КНИГА: Бог Гнева

АВТОР: Рина Кент

СЕРИЯ: Наследие Богов #3

Просим НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик-ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук.

Перевод группы https://t.me/dreambooks1

Анти-героям и злодеям

Примечание автора

Привет, друг-читатель!

Если ты раньше не читал мои книги, возможно, ты этого не знаешь, но я пишу более мрачные истории, которые могут расстраивать и тревожить. Мои книги и главные герои не для слабонервных.

Эта книга содержит primal kink ( партнёр ведёт себя как животное: царапает, кусается,рычит и т.д.), dubcon ( когда один из партнеров неуверен, либо подавляет свои сексуальные потребности, а другой его убеждает с помощью, иногда жестокого, давления. В результате оба достигают удовлетворения.) и упоминания о сексуальном насилии. Я надеюсь, вы знаете свои триггеры, прежде чем продолжить.

Бог Гнева — полностью ОДИНОЧНАЯ книга.

Наследие Богов Древо

Древо взято у https://vk.com/wall-200253411_7436

Плейлист

Love and War – Fleurie

Another Love – Tom Odell

We Have It All – Pim Stones

Save Me – Emily Brophy

Blindfold – Sleeping Wolf

Madness – Tribal Blood

Every Breath You Take – Chase Holfelder

I Want You to Want Me – Chase Holfelder

Young Beast – Wold’s First Cinema

Moth To A Flame – The Weekend & Swedish House Mafia

Certain Things – James Arthur & Chasing Grace

Losing You – James Arthur

Compliance – Muse

Russian Roulette – Rihanna

Глава 1

Сесилия

Это ошибка.

Худшая из всех.

Самая катастрофическая из всех.

Может быть, даже самая смертельная.

Я двигаюсь на месте, потея под маской. Футболка и джинсы прилипают к моей разгоряченной коже, и это почти невыносимо.

Я резко вдыхаю воздух в свои изголодавшиеся легкие, но с таким же успехом могу глотать дым. У меня чешутся пальцы, чтобы дотронуться до маски или поправить парик, который впивается мне в череп.

Ещё раз обдумав, я не делаю этого.

Это место должно быть напичкано камерами наблюдения, и последнее, чего я хочу, это привлечь внимание этих людей.

Не тогда, когда я не должна быть здесь. В тылу врага.

Мой взгляд незаметно перемещается в сторону, пока я методично чередую дыхание через нос и рот.

Кувалда сумерек начинает наклоняться к горизонту, выплескивая оранжевый оттенок за серые облака.

Жуткое ощущение пропитывает густой воздух и проникает в мои кости. Никто, кроме меня, не обращает внимания ни на церемониальный спуск солнца, ни на смелый силуэт опасности, которым покрыто это место.

По обе стороны от меня стоят люди в одинаковых белых масках с черными цифрами на лбу.

Я была одной из первых, кому разрешили войти, и мой номер — двадцать три. Я стою во втором ряду, в котором, как и в первом, двадцать человек.

Нет, студентов.

Здесь четыре ряда, а пятый постоянно заполняется другими участниками, которых направили внутрь готического особняка громоздкие мужчины в черных костюмах и гротескных масках кроликов.

Красные прорези трескаются у рта и окружают отверстия, через которые видны их пустые глаза. Но самое главное, что заставило меня напрячься, помимо их острых, грязных зубов, это то, как тот, что стоял у входа, дважды проверил QR-код приглашения на моем телефоне.

Я была уверена, что он догадается, что я украла чужое приглашение и вторглась туда, куда не следовало.

Несмотря на коричневый парик, который я надела, чтобы скрыть свои привлекающие внимание серебристые волосы, серые контактные линзы и очки в толстой оправе, я не была уверена, что останусь незамеченной.

Тем не менее, я молчала, чтобы не выдать свой британский акцент.

В конце концов, Королевский Университет — всеамериканская школа, а нас из Королевского Элитного Университета легко вычислить из толпы.

Особенно в той части, в которой меня не должно быть.

Как, например, на этом посвящении.

Кролик окинул меня тяжелым взглядом, определенно более долгим, чем тот, которым он смотрел на других участников, но в итоге он надел мне на лицо маску с номером, а на запястье — бирку с тем же номером.

Мне пришлось оставить свой телефон, ключи и очки у его друга — кролика, прежде чем меня пропустили внутрь.

И вот теперь я жду, вместе с примерно восемьюдесятью пятью другими. Пусть будет восемьдесят семь.

Я знаю, потому что считала.

Вот что я делаю, когда мои нервы готовы вскрыть вены и вылить мою кровь на землю. Считаю.

Я также изучаю свое окружение — смотрю, наблюдаю и ищу выход.

Именно эта часть заставила меня подумать, что я совершила ошибку.

Это место не предназначено для побега. Как только ты попал сюда, ты обречен. Физически. Психически.

Эмоционально.

В конце концов, этот особняк принадлежит Язычникам. Это один из двух печально известных клубов в Королевском Университете, в котором кипит коррумпированная власть, бесконечное богатство и мафиозные связи.

На самом деле, большинство его членов либо принадлежат к русской мафии, либо связаны с ней.

Все студенты, пришедшие сегодня — из КУ, кроме меня, и жаждут получить хоть крупицу этой власти. Хоть проблеск чудовищности.

Получить приглашение на посвящение в Язычник, которое проходит дважды в год, в начале каждого семестра — большая честь.

Шансы быть принятым в клуб составляют около одного процента. Мало того, что такие инициации проходят очень жестоко, так еще и основатели клуба очень избирательны.

Можно сказать, что я здесь не ради медали или реального шанса попасть в клуб. Они все равно выгонят меня, как только узнают, кто я такая.

Моя единственная цель — получить информацию об их внутренней работе, безопасности и собрать как можно больше сведений об их членах и собственности.

Вероятность того, что мне удастся сделать это, не привлекая к себе внимания, составляет около пяти процентов, что, безусловно, мало.

Но у меня есть суперсила.

Невидимость.

Если я захочу, я могу незаметно проскользнуть в любую комнату. Все, что мне нужно делать— это молчать, сливаться с фоном и двигаться плавно.

Скрип ворот вырывает меня из напряженных мыслей, возвещая об окончании процесса приема.

Сотня студентов выстраивается в пять аккуратных рядов. Некоторые, как и я, молчат, другие бормочут и болтают между собой. Многие даже шутят, толкаются локтями и подталкивают своих друзей.

Такие слова, как «взволнован», «не могу дождаться» и «наконец-то», парят в мрачном воздухе с энергией искаженной колыбельной песни.

Все в этом месте воняет искажениями. Отчасти это ощущение связано с тем, что особняк, который Язычники используют в качестве своего комплекса, огромен, стар, имеет соборные вибрации и может быть использован для проведения сатанинских ритуалов.

Он огромный, трехэтажный, с отдельными крыльями и двумя восточными башнями, которые, как я полагаю, используются для наблюдения.

Внутри и вокруг его стен витает атмосфера призрачности, что соответствует печально известной репутации клуба.

Учитывая тот факт, что особняк расположен за пределами кампуса, и поэтому имеет больше земли, чем общежития, он огромный и, что самое главное, уединенный.

Большой лес окружает особняк, но, как я слышала, он весь обнесен проволокой, за ним ведется наблюдение, и ни одна душа, кроме Язычников или тех, кого они пригласят, не имеет доступа.

Двойные двери с ручками, похожими на демонические, распахиваются, и бесчисленные люди в масках кроликов выбегают наружу в море ужаса.

Не произносится ни слова, но сочетание ускоряющихся шагов, обезображенных взглядов и количества людей достаточно, чтобы заставить меня замереть.

Они обходят нас в систематическом порядке, их маски в стиле Хэллоуина служат единственными чертами, которые они проецируют на мир. Тридцать пять. Вот сколько их.

И все они огромные, грузные и определенно охранники.

Потому что, конечно же, у Язычников есть своя охрана. В конце концов, они принцы мафии, у которых есть кровные империи.

Их родители не позволили бы им поступить в университет без охраны, следящей за каждым их шагом.

Непринужденная болтовня прерывается, когда двойные двери на верхнем этаже распахиваются, и на балкон выходят пять человек, одетых в черное.

Все взгляды сосредоточены на них.

Все лица, все дыхание, все внимание людей приковано к главным Язычникам, которые смотрят на нас свысока, как на крестьян.

Неоновые маски в стиле пурге закрывают их лица, каждая разного цвета. Красный, белый, зеленый, желтый и оранжевый.

А поскольку в Англии сейчас сумерки и пасмурно, как обычно, цвета выделяются на фоне всего черного.

Плохая музыка.

Леденящая душу музыка.

Музыка, которая заставит любого вспомнить эти цвета и маски, если он встретит их в темноте.

Статика заполняет воздух, прежде чем искаженный голос произносит:

— Поздравляем вас с тем, что вы прошли высококонкурентное посвящение Язычников. Вы — избранная элита, которую лидеры клуба считают достойной присоединиться к их миру власти и связей. Цена, которую приходится платить за такие привилегии, выше, чем деньги, статус или имя. Причина, по которой все носят маски, заключается в том, что в глазах основателей клуба вы все одинаковы. Цена за то, чтобы стать Язычником— ваша жизнь. В прямом смысле этого слова. Если вы не готовы заплатить эту цену, пожалуйста, выйдите через маленькую дверь слева от вас. Как только вы уйдете, вы потеряете всякий шанс присоединиться к нам снова.

Дверь рядом с большими воротами открывается, и ровно десять участников выходят, склонив головы.

Остальные девяносто не двигаются с места. В конце концов, все пришли сюда с обещанием власти и должностей, которые принесут пользу не только их университетской жизни, но и их будущему.

Я бы тоже ушла, если бы не дала обещание, но я его дала, и должна сдержать свое слово.

Голос снова раздается вокруг нас, определенно сверху.

— Еще раз поздравляю вас, дамы и господа. Сейчас мы начнем посвящение.

Мое внимание переключается на пятерых на балконе — неподвижных, молчаливых и устрашающих, не пошевелив ни единым мускулом.

Настоящая власть заключается не в криках и приказах. Она не напрягает мускулы и не демонстрирует оружие. Власть — это стоять с полной уверенностью, как эти парни, и точно знать, что они держат всех здесь за горло.

Настоящая сила кипит под поверхностью, ее энергия почти лопается по швам.

— Сегодняшняя игра — хищник и жертва. За вами будут охотиться члены — основатели клуба. Пять против девяноста, так что у вас есть преимущество. Если вам удастся добраться до края участка до того, как они вас выследят, вы станете Язычником. Если нет, вас уничтожат и выведут. Основатели имеют право использовать любые доступные методы, чтобы выследить вас, включая насилие. Если их оружие коснется вас, вы будете автоматически уничтожены. Телесные повреждения могут и будут нанесены. Вам также разрешено применять насилие к членам-основателям — если вы сможете. Единственное правило — не лишать жизни. По крайней мере, не намеренно. Никакие вопросы не допускаются, и пощады не будет. Мы не хотим, чтобы в наших рядах были слабаки.

Внимание всех, включая мое, сосредотачивается на оружии каждого члена.

Пальцы Красной Маски обхватывают бейсбольную биту, беспечно лежащую на его плече.

Зеленая Маска держит лук и стрелы с резиновыми наконечниками в колчане, перекинутом через спину.

Белая Маска поглаживает огромную цепь, которая обвилась вокруг его рук, как змея.

Рука Оранжевой Маски в перчатке лежит на металлической клюшке для гольфа, которая лежит на земле.

У Желтой Маски вообще нет оружия, но его руки сжаты в кулаки.

Когда они говорили о насилии, то действительно имели в виду насилие. Я знала это, провела прошлую ночь, мысленно готовясь к этому, но реальность отличается от всего, что я могла себе представить.

Или предсказать.

— У вас десятиминутная фора. Я предлагаю вам бежать. Инициация официально началась.

Все разом шаркают ногами вокруг меня, а затем разбегаются в разные стороны.

Я в последний раз оглядываюсь на Язычников в их черных одеждах, неоновых масках и неподвижных позах.

Они смотрят на разбегающихся участников без изменений в поведении. Никакой реакции. Ни малейшего волнения.

Это люди, которых учили всегда сохранять спокойствие — выжидать время, ждать возможности и никогда не показывать своего нетерпения. Даже когда я уверена, что охота для них не более чем удовлетворение.

Это определенно не прием новых членов или выживание сильнейшего. В прошлом было бесчисленное количество инициаций, большинство из которых закончились без пополнения, и никто ничего не знает об участниках, которым все же удалось пройти инициацию.

Я пытаюсь определить лица по маскам или телосложению, но все они похожи — мускулистые, высокие — за исключением Белой Маски, который немного худощавее.

Тем не менее, невозможно определить, кто есть кто.

Или искать того, от кого мне следует держаться подальше.

Забудьте об этом.

Я должна избегать их всех.

Они — хищники, а я — часть добычи. Если попадусь кому-то из них, меня разорвут зубами.

Мои ноги подкашиваются на секунду — секунду, которой у меня нет, секунду, которую все остальные используют, чтобы бежать к лесу.

Я разворачиваюсь и следую за ними.

Мои конечности дрожат при каждом шаге, но обещание, которое я дала, бьется за моей грудной клеткой со свирепостью второго сердца.

Студенты бегут между гигантскими деревьями, не обращая внимания на мрачный воздух, который обнимает комплекс и окутывает каждый уголок.

Из-за отсутствия солнца и небольшого количества света зеленые деревья кажутся темными, зловещими и пропитанными культовыми и демоническими флюидами.

Решив сосредоточиться на задании, я бегу, чтобы преодолеть как можно большое расстояние. Натыкаюсь на деревья, на которых стратегически установлены небольшие камеры и динамики, охватывающие всю территорию, но я опускаю голову и пробегаю мимо них, чтобы не привлекать внимание тех, кто следит за этими записями. Я сомневаюсь, что члены организации воспользуются ими, чтобы выследить нас, но они могут.

В конце концов, в сегодняшней охоте нет правил.

Я проскальзываю за кусты, следуя за группой студентов, которые, как я слышала, шептались о какой-то стратегии.

Обычно я бы оставила как можно больше расстояния между собой и другими, но я здесь, чтобы наблюдать, как действуют эти монстры.

Единственный способ остановить ненормальных людей — это сначала изучить их, залезть им под кожу и понять, как они работают.

Только тогда вы сможете нанести хоть какой-то ущерб.

Кстати, я не та, кто нанесет этот ущерб. Я слишком слаба физически для этого. Но у меня прекрасные навыки шпионажа благодаря моей суперсиле.

Группа из трех человек не замечает, что я следую за ними от своего места за кустами. Моя обувь бесшумна, и любой звук, который я издаю, скользя между деревьями, синхронизируется со звуками, которые они издают.

Мы преодолеваем некоторое расстояние в лесу, двигаясь в обычном темпе.

Они работают умнее, а не сильнее. Вместо того чтобы бежать и пытаться избежать Язычников, эти трое, похоже, каким-то образом знают дорогу в лесу и используют это преимущество, чтобы быстрее добраться до финиша.

— Номера семьдесят четыре и восемнадцать уничтожены.

Я вздрагиваю от звука динамика и заставляю себя не думать о том, как они были исключены.

Трое, за которыми я следую, Пятый, Шестой и Седьмой, даже не приостановились при этом объявлении.

Должно быть, для них это повторное прохождение. Многие, кто не прошел предыдущую инициацию, могут быть приглашены обратно в особняк Язычников, если члены организации сочтут их достойными еще одной попытки.

Еще одна причина, почему это идеальные кандидаты для слежки.

Они проталкиваются через упавшие ветки и, даже не обращая внимания на камеры, тактично проскальзывают между ними.

Голос из динамика эхом разносится вокруг нас снова и снова, объявляя о выбывании новых номеров, иногда группами, иногда парами.

Каждый раз, когда появляется один из них, я дергаюсь и попеременно дышу через нос и рот, чтобы сохранить спокойствие.

Пятый, который стоит впереди, останавливается, и остальные следуют его примеру, их кулаки сжаты по бокам.

Сквозь ветки и листья я вижу, как клюшка для гольфа волочится по земле, прежде чем появляется Оранжевая Маска.

Шестерка пытается ударить его, но Оранжевая Маска не только уворачивается, но и бьет его клюшкой по лицу.

Я прижимаю руки ко рту, чтобы не закричать, когда из-под маски Шестерки вырывается кровь, и он с грохотом падает на землю. Мои ноги дрожат, и я приседаю между кустами, наблюдая за происходящим через небольшие щели.

Пятый и Седьмой разбегаются в разные стороны, и Оранжевая Маска бросает клюшку для гольфа в затылок Пятого, ударяя его о дерево, а затем бежит за Седьмым. Его движения уверенны, источают пугающий контроль.

И силу.

В каждом движении столько силы. В каждом действии. В каждом его решении.

Он даже не ждал, пока его клюшка ударит по Пятерке. Он знал, что так и будет, и так и случилось, о чем свидетельствует неподвижное тело участника на земле.

Что-то подсказывает мне, что он решил бежать за Седьмым не просто так, и любопытство гложет меня изнутри, чтобы узнать, что это за причина.

Но я не делаю этого.

Потому что это означало бы последовать за ними и наверняка оказаться в числе уничтоженных.

Любопытство — работа дьявола и его демонов-приспешников, чтобы сделать нас иррациональными.

Диктор говорит, что номера шесть и пять уничтожены, и я жду номера семь, но он не приходит.

Может быть, ему удалось сбежать? Дерзай, случайный американский парень.

Главное, что я пока в безопасности.

Медленно поднимаюсь во весь рост, настороженно изучая окружающую обстановку.

На этот раз я дотрагиваюсь до своего парика, натягивая его на место, и не обращая внимания на покалывания в потном черепе, несколько раз касаюсь своей маски, чтобы убедиться, что она на месте.

Звук нескольких шагов достигает моих чувствительных ушей, и я приседаю обратно, когда четверо участников бегут через поляну. Оранжевая маска направляется к ним, за ней следует Красная маска. Они мгновенно отправляют их в полет, и их бессознательные тела падают на землю.

Я снова закрываю рот рукой, ногти впиваются в пластик маски и царапают ее поверхность.

Черт возьми.

Это намного ужаснее, чем я могла себе представить. Да, до меня доходили слухи о том, какими жестокими могут быть и как они никогда не сдерживаются, но видеть, как они бьют и наносят удары — совсем другое дело.

Дело не только в картине взрывающейся крови, в сильных ударах по лицам и телам или в том, что они сломали несколько человек на своем пути. Это не только визуальный ряд в стиле Хэллоуина, когда бессердечные неоновые маски охотятся на людей, словно на животных.

Это еще и звук. Удары, кнуты, удары и стук тел, падающих на землю.

Это приглушенные крики, стоны и мольбы некоторых участников.

Один из них сказал:

— Я вышел. Пожалуйста, пощадите меня на этот раз...

Перед тем как его приложили головой о дерево.

Двое Язычников едва удостоили друг друга взглядом, прежде чем каждый пошел в другом направлении.

Красная Маска исчезает среди деревьев, а я обдумываю лучший способ сделать это, не насторожив Оранжевую Маску.

Знаете что? Можно подождать, пока он уйдет, прежде чем я сдвинусь с места.

Несмотря на боль, кричащую в моих конечностях, и дрожащие ноги, я остаюсь в скрюченном положении, не двигаясь, боясь правильно дышать.

Оранжевая Маска наклоняется к Пятому, затем хватает свою дубинку. Что-то жидкое размазывается по его черным кожаным перчаткам и капает на землю ярко-красным.

Кроваво-красным.

Как они могут быть такими... чудовищными в таком юном возрасте? Но с другой стороны, они, вероятно, были такими с самого рождения, учитывая мир, к которому они принадлежат.

Мне никогда не нравились такие люди, те, кто причиняет боль только потому, что у них есть на это силы.

Тех, кто разрушает целые семьи только потому, что может.

Морально развращенные люди.

Макиавеллисты без границ и морали.

Язычники возглавляют этот список со своими искаженными кодексами поведения и гедонистическим мышлением.

Оранжевая Маска поднимается во весь свой внушительный рост, который почти съедает горизонт, затем медленно, слишком медленно, его голова наклоняется в мою сторону.

Неоновые швы светятся в кромешной тьме, а в зале воцаряется жуткая тишина.

Мой позвоночник подрагивает, когда его грубый, глубокий голос раздается в воздухе.

— Я знаю, что ты прячешься. Выходи, и я обещаю не причинять тебе вреда. Правда.

Глава 2

Сесилия

На секунду я перестаю дышать.

Этого не может быть.

Он ни за что на свете не видел меня. Я не только не издала ни звука, но и невидима.

Если только у него нет доступа к камерам наблюдения.

Нет. Я не вижу ничего в его ушах, так что он не может общаться с охраной.

Так как же, черт возьми, он узнал, что я здесь?

Я медленно окидываю взглядом окружающее пространство, чтобы убедиться, что он только что говорил со мной, а не с кем-то еще рядом.

Объявляется номер, который устранили, эхом отдаваясь в тишине, как обреченность. Непроизвольный рывок поднимает мое плечо, но я остаюсь на месте, наблюдая.

Или, скорее, в ловушке Оранжевой Маски, которая стоит метрах в тридцати от меня, бесстрастно держа дубинку, лежащую у него на плече.

И он все еще смотрит в мою сторону, неоновый оранжевый цвет его маски становится жутко хищным, поскольку ночь вступает в свои права. Хотя он не смотрит прямо на меня, так что не знает, где именно я нахожусь.

— Выходи, пока я даю тебе шанс. Если мне придется вытаскивать тебя, сцена будет выглядеть не очень красиво.

Она в любом случае будет выглядеть некрасиво, псих.

И как кто-то может говорить с такой апатичной методичностью? Его тон ничем не отличается от тона робота.

Злого робота, который дезертировал и сейчас замышляет гибель человечества.

— Твое время вышло. — Вес его слов доходит до меня прежде, чем он начинает приближаться ко мне длинными, целенаправленными шагами.

Я не думаю об этом, поскольку бегу в противоположном направлении.

Необъяснимая энергия бурлит во мне, бурлит с единственной целью — выжить. Оказаться как можно дальше от него.

Речь идет не об уничтожении, а скорее о том, чтобы выбраться отсюда целым и невредимым.

Я использую кусты как камуфляж и пробираюсь сквозь них. Упавшие ветки и колючки режут мне руку и царапают шею в симфонии мелкого насилия.

Звук его шагов следует прямо за мной, долгий, тяжелый и такой чертовски настойчивый, что мое сердце учащается.

Это похоже на то чувство в детстве, когда играешь в прятки с друзьями. Когда чувствуешь, что кто-то наступает тебе на пятки, и издаешь визг одновременно от волнения и страха.

Но в этот раз все немного иначе.

Только страх сковывает мои мышцы и теснит мой разум. Мои конечности дрожат, а пульс гудит в ушах, несмотря на мои мысленные попытки сохранить спокойствие.

Потому что я знаю, что если он поймает меня, мне конец. Я буду без сознания, как и все остальные участники, которых он повалил на землю.

Черт, может быть, меня придется положить в больницу, и мои родители узнают об этом безрассудном решении, которое я приняла, и разочаруются во мне.

Нет.

Чем ближе он подходит, тем быстрее я бегу, бегу и бегу.

Но как бы я ни старалась, я не теряю его.

Даже близко.

Черт, с каждой секундой он все больше наступает мне на пятки. И почему-то мне кажется, что он специально задерживает мою поимку, судя по его ровным шагам.

Он хочет, чтобы я бежала и посмотрела, как далеко смогу зайти.

Черт бы побрал этого садиста.

Если я буду продолжать в том же духе, то не буду отличаться от мыши, с которой играет пригородный кот.

Я осматриваю окрестности и, приняв мгновенное решение, прячусь на обочине грунтовой дороги за большим камнем.

Мое тяжелое дыхание напоминает дыхание животного, попавшего в ловушку, но я заставляю себя оставаться неподвижной.

Стук, стук, стук о мою грудную клетку становится все громче, в отчаянии и сожалении о том, что я сделала.

Неужели он потерял меня?

Мои глаза остаются приклеенными к тропинке, по которой я сбежала, чтобы убедиться, что Оранжевая Маска ушел.

Я жду и жду, потея в своей футболке и джинсах, но его и след простыл.

Это бессмысленно.

Раз он шел по моему следу, то уже должен был догнать меня.

Если только...

Мой глоток застревает в горле, когда я медленно оглядываюсь назад. Конечно, он стоит там, небрежно прислонившись к дереву, руки и ноги скрещены, а дубинка висит в его левой руке, как угроза.

— Есть ли причина, по которой ты всегда прячешься?

Пульсация его глубокого голоса разносится в воздухе и вибрирует на моей коже. Теперь он не такой роботизированный, как будто он счел меня достаточно достойной, чтобы познакомиться с менее апатичной версией его самого.

Это отнюдь не хорошая новость, учитывая, что его настоящий образ может быть олицетворением дьявола.

Однако его голос заставляет меня задуматься.

Я уверена, что уже слышала этот властный американский акцент. Значит, он должен быть либо Гаретом или Киллианом Карсоном, братьями, которых мы с девочками часто видим в бойцовском клубе.

Или это Джереми Волков.

Пожалуйста, пусть это будет не Джереми.

Здравомыслящий человек пожелал бы кого угодно, кроме психопата Киллиана Карсона или сумасшедшего Николая Соколова, но в моих глазах Джереми всегда был худшим из Язычников.

То, что он не объявляет о своих действиях так публично, как другие, не делает его безобидным, просто он лучше скрывает свою чудовищность.

В конце концов, он стал лидером Язычников не потому, что вел себя хорошо.

— Быть принятым в клуб можно только бегая, а не прячась, — продолжает он своим менее роботизированным, но леденяще-холодным тоном.

Я открываю рот, а потом захлопываю его.

Черт возьми.

Я чуть не проговорилась и полностью выдала свою национальность и свой необычный вид на этом посвящении.

Оранжевая Маска отталкивается от дерева, и я делаю шаг назад, затем слегка подпрыгиваю, когда мои ботинки ударяются о камень.

— Ты все еще не бежишь. — Его голос понижается с темным краем, переполненный обещаниями худшей участи, чем у других участников, которых он отправил в полет.

Я вдыхаю так глубоко, как это физически возможно, а затем бегу.

Я не успеваю сделать и двух шагов, как ноги уходят из-под ног. Я вскрикиваю, падая головой вперед в грязь, и воздух выбивается из моих легких.

— Номер двадцать три уничтожен, — раздается эхо из динамика вокруг меня.

Окончательное решение пузырится под моей плотью и причиняет боль.

Но не больше, чем жжение в коленке или синяк, который я уже чувствую на бедренной кости.

Я лежу на животе на земле, мой рот целует грязь, а ногти погружаются в нее.

Медленно подняв голову, я вижу, что Оранжевая Маска осматривает свою кроваво – красную клюшку для гольфа.

Пожалуйста, не говорите мне, что это моя кровь.

Нет, не может быть, он не бил меня ею. На самом деле, я подозреваю, что он подставил мне подножку, поэтому я сейчас и нахожусь в таком положении.

Удрученный вздох вырывается из моих легких, и я сажусь, стирая грязь с рубашки и джинсов. В колене кровоточащая дыра, и я поморщилась от этого зрелища.

Я вся в грязи и ради чего?

Ну, по крайней мере, я теперь немного знаю о структуре особняка Язычников и не потеряла сознание, как другие участники, вышедшие против этого ублюдка.

— Давай посмотрим на лицо за маской. — Он протягивает руку в перчатке в мою сторону, черную и мрачную, прямо из моих худших кошмаров. — Как кто-то настолько некомпетентный, как ты, был приглашен на посвящение...

Я отбиваю его руку, прерывая его на полуслове. Звук эхом отдается в воздухе, пронзая тишину и подчеркивая паузу во всем его поведении.

Моя вторая рука вцепилась в грязь, и мне требуется все, чтобы не проболтаться, только чтобы заполнить тишину в воздухе.

Он уже ликвидировал меня, зачем ему видеть мое лицо? Не было никаких правил на этот счет.

Кроме того, почему он может видеть меня, а я его нет? Это несправедливо.

Мир несправедлив, Сесили. Это просто так.

Мамины слова проносятся в голове, я глубоко вдыхаю и начинаю вставать. Я перестану думать о своем менее чем гламурном устранении и вместо этого использую оставшееся время, чтобы пошарить вокруг.

В конце концов, это единственная причина, по которой я здесь.

В одно мгновение я стою на месте, а в следующее — меня отталкивают назад за волосы.

Нет, мой парик.

Я вскрикиваю, следуя за движением, только чтобы он не сорвал его и не обнажил меня. Моя спина ударяется о твердую грудь, а затем дубинка оказывается у моего горла.

В буквальном смысле.

Он прижал клюшку для гольфа к моей трахее. Он не давит, но угроза того, что он может сделать это и задушить меня до смерти, существует.

Его хватка за мои волосы также безжалостна, так что моя спина приклеена к твердой поверхности его груди. Я не совсем маленькая, но он высокий и широкий и обладает присутствием титана.

От него пахнет кожей и бергамотом. Или, может быть, часть этого запаха — его перчатки.

Сквозь маску его дыхание звучит ровно и контролируемо, но немного жутко, как в старых фильмах ужасов.

Мои чувствительные уши наполняются этим звуком, пока я не перестаю дышать.

— Ты всего лишь хрупкая маленькая вещица, которую я могу и готов разбить одним щелчком пальцев. Ты знаешь это, я знаю это, и твои несколько функционирующих клеток мозга тоже должны это знать, если они не убедят тебя начать рассказывать мне, как, блядь, ты здесь оказалась.

Мои губы дрожат и подрагивают.

Я жду, что знакомая волна нахлынет на меня из ниоткуда. Я жду парализующего страха, беззвучных слез и общей неразберихи, которая случается в подобных ситуациях.

Я жду и жду.

Но единственное, что пробирает меня до костей — это дрожь и еще большая дрожь.

И необходимость бежать.

Нет, не только бежать.

Под поверхностью скрывается нечто гораздо более мерзкое.

Что-то вроде тяги к тому страху, что был раньше.

Потребность в нем.

Желание удовлетворить его.

Длина его клюшки сильнее прижимается к моей шее, все еще позволяя мне дышать, но еще больше ограничивая дыхание.

— Ты предпочитаешь быть раздавленной вместо того, чтобы ответить на мой вопрос?

Я качаю головой, впервые откидывая ее назад так, что смотрю прямо ему в глаза.

Это моя вторая ошибка за сегодня — первая заключается в том, что я здесь.

Глаза Оранжевой Маски — это темное проявление его жажды насилия. Они такие же темно-серые, как облака, и такие же холодные.

С такими мрачными тучами никогда не знаешь, будет ли ливень или катастрофическая буря.

Хотя одно можно сказать наверняка. Это будет опасно. Лучше укрыться и спрятаться, пока они не пройдут.

Но как можно спрятаться от таких глаз? Глаза такие темные, почти черные.

Глаза настолько безжизненные, что можно подумать, что они мертвы.

Или, может быть, тот, кто смотрит в них, должен быть мертв.

Мои пальцы обхватывают дубинку за окровавленный конец, и я еще сильнее притягиваю ее к своей шее.

Если я попытаюсь отпихнуть его, он, скорее всего, воспримет это как вызов и сделает все с точностью до наоборот.

Конечно, он не убьет меня, так что мой лучший вариант — заставить его потерять интерес и отпустить.

Он считает, что я недостаточно компетентна, чтобы участвовать в посвящении в Язычники, и, попросив его сделать то, чем он угрожал, я только что доказала, что достаточно не в себе, чтобы меня рассматривали на эту должность.

В его глазах не промелькнуло никаких чувств. Ни малейшей реакции.

Они по-прежнему темно-серые и недостижимые.

Но он отпускает другой конец дубинки и накрывает мою руку своей большей рукой в перчатке.

Резко и навязчиво, почти ломая мою руку, он прижимает холодный металл к моей трахее.

— Ты этого хочешь? — он душит меня дубинкой. — Сделай это как следует, если это так.

Мое дыхание сбивается, давление нарастает в шее, сковывая вены и нагревая лицо.

Желание биться, брыкаться и драться проходит через меня, но я заставляю себя сохранять присутствие духа, успокаивать дыхание и мысли.

Лучший способ позволить кому-то победить — это позволить ему проникнуть в вашу голову, конфисковать ваши мысли и заменить их парализующим страхом или угрозами.

Я встречаю его пустые глаза своим решительным взглядом.

Ты не сможешь причинить мне боль.

Худшее, что он может сделать, это заставить меня потерять сознание, как он сделал с другими участниками.

И хотя я предпочитаю не терять сознание, это все же лучший вариант, чем подвергнуться допросу и в конечном итоге сдать того, кому я дала обещание.

— Понятно. — Его гравийный голос атакует мое ухо. — Ты думаешь, что я остановлюсь после нескольких вздохов и предупреждения. Что я ударю тебя, вырублю, как других, и продолжу свой путь, чтобы мучить какую-нибудь другую бедную душу. Тебе немного жаль их, но в то же время ты рада, что это не ты, верно?

Мои губы раздвигаются, как для того, чтобы я могла нормально дышать, так и из-за его слов.

Как он смог прочесть так много в моем плане без того, чтобы я произнесла хоть слово? Он экстрасенс?

Пожалуйста, не говорите мне, что Язычники участвуют в сектах и заключают договоры с демонами.

— Я бы сделал это. Я должен был бы это сделать. — Он дергает меня за волосы, заставляя вздрогнуть. — Но у тебя хватило наглости действовать мне на нервы, так что теперь у меня есть искушение просто... украсть твой последний вздох.

Мой глоток встречает металл дубинки, что подобно кирпичу на моей трахее.

Я качаю головой один раз, или настолько, насколько это возможно с его хваткой на моих волосах.

— Хотя у нас есть правило не убивать никого во время инициации... намеренно.

Я не упускаю из виду, как он делает ударение на последнем слове. Он говорит, что все равно собирается убить меня, а потом замаскировать это так, как будто это было непреднамеренно.

Это та часть, где предсказания и истории так сильно отличаются от реальности.

Я слышала много слухов о том, как Язычники избивают людей ради забавы и убивают, не моргнув глазом.

Но наблюдать это воочию или, что еще хуже, оказаться на месте жертвы — это ничем не отличается от того, когда тебя бросают в глаз бури и ты знаешь, что твои шансы на выживание ничтожно малы.

Никакое глубокое дыхание или рациональное мышление не спасет меня. Он уже в моей голове, и он знает это.

Он — мой единственный шанс выйти отсюда живой, и он тоже это знает.

Чего он не знает, так это того, что я отказываюсь падать без боя.

— Сначала трахни меня, — шепчу я, мой голос такой низкий, что я едва слышу его.

Все его тело замирает, как тогда, когда я шлепнула его по руке.

— Трахнуть тебя? — повторяет он медленно, как будто пробует слова на вкус.

Я киваю.

Он отпускает мои волосы, проводит рукой по точке пульса в моем горле, оставляя мурашки по коже, прежде чем прикоснуться к груди через рубашку. Его прикосновения дикие, почти карающие, когда он впивается пальцами в кожу.

— Почему?

Мне требуется все, чтобы оставаться собранной, несмотря на пульсацию и тупую боль в чувствительной плоти моей груди.

— Я не хочу умереть девственницей.

Впервые с тех пор, как я увидела человека в Оранжевой маске, в его глазах вспыхивает свет, но это не интерес. Скорее садизм.

Возбуждение от чего-то.

Чего, я не знаю.

— Я не трахаю девственниц. С ними не очень хорошо трахаться. Без обид. — Он говорит это, подразумевая каждую обиду за этими словами. Затем он отпускает мою грудь, но только для того, чтобы он мог залезть под мою рубашку, сдвинуть верхнюю часть лифчика вниз и ущипнуть мой сосок.

Кожа перчатки настолько жесткая, что я хнычу, но он воспринимает это как приглашение и перекатывает его между пальцами в перчатке в тревожном, спокойном ритме, а затем жестоко сжимает.

Я опрокидываюсь навзничь, так как давление на мою шею усиливает ощущения. Или лучше. Честно говоря, я понятия не имею.

Это первый раз, когда я переживаю нечто подобное после того опыта, который похоронила в черных глубинах своей души.

С тех пор я была ханжой Сесилией, «почему все помешаны на сексе» Сесилией, «ботаничкой, которая учится в университете только потому, что хочет учиться» Сесилией.

Единственное исключение — он. Тот, кому я делаю одолжение и из-за кого я оказалась в таком затруднительном положении.

Меня лапал и трогал незнакомец в маске после того, как я нагло предложила ему трахнуть меня и откровенно призналась, что я девственница, хотя все считали, что это не так со времен средней школы.

Я сказала это, чтобы ослабить его бдительность, чтобы могла сбежать, но с таким же успехом могла сделать все наоборот.

С самого начала я его не интересовала, поэтому он устранил меня, как и всех остальных участников, но я пошла дальше и несколько раз неосознанно провоцировала его, и теперь он не хочет меня отпускать.

— Скажи мне. — Он снова сжимает мой сосок, и грубое прикосновение его кожи к моей нежной заставляет меня задыхаться. — Что шикарный человек из КЭУ делает на посвящении Язычников?

Как он уловил это после того, как я приложила столько усилий, чтобы замаскировать свой акцент?

— Я задал вопрос. Где твой ответ?

Я смотрю на него, и его глаза снова загораются.

— Прекрати так на меня смотреть, а то я могу тебя трахнуть, в конце концов, только для того, чтобы увидеть, как эти глаза наполняются слезами.

Больной ублюдок.

Я не сомневаюсь, что он сделает все это и даже больше. Он стал таким непредсказуемым с тех пор, как я впервые заметила его слежку за теми парнями.

Как раз когда я собираюсь придумать способ побега, чтобы не попасть в еще более серьезные неприятности, с другой стороны участка раздается шум.

Мы смотрим в ту сторону и видим, как Белая Маска и Желтая Маска преследуют группу людей, а Желтая Маска маниакально смеется.

Я не думаю об этом, наступая на ногу Оранжевой Маске. В тот момент, когда его хватка ослабевает, я уворачиваюсь и бегу.

Я не смотрю назад. Я не жду, пока он догонит меня. Я бегу, бегу и бегу.

Мое сердце застревает в горле, и единственное, о чем я думаю, это как, черт возьми, у меня не случился приступ паники, как я делаю всякий раз, когда оказываюсь в любой сексуальной ситуации.

И самое главное, почему мои бедра сжимаются, пульсируют и требуют, чтобы я вернулась к этому безжалостному незнакомцу?

Глава 3

Сесилия

Это чудо, что мне удалось добраться до общежития и пробраться в квартиру, которую я делю со своими друзьями детства, не попавшись на глаза.

Не горит свет, и единственный звук — меланхоличная виолончель, доносящаяся из комнаты Авы.

Если она увидит меня в таком виде, покрытую царапинами, с дыркой на джинсах и бешеным взглядом в глазах, она обязательно заведет допрос, полный драмы.

Много драмы.

Я снимаю обувь у двери и на цыпочках прохожу через всю гостиную, морщась каждый раз, когда порез на колене и раны на руке пульсируют.

Оказавшись в своей комнате, закрываю дверь, прислоняюсь к ней, а затем сползаю на пол, прижимая ноги к груди.

Мои ногти ноют от боли, когда я смотрю на стены, полностью покрытые страницами из моих любимых манг. Под тусклым освещением фигуры кажутся теневыми, как будто они могут стать реальными и спрыгнуть вниз рядом со мной.

Именно в этом я нахожу утешение — в образах вымышленных персонажей.

Я никогда не была из тех, кто просит помощи у друзей или рассказывает им о том, с чем я борюсь. Все видят во мне материнскую фигуру, решателя проблем и слушателя.

Всякий раз, когда я жажду, чтобы меня выслушали, ногти впиваются мне в грудь, запрещая двигаться. Не искать убежища ни в ком, кроме себя и вымышленных персонажей, которых не существует и у которых мало шансов дать дельный совет.

Мои пальцы нависают над поврежденным коленом, и я стону от боли, когда касаюсь разорванной кожи.

Но это не единственное ощущение, терзающее меня. Нет. Это нечто гораздо более сильное и разрушительное.

Боль может начаться с моей кожи, но закончится она в темных уголках моей психики. В неизвестных безымянных местах, о существовании которых даже я не подозревала, пока они не ударили меня по лицу сегодня.

Мои пальцы скользят от колена к краю рваных джинсов, пробегая по бедру. Я вздрагиваю и сжимаю ногу, когда касаюсь бедра.

Что-то гораздо более сильное, чем боль, пронзает меня, и мои пальцы дрожат, прежде чем переместиться вверх и провести по моей груди.

Та самая грудь, которую Оранжевая Маска так жестоко схватил, мучил и впивался в нее пальцами, пока я не задыхалась. Но сейчас ощущения совсем другие. Плоть нежная, соски болят, но прежнего электричества больше нет.

Я поднимаю другую руку, обхватываю ею горло и сжимаю. Как клюшка для гольфа, которая раздавливала мою трахею. Я крепко сжимаю и держу, но никакого давления моих изящных пальчиков не хватает, чтобы воссоздать тот же образ.

Нет пальцев в грубых перчатках, сжимающих мой сосок, нет стены мышц у меня за спиной. Ничего.

Я опускаю руки по обе стороны от себя. Что, черт возьми, я делаю?

Как я могу воссоздать образ ловушки с этим монстром, когда должна радоваться, что сбежала от него?

Или, может быть, я не воссоздаю образ ловушки, а пытаюсь достичь того душевного состояния, в котором была в тот момент.

Пустота всего этого.

Обещание свободы, которое оно давало.

Я внутренне трясу головой, вытесняя все это из памяти.

Вся эта извращенная сцена произошла только потому, что я оказалась в опасной для жизни ситуации.

Инстинкт выживания — самый сильный инстинкт, который есть у любого человека или животного, и в тот момент я была готова попробовать все, что угодно, лишь бы покинуть это место целой и невредимой. Так что при нормальных обстоятельствах все это событие не имеет никакого значения.

Тем не менее, я продолжала наблюдать за окружающей обстановкой еще долго после того, как один из масок кролика отдал мне сумку на молнии номер двадцать три, в которой находились мои вещи, и выпроводил меня с территории.

Я продолжала наблюдать, пока бежала до общежития КЭУ и даже когда вводила код для квартиры.

Какая-то часть меня думала, что Оранжевая Маска последует за мной, чтобы закончить начатое. Он прижмет меня к ближайшей стене и скажет мне своим глубоким голосом, что побег — это только начало, а не конец.

Однако это была полная паранойя с моей стороны. Такой больной человек, как он, который получает удовольствие от охоты и причинения боли, не стал бы оставлять всю потенциальную добычу только для того, чтобы прийти за мной.

И снова я благодарна своим свойствам невидимости. Я в безопасности.

Мой телефон вибрирует в кармане, и я вздрагиваю, затем делаю длинный вдох, прежде чем достать его и проверить сообщение.

Лэндон: Ты жива, любимая?

Мое сердце учащенно забилось, а в животе запорхали бабочки.

Я всегда считала эти ощущения клише, которые существуют только в мангах, но мне потребовался реальный опыт, чтобы понять, насколько они правдивы.

Как одно слово, одно сообщение от человека, который имеет значение, важнее, чем весь мир.

Я выпрямляюсь и отвечаю.

Сесилия: Думаю, да. Только что вернулась.

Лэндон: Встретимся?

Сесили: Конечно. Где?

Лэндон: Там же.

Я улыбаюсь. У нас есть место. Оно не большое и не особенное, но это наш маленький секрет.

Сесили: Уже иду.

* * *

Через тридцать минут я останавливаю машину возле пустынного скалистого берега пляжа.

Поскольку остров Брайтон, расположенный у южного побережья Великобритании, со всех сторон окружен морем, здесь много пляжей и берегов.

Но мы из КЭУ обычно не тусуемся в местах, которые часто посещают студенты КУ, чтобы избежать нежелательных драк.

Эта часть пляжа — наша, и да, это общественное место, поэтому мы не можем запретить студентам КУ приходить сюда, но они знают, что не стоит этого делать, если не готовы встретить гнев нашего клуба.

Так же как в КУ есть Язычники и Змеи, два печально известных клуба, члены которых являются частью мафии, в нашем университете есть Элита.

Они не мафия и не что-то такое сомнительное, но они одинаково смертоносны в стиле «старые деньги рулят».

И тот, с кем я встречаюсь — лидер этого клуба.

Я выхожу из своего MINI Cooper, осматриваю окрестности, затем открываю пассажирскую дверь черной машины, припаркованной лицом к морю, и проскальзываю внутрь.

Мое сердце снова делает этот прыжок, когда мой взгляд падает на самые неземной красоты глаза, которые я когда-либо видела. Такие синие и глубокие, что могли бы соперничать с океаном и проглотить все, что попадется на глаза.

Лэндон Кинг старше меня на три года, поэтому пока я учусь на втором курсе факультета психологии, он уже получает степень магистра искусств и создает шедевры, которые расхватывают галереи по всему миру еще до того, как они будут закончены.

Как и его статуи, он обладает красотой греческого бога с резкими чертами лица, великолепными темно-каштановыми волосами и прямым носом, который можно было бы высечь из мрамора.

Он — воплощение мужской красоты с его подтянутым телом и стильной одеждой. Даже его машина — McLaren специальной серии, сделанная специально для него и только для него.

Я прижимаюсь к коже своего лица, и это вызывает воспоминание о другой коже.

Той, которая лапала и трогала меня там, где не трогал даже Лэндон.

— Ты выглядишь живой. — Его голос выводит меня из моих запретных размышлений.

— Да. Мне удалось сбежать.

— Интересный выбор слов. Тебе не разрешали уйти по той или иной причине?

Я замираю.

Иногда я забываю, каким гением на самом деле является Лэндон. Он прислушивается к каждой детали, и ничто не ускользает от его внимания.

По какой-то причине я не хочу говорить о том, что произошло на инициации. Какая-то часть меня, глупая, влюбленная часть, рассматривает это как предательство по отношению к Лэндону.

И это воплощение иррациональности.

Мы с Лэном не пара. Черт, да он понятия не имеет о моих чувствах к нему, и в детстве, когда мы были друзьями, он отправил меня на другую планету.

Не то чтобы он мне с тех пор нравился. Думаю, я начала увлекаться им, когда мне было лет семнадцать, и у нас зашел разговор о выборе жизни, независимой от наших богоподобных родителей. Он сказал, что они не станут нашей тенью, если мы сами этого не позволим, и что если кто-то может это сделать, то я смогу.

Было что-то такое сексуальное в мужчине, который верил в мой потенциал еще до того, как я смогла его реализовать. Постепенно я влюбилась в него, но из-за его очевидного отсутствия интереса отступила.

Я пыталась забыть его, понимаете. Я даже встречалась, но посмотрите, к чему это привело.

Кроме того, таких парней, как Лэндон, просто нет. Ни одного с его остроумием, обаянием и макиавеллистским взглядом на мир.

Я не очень одобряю последнюю часть, но никто не идеален, верно?

— Инициация была жестокой, — говорю я в ответ на его последний вопрос. — Вот что я имела в виду, говоря, что мне удалось сбежать. Неповрежденной. В основном.

Он пристально смотрит на меня, его рука поглаживает руль в медленном ритме.

— Никаких проблем, кроме этого?

Были только проблемы.

— Охранник перепроверил меня, когда сканировал приглашение, но пропустил, так что не думаю, что были какие-то проблемы.

Лэн молча кивает.

Язычники редко приглашают студентов из КЭУ на свои инициации, учитывая соперничество с Элитой и тому подобное. Однако в этот раз они прислали пять приглашений. Все — студентам, которые не входят в Элиту, но близки Лэндону. То есть, его друзья — мои друзья. Не я, а мальчики.

Естественно, никто из них не пошел, и Лэндон обратился ко мне с этой безумной идеей. Что если мы направим их оружие против них самих? Мы можем воспользоваться одним из приглашений, которые они прислали, чтобы пробраться внутрь их комплекса и самим посмотреть, что там происходит.

Он не мог пойти лично, так как никакая маскировка его не замаскирует. А Лэн был под большим флагом со стороны Язычников, Змей и всего КУ.

Поэтому я вызвалась помочь с невидимостью.

Теперь я не уверена, что это было правильное решение, и могла ли я позволить себе быть такой дерзкой, даже если это было ради Лэндона.

Это стоило мне более ценных вещей, чем деньги или материальные блага.

Это прощупывало запретные фантазии, которые я прятала в темных уголках своего сознания, надеясь, что они будут забыты.

Лэн одаривает меня своей золотой мальчишеской улыбкой.

— Что ты можешь рассказать мне о внутреннем устройстве их комплекса?

— Вместо этого я могу показать тебе. — Я достаю свой телефон и перехожу к простой демонстрации, которую я нарисовала на своем iPad еще в квартире.

Лэндон выхватывает телефон из моей руки. Наши пальцы соприкасаются, и у меня перехватывает дыхание, но он совершенно не обращает внимания на электрическую войну, которую начал простым прикосновением.

Он наблюдает за моим творением, приподняв бровь, а затем ухмылка поднимает его губы.

Люди называют ее злой ухмылкой, ухмылкой неприятностей. Когда он ее носит, все либо убегают, либо прячутся, потому что Лэндон всегда замышляет одно, манипулирует другим и тянется к самому горизонту.

Если бы у него была возможность, он бы пинал планеты и играл со звездами.

Все в нашем кругу друзей, включая его брата-близнеца и младшую сестру, избегают его как чумы, потому что он может и будет использовать их в своих грандиозных планах.

Я? Я думаю, что они видят только поверхностного Лэндона. Да, он методичен и практически не имеет морального компаса, но он не такой мрачный, как все думают.

— Это впечатляет, — говорит он через некоторое время. — Ты даже нарисовала расположение камер.

— Это те, которые я видела на тропинках, по которым ходила. Должны быть и другие в местах, куда я не ходила.

— Не скромничай. Даже самые великие шпионы не смогли бы получить такой уровень детализации. — Он отправляет себе копию, удаляет оригинальный файл, затем дает мне мой телефон и гладит по макушке мои волосы так же, как гладил бы свою сестру и мою подругу Глиндон. — Ты такой хороший работник, Сес.

Я улыбаюсь, даже если какой-то части меня не нравится этот комплимент.

Хотя меня беспокоит не сам комплимент, а все остальное, что с ним связано.

Как он прикасается ко мне, как к своей сестре. Как он смотрит на меня без огня, который я храню для него в глубине своего сердца.

Продолжая оказывать ему услуги и просто существуя в его орбите, я не смогу приблизиться к нему. Если я не сделаю что-то с тем разбитым лимбом, в котором мы находимся, я никогда не стану для него чем-то большим.

Я заправляю прядь серебристых волос за ухо, чувствуя себя посвежевшей, когда на мне нет надоедливого парика.

— Что ты планируешь делать дальше?

Он наклоняется вперед к рулю, на его лице очаровательная, но садистская улыбка.

— Что еще я могу планировать, кроме неприятностей?

— Могу я присоединиться?

— Нет. Это опасно. — Он ухмыляется. — Дядя Ксан будет гоняться за мной со знаменитым ружьем своего деда и нарисует дыру там, где раньше была моя голова, если я стану причиной того, что его драгоценная дочь окажется в опасности.

— Не беспокойся о папе.

— Ты видела своего папу в последнее время? Он посылает нам ежедневные напоминания, что если с тобой что-то случится, мы все заплатим. Кровью. Мне это вроде как нужно внутри моего тела, а не снаружи.

Я вздрогнула.

Я до смерти люблю своего отца, и некоторые утверждают, что я — папина дочка, или была ею до того, как моя жизнь резко покатилась к чертям. До того, как он доверился мне, а я предала его самым ужасным образом.

В любом случае, папа слишком заботлив, и я это понимаю, но он не обязан быть таким лишним.

— В любом случае, ты так хорошо справилась, что МИ-6 будет хорошим вариантом, если ты когда-нибудь задумаешься о смене профессии. — Он откидывает голову назад на сиденье, выглядя так, словно он сошел с картины — нет, как статуя. — А теперь просто сиди и смотри, как горят Язычники.

Меня это не волнует.

Мое пренебрежение к КУ в основном на академическом уровне, потому что я проявила неуважение к члену их клуба американского футбола, сказав ему «нет, спасибо», когда он пригласил меня на танец в пабе. С тех пор он и его приспешники продолжают воровать мои учебники и быть занозой в моей заднице.

Хотя в последнее время это случается нечасто, так что они, вероятно, потеряли интерес. В остальном, я не обращаю внимания на их клубы или занятия.

— Я могу быть полезной, — спорю я с Лэном.

— Ты была не просто полезной, ты была лучшей. — Он снова поглаживает мои волосы. — Но мы оба знаем, что ты изящная принцесса и сломаешься, как хрупкий фарфор, при первом же намеке на жесткие вещи, так что позволь мне позаботиться об этом, хорошо, любимая?

Ощущение метафорической пощечины заставляет мою кожу пульсировать и покалывать.

Все слова, которые я хотела сказать, застряли в горле, отказываясь быть произнесенными вслух.

Я никогда не умела выражать свои мысли — я слушатель, а говорю редко. По крайней мере, когда речь идет о вещах, которые меня волнуют.

Я проклинаю себя за эту черту, когда выхожу из машины Лэндона и слышу, как он заводит мотор. Он делает супер-экспертное движение задним ходом по идеальному кругу, прежде чем вылететь на улицу, как пуля.

На секунду я остаюсь на месте, обнимая себя руками и позволяя прохладе моря проникать под мои кости. Шум разбивающихся волн разбивается о враждующие мысли в моей голове.

Все они начинаются и заканчиваются тем, что я должна была сказать, но не сказала.

С моим характером я, вероятно, никогда не смогу произнести их вслух.

Мой единственный выбор — показать ему.

Я должна показать Лэндону, что я не нежная принцесса и что могу и буду принимать жесткие вещи.

Если это он, я могу позволить ему увидеть эту часть меня.

Скользнув в машину, я закрываю дверь и запираю ее, прежде чем открыть браузер на своем телефоне.

Он находится на домашней странице клуба извращенного секса, членом которого является Лэндон.

Даже Глин не знает этого факта о своем брате. Я узнала об этом только через его двоюродного брата и моего друга детства Крейтона.

Он рассказал мне об этом, включая наклонности, которыми увлекается Лэндон, чтобы я поняла, что парень, в которого я влюблена, дефектный.

Крей присматривал за мной, потому что считал, что в итоге я только пострадаю.

Дело в том, что Крей понятия не имеет, что я такая же дефектная.

Возможно, именно поэтому я неравнодушна к Лэндону со времен средней школы.

Это не только из-за того разговора, который у меня с ним тогда произошел, но и потому, что я узнала, что он увлекается тем же, что и я.

Я ознакомилась с сайтом и его правилами. Есть посещаемые мероприятия, где они объединяют все, но есть и другие мероприятия, которые могут происходить вне сайта.

В одном из них, по словам Крея, Лэндон участвует постоянно.

Фактически, он — козырь клуба в этом конкретном разделе, и многие новые члены присоединились к клубу благодаря ему.

Первобытная игра.

Она же консенсуальное несогласие.

Я думаю об этом с тех пор, как впервые услышала об этом от Крейтона около двух недель назад.

Я представляла себе все способы, которыми Лэндон преследует этих женщин, прежде чем безжалостно трахнуть их.

Как он насилует их с их согласия, и как это должно быть восхитительно для них.

Я понимаю, как это безумно звучит — считать что-то подобное восхитительным. Но фантазии об изнасиловании — это очень распространенная игра, особенно среди женщин, которые хотят почувствовать себя свободными в каком-то смысле.

Любым способом.

Даже если это только в фантазиях.

Дело не в игре во власть. Это об отказе от контроля и обретении силы, чтобы иметь возможность остановить нечто столь чудовищное одним словом.

Это тонкая грань, вот почему этим не следует заниматься с незнакомцем или произвольным человеком.

Я не знаю, как девушки в этом клубе делают это, но точно знаю, что тоже не смогла, если бы не Лэн.

Я доверяю ему.

Именно поэтому я готова показать ему эту часть себя.

Как и раньше, каждый раз, когда я пыталась говорить, выразить то, что у меня внутри, слова подводили меня, поэтому действие — это все, что у меня осталось. Это значит поставить себя в уязвимое положение, как во время того кошмара, но теперь все по-другому. Лэн не такой мерзавец.

Лэн не стал бы использовать мое доверие против меня.

Я набираю свой логин уверенными пальцами.

Итак, да, я создал аккаунт вскоре после того, как узнала об этом от Крейтона, и заплатила членские взносы. Но я не посещала и не выбирала мероприятия.

Правда, один раз я все-таки зашла туда, потому что они должны были лично подтвердить мою личность и возраст, и я как бы выскочила из клуба в блейзере и шляпе, когда процесс был завершен.

«Готовы ли вы раскрепоститься, Featherless03?» появляется, как только я вхожу в систему.

Я нажимаю «Да», после чего передо мной появляется список игр и фетишей, которые может организовать клуб.

Некоторые из них совершенно новые для меня, и я исследовала каждый из них, когда в последний раз открывала приложение. Скажем так, некоторые из них меня слегка травмировали.

Как, я уверена, и других, если бы они увидели, как я нажимаю кнопку «Первобытная игра».

Я согласна с оговорками, в которых говорится, что я должна знать, что этот вид игры является одним из самых чувствительных, и прочитать больше об этом в ссылке, которую они прикрепили.

Я посетила эту ссылку в другой раз, но это было ничто по сравнению со всем тем, что я читала на эту тему с тех пор, как начала замечать, насколько я изменилась.

«Спасибо за ваш интерес к «Первобытной игре». Напоминаем, что все наши члены периодически сдают чистые анализы на ЗППП, но мы рекомендуем использовать презерватив во время любого акта. Ваша сексуальная безопасность важна.»

В этом есть смысл. Я указала, что принимаю противозачаточные средства, когда регистрировалась в первый раз, так что они уже знают об этом. После того, как я нажимаю на «Я понимаю», и попадаю на следующую страницу.

«Пожалуйста, не торопитесь отвечать на вопросы следующей анкеты как можно внимательнее, чтобы мы могли подобрать для вас подходящего партнера.»

«Вы бы хотели быть тем, кто выполняет первобытную игру, или тем, над кем выполняют первобытную игру?»

Над кем выполняют…

«Вы хотите, чтобы ваш партнер был мужчиной, женщиной или небинарным?»

Мужчиной.

«Тип тела?»

Мускулистый.

«Блондин(ка), брюнет(ка) или другой (укажите, пожалуйста)?»

Брюнет.

«Вы хотите, чтобы ваш партнер был в маске или нет?»

Я колеблюсь, прежде чем нажать на «Без маски».

Это правда, что я показываю эту часть себя, но, возможно, мы еще не готовы к встрече лицом к лицу.

Я нажимаю на «Я буду в маске» во время акта.

«Предпочтения по росту? Пожалуйста, выберите из списка ниже. Нажмите на «нет», если у вас нет предпочтений.»

Я нажимаю на 1,95 м — точный рост Лэндона.

«Одежда?»

Нет предпочтений.

«Татуировки?»

Да.

У Лэна есть несколько, но они скрыты.

«Обстановка?»

Нет предпочтений.

«Время?»

После заката и до полуночи.

«День?»

Нет предпочтений.

«Безопасное слово. Произнеся это слово, ваш партнер немедленно прекратит действие.»

Дым.

«Укажите ниже ваши пределы (пожалуйста, будьте максимально конкретными).»

Кляп. Одурманивание. Любое использование улучшающего наркотика.

Это единственные вещи, от которых у меня мурашки по коже. Они вызывают воспоминания о том, как я неправильно дышала, неправильно существовала, боролась, но не находила выхода.

После того, как я просмотрю свой выбор, нажимаю «Отправить».

«Спасибо за ваш выбор. Мы уведомим вас, когда соединим вас с подходящим партнером. Обратите внимание, что этот процесс может занять некоторое время, пока мы не будем уверены, что сможем удовлетворить ваш выбор.»

В этом есть смысл.

Я провожу еще несколько минут, просматривая и перечитывая свои ответы, чтобы убедиться, что все правильно. Я уже собираюсь выйти, когда в верхней части экрана появляется красная точка.

Я нажимаю на нее и замираю.

«Поздравляем, мы нашли партнера с вашими специфическими критериями. Мы временно сообщим ваше местоположение вашему партнеру в течение часа (часов), когда, по вашему решению, произойдет акт.

Подробности встречи приведены ниже. Если вы хотите перенести или отменить встречу, нажмите здесь, чтобы сделать это.»

Я прокручиваю страницу с подробностями, мое сердце бьется так сильно, что кажется, я упаду в обморок.

Это действительно происходит.

Глава 4

Сесилия

— Куда ты идешь?

Я останавливаюсь посреди гостиной, натягиваю улыбку, которая в лучшем случае неловкая, и встречаюсь взглядом со своей лучшей подругой Авой.

Она смотрит на меня, положив руку на талию. Ава — блондинка, стройная, и это клише социальной бабочки-бомбы.

Не знаю, как такая, как она, подружилась с такой, как я. Я старше ее на год, но чувствую себя так, будто отстала от нее на целое поколение. Там, где она громкая, я сдержанная. Там, где она экстраверт, я интроверт. Там, где она ищет неприятностей в клубе, я предпочитаю тихие вечера.

Но я думаю, что именно наши различия заставляют нас тянуться друг к другу с самого детства.

И сейчас самое неподходящее время, чтобы попасться ей на глаза.

— Ночная прогулка, — просто говорю я. Определенно, это звучит совсем не подозрительно.

Нет.

Глаза Авы сужаются до щелей, едва позволяя голубому цвету пробиться сквозь них.

— Ты собираешься заняться чем-то веселым без меня, не так ли?

— Нет. — Мой голос высокопарный, тревожный и звучит совершенно ужасно.

— Ты точно собираешься. — Она задирает голову, дразня меня. — Как ты можешь оставить меня одну? Неужели в твоем сердце есть желание позволить мне барахтаться в страданиях в одиночестве?

Я тыкаю ее в ребра.

— Перестань умолять.

Это только заставляет ее крепче прижаться ко мне, чуть не задушив меня до смерти.

Дверь в квартиру открывается, и входит симпатичная куколка в красивом фиолетовом платье с соответствующими шляпками и заколками для волос.

Анника, наша четвертая соседка по комнате и новая подруга, застывает на месте, слегка нахмурившись, а затем ухмыляется и говорит с американским акцентом:

— Что происходит?

— Эта сучка собиралась предать нас и бродить в одиночестве, чтобы развлечься.

Глаза Анники расширяются. Она брюнетка, версия Авы, ей всего семнадцать — скоро восемнадцать, как она любит напоминать нам — и она олицетворяет собой человека.

Всегда добрая, улыбчивая, никогда не заставляет других чувствовать себя нежелательно или некомфортно, и обладает энергией бабочки на стероидах.

— Возьми нас с собой, — говорит она с энтузиазмом.

— Именно об этом я и говорю, — соглашается Ава.

— Я никуда не иду. — Я отпихиваю ее. — Это просто прогулка.

— Мы тоже можем прогуляться. Правда, Анни?

Наша подруга покачивает головой вверх-вниз от избытка энергии, затем делает паузу, и вся радость исчезает с ее лица.

— Если Джер узнает, что я гуляла ночью, он посадит меня под домашний арест, а я не фанатка.

— Твой брат действительно отстой. — Ава сделала паузу. — Без обид.

— У него есть свои причины, я думаю. — Выражение лица Анни продолжает оставаться в лимбе разочарования. — Вы, девочки, идите. Я буду болеть за вас отсюда.

— Ерунда. — Ава откидывает волосы назад. — Мы всегда можем устроить девичник. Правда, Сеси?

Упоминание моего имени возвращает меня из странного состояния. Ощущения вне тела, как будто я вижу себя через внешние линзы.

Я была расфокусирована — здесь в теле, но совершенно в другом месте в сознании, как будто мой дух был похищен, а я осталась в пустоте.

Это началось после того, как Анника упомянула имя своего брата.

С тех пор как она поступила в КЭУ в этом семестре, мы знаем, что она — принцесса мафии, а ее старший брат, которому почти двадцать четыре года, не только принц мафии, но и наследник империи, пропитанной кровью.

Впервые я услышала его имя, когда поступила в университет в прошлом году. Любой житель Брайтон хорошо знает это имя и тот страх, который оно навевает.

Джереми Волков.

Лидер Язычников, часть русской мафии и нынешний монарх, правящий всем КУ.

Я видела его вблизи за то время, что училась в университете, в основном в бойцовском клубе, куда одержимо стремится ходить Ава, потому что, конечно, такой человек, как он, настроен на насилие.

Я встречалась с ним только один раз, два дня назад, когда он узнал, что Анника была с нами в бойцовском клубе, и принялся вытаскивать ее оттуда. Его контролирующее поведение оставило у меня неприятный привкус во рту, и я набила ему лицо за это.

Это ему определенно не понравилось и он проигнорировал это, а затем продолжил выгонять Анни.

Вся эта встреча заставила меня порадоваться тому, что я не знаю его лично. Такие люди, как он, да и все Язычники, которые живут по старым патриархальным правилам и заботятся только о своем удовлетворении, не заслуживают ничего, кроме отвращения.

Я просто рада, что больше его не увижу.

Вчера вечером на посвящении ты точно видела его.

Я сделала паузу при этой мысли. Да, я знала, что Джереми был одним из парней в масках. Он бы не пропустил посвящение, учитывая, что он их лидер, но по какой-то причине на задворках сознания я отказывалась зацикливаться на этом варианте.

— Сесилия Аннабель Найт!

Я вздрагиваю от голоса Авы, понимая, что снова потерялась в своих мыслях.

Я положила руку на бедро.

— Почему ты называешь меня полным именем?

— Потому что ты отключилась. — Ава щелкает пальцами перед моим лицом. — Добро пожаловать обратно в мир живых. Как мы уже говорили, девичник?

Я киваю и позволяю им провести меня обратно в гостиную.

Хотя я бы предпочла быть снаружи, невозможно избежать пристального взгляда Авы. Если я выйду, она обязательно пойдет со мной.

А я не могу допустить, чтобы она была со мной в дьявольском плане, в котором я решила принять участие.

Я сижу, скрестив ноги на диване, и мысленно воспроизвожу сообщение, которое увидел на экране приложения.

«Партнер, подходящий под ваши критерии, требует, чтобы вы самостоятельно приехали после семи вечера в местный исторический парк Брайтона. В любой день недели.

Пожалуйста, используйте безопасное слово в любое время, чтобы остановить действие.»

Прошлой ночью я не могла нормально заснуть, а когда заснула, мне приснилось, как черные руки душат меня, когда меня тащат в ночь.

На мгновение я была в оцепенении. Я боролась, но не могла пошевелиться. Я кричала, но ни один звук не выходил из моего рта.

Я проснулась вся в поту, с колотящимся в груди сердцем. Вонь дыма проникала в мои ноздри, и я не могла дышать.

Как будто эти руки снова были у моего рта, они душили меня, забирали воздух и оставляли меня бездыханной.

Я говорила себе, что на этот раз все по-другому. Это не тот же человек или та же ситуация.

Я выбрала это.

Но, возможно, мое подсознание говорило мне, что я не должна была этого делать.

Может быть, то, что Ава нашла и остановила меня — знак, что нужно прекратить это безумие и отступить, пока не стало слишком поздно.

Может быть, Лэну не понравится то, что я ему покажу. Может быть, он взбунтуется.

— Сеси!

— Да? — я выныриваю из своих мыслей и сосредотачиваюсь на хмуром лице Авы.

— Что с тобой сегодня не так?

— Я в порядке. — Я начинаю натягивать неловкую улыбку, но в последний момент останавливаюсь, потому что Ава все видит насквозь.

Анника присоединяется к нам, переодевшись в пушистую пижаму, и мы втроем располагаемся на диване. Я приготовила чай, который никто, кроме меня, не пьет. Анника предпочитает пить яблочный сок из своей фиолетовой чашки.

Она прижимается к Аве, которая гладит ее по волосам, убирая их с лица, а потом они начинают болтать о каких-то модных вещах, о которых они читали.

Аве всегда хотелось иметь кого-то, с кем она могла бы поделиться своими разговорами о красоте. Она не могла найти такого человека ни во мне, ни в Глин, поэтому Анни для нее просто находка.

— Как ты пережила скуку в особняке Язычников прошлой ночью? — спрашивает она Анни.

— С помощью FaceTime и дурачества в социальных сетях.

— Это моя девочка. — Ава притягивает ее ближе к себе, ухмыляясь. — Но все равно хреново, что твой брат держал тебя под домашним арестом из-за дурацкого посвящения.

Мое сердцебиение учащается, когда яркие воспоминания о том, как я была в чьей-то власти, проносятся через меня.

Я быстро прогоняю их, пока Ава не уловила намек на мои бурные эмоции, которые сегодня проявляются чаще, чем обычно.

— Я знаю. — Анника вздыхает, поглаживая пушистое ухо зайчика на своей пижаме. — Но это было большое событие для Язычников, и Джер не доверил бы никому, кроме своих охранников, присматривать за мной, пока он занимается своими делами.

— Это все равно отстой. Но как бы то ни было, ты успела посмотреть на это действо? — спрашивает Ава с сердечками в глазах. Она так прозрачно говорит, что ей нравится все, что вызывает адреналин, и она совершенно безнадежна в этом деле.

— Нет. Я ничего не могла видеть, пока была заперта в своей башне из слоновой кости. Даже балкон и окно приходилось постоянно закрывать.

— Фу!

— Я знаю, но я слышала от некоторых охранников, что была охота, в прямом смысле слова, когда члены Язычников охотились на участников и применяли любой вид насилия, который считали нужным.

Я дрожу, крепче сжимая чашку, вместо того чтобы почесать кожу на ладонях и полностью выдать свою реакцию.

Ава, однако, хлопает в ладоши.

— Звучит так весело.

Это потому, что тебя там не было.

— Что такого веселого в том, чтобы причинять боль людям ради удовольствия?

— Они подписались на это. Они могли и не согласиться. — Ава отмахивается от меня.

— Это не дает Язычникам права так пытать людей.

— Да, да, мисс «Вся Красивая Мораль» и «Праведные Принципы». — Ава закатила глаза. — Клянусь, иногда ты говоришь как бабушка. Зачеркни это. Бабушка веселее, чем ты.

Я хмурюсь, а она ухмыляется.

— Но я все равно люблю тебя до смерти.

Хорошее сыграно. Невозможно злиться на Аву больше минуты.

Анни улыбается мне.

— Если тебя это утешит, я тоже считаю, что это неправильно.

— Тогда почему ты не можешь это прекратить?

— Ты шутишь? Я не могу ничего остановить. Черт, я даже не могу контролировать свою собственную жизнь. Все, на что я способна, это наблюдать издалека, как идеальный зритель. — Ее черты лица опускаются, прежде чем она быстро приходит в себя. — С другой стороны, я не чувствовала себя одинокой, потому что разговаривала с Авой.

— Всегда здесь, чтобы служить. — Моя подруга детства сжимает ее в объятии.

— Эй, Анни, — начинаю я. — Я слышала, что члены Язычников носят неоновые маски, похожие на хэллоуинские. Это правда?

— Думаю, да. Смотри. — Она достает свой телефон, прокручивает, затем показывает мне фотографию на IG-аккаунте Киллиана Карсона. На ней пять неоновых масок с надписью:

«Ночь озорства.»

— Ты знаешь, какая из них какая? — спрашиваю я.

— Неа. Они никогда не надевают свои маски рядом со мной.

Мои плечи сгорбились. Слишком уж хотелось надеяться, что Анни знает, кто есть кто. В любом случае, не то чтобы я хотела знать личность Оранжевой Маски.

Не хочу.

— Подожди минутку. — Ава выхватила у Анни телефон и уставилась на фотографию. — Как получилось, что здесь пять масок? Я думала, что Язычники состоят из Джереми, Гарета, Николая и Киллиана. Кто пятый?

— Без понятия. — Брови Анни сошлись. — Он точно не появляется в особняке. Только те четверо, о которых ты только что говорила, живут вместе.

Может ли это быть Оранжевая Маска?

— Это так интересно. — У Авы снова глаза-сердечки. — Интересно, кто этот загадочный человек. Может, мы сможем это расследовать?

— Ни в коем случае, — говорю я решительным тоном.

— Ну же, пожалуйста, Сеси. Мы можем узнать много секретных вещей. Это будет так весело.

— Тебе не будет весело, если твоя жизнь будет в опасности или если один из этих таинственных людей поймает тебя.

— О, пожалуйста. Твоя фантазия — это что-то вроде этого.

Я замираю.

Жар поднимается по моей шее и щекам, и я смотрю на Аву так, как будто у нее выросли три дополнительные головы, и она судит меня по каждой из них.

— Это неправда! Моя фантазия — это хороший, нормальный мужчина. Это, очевидно, редкая валюта в наше время.

— Нет, нет. Когда мы напились на последнем дне рождения Реми, ты говорила совсем другое, и я верю пьяной Сеси. Она — настоящая версия тебя.

Я убью пьяную меня.

И Аву тоже.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь придумать лучший план убийства, дверь открывается, и внутрь заходит Глиндон, наша с Авой подруга детства и сестра Лэна.

Она самая миниатюрная из нас троих, но не больше, чем Анни — у нее длинные волосы медового цвета, где коричневый и светлый перекликаются в красивом балаяже, и она любит носить шорты, даже весной.

Теоретически, поскольку мы с Глин более интроверты, мы должны быть ближе всех, но когда мы находимся в компании друг друга, мы на самом деле больше всего предпочитаем молчание.

Иногда, когда она зацикливается на себе, то напоминает мне Лэндона, но на этом сходство заканчивается. Она слишком милая, чтобы сравнивать ее с Лэном и его антагонистическим характером.

Она бросает свою сумку по дороге в дом и присоединяется к нам. Я встаю, чтобы поднять ее, а затем повесить на место, вместо того чтобы увлечься обсуждаемой темой.

Но как только я сажусь обратно и беру свою чашку чая, Ава врывается в личное пространство нашего друга детства.

— Глин! Поддержи меня в этом.

— Что мы обсуждаем?

— Фантазии, — отвечает Анника. — Сесили сказала, что ее фантазия — найти хорошего, нормального мужчину, ведь это такая редкость в наше время.

— Так и есть. — Я позволяю теплому чаю успокоить мое горло. — Прости, я неумеха.

— Ты лжешь. — Ава скрещивает руки над своей пушистой пижамой. — Год назад ты сказала, что твоя фантазия — это засада в темном месте и похищение против твоей воли.

Как будто кто-то обливает меня холодной водой.

Моя рука дрожит, и капли чая попадают на кожу.

Я чувствую, как ко мне подкрадывается это ощущение вне тела и перехватывает дыхание.

В тот самый момент, когда я думаю, что проваливаюсь в небытие, Глин скользит ко мне, обнимает меня за плечи и смотрит на Аву.

— Мы договорились больше не говорить об этом.

— Не строй из себя высокомерную и могущественную. Ты тоже говорила что-то подобное. Что это было? О, ты хочешь бороться с этим и быть вынужденной принимать это, даже когда ты говоришь «нет». Я не могу быть единственной, кто это помнит.

Глин прижимается ко мне и трется о мою руку, как милое создание, которым она и является. Как и я, она слишком сдержанна, чтобы когда-либо выразить себя.

Оглядываясь назад, могу сказать, что рассказывать Аве что-либо, даже в пьяном виде, было грубой ошибкой.

Она не умеет хранить секреты, и я знаю, что она не желает нам зла и лишь пытается сделать так, чтобы Анни чувствовала себя с нами как дома, но все же.

Даже если бы Анни здесь не было, я бы предпочла, чтобы мы больше никогда не говорили на эту тему.

Это был слабый момент.

Я думаю о том, как поступить, но все же.

Их слова кружатся вокруг меня, что-то о Глин, отчитывающей Аву, разговоры о фантазиях Анни. Но я почти ничего не слышу.

Это неловкая тишина, в которой я нахожусь в собственном мире, из которого не могу выбраться.

Вскоре после этого Ава и Анни затевают вечеринку, причем последняя убеждает Аву, что ее брат ничего ей не сделает и мы ее защитим.

Через час мы в особняке Язычников.

Ни хрена себе.

Анника использовала свои связи с охранниками, чтобы они пропустили нас внутрь, и последние десять минут мы ютились в углу.

Все три девушки одеты в красивые платья, включая Глин, которую две дивы моды заставили надеть обтягивающее красное, а затем накрасили ее лицо соответствующим макияжем.

Я единственная в своих обычных джинсах и футболке с надписью «Прости за сучье лицо. Не хотела быть здесь». Они, правда, пытались меня нарядить, но не в этой жизни.

Сказать, что я не хочу быть здесь, было бы преуменьшением. Моя кожа покрылась мурашками с тех пор, как мы проехали через огромные ворота в готическом стиле.

Воспоминания о прошлой ночи все еще свежи, они бьются под моей кожей с упорством открытой раны.

Тем не менее, я не могла просто отпустить этих троих одних. Ава непременно попала бы в беду и потащила бы их за собой. У Глин не было бы ни единого шанса, а храбрость Анни сдулась с тех пор, как мы сюда приехали.

Она предложила, что мы могли бы пойти на другую вечеринку, а не на ту, которую устраивает ее брат и его банда.

Это предложение было послушно проигнорировано Авой, а затем Ремингтоном и Крейтоном, которые присоединились к нам после того, как тоже пробрались сюда.

Я действительно не понимаю, чем привлекательны вечеринки или особняк Язычников. Это из-за эксклюзивности?

Да, особняк огромный, с прекрасной архитектурой, роскошной мебелью и вкусной едой, но он шумный, безликий и не может избавиться от жути, чтобы спасти свою жизнь.

Я предпочитаю сосредоточиться на тех, кто находится в моей компании. Хотя Крейтон уже ушел, вероятно, ему надоели выходки Реми, и он решил пойти спать.

Реми тоже забрел за группу девушек, а Анни безуспешно пыталась спрятаться за какой-нибудь колонной. Ава воровала напитки у проходящих мимо официантов и шипела после каждого глотка.

Глин — единственная, кто заводит разговор и держится поближе ко мне, поэтому я замечаю, когда она замирает.

Я слежу за ее взглядом и тоже замираю. По лестнице спускаются два члена Язычников.

Гарет Карсон и Джереми Волков.

Первый выглядит как ухоженный принц с его уложенными волосами, чисто выбритым лицом, элегантными брюками и рубашкой на пуговицах.

Второй выглядит не иначе, как монстр из ада.

Дело не в том, как он одет, ведь на нем черные брюки, белая футболка и кожаная куртка.

Дело во всем остальном.

Беспорядочные черные волосы, напряженные, пронзительные серые глаза, высокие скулы и резкие черты лица, которые выдают его невыносимый характер.

Он также большой во всем. Рост, телосложение и характер. Я никогда не видела никого такого мускулистого, как он, за исключением, может быть, Николая. Но он двигается довольно быстро для огромного парня, к тому же бесшумно, как будто его приучили к тому, что его замечают только тогда, когда он считает нужным.

Джереми считается темным красавцем. Он тот человек, о котором вы знаете, что он красив, привлекателен, но его действия рисуют его скорее чудовищным, чем красивым.

Разрушительным.

Неприступным.

И, похоже, он абсолютно доволен этим образом.

Но, опять же, почему бы и нет? Его печально известная репутация идет впереди него, и, похоже, его это тоже устраивает.

На самом деле, он может активно поощрять это.

Гарет кивает на что-то, что они обсуждают, и поднимается по лестнице. Джереми, однако, продолжает непринужденно идти вниз.

Но хотя он выглядит беспечным, в нем нет ничего произвольного. Даже в его походке нет ничего произвольного.

Под спокойной поверхностью, которую он отражает миру, таится опасность и злой умысел. Это таинственная природа, почти слишком хорошо замаскированная, чтобы кто-то мог ее увидеть.

Единственная причина, по которой я это делаю, заключается в том, что у меня тоже есть свои секреты, и, наверное, это дает мне сверхспособность распознавать их в других.

Мама говорит, что я способна на это благодаря сильной связи с эмпатией, и это была одна из главных причин, по которой я выбрала психологию. Я хочу помогать другим всем, что в моих силах.

Глин что-то бормочет, а потом бежит вверх по лестнице.

Я начинаю следовать за ней, но меня прерывает орда танцующих, пьющих и воющих студентов.

Быть приглашенным на вечеринку, проводимую Язычниками — привилегия для студентов КУ. Это как мекка их нечестивой деятельности и выражение девиантной молодости.

Вот почему Ава во что бы то ни стало хотела попасть сюда.

Именно поэтому Анни помогла ей, несмотря на то, что опасалась гнева своего брата.

Пока я добираюсь до лестницы, Глин не видно.

Черт возьми.

Она может быть тихой и держаться обособленно, но у Глин бывают моменты, когда она исчезает незаметно.

Я бросаю взгляд назад, чтобы убедиться, что Ава не попала в неприятности, но потом замечаю, как она обнимает бутылку текилы и пробирается на улицу.

Черт побери. Мне нужны двое, чтобы держать этих детей под контролем.

Я бегу трусцой в том направлении, куда ушла Ава. Потому что А — это она более склонна чуть не утонуть в луже собственной рвоты — так было один раз — или чуть не утонуть в настоящем бассейне, будучи пьяной — так было дважды; и Б — Глин ответственная, не действует импульсивно и редко напивается, если вообще напивается.

Теоретически, решение преследовать нарушителя порядка в нашей группе на самом деле простое.

Я проскальзываю мимо студентов, которые прыгают и завывают под какую-нибудь модную песню. Гораздо проще пройти незамеченной, чем проскочить мимо них и задержаться еще больше.

Холодный ночной воздух покрывает мою кожу мурашками, и я останавливаюсь перед дверями особняка.

В особняк волнами стекается все больше студентов, и никто не уходит. Конечно, по их меркам, еще рано.

Несколько охранников стоят, как статуи, у входа, и я уверена, что еще больше охранников спрятаны на виду. Должно быть, это те же люди, которые вчера вечером носили маски кроликов.

Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы лучше видеть снаружи, но там нет никаких признаков этой маленькой засранки Авы.

Я достаю свой телефон и нажимаю на приложение «Найти моего ребенка».

Что? Она действительно ребенок, когда пьяна, и мне пришлось установить это приложение, чтобы иметь возможность найти ее в подобных ситуациях.

Точка, указывающая на ее телефон, появляется на западе, и я следую за ней, используя рой студентов в качестве маскировки от бдительных взглядов охранников.

А поскольку у меня безупречная память, мне удается избежать большинства камер, несмотря на то, что ночью их почти не видно, и только если очень сильно приглядываться.

Ава, суицидальная нарушительница спокойствия, действительно отправилась в лес, окружающий особняк.

Пожалуйста, скажите мне, что она не пьяна. Пожалуйста, скажите мне, что она не пьяна.

Я ускоряю шаг, чтобы догнать ее, проходя через все трудности, используя камни и кусты, чтобы спрятаться от камер.

Музыка из главного дома затихает, пока я не слышу только пульсацию басов, а аплодисменты и шум в конце концов стихают.

Это значит, что мы слишком далеко от всех остальных.

Ава, давай.

Когда я нахожусь примерно в двухстах метрах от нее, она меняет направление и набирает скорость обратно к особняку.

Рев мотоцикла почти оглушает меня, и я понимаю, что она должна быть на нем.

Неужели охранник нашел ее и проводил обратно?

В любом случае, по крайней мере, она не бродит Бог знает где.

Тишина возвращается, на этот раз более удушающая, и я бросаю взгляд на свое окружение. Сначала мне кажется, что я слышу слабые шаги, но вскоре они исчезают.

Остается только темная ночь, огромные деревья и этот проклятый лес.

И еще мое неровное дыхание.

Я осторожно поворачиваюсь и уверенным шагом иду к особняку. Поначалу. Через несколько мгновений я уже практически бегу трусцой.

Не зря такие места являются местом действия фильмов ужасов и розыгрышей на Хэллоуин.

Откуда-то сзади в кустах до меня доносится шипящий звук, за которым следуют новые шаги. Я останавливаюсь и начинаю кружиться вокруг себя.

Я только наполовину повернулась, когда рука пробивается сквозь темноту и прижимает меня к дереву.

Дыхание выбивается из моих легких, и все мое тело замирает.

Человек, стоящий у меня за спиной, обхватывает мой затылок, а ровное дыхание лижет мою кожу, как лесной пожар.

— Что...

— Тссс, — его грубый голос звучит в моем ухе как извращенная симфония.

Приглашение на темную сторону.

Выход.

Что-то вспыхивает в темноте, а затем он сует мне в лицо телефон с приложением клуба на экране, где отображается его поздравительное сообщение.

Вверху написано «Первобытная игра» и мое имя пользователя как его указанного партнера.

Мое прерывистое дыхание замедляется до ритма, похожего на его. Не так контролируемо, но близко.

Это Лэндон.

Это действительно происходит.

Хотя... подождите.

На мне нет маски, как я обещала. Значит ли это, что он знает, кто я, и все еще хочет сделать это?

При этой мысли меня охватывает чувство полного восторга.

Его хватка ослабевает на моей шее, а затем его низкий, слишком грубый голос приказывает:

— Беги.

Я спотыкаюсь, и место, где он дотронулся до меня, покалывает и жжет. Я хочу посмотреть на него, но чувствую, что он стоит позади меня, высокий, как бог, и такой же смертоносный.

Один поворот головы, и я бы увидела его.

Но я не пытаюсь.

Вместо этого я сдвигаюсь, а затем делаю то, что он сказал.

Бегу.

Глава 5

Сесилия

Если бы кто-нибудь наблюдал за этой сценой со стороны, то бы подумал, что это воплощение безумия.

Чужая сущность завладела моим сознанием с того момента, как я попала в засаду посреди жуткого леса.

Я не перестаю бежать.

Адреналин накачивается в моих венах с тошнотворной силой, пока меня чуть не стошнило от него.

Если это безумие, то тот, кто преследует меня, находится на вершине безумия.

Он сказал мне бежать не для того, чтобы дать мне шанс, нет. Он сделал это, потому что ему, вероятно, нравится видеть, как я барахтаюсь.

Задыхаюсь.

Теряюсь в неизвестных местах.

Его мышцы такие же жесткие, как мои? Кровь бурлит в его жилах с непреодолимой силой? Его пульс подскакивает с каждой секундой, отказываясь сдерживаться или успокаиваться?

Если бы я потянулась к своей груди, единственное, что смогла бы нащупать, это остатки моего взорвавшегося сердца и разрушение моей увядающей морали.

Однако стыд — последняя эмоция, о которой я думаю, пока продолжаю бежать и бежать. Упавшие ветки и кусты царапают мои ноги и руки, но я отпихиваю их с дороги.

Спотыкаюсь о камень, стону от боли, но едва успеваю сделать паузу, как снова набираю темп.

Мои легкие горят, а мышцы кричат от напряжения.

Это самый быстрый бег за всю мою жизнь.

И все же его шаги остаются позади меня. Я слышу их время от времени, они доносятся с разных сторон, мелькают в ночи, как шаги призрака.

На мгновение мне кажется, что мое сознание все выдумывает. Иначе как могли бы шаги быть слышны в одну секунду и исчезнуть в следующую?

Такое впечатление, что это делается... специально.

Я продолжаю свой побег, хотя логическая часть меня знает, что если я продолжу двигаться в таком темпе, то в конце концов рухну и стану легкой добычей.

Если хочу сохранить свою энергию, я должна спрятаться...

Сзади меня раздается громкий стук шагов, и я с визгом останавливаюсь, а затем кружусь на месте.

Мое беспорядочное дыхание наполняет воздух, но единственное, что я вижу — это деревья.

Большие, высокие деревья с их гигантскими стволами и ветвями, напоминающими клыки голодных хищников.

Я не останавливаюсь, чтобы обдумать звук, продолжая бежать в темноте.

В лесу.

Посреди ночи.

Только луна дает хоть какой-то свет, но она затенена густыми облаками, замаскирована, абсолютно искажена.

Она также окрашена звуком моего неровного дыхания и призрачными шагами того, кто преследует меня.

Лэндона.

Хотя, наверное, в данной ситуации мне не стоит называть его так. Сейчас он должен быть незнакомцем.

Ночным существом.

Безжалостным монстром.

Дьяволом, который пришел забрать мою жизнь.

Отчетливый звук шлепающих по земле ног наполняет мои уши. Это звук, который издаю я. Звук настолько безумный и призрачный, что я слышу каждый хруст грязи, каждый камешек, попавший под мои ботинки.

Он сталкивается с моим клокочущим вдохом и почти душит мои раздувающиеся легкие.

Но этот звук ничто по сравнению с шагами, которые появляются и исчезают, то сзади, то слева, справа и даже впереди меня.

Это впрыскивает в меня избыток адреналина, пока я не выживаю за счет него. Я не сомневаюсь, что если мой уровень упадет, я превращусь в трясущуюся кашу и упаду на землю.

Угроза продолжает нависать надо мной, становясь все ближе и ближе, играя с моим разумом в безумную игру в прятки.

Нет более мощного инструмента, чем игры разума. Физические нагрузки меркнут по сравнению с ментальными стимулами, и именно поэтому манипулирование, запугивание и злоупотребление разумом стали самым мощным оружием в современном обществе.

Такое ощущение, что я провожу урок на занятиях по психологии. Только теория и практика расходятся как мир.

Я знаю, что блокировка моего разума защитит меня, но на самом деле сделать это в нынешних обстоятельствах практически невозможно.

Когда я снова изучаю свое окружение, то понимаю, что нахожусь в той части леса, куда вчера не ходила.

Деревья кажутся выше, острее, как будто они намереваются сожрать меня заживо. Темнота нависает, затягивает и поглощает все мое существо.

Самое ужасное? Это так далеко от главного дома, что, похоже, здесь нет ни одной камеры.

Справа доносится тихий звук, и я поворачиваюсь в том направлении, в моих жилах пульсирует тревога.

Но как только мое лицо поворачивается в сторону, что-то хватает меня сзади. За волосы.

Серебристые пряди почти вырываются с корнем, когда он толкает меня к земле.

Я не падаю спокойно.

Я понятия не имею, что на меня нашло, но в тот момент, когда он схватил меня, меня захлестнула непреодолимая агрессия.

Обычно я не хочу быть вовлеченной в какие-либо насильственные ситуации, или, по крайней мере, я бы посмотрела и увидела, прежде чем думать о физическом возмездии.

Но не в этот раз.

Возможно, это адреналин или моя потребность в выживании. Это могут быть подавленные эмоции моей беспомощности. Что бы это ни было, я держусь за него и вцепляюсь ногтями в его пальцы, которые заставляют меня двигаться вперед.

Я брыкаюсь и извиваюсь всем телом, а в воздухе раздается звериный рык.

Он мой, понимаю я, когда он успешно валит меня на землю. Я пытаюсь упасть на руки и колени, но в последнюю секунду не успеваю разжать его пальцы и оказываюсь на животе.

Грубая грязь разбивает мою грудь и выбивает дыхание из легких. Я все еще пытаюсь выгнуться, чтобы перевернуться и как-нибудь ударить его коленом по яйцам.

Я борюсь так сильно, что забываю, что эта сцена — моих рук дело.

Я борюсь так сильно, что верю каждой молекуле инстинкта выживания во мне. Возможно, это потому, что он использует дикую силу, чтобы схватить меня.

Он не успокаивается.

Нет, вероятно, он пришел сюда без каких-либо планов быть мягким или спокойным.

Он пришел сюда, чтобы вторгнуться и завоевать.

Это настоящее. Он, необрезанный и с единственной целью причинить боль.

Его спокойное, глубокое дыхание гулко отдается в воздухе и ударяет меня по коже. Его безжалостная хватка — это обещание, предвкушение того, что он приготовил для меня.

Чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее он тянет меня за волосы, пока я не думаю, что он вырвет их с корнем.

Я выгибаю спину, используя остатки сил, чтобы попытаться вывернуться.

Затем что-то тяжелое и неподвижное опускается на середину моей спины.

Его колено.

В периферийном зрении я вижу его черные брюки, одно колено на земле, а другое давит на мою спину.

Этого достаточно, чтобы заставить меня остановиться. Давление настолько сильное, что я думаю, он сломает кость или несколько.

Возможно, мне следовало бы сказать, что телесные повреждения — это тоже жесткий предел, но я думала, что это само собой разумеется.

Возможно, это не так.

Он прижимает мое лицо к земле своей непосильной хваткой за волосы. Я чувствую запах грязи и вкус мелких камешков на языке.

В отличие от предыдущего случая, я остаюсь неподвижной, обдумывая угрозу его колена.

Мои конечности дрожат, когда на меня наваливается реальность ситуации.

Это намного интенсивнее, чем то, на что я подписалась. Да, я хотела получить возможную свободу, но неизвестная территория, полная беспомощность вцепились в мои душевные струны.

Мое дыхание сбивается, и каждый вдох душит меня запахом земли и его.

Кожа.

Вот чем он пахнет.

Он — сочетание кожи и дерева. Может быть, нотки бергамота? Я никогда не ассоциировала эти запахи с Лэном, но я также никогда не слышала, чтобы он говорил таким низким голосом, как раньше, так что, возможно, у него есть стиль для таких ночей.

Ночи, когда он сбрасывает свой элегантный фасад и полностью принимает зверя внутри себя.

Наглая безжалостность его прикосновений, запаха и всего его существования вспыхивает и пульсирует в воздухе вокруг меня.

Тишина мерцает в спокойствии. Только мое сбивчивое и его глубокое дыхание.

Проходит минута, нет, возможно, секунда, прежде чем все рушится.

Последовательность его движений становится грубее, когда его свободная рука тянет за мои джинсы. Он не расстегивает пуговицы, а просто стягивает их вниз, создавая сильное трение о мой живот и бедра.

Холодный воздух обжигает мою прикрытую нижним бельем задницу.

И тут что-то происходит.

Помимо моего вздоха и открытого рта.

Я сосредотачиваюсь на своей киске, которая болит, пульсирует и абсолютно дрожит от потребности в любой стимуляции.

Неужели я возбудилась только сейчас? Или, может быть, это началось во время охоты?

Я думала, что мне это может понравиться, но я не была готова к тому, что преследование доведет меня до такого состояния.

Нет, дело не только в том, что за мной гнались.

Мне нужно было еще и быть пойманной.

Зверь у меня за спиной, должно быть, тоже это чувствует, когда оттягивает в сторону мое нижнее белье и прижимает пальцы к моему нуждающемуся ядру.

Из его горла вырывается глубокий стон, и этот звук в сочетании с его мозолистыми пальцами против моей самой интимной части вызывает странное ощущение.

Моя спина снова выгибается, но уже совсем по другой причине, нежели в драке. Я тянусь к сырой силе, исходящей от него, но легкий толчок его колена возвращает меня на место.

Он гладит мои складочки грубо, жестоко, пока моя нижняя половина не начинает барахтаться, умолять, почти растворяться в нем, требуя большего.

Но он не дает мне ббольшего

Его средний палец призрачно приближается к моему отверстию, парит, мерцает, задерживается, но так и не проникает внутрь.

Я чувствую тепло, исходящее от его кожи, отголоски холодного воздуха и обещание создать защиту от него.

Чем больше он прикасается ко мне везде, кроме тех мест, где я нуждаюсь в этом больше всего, тем беспорядочнее я становлюсь.

Я не осознаю бессвязную смесь звуков, которые льются из меня. Каждый раз, когда я выгибаю бедра, он крепче сжимает мои волосы, без слов предупреждая меня оставаться на месте.

Что это он ведет шоу.

Тот, кто контролирует ситуацию.

Тот, кто может и причинить мне боль, и доставить удовольствие, если захочет.

При этой мысли меня пробирает дрожь, но я вспоминаю, что у меня тоже есть власть.

Дым.

Это слово вертелось на кончике моего языка с тех пор, как я сбежала. Если я скажу его, все закончится.

Но я этого не делаю.

Несмотря на пытку, я решаю чередовать дыхание через нос и рот, а затем сосредоточиться на моменте.

На его напористом прикосновении.

Он мужчина, который берет то, что хочет, и в этом есть что-то возбуждающее.

Именно тогда, когда я думаю, что мучения никогда не закончатся, два его пальца проникают в меня. Одновременно. До самых костяшек.

Я вскрикиваю, и этот звук пронизывает наше безмолвное окружение.

Несмотря на то, что я вся мокрая и хочу большего, я не была готова к этому. Мои стенки сжимается вокруг его пальцев, когда он вводит и выводит их из моего жара в долгом, контролируемом ритме.

Каждый толчок методично набирает скорость, слишком точно подстраиваясь под реакцию моего тела, пока они не становятся безжалостными и беспощадными.

Мои пальцы на ногах подгибаются, а все тело охватывает дрожь. Это так отличается от того, как я осторожно, почти застенчиво прикасаюсь к себе.

В его прикосновениях нет ничего робкого.

Это приказ, сила, которую невозможно остановить.

Это катастрофа моего собственного производства.

Он здесь, чтобы брать, брать и еще раз брать.

А я могу только отдавать.

Мои бедра бьются о землю от того, как сильно они выгибаются.

Он вводит третий палец. Наслаждение смешивается с болью, когда меня растягивают до предела.

Невозможно нормально дышать, но я заставляю себя расслабиться, принять это, даже если он разрывает меня изнутри.

Его ритм становится все более интенсивным, и я задыхаюсь с каждым вдохом и выходом, этот звук имеет животную природу.

Обычно я прячу лицо в подушку или любую поверхность, чтобы заглушить звуки наслаждения.

Теперь у меня есть только грязь.

Я не успеваю сосредоточиться на этом, как резкий поток проносится через меня.

Вначале это лишь проблеск удовольствия, но затем оно нарастает, раздувается и усиливается, пока дрожь не охватывает мою кожу полностью.

Я никогда раньше не испытывала такого удовольствия.

Никогда в самых смелых мечтах я бы не подумала, что буду на грани потери сознания от оргазма.

Черт, я не думала, что оргазм может быть таким.

Те, которые я даю себе сама, всегда мягкие, приятные и заставляют меня удовлетворенно вздыхать, когда я кончаю.

А этот?

Все, что я могу сделать, это закричать от столкновения. Пытаясь заглушить плотское удовольствие, я чуть не съедаю грязь.

Низкий, хрипловатый звук исходит от дьявола, нависшего надо мной, наблюдающего за мной, с темным ореолом, которого я никогда раньше не видела на Лэне.

Но, опять же, я никогда не была знакома с этой его стороной.

— Так вот как хорошие девочки вроде тебя получают удовольствие. Возбуждаешься, lisichka (прим.пер. с русс. яз. Лисичка), когда тебя используют посреди ночи, как никчемную дырку для траха?

Я задыхаюсь на вдохе, и все вокруг замирает.

Воздух. Мое сердце. Мой мозг.

Но не он. Он точно не делает паузу.

Он, как тот парень, который определенно не похож на Лэндона.

Совсем.

Если только Лэн не подхватил американский акцент, другую интонацию и не решил поиздеваться надо мной.

Хуже всего то, что он звучит знакомо.

Слишком знакомо.

— Л-Лэн? — шепчу я едва слышным голосом.

— Попробуй еще раз. — Его голос огрубел и звучит совершенно ужасающе.

О, Боже.

О, нет.

Пожалуйста, нет.

Единственная причина, по которой я пошла против своего характера, своего морального кодекса поведения и сделала это, это то, что я думала, что это будет с Лэндоном.

Так почему же это не...? Я четко выбрала его через приложение.

Никто другой не мог сравниться с ним по физическим характеристикам.

Зверь — в прямом и переносном смысле — загибает свои пальцы внутрь меня, поглаживая ту часть меня, к которой никто не прикасался раньше.

— Ты выглядишь простой и невинной, но в глубине души ты всего лишь маленькая грязная шлюха. Ты готова на все, чтобы избавиться от этого барьера, да? Ты просила об этом прошлой ночью, даже умоляла.

Должно быть, мое тело переживает шок, потому что в тот момент, когда осознание возвращается ко мне, меня словно кто-то ударил ногой в живот и раздробил грудную клетку.

Это Оранжевая Маска.

— Отпусти меня! Прекрати!

Невозмутимое хихиканье пронзает мое ухо.

— Ты думаешь, мне есть дело до твоих маленьких игр с Лэндоном?

Я замираю на месте, мое сердце едва не падает на землю.

Я снова в том положении, когда это опасно для жизни, когда мои необдуманные решения и импульсивные действия могут привести к моей гибели.

Он может причинить мне боль.

Нет, он причинит мне боль.

— Я могу рассмотреть возможность отпустить тебя, если ты ответишь на вопрос, от которого убежала прошлой ночью, Сесилия. — Он вонзает в меня свои пальцы, возрождая власть, которую он имеет над моим возбуждением.

Мои ногти погружаются в грязь, когда всплески прежнего удовольствия пульсируют и пульсируют, сжимаются и сжимаются.

Мое тело все еще не поняло, что сейчас мы находимся в режиме выживания.

— Почему ты была на инициации? — в его голосе слышится хриплое, тупое качество, авторитетность, которая просачивается с каждым словом.

Я поджимаю губы.

— Я мог и хотел трахать твою девственную киску всю ночь напролет. Потом, когда мне надоест, я бы засунул свой толстый член в твою задницу и использовал бы твою кровь в качестве смазки. Я предлагаю тебе ответить на вопрос, пока не дошел до этого.

Мои мышцы напрягаются, когда я вижу его лицо. Это всего лишь часть, но этого достаточно для того, чтобы я поняла кто это.

Это Джереми.

Я подозревала, что он был Оранжевой Маской во время инициации, затем проигнорировала это, уничтожила эту мысль и решила обмануть свой разум.

Однако теперь от фактов никуда не деться.

Его выдает не только лицо, но и тон. Этот холодный, лишенный эмоций и абсолютно отвратительный голос.

Если я что-то и узнала о Джереми Волкове, так это то, что вам следует держаться подальше от его пути. Избегать его. Меняйте направление, когда видите его.

Делайте все возможное, чтобы он вас не заметил. Или, что еще хуже, чтобы он вам угрожал.

Все на этом острове знают, что с ним нельзя пересекаться, поэтому я не сомневаюсь, что он сделает то, что обещал. Если я не уступлю и не предложу то, что он просит, меня ждет урок всей моей жизни.

Поэтому я успокаиваю дыхание, несмотря на удовольствие, которое он разжег в моей душе, и стараюсь говорить как можно нейтральнее.

— Я просто... Я просто хотела посмотреть, на что это похоже.

— Это так? — говорит он с абсолютной легкостью, которая полностью противоречит тому, как он входит и выходит из меня.

— Это так. Клянусь.

— Как ты попала внутрь?

— Я... я украла приглашение, которое ты послал Крейтону.

Лэн украл, но я не собираюсь этого говорить.

— Такая коварная маленькая ведьма. — Он ударяет по тайному месту внутри меня, и он, должно быть, тоже чувствует это, потому что ударяет снова и снова.

— Пожалуйста, прекрати, — всхлипываю я, унижение и стыд капают из каждой частички меня.

Я полуголая, и меня держит кто-то, кто может быть и незнакомцем.

Опасным незнакомцем.

Незнакомец, который не должен видеть меня такой.

— Разве не ты умоляла меня трахнуть твою киску прошлой ночью? Что-то о том, что не хочешь умереть девственницей? — он делает толчки снова и снова, пока за моими веками не вспыхивают звезды. — Возможно, я в настроении сделать это. Прямо здесь. Я буду требовать тебя, как животное, посреди ночи, и никто не увидит, как ты станешь грязной и немытой.

Я хнычу и дрожу.

— Я буду кричать.

Его садистская усмешка наполняет воздух.

— Во что бы то ни стало, кричи. Никто тебя не услышит, и ты только заставишь мой член напрячься.

Он прав.

Они не услышат.

Это не только его собственность, но мы забрели так далеко от особняка, что я уже даже не слышу музыки.

Он все спланировал.

От того, как затащить меня в эту часть леса до того, как выдать себя за Лэндона. Он все спланировал.

И я попала прямо в его ловушку.

Я беспомощна, у меня нет выхода, кроме как принять плеть его пальцев. Контролируемые входы и выходы. Эротический звук на фоне моей принудительной влажности.

Все это.

Я закрываю глаза, когда колющее наслаждение ударяет в мое лоно, и оргазм вот-вот захлестнет меня снова. Я жду и жду.

И я жду...

Но он ушел.

Его пальцы вышли из меня, его колено больше не держит меня на месте, а мои волосы освободились от его дикой хватки.

Моя киска сжимается, как секунду назад, когда я уже была готова кончить. Только теперь это возбуждение исчезло, оставив лишь тупую боль между ног.

Медленно, слишком медленно, я поднимаю голову и смотрю назад, где посреди ночи стоит Джереми, сливаясь с ней, становясь ее жуткой частью.

На нем черные брюки и белая рубашка, которые я видела раньше. Куртки нет.

Черные чернила вихрями и шнурами расходятся по его подтянутым мышцам, когда он скрещивает руки, исчезая под короткими рукавами рубашки.

Из-за недостатка света я не могу понять, о чем эти татуировки, но они добавляют намек на таинственную опасность.

Он наблюдает за мной, но с таким же успехом он может смотреть сквозь меня.

Ему не потребовалось много времени, чтобы перевернуть мой мир с ног на голову, открыть часть меня, которую я даже боялась, но он не выглядит ничуть задетым.

Его лицо жесткое, холодное, отстраненное.

Настоящий дьявол ночи.

В его серых глазах нет света, и они легко могли бы слиться с нашим мрачным окружением.

Бесстрастные. Непрощающие.

Если бы я не знала этого парня, то сказала бы, что он чем-то взбешен. Но, опять же, он всегда кажется злым на мир и не одобряющим людей в нем.

— Почему? — мой дрожащий голос замолкает. Я не узнаю этой

хрипоты, и я ненавижу эту слабость.

— Почему что? — он скользит

взглядом по всему моему телу.

Я неуклюже натягиваю джинсы и

убегаю, пока не натыкаюсь спиной на дерево. Его бесстрастное выражение лица не меняется, но он не отводит от меня взгляда, ни на мгновение.

— Это не должен был быть ты, —

шепчу я.

— Дай угадаю, это должен был быть Лэндон?

Я ничего не говорю, но ему это и не нужно.

Он поднимает свои блестящие пальцы под луной, и мне хочется вырыть яму и умереть в ней.

— Лэндон — не тот, кого ты умоляла трахнуть тебя, пока ты смачивала его пальцы, пока ты кончала, не так ли?

— Я... никогда бы не согласилась на это, если бы знала, что это ты. — Мои слова — это попытка вернуть свое достоинство или то, что от него осталось, но я тут же думаю, что это была ошибка.

Глаза Джереми темнеют, и все его тело напрягается. Я всегда видела его холодным и безжалостным, но это первый раз, когда я наблюдаю эту дикую часть его.

Он как будто задался целью уничтожить все на своем пути.

— И все же ты не использовал свое безопасное слово.

Мои губы раздвигаются. Он прав. Я... не использовала.

— Я... забыла об этом, — говорю я, отказываясь думать, что это из-за чего-то другого.

— Я думаю, ты не забыла. В глубине души ты не хотела, чтобы я остановился. Ты выглядела ужасно разочарованной, когда я это сделал.

— Это неправда!

Он настигает меня в два шага, и я пытаюсь отползти назад, но в итоге только еще больше прижимаюсь к дереву, когда он встает передо мной и обхватывает пальцами мою челюсть.

Его прикосновения мозолистые. Он — зверь. Дикарь, который, вероятно, не знает, как прикоснуться к чему-либо без безжалостной энергии, которая исходит от него волнами.

Я готовлюсь к любым жестоким угрозам или действиям, которые он предпримет, но он ставит меня вна ноги, а затем отпускает.

— Следуй за мной.

— Куда? — я смотрю на напряженные мышцы его спины через рубашку.

— Ты знаешь дорогу к дому?

— Нет.

— Тогда иди пешком.

Ох.

* * *

Не знаю, почему часть меня думала, что он оставит меня в глуши, чтобы я сама о себе позаботилась.

И снова я жду приступа паники, который не наступает.

Но я знаю, что облажалась.

Я не только вторглась на частную территорию. Возможно, я вторглась в логово дьявола.

Мои мысли подтверждаются, когда он смотрит на меня через плечо, его глаза все еще похожи на ночное небо, сужающиеся и мерцающие в этой мистической темноте. Во всяком случае, они кажутся более расстроенными.

— Возвращайся, когда будешь готова к тому, что тебя жёстко трахнут.

Глава 6

Джереми

Я не верю в людей.

Они непостоянны, склонны к ошибкам и чаще всего не имеют ни малейшего представления о том, что делают.

Они бесполезны, безвкусны и не должны загрязнять воздух своим дыханием.

Это презрение к людям было присуще мне с тех пор, как я вырос из детского возраста и постепенно узнал, что такое мир.

Я также не верю в систему забастовок. У людей не бывает двух или трех шансов со мной. Одна ошибка — и они выбывают.

Навсегда.

Тот, кто однажды переступил черту, сделает это снова, если ему дать шанс. Это запретный плод, отсроченное удовлетворение и желанное прославление. Если они попробуют один раз, их заставят попробовать еще.

Потом еще один.

И еще.

Пока они не превратятся в животных, преследующих свои основные потребности.

Дать им шанс приблизиться к черте, не говоря уже о том, чтобы пересечь ее, — олицетворение глупости.

Моя политика нетерпимости может нарисовать меня хладнокровным и бессердечным, но это лучше, чем быть заклейменным как мягкотелый.

Я видел, что это делает с людьми. Как чрезмерная забота может разорвать человека изнутри. Тогда я ничего не мог с этим поделать — не мог остановить или предотвратить это.

Но сейчас я старше, мудрее, тверже, и поклялся никогда не допускать повторения подобных обстоятельств.

Никогда.

То, что я стою в луже крови — своей и чужой — это проявление того, каким человеком я стал, чтобы дойти до этого этапа своей жизни.

Парень в моей хватке едва дышит, его глаза опухли, а лицо покрыто слизью и кровью от того, как сильно я его ударил. Этот ублюдок думал, что может устроить засаду на меня во время моей послеобеденной поездки. Он также ударил меня бейсбольной битой с колючей проволокой, сбив меня с моего Ducati Panigale, но этим все и закончилось.

Я схватил его за воротник и несколько раз встряхнул, вдыхая зловоние его телесных жидкостей. В свете сумерек он выглядит чудовищно, его лицо окровавлено и неузнаваемо.

— Ой! Смотрите, кого я нашел! — Николай появляется между деревьями, таща за собой сопротивляющегося блондина, как мешок с картошкой.

У блондина есть мускулы, и он бьет руками и ногами, пытаясь вырваться, но с таким же успехом он мог бы быть муравьем, борющимся со слоном. Он не только почти не наносит ударов, но и те, что наносит, полностью игнорируются Нико.

Наша вечерняя прогулка на байке была прервана этими двумя. Тот, которого он сейчас тащит, сбежал раньше, но Николай ничем не отличается от охотничьей собаки. Он может учуять любого человека, выследить его и поймать в ловушку.

Мой друг практически сидит на спине парня, а когда тот сопротивляется, Николай бьет того по лицу, отчего его голова ударяется о землю.

Он снова без рубашки. Как и на мне, на нем была кожаная куртка, когда мы выходили на аттракцион, но он ее куда-то бросил. У этого парня аллергия на одежду — просто чудо, что он хотя бы надел штаны. Это также его способ продемонстрировать экстравагантные татуировки, которые покрывают его грудь и руки.

Некоторые из его длинных черных волос вырываются из хвоста и летают в воздухе, пока он шарит по карманам, бьет кулаком парня, которого снова использует в качестве стула, и достает сигарету. Он дважды поглаживает поверхность, как будто гладит ее, затем засовывает сигарету между губами и прикуривает.

— Как дела с этим тараканом? — он дергает подбородком в сторону избитого парня.

Его лицо, губы и глаза распухли, бейсболка и рубашка в крови, и все звуки, которые он может издавать, — это приглушенные стоны.

Я снова трясу его за воротник.

— Последний шанс, прежде чем я похороню тебя там, где тебя никто не найдет.

Он что-то бормочет, и я наклоняюсь ближе, чтобы лучше его расслышать.

— Черт... ты...

— Понятно.

Я размахиваюсь битой, которой он ударил меня раньше, и вбиваю ее прямо ему в голову.

Он падает на землю, не двигаясь, его тело вытягивается под неудобным углом.

— Эй, парень, — Николай, который наблюдал за всей этой сценой с нескрываемым волнением, щелкает пеплом своей сигары по окровавленному лицу другого парня. — Ты знаешь, что твой друг сделал не так? Нет? Позволь мне попытаться упростить тебе задачу. Нельзя отказываться от шанса, который предлагает Джер. Видишь ли, он не часто так делает, поэтому, когда он говорит, что это твой последний, он действительно это имеет в виду. Я говорю, что тебе стоит поступить по-другому, иначе твоя судьба будет еще хуже.

Я замахиваюсь битой, пропитанной кровью, на плечо и смотрю на парня.

Он моложе. Возможно, он только что поступил в КУ, а может, он второкурсник. В любом случае, он новая кровь, что делает его напуганным, неуверенным.

Полезным.

Его губы сжались, вероятно, бессознательно, а лицо покраснело, потому что его придавило весом Николая.

— Я знаю, что вы Змеи, — говорю я. — Чего я не знаю, так это почему вы думаете, что можете нас уничтожить. Как насчет того, чтобы прояснить это для меня, и я подумаю о том, чтобы позволить тебе дожить до следующего дня.

— Мы... — процедил он с намеком на русский акцент. Николай совершенно не замечает этой борьбы, продолжая неторопливо курить. — Мы... не узнаем, пока не попробуем.

— Боже, Боже. Что ты знаешь? — Николай усмехается. — У Змеев есть отряд смертников, которые хотят достать нас с помощью партизанской тактики?

— Стоит ли оно того, когда мы вас поймаем и убьем? — говорю я совершенно серьезно.

— Я говорю, вы, ребята, не на нашем уровне, особенно такие дети, как ты, которые не прошли должной подготовки.

— Это единственный способ быть принятым в клуб, — ворчит блондин, его голос приглушен. — В Братву.

Я обмениваюсь взглядом с Николаем. Эти Змеи не только наглеют, но и лгут молодым парням, шепчут обещания в их жаждущие уши и пользуются их юношеской, наполненной адреналином энергией, чтобы добраться до нас.

Это и умно, и глупо.

Неважно, сколько раз мы попадем в засаду. Они не только никогда не достанут нас, но и мы ответим в два раза сильнее.

Тем не менее, я приветствую эти усилия.

— Ты хочешь попасть в Братву, парень? — я ударил его битой по голове. — Не используй подлые методы, чтобы быть принятым. Это может сработать в начале, но тебя всегда будут рассматривать как таракана, которого могут принести в жертву в любой момент. Если ты хочешь сидеть во внутреннем круге, будь мужчиной.

— И не прерывай чужие поездки. Это правило номер один, чтобы не попасть в списки дерьма мудаков. Я — мудак. И ты где-то в середине моего списка. Можно я его убью, Джер?

Парень уставился на меня выпученными глазами. Не на Николая. На меня.

Ублюдок умен и, вероятно, слышал, что я единственный, кто может держать его на поводке. Если бы я оставил его на произвол судьбы, Николай был бы уже заключенным в камере смертников. Или просто мертв.

— Мы обещали отпустить его, — говорю я, и парень кивает один раз.

— Я ничего такого не делал, это ты обещал.

Николай подносит горящий конец своей сигареты к глазам парня.

— Наглость этого ублюдка меня бесит, и я не могу это так оставить. Как тебя зовут?

— Илья Левицкий.

— Русский. Мне это нравится, но ты мне не нравишься, Илюша. Есть последние пожелания?

Илья не закрывает глаза и продолжает смотреть на горящий конец сигареты. Любой на этом острове или даже в Нью-Йорке знает о приступах безумия Николая. Если он сказал, что прожжет дырки там, где у тебя глаза, он это сделает.

Этот парень, должно быть, тоже знает об этом, но, хотя его тело дрожит, он не закрывает глаза.

Как раз в тот момент, когда огонь вот-вот коснется роговицы, я говорю:

— Нет.

Внимание Николая остается на Илье и выбранном им орудии причинения вреда.

— Почему, блядь, нет?

— Я дал ему слово.

— Твое слово — не мое. Отвали.

— Да. Ты обещал, Нико.

Я бью бейсбольной битой по его плечу, и он наконец смотрит на меня такими безумными глазами, что никакое насилие не сможет их удовлетворить.

Давным-давно, когда мы были детьми и Николай понял, насколько безумным он может стать, он попросил меня остановить его, когда он выйдет из-под контроля.

Когда его насилие начнет мешать ему думать.

Когда кровь — это все, что я вижу в его глазах.

Сейчас я этого не делаю, но он к этому идет.

— Могу я хотя бы побить его?

— Ты уже это сделал.

— О, черт возьми. Николай встает, но не раньше, чем бьет парня по ребрам.

Тот ворчит, но знает, что лучше не отвечать и не оставаться рядом. Он встает, ковыляет к своему байку, который Николай заставил его бросить раньше, и убегает в противоположном направлении от заходящего солнца.

— Дети ,в наше время, такие тупые, — Николай качает головой.

— Ты имеешь в виду себя, девятнадцатилетний ребенок?

— Да пошел ты. Мне скоро будет двадцать, — Николай бросает окурок сигареты на землю и наступает на него, затем поднимает свой байк, который он практически бросил и врезался в дерево.

Выпрямив его, он опирается на него локтем и нащупывает в кармане еще одну сигарету.

— Что мы будем делать с этими тараканами?

— Пусть гноятся.

Я запрыгиваю на свой байк. Езда, предпочтительно в одиночестве, — единственное, что я люблю делать для себя. Никаких обязанностей или ожиданий — только я и ветер.

— Разве с ними не станет труднее справиться, когда они размножатся?

— Наоборот. Мы сможем их уничтожить, когда они соберутся в одном месте.

Медленная ухмылка растягивает его губы.

— Я знал, что ты мой любимчик. Когда мы начнем?

— Терпение, Нико.

— Этому слову не место в моем ограниченном словарном запасе.

Как будто я не знаю.

Вот почему я намеренно держу Николая как можно дальше от стратегического планирования. По крайней мере, пока не начнутся реальные действия.

Мы оба принадлежим к Русской Братве в Нью-Йорке. Наши родители — нынешние лидеры, и ожидается, что однажды мы займем их позиции.

Когда этот день наступит, мы с Николаем будем поддерживать друг друга, как мы это делаем сейчас.

Я не хочу делать из него врага, иначе он убьет одного из нас в мгновение ока. А если он будет жаждать крови, то никто не сможет вытащить его из этого состояния.

— Должны ли мы сообщить об этом в штаб? — спросил он.

В штаб, то есть его родителям или моему отцу. Если они узнают, что Змеи, чьи лидеры — отпрыски мужчин, которые сидят с ними за столом внутреннего круга, охотятся за нами, они не оставят это без внимания.

Это может даже перерасти во внутреннюю войну. А нет более эффективного способа разрушить сильную организацию, чем внутренний конфликт.

Змеи знают это так же хорошо, как и мы, но им, видимо, наплевать, пока они получают то, что хотят.

А хотят они устранить меня и Николая до того, как мы унаследуем свои должности по праву рождения.

Что может быть лучше, чем устранить другого лидера? Сделать это до того, как он полностью войдет во власть.

— Зачем впутывать наших людей, если мы можем позаботиться о них сами? — я бросаю Нико шлем, упавший рядом со мной, и он ловит его с широкой ухмылкой, прежде чем надеть.

— Мудрые слова. Мудрые слова.

— Просто сбавь тон.

— Нет, блядь. Мне нужна моя доза адреналина.

— Инициация была неделю назад. Такого количества адреналина тебе должно было хватить как минимум на две недели.

— Я даже ночь не продержался.

— Несмотря на всю охоту?

— И удары, и пинки, и даже удары головой. — Он поднимает руки и смотрит на них в свете сумерек. — Ничего из этого недостаточно. Эта энергия пульсирует в моих венах, как призрак. Или демон. И ее нужно выпустить. Разве у тебя не бывает таких моментов?

— Нет, — уверенно говорю я, засовывая шлем на место.

— Эх. Поэтому ты не спал той ночью? Или в ночь вечеринки?

— Я не сплю. Много.

— Угу.

— Что, блядь, должно означать «угу»?

Он медленно наклоняет голову, словно маньяк.

— Я говорю, тут больше, чем ты хочешь сказать.

— Ты собираешься ехать или мне оставить тебя позади?

— Ехать, ехать. Господи. Неужели от удара по голове ты потерял манеры?

Я забыл об этом.

Несмотря на тупую боль в виске и, вероятно, засохшую кровь. Это связано со странной терпимостью к боли, которая была у меня с детства.

Она появилась после множества кошмаров.

Что также является причиной отсутствия сна.

Мотор моего мотоцикла взревел, и я выехал на дорогу. Николай следует за мной.

Из всех членов Язычников мы единственные, кому нравится быть на ветру. Поскольку дорога, по которой мы едем, находится на берегу моря, мы дышим соленым воздухом, который проникает под шлемы.

Николай широко размахивает руками, как сумасшедший ублюдок, которым он и является. Иногда кажется, что он хочет умереть. Точнее, желает.

После нескольких мгновений покоя я несусь на сверхзвуковой скорости, катаясь на широком, мать его, открытом пространстве.

Вот где я нахожу спокойствие. Где все исчезает на заднем плане и существует только мое тело.

Именно здесь я очищаю голову и готовлюсь к следующим шагам, которые нужно предпринять, и к людям, которых нужно устранить.

Я рано понял, что власть не дается в руки. Ты сам ее добываешь, и если тебе приходится проливать за нее кровь, значит, так тому и быть.

Власть — это дикая лошадь, которую укрощает только сильнейший.

Что я и делаю. Во всех аспектах. Кроме моей семьи и людей, которые будут править рядом со мной, все остальные — пешки на карте моего пути к трону.

И этот путь усеян шипами, предательствами и разрушениями. Люди намного старше и опытнее меня пытались и потерпели неудачу, чтобы выйти на первое место.

Некоторые из них погибли за это.

Но у меня есть преимущество — я родился в этом мире. Я видел, как он ломает людей и никогда не позволяет им снова собрать себя воедино.

Я приобрел иммунитет к его чудовищности, приспособился к его требованиям и привык к его работе.

Вот почему я делаю шаг за шагом.

Возможно, терпение — не самое любимое слово Николая, но это один из моих принципов.

Терпение и сила моего упорства могут привести меня куда угодно.

И знания. Как учил меня мой отец.

Информация острее любого оружия, и, если она есть в твоем арсенале, никто не сможет тебе перечить.

Вот почему у меня есть глаза и шпионы везде, где есть мои враги.

А именно, у Змей и Элиты.

Кто-то может возразить, что Элита не имеет к нам никакого отношения. У них нет криминального прошлого, они шикарные дети со скучными британскими манерами и принадлежат к совершенно другому миру.

Но именно тех, кто кажется наименее опасным, нам следует опасаться больше всего.

Элита может не принадлежать ни к какой мафии, но она остается тайным орденом большой игры. За кулисами этого клуба происходит что-то гнусное, и это лишь вопрос времени, когда я узнаю, что именно. Я раскрою их козни и выясню, почему они враждуют с Язычниками и Змеями ради спортивного интереса, несмотря на то, что знают наше происхождение.

Они слишком хитры для своего собственного блага. Или их лидер, Лэндон, такой. Вот почему я держал его на прицеле в течение многих лет.

Прошло чертовски много лет, а я до сих пор почти ничего о нем не знаю, кроме его семейного положения и того, что он одержим скульптурами.

Со стороны он выглядит респектабельным человеком с гениальными художественными способностями и блестящим будущим. Он настолько хорошо отточил этот образ, что никто не осмеливается подозревать, что он скрывает гораздо более мрачную версию себя.

Поскольку я ничего о нем не раскрыл, то наблюдал за самыми слабыми звеньями в его жизни.

Его братья и сестры.

Это тоже ничего не дало, поскольку они держатся как можно дальше от его дел. Мне пришлось постепенно отстраниться от Глиндон, поскольку Киллиан вроде как одержим ею.

Его брат-близнец, Брэндон, бесполезен. Пока что. Все может измениться, поэтому я не выпускаю его из виду.

В качестве последнего средства мы разослали приглашения на инициацию тем, кто входит в его ближайшее окружение, в попытке вовлечь их к Язычникам и затем использовать их против него.

Как и ожидалось, никто из них не пришел.

Однако служба безопасности сообщила мне, что приглашение Крейтона Кинга было отсканировано.

То есть, второй кузен Лэндона, Крейтон, который является бойцом и никогда не хотел вступать в Элиту.

Но Крейтона нигде не было видно. Тот, кто использовал его приглашение, был не кто иной, как надоедливое существо.

Скучное существование.

Существо, которое не должно было привлечь мое внимание.

А она и не привлекала.

Пока она не решила, что сможет незаметно проникнуть под мою крышу, со своим париком и отношением, которое не соответствует сцене, на которую она поднялась.

Инициация не для таких маленьких девочек, как она.

И все же она бежала за него, и боролась тоже.

Это было бесполезно, и я положил этому конец еще до того, как все началось, но потом она попросила меня трахнуть ее.

«Я не хочу умереть девственницей» — вот что она сказала.

Я почти слышу дрожь в ее мягком голосе и вижу, как дрожат ее бархатистые розовые губы, когда она это сказала. Я чувствую отчаяние за этими словами. Было ли это желание остаться в живых или быть оттраханной, я понятия не имел.

Мой член предпочел поверить во второе.

Я был серьёзен, когда говорил, что не трахаю девственниц. Они меня не соблазняют, и у меня нет желания сорвать чью-то плеву.

Но в тот момент? Я был так близок к тому, чтобы разорвать ее девственную киску, просто чтобы увидеть, как плачет скучная девчонка с жесткой моралью и осуждающим взглядом.

Я получил свой шанс, когда она совершила ошибку, придя ко мне домой и забредя в мой лес. Сразу после того, как она дала мне заглянуть в свои самые глубокие, самые темные фантазии.

Сразу после того, как она сбежала с инициации, я взломал ее телефон, потом увидел сайт, который она посетила, и игру, на которую она подписалась.

Я также видел ее фотографии.

Скриншоты с аккаунта Лэндона Кинга в Instagram и любые другие его фотографии, размещенные другими людьми.

Она хранила их в секретной папке под названием «Мой принц».

И сюрприз-сюрприз, ее принц был записан в тот клуб, в который она записалась. Он состоит в нем уже много лет. Я знаю, потому что я тоже в нем состою, если не для чего-то другого, то для того, чтобы присматривать за ним.

Сесили дала все правильные ответы, чтобы ее так называемый принц опустошил ее в неизвестном месте.

У гордой, строгой девушки на самом деле есть склонность к извращениям.

И не просто склонность

Это слишком извращенно.

К такому хорошие девочки вроде нее и близко не должны подходить, не говоря уже о том, чтобы подписаться.

Как только она нажала «Отправить», я прокрутил свои уведомления и нажал «Принять».

Она не предлагала себя мне, но я все равно принял ее.

Если Лэндон не хотел, чтобы я возилась с ней, он должен был посадить ее на поводок.

Оглянувшись назад, я обнаружил, что потерял Николая на своей высокой скорости. Либо так, либо этот ублюдок действительно убил себя.

Знакомый вид здания передо мной заставляет меня остановиться под большим деревом, которое маскирует меня и мой мотоцикл.

Это приют для животных. Тот самый, в котором работает волонтером моя сестра, потому что она защитница всего красивого и маленького.

Но я смотрю не на сестру.

Это раздражающее существо.

Сесилия Найт.

Она сидит на скамейке на улице. Редкие лучи английского солнца окрашивают ее глаза в жидкий сине-зеленый цвет, когда она листает книгу.

Ее серебристые волосы, почти белые, как у ведьмы, блестят под светом. Она потирает переносицу, а ее нижняя губа выпячивается вперед.

Я поглаживаю шлем, а в голове мелькают ее образы в более компрометирующих позах.

Морщится, всхлипывает, извивается, плачет и кричит.

Особенно кричит.

Она так хорошо это делает, что меня и удивило. Невозможно было бы приписать ей эту черту, учитывая ее жесткий, деловой образ.

Но, с другой стороны, я никогда не думал, что кто-то вроде Сесилии тоже может увлекаться первобытными играми.

В конце концов, тихие люди прячутся лучше всего.

Если бы это был кто-то другой, я бы оставил их в покое, но она совершила ошибку, оказавшись там, где не должна была быть.

Возможно, Лэндон думал, что сможет использовать ее против меня, но все будет с точностью до наоборот.

Своим скучным, а может и не очень скучным существованием она привлекла к себе самое худшее внимание.

Мое.

Глава 7

Сесилия

— Ты должна вернуться домой.

— Папа! — я переключаю свое внимание с книги на телефон, и меня встречает лицо моего образца для подражания.

Он ухмыляется, демонстрируя глубокие ямочки на щеках.

Ксандер Найт — мой отец, мой первый лучший друг — Ава появилась позже — и самый лучший отец на земле.

У него классически красивое лицо с золотистыми светлыми волосами, небесно-голубыми глазами и острой линией челюсти.

Мама говорила, что он был самым популярным мальчиком в школе и притягивал к себе внимание всех как магнит не только благодаря своей внешности, но и благодаря своему обаянию.

Можно с уверенностью сказать, что я не унаследовала ни одной из этих легких черт, и это не из-за отсутствия попыток с его стороны.

— Я просто слишком сильно скучаю по своей единственной дочери, поэтому либо ты возвращаешься в Лондон и учишься в местном университете, что, кстати, сделает всех счастливыми, либо я нахожу дом рядом с тобой, чтобы мы с твоей мамой могли видеть тебя постоянно.

— Нет и тому, и другому, — я подавляю улыбку, потому что прекрасно понимаю, что папа способен на это, и он уже в третий раз предлагает такой вариант.

Когда мы поехали в школьную поездку в тринадцать лет, папа вроде как убедил всех остальных отцов арендовать дом отдыха недалеко от нашего лагеря.

Папа и отец Авы, дядя Коул, в конце концов купили его, потому что деньги такие лишние, а потом они притворились, что случайно наткнулись на то место, где мы остановились.

Это была самая ужасная ложь за последние столетия. Мы с Авой пришли к пониманию того, что у нас слишком заботливые папы, и нам придется смириться с этим фактом, а не бороться с ним.

Неважно, сколько нам будет лет, мы всегда будем их маленькими девочками, которых они хотели бы оставить молодыми навсегда.

— Я серьезно, — говорит папа с другого конца телефона, и между его бровями появляется линия. — Я не могу спать по ночам, думая, что с тобой что-то случилось.

— Ты просто параноик. Я цела и здорова.

Я улыбаюсь ему своей лучшей улыбкой и чертовски надеюсь, что он не видит скрывающихся за ней сомнений и беспокойства.

Я здорова, но только физически, но я определенно не была здорова эмоционально. С той ночи месяц назад.

С тех пор что-то внутри меня уменьшилось и исчезло, и я не смогла бы найти это снова, даже если бы попыталась.

Все было неправильно.

От моих извращенных наклонностей до того, что я позволила себе оказаться в таком положении, даже если это было для Лэна.

Я никогда не чувствовала такого стыда и такого разочарования в себе, как в тот момент, когда поняла, что тот, кто преследовал меня в темноте и принес мне самый мощный оргазм, который я когда-либо испытывала, был никто иной, как Джереми Волков.

Дьявол с острова Брайтон и правящий Люцифер КУ.

Я не могла смотреть в зеркало в течение нескольких дней после инцидента, проваливалась в себя больше раз, чем могла сосчитать так, что даже мои друзья начали по отдельности спрашивать меня, не случилось ли чего.

На мгновение я действительно подумала о том, чтобы вернуться домой и найти утешение рядом со своими родителями, дядей Кирианом и дедушками, но чем это отличалось бы от бегства?

К тому же, если бы я так поступила, то показалась им не в духе и зря бы побеспокоила их.

Я рада, что не поддалась этому порыву и осталась на месте. Если бы папа почувствовал хоть намек на беду, он запер бы меня в доме и потребовал бы уничтожить моих демонов за меня.

Но я уже вышла из того возраста, когда позволяю ему делать это от моего имени. Реальный мир без него гораздо страшнее и полон людей, которые без колебаний уничтожили бы меня, но я должна сделать это сама.

Так же, как я пережила тот черный день в одиночку.

Папа сдвигается, позволяя намеку на его домашний офис появиться позади него.

— Я все еще волнуюсь. Я бы хотел, чтобы ты все еще была моей маленькой Сеси, которая обнимала мое бедро и каталась на моих плечах.

Мне тоже, папа.

— К сожалению, взрослеть обязательно.

— Разве я не знаю этого? — он трясет головой, как будто прогоняя неприятную мысль. — Расскажи мне все о школе. Все ли в порядке? Тебя никто не беспокоит? Есть ли у тебя парень, и знает ли он, что, если он тебя тронет, его родители потеряют сына? Или, может быть, это подружка, которой все равно не стоит прикасаться к тебе, пока ее родители не готовы потерять дочь?

— Папа!

— Что? Мне нужно проверить все базы. Ты не встречалась ни с одним парнем со времен средней школы, поэтому я подумал, может быть, ты поняла, что играешь за другую команду. Но ты бы мне сказала, верно? Ты же знаешь, что я поддержу тебя, несмотря ни на что?

Я поднимаю бровь.

— Значит ли это, что ты будешь более снисходительным, если я познакомлю тебя с девушкой?

— Нет, но я бы не стал, скажем, бить ее или что-то в этом роде.

— Ты не должен бить и парней.

— Конечно, я бы выбил из них дерьмо. Мальчики — маленькие придурки.

Я качаю головой.

— Я гетеросексуальна, папа.

— Ах, черт. Так у тебя действительно есть парень? Имя? Фамилия? Возраст? Адрес? IQ?

— У меня нет парня.

Он сужает глаза.

— О, он хорош. Он действительно хорош, если уже заставляет мою медовую пчелку лгать мне.

— Папа, перестань меня так называть. Это было, когда мне было пять лет.

— Не слышу. Зато я услышу о парне, которого ты от меня скрываешь.

— У кого есть парень? — мягкий мамин голос доносится с другого конца.

Я делаю паузу, потираю переносицу и крепче сжимаю ручку.

Кимберли Найт — самая красивая женщина из всех, кого я знаю, с ее стройной фигурой, яркой улыбкой и зелеными бликами в каштановых волосах. Даже следы от порезов на запястьях придают ей нестандартную красоту.

Я слышала, что она отказалась стирать эти следы от порезов с помощью операции, потому что никогда не стыдилась их.

Но иногда, в серые дни, она надевает длинные рукава и стягивает их, прикрывая запястья, чтобы никто их не видел.

Ее красивое платье колышется от ее движений, когда она садится рядом с папой.

Когда папа смотрит на нее, происходит что-то волшебное. Его глаза смягчаются, прежде чем взорваться мириадами звезд.

Я выросла, наблюдая, как они не только бесповоротно влюблены друг в друга, но и так трепетно относятся друг к другу, что сомневаюсь, что два других человека могут так обожать, поднимать настроение и помогать друг другу, как они.

На протяжении двух десятилетий я пользовалась их любовью и поддержкой, но не имела и унции их уверенности, поэтому всегда чувствовала себя в чем-то обделенной.

— Ким! — папа берет ее руку в свою. — Послушай, как эта маленькая соплячка врет сквозь зубы и прячет от нас своего парня.

— У тебя есть парень, Сеси? — спрашивает она меня с мягкой улыбкой.

— Нет, у меня нет парня, — отвечаю я более отрывисто и неловко, чем с папой.

Мамина улыбка немного ослабевает, и она пристально смотрит на меня. Иногда я клянусь, что она знает все мои грязные секреты и видит меня насквозь.

Не знаю, из-за того ли, что она сказала мне в последнем классе средней школы, или потому, что ее гораздо труднее обмануть, чем папу, но с тех пор у меня ком в горле, когда я с ней разговариваю.

Дело не в том, что я хочу быть такой перед мамой, а в том, что я не могу это контролировать.

С папой проще, но опять же, папа тогда не видел меня насквозь.

Это не он сказал мне остановиться, а она. Я все равно отказывалась слушать.

Ее улыбка возвращается, и она игриво ударяется плечом о папу. Может быть, это связано с тем, что они были друзьями детства и знают друг друга всю жизнь, но каждый раз, когда я разговариваю с ними, меня восхищает их тонкое поддразнивание и то, как они смотрят друг на друга.

— Она сказала, что не влюблена.

— Она лжет. Ты видела, как она сейчас потерла нос?

— Мне показалось, что я собираюсь чихнуть, — вру я сквозь зубы, но на самом деле я не делаю этого, когда вру, только когда мне стыдно.

— Да, точно. Я вырастил тебя, пчелка.

— Папа!

— Прекрати дразнить ее, Ксан — укоряет мама. — И, если у нее действительно есть парень, она скажет нам, правда, Сеси?

— Возможно, вам придется ждать очень долго. У меня нет никаких планов на этот счет.

— Видишь, Ким? Она скрывает его.

— Не вижу.

— И я тоже.

— Может быть, именно поэтому она не хочет нам говорить. — Мама щипает его за плечо. — Ты слишком много говоришь.

— Да ладно. Я не могу поверить, что ты принимаешь сторону маленького предателя, Грин.

У меня сердце замирает, когда папа так ее называет. Грин. Это дань уважения тому, что она любит все зеленое, от цвета до фисташкового мороженого и зеленых M&M's. Это стало частью ее личности.

— Я не могу позволить тебе издеваться над моей дочерью.

Она выхватывает телефон и улыбается мне.

— У тебя все хорошо, Сеси?

Я поднимаю указательный палец к переносице, затем заставляю его опуститься обратно.

— Да, мама. Все замечательно.

Она снова смотрит на меня умоляющими глазами, и я удивляюсь, что не барахтаюсь и не сгораю под их тяжестью.

Удивительно, что моя грудь не распирает от желания признаться ей во всем прямо сейчас.

Когда она говорит, ее голос звучит мягко.

— Сеси, дорогая, это нормально, если все не очень хорошо и, если некоторые дни хуже других. Ты ведь знаешь это, правда? Мы с твоим папой здесь, чтобы выслушать.

Я задыхаюсь от невысказанных слов, которые горят в моем горле, но я киваю.

— Я знаю.

Папа берет трубку, и этот узел постепенно исчезает, пока мы разговариваем, а потом они в конце концов не кладут трубку.

Оставив меня наедине с моими мыслями.

Моими раковыми, проклятыми мыслями.

Я ненавижу то, как сильно они поглощают меня в последнее время, как мучительно находиться в собственной голове, и как часто я нахожу себя там.

И все же я заставляю себя вставать по утрам, умываться, есть и идти в колледж.

Я заставляю себя учиться, гулять с ребятами и утешаться мыслью, что я жива.

Если я этого не сделаю, то попаду в петлю, которую сама же и создала, и никто не сможет меня спасти.

Я так стараюсь примириться со своими поступками, своим выбором и тем, как низко я пала — и все время терплю неудачу.

Может быть, это гордость.

Или мораль.

Хотя я никому не причиняю вреда. Никому, кроме себя, по крайней мере.

Я встаю из-за стола и закрываю книгу. Я использую маленький кабинет в приюте, в котором работаю волонтером, как место, где прячусь.

Это и библиотека, где я могу спокойно читать, и никто не может меня побеспокоить.

Я провожу около получаса, кормлю животных, а потом заканчиваю работу.

В основном потому, что все ушли домой, а доктор Стефани, главный врач приюта, практически выгнала меня.

Мы вместе выходим из здания, она останавливается у своей машины и достает ключи.

— Хочешь, я тебя подвезу?

— Нет, все в порядке. Мне не помешает прогулка.

Ходьба в приют и обратно — единственная тренировка, которую я делаю, поэтому и не езжу сюда на машине.

Она слегка хмурит брови, бросая быстрый взгляд на ночь, проникающую за мою спину.

— Будь осторожна, хорошо? Молодой девушке опасно гулять одной.

— Хорошо, спасибо.

— Напиши мне, когда вернешься домой.

Я показываю ей большой палец вверх и улыбаюсь, но складка не исчезает с ее бровей, когда она садится в машину.

Это не первый раз, когда я иду домой одна после захода солнца. И на самом деле не так уж и поздно.

Мы с Анни работаем здесь волонтерами, но она никогда не остается после четырех вечера, а если и остается, то место заполняется ее охраной, поэтому она избавляет всех от проблем и уходит раньше.

Что касается меня, то я просто рада, что у меня будет больше времени вдали от мира. По крайней мере, животные демонстрируют свою молчаливую поддержку, не осуждая.

Закинув в рот мятную жвачку, я проверяю свои сообщения и останавливаюсь на тех, что прислали мои подруги из группового чата девочек.

Анника: Джер снова запирает меня в башне из слоновой кости *плачущий эмодзи*.

Ава: ОМГ хочешь, чтобы мы надели плащи Супервумен и пришли тебя спасать?

Анника: Нет, если ты не готова быть запертой со мной.

Глиндон: Мне очень жаль, Анни. Твой брат очень страшный. Но мы можем побить его! @Сесилия Найт давай надерём его женоненавистническую, сексистскую, патриархальную задницу.

Мои пальцы дрожат, и мне требуется все, чтобы напечатать текст.

Сесили: Мне нужно готовиться к завтрашнему тесту.

Ава: Фу. Ты всегда готовишься.

Сесили: Это мелочь, которую ты должна делать иногда, раз уж ты в университете и все такое.

Ава: Окей, мама!

Темная тень движется в моем периферийном зрении, и я замираю, но не смотрю назад.

Вместо этого я убираю телефон в задний карман и глубоко вдыхаю, прежде чем продолжить свой путь.

Ни темп, ни дыхание не изменились, но я чувствую, как напряглись все мои мышцы.

Я чувствую запах воздуха, смешанный с ароматом деревьев и морской соли.

Мое сердцебиение тоже учащается, постепенно, почти как будто я поднимаюсь по лестнице и трачу все больше энергии.

Книги в моих руках тяжелеют, и я крепче сжимаю их, как будто эти древние, давно умершие психологи могут материализоваться передо мной или защитить меня.

Хотя мне это не нужно.

Возможно.

Дело в том, что это не первый раз, и не второй.

Или десятый.

Это началось через неделю или около того после самой позорной ночи в моей жизни.

С тех пор я чувствую на себе пристальные взгляды.

Наблюдают за мной, следуют за мной в темноте, полностью и безраздельно заслоняют меня.

Возможно, это было задолго до этого, но я начала замечать это только около трех недель назад.

Возможно, после того как он стал заметен.

Например, незаметная тень сейчас — не что иное, как извращенная и жестокая дань уважения той ночи.

Я знаю, что это Джереми.

Не потому, что я много искала, но однажды он позволил мне увидеть себя на холме напротив приюта, на своем мотоцикле.

Он был в шлеме, но я знала, что это он, и сделала вид, что не заметила его, и побежала обратно в дом.

Может быть, доктор Стефани тоже его видела, поэтому она всегда беспокоится, когда я иду домой одна после захода солнца.

Но он никогда не подходил близко, никогда не разговаривал со мной. На самом деле, он держится на расстоянии и позволяет мне видеться с ним только тогда, когда считает, что я устроилась слишком удобно.

Как будто он намерен не дать мне спокойно жить.

Но потом я поняла, что он делает, или, скорее, узнала об этом после разговора с Лэном, как только поняла, что за моими передвижениями следят.

Сесили: Мне кажется, за мной следит Джереми. Нет. Я уверена, что это так.

Лэндон: О? Я не ожидал от него меньшего. Конечно, он будет подозревать, что ты воспользовалась приглашением Крейтона, чтобы попасть на посвящение.

Сесили: Что мне делать? Я не хочу связываться с Джереми.

Особенно после той ночи. Теперь, когда он увидел эту часть меня, он раздражает меня еще больше.

Лэндон: Я попрошу кого-нибудь из своих ребят присмотреть издалека, если он станет опасен. А пока не обращай на него внимания. Притворись, что его нет, и в конце концов ему надоест, и он оставит тебя в покое. Разве он не говорил, что ты безвкусная? Заставь его поверить в это снова.

Сесили: Откуда... откуда ты знаешь, что он так сказал?

Лэндон: Глин говорил об этом Брэну. Он сказал, что ты безвкусная, а у Авы комплекс социальной бабочки, и Глин взорвалась, как будто ей приставили пистолет к горлу. Наша маленькая принцесса верная или как? Во всяком случае, нарисуй этот образ снова в его сознании. Не выделяйся.

Сесили: Я безвкусная?

Лэндон: Я так не думаю? Но он так думает, или думал до того, как увидел тебя на той инициации, сцене, которая, по его мнению, не соответствует твоему характеру и, следовательно, вызвала у него подозрения. Чтобы восстановить эту веру, тебе нужно устранить источник его сомнений и стать именно тем, кем он тебя считает. Затаитесь и не выходи со мной на связь без крайней необходимости. Оставайся в безопасности, Сеси. Я серьезно.

Я принимаю слова Лэна близко к сердцу и держусь от него на расстоянии.

Даже я знаю, что Джереми следит за мной, чтобы я либо привела его к Лэну, либо раскрыла то, что, по его мнению, было моим планом по проникновению на инициацию.

Но прошло уже больше трех недель. Неужели ему не надоест?

Неужели он никогда не сдастся?

Каждое утро я просыпаюсь и мысленно повторяю, что со временем привыкну к его пристальному взгляду и что сегодня будет лучше.

Но это не так.

Ни на йоту.

Если уж на то пошло, мой уровень тревоги повышается всякий раз, когда приходит время идти домой или на улицу, но я не могу оставаться в доме, если не хочу, чтобы он что-то заподозрил.

Все мое тело настроено на его присутствие, и я чувствую его, даже если не вижу.

Или, скорее, тяжесть его взгляда.

Его беспристрастный, холодный взгляд, который способен раздеть любого.

Я видела его ровно три раза вне этой ситуации с преследованием. Один раз, когда он пришел лично забрать Анни из КЭУ.

Два других раза — в бойцовском клубе, куда нас время от времени затаскивает Ава. Он был там, чтобы поддержать членов Язычников, когда они дрались.

Все три раза я либо пряталась, либо отворачивалась, как только его карающий взгляд падал на меня.

Я не могла выдержать ни его пристального взгляда, ни стыда, от которого трещали мои кости, когда я находилась в его присутствии.

Если моя встреча с ним в том лесу является хоть каким-то показателем, то Джереми — это тот человек, с которым мне ни при каких обстоятельствах не следует связываться.

Он не только бездушен, но и не сдается. Даже на чуть-чуть.

Черт, прошло уже столько недель, но он все еще не сдается, наблюдая за мной и пытаясь найти хоть какие-то подсказки, почему я была на инициации.

Даже сейчас я чувствую, как от него волнами исходит это дикое намерение. По моей коже пробегают мурашки, и я дрожу, как будто меня облили холодной водой.

Я достаю наушники и вставляю их, затем увеличиваю громкость до максимума в беспомощной попытке заглушить окружающие звуки.

Неважно, что мой слух пропал. Я все еще чувствую, как его аура вспыхивает вокруг меня, колет кожу, почти душит меня.

Что-то происходит позади меня, я делаю вид, что не почувствовал этого, и иду дальше.

Внезапное движение заставляет меня остановиться, и я медленно оборачиваюсь.

Я застываю на месте, глядя на сцену перед собой.

Два парня лежат на земле, из их носов и ртов течет кровь, они извиваются и корчатся от боли. Над ними стоит Джереми, его кулак окровавлен, а выражение лица пустое и ледяное.

Прошли недели с тех пор, как я видела его так близко, и почти забыла, насколько он огромен. Его кожаная куртка натянута на напряженные мышцы бицепсов и широкую грудь.

Я не сомневаюсь, что это он сделал это с ними, и сейчас жалею, что не остановилась, чтобы осмотреться.

Как раз в тот момент, когда я думаю о том, как лучше сбежать, он направляется ко мне. Я слишком ошеломлена, чтобы двигаться, и он настигает меня в несколько шагов.

Я вздрагиваю, когда его рука проносится к моему лицу, но он не хватает меня. Он выдергивает мои наушники.

Громкая музыка все еще доносится до меня, даже когда он берет их в свою большую руку с венами, тянущимися от тыльной стороны к длинным пальцам.

Громкая музыка все еще доносится до меня, даже когда он сжимает их в своей большой руке с венами, тянущимися от тыльной стороны к длинным пальцам.

— Какого хрена... — он останавливается, а затем начинает снова более собранным тоном. — Кто слушает громкую музыку, гуляя ночью в одиночестве?

Он разговаривает со мной. Вот это да. Почему он разговаривает со мной, когда поставил своей задачей только наблюдать за мной?

Моя кожа нагревается, и я думаю, что задохнусь. Нет, я уверена, что так и будет.

Дикая тяжесть его взгляда пронзает меня, пока он с нарастающим нетерпением ждет моего ответа.

— Я не думала...

— Ты явно не думала. Ты вообще это делаешь?

— Не оскорбляй меня. — Я резко вздохнула. — Я бы не включила громкую музыку, если бы ты не преследовал меня, как мудак.

Я делаю паузу.

Черт. Проклятье.

Это было негласное правило — не признаваться, что я знаю, что он преследует меня, но я пошла вперед и призналась, что все это время знала.

Я ожидала гнева, может быть, его ледяного отношения, но легкая ухмылка приподнимает его губы.

— Как мудак, да?

— Я не имела в виду...

— Ты не имела в виду что? Того, что я мудак?

— Я... я иду домой.

— Нет, не пойдешь, — Он сжимает мой локоть. — Раз уж я уже стал мудаком, может, стоит пойти дальше.

Глава 8

Сесилия

Я ошеломлена его долгим молчанием.

И Джереми использует этот шанс, чтобы увлечь меня за собой. Он не делает это мягко, не ждет от меня никаких сигналов. Он просто впивается пальцами в мой локоть и тянет меня за собой.

На мне футболка с длинными рукавами, но кожу покалывает и жжет там, где он прикасается.

Это внезапное, не терпящее возражений движение можно сравнить с засадой, которая лишает меня всех защитных сил.

Я не привыкла к такому обращению — преследованию, рукоприкладству, грубому захвату.

Я постепенно выхожу из шокового состояния и пытаюсь вырвать руку.

Его мощная, гораздо более крупная рука безжалостно сжимает мой локоть, пальцы все глубже впиваются в кожу, пока я не чувствую, как там образуется синяк.

— Куда ты меня ведешь? Отпусти меня.

Я ненавижу дрожь в своем голосе, беспомощность в нем.

Я всегда гордилась своей уверенностью и способностью победить все на своем пути, но это сильно отличается от всего, что я испытывала.

Джереми Волков — не тот человек, с которым я могу встретиться и надеяться, что выйду из боя невредимой. Он не та сущность, с которой можно логически разобраться и надеяться на благоприятный результат.

Чем больше я его вижу, тем глубже погружаюсь в его ночную ауру. Безжалостная, бессердечная, безграничная.

— Джереми... — я поджимаю губы, заикаясь, и моя кожа нагревается. Это начинается там, где он прикасается ко мне, и распространяется по всему остальному телу.

Он не отвечает мне, не признает моего существования, пока его резкие шаги сокращают расстояние в ночи. Мышцы на его спине напряжены, под черной кожаной курткой проступает рябь.

Это факт, что Джереми — крупный мужчина, возможно, самый крупный из всех, кого я видела, не считая Николая. Но сейчас он похож на огромное животное.

Нет, не животное.

Охотника.

Он преследовал меня с самого посвящения, и я была достаточно наглой, чтобы убежать один раз и остановить его во второй раз.

И, возможно, именно это привело нас к такому затруднительному положению. Возможно, именно так я оказалась мишенью для самого опасного человека, которого знаю.

Тот, чье имя шепчут в университетских залах, бойцовских клубах и на улицах. О нем ходят жуткие слухи, связанные с его именем.

Самый известный из них — о том, как он заставляет людей исчезать.

Мое тело напрягается при этом напоминании. Может, теперь моя очередь? Может быть, ему было весело мучить меня, преследуя меня повсюду, и теперь он предпримет следующий шаг, чтобы избавиться от меня.

— Джереми! — зову я снова, на этот раз гораздо громче.

Он смотрит на меня краем глаза, выглядя не иначе, как монстр в изысканной одежде.

— Значит, ты знаешь мое имя, но все же решила обращаться ко мне как к мудаку.

Я сглатываю. Он ведь не собирается это так оставить, не так ли?

— Я…

— Не надо.

— Ты даже не слышал, что я хотела сказать.

— Мне и не нужно. Если ты собираешься проболтаться, предварительно не обдумав это в своей голове, то это только еще больше разозлит меня.

Мой рот открывается, но я заставляю его закрыться.

Значит, он злится.

Трудно сказать, когда он все время выглядит сердитым.

Он тянет меня вперед, и я спотыкаюсь, чуть не роняя учебники, когда мы останавливаемся перед огромным мотоциклом.

Тот самый мотоцикл, на котором он ездил несколько раз.

Эта штука просто чудовищна, и рядом с ней я похожа на бродячую мышь. Джереми, однако, подходит под эту вибрацию.

В последний раз, когда я видела его на этой машине, он выглядел совершенно гармонично. Он стоял одной ногой на земле, в шлеме, а его руки бесстрастно висели на руле.

Джереми наконец отпускает мой локоть, и я сопротивляюсь желанию помассировать место, где его пальцы атаковали мою кожу.

Он достает шлем из сумки и наклоняется ко мне. Когда он находится рядом со мной, это очень плохо для моей самооценки, потому что единственное, о чем я могу думать в этой ситуации, — как сбежать.

Одна моя нога шагает за другой, и я вскакиваю, когда моя спина ударяется о мотоцикл.

Я рывком поднимаю одну руку вверх.

— Прекрати!

Он без труда отмахивается от нее, как будто это не более чем картонная подставка, а затем напяливает мне на голову шлем.

Я пытаюсь сопротивляться и хватаю его за запястье, чтобы оттолкнуть.

Он останавливается и молча смотрит на меня, так, что становится жутко.

Как он не хочет, чтобы я назвала его мудаком, когда он набирает сотню баллов за один только взгляд?

В тот момент, когда он перестает пристегивать шлем, моя борьба тоже прекращается. В основном из-за его взгляда.

— Если ты хочешь прикоснуться ко мне, все, что тебе нужно сделать, это попросить. Не нужно изображать из себя недотрогу.

Когда я понимаю, что обнимаю его запястье, пальцы тянутся к его теплой коже, на моих щеках вспыхивает жар. Теперь, когда не борюсь с ним, мне кажется, что я пытаюсь схватить его за руку или что-то в этом роде.

Я отпускаю его рывком, и он использует мое взволнованное состояние, чтобы закончить пристегивать шлем.

— Ты можешь меня отпустить? — спрашиваю я, на этот раз мягко, даже умоляюще.

Для человека, который явно получает удовольствие от насилия, противопоставить ему то же самое лекарство, вероятно, будет не так эффективно, как попытаться сделать прямо противоположное.

— Пока нет, — он хватает верхнюю часть моих книг, и я еще сильнее прижимаю их к груди, отчего его пальцы касаются моей груди.

Меня пронзает молния, и моя хватка на книгах ослабевает. Джереми практически вырывает их из моих рук.

В этом человеке нет ни одной нежной косточки.

Он сунул их в седельную сумку.

— Почему ты забираешь мои книги?

— Ты получишь их обратно, когда мы закончим.

— Что закончим?

Он бросает на меня взгляд, и я не могу не заметить пятно крови на его ладони, которое он получил, избивая тех парней.

А потом оставил их выть и стонать посреди улицы.

Именно таким человеком является Джереми Волков. Человек, который решает проблемы кулаками и любит красть чужие личности только для того, чтобы преподать им урок.

Так как же получилось, что я попалась в его сети?

— Ты узнаешь.

Его тон окончательный, запрещающий любые другие вопросы.

Он садится на свой мотоцикл и заводит двигатель. Я уверена, что он видит, как я вздрагиваю от громкого звука, и, если мне не показалось, его губы тоже подрагивают.

Я всегда ненавидела мотоциклы, спортивные машины и все, что имеет громкие двигатели и сумасшедшие лошадиные силы.

От сенсорной перегрузки у меня болят уши и хочется спрятаться в ближайшем укромном уголке.

Я окидываю взглядом свое окружение. Парковка, на которой он припарковался, изолирована, но впереди есть две дороги. Конечно, если я побегу, то смогу найти прохожего...

— Даже не думай об этом.

Я смотрю на Джереми, который сидит на своем мотоцикле и следит за каждым моим движением.

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?

— Ты гораздо более очевидна, чем думаешь.

Он поглаживает указательным пальцем сцепление, вперед-назад, как будто совершает какой-то ритуал.

— Если ты хочешь бежать, беги. Но ты должна знать, что я буду преследовать тебя, и не могу гарантировать, что сделаю с тобой в тот момент, когда поймаю, так что если это шанс, которым ты готова рискнуть, то, конечно, беги. Если нет, я предлагаю тебе спокойно сесть.

По всему телу проходит дрожь, и это не только из-за его спокойно произнесенных угроз, но и из-за его слов.

Подтекст, скрытый за ними. Углубление в его интонации, когда он их произносит.

Он хочет преследовать меня.

Я вижу в его темных, пепельно-серых глазах, что он хочет, чтобы я бежала.

Нет, он желает этого. Он надеется, что я убегу, и он сможет получить удовольствие от погони за мной.

Как в том лесу.

Он прижмет меня к земле, сорвет с меня одежду и будет делать со мной всё, что захочет. Он высвободит зверя внутри себя и сожрет меня.

Мои ноги дрожат, и какая-то часть меня жаждет убежать и спрятаться. Бежать и быть преследуемой.

Я внутренне изгоняю эту мысль из своего затуманенного мозга. Что, черт возьми, со мной не так?

Травма головы.

Это единственное объяснение. Должно быть, я ударилась головой, когда он толкнул меня на землю той ночью. Это объясняет все то безумие, о котором я думаю с тех пор.

Или последние слова, которые он мне сказал.

Возвращайся, когда будешь готова к тому, что тебя жёстко трахнут.

По мне пробегает жар, и я отгоняю эти мысли.

Джереми не разрывает зрительного контакта, его бездушные глаза в одиночку пытаются ворваться в мою душу.

Смотреть на его лицо хотя бы несколько секунд — самое тоскливое, что я когда-либо делала.

Он не говорит, даже не моргает. Просто смотрит.

Я первой разрываю зрительный контакт и сажусь на мотоцикл.

Пытаюсь, во всяком случае.

Он огромный, и я не привыкла к нему. Моя нога соскальзывает, и в последнюю секунду я хватаюсь за его кожаную куртку.

Джереми сжимает мой локоть, тот самый локоть, за который он держался раньше, а затем одним рывком затаскивает меня за спину.

— Я так и думал.

Он говорит с насмешкой, как будто не ожидал от меня ничего меньшего.

Прежде чем я успеваю ответить, его большая рука обхватывает мою, а затем кладет мою ладонь на его пресс. Моя рука обвивается вокруг его твердой, скульптурной талии, и мои пальцы слегка дрожат на его куртку.

— Держись.

— Я могу ухватиться за заднюю часть мотоцикла. — Или за его плечи. Какого черта он заставляет меня прикасаться к нему?

Легкое подергивание губ — это все, что он может ответить, когда мотоцикл двигается вперед.

Все мое тело вибрирует от мощности двигателя, и моя грудь прилипает к его спине.

К его жесткой, мускулистой спине.

Я обхватываю его талию другой рукой, чувствуя, что упаду, если этого не сделаю.

Сила мотоцикла не меньше, чем на американских горках.

Мои пальцы впиваются в его куртку, футболку, везде, где я уверена, что он не сбросит меня ради забавы.

Вибрация двигателя сотрясает все мое тело, когда он мчится по улицам. Как будто он соревнуется с ветром. Из-за этого я могу упасть на задницу.

Деревья, улицы и люди расплываются в моем периферийном зрении, а может, я вот-вот потеряю сознание.

Эти высоко адреналиновые занятия просто не для меня.

Как, черт возьми, ему удается сохранять спокойствие? Он что, чертовски бесчувственный робот?

Я на грани панической атаки, а он просто перемещается по улицам, как будто это его королевство. Не помогает и то, что мое тело прилипло к его телу.

Давление ветра не позволяет мне отстраниться от него. Каждый раз, когда я пытаюсь отстраниться, меня бросает вперед еще сильнее, так что моя грудь прижимается к его спине.

Мне кажется, он специально ускоряется, когда я так делаю, поэтому я прекращаю попытки. Либо так, либо этот сумасшедший псих устроит аварию.

Мои попытки чередовать дыхание через нос и через рот тоже тщетны. Это просто невозможно, когда все мое тело атаковано и я не могу контролировать ситуацию.

Это тупик и мрачная реальность.

Я удивляюсь, что меня не стошнило, когда он остановился. Мои ногти продолжают впиваться в его пресс, пока я сканирую свое окружение.

Что, если этот сумасшедший ублюдок снова заведет мотор, и я упаду на лицо?

Он привел меня в тускло освещенный переулок. Несколько роскошных автомобилей припаркованы с одной стороны, и Джереми поставил свой мотоцикл рядом с одним из них.

Мы находимся в стороне от главной улицы, поэтому я не могу идти туда пешком, если только не планирую бежать около получаса.

— Ты долго будешь держаться за меня? Не то чтобы я возражал, но нам нужно кое-куда спешить.

Я осторожно отпускаю его, мои щеки, вероятно, снова покраснели. Какого черта он все время ставит меня в компрометирующее положение?

Джереми спрыгивает с мотоцикла, я снимаю шлем и отдаю его ему.

— Это не похоже на общежитие, — начинаю я, пока мы идем по улице.

— Я и не говорил, что подвезу тебя домой.

— Я могу пойти домой?

— Я же сказал тебе, еще нет.

Я открываю рот, чтобы спросить, почему нет, но закрываю его, когда мы подходим к металлической двери, перед которой стоят два крепких парня с угловатыми чертами лица и суровыми глазами.

Они кивают, увидев Джереми, и он кивает в ответ. Мы не обмениваемся словами, когда один из них открывает дверь.

Джереми входит, и когда я не следую за ним, он хватает меня за загривок. Его большая рука проводит по моей коже, когда он прижимает меня к себе, заставляя упасть на ступеньку рядом с ним.

— Я не хочу туда идти... — пытаюсь договорить я, когда перед нами материализуется элегантный зал с обоями в стиле барокко.

— И я не хотел, чтобы ты была на инициации.

Он впивается пальцами в мою кожу.

— Но мы не всегда получаем то, что хотим, не так ли?

— Ты делаешь все это, потому что я была там?

— Я?

От его снисходительности у меня закипает кровь, но прежде, чем я успеваю ответить, он останавливается перед дверью и заталкивает меня внутрь.

Я начинаю бороться. Ни за что на свете он не затащит меня в свою камеру пыток без борьбы.

Мое тело замирает, когда он запирает дверь и меня встречает стол, накрытый как в роскошном ресторане.

Элегантные обои покрывают стены, а огромная картина со смелыми мазками теплых тонов занимает половину противоположной стены.

По обе стороны от элегантно сервированного стола стоят два красных бархатных стула.

Если бы у меня не было подозрений, я была бы почти уверена, что это один из тех ресторанов, где есть частные столовые.

Но, с другой стороны, зачем Джереми привел меня сюда на ужин?

Вопрос, должно быть, написан на моем лице, потому что он опустился на один из изысканных стульев и жестом указал на стул напротив себя.

— Садись, и тогда ты сможешь задать свой вопрос.

Мои шаги жесткие, даже слишком, когда я осторожно опускаюсь на сиденье.

— Что это за место?

— Место, где можно поесть, — Джереми берет меню и просматривает его с тревожной беззаботностью.

Может быть, он делает это специально, прекрасно зная, как я нервничаю.

— Зачем ты привел меня сюда?

— Я согласился ответить только на вопрос, а не на вопросы. — Он показывает на мое нетронутое меню. — Выбери что-нибудь.

— У меня нет аппетита.

Он смотрит на меня поверх меню.

— Почему?

— Ты серьезно спрашиваешь меня об этом после того, как преследовал меня, напал на случайных парней и похитил меня Бог знает куда? Еда — это последнее, о чем я думаю в данных обстоятельствах.

— Преследование, нападение и похищение. Три серьезных преступления, не находишь?

— Для тебя это шутка? — спрашиваю я дрожащим голосом.

— Нет, но ты должна верить, что это , потому что не воспринимаешь мои слова всерьез. — Его взгляд скользит по моему меню. — Выбери что-нибудь, или я сделаю это за тебя и запихну еду тебе в глотку.

Мой позвоночник резко выпрямляется, и я тянусь за меню. Это для самосохранения, и я выбираю только свои битвы.

Вот и все.

Это все.

Названия блюд, которых я никогда раньше не видела, выписаны передо мной золотыми буквами, но цены не указаны. Я бывала во многих подобных ресторанах, обычно с родителями, бабушками и дедушками, поэтому я знаю, что это место либо эксклюзивное, либо дорогое, либо и то, и другое.

Дверь открывается, и я резко поднимаюсь на своем месте, когда в комнату входит ухоженный мужчина в очках без оправы.

Он ставит на стол несколько закусок и бутылку водки высшего сорта перед Джереми. Он принимает его заказ, а затем поворачивается ко мне. Я выбираю суп, в котором было меньше всего странных ингредиентов.

Как только он уходит, я жалею, что он это сделал.

Джереми наливает немного водки в свой стакан и взбалтывает ее, наблюдая за мной своим пустым взглядом.

Я заставляю себя встретиться с ним взглядом, даже когда мои ногти впиваются в колени.

— Что ты хочешь от меня?

— Как ты думаешь, чего я хочу? —

— Я бы не спрашивала, если бы знала.

Он делает глоток своего напитка.

— Угадай.

— Ты мстишь мне за то, что я пошла на посвящение, когда меня лично никто не приглашал?

— И да, и нет.

— Ты можешь объяснить?

— Могу, но не буду.

Я сужаю глаза, и его губы слегка кривятся.

— Ты в порядке? Выглядишь немного раздраженной.

— Тебе это нравится?

— Очень, — его голос понижается при этом слове, словно дразня меня.

Мне хочется проклясть его в самые темные ямы ада, но я заставляю себя глубоко вдохнуть и сохранять спокойствие.

Вдох. Выдох.

Это того не стоит.

Вдох. Выдох.

Он, наверное, делает это специально, чтобы поддеть меня, и я не доставлю ему такого удовольствия.

— Где твои раздражающие, самодовольные реплики? — он продолжает взбалтывать содержимое своего стакана. — У кошки язык пропал?

— Скорее, нежелательное существование лишило меня дара речи.

— Осторожнее. То, что я проявляю терпимость, не означает, что ты должна испытывать границы.

— И что же это?

— Ты уверена, что хочешь знать? Взамен ты должна рассказать мне о своих.

Я потянулась за закуской без какой-либо другой причины, кроме как проигнорировать ситуацию и остановить свои пальцы от соприкосновения друг с другом.

— Не заинтересована. — Бормочу я.

— Но я заинтересован. Так почему бы тебе не рассказать мне, почему кляп и наркотики — твои единственные ограничения? Значит ли это, что ты не против жестокой порки, шлепанья, игры с дыханием и ножом, но не можешь справиться с простым кляпом? Что за философия стоит за этим? — мои пальцы дрожат, и я чуть не расплескиваю стакан с водой, когда подношу его к губам.

— Ты можешь не… — мой голос задыхается, искажается.

— Что не могу?

— Говорить об этом.

— Об этом? О, ты имеешь в виду твои пределы в первобытной игре? Как тебе нравится, когда тебя преследуют, используют и издеваются над тобой, как над маленькой грязной шлюшкой?

— Прекрати. — Я рывком поднимаюсь со своего места.

— Сядь. — Его голос непререкаем, но спокоен, когда он переводит свое внимание на мой стул в безмолвном повелении.

— Пожалуйста, прекрати это.

— Сядь, блядь.

Я медленно делаю это, мое сердце громко стучит за моей грудной клеткой. Это опасный человек с опасными угрозами. Если я буду драться ради драки, он без колебаний собьет меня на то место, которое, по его мнению, является моим.

— А теперь ответь на мой предыдущий вопрос. Почему кляп и наркотики — это ограничение?

Я поджала губы.

— Мы можем сделать это по-дружески или я могу выбить из тебя ответ пытками. Мне не нужно говорить, какой вариант я бы хотел опробовать больше, не так ли?

Этот больной ублюдок.

Этот чертов больной ублюдок.

— У меня был плохой опыт, — говорю я так тихо, что, кажется, он меня не слышит.

— Какой опыт?

Я смотрю на него.

— Такой, о котором я не хочу говорить.

— Хм. Это также причина, по которой у тебя возникло эта наклонность?

— Нет. — У меня это было задолго до этого. Может быть, я тоже больна.

— Тогда это потому, что Лэндону нравятся подобные игры?

Я заглатываю содержимое своего рта, и дверь снова открывается, когда официант входит с нашей едой.

Как только он уходит, я набиваю рот супом, ем, чтобы он замолчал и дал мне передышку.

Джереми, однако, не притрагивается к еде, и я корчусь под тяжестью его неослабевающего внимания.

— Ты так отчаянно нуждаешься в его внимании?

Я поперхнулась супом, и когда я посмотрела на него, он пробормотал:

— Как жалко.

Под его черствостью я улавливаю худшее чувство. Отвращение.

Он возмущен мной до такой степени, что даже я удивлена.

Стыд, с которым я боролась с той ночи, когда он прикоснулся ко мне, снова всплывает в памяти, гораздо сильнее и мощнее.

Но мне удается опустить ложку и сохранить самообладание.

— Если ты считаешь меня такой жалкой, почему ты тратишь на меня свое время?

— Почему ты так думаешь?

— Ты можешь перестать отвечать на мои вопросы своими вопросами?

— Нет.

— Я ухожу. — На этот раз я встаю, намереваясь убраться отсюда.

— Нет, не уйдешь. — Он даже не двигается с места.

— Я закричу.

— Никто тебя не услышит. — Его голос понижается. — Эта комната звуконепроницаема.

Я бросаю взгляд на дверь.

— Там только мои люди, так что даже не пытайся, если ты не в настроении, чтобы с тобой возились.

Я все равно делаю шаг к двери. В мгновение ока Джереми настигает меня и возникает как стена у меня за спиной.

Он хватает меня за челюсть и переключает мое внимание на картину на стене.

— Мне нужно, чтобы ты посмотрела со мной живую сцену.

Как в каком-то фантастическом сериале, картина поднимается и появляется стекло, открывая другую комнату, похожую на эту. Только вся сцена другая.

Я задыхаюсь, когда человек с другой стороны материализуется передо мной.

— Видишь ли, Лэндон не только член этого клуба. Он член всех клубов на этом острове и за его пределами. У него нет одной наклонности. У него есть все, пока он может причинять боль. Один из его фетишей — эксгибиционизм, вот почему он выбрал комнату, где любой может наблюдать за ним.

Желчь поднимается в моем горле, когда Лэндон с бешеной скоростью входит и выходит из связанной, с кляпом во рту и завязанными глазами брюнетки. Звуки смешиваются с графической сценой.

Стоны, шлепки, кляпы, стоны.

Резкая боль пронзает мой живот. И вдруг я наклоняюсь и выливаю на пол то, что только что съела.

Точно так же, как два года назад.

Как и тогда, я слышу его голос сквозь звон в ушах.

Ты отвратительна.

Глава 9

Джереми

Сесилия не двигается.

Она также не дышит нормально, учитывая голубой оттенок, вспыхивающий под ее кожей.

Ее глаза прикованы к сцене перед нами, но она смотрит сквозь нее.

Шлепки плоти о плоть чередуются с жестоким трахом и сырым рвотным позывом. Один из двух ее пределов.

Да, я мог бы просто рассказать ей об этом, но она должна была сама увидеть эту сцену.

Она должна была увидеть, что ее так называемый принц — всего лишь гедонистический ублюдок, который трахает больше женщин, чем сам Сатана. Он ненасытен, перегибает палку, и самое главное — ему наплевать на нее.

Это она, жалкая и отчаявшаяся, держит его в большом уважении, хотя ей давно следовало бы от него отвязаться.

Я планировал показать ей эту его часть с тех пор, как узнал о ее привязанности к нему, но вместо этого я прибег к слежке за ней. Если не для чего-то другого, то для того, чтобы выяснить ее точные отношения с этим ублюдком.

Если он использовал ее, чтобы шпионить за мной, то и мне не мешало бы сделать то же самое.

Но потом я начал замечать кое-что во внешне скучной Сесилии Найт. Например, ее безумную любовь к животным, ее склонность к ботанике, ее нарочитый фасад, но ничто из этого не приковывало моего внимания надолго.

То, что заставляло меня возвращаться за продолжением, проявилось прямо в этот момент.

Она отключается — точнее, диссоциирует.

Я знаю технический термин для этого. Как никто другой, я сталкивался с этим явлением с раннего возраста и исследовал его, как только смог понять, что такое психическое здоровье.

Вскоре после того, как я начал следить за Сесилией, заметил эти моменты, когда она смотрела в пространство в странном состоянии, не моргая и совершенно не замечая окружающего. Ее друзья или коллеги по приюту звали ее по имени, а она не подавала признаков того, что слышит их.

Им потребовалось бы несколько попыток, щелкая пальцами и размахивая руками перед ее лицом, чтобы вывести ее из этого состояния.

Сначала я подумал, что это злополучное совпадение. В конце концов, какова вероятность того, что я снова стану свидетелем того, как кто-то страдает от диссоциации?

Но чем больше я наблюдал за ней из тени, чем глубже внедрялся в ее жизнь, тем больше убеждался, что у нее определенно это заболевание, и самое страшное, что она, скорее всего, об этом не знает.

Это легкая, едва заметная болезнь, и, в отличие от тяжелых случаев, ее можно вывести наружу внешним вмешательством.

Однако призрак остается внутри нее.

Притаился под ее кожей, ожидая момента, когда он сможет полностью завладеть ею.

Он вернулся сейчас, сразу после того, как ее вырвало.

Ее тело напряглось, и она больше не смотрит на своего любимого ублюдка, пока он трахает другую девушку.

Я не планировал приводить ее сюда сегодня вечером. Я следовал за ней, как обычно, до самой ее квартиры. Это стало привычкой — следить за каждым ее шагом, таиться в темноте и ждать возвращения призрака.

Не спрашивайте меня, почему. Даже я не имею ни малейшего представления, почему хочу вырвать эту ее часть и вонзить в нее свой нож.

Я не знаю, почему именно в данный момент.

Однако, сколько бы раз я ни следил за ней дома, она не испытывает этого состояния. Она погружается в него, только когда находится с друзьями или сидит одна.

Я планировал закончить вечер как обычно — наблюдать издалека и собирать улики, но потом она вставила наушники в уши, и какие-то придурки решили, что это хорошая идея — проследить за ней.

Только мне позволено это делать.

Когда она увидела меня, не было смысла прятаться дальше, и я в последнюю минуту принял решение привести ее сюда. Ей нужно было понять, что Лэндон Кинг не такой уж почитаемый святой, каким она его выставляет.

Он такой же монстр, как и все мы — если не хуже, — и не имеет никакого дела до того, чтобы его так высоко ценили.

Но я не думал, что ее стошнит и разъест при виде этого.

Если бы это был кто-то другой, я бы полностью игнорировал всё и занялся своими делами. Меня не интересуют люди. Особенно сомнительные, которые могут помешать или не помешать моим планам.

Но что-то останавливает меня.

Скованность ее конечностей, застывшее выражение лица. Ее выпученные глаза, которые почти выскочили из глазниц.

Я хватаю ее за плечо и трясу, сначала осторожно, но, когда это не помогает, я применяю большую силу.

Ничего.

Ее взгляд по-прежнему прикован к эротическому шоу Лэндона, которое он предлагает посмотреть всем желающим.

Ублюдок.

Я тяну ее, но с таким же успехом могу сдвинуть камень. Тот, который стоит на месте и отказывается двигаться.

Поэтому я просто тащу ее за собой. Но что бы я ни делал, ее внимание по-прежнему приковано к этому ублюдку.

Я обхожу стол и нажимаю на кнопку под ним, затемняя сцену и отключая звуки. Картина возвращается на место, но Сесилия не отрывается от нее.

Ее выпученные глаза, ставшие приглушенного зеленого цвета, с безраздельным вниманием следят за красной картиной импрессионистов.

Я опускаюсь на стул и тяну ее за руку, чтобы она села ко мне на колени. Ее мышцы не расцепляются, оставаясь жесткими, как гранит, и она едва сидит. Ее руки приклеены к бедрам, как будто они являются их продолжением.

— Сесилия, — зову я ее по имени твердым голосом.

Она не показывает и намека на то, что слышит меня.

У Сесилии, которую я узнал за последние несколько недель, чувствительный слух. Что-то вроде мизофонии. Она не переносит сильных шумов и использует сонные бутоны, чтобы заснуть.

Так она узнает, что я рядом, когда мне становится наплевать и я небрежно прячу следы. Она слышит шаги или звук двигателя моего мотоцикла, и ее уши дергаются, как у гребаной кошки или кролика.

Так что дело не в том, что она меня не слышала.

Дело в том, что она не может.

Мой кулак сжимается, прежде чем я медленно разжимаю его и заставляю себя глубоко дышать.

Затем я ударяю ее по щеке. Ее бледная кожа мгновенно краснеет от удара, а я даже не приложил силы.

По-прежнему никакой реакции.

Моя рука скользит по ее коже, по красноте, распространившейся по всей щеке и шее. Затем я глажу ее, скользя пальцами по крошечным веснушкам под ее глазами.

— Сесилия, ты меня слышишь?

Нет ответа.

Я роюсь в ее сумке и достаю пачку мятной жвачки без сахара. Я часто видел, как она хрустит ими, даже во время таких состояний отключки. Как только я подношу два кусочка к ее губам, она заглатывает их внутрь и жует. Может быть, это чувство узнавания чего-то знакомого, которое делает жвачку отдыхом от необычного. Но это роботизация. Как будто она не осознает усилий.

— Сесилия?

Снова жевание, но никакой реакции.

Я беру стакан с водкой и подношу его к ее губам. Может быть, алкоголь выведет ее из этого состояния.

Я бы вылил ей на голову, но это шокировало бы ее, а шок не помогает вывести человека из приступа диссоциации.

Ее губы сжимаются в линию, и она глотает жвачку. Ее рот не двигается, не позволяет даже капельке алкоголя попасть внутрь. Тогда я надавливаю на ее щеки, пытаясь заставить ее открыться. Ее губы слегка приоткрываются, но недостаточно.

Я делаю глоток алкоголя, а затем использую это отверстие, чтобы прижать свои губы к ее губам и влить алкоголь ей в рот. Она вздрагивает в моей власти, и я делаю это снова; на этот раз мои губы задерживаются на ее полных, бархатистых губах дольше, чем нужно.

Я прикусываю ее нижнюю губу, облизывая и забавляясь с ней. Мой язык проскальзывает внутрь и прижимается к ее губам, поглаживая, играя.

Мой член дергается и упирается в джинсы. Ее вкус, аромат ее языка, то, как она медленно тает в моих руках, кипятят мою кровь.

Трахни ее.

Закончи то, что ты начал в прошлый раз, и покажи ей, что значит быть оттраханной.

Зверь внутри меня бьется и извивается против своих оков, желая вонзить зубы в ее плоть, разорвать ее жар и завладеть ею.

Но я заставляю себя сосредоточиться на ее реакции, на том, как она позволяет мне целовать ее, как ее губы становятся податливыми под моими.

Жесткость в ее теле медленно ослабевает. Ее мышцы расслабляются, медленно, но верно подстраиваясь под мои.

Она даже покачивает попкой на моем члене, поглаживая нежную плоть по всему телу. Моя эрекция растет на фоне ее кожи под джинсами, и все попытки удержать моего зверя в оковах ослабевают.

Сесили ускоряет темп, ее язык встречает мой, а глаза остаются закрытыми. Она позволяет мне опустошать ее губы, целовать их, кусать, пить с них алкоголь, который я вылил на ее язык.

Ее маленькие руки скользят по моей груди, ощупывая мышцы, поглаживая, исследуя, как будто она впервые прикасается к другому человеку. Она призывно скользит своей попкой вверх и вниз по моей эрекции, повторяя движения моего языка.

Ее смелых, хотя и невинных движений достаточно, чтобы превратить меня в разъяренного зверя.

Я запускаю руку в ее серебристые волосы и притягиваю ее назад, отрывая свой рот от ее рта и заставляя ее приостановить свои ласки.

— Прекрати это, пока не будешь готова к тому, чтобы тебя трахнули.

Ее глаза распахиваются, и она снова замирает, ее покусанные красные губы расходятся.

Только не это.

Я крепче сжимаю ее волосы.

— Не ходи туда.

— Куда? — шепчет она, словно боится звука собственного голоса.

Туда, где ты только что была.

Но, похоже, сейчас это не так, раз она только что заговорила. Это значит, что она просто в шоке, а не в отключке.

— Я... я думала, что это сон. — Она избегает моего взгляда, смотрит на пол и потирает переносицу.

Мои губы кривятся, но голос выходит хриплым.

— Тебе часто снится, как ты целуешь и трахаешь меня, lisichka?

— Нет.

— Заикание и быстрый ответ играют не в твою пользу.

Она толкается в мою грудь, тщетная попытка заставить меня отпустить ее, но я только крепче сжимаю ее волосы.

— И что теперь? — спрашивает она с оттенком раздражения. Что означает, что она, по крайней мере, в здравом уме.

— Теперь я задаю тебе вопросы, а ты на них отвечаешь.

— Разве мы не можем делать это, когда я сижу на настоящем стуле?

— Что не так с моими коленями?

— Я чувствую твой... ну, ты знаешь.

— Я не знаю. Почему бы тебе не сказать мне?

Она смотрит на меня смертельным взглядом, но ничего не говорит и прекращает борьбу.

Сесилия, может, и бунтарка, но она знает, как и когда выбирать свои битвы. С моим кулаком в ее волосах она прекрасно понимает, что это не та битва, которую она может выиграть.

— Почему ты интересуешься мной, Джереми? — ее голос звучит в тишине с покорностью.

— С чего ты взяла, что я интересуюсь?

— Тот факт, что ты преследовал меня.

— Я следил за тобой.

— Почему? — зелень ее глаз разгорается. — Почему я?

— Потому что у тебя хватило наглости привлечь мое внимание.

— Могу я его не привлекать?

— Это даже звучит странно. И ответ — нет. Ты не можешь заставить меня что-либо сделать, Сесилия. Все мои решения принимаются внутри. Твои действия или их отсутствие не имеют никакого влияния, так что не веди себя глупо или отчаянно, чтобы оттолкнуть меня. Это лишь заставит меня принять ответные меры, и ты станешь сопутствующим ущербом.

Медленный огонь гудит под поверхностью, и ее температура повышается.

— Значит, я должна принимать все, что ты даешь, и оставаться на месте? Я не такая.

— Мне плевать. Переходим к более важной теме, ты помнишь, что только что произошло? — спрашиваю я с такой беспечностью, что это меня удивляет.

Глаза Сесилии расширяются и падают на то место, где ее вырвало ранее, затем обратно на картину, через которую она наблюдала за Лэндоном.

— Ты болен — говорит она мне, губы дрожат.

— За то, что я показал тебе истинную сущность Лэндона?

— За то, что показал мне секс. — Ее горло с трудом сглатывает, и она снова чувствует тошноту. — Мне не нравится смотреть на это.

— Поэтому тебя вырвало?

Она кивает один раз.

— Я знаю. Я ханжа. Ава и Реми говорят мне это все время. Не нужно мне напоминать.

— Ты не ханжа, если тебе нравится, когда тебя преследуют в темных местах.

Ее тело застывает, и красный оттенок снова покрывает ее щеки. Словно пролитая на землю кровь, ее кожа вспыхивает и нагревается с захватывающей скоростью. А затем она поглаживает боковую часть своего носа.

— Ты можешь не поднимать эту тему?

— Почему? Ты стыдишься этого?

Ее губы раздвигаются, прежде чем она снова кивает их и смотрит в сторону.

Хм. Интересно.

Она стыдится этого.

Сесилии не нравится, что у нее есть эта наклонность. Вероятно, ей потребовалось много времени, чтобы признаться себе в этом, и регистрация в приложении была первой попыткой действовать в этом направлении.

Вероятно, она думала, что не очень-то принц Лэндон сможет удовлетворить ее извращения, и они ускачут в закат на его черном коне.

— Тебе не было так стыдно, когда ты накинулась на Лэндона.

— Лэн совсем другой, — шепчет она.

— Другой. — Мой голос, должно быть, передает темных демонов, кружащихся в моей голове, потому что ее широкий взгляд возвращается ко мне. — Чем он отличается?

— Просто... другой. — Осторожная опаска покрывает ее тон. Никаких попыток смягчить его или скрыть ложь.

— Ты только что видела, как он трахается с другой девушкой, и ты все еще думаешь, что он другой?

— Я знала об этом. — Она поднимает плечо. — Я много чего знаю о нем и его темноте. Я знаю его предпочитаемые методы очищения, его извращенные отношения с искусством и его семьей. Он мне нравится не потому, что у меня о нем радужные представления. Он мне нравится, потому что он другой.

Другой.

Опять.

Я дергаю ее за волосы и сбрасываю с себя.

Она спотыкается, но приходит в себя, прежде чем упасть на землю.

— Что с тобой сейчас не так? — она снова смотрит на меня с осторожностью. Так и должно быть.

Я в двух секундах от того, чтобы проломить ей голову, и мне приходится напоминать себе, что я не могу этого сделать.

Если только у меня нет настроения посмотреть на ее мозг.

Что, в конце концов, неплохая идея. Я должен увидеть, что, блядь, происходит в ее дисфункциональной голове, что заставляет ее вынашивать подобные мысли.

Бросив последний взгляд в ее сторону, я встаю.

— Мы уходим.

Она хочет другого?

Я покажу ей, что значит — другой.

Глава 10

Сесилия

Джереми исчез.

Не полностью. Просто из моей жизни.

Прошло две недели с тех пор, как он привел меня в клуб и поцеловал с неутолимым голодом. Прошло две недели, а мои губы все еще покалывают при воспоминании о его сильных руках и карающем рте.

После того как он отвез меня домой той ночью, он больше не появлялся рядом со мной.

Нет больше преследований, нет непрошеного скольжения в моем периферийном зрении и следования за мной обратно в квартиру.

Ничего.

Сначала я думала, что это из-за всех событий, происходящих в обоих кампусах, особенно из-за соперничества между Язычниками и Змеями.

В конце концов, он лидер, и подобные события должны быть в центре его внимания.

Однако раньше это его не останавливало. Что бы ни происходило, Джереми умудрялся постоянно превращаться в мою тень и преследовать меня днями и ночами.

Особенно по ночам.

Я смотрю в окно на беспросветную тьму снаружи, перекатывая ручку между пальцами.

Мое внимание уже давно рассеялось, развеялось по ветру и разбилось о край дневных грез. Моя учеба пострадала больше всего, независимо от того, насколько сильно я загоняю себя в свою «ботаническую» зону, как называют ее мои друзья.

Выпрямившись на своем вращающемся стуле, я шлепаю себя по щекам и возвращаю свое внимание к проекту, который должна сделать.

Пять минут — это все, что требуется, чтобы слова на экране моего ноутбука расплылись в понятный хаос.

Образы того дня снова проносятся в моей голове. Карающие губы, безжалостные руки, неумолимые глаза.

Я думала, что это сон, но явно отключилась, и это было дольше, чем обычно, поскольку мой мозг был способен превратить это событие в сон.

Не кошмар. Сон.

Мои пальцы пролетают над губами и неуверенно касаются их. По телу пробегает разряд, и обычно я опускаю руку, как будто меня поймали на краже из банки с печеньем.

Но сейчас я этого не делаю.

На этот раз я закрываю глаза и представляю его губы, недвусмысленные и властные. У меня не было выбора, кроме как позволить ему ласкать, сосать, лизать.

Это был украденный момент, который я не могла прервать.

Я ненавижу себя за то, что переживаю это снова и снова. За то, что представляю его большую руку на моей талии, а другую, прижимающуюся к моей щеке.

За то, что до сих пор ощущаю, как его эрекция трется о мою спину.

Но больше всего я ненавижу думать о том, почему он ушел и не вернулся.

Не то чтобы я хотела, чтобы он вернулся.

Первые несколько дней, когда его не было рядом, чтобы присматривать за мной, я чувствовала облегчение.

Джереми — опасный человек, самая страшная загадка, дьявол с извращенной моралью и жестоким характером. Он абсолютно не тот, с кем я хотела бы общаться, поэтому, да, я была рада, что он покончил со своими преследованиями.

Но это облегчение вскоре переросло в нечто более мерзкое.

Беспокоящее любопытство.

Я все время вспоминаю, что произошло после того, как он поцеловал меня, влил водку мне в горло, а потом выпил ее с меня.

Он выглядел безумным, прежде чем резко объявил, что мы уходим. Нет, не безумным. Возможно, раздраженным?

Я не могу сказать точно, учитывая его постоянно меняющееся сердитое выражение лица, поэтому не знаю, выглядел ли он так просто, потому что мог или из-за чего-то, что я сделала.

Я открываю глаза, тихо стону, затем достаю свой телефон и открываю Instagram. Я понимаю, что позволяю ему залезть мне под кожу, но ничего не могу с собой поделать.

У Джереми есть аккаунт, но он редко публикует на нем фотографии, и большинство из них размыты и непонятны. Масса черно-белого и загадочного.

День назад я дважды пролистала все его посты. Сейчас третий раз.

Что? Я должна знать врага.

Хотя враг ли он на самом деле, если действительно оставил тебя в покое?

Я игнорирую этот голос и начинаю с самого начала.

jeremyvolkov. Так называется его аккаунт. У него нет биографии или чего-либо еще.

Его фотография профиля — это черно-белый боковой снимок его на мотоцикле, в кожаной куртке. С этого ракурса, его волосы развеваются на ветру, его квадратная челюсть кажется готовой разрубить кого-то пополам.

На большинстве фотографий он на мотоцикле, с Николаем, который обычно полуголый на своем мотоцикле, или с другими парнями. Нет ни одной семейной фотографии. Нет даже фотографий с Анникой.

Тем не менее, она пишет религиозные посты, и некоторые из них включают Джереми. Он — невольный участник всех этих фотографий, так как она обычно застает его на заднем плане.

Моя любимая фотография — та, которую она опубликовала несколько недель назад. Она была маленькой, ей было около четырех лет, а Джереми не больше десяти. Она смеется сквозь слезы, а он вытирает их. Ее подпись была еще более трогательной.

«У меня самый лучший брат на свете? Да, да, точно да. Спасибо, что ты мой якорь, Джер *пурпурные сердечки*.»

Но даже у Анники нет полной семейной фотографии. Самая близкая к семейной фотография — та, где она обнимает свою маму, а Джереми стоит позади них.

Она подписала ее: «Мои любимые люди.»

Нет никаких следов их отца, и, наверное, это логично, учитывая его руководящую должность в мафии.

Пролистав профиль Джереми дольше, чем нужно, я застонала и нажала на главный экран.

Что, черт возьми, я делаю?

Первое появившееся сообщение = это Лэндон, целующий статую в губы.

landon-king: Если ты знаешь, что такое агальматофилия, будь моим?

Я знаю, что Лэн был очень сексуально озабоченным человеком с тех пор, как мы были подростками. У него были странные сексуальные приключения, что отличается, скажем, от его близнеца, Брэна.

Он на том же уровне, что и Реми, но не совсем. Ремингтон искренне любит бегать за юбкой, он плейбой насквозь.

Лэн хочет только странных ощущений, вещей, которые не одобряются обществом, фетишей, которые большинство людей боится попробовать.

Он словно бросает себе вызов, заходя все дальше и дальше.

Пока не окажется вне досягаемости.

Временами это прямо парафилия. Сексуальное отклонение и влечение к нетипичным людям, ситуациям, объектам и поведению.

То, что характерно для большинства серийных убийц.

Забавно, что подобные сообщения раньше терзали мое сердце, но теперь я просто улыбаюсь и люблю его фотографию. Наверное, это значит, что я достаточно эмоционально созрела, чтобы лучше его понимать.

Я даже не обращаю внимания на тысячи жаждущих комментариев от девушек и парней, добровольно соглашающихся стать объектом его извращений.

Они, вероятно, не чувствовали бы себя так же, если бы он действительно действовал в своих извращениях. Во множественном числе. Я знаю, что не позволила бы ему связать меня в комнате и дать посмотреть случайным незнакомцам.

Я всегда думала, что мы сексуально совместимы, но, возможно, это были лишь напрасные надежды.

Я прокручиваю страницу, чтобы прочитать комментарии наших общих друзей.

lord-remington-astor: Фотография была сделана мной. Не нужно благодарить меня, дамы.

eli-king: Без языка?

ariella-jailbait-nash: *глаза сердечки*

the-ava-nash: Какого черта ты здесь делаешь, Ари? Тебе всего 16. Убирайся из пространства 18+!

ariella-jailbait-nash Нет.

annika-volkov: Так красиво.

glyndon-king: Статуя *глаза сердечки*

brandon-king: Бедная статуя.

Я комментирую под ними.

cecily-knight: *сердечки*

Я собираюсь прокрутить еще немного, но суматоха в квартире отвлекает мое внимание.

Поскольку я все равно не занимаюсь, то скатываюсь со стула, делаю несколько растяжек, а затем разглаживаю свою пушистую пижаму.

Определенно, это не то, что я бы купила себе сама. Хотя я за все удобное и непринужденное. Это подарок от Авы, и я ношу ее, потому что на футболке есть надпись «Что? Я предпочитаю интеллектуальное превосходство.»

Как только я открываю дверь, на меня обрушивается бесконечный шум и болтовня.

Неудивительно, что Реми решил вторгнуться в наше пространство, просто потому что ему скучно и, вероятно, на сегодня у него не запланирован перепихон. Как обычно, с ним Крейтон и Брэн.

Он вваливается в нашу гостиную с бутылками пива и начинает пинать, толкать и переставлять нашу мебель.

— Прекрати это делать! — Ава подбегает к нему и без труда пытается положить конец его хаосу. — Это наше пространство!

— Я не буду слушать тебя вместо творческих идей моей светлости.

Он просит Крейтона помочь ему, что тот и делает, не говоря ни слова.

Когда он доходит до дивана, на котором сидит Анника, как кукла, попивая из своей фиолетовой чашки с блестящей соломинкой, он фиксирует на ней пристальный взгляд.

Этого достаточно, чтобы она встала и направилась к Аве.

Реми, который, как обычно, идет своим путем, ухмыляется, открывает бутылку пива и протягивает одну Брэну.

— Выпьем, приятель!

Брэн стучит своей бутылкой по бутылке Реми и садится на пол, скрестив ноги. Несмотря на то, что он — однояйцевый брат-близнец Лэна, на этом сходство заканчивается. Брэн более молчаливый, более милый, добрый и определенно не лезет постоянно в неприятности. Он немного похож на меня, но я думаю, что он глубже, чем кто-либо из нас знает.

Он тусуется с нами в основном потому, что Реми притащил его с собой.

Реми всегда уговаривает его и Крея присоединиться к его начинаниям, отчасти потому, что он надоедливый, а отчасти потому, что он знает, что мы их не выгоним.

— В доме такая тишина, — размышляет этот придурок, пробегая взглядом по квартире.

— Я здесь, придурок. — Ава смотрит на него исподлобья, но все же выхватывает бутылку пива.

— Не ты, крестьянин. — Он нюхает воздух. — Я чувствую запах той другой сумасшедшей пумы, так что она должна быть где-то здесь. Если только она действительно не умерла в одной из своих книг, и ее призрак делает растяжки, чтобы преследовать нас.

— Единственный, кого я буду преследовать, это тебя, Реми. — Я выхожу из своей комнаты и присоединяюсь к ним.

Другие парни кивают мне, и я киваю в ответ. Ава, однако, обнимает меня сбоку.

— Реми вторгся в нашу квартиру и испортил наши красивые декорации

Он зло смеется.

— У тебя нет ни единого шанса перед моими гениальными планами.

— Скорее глупымы, — бормочу я.

— Не ревнуй, Сес.

— Чему именно?

— Моей лихой внешности, например. — Он формирует букву «L» у подбородка и трогает свой нос, чтобы показать, насколько он прямой. — Я готов дать тебе уроки харизмы, если ты встанешь на колени и назовешь меня своим господином.

— В твоих мечтах.

— В моих мечтах ты не ханжа и не зануда.

— Ну и кто тут ревнует?

— К твоей несуществующей сексуальной жизни. — Он притворяется, что зевает. — Разбуди меня, когда этот начнет говорить слово «член». Извини, я имею в виду пенис.

— Ты маленький... — я делаю паузу, когда чувствую, как тело Авы вибрирует против моего. — Ты смеешься?!

— Нет, клянусь. — У нее плохо получается скрывать свой смех. — Я закончила.

— То, что Сеси никогда не скажет в этой жизни, — размышляет Реми.

Ава фыркает и разражается смехом.

— Я собираюсь убить тебя, — говорю я ему, а затем бросаю взгляд на Аву. — И ты только что потеряла привилегии лучшей подружки.

— Нет, Сеси. — Она обнимает меня крепче. — Не оставляй меня. И заткнись, Реми, серьезно. Оставь ее в покое. Нам нужна ханжа в наших рядах, как нам нужен мужеложник, он же ты.

Реми смеется.

— Ты шутишь, потому что это комплимент!

— Это должно было заставить меня чувствовать себя лучше? — спрашиваю я Аву, делая сучье лицо.

Она лишь усмехается и снова обнимает меня.

— Ты можешь умереть безбрачной, и мы все равно будем любить тебя.

Закатив глаза, я отталкиваю ее и направляюсь к Анни, которая не так уж незаметно наблюдает за Крейтоном, поглаживая свою соломинку.

Когда я сажусь рядом с ней, она улыбается и предлагает мне немного закусок.

Реми предпочитает подставить Аву под огонь, очевидно, ей надоела старая, отрепетированная тема о моем предполагаемой ханжестве.

Ты не ханжа, если тебе нравится, когда тебя преследуют в темных местах.

Я медленно закрываю глаза, чтобы прогнать голос Джереми. Почему, черт возьми, я продолжаю думать о нем, когда должна направить свою энергию на то, чтобы начать все заново с Лэном?

Хотя этого ли я действительно хочу?

— Мне не хватало быть здесь с вами, ребята. — Анни вздохнула.

Верно. Ее часто заставляли оставаться в особняке брата по его приказу, и она ничего не могла с этим поделать.

— Ты не можешь сказать ему «нет» ? — я сглатываю. — Джереми, я имею в виду

— Сказать Джеру нет? — она неловко смеется. — Ты его видела?

Видела.

Бесчисленное количество раз.

И я ненавижу это.

Потому что даже когда его там нет, я ищу его тень в темноте, за деревьями.

Везде.

— Я вернула часть своей свободы, так что есть и положительные стороны! — она улыбается.

— Он... всегда так себя контролировал? — я понимаю, что копаю там, где не следует, но ничего не могу с собой поделать.

Может быть, если я продолжу рисовать его дьяволом, то найду в себе силы переступить через него.

Анни выпускает соломинку и смотрит вверх.

— Столько, сколько я живу? Он старше меня на шесть лет, так что с самого рождения у меня было ощущение, что у меня есть страж из ада. Нет, ангел-хранитель.

— Это совершенно разные вещи.

— Я ненавижу, когда он лишает меня свободы, но знаю, что он делает это, потому что заботится о моей безопасности. Мы... родились в жестоком мире, и Джереми страдал в нем больше, чем я, поэтому, думаю, он очень серьезно относится к безопасности, и я люблю его как брата. Просто иногда он мне не нравится, как папин наследник.

Я потираю переносицу.

Конечно.

Джереми должен однажды стать лидером мафии. Это его судьба, от которой он не сможет уйти, даже если захочет. Учитывая все насилие, в котором он участвует, я подозреваю, что он не хочет.

Этого должно быть достаточно, чтобы я забыла о нем.

Двигалась дальше.

Даже если мое тело отказывается стирать его прикосновения.

Я беру бутылку пива и выпиваю половину.

— О Боже мой. — Ава оставляет Реми в покое и вытирает бок моего лица. — Почему ты пьешь?

— Насколько я знаю, ты не единственная, кто может.

— Ты уверена?

— Оставь меня в покое. — Я отмахиваюсь от нее, как от мухи.

— Да, оставь ее в покое. Пьяная Сес гораздо менее нервная, чем трезвая, а мы любим эту красивую сучку. — Реми прижимает свою бутылку к моей. — Выпьем за перемирие!

Я выпиваю вторую половину бутылки одним махом и морщусь от того, как обжигает горло. Они правы. Обычно я так не делаю, но здесь, с ними, я в безопасности. Если я каким-то образом потеряю сознание, Ава меня уложит.

Хотя я избегаю алкоголь, чтобы не повторить ту черную ночь, я не против, если это будет с людьми, которым доверяю.

Понадобилось ровно три бутылки пива, чтобы мои мышцы расслабились, и я начала ухмыляться, как идиотка.

Правда в том, что Реми на самом деле клоун, и он забавный. Просто в трезвом состоянии я гораздо строже к нему отношусь, потому что он постоянно обзывается.

Мы начинаем петь караоке, и я встаю, чтобы попрыгать под музыку, обнимая Аву и Анни, но тут же комната начинает раскачиваться. Или я.

Ава хватает меня за руку и выхватывает пиво из моей руки.

— Больше никаких напитков для вас, леди.

— Неееет, оставь меня в покое.

— Да, оставь ее. — Реми появляется как дьявол слева от меня. — Пьяная Сеси — веселая Сеси!

Я сужаю на него глаза.

— Я не ханжа.

Он ухмыляется.

— Хочешь поучаствовать в моей следующей оргии?

— Хм. Я люблю кое-что получше этого. — Я дергаю его за ухо. — Хочешь знать что?

— Да, блядь. Я за фетиши.

— Забудь об этом. — Мои плечи опускаются. — Я слишком труслива, чтобы попробовать еще раз.

— Ты можешь просто не трусить. — Он вздергивает брови. — Я могу помочь.

Я беру его за лицо и пристально смотрю на него, прежде чем сказать.

— Ты не тот, кто мне нужен.

— Эй, какого хрена? Я всегда нужен. Это записано в моем свидетельстве о рождении рядом с аристократическим титулом.

Я отмахиваюсь от него и спотыкаюсь, затем ударяюсь об упавшую подушку. Крейтон ловит меня, слегка нахмурившись.

— Ты в порядке?

Я похлопываю его по руке, кивая, и тяну его за ухо, чтобы прошептать:

— Со мной все прекрасно .

Он просто поднимает бровь, кажется, что я говорю чушь, но он не настаивает.

— Я люблю тебя, Крей.

— Спасибо?

— Хочешь, чтобы я помогла с Анни?

— Если ты имеешь в виду помощь, чтобы держать ее подальше, то конечно.

— О, пожалуйста. — Я фыркнула и оттолкнула его. — Лжец. Лжец. Эй, Ава! Здесь есть водка?

— Никто из нас ее не пьет. Какого хрена? — Ава выхватывает меня из рук Крея, тащит в мою комнату и бросает на кровать, как мешок с картошкой. — Не хочешь рассказать мне, что происходит?

Я встаю, раскачиваюсь и падаю обратно с ворчанием.

— Я собираюсь сходить в магазин и купить водки.

— Как будто ты свихнулась. Ты даже ходить не можешь. — Она садится рядом со мной и проверяет температуру. — Ты в порядке?

— А что не так?

— Потому что ты добровольно не пьешь и не развлекаешь Реми, и ты, конечно, никогда раньше даже не пробовала водку.

— А я пробовала. — Я усмехаюсь, мой голос понижается. — Это было сексуально.

— А?

— Шшш, — пробормотала я. — Он может наблюдать. Он везде и нигде одновременно.

— Почему мы шепчемся? — она повторяет мой тон. — И кто он?

— Дьявол, — говорю я хриплым голосом, потом задыхаюсь. — Он исчез, и я ненавижу это.

— Это из-за Лэна? — она хмурится. — Он не очень хороший, Сеси. Я думала, ты его уже забыла.

— Ты забыла Илая?

Она поджимает губы.

— В этом доме мы не говорим о Том, Кого Нельзя Называть.

Я делаю длинный вдох и ложусь.

— Я бы хотела, чтобы речь шла о Лэне. Дьявол, которого ты знаешь, лучше, верно?

— Что за чертов наркотик ты сегодня приняла?

— Дьявольский?

— Клянусь, ты станешь моей смертью. — Она заставляет меня пить воду, потом укладывает меня в кровать и даже целует в лоб, как я делаю, когда она напивается до беспамятства.

Мы с Авой позволяем себе быть уязвимыми только в обществе друг друга.

Потому что для этого и существуют лучшие друзья.

Она остается рядом со мной, пока не решает, что я уснула.

Как только она уходит, я открываю глаза и смотрю на манги, которые висят на потолке.

Через несколько минут достаю свой телефон.

Утром я буду жалеть об этом, но если я буду ждать, пока протрезвею, то никогда не перестану быть трусихой и не смогу делать то, что хочу.

Рисковать.

Выходить из своей зоны комфорта.

Я хочу снова ощутить это чувство свободы. Мне нужно, чтобы меня переполняло чувство, что я и не права, и права одновременно.

Нажав на профиль Лэна, я делаю паузу, а затем пишу.

Сесилия: Я хочу, чтобы меня преследовали и устраивали засады. В темноте. Где ты можешь использовать меня, и никто не узнает.

Он читает его. Но никаких точек не появляется.

Я смотрю на экран, кажется, часами, но ответа нет.

Тогда я переворачиваю телефон и стону, когда он падает мне на лицо.

Вот почему на глазах появляются слезы — потому что удар причиняет боль.

Это не из-за чего-то другого.

Я прячу глаза руками и на этот раз заставляю себя заснуть.

Мне снится, как темные глаза следят за каждым моим движением, следят за каждым шагом и считают каждый вздох.

Они напряженные и безжалостные, и у меня нет ни единого шанса перед ними.

Это наполовину сон, наполовину реальность, потому что я знаю, что лежу в постели и пьяна до беспамятства, со слезами на глазах.

Но я все еще чувствую его.

Он наполняет комнату своим потусторонним присутствием, наблюдая за мной из угла с напряжением, достаточным, чтобы поднять жар в моих венах.

Я отбрасываю одеяло и стону, когда оно трется о мою мягкую плоть. Я просовываю руку под шорты, под трусики, затем дразню свои набухшие складочки.

Из меня вырываются тихие стоны, и я прячу лицо в подушку, чтобы заглушить их. Чем больше я чувствую на себе его взгляд, тем сильнее я дразню свой клитор и тем сильнее чувствую, как удовольствие нарастает в моем сердце.

Когда я уже близка к этому, извиваюсь в постели, мое сердце бьется так громко, что я удивлена, что никто снаружи не слышит.

Низкий рычащий звук заполняет комнату, и я замираю, медленно открывая глаза.

Они сталкиваются с серыми. Глаза дьявола.

Который следит за каждым моим движением из угла.

— Неудивительно, что тебе нравится, когда тебя преследуют, когда ты так нежно трогаешь себя. Может, я покажу тебе, как это правильно делается, lisichka?

Глава 11

Сесилия

У меня звенит в ушах, пока я не слышу собственного дыхания.

На мгновение я зависаю в пространстве, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме этих интенсивных серых глаз, которые появлялись в большем количестве кошмаров, чем я могу сосчитать.

И снов.

Множество грязных снов, которые сделали бы Реми ханжой, если бы он когда-нибудь их увидел.

Джереми приближается ко мне уверенными, длинными шагами. Он выглядит так же, как и раньше, когда преследовал меня.

Кожаная куртка, черные джинсы и хмурый взгляд, такой глубокий, что может заставить человека признаться в преступлениях, которых он не совершал.

Его резкие черты лица затенены недостатком света, что делает его похожим на жнеца, дьявола в его естественной среде обитания.

Дьявол, все карающее внимание которого сосредоточено на мне.

Ощущение молнии пронзает мои дрожащие конечности, как тогда, когда я бежала через тот лес, а он поймал меня.

Сбил меня с ног.

Разорвал меня.

Заставил меня кричать.

Моя рука останавливается на моих складках, и, клянусь, он видит это сквозь тонкий материал моих трусиков и шорт, потому что его внимание переключается на них.

Наверное, он видит, как дрожат мои пальцы, выдавая то, что я делаю.

Если бы меня облили бензином, я бы, наверное, загорелась от одного только его взгляда.

В том, как он смотрит на меня, есть что-то мистическое. Оно проникает в мои измученные внутренности и вырывает из них части меня, которые я считала давно умершими.

Он останавливается у моей кровати, скрестив руки, и его большой палец поглаживает куртку в контролируемом ритме. Назад. Вперед.

Назад и вперед.

— Это сон? — спрашиваю я вялым и определенно пьяным голосом.

— Не знаю. Думаешь, да? — его низкий тембр отдается в комнате и режет мне уши.

Я сосредотачиваюсь на нашем окружении, на моей «ботанической» комнате, как называет ее Реми, с книгами и постерами манги, покрывающими стены и потолок.

Снаружи до меня доносятся разговоры, смех и пение караоке, и я понимаю, что полувечеринка все еще продолжается.

Или это на самом деле сон, и я его наколдовала.

— Ты... Почему ты здесь? — я начинаю убирать руку из-под шорт, но он качает головой.

— Спрячься снова, и я уйду.

Я сглатываю, поглаживая ладонью свои складки. Выражение лица Джереми не меняется, будь то одобрение или недовольство, пока он тянется к резинке моих спальных шорт.

Моя свободная рука хватает его, ногти впиваются в вены на тыльной стороне.

— Отпусти, — приказывает он с легкой властностью. Такой, который проникает в мои уши и вливается в кровь.

Мои пальцы дрожат, и наступает моя очередь качать головой. Я заторможена и едва могу соображать, но я все еще помню те ужасные образы.

Те... картины потери контроля.

Но тут в фокус попадает Джереми, с его злобной манерой поведения и не классически красивым лицом.

Это дикая красота, такая же безжалостная, как и ее владелец.

— Я сказал. Отпусти. — Удар за его словами ударяет меня в мою вздымающуюся грудь.

Мои пальцы медленно отдергиваются. Они еще не совсем свободны, когда он стягивает с меня шорты.

Движение настолько неожиданное и сильное, что я задыхаюсь, или мне кажется, что задыхаюсь, но на самом деле нет, потому что моя реакция запаздывает.

Он отбрасывает шорты в сторону и вцепляется пальцами в пояс моих трусиков .

Я снова пытаюсь поймать его руку, но на этот раз одного взгляда достаточно, чтобы заставить меня остановиться.

— Тебе нужно бросить привычку не слушаться меня. — Он снимает нижнее белье, слегка разрывая его, прежде чем бросить к шортам. — Если я хочу, чтобы ты была голой, я тебя раздену.

Мой пульс подскакивает, и я не могу побороть смесь уязвимости и возбуждения, которые проносятся внутри меня.

Страха и предвкушения.

Неуверенности и решимости.

Я никогда не была в таком противоречивом состоянии, как в присутствии Джереми.

Как будто он способен открыть часть меня, о существовании которой я даже не подозревала. Или знала, но все равно пыталась сделать все возможное, чтобы загнать ее в рамки.

Его грубый взгляд открыто наблюдает, изучает и скользит по моей самой интимной части, которую я едва прикрываю рукой.

Затем он переводит взгляд на мое лицо.

— Продолжай. Покажи мне, как ты трогаешь себя. Покажи мне, что ты делаешь, когда твоя маленькая киска возбуждена и ты не в состоянии больше терпеть.

От его грубых слов по моим щекам пополз жар. Никто никогда не говорил со мной подобным образом, и новизна этого заставляет меня дрожать.

— Поиграй с собой, — приказывает он снова. — Если только ты не хочешь, чтобы я сделал это за тебя?

Я качаю головой, больше по привычке, чем по чему-либо еще, и медленно провожу пальцами по своим намокшим складочкам. С тех пор, как он ворвался в мой сон, они стали еще более влажными, с них капает, превращая мои пальцы в кашу.

Медленное удовольствие начинает гудеть под поверхностью, и я поворачиваю голову, пряча лицо в подушку.

— Смотри на меня. — Его голос возвращает меня в исходное положение, и я ненавижу то, как мои глаза мгновенно устремляются на него. Как я теряюсь в них в считанные секунды.

— Введи в себя палец, — говорит он мне. — Дай мне посмотреть, как ты трахаешь себя.

— Я... я не делаю этого.

Единственный способ получить оргазм — это игра с клитором.

— Я не спрашивал. — Он берет мою руку и поднимает ее к своему лицу.

Мне кажется, я сейчас взорвусь.

Джереми засовывает мои пальцы себе в рот. Те же пальцы, которые играли с моей киской и были мокрыми от моего возбуждения, оказываются между его губами.

Его язык мечется между ними, облизывая, посасывая, делая их еще более влажными. Затем, без предупреждения, он вводит средний и безымянный пальцы в мою киску.

Беззвучный крик — это все, что я могу издать, когда его большая рука захватывает мою, и он вводит и выводит мои пальцы из моей киски.

Это первый раз, когда я сама себя трогаю пальцами, и это ощущение чужое, ритмичное, но чувственно приятное.

Я снова начинаю прятать лицо в подушку, но один его строгий взгляд заставляет меня отказаться от этой идеи.

— Ты такая мокрая для такого человека, как я. — Толчок. — Твоя киска заливает мою рук. — Толчок. — Так грязно, lisichka.

Все мое тело дрожит, его слова усиливают интенсивность его прикосновений. Потому что, нет, не мои пальцы вызывают это острое наслаждение. Это все он.

И его грязный рот, и контролирующие прикосновения, и околдовывающее присутствие.

— Я думаю, твоя мокрая киска приглашает меня попробовать ее.

Я все еще жду, когда мое запоздалое опасение даст о себе знать, когда он встает на колени у кровати и раздвигает мои ноги.

Я задыхаюсь, но не сопротивляюсь.

Я не могу.

И не хочу.

Джереми прикладывает палец к губам.

— Шшш. Если ты не хочешь, чтобы твои друзья увидели, как тебя съели на ужин.

Он отрывает мою руку от киски и захватывает каждое из моих бедер сильной ладонью, погружаясь внутрь.

Моя спина выгибается дугой, когда он вылизывает весь путь от моего входа до клитора.

Интенсивность акта бьет и пульсирует во мне, и я пытаюсь сбежать, хотя бы на время.

Я не готова к тому, что он делает дальше.

Джереми физически рывком поднимает меня вверх, так что моя спина выгибается, и я наполовину вишу в воздухе, пока он меня ест.

Положение в лучшем случае неудобное, и я бью ладонями по изголовью и стене, чтобы обрести хоть какое-то подобие равновесия.

Но я думаю, что это и есть его цель. Он не хочет, чтобы я двигалась, не хочет, чтобы я останавливалась или пыталась вмешаться.

Таким образом, я полностью принадлежу ему, чтобы он делал со мной все, что захочет.

Не то чтобы я могла бороться и отталкивать его, когда я пьяна до беспамятства.

Черт, да я даже в трезвом состоянии не могу этого сделать.

Но что я могу, так это чувствовать каждую вспышку удовольствия, каждое вылизывание, укусы и контролируемое проявление властности.

Джереми проникает языком в мой вход, трахая меня жестокими ударами. Он чередует это с посасыванием и покусыванием моего клитора и дразнением моих складок.

Смена темпа и действий доводит меня до исступления. Невозможно удержаться, невозможно оставаться в таком состоянии.

Наслаждение настолько интенсивно, что я не могу видеть ничего дальше. Мои бедра непроизвольно дергаются, в погоне за разрядкой, которая, я уверена, взорвет меня изнутри.

Джереми делает это сильнее, быстрее, мощнее.

И я кончаю.

Мое сердце почти останавливается, когда я стону, а затем закрываю рот рукой. Я бы умерла от стыда, если бы кто-нибудь зашел и увидел, как меня пожирают, словно одержимую.

Оргазм пронзает меня с такой силой, что я задыхаюсь, звуки эхом отдаются вокруг меня, когда я вынуждена вдыхать запах своего возбуждения.

И его.

Мужчина, который доставляет мне это удовольствие — или, скорее, вырывает его из меня пинками и криками.

Он позволяет моему телу упасть на кровать, а меня трясет от последствий оргазма.

Почему это ощущение настолько подавляющее? Почему я не чувствую своего тела и в то же время чувствую его слишком сильно?

— Я знал, что ты на вкус как мое новое любимое блюдо. — Он высовывает язык и облизывает блестящую влагу на губах.

Кажется, я кончу от одного только вида.

— Ты хоть представляешь, какая ты чувствительная и отзывчивая? Твой тонкий голос и приглушенные стоны заставили мой член захотеть занять место моего языка. — Его пальцы цепляются за пуговицы джинсов, расстегивая их по одной за раз, медленно, неторопливо, словно он знает, какое именно воздействие оказывает на меня, и усиливает его.

Играет со мной на свое усмотрение.

Когда он освобождает свой член, я слегка отклоняюсь назад, качая головой. Он большой и в длину, и в обхвате, и такой твердый, что я физически отшатываюсь.

— Ты... ты не вставишь эту штуку в меня.

— О, я вставлю. И что? Серьезно? Это то, что ты называешь членом в своей голове? — он опускается на меня и яростно двигает своим членом вверх-вниз.

Если он будет вести себя так грубо, то расправится со мной в мгновение ока.

— Пожалуйста, не надо. — Слезы собираются в моих глазах.

— Шшш. — Он наклоняется и прижимает свой язык к моему веку, слизывая мои слезы еще до того, как они вырвутся наружу, а затем шепчет мне: — Не плачь, когда мы еще не начали.

Из моих легких вырывается всхлип, и я кладу две дрожащие руки ему на грудь.

— Я... я пьяна. Я не смогу бороться с тобой.

— Ты не смогла бы бороться со мной, даже если бы не была пьяна.

— Джереми... пожалуйста.

— Ты бы тоже умоляла Лэндона, если бы он был здесь? Нет, не стала бы. Ты бы раздвинула ноги и предложила ему свою задницу, если бы он только взглянул на нее.

— Лэн не сделал бы этого со мной, — пробормотала я. — Он не монстр.

Он поднимает кулак в воздух, и я закрываю глаза, ожидая, что он ударит меня или что-то в этом роде, но до моих ушей доносится только стук.

О матрас.

Вот что я понимаю, когда смотрю сквозь веки. Он ударил своим кулаком в матрас.

И его глаза стали такими темными, что чуть не проглотили меня целиком.

— Монстр, да? — его спокойный голос противоречит его выражению, когда он хватает меня за челюсть с силой, которая пробирает меня до костей. — Если ты так обо мне думаешь, то, наверное, стоит пойти на это, нет?

Мои ногти впиваются в его рубашку с таким отчаянием, которого я никогда раньше не испытывала.

Не только чтобы остановить его, но и потому, что я не хочу потерять то чувство, которое медленно, но верно развивалось в моей груди.

— Поцелуй меня, — шепчу я в отчаянной попытке отвлечь его.

Он делает паузу, и, если бы я не знала лучше, то бы сказала, что он был застигнут врасплох.

— Зачем?

— Пожалуйста, поцелуй меня. — Я пытаюсь поднять голову, но его хватка на моей челюсти запрещает это.

— Ты хочешь поцеловать монстра?

— Никогда не говорила, что я нормальная.

— Ты раздражаешь своим гребаным существованием.

— Тем не менее, ты здесь.

— Да, я здесь.

— Тогда поцелуй меня, Джереми. Просто...

Мои слова обрываются, когда его губы прижимаются к моим. Они неистовые и абсолютно притягательные.

Он целует меня так, словно я уже принадлежу ему, у него есть все силы, чтобы доказать это, и он пометил меня для всеобщего обозрения.

Это гораздо более животный поцелуй, чем поцелуй в клубе. Тот был поглощающим, но медленным и страстным.

Безопасным.

Тогда я чувствовала себя в безопасности, вот почему попросила его поцеловать меня сейчас. Это была попытка воссоздать ту атмосферу, но этот поцелуй ни в коем случае не похож на тот.

Он наказывает меня. Джереми прикусывает мой язык так сильно, что я стону и извиваюсь. Из моих глаз текут слезы, я кусаю в ответ еще сильнее, пока во рту не появляется металлический привкус.

Джереми выпивает кровь с моего языка, затем заставляет меня проглотить ее. Он крепко сжимает мою челюсть и толкает мою голову назад, чтобы он мог проникнуть глубже, ближе, к той части меня, до которой я не могу дотянуться.

Он как будто наказывает меня за то, что я попросила его поцеловать.

За все остальное, что я сказала, тоже.

И, как ни странно, я не чувствую угрозы. Это безопасно, как тогда в клубе, но совсем по-другому.

Это безопасно, угрожающе и серо.

Все одновременно.

Когда он отрывает свой рот от моего, я задыхаюсь, резко вдыхая воздух.

Джереми смотрит на меня с этой необработанной силой во взгляде, ураганом в его серых глазах, а его большой палец вытирает кровь с уголка нижней губы.

Тут же раздается щелчок, и я понимаю, что действительно выпила его кровь.

— Разве ты не очаровательный маленький боец? — он скользит вверх, почти придавливая меня своим весом, когда опускает мою голову так, что его колени оказываются по обе стороны, затем снова хватает свой член, приставляя его к моим избитым губам. — Открой.

Я закрываю их и смотрю на него.

— Либо ты откроешь рот, либо я воспользуюсь другим отверстием.

Мои губы дрожат.

— Ты боишься меня, Сесилия?

— Нет. — Я лгу сквозь зубы. Потому что, да, я считала себя достаточно смелой, чтобы не испугаться пресловутого Джереми Волкова, но это было гораздо раньше, чем я познакомилась с ним настоящим.

С декадентским, беззаконным зверем.

— А стоит. — Он шлепает меня по рту своим увесистым стволом. — Я не делаю пустых угроз.

И тут меня осеняет.

Глядя в его светлые глаза, я понимаю, насколько Джереми изменился. Ему действительно было бы все равно, если бы он сломал меня или трахнул, когда я была пьяна.

Прекрасно зная, что я девственница.

Дело в том, чего он хочет, и, если я не дам ему этого, он просто возьмет это.

И какая-то часть меня испытывает искушение сделать это, спровоцировать его на это.

Но не когда я пьяна. Я действительно не смогу простить себя, если завтра проснусь, прекрасно зная, что не позволила настоящей себе принять решение.

Поэтому я медленно открываю рот.

Джереми не ждет и не вступает в разговор. Он проникает внутрь до упора, задевая заднюю стенку моего горла. Я задыхаюсь и думаю, что меня сейчас вырвет, но он отстраняется.

Его рука вцепилась в мои волосы, и он приподнял меня за них.

— Соси и делай это хорошо, или я перейду к другим твоим доступным дырочкам и без особого порядка.

Мои вялые движения набирают скорость, но не сразу. Был момент, один-единственный глупый момент, когда мои глаза расширились по совершенно иной причине, чем страх.

Или ужаса.

На секунду мне захотелось посмотреть, выполнит ли он свою угрозу.

Со мной определенно что-то не так. Я виню свой пьяный мозг в задержке реакции. Это единственная причина.

Ничего другого быть не может.

Мои облизывания и посасывания в лучшем случае не уверенны, но я стараюсь двигаться быстрее, думая, что это поможет.

Проблема в том, что он очень большой; я даже не успела ввести его полностью, а у меня уже болит челюсть.

— Ты никогда раньше не сосала член, да? — его голос темный от похоти.

Мои щеки пылают, и я надеюсь, что он думает, что это из-за нехватки воздуха, а не от стыда.

— Такая невинная маленькая девственница с опасным наклонностями. — Он удерживает меня за волосы. — Я покажу тебе, как ты ублажаешь меня, как ты открываешь рот, когда я говорю тебе сделать это. Ты предложишь мне эту дырочку и любую другую, в которую я захочу засунуть свой член.

Он входит в меня с силой, которая лишает меня воздуха.

— Открой рот пошире и высунь язык.

В тот момент, когда я это делаю, словно выпускаю на волю зверя. Используя мой язык для трения, он бьет по задней стенке моего горла, снова и снова, но, когда я уже готова выпустить член, он отстраняется, давая мне немного воздуха, прежде чем снова войти.

Он использует мой рот, как будто это его дырка, сделанная на заказ, вдавливая меня в матрас, удерживая на месте своей безжалостной хваткой за мои волосы.

— Твой рот создан для траха. — Он снова скользит до упора. — Такой горячий, влажный и податливый. — Толчок. — Я думаю, ты создана для этого. Ты не только любишь целоваться, но и так хорошо принимаешь мой член в горло. Ты ведь позволишь мне заполнить этот рот своей спермой, а потом проглотишь все до капли?

В ответ я хватаю его за куртку, ногти впиваются в кожу.

— Ты хочешь еще, моя жадная маленькая девственница? — он вколачивается и вытекает из моего рта. — Я тоже хочу большего. Я хочу испортить, запятнать и уничтожить тебя настолько, что никто не узнает тебя, когда я закончу. Даже твой гребанный принц.

И тут он входит так дико, что я думаю, что потеряю сознание.

Я никогда не испытывала такого уровня интенсивности. Такого дикого притязания.

Как будто он не может коснуться меня достаточно сильно или выгравировать себя внутри меня достаточно глубоко.

Джереми — человек, который берет беззастенчиво, разрушает безжалостно, а потом молча уходит.

Он настоящий монстр, который точно знает, чего хочет. И, очевидно, прямо сейчас он хочет разрушить меня.

По какой-то причине мне нравится эта его неапологетичность, напористость в его действиях. Это отношение «бери или не бери».

Может быть, потому что мне не хватает этого, когда это важнее всего — когда я должна принимать решения относительно себя.

Джереми трахает мой рот, как будто у него есть обида на него и на меня. Он входит и выходит со скоростью, за которой я не успеваю.

Затем он вырывается, и я моргаю, когда горячие струи его спермы покрывают мое лицо, забрызгивая глаза, щеки, нос, губы, шею.

Везде.

Он протягивает большой палец, собирает свою сперму и вводит ее в мой рот вместе со средним и безымянным пальцами.

Это движение эротично и заставляет мои ноги сжиматься, а может быть, это внимательное наблюдение за тем, как я глотаю каждую каплю. Высасываю его пальцы дочиста.

Чем больше благодарности он проявляет, тем старательнее я становлюсь.

Из его горла вырывается хрипловатый звук, когда он в последний раз касается моих губ.

— Я знал, что ты создана для этого.

Он наклоняется и прижимается своими губами к моим.

Это небольшой поцелуй, слишком мягкий по сравнению со всем, что он делал. На самом деле, это самое мягкое, что он делал.

Но потом он прикусывает мою нижнюю губу, и я задыхаюсь, когда во рту появляется металлический привкус.

Джереми облизывает ее, затем прикусывает свою, которую я ему дала.

— В следующий раз я возьму твою девственную кровь.

— Будет следующий раз? — спрашиваю я, немного напуганная, немного взволнованная.

— О, следующий раз обязательно будет. — Он гладит мои волосы. — Ты будешь моей, и я буду делать с тобой все, что захочу.

— А если я не захочу?

— А я не спрашивал.

— Ты собираешься заняться со мной сексом?

— Я не буду заниматься с тобой сексом, Сесили. Я буду трахать тебя.

Я медленно закрываю глаза, выпуская слезу. Я не уверена, какого типа это слеза.

Вероятно, слеза бегства.

Я не жду, пока он уйдет, а позволяю своему телу расслабиться, желая, чтобы сон закончился.

Желая, чтобы сон никогда не заканчивался.

Хотелось бы, чтобы это был не сон.

Глава 12

Джереми

Я не знаю, как долго я стою у кровати Сесилии.

Уверен лишь в том, что остаюсь здесь, не двигаясь, наблюдая, наблюдая, еще долго после того, как она снова заснет со слезами на глазах.

Я протягиваю большой палец и вытираю эти слезы, размазываю их по крошечным веснушкам, затем раздавливаю их между пальцами.

Наверное, ей грустно, что это не её принц, который пришел за ней посреди ночи.

Сейчас, когда спит, она выглядит как олицетворение внутренней невинности, смешанной с плохими отношениями с ее сенсорным миром.

Самые плохие отношения.

Ей неловко выражать себя, быть спонтанной и отпускать, даже когда это делают ее друзья. Я знаю, потому что наблюдал за ней.

Не так близко и лично, как тогда, когда она шла домой из приюта или библиотеки, но я был рядом достаточно долго, чтобы знать ее расписание, куда она ходит и с кем.

Я сделал шаг назад, чтобы дать ей пространство и посмотреть, не воспользуется ли она открывшейся возможностью, чтобы снова броситься на Лэндона. Пусть меня удивит, что они встречались только в кругу своих друзей и очень редко.

Она не переписывалась с ним, не добивалась его внимания, как фанатка.

Но что она делает, так это ставит лайки и комментирует каждый его тупой пост в Instagram.

Я глажу ее белые волосы, убирая их с лица. Маленькая, мягкая, с остатками моей засохшей спермы.

Этот вид усиливает мою эрекцию, убаюкивает меня, приглашая подрочить на нее снова — на этот раз я бы пометил ее сиськи и киску.

Нет. На этот раз я завладею ее киской.

И я бы сломал ее.

Растянул ее крошечную киску и разделил ее пополам.

Эти слезы превратятся в цунами, если я буду трахать ее. Вот почему я не буду.

Пока что.

Мой указательный палец скользит взад-вперед вперед по бедру, когда я ласкаю ее волосы, погружаясь между ненормальным цветом, на который ей пришлось надеть парик, чтобы скрыть во время инициации. Я знаю, потому что я чуть не сорвал его.

Я знаю, потому что именно тогда впервые узнал ее.

Ее губы раздвигаются, и она издает небольшой стон, склоняясь к моим прикосновениям, почти мурлыча, как кошка.

Я рывком убираю руку.

Что, блядь, не так с этой девушкой и почему она такая странная? И это в десять раз более странно, учитывая ее плохие отношения с внешним миром.

Именно поэтому я знал, что она была пьяна, когда послала мне то сообщение, в котором сказала, что хочет, чтобы ее преследовали и снимали.

Сообщение, которое, я уверен, предназначалось Лэндону.

Учитывая ее трусливые наклонности, она не послала бы это мне или ему, если бы была трезвой.

Я вместе с ребятами планировал нападение на местный комплекс Змей, когда получил это сообщение.

Сначала бросил телефон в карман и проигнорировал его, как игнорировал ее последние пару недель.

Но, как и в те дни, снова достал телефон и посмотрел на нее. Так же, как и смотрел на нее издалека.

Пока наблюдал за ней.

Следил за ней.

Взламывал ее телефон и компьютер.

Уничтожил каждый клочок ее жизни.

Читал ее гребаный дневник, полный психологического дерьма и Лэндона.

Когда я снова проверил свой телефон, то обнаружил, что она следила за мной в Instagram. Наверное, еще одна пьяная ошибка.

Но, возможно, это сообщение предназначалось мне, в конце концов. Не Лэндону. Мне.

Моему мозгу хватило логики, чтобы сорваться с совещания и приехать сюда.

Посреди гребаной ночи.

Это также заставило меня забраться на ее балкон, прокрасться внутрь и прикоснуться к ней, как будто она уже моя, частично забыв, что моя младшая сестра находится по другую сторону двери.

Наверное, мне следует уйти, пока один из ее гигантского количества друзей не пришел проведать ее, но я не двигаюсь с места.

Вместо этого я осматриваю ее комнату, стены которой обклеены страницами манги, как у какого-нибудь подростка. Я подхожу ближе и изучаю названия в начале каждой из них, запоминая их, чтобы потом найти, что она любит читать.

Затем окидываю взглядом все помещение.

Комната Сесили проста — несмотря на обои в стиле манги. В ее гардеробе много футболок с саркастическими цитатами. У нее нет ни платьев, ни юбок, ни чего-либо девичьего.

На ее столике для макияжа почти ничего нет, кроме солнцезащитных кремов разных марок. И духов. Водяные лилии. Я не могу удержаться, чтобы не распылить их в воздухе и не вдохнуть.

Пахнет как Сесилией. Но не совсем. Не хватает запаха ее кожи.

Я ставлю бутылёк на место, как идеальный мудак, но потом кладу его на бок. Мне плевать, знает ли она, что я рылся в ее вещах. На самом деле, я хочу, чтобы она знала.

Пусть она будет на грани в качестве платы за все то раздражение, которое привнесла в мою жизнь своим существованием.

Я наклоняю голову в ее сторону.

— Какого хрена ты пришла на это посвящение, Сесилия?

Если бы она не пришла, я бы не вел себя так, влезая в ее жизнь и узнавая о ней то, что мне не положено.

Закончив осматривать небольшое помещение, я сажусь за ее стол.

Психология, философия и нехудожественная литература составляют ее небольшую библиотеку.

И манга.

Нарезка из жизни. Сёнен, и... Я беру одну, и мои брови поднимаются.

«Мальчишеская любовь.»

Так, так.

Я задвигаю мангу на место и открываю ее ноутбук. Я уже взламывал его однажды, поэтому знаю, что он такой же скучный и дотошный, как и образ, который она создает для внешнего мира.

Все заполнено школьными проектами и фотографиями с семейных праздников.

Тем не менее, я открываю ее браузер и просматриваю историю.

Учитывая, что на днях от вида секса ей стало физически плохо, я сомневаюсь, что она смотрит хоть что-то. Или она может использовать частный браузер.

Я не нахожу никаких следов порно. Однако натыкаюсь на интересный всплеск похожих поисковых запросов, обычно проводимых поздно ночью.

«Психология фантазий об изнасиловании.»

«Почему многие женщины фантазируют об изнасиловании?»

«Социология осуждения женщин, которые ищут или наслаждаются сексом грубее, чем большинство мужчин.»

«Социология поощрения мужчин и наказания женщин за удовольствие от секса.»

«Есть ли скрытое психическое расстройство, связанное с фантазиями об изнасиловании?»

«Парафилии, перечисленные в диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам.»

«Является ли первобытная игра сексуальным отклонением?»

«Наклонности серийных убийц.»

Этот вопрос вызывает улыбку на моем лице.

Иисус.

Я почти могу представить себе её лицо похожее на морду оленя в свете фар, когда она читала все это.

Мой взгляд скользит к ее спящей телу.

— Тебе нужно перестать навешивать на себя ярлыки.

Я пролистал статьи, написанные крутыми психологами, которые стараются не осуждать, но иногда показывают свою истинную сущность.

Сесилия, должно быть, была расстроена, когда ей пришлось рассматривать свои предпочтения через призму профессионализма, и задавалась вопросом, не случилось ли с ней чего.

Она в каком- то смысле скована.

И что-то подсказывает мне, что это связано не только с ее жестким кодексом чести, жестким характером или альтруистичным маленьким сердцем.

Что-то более глубокое скрывается под поверхностью, и я найду это, если это будет последнее, что я сделаю.

Мои планы наблюдать издалека, чтобы поймать Лэндона на ее лжи, забываются, пока я копаю, прощупываю и ищу.

Слова и сайты начинают расплываться, но я не останавливаюсь.

Такие люди, как Сесилия, носят свои шрамы так глубоко, что даже те, кто находится в их ближайшем окружении, не имеют о них ни малейшего представления.

Я уверен, что она держит это в секрете от своих родителей, бабушек и дедушек, с которыми она близка, чтобы не обременять их. От Авы тоже.

Но как бы она ни скрывала это, я разгадаю ее секрет и вытащу его из нее пинками и криками.

Суматоха за дверью начинает стихать, и это мой сигнал уходить.

Я тихо закрываю ее ноутбук и мысленно отмечаю, что взломаю его позже, чтобы поглубже покопаться в истории поиска.

Затем я делаю несколько снимков книг и манг, которые она читает. Я уже собираюсь уйти с балкона, когда ее телефон завибрировал на прикроватной тумбочке.

Я подхожу и замираю, увидев имя отправителя.

Чертов не-принц.

Я разблокировал его, используя ее пароль. Она использует один и тот же код — дату свадьбы своих родителей.

Лэндон: Привет, незнакомец.

Мои пальцы сжимают телефон, но я набираю ответ.

Сесилия: Привет :)

Я нажимаю на смайлик. Но если хочу, чтобы он поверил, что это она, я должен подражать ее стилю.

Лэндон: Все в порядке? Джереми все еще беспокоит тебя?

Беспокоит.

Это то, что она ему сказала? Что я ее беспокою?

Конечно, при определенных обстоятельствах преследование можно назвать приставанием.

Но я бы не стал прибегать к этому методу, если бы знал, что этот ублюдок велел ей делать.

Сесилия: Все отлично. Он больше не преследует меня.

Или это то, во всяком случае, во что она верит.

Лэндон: Как долго?

Сесили: Около двух недель.

Лэндон: Этого недостаточно. Он — собака, которая не отказывается от найденной кости, поэтому может и вернется в любой момент.

Этот ублюдок слишком умен для своего собственного блага. Я всегда планировал его гибель, но сейчас? Я прямо замышляю его убийство и лучшее место для захоронения, чтобы вычеркнуть его существование из жизни.

Сесилия: Я буду осторожна.

Лэндон: Это моя Сес. Будь осторожна. Я серьезно.

Моя Сес.

Моя. Сес.

Мне требуется все, чтобы не разбить телефон вдребезги. Я удаляю переписку и возвращаю телефон на ее прикроватную тумбочку.

Я собирался уйти тихо, но теперь я в ярости.

Отодвинув ее волосы с шеи, я наклоняюсь и кусаю ее так сильно, что удивляюсь, как это у неё не пошла кровь.

Но я это сделаю.

Скоро.

И когда я это сделаю, это будет гораздо более жестоко, чем сейчас.

Сесили стонет, потом мычит и прячет лицо в подушку.

Я закрываю ее шею волосами, беру одну из ее манг и выпрыгиваю в окно.

* * *

Вместо того чтобы идти домой, я решил провести время, выпуская пар.

На своем байке.

Я уже объехал весь остров, но тонкое чувство опьянения, удушья и полного раздражения не исчезло.

К рассвету я останавливаюсь на вершине холма, прислонившись к мотоциклу.

Но не смотрю на вид.

Мне наплевать на все красивое. На самом деле, я не нахожу ничего красивого.

Всему красивому суждено увянуть и умереть. Увянуть и исчезнуть.

Так зачем вообще искать что-то красивое? Это значит настраивать себя на разочарование, даже не попытавшись.

Я достаю телефон и нахожу длинную переписку в чате группы Язычников.

Николай: Этот ублюдок просто оставил нас в подвешенном состоянии?

Гарет: Наверное, у него были какие-то срочные дела. Джереми не из тех, кто уходит без причины.

Николай: Я предлагаю проголосовать за его отказ. Наглость этого ублюдка. Как он посмел разбудить меня просто так?

Киллиан: И кого мы должны поставить на его место? Тебя?

Николай: Заткнись, наследник Сатаны. И что плохого в том, что я стану лидером?

Киллиан: То же самое, что и поставить клоуна главой ЦРУ.

Николай: Ты только что назвал меня клоуном?

Киллиан: Я не называл. Ты сам назвал.

Николай: Прости, Газ, но сегодня я убью твоего брата. Пожалуйста, подготовь похороны и не говори тете Рейне, что за убийством стою я. Мы скажем, что он достался врагам.

Гарет: Он твой двоюродный брат. Делай, что хочешь.

Киллиан: Весело, старший брат. Нет. @Николай Соколов. Если собираешься врать, выбери что-нибудь правдоподобное. Никто не клюнет на то, что у меня есть враги.

Николай: Чушь. Ты — замаскированный дьявол.

Киллиан: Ключевое слово — замаскированный. Меня все любят. Единственный, у кого достаточно врагов, чтобы королева Англии вышвырнула нас с территории Великобритании — это ты.

Николай: Я не стремлюсь наживать себе врагов, но если они постучатся, я любезно открою.

Гарет: Поэтому ты отправил двух человек в реанимацию на прошлой неделе?

Николай: Не моя вина, что они напрягали мышцы, которых у них не было. Я навещал их и дарил им корзины с фруктами и прочее.

Киллиан: Ты уверен, что попал в больницу из-за них, а не из-за импотенции, которая у тебя была?

Николай: Единственная импотенция — это ты. Я сказал тебе, что это отсутствие интереса, и показал тебе доказательства, ублюдок.

Киллиан: Должно быть, забыл. Этого не было. Чувствую себя не в настроении рассказывать об этом другим.

Николай: Вот и все. Мы с тобой на улице. Сейчас.

Гарет: Килл издевается над тобой, потому что ты говорил с Глин больше пяти минут, а он этого терпеть не может. И прекрати, Килл, иначе он завалит групповой чат фотками члена, чтобы доказать, что у него нет импотенции.

Николай: Принимаю одну, пока мы говорим.

*Киллиан покинул групповой чат*

*Гарет покинул групповой чат*

Николай: Эй! Куда все подевались? Неважно. Вот один в твою честь, когда ты вернешься, Джер. Ты же знаешь, что у меня нет импотенции, верно?

Я выхожу из группового чата, пока меня не завалили его «доказательствами».

Мне это не нужно.

Теперь мне нужно придумать оправдание, почему я покинул их во время стратегического совещания, а не «Я был похож на бушующий вулкан, потому что Сесилия послала мне сообщение, которое, вероятно, должно было быть для Лэндона».

Блядь.

У них будет день открытых дверей, если они узнают, что я интересуюсь девушкой. Если бы я сказал, что это только для того, чтобы держать ее под наблюдением, они бы все переврали.

Они знают меня всю жизнь и знают, что я не прилагаю усилий, чтобы намочить свой член. Я не трачу недели на преследование и слежку и не изображаю из себя мудака, которым она меня считает.

Это просто не мой стиль.

И по этой причине они останутся в неведении о моих начинаниях с маленькой лисичкой. Эти сильные чувства интереса со временем ослабнут. Мой телефон завибрировал, и я выпрямился, прежде чем ответить. Папа.

— Сын. — Голос моего отца с легким русским акцентом наполняет мое ухо.

В Нью-Йорке уже за полночь, но отец не спит долго. Эту черту я унаследовал.

— Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает он.

Папа всегда был таким. Эффективным. Наши отношения не были построены на привязанности или заботе, как у мамы и Анники.

Мы просто два эффективных существа, которых интересует общая картина.

Но он заботится по-своему. Языки любви моего отца — это защищать нас, убивать за нас наших демонов и следить, чтобы никто нас не беспокоил.

Но с тех пор, как я вжился в роль его наследника, уничтожение демонов — дело исключительно для Анники. На самом деле, я присоединился к нему в этом начинании.

Мы — ангелы-хранители мамы и Анники.

Хотя, на самом деле, мы падшие ангелы, которые борются за трон Люцифера в аду.

Я позволил своему взгляду затеряться на горизонте, пока говорил в деловой манере.

— Ничего.

— Я слышал, что вы принимаете нового охранника, который раньше был со Змеями, это правда?

Под «слышал» он подразумевает своих охранников, которых он послал со мной, чтобы они защищали меня и докладывали ему.

Спросить меня, правда ли это, — простая вежливость.

— Да. Его зовут Илья Левицкий. Я навел о нем справки, и он хороший парень.

— Нам не нужны хорошие парни в нашей работе, Джереми. Кроме того, откуда ты знаешь, что он не шпион?

— Я протестировал его. Давал противоречивую информацию и ждал, когда он попадется в ловушку, но он не попался. Он хороший парень, папа. В смысле, верный. У него был шанс предать Змей, чтобы присоединиться к нам, но он этого не сделал. Он принял наказание, получил порку и ушел.

— Это все может быть маскарадом, чтобы обмануть тебя.

— Я рассматриваю этот вариант, но он не жизнеспособен. Он... хочет следовать за лидером, которого уважает.

Одна из вещей, которые удивили меня в речи Ильи, когда он начал работать на меня пару недель назад. Я знал, что люди боялись меня, но это был первый раз, когда кто — то сказал, что уважает меня.

— Или он планирует ударить тебя в спину.

Самая подлинная, но иногда чрезмерная черта отца — это абсолютное недоверие.

Я тоже унаследовал эту черту, но не в такой степени, как он. Вместо того чтобы с самого начала полностью отсеивать других, я даю им шанс. Как только теряют его, они уходят.

Киллиан говорит, что это рискованно, но ничего хорошего в жизни не бывает, если впадать в спячку и отгораживаться от внешнего мира.

— Папа. — Я говорю твердо. — У тебя был шанс выбрать Колю своей правой рукой. Я прошу о том же.

— Коля был подброшен твоим дедом, чтобы шпионить за мной, когда мы были детьми. Я его обратил.

— И Илью я тоже обращу. Не ты ли говорил мне, что верных мужчин трудно найти, и если я наткнусь на такого, то должен его оставить?

— Это правда. Хорошо сыграно, сынок. — В его тоне проскальзывает нотка гордости.

— Все благодаря тебе.

Небольшая пауза молчания повисла между нами, прежде чем он сказал:

— Будь осторожен.

— Буду.

— Твоя мать беспокоится о тебе и переживает. Позвони ей как-нибудь.

— Обязательно.

Я нажимаю кнопку завершения разговора и смотрю на мягкое сияние солнца вдали.

Это смесь желтого и оранжевого, но кажется серым.

Даже черным.

Несмотря на все мои усилия, удушье не исчезает. Если что и происходит, так это уплотнение и увеличение плотности.

Я должен выпустить пар другим способом.

На этот раз с тем, кто стоит за этим гребаным беспорядком.

Я отправляю Сесилии местоположение, а затем следую за ней.

Джереми: Будь здесь сегодня вечером. В семь вечера. Не опаздывай.

Она может снова стать трусихой, стереть это сообщение, притвориться, что не признавалась в своих наклонностях вслух, и убить животное внутри себя.

Но что-то подсказывает мне, что она уже давно приближается к точке кипения и, возможно, достигла ее прошлой ночью.

Я чувствовал запертые эмоции внутри нее и видел, как ее глаза светились темной похотью, когда я использовал ее рот.

Возможно, Сесилия наконец-то готова воплотить свою фантазию.

И когда она это сделает, я покажу ей, кто на самом деле монстр в этом уравнении.

Глава 13

Сесилия

Что, черт возьми, я натворила?

Я задаю себе этот вопрос с тех пор, как проснулась сегодня утром с сильнейшей головной болью, болью между ног и огромным следом от укуса на шее.

Без шуток. Он такой большой и зло-красный, что никакой макияж не смог его стереть, поэтому мне пришлось надеть шарф, чтобы скрыть его.

Во время урока я была как на автопилоте, не могла сосредоточиться дольше десяти минут.

Голова плывет, так что я бросаю одну из своих любимых лекций, о человеческом поведении, на полпути. Слова профессора то повышаются, то понижаются в интонации, но ни одно из них не проходит мимо моих ушей.

Сжавшись в кресле, я достаю свой телефон и смотрю на уведомление, расположенное вверху.

Мой указательный палец потирает переносицу один раз, второй, а затем я поднимаю очки в черной оправе, читая и перечитывая текст.

Джереми: Будь здесь сегодня вечером. В семь. Не опаздывай.

Это Джереми. Мне не нужно гадать, так как здесь написано его имя. У меня не было его номера, но, видимо, он был сохранен в моем телефоне прошлой ночью.

Я была пьяна, но это не значит, что я ничего не помню. Как только я проснулась, воспоминания вспыхнули в моем сознании и взорвали все принципы, которые, как я думала, у меня были.

Например, не связываться с кем-то вроде Джереми.

Сексуально или нет.

Но прошлой ночью я была совершенно не в себе — я отказываюсь верить, что трезвая наслаждалась бы тем, что меня ели и держала его штуку у себя во рту.

Трезвая я бы боролась... да?

Трезвая я бы никогда не отправила то сообщение, которое послужило приглашением для него. Не то чтобы ему это было нужно — если бы он захотел прыгнуть в мое окно, он бы сделал это.

Он — природная сила.

Невозможная дилемма.

И он взял от меня больше, чем я была готова дать. Безоговорочно. Не дожидаясь, соглашусь ли я на это.

Потому что именно так поступает Джереми Волков. Он человек без границ, этики и пределов. И если прошлая ночь — это хоть какой-то показатель, то я видела только вершину его интенсивности.

Я не сомневаюсь, что если ослаблю бдительность, он затащит меня в свою темную пещеру и поглотит целиком.

Но разве это так уж неправильно?

Крошечный, безумный, глупый голос звучит у меня в затылке, обдумывая и развлекая вариант, который я не должна рассматривать.

Помимо ненависти к себе, я испытываю первобытную тоску по ощущениям, которые испытала, когда он ел меня и использовал мой рот.

Я не могу перестать думать о сыром взгляде в его глазах, о том, как он желал меня настолько сильно, что вел себя как животное.

Изучив обе стороны вокруг себя, убедившись, что остальные студенты сосредоточены на профессоре или спят, я опускаю телефон на колени и набираю ответ.

Сесилия: Почему? Что случится в семь?

Странное чувство проходит через меня, когда он почти сразу же читает текст. Моя нога подпрыгивает, пока я жду появления точек. Движения настолько резкие, что парень, сидящий рядом, бросает на меня мимолетный взгляд, и я заставляю себя успокоиться.

Черт возьми.

Почему меня это так задело?

Из-за него?

Потому что ты знаешь, что он, возможно, единственный, кто испепелит те границы, которые ты так боишься переступить.

На моем экране загорается уведомление, и я на секунду перестаю дышать.

Джереми: Как похмелье?

Мои пальцы дрожат. Почему он спрашивает об этом? Это не может быть потому, что он беспокоится обо мне, как в тот раз, когда Ава оставила мне несколько лекарств и болеутоляющих на прикроватной тумбочке. Хотя они определенно помогли.

Сесилия: Голова немного болит, но я в порядке.

Джереми: Полагаю, ты легкая, lisichka?

Сесилия: Что это значит? Lisichka?

Джереми: Маленькая лиса. Ты была похожа на нее в тот день на посвящении. Ты и сейчас чувствуешься таковой со всей своей хитростью.

Сесилия: Я не такая уж хитрая.

Правда. Нет. Я просто хорошо играю в невидимку. Иногда я не уверена, стоило ли помогать Лэну в тот раз, когда мне приснился этот кошмар.

Джереми: Я предлагаю тебе больше не пить.

Сесили: Почему нет?

Джереми: Делай, что тебе говорят.

Сесилия: Я думала, это всего лишь предложение.

Джереми: Твои предложения — мои приказы.

Сесилия: Да, сэр. Но нет.

Джереми: Твое чертово отношение.

Мой позвоночник покалывает, как будто я слышу хрипловатый тембр его голоса и вижу недовольство в его пепельных глазах.

Сосредоточься.

Сесилия: Ты не ответил на мой вопрос. Что произойдет в семь часов в том месте, которое ты прислал?

Джереми: Что, по-твоему, произойдет?

Сесилия: Может, хватит отвечать вопросами?

Джереми: Может, хватит быть такой замкнутой?

Он снова это сделал. Он такой придурок, клянусь.

Сесилия: Я не замкнутая.

Джереми: Ты всегда ходишь с повешенным носом или носом в книге, как будто мир не заслуживает твоего времени или энергии. У тебя также есть привычка сторониться толпы и проводить как можно больше времени в помещении. Замкнутость — это я еще слабо выразился. Точнее говоря, ты асоциальный сноб с проблемами доверия.

Моя нога снова подпрыгивает, и на этот раз меня не волнуют взгляды моих одноклассников, когда я смотрю на телефон.

Этот ублюдок способен взбудоражить меня несколькими словами, а я даже не из тех, кого легко спровоцировать. Я самая уравновешенная из моих друзей. Черт, ко мне приходят, чтобы закончить конфликты, но сейчас?

Я кипячусь. Из моих ушей вырывается вулканоподобный пар, и мне требуется все самообладание, чтобы не выругаться.

Сесилия: А ты высокомерный, чудовищный, абсолютно ужасный человек с антисоциальными наклонностями. О, и преследователь. Но ты же не видишь, чтобы я говорила об этом :)

Последний смайлик я отправила для большего эффекта.

Джереми: Непременно. Если психоанализ и навешивание ярлыков на меня дает тебе душевный покой, делай это, если хочешь.

Сесилия: Ты — преступник, совершающий взлом и проникновение. А еще — мерзавец, который приходит туда, куда его не приглашали.

Джереми: Никакого взлома не было. И действительно ли я считаюсь мерзавцем, если твоя киска залила мне лицо, пока ты кончала мне в рот? Я все еще чувствую твой вкус на своем языке. Перекус на десять звезд. Попробовал бы еще раз.

Удивительно, что никто не видит, как огонь пожирает меня изнутри. Мое лицо так разгорелось, что я вялой рукой хватаю свою бутылку воды и почти допиваю ее одним махом.

Но это не помогает утолить жажду.

Когда, черт возьми, здесь стало так жарко?

Джереми: Ты еще здесь? Возьми себя в руки и дыши. Смотри, чтобы тебя не стошнило, только потому, что я вспоминал твой сладкий вкус, иначе будет стыдно в классе. Нам действительно нужно поработать над твоими наклонностями ханжи.

Мой взгляд метался из стороны в сторону, изучая, ища и ничего не находя. Он где-то здесь?

Нет, его не может быть. Во-первых, он не студент КЭУ, и хотя это не может его остановить, его присутствие выдало бы его. Я бы ни за что не пропустила его звероподобное телосложение и суровый взгляд.

Сесилия: Как ты узнал, что я в классе?

Джереми: Я знаю о тебе все.

Сесилия: Ты все еще... преследуешь меня?

Джереми: Ты все еще ищешь меня за своей спиной?

Я прикасаюсь к переносице, а затем опускаю руку на колени.

Сесилия: Я не ищу тебя. Я просто хочу увидеть тебя, чтобы избегать.

Как только отправляю сообщение, я думаю о том, чтобы удалить его. Не знаю, почему.

Это правда. Все, чего я когда-либо хотела, это избегать Джереми, так почему же меня мучают подобные мысли?

В тот момент, когда он читает это сообщение, меня охватывает дурацкое чувство сожаления.

Он не сразу отвечает, а когда отвечает, мой позвоночник резко выпрямляется.

Джереми: Ты все еще ищешь меня.

Сесилия: Ты пропустил ту часть, где я хочу избегать тебя?

Джереми: Я прочитал только ту часть, где ты хочешь меня видеть.

Сесилия: Я не хочу тебя видеть.

Джереми: Значит ли это, что вчерашнее сообщение предназначалось не мне?

Я делаю паузу и сжимаю пальцы вокруг телефона. Это хороший вопрос. Это сообщение предназначалось ему? Я была так уверена, что нажала на профиль Лэндона в IG, но нет.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что Лэн — не тот, кто мне нужен. Переписка с Джереми не была ошибкой по пьяне. Это было то, чего я втайне жаждала с той ночи в особняке Язычников.

Мне просто нужна была жидкая храбрость, чтобы начать действовать.

Сесилия: Ты можешь забыть об этом?

Ему требуется несколько мгновений, чтобы ответить, и когда он это делает, тон звучит окончательно.

Джереми: Будь там сегодня вечером и запомни слово, которое может положить всему конец. Дым, не так ли? Это единственная любезность, которую я тебе окажу. Если ты спрячешься, мы сделаем это по-моему.

Мои пальцы дрожат так сильно, что я чуть не роняю телефон.

Нет необходимости озвучивать его, чтобы я поняла, что произойдет сегодня вечером.

Джереми продолжит то, на чем он остановился той ночью в лесу.

Он будет охотиться на меня.

Мое сердцебиение учащается при этой перспективе, и я роняю бутылку с водой, пытаясь схватить ее.

Я тянусь за ней вниз, но мужская рука поднимает ее и протягивает мне.

— Вот.

Мой взгляд встречается со взглядом одного из моих одноклассников, Зейном. Он тихий, как и я, настоящий студент, и у него спокойная аура, как у буддийского монаха.

Он одет в дизайнерские джинсы и туфли, у него чопорная прическа.

Мы учились в одних классах последние четыре года, со средней школы, и почти не разговаривали друг с другом. Но я всегда ценила его сдержанное присутствие.

— Спасибо, — пробормотала я.

Он улыбнулся. — Профессор смотрит на тебя, так что тебе, возможно, лучше спрятать свой телефон на некоторое время.

— О, — я кладу его на колени, — Спасибо за предупреждение.

— Не за что. Я Зейн.

— Я знаю. Сесилия.

— Приятно наконец-то познакомиться с тобой, Сесилия, — он улыбается, и мне удается неловко улыбнуться в ответ.

Дело не совсем в нем. Я не умею знакомиться с новыми людьми и часто показываю себя не с лучшей стороны.

Не зря единственные друзья, которые у меня есть — это друзья детства, а с недавних пор — Анни, потому что она быстро улавливает социальные сигналы и устраняет любую неловкость.

Я опираюсь подбородком на ладонь и обдумываю решение, которое мне предстоит принять.

Остаться.

Или, наконец, отпустить.

Глава 14

Сесилия

Ровно в семь часов вечера я стою на месте, координаты которого, мне отправил Джереми.

Должно быть, у меня есть какое-то желание умереть или слабое место, потому что я пришла сюда, несмотря на миллион и одну неправильную причину, которую придумал мой мозг, чтобы отговорить меня от этого.

Но если бы я следовала логике, то не смогла бы полноценно жить. Я бы не смогла выйти из своей скорлупы и попробовать то, на что я подписалась в этом приложении.

Я пообещала себе, что, если у меня возникнет хоть малейший приступ паники и тошноты, которые возникают при любой мысли о сексе, я немедленно уйду.

По дороге сюда я ждала знакомой тревоги, потливости и метафорического паралича.

Ничего из этого не было.

Единственное, что бурлило в моих венах, — это беспредельное возбуждение.

Такое, которое течет в крови и завладевает вашими мыслями.

Тот тип, который кипит под поверхностью, не находя убежища нигде, кроме как внутри вас.

Из машины я смотрю на участок, окруженный колючей проволокой. Это не дом, не особняк и даже не здание.

Это скорее... коттедж посреди большого участка земли. Он похож на тот, в котором папа и его друзья встречались и приводили нас с собой, когда мы были детьми.

Только этот выглядит неухоженным, страшным, как готический собор, который был заброшен в течение многих лет.

Темнота не идет ему на пользу: тени простираются по всей длине коттеджа, который вдали кажется маленьким.

Большие деревья похожи на демонов с рогами, а дикие кусты и трава придают жутковатое настроение.

Если бы не металлические ворота, можно было бы подумать, что это заброшенный участок.

Я ищу дорогу в обе стороны, вдруг это не то место, которое прислал Джереми, но в приложении карт ясно сказано: «Вы прибыли». Кроме того, по обе стороны и через дорогу только неухоженная земля.

Дорога, ведущая сюда, была не такой гладкой, как остальные на острове. Черт, я не знала о существовании этого места. Оно далеко, уединенно и, возможно, неизвестно. Определенно не то место, где я хотела бы оказаться ночью, когда хищники выходят поиграть.

В уши ударяет истошный визг, и я вздрагиваю, когда ворота медленно открываются.

Снова бросаю взгляд в сторону, затем проезжаю.

К тому времени, как я доезжаю до коттеджа, ворота закрываются, и я оказываюсь в ловушке внутри.

Если только не выеду обратно.

Нет.

Я просто не позволю этим мыслям больше диктовать мою жизнь.

Глубоко вдохнув, я выхожу из машины, бросаю мимолетный взгляд на свое окружение, затем вздрагиваю от демоноподобных деревьев.

После тщательного осмотра места я поднимаю руку, чтобы постучать в старую деревянную дверь коттеджа.

Или собора. Я думаю, что когда-то давно это действительно был собор, а потом его переделали во что-то другое.

Скрип возвещает о том, что дверь открывают, и я вхожу внутрь, мои ноги дрожат, несмотря на бодрость, которую я дал себе по дороге сюда.

— Джереми? — мой голос звучит в потусторонней тишине, прерываемой изредка криками совы вдалеке.

Мои ноги останавливаются прямо у входа, когда я вижу старинный камин.

Он находится у противоположной стены и освещает, похоже, старинную гостиную. Старые диваны, застиранный ковер и деревянный пол.

Порыв ветра, доносящийся от двери, нарушает огонь, и по моему позвоночнику пробегает легкая дрожь.

Мой взгляд устремляется на темную лестницу справа. Клянусь, там притаились какие-то ночные существа, поджидающие моей гибели.

Может быть, и призраки тоже.

— Джереми, ты здесь? — мой дрожащий голос решил, что выдаст мой страх, и я просто ничего не могу с этим поделать.

Я делаю шаг вперед и останавливаюсь, когда огонь снова танцует, а затем гаснет, превращая все в черноту.

Мое сердце колотится, и холод охватывает мои нетвердые конечности. Мне не нужно видеть это, чтобы почувствовать внезапное изменение атмосферы.

Позади меня кто-то стоит.

Высокий, суровый, темнее ночи.

Но прежде чем я успеваю пошевелиться, что-то холодное прикладывается к моему горлу.

Нож.

Он держит чертов нож у моей шеи. Это не то, на что я подписывалась — здесь не упоминалось о ножах.

— Дже...

— Шшш. — Его голос понизился, стал глубже и задевает какую-то тайную часть меня. — Ты не произносишь мое имя.

Я сглатываю, мое горло работает против металлического лезвия.

Верно.

Теперь мы анонимны.

Дело не в том, что мы люди, а скорее в том, что мы оба — инструменты для удовольствия. В этой обстановке мне не нужно думать о последствиях или испытывать стыд за желание такого варварства.

Это знание наполняет меня беспредельным спокойствием.

Я позволяю своему телу расслабиться, и даже леденящая тяжесть ножа не пугает меня.

Это одна секунда времени, секунда тишины, взаимопонимания.

Но потом он наваливается на меня.

Его мускулистая грудь вдавливается в меня сзади, твердая и неподатливая. Мне не нужно этого видеть, но я чувствую, что его рост превосходит мой.

Он высокий и пугающий.

Темный и манящий.

Он воплощает в себе все самые страшные фантазии и даже больше.

Я слегка откидываю голову назад, и все дыхание вырывается из моих легких, когда меня встречает неоновая оранжевая маска.

Такая же маска была на нем в тот первый раз, когда он преследовал меня.

В его темных глазах нет ни капли света, они пробиваются сквозь путы моей плоти и заглядывают в мою душу.

Тогда меня осеняет.

В маске он может быть безумным, в его теле нет ни одной человеческой кости.

Не то чтобы он не был таким обычно, но, по крайней мере, обычно у него в руках нет ножа.

— Я дам тебе фору. — Он наклоняет мою голову назад, используя свой нож. — Ты можешь либо бежать, либо прятаться, это твой выбор. Но если мне удастся найти тебя, я трахну твою маленькую киску. Ты будешь истекать кровью, кричать и умолять, но ничто не остановит меня от того, чтобы взять тебя, сломать и разорвать на части. Либо покончи с этим сейчас и уходи, либо соглашайся на мои условия и беги.

Его нож быстро исчезает с моего горла, но на смену ему приходит тяжесть его слов.

Мое сердце колотится, а слово «безопасность» висит на кончике языка. Это ответственный поступок, и я ответственна.

Я хорошая девочка Сесилия.

Посредник.

Папина дочка.

Но все эти титулы исчезают в воздухе, когда я проношусь мимо него и выбегаю на улицу.

Сверхчеловеческая энергия бурлит в моих венах и вспыхивает под поверхностью. Я огибаю коттедж, мои ботинки шлепают по дереву, создавая призрачный звук.

Этот звук смешивается с криками совы, ночной тишиной и громовыми ударами моего сердца.

Медленные, уверенные шаги материализуются позади меня, жуткие.

Захватывающие.

Я знаю, что он у меня на хвосте. Я чувствую его, чувствую его запах кожи и дерева вместе с моим страхом.

Но не останавливаюсь.

Не смотрю назад.

Я понятия не имею, что делаю и куда иду. Как только замечаю небольшую лестницу в задней части коттеджа, лечу вниз, но останавливаюсь, когда вижу озеро.

Поверхность блестит под лунным светом, мутная, темная и пугающая. Две лодки привязаны к палубе, а в воде плавают несколько веток.

Пока я изучаю свою новую находку, в ночи летают черные существа, издавая писклявые голоса.

У меня чуть не случился сердечный приступ, я подумала, что это настоящие призраки, но потом поняла, что это либо вороны, либо ворон.

Или летучие мыши.

Я быстро подсчитываю расстояние до леса сбоку от меня и прихожу к выводу, что лодки гораздо ближе.

Но есть одна проблема. Куда, черт возьми, я пойду на озере? Вообще-то, две проблемы. Я даже не знаю, как управлять такой лодкой, и это только если мотор работает.

Но если я выберу лес...

Я содрогаюсь при мысли о том, что может скрываться в темноте.

Сзади раздаются шаги, я вскрикиваю и бегу на палубу. К черту. Неужели так трудно управлять лодкой?

Я в бешенстве, мои движения неустойчивы, когда я вожусь с веревкой самой новой на вид лодки.

Мои ноги дрожат, и я понимаю, что теряю время с каждой секундой, пока не распутываю узлы.

Давай, давай.

Пот стекает по моему виску и приклеивает толстовку к спине. Один из моих ногтей ломается о грубую веревку, но вместо того, чтобы сосредоточиться на этом, я бросаю мимолетный взгляд назад и замираю.

Я почти уверена, что слышала, как он только что наступал мне на пятки, прилагая минимум усилий, пока я выкладывалась по полной.

Так почему же там никого нет?

Еще одна стая ворон или воронов, или кто там у Бэтмена, улетает в ночь, и я дергаюсь, затем дышу в прерывистом ритме.

Мой взгляд продолжает изучать окружающую обстановку, пока я пытаюсь развязать узлы.

Рядом со мной мелькает темная тень, я вздрагиваю и начинаю кружиться, но не успеваю.

Моя нога соскальзывает, и я падаю с края палубы.

Или мне так кажется.

Сильная рука хватает меня за запястье и тянет назад, а затем отпускает так же быстро, как поймала.

Я падаю на живот на грубое дерево, и твердое тело прижимает меня к поверхности.

Подавляющее, непреодолимое, выбивающее из меня дыхание.

Он придавливает меня своим весом, тесня меня, пока только мои вздохи не отдаются эхом в окружающем нас мрачном воздухе.

Прилив энергии, полученной ранее, проникает в мои кости, и я дрыгаю ногами, пытаясь пнуть его, дотянуться до любой его части, но с таким же успехом я могу удариться о стену.

Он хватает меня за запястья и захлопывает их за спиной, отстраняясь от меня. Или, скорее, его колени опускаются по обе стороны от меня, и он опускается на мою задницу.

— Поймал тебя.— Его голос, хрипловатый и низкий, звучит пугающе.

Я пытаюсь извиваться, освободиться, но это невозможно. Он держит меня с абсолютной легкостью, в то время как я напрягаюсь, задыхаюсь и полностью на пределе сил.

Он прижимает мои запястья локтем и хватает за пояс джинсов, а затем длинный режущий звук заполняет мои уши, прежде чем холодный воздух образует мурашки на моей коже.

Нож.

Он разрезал ножом мои джинсы и нижнее белье.

Во мне вспыхивает чужеродное чувство.

Мысль о том, что острое лезвие может поцарапать мою кожу, не дает мне покоя, пока он разрезает мою толстовку и лифчик сзади, как будто режет масло.

Холодный нож касается моей спины, и я вздрагиваю. Одежда падает с меня клочьями, я полностью открыта для него, его бездушных прикосновений и его безжалостного ножа.

Если я ничего не сделаю, он может действовать в соответствии с теми убийственными мыслями, которые зародились в его хладнокровном мозгу.

Необходимость бороться и бежать пульсирует во мне, и я использую его ослабленную хватку на моих запястьях, чтобы сделать это.

Он отпускает меня, но в тот момент, когда я отползаю, что-то разрывает мой череп.

Крепкий кулак хватает меня за волосы и притягивает обратно к твердому дереву. Я кричу, и мой крик усиливается в нависшей тишине.

И все же я не прекращаю бороться, машу руками, разбрасывая оставшиеся куски джинсов и толстовки.

Я никогда раньше не испытывала такую безумную тягу к выживанию. Я не хочу убегать, и уже согласилась стать его добычей, убегая вместо того, чтобы уйти, поэтому я не уверена, зачем это делаю.

Может быть, чтобы выманить зверя внутри него, завлечь его и превратить в безумное существо.

Джереми без труда толкает меня на спину, держа за волосы. Дыхание выбивается из моих легких, когда я сталкиваюсь с твердым полом.

Но это происходит не только от удара.

Я замираю от нависшей надо мной тени, грудь вздымается и опадает с пугающим спокойствием. Я могу различить выпуклость его мышц на фоне черной рубашки, рябь его татуировок и темноту его глаз за маской.

В его левой руке также нож.

— Ты выглядишь такой невинной, но твоя голова — испорченное место, lisichka. Мое испорченное место. — Он встает на колени между моих ног и проводит тупой стороной лезвия по моей киске.

Я вздрагиваю, когда он поднимает его под лунным светом, и смотрю, как нож блестит от моего возбуждения.

Мои хриплые вдохи начинают вырываться изо рта, чем дольше он заставляет меня смотреть на больное доказательство моих наклонностей. Внизу живота, несмотря на себя, поселяется нотка стыда.

Я лежу здесь полностью обнаженная, в то время как он полностью одет. И я не упускаю из виду неравенство ситуации и то, насколько велика его власть.

— Ты такая мокрая для моего члена, такая чувствительная и возбужденная. Ты ведешь себя как ханжа, но ты всего лишь маленькая грязная шлюха.

Мои уши пылают, и я пытаюсь сомкнуть ноги, но он впивается пальцами в нежную плоть и раздвигает их.

Затем наваливается на меня, его пальцы щиплют мои соски, мучают, сжимают. Прилив эмоций проносится через меня, когда он касается меня везде — груди, горла, живота, бедер.

Я дрожу под ним, как лист, которому некуда упасть.

Это то чувство, которого я всегда жаждала; отказ от контроля и позволение кому-то другому делать все.

Брать.

И брать.

И Джереми определенно из тех, кто берет.

Взамен он дарит мне несказанное удовольствие. Его пальцы и нож наносят мне грубые удары, чтобы я стала сосудом для его разврата.

Я не более чем кукла, которую он лепит в свою игрушку и издевается над ней, как хочет, а я могу только принимать это.

Или могу сказать безопасное слово.

Дым.

Но это будет означать, что все закончится.

Словно услышав мои мысли, Джереми поднимает голову от пухлой плоти моих сосков, и в воздухе воцаряется тишина. Он пыхтит из-под маски, синхронизируясь с моим тяжелым дыханием.

Это безмолвное общение.

Понимание.

Я — зверь, а ты — моя добыча, говорят мне его глаза.

Не позволяй мне быть трусихой или сбежать, должно быть, это то, что я передаю в ответ.

Сохраняя зрительный контакт, он проводит тупой стороной своего ножа по моим складкам. Чувство ужаса овладевает мной, но оно постепенно проходит, когда ритм становится приятным.

Он дразнит мой клитор грубыми круговыми движениями, пока я не выгибаюсь, не тянусь, не отталкиваюсь спиной от палубы.

И тут, внезапно, он отталкивается от меня и расстегивает свои джинсы.

В тот момент, когда его твердый член высвобождается, я задыхаюсь. Да, я видела его прошлой ночью, но была пьяна, и он не трахал меня. Я все еще думаю, что он слишком большой для секса.

Меня охватывает чувство страха, и я кладу руку ему на грудь, качая головой.

Неоновая маска маскирует его выражение лица, но я вижу его глаза сквозь дыры, темные и страшные.

Он собирается причинить мне боль. Я могу прочесть это громко и ясно.

Джереми выхватывает оба моих запястья и бьет ими по дереву над моей головой.

— Держи их там и прекрати прикасаться ко мне.

Мои губы дрожат, и я шепчу:

— Мне... нужно больше времени.

Я не могу позволить ему лишить меня девственности, как животное, на палубе, в окружении сов, ворон и воронов.

Я должна была подумать об этом, когда он просил меня бежать.

Джереми снимает маску и отбрасывает ее, обнажая свои резкие, красивые черты. Из-за недостатка света я не могу разглядеть его, но то немногое, что я вижу, заставляет мое сердце биться быстрее, а мое ядро сжиматься сильнее.

Он проводит ножом от моей киски к бедру, вверх по животу, а затем проводит кончиком по соску. Капелька крови собирается на тугом бутоне, затем скатывается вниз по упругой от возбуждения груди.

Его взгляд из — под капюшона следит за движением крови, и я тоже слежу за ним, завороженная этим странным эротическим зрелищем.

Но затем происходит извержение.

Его губы опускаются на меня. Он высовывает язык и слизывает капельку крови, догоняет ее и выпивает с моей кожи, а затем кусает мой сосок. Сильно.

Святой. Черт.

Заряд удовольствия ударяет в основание моего живота и распространяется по всему телу. Я еще не привыкла к этому ощущению, когда он раздвигает мои бедра и входит в мою киску.

Мои внутренности отскакивают, и я дергаюсь на шершавом дереве.

Боль взрывается там, где он разрывает меня, и это больно. Это так больно, что я плачу и пытаюсь оттолкнуть его, но это только заставляет его снова войти в меня. Жестоко.

— Пожалуйста... пожалуйста. — Я впиваюсь ногтями в его грудь, но с таким же успехом могу прикоснуться к бесчувственной стене.

— Тссс. Я же говорил тебе, что сломаю эту маленькую киску, не так ли? Ты так хорошо принимаешь мой член, lisichka. Ммм... Такая, блядь, тугая. Твоя кровь — лучшая смазка в моей жизни. — Он снова входит в меня, и мои конечности трясутся от напряжения.

Он не успокаивается. Он определенно не даст мне привыкнуть.

Он — зверь, жаждущий собственного удовольствия, а я — всего лишь сосуд в его распоряжении.

Неважно, сколько я рыдаю и умоляю, он меня не слышит. Какой-то части меня это нравится. Мне нравится первобытная дикость всего этого и то, как жестко он берет меня.

Я не хочу, чтобы он был со мной мягок.

Я бы никогда не призналась в этом, но часть меня наслаждается тем, как он уничтожает мою девственную плеву и использует мою кровь и возбуждение в качестве смазки.

Он вгоняет свой член в меня резкими ударами, вытягивая до самой головки, а затем снова вгоняет, пока моя спина не заскребется о палубу.

Он делает это снова и снова, пока я не думаю, что потеряю сознание.

Но происходит нечто совершенно иное.

Посреди дикого траха и методичных толчков мой живот напрягается, соски морщатся, а кожа нагревается так внезапно, что я думаю, что он, наверное, убивает меня своей штукой.

— Ммм. Такая хорошая девочка. Чувствуешь, как твоя киска доит мой член?

Мой рот открыт, но из него вырываются только задыхающиеся вздохи. Мое сердце колотится, когда напряжение усиливается, а боль превращается в полную противоположность.

Наслаждение.

Безграничное.

Абсолютно безумное.

Это тот тип желания, который возникает от сильной боли. Осознание того, что он хочет меня так сильно, что причиняет мне боль.

Он хочет причинить мне боль.

Он находит удовольствие в том, чтобы преследовать, ласкать и трахать меня, как животное.

Мои внутренности сворачиваются и бунтуют.

Я падаю в него.

В то, что меня опустошают, берут, берут и берут.

Он жаждет моей нежности так же сильно, как я жажду его доминирующей жестокости.

— Ты вызываешь привыкание. Я хочу сломать тебя. — Толчок. — Владеть тобой.— Толчок. — Пометить тебя.

Он подчеркивает последнее, прокусывая мое горло в том самом месте, где делал это вчера.

Все внутри меня рушится, когда острая боль и наслаждение накладываются друг на друга и взрывают меня одновременно.

Я падаю, кричу и стону, а он все еще трахает меня.

Он вколачивается в меня как сумасшедший, а потом пирует на моей шее, кусая, посасывая, облизывая. Я чувствую, как он напрягается, пока тепло не заливает мои внутренности.

А потом он поднимает голову, сгоняя языком багрово-красный цвет с губ.

Моя кровь.

Он пометил меня полностью, основательно.

Это больно, это эротично.

Это неправильно.

Но это абсолютно правильно.

Глава 15

Сесилия

Ты отвратительна.

Я медленно открываю глаза, но воспоминания не исчезают.

Они сверкают, рычат и вонзают свои острые когти в нежную плоть моего сознания.

Почему они приходят именно сейчас? Я покончила с той частью себя, полностью стерла ее и обрела новое начало.

По крайней мере, я надеюсь на это.

Старый деревянный потолок материализуется надо мной, и я пытаюсь пошевелиться.

Одна проблема: я не могу.

Мышцы затекли, и я не могу их контролировать. И тут понимаю, что не до конца открыл глаза, и только щель позволяет мне разглядеть потолок.

Резкое жжение нервов взрывается по всем моим конечностям, а мозг включается на полную мощность.

Мне слишком хорошо знакомо это чувство. Приглушенная паника, искаженное сознание и невидимые черные руки паники, сжимающие мое сердце и сдавливающие грудные кости.

Именно так и было, когда я попала в ловушку, должна была чувствовать каждое жало ее острых краев, вдыхать каждый загрязненный вдох, но не могла выбраться.

Я не могла двигаться.

Я хотела действительно. Я боролась и билась. Пиналась, кричала и выла.

Но все это происходило в моей голове.

Сцена повторяется в крошечных всплесках черного.

Черное.

Черное.

И еще больше черной тьмы.

Я пытаюсь регулировать свое дыхание, но и это мне не подвластно. Вдохи и выдохи превращаются в смесь отрывистых звуков.

Это не первый раз, когда сонный паралич находит во мне убежище. Эти внетелесные ощущения случаются еще чаще после тех жутких кошмаров.

Чем больше я буду бороться с тяжестью на груди, с черными руками, выжимающими из меня жизнь, тем больше буду впадать в панику, поэтому заставляю себя оставаться неподвижным.

Позволить этому пройти.

В конце концов, это пройдет. Неважно, насколько это страшно или как сильно мне хочется плакать, в конце концов, это исчезнет.

Мало-помалу тупая боль разрастается по всей моей коже, синхронно с неравномерным вдыханием воздуха. Затем что-то теплое и успокаивающее пробирается по подушечкам кожи между ног.

Ткань, полотенце или рот.

Стон срывается с моих губ, когда я пытаюсь стимулировать свои мышцы, но безуспешно.

Мои пальцы замирают на мягкой поверхности подо мной. Моя грудь вздымается из-за демона, который сидит надо мной и скребет по чувствительной плоти моего сердца, а в голове — беспорядок.

Но моя киска? Она не ощущается как часть моего физического существа. Или, скорее, ощущения, проходящие через нее, являются отдельными.

Она бурлит успокаивающей энергией. Я сосредотачиваюсь на ней, и мое сердце прогоняет призрак черных рук, возвращаясь к жизни. Мои конечности постепенно ослабевают, а вместе с ними и моя мозговая активность.

И тут же события снова обрушиваются на меня. Маска. Погоня. Особняк с привидениями. Попадание на палубу. Кровь. Нож.

Все.

Моя грудь вздрагивает, и я тихо стону, когда удовольствие омывает меня, медленно, но верно развязывая узел в моих мышцах.

Его зубы покусывают мою самую интимную часть, и я понимаю, что это точно его рот, а не тряпка или полотенце.

Неужели Джереми опустился на меня, пока я была в отключке?

Это так ужасно.

Или так и должно быть, потому что мысль о том, что он снова взял меня, не заботясь о том, проснулась я или нет, возбуждает.

Не то чтобы я призналась в этом вслух.

Боже, мне так стыдно за то, как сильно мне понравился мой первый раз. Я знала, что у меня есть ненормальные наклонности с шестнадцати лет, но всегда думала, что они останутся спрятанными в темных уголках моего сердца в виде недоступных фантазий.

Никогда в своих самых смелых мечтах я не думала, что у меня хватит мужества действовать в соответствии с ними.

Поэтому тот факт, что я не только согласилась на условия Джереми, но и позволила его зверю трахнуть меня, превзошел все мои ожидания и разбил их в пух и прах.

И вау.

С каких это пор я произношу слово «трахнуть» даже в мыслях?

Этот мужчина появился в моей жизни совсем недавно, но он уже развращает меня. Заставляет меня желать и думать о вещах, которые никогда не должны были увидеть свет.

Мои попытки полностью открыть глаза снова проваливаются, а может быть, я просто слишком устала, чтобы сделать это, поэтому не пытаюсь сделать это и пытаюсь сосредоточиться на окружающей обстановке.

Его рот исчез, вызвав холодную дрожь и карту мурашек.

Мое тело чем-то покрыто, и, вероятно, я лежу на матрасе.

Может быть, он привез меня в коттедж? Я в какой-то степени осознавала это, когда он нес меня на руках раньше.

Однако все, что было после этого, как в тумане. Я определенно заснула, если мне приснился этот кошмар о моем якобы законченном прошлом.

Я чувствую присутствие Джереми рядом со мной. Невозможно игнорировать удушающую интенсивность, исходящую от него.

Именно так я почувствовала, что он преследует меня все те недели назад. А поскольку он потусторонний, его отсутствие тоже можно почувствовать, вот почему я была необъяснимо пуста, ходила с рассеянная повсюду на случай его появления.

Сейчас я не только чувствую его, но и ощущаю его запах, запах дерева и кожи, и чувствую тепло, исходящее от него. Странно ассоциировать тепло с кем-то вроде Джереми, но это так. Тепло. По крайней мере, в его теле течет горячая кровь.

Его личность, однако, ледяная.

Не говоря уже о девиантности.

У него такой тип сексуально отклоняющегося поведения, который присущ серийным убийцам.

Это ненормально, опасно и может привести его на деструктивный путь.

Что это значит для меня, если мне это нравится?

Мой вопрос остается висеть в темноте, когда он появляется в прорези моих глаз, одетый во все черное, как падший ангел, но я не вижу его целиком.

Лишь мельком вижу его грудь, намеки на татуировки, идущие вдоль мышц, и его руки.

Большие, покрытые венами, разрушительные руки, которыми он трогал, прощупывал и владел мной.

Джереми стягивает простыню с моей груди, и мои соски надуваются и напрягаются от трения ткани.

Я чувствую на себе его грубый взгляд и гнусный подтекст, не имеющий иной цели, кроме как поглотить меня.

Только Джереми мог заставить кого-то чувствовать себя неуютно в собственном теле одним лишь взглядом.

Кончик его пальца нажимает на мой сосок, и порез, полученный ранее, горит, но Джереми не останавливается.

Я сомневаюсь, что он вообще знает, как это сделать. Это странно, учитывая, что он самый самоконтролируемый человек из всех, кого я знаю.

Он сжимает сосок, пока я не начинаю извиваться, затем скользит тем же пальцем к моей шее, к пострадавшему, покрытому синяками месту, которое он укусил, и снова нажимает.

Мои губы раздвигаются, и из горла вырываются тихие стоны. Этот звук только приглашает его применить больше силы, как будто моя боль — это его удовольствие.

Как будто он наслаждается тем, что доводит меня до края своими порочными прикосновениями и злыми руками.

— Такая, блядь, хрупкая, lisichka. Мне нравится то, какая ты чувствительная, — размышляет он, тон слегка дружелюбный.

Я хочу утонуть в нем.

Я хочу, чтобы он вечно говорил со мной таким тоном. Если звериный вариант, который был раньше, превосходил мои фантазии, то сейчас я предпочитаю именно этот вариант.

Заботливый.

Ну, заботливый, возможно, это преувеличение, но он, по крайней мере, не говорит так, будто ненавидит меня.

Или раздражен мной.

Он говорит так, будто хочет меня, потому что я — это я. Не по какой-либо другой причине, кроме как для того, чтобы я была собой.

Его прикосновения становятся все интенсивнее, щиплют, сжимают, сдавливают.

— Ты даже не представляешь, как сильно я хочу съесть тебя, обескровить твою фарфоровую кожу и проглотить тебя целиком.

Богатый тембр его голоса пробирается под мою плоть, пробуждая ту извращенную часть меня, которую я скрывала годами.

— Я жажду твоей невинности, твоего страха и твоей боли. — Он проводит пальцами по коже моего горла. — Я фантазировал о синяках и отметинах на этой коже, пока ты сокрушалась вокруг моего члена, кричала и хныкала, потому что это было слишком. Но вот в чем дело. Тебе нравится, когда это становится слишком.

Мои губы дергаются, но слова не выходят.

Я нахожусь в трансе от его грубых описаний и тёмного взгляда.

— Я могу сказать, что ты любишь это. Твои зеленые глаза стали цвета ночного леса, такие темные и нуждающиеся в опасной похоти. Ты боролась со мной, но не для того, чтобы оттолкнуть меня. Это было для того, чтобы вытащить зверя, которого ты видел во мне. Ты жаждешь этого зверя, не так ли, lisichka?

Его властная рука нависает над меткой на моей шее, прежде чем он охватывает ее целиком.

— Этот зверь жаждет тебя. Вот почему я не мог контролировать его раньше или контролировать себя. Я трахал тебя как животное, потому что чувствовал себя так. Я хотел одолеть тебя и завладеть тобой. Синяки, укусы, удушье и метки на этой полупрозрачной коже. Моя кровь кипела, мой зверь жаждал этого, поэтому я не использовал презерватив. Мне нужно было почувствовать, как твоя кровь покрывает мой член, когда я забирал твою невинность. И я никогда раньше не трахался без презерватива. Это впервые для нас обоих.

Моя кожа взрывается горячей лавой непреодолимых ощущений от его слов, от моей реакции на эти слова.

На потребность в большем.

Его большой палец играет с порезом на моем соске.

— Если ты меня слышишь, проснись. Я еще не закончил с тобой.

Не закончил?

Трепет подавляемых эмоций поднимается на поверхность и наполняет меня необъяснимой решимостью.

— Я снова буду трахать тебя, Сесилия, — объявляет он с авторитетной твердостью. — Я буду брать твою киску снова и снова, пока для этого ублюдка Лэндона ничего не останется.

Я качаю головой — или пытаюсь. Я не уверена, что это заметно, поскольку бормочу:

— Лэн... — последний, о ком я сейчас думаю.

Но слова застревают на моем онемевшем языке.

Вокруг меня воцаряется тишина, но она не спокойная.

Напряжение нарастает с каждым мгновением. И тут рука, которая мучила меня и посылала волны наслаждения, сжимает мое горло.

Движение настолько неожиданное и резкое, что все мое тело дергается. Я инстинктивно тянусь вверх, чтобы ослабить его хватку, но он не двигается.

У меня украли воздух, и голова плывет в хаосе, а легкие горят.

Я не могу дышать.

Я не могу дышать.

Я не могу дышать.

И тут же смертельная хватка исчезает так же внезапно, как и появилась.

И присутствие Джереми тоже.

Он исчезает в тумане дыма.

* * *

Прошло три дня с тех пор, как я была в коттедже.

Три дня я сомневалась, что со мной что-то не так.

Не только потому, что мне слишком понравилось то, что произошло на палубе, и я влюбилась в каждую частичку разврата, которую предложил Джереми, но и потому, что с тех пор я была на грани.

После того как он чуть не задушил меня до смерти, а я уверена, что так и было, учитывая красные следы, которые я обнаружила на шее, когда очнулась, — он исчез.

Тогда я была дезориентирована, не знала, что реально, а что галлюцинация. Когда я пришла в себя, то обнаружила, что лежу на диване перед уютным камином в коттедже. На журнальном столике были сложены пара мужских тренировочных штанов и толстовка. Там же лежала аптечка и несколько обезболивающих таблеток.

Но Джереми не было видно.

У меня до сих пор болит грудь при мысли о том, как он исчез в ночи, не сказав ни слова. Даже записки или сообщения.

И я ненавижу эти эмоции.

Я, как никто другой, должна знать, что у нас с Джереми ничего не должно быть.

Не то, чтобы он добивался от меня отношений или предлагал мне какую-то сказку. Это была простая договоренность, чтобы удовлетворить наши потребности, и я не имею права чувствовать себя такой обиженной из-за этого.

Кроме того, Джереми мне даже не нравится.

За красивым фасадом скрывается дьявол, жаждущий крови.

В буквальном смысле.

Порез на соске заживает, но порез на шее все еще багровый и злой, и мне приходится носить водолазки, чтобы скрыть его.

Факт остается фактом: я удовлетворила свое любопытство, и мы оба можем жить дальше, верно?

Неверно.

Я не могу отделаться от ощущения, что во всей этой ситуации что-то пошло не так. Зачем ему было вытирать меня, массировать мою больную плоть и так нежно прикасаться ко мне только для того, чтобы потом чуть не задушить до смерти?

Потому что он опасен, и ты должна держаться от него подальше, вот что говорил мне мой разум.

Но дело в том, что Джереми не импульсивен. Я знаю, что он все тщательно продумывает, у него методичный характер, и он не стал бы убивать меня только потому, что это произошло под влиянием момента.

Поэтому для него не имеет смысла делать это ни с того ни с сего. Особенно после того, как он разговаривал со мной, провоцировал мои самые темные стороны и говорил, что еще не закончил со мной.

Это была откровенная ложь.

На следующий день я сделала вид, что ничего не произошло.

На второй день я просматривала его Instagram, развивая нездоровые привычки.

На третий день я отправила ему сообщение.

Сесилия: Ты взял одну из моих манг, когда зашел ко мне в комнату?

Это было оправдание, и да, он действительно взял одну из моей коллекции, и я была слишком смущена, чтобы попросить об этом в самом начале.

Смущение было последним, о чем я могла думать в последние пару дней, поэтому я и отправила это сообщение.

Джереми проигнорировал меня.

И я отказываюсь называть по имени то чувство, которое нахлынуло на меня после этого.

Оказалось, что он действительно покончил со мной, и теперь я должна смириться с этим и двигаться дальше.

Я укладываю пьяную Аву в постель, выслушав ее бормотание обо всем и ни о чем, и, убедившись, что она спит, ухожу и закрываю ее дверь. Затем я накрываю Глин одеялом, так как она уснула на диване в гостиной. Я иду проверить, как там Анника, но вспоминаю, что она проводит ночь в особняке своего брата.

При одной только мысли о нем снова появляется тупая боль, но я не обращаю на нее внимания и проскальзываю в свою комнату.

Я не хочу спать. Мысли о черных невидимых руках, тяжести на груди и жутких кошмарах заставляют меня бояться закрывать глаза.

Вместо этого я предпочитаю заниматься.

Через пятнадцать минут я отключаюсь. Это происходит так часто, что начинает меня беспокоить.

В последнее время сонный паралич и отключение стали бичом моего существования. Они были всегда, но я справлялась с ними, делал вид, что они не влияют на мою жизнь.

Теперь нет.

На днях Ава сказала, что беспокоится обо мне. Глин тоже. Но мне удалось отмахнуться от них.

Я легонько коснулась своих щек и снова сосредоточилась на книге.

Мой телефон вибрирует на столе, и я хватаю его, мое сердце оживает.

Боже, почему я такая?

Почему у меня такая реакция каждый раз, когда кто-то пишет мне?

Но имя, высветившееся на экране, не то, которого я ждала. Мои плечи сгорбились, когда я открыла сообщение.

Лэндон: Разве тебе не нравится, как он горит? Спасибо за твои услуги, Сеси.

Мои пальцы дрожат, когда я открываю видео, прикрепленное к сообщению. Передо мной материализуется сцена горящего особняка.

Не просто особняк. Особняк Язычников.

Видео снято с другого ракурса, с увеличением, чтобы показать студентов и пожарных, бегущих и пытающихся взять огонь под контроль.

Мой телефон падает на стол, я вскакиваю, хватаю его обратно и звоню Лэндону. Он берет трубку после двух звонков.

— Разве это не изысканно? — его голос вечно спокойный, немного садистский, в нем нет ни капли эмоций.

— Что ты наделал? — шепчу я дрожащим голосом.

— Я? Я не сделал ничего, кроме того, что, возможно, продал Змеям внутреннюю информацию о комплексе Язычников и предложил им запустить фейерверк. Не думал, что они послушают, но они злобные твари, а их тип любит внезапные нападения. Если они сожрут друг друга, угадай, кто окажется сверху?

Я покачнулась, как от информации, которую он мне сообщил, так и от его апатичной манеры речи. Я хватаюсь за край стола для равновесия, звуча гораздо спокойнее, чем я себя чувствую.

— Когда ты попросил меня получить информацию о расположении особняка Язычниковов, ты сказал, что это фишка для переговоров и защитный барьер на случай, если они нападут на тебя первыми. Я не хотела, чтобы пострадали ты, Брэн, Реми, Крей или Илай, поэтому и согласилась на этот план. Ты ничего не говорил о продаже этих сведений Змеям.

— О? Я, должно быть, забыл.

— Как ты мог это сделать? — спрашиваю я недоверчиво. — Кто-то может пострадать!

— Жертвы должны быть принесены ради общего блага.

Мои губы открываются, и я вешаю трубку. Его не переубедить. Я всегда знала, что Лэндон не в себе, но до сих пор не понимала, что это маниакальный, самовлюбленный тип псих.

Он готов жертвовать людьми ради своего блага и использует меня для этого.

Мои конечности не перестают дрожать, пока я шагаю по комнате, набирая номер Анни.

— Привет, это Анника. Оставьте сообщение, и я перезвоню вам как можно скорее.

Я вешаю трубку и нетвердым пальцем нажимаю на контакт Джереми.

Он тоже сразу попадает на голосовую почту.

Не думая об этом, хватаю ключи и выбегаю из квартиры. По дороге я продолжаю звонить им обоим, но не получаю ответа.

Когда я подъезжаю к воротам особняка Язычников, они оказываются закрытыми.

Несколько студентов КУ задерживаются снаружи, вероятно, услышав о пожаре, но с такого расстояния разглядеть что-либо практически невозможно.

Я выхожу из машины и протискиваюсь сквозь толпу, пока не дохожу до ворот. В воздухе витает запах копоти и дыма, но кроме этого нет никаких следов пожара.

Должно быть, они его потушили. Фух. Это хорошо.

За воротами стоит крепкий охранник с автоматом наперевес и смотрит на меня, как только я подхожу слишком близко.

— Отойдите, — приказывает он с русским акцентом и суровым тоном.

— Я подруга Анники. Не могли бы вы пропустить меня к ней?

— Нет.

— Я хочу убедиться, что с ней все в порядке.

— Да. А теперь отойдите.

Я делаю вдох. По крайней мере, Анни в порядке.

— Как... как насчет всех остальных? — спрашиваю я, говоря себе, что это только для того, чтобы убедиться, что с Киллианом тоже все в порядке.

Глин не сможет выжить, если что-то случится с ее новым парнем. Вот и все.

Это все.

— Все, кроме Джереми, в порядке.

Мое сердцебиение участилось, и я сжимаю руку в кулак, чтобы она не дрожала.

— Что случилось с Джереми?

— Это не твоя забота. Уходи, пока я тебя не заставил.

Я хватаюсь за металл ворот.

— Скажи мне, что случилось с Джереми.

Если он пострадал из-за моего поступка, если с ним что-то случилось из-за моего безрассудства, я никогда себе этого не прощу.

Охранник идет вперед, вероятно, чтобы выполнить свое обещание, когда мимо меня проносится стройная блондинка. От нее пахнет экзотическими духами, и она выглядит прямо как сошедшая с модного подиума благодаря своему платью с низким вырезом, форме песочных часов и красным губам.

Увидев ее, охранник отказывается от своего плана разделаться со мной и открывает для нее боковые ворота.

— Куда вы, ребята, дели Джереми? — спрашивает она с американским акцентом.

Она тоже здесь из-за Джереми.

Но в отличие от меня, у нее, очевидно, есть доступ, потому что тон охранника меняется на уважительный, когда он говорит:

— Пожалуйста, пройдите внутрь, и вас проводят к месту, где он спит, мисс.

Она останавливается на пороге и бросает на меня взгляд.

— А она?

— Подруга мисс Анники, — отвечает охранник.

Ее взгляд становится неприязненным.

— Этот карлик всегда жалел бездомных животных.

— Если ты хочешь мне что-то сказать, скажи это вслух. — Я говорю спокойно, четко, несмотря на дрожь внутри и раковые мысли в голове.

— Уберите бродячее животное с территории, — приказывает она охраннику, а затем врывается внутрь.

Когда он делает шаг вперед, я отступаю. Но не ухожу.

— Если вы просто дадите мне знать, как дела у Джереми, я уйду.

Он поднимает пистолет, но за его спиной появляется другой мужчина и трогает его за плечо.

Новый человек выглядит не старше студента. У него белокурые волосы, квадратное лицо и спокойное выражение. И он выглядит как-то знакомо.

После того, как он постучал, охранник у входа освобождает ему место.

— Меня зовут Илья, я старший охранник Джереми, — говорит мне блондин, и тут я замечаю, что его одежда вся в саже.

— Привет, — говорю я неловко. — Джереми в порядке?

— Нет. Он вдохнул слишком много дыма и повредил бок во время попытки побега. Сейчас он восстанавливается.

Моя грудь вздрагивает, и я физически дергаюсь назад.

О, Боже.

Что я наделала?

Глава 16

Джереми

— Кто, говоришь, сюда пришел? — я останавливаюсь посреди пробежки, чтобы посмотреть на моего партнера по бегу, Илью.

Николай был с нами, когда мы вышли из дома, но я не удивлюсь, если ему стало скучно и он решил поспать под деревом.

Ему вообще не нужно было идти с нами, но после вчерашнего пожара он вел себя хуже, чем моя мать.

Конечно, я чуть не умер, но ведь не умер. Несмотря на то, что на меня упал шкаф, я отделался несколькими царапинами, раной на животе и ещё несколькими ранами.

Врач сказал, что мне нужно восстановиться, так что пробежка — последнее, что я должен делать, но к черту этот шум.

Мне нужно очистить энергию, которая разрывает меня сильнее, чем раны.

Рана горит, и боль растекается по коже и выплескивается тикающим звуком в моем мозгу.

Я всегда считал себя напористым, эффективным и крайне неуязвимым, но за последние несколько дней моя решимость и самый мозг моего контроля подверглись испытанию.

Поэтому, когда Илья просто передал информацию, я забыл обо всех своих попытках успокоиться.

Мой охранник бежит на месте, пот блестит на его бледной коже, которая кажется тёмной в пасмурном дневном свете.

Илья выпрямляется и невозмутимо вытирает лоб тыльной стороной ладони.

— В разгар хаоса, сразу после того, как вас отвезли в Восточное крыло для восстановления сил, и когда мы тушили пожар, у ворот появилась мисс Найт. Она спросила охранника о мисс Волкове, а затем о вас.

Я сузил глаза, совершенно ненавидя изжогу в груди. Это из-за травмы. Мой врач еще услышит о своей некомпетентности.

И еще, какого хрена Сесилия сейчас играет?

В ту ночь, ночь, когда я вымазал ее кровью весь свой член и трахал ее, как опытную шлюху, а не невинную девственницу, я планировал бросить ее на палубе и уйти.

Мы не состояли в отношениях, и она мне даже не нравилась. Я трахал ее только потому, что нам обоим нравилось притворяться первобытными незнакомцами в темноте.

Ничего больше. Ничего больше. И ничего меньше.

Но дело в том, что я не мог.

Она выглядела такой уязвимой и маленькой, ее бледная кожа служила идеальной приманкой для хищников, которые таились в темноте. Я просто не мог позволить другому хищнику, кроме меня, прикоснуться к ней.

Моя вежливость должна была прекратиться в тот момент, когда я понес ее в дом. Но нет, я пошел дальше.

Я понятия не имею, что на меня нашло, когда я согрел воду и обмыл ее с головы до ног. Я массировал ее мышцы, особенно когда почувствовал, что она снова там, где не должна быть.

Она снова погрузилась в себя.

Я не должен знать, что такое состояние возможно даже во сне, но я знаю.

Очень, блядь, хорошо.

Поэтому я массировал ее киску языком, отчасти потому, что хотел этого, а отчасти потому, что думал, что это может расслабить ее мышцы.

Так и было.

Она медленно расслаблялась и издавала низкие, полные удовольствия звуки, от которых мой член становился тверже, а внутри меня разгорался зверь.

Я был так готов снова завладеть ею, нанести на нее свое клеймо и запретить ей уходить.

Но она сделала кое-что.

То, за что я чуть не убил ее.

Она назвала меня именем этого ублюдка.

Возможно, он ей снился, и она мечтала, чтобы именно он преследовал и трахал ее, как животное, согласно ее первоначальному плану.

Я все еще чувствую учащение ее пульса и трепет ее плоти под моими пальцами, когда душил ее.

Это чудо, что мне удалось не убить ее в тот момент.

Или в любой другой из последующих моментов.

— Каков ваш приказ? — спросил Илья, когда я замолчал. — Должен ли я продолжать присматривать за ней?

— Да.— Я провожу указательным пальцем по боку своих треников.

Самое мудрое, что можно сделать в сложившихся обстоятельствах, это оставить тему, игнорировать ее, как я пытался сделать последние пару дней, но ублюдочный зверь, который жаждал ее с того самого первого вкуса, отказывается отпускать.

Я встречаю взгляд Ильи.

— Что еще она сказала?

— Она отказалась уходить, пока мы не расскажем ей о вашем состоянии, а когда я это сделал, она подчинилась и ушла с территории без происшествий.

Она не должна была быть здесь в первую очередь. Чего она хочет после эпизода с Лэном?

Мой кулак сжимается от желания найти этого ублюдка и стереть его с лица земли. Она не будет думать о нем, если я каким-то образом превращу его в уродливое чудовище.

Чем ты от него отличаешься?

Я внутренне отключаю этот голос и снова начинаю идти. Илья шагает рядом со мной, решительно отказываясь оставить меня без охраны, несмотря на то, что я сказал ему, что предпочитаю делать это в одиночку.

Он также сказал, что у меня могут быть осложнения, поскольку я отказываюсь отдыхать, так что он здесь на случай, если придется отвезти меня к врачу.

— Босс.

— Хм?

В паузе, которую Илья делает, чтобы заговорить, раздаются звуки птиц и других мелких лесных существ.

Поэтому я бросаю на него взгляд.

Он прочищает горло.

— Она выглядела обеспокоенной, и у нее были слезы на глазах. Мисс Найт, я имею в виду.

Я провожу пальцем по бедру, вперед-назад, вперед-назад.

На хрен, если мне не все равно.

Это то, что я должен сказать и подразумевать, но не делаю этого.

Это та часть, которая не пошла по плану. Часть, где я мог и должен был разорвать с ней отношения в тот момент, когда мы закончили на той палубе.

Часть, где я должен был вычеркнуть ее из своей жизни, как будто ее там никогда и не было.

Но моему зверю хватило одного укуса, чтобы стать одержимым ею.

Или, может быть, одержимость была уже некоторое время, но только сейчас выросла.

— Скорее всего, она беспокоилась об Аннике, — говорю я.

— Я так не думаю.

— Это сейчас неважно. — Мы идем еще несколько минут молча. — Нам нужно спланировать расплату за вчерашний пожар.

Наша служба безопасности смогла собрать видеозаписи, на которых запечатлены люди в масках, которым удалось проникнуть на территорию.

И хотя мы не смогли установить личности, Илья смог определить одного из них как бывшего соратника из Змей по его татуировкам.

Но самое главное, что привлекло мое внимание, это не дурацкие нарисованные маски или татуировки. И не наглость этих чертовых змей, которые пришли на нашу территорию, нарушили нашу безопасность и подожгли нас.

Дело в том, как они сюда попали.

Через лес.

В прошлом у нас было несколько попыток проникновения, но все они проходили через ворота или через стены.

Никто даже не подумал бы пройти через лес, учитывая его густоту и мистическую природу, не говоря уже о камерах.

Что приводит меня к подозрению номер два. Как, черт возьми, им удалось не попасться нашим камерам?

Их засняла только одна, и та была установлена недавно.

Как будто они точно знали, где находятся камеры. А это невозможно, если только в наших рядах нет предателя.

— Кто-то сказал «расплата»? — Николай бежит в нашу сторону в одних шортах, а затем бьет кулаком по воздуху. — С кулаками, хаосом и сожжением всего гребаного острова?

— Мы не можем действовать необдуманно, когда еще не собрали достаточно информации, — говорит Илья, вечно выступая в роли посредника.

Николай делает выпад вперед и прижимает Илью локтем к горлу. Илья не маленький человек, но мой друг похож на титана.

— Я говорю, как насчет того, чтобы признаться, что это ты передал Змеям внутреннюю информацию? Признайся сейчас, и я сниму с тебя кожу только после твоей смерти. Если не признаешься, я сделаю наоборот.

Я трогаю его за плечо.

— Отпусти его.

— Этот ублюдок подозрителен, Джер. Не случайно наша внутренняя безопасность стала известна Змеям после того, как он дезертировал из их рядов и притворился твоим верным слугой. — Он ударяет локтем в трахею Ильи. — Говори, пока я тебя не убил.

— Я этого не делал, — бормочет Илья, даже когда его глаза выпучиваются. — Я бы не продал их и не раскрыл их личность, если бы это было так.

Я хватаю Николая за загривок и дергаю его назад, заставляя отпустить Илью.

— Сейчас не время для внутренних конфликтов. — Я пристально смотрю на своего друга. — Если бы Илья хотел им что-то дать, он бы передал чертеж особняка, включая недавно установленные камеры наблюдения. И он не остался бы во время пожара и не спас бы Гарета.

— Этот ублюдок мог притворяться.

— Хватит. — Я давлю на шею Николая. — Мы должны сосредоточиться на том, чтобы заставить их заплатить.

Свет сияет в его обычно мертвых глазах, и он ухмыляется.

— Ты не можешь взять свои слова обратно. Мы сделаем все по-моему, и ты скажешь этим ублюдкам Киллу и Газу, чтобы они подчинялись мне.

— После того, как я все спланирую.

— Делай, что хочешь. Но я использую взрывчатку.

— Взрывчатка привлечет внимание властей. Нет.

— Мой способ самый лучший.

— Что угодно, только не взрывчатка.

Я уверен, что он придумает столь же отвратительный способ, и я разрешу ему это.

Эти ублюдки заслуживают любого гнева, который запланировал Николай.

И я буду смотреть, как их кровь окрашивает улицы.

Когда мы возвращаемся домой, я останавливаюсь у входа в особняк, чтобы посмотреть на полностью сгоревшую восточную сторону. Некоторые рабочие уже шевелятся, как пчелы, очищая пространство для подготовки к ремонту.

Мы вышли из инцидента невредимыми. Да, я чуть не погиб, но могло случиться и кое-что похуже. Например, я мог потерять сестру и единственных друзей, которые были у меня всю жизнь.

Приняв душ и переодевшись, я иду в комнату Анники и стучу в дверь. Это временно, так как в ее комнате фиолетовой принцессы идет уборка.

— Входи, — говорит она с абсолютной скукой с другой стороны.

Я вхожу и вижу ее лежащей на кровати на животе, ноги в воздухе и телефон в руке.

Анника — точная копия мамы. У них одинаковые длинные каштановые волосы, мелкие черты лица и такая элегантная аура, что кажется, будто рядом со мной находится мини-версия моей мамы.

Однако их сходство заканчивается на этом. Если мама мягкая и скромная, то Анника — экстраверт до мозга костей, она никогда не перестает говорить и обладает энергией кролика на взводе.

Увидев меня, она вскакивает, отбрасывает свой драгоценный телефон и осматривает меня.

— Ты в порядке? Разве тебе можно двигаться? И почему ты вышел на пробежку, когда доктор сказал, что ты должен отдыхать?

— Дыши, Анника. — Я сжимаю ее плечо. — Я в порядке.

Она сужает глаза, наблюдая за мной дальше, определенно не веря ни единому моему слову.

С тех пор как она родилась, когда мне было шесть лет, я считал своей миссией защищать ее своей жизнью. Тот факт, что я не смог сделать это прошлой ночью, отколол часть меня.

— Хватит обо мне. Ты в порядке, Аннушка? Тебе что-нибудь нужно?

— Кроме того, что меня освободили из моей башни Рапунцель? Я так не думаю.

Я взъерошиваю ее волосы.

— Это для твоей безопасности.

— О, пожалуйста. Тебе просто нравится держать меня взаперти. — Она отмахивается от моей руки. — И перестань относиться ко мне как к ребенку.

— Нет, — говорю я в упор, и она гримасничает.

— Давай, Джер. — Она берет мою руку в свою. — По крайней мере, позволь мне пойти в общежитие. Я так скучаю по девочкам, а они очень волнуются за меня после того, как узнали о пожаре.

Девочки. Включая Сесилию.

— Нет.

— Джер! — хнычет она. — Пожалуйста. Ты знаешь, как трудно мне было завести друзей, а этим девочкам я действительно нравлюсь, несмотря на мой статус принцессы мафии и мою фамилию. Я не могу просто потерять их.

— Возвращаться в общежитие, временно, нельзя.

— Ты такой бессердечный. — Она толкает мою руку, как будто это просроченный предмет. — Мне жаль девушку, которой придется выйти за тебя замуж.

— Я собирался позволить тебе пообедать с друзьями, но раз уж я бессердечный... — я пожимаю плечами.

— О, не глупи. Ты же знаешь, что я пошутила! — Анника смеется и набрасывается на меня с объятиями коалы. — Спасибо, Джер!

— Тебя будут сопровождать охранники, — говорю я, положив руку ей на спину.

— Хорошо! — она спрыгивает вниз и исчезает в своем шкафу, вероятно, чтобы выбрать платье из сотни фиолетовых, которые у неё есть.

Покачав головой, я выхожу и замираю, когда мой телефон вибрирует.

Имя на экране не должно быть там.

Оно должно было быть удалено, но это не так.

Я не должен был читать и перечитывать ее последнее сообщение о манге, которую украл из ее комнаты той ночью.

Это чертова одержимость, от которой я не могу избавиться.

Сесилия: Я слышала о пожаре. Ты в порядке?

Я смотрю на ее сообщение или, скорее, уставился на него.

Какого хрена она так волнуется, когда явно зациклена на ком-то другом?

Но опять же, с каких пор меня это волнует?

Я дал ей шанс сбежать от меня, но она им не воспользовалась.

Если я хочу владеть ею, я это сделаю.

Когда я покончу с ней, ни о каком другом гребаном мужчине она и думать не будет.

Глава 17

Сесилия

— Если бы я не знала тебя лучше, то сказала бы, что ты меня преследуешь, Сес.

Я отпиваю глоток своего энергетика и стараюсь оставаться спокойной и незатронутой, несмотря на то, что Лэн подталкивает меня плечом.

По приказу Реми и Авы наша группа друзей собралась вместе, чтобы выпить в пабе в центре города.

Большой стол в центре комнаты переполнен напитками, разговорами, толчками в бок и общей гиперэнергией, которая возникает всякий раз, когда мы вместе.

Реми потащил за собой Брэна и Крея, а Ава уговорила меня и Глин присоединиться.

Анни тоже хотела бы быть здесь, но она все еще не обрела полную свободу и должна постоянно находиться под наблюдением своих охранников. Она также живет в особняке Язычников.

Я бы предпочла не находиться в месте, где много людей, громкой музыки и хаоса, но я готова сделать это вместо того, чтобы позволить Аве напиться, а потом некому будет о ней позаботиться.

Кроме того, любое место лучше, чем моя голова.

Я просто не рассчитывала, что Лэн присоединится к нам, потому что А: он не тусуется в нашем кругу и у него своя свита; и Б: я действительно не хочу с ним разговаривать после эпизода с пожаром у Язычников.

Это было полторы недели назад, а я до сих пор чувствую жжение в горле, когда глотаю.

Еще одно прикосновение к моему плечу, едва заметный толчок, и я чувствую его дыхание на своей шее.

Я смотрю на Лэна, который в своей повседневной одежде выглядит щеголевато, не прилагая усилий. Это непринужденная ухмылка и аристократические черты лица. Он делит их со своим братом-близнецом, но Брэн выглядит элегантным и утонченным.

Он не более чем дьявол.

— Что тебе нужно, Лэн?

— Не дуйся из-за такого пустяка.

— Пустяк, — говорю я шепотом, чтобы остальные не услышали. — Ты только что назвал поджог пустяком?

— Никто не пострадал.

— Джереми пострадал. — Моя грудь сжимается, как это бывает всякий раз, когда я думаю о нем.

— Нет. Он выжил. — Пустой взгляд Лэна остается на месте, и я с горечью понимаю, что действительно не знаю этого человека.

Я провела двадцать лет в его орбите и около трех лет влюблена в него, и все же я понятия не имею, кто он, черт возьми, такой.

— Он был ранен, Лэн, — повторяю я. — Он был ранен и нуждался в медицинской помощи.

— Он все равно выжил, как кошка с девятью жизнями. И еще, подожди, почему ты так переживаешь из-за Джереми? Разве ты его не ненавидишь?

Переживаю.

Так вот как это выглядит со стороны? Что я переживаю?

Ава сказала нечто подобное, когда я продолжала задавать вопросы Анни, как только она смогла снова встретиться с нами за обедом.

— Почему ты так в это ввязалась, Сеси? — спросила она, сузив глаза.

Я отмахнулась от нее, но теперь посмотрела в лицо Лэна.

— Потому что я неосознанно вызвала пожар после того, как ты использовал мою добрую волю в сатанинских целях.

Он смеется, хлопая себя по коленям, но ни одна из эмоций не достигает его глаз.

— Не слишком ли ты драматизируешь? Это эффект Реми, не так ли?

И тут меня осеняет. Для Лэна все это — шутка, игра, в которую он играет, забава, которой он предается.

Его не волнует, кого нужно сокрушить, пока у него есть то, что он хочет.

Я всего лишь пешка на его шахматной доске, которую он использовал и выбросил.

— Кто-то произнёс имя моей светлости? — Реми вскочил рядом с нами. — Не говори за моей спиной, когда здесь все в сборе.

— О? — Лэн ухмыляется. — А я-то думал, что ты меня игнорируешь, Реми.

— Ерунда. — Он обнимает его по-братски. — Вот так, вот так, не чувствуй себя одиноким, приятель.

Брэн вздыхает.

— Он даже не знает значения этого слова.

— Не ревнуй, — говорит Лэн с ухмылкой и совершенно непринужденно, наслаждаясь тем, что его брат-близнец слишком сильно подзадоривает его.

Он такой, будь то с друзьями или семьей. Человек — это текучая материя, которую можно и нужно использовать.

Думаю, я только сейчас поняла, до чего он готов дойти.

— Вы что, боретесь за мое внимание? Не делайте этого, я не смогу выбрать! — Реми отпускает Лэна и садится рядом с Крейтоном. — У меня есть только один отпрыск, большое спасибо. Я знаю, что ты скучаешь по Анни, даже если не говоришь этого, но я составлю тебе компанию.

— Ты ему безразличен. — Ава поднимает свой бокал. — Может, тебе стоит спасти свое достоинство, пока ты можешь.

— О, прости. Мы все еще говорим обо мне? Потому что вся эта речь могла быть направлена на тебя. Твое достоинство рассыпается и умирает на полу, пока мы разговариваем.

— О, готовься к смерти сученок.

— Давай, сучка.

Ава вцепилась ему в горло, и они ссорятся без конца, случайно раскрывая секреты друг друга. Глин, у которой аллергия на конфликты, пытается выступить посредником и разнять их. Брэн предлагает им напитки, чтобы охладить их.

Ни то, ни другое не помогает.

Обычно я принимаю сторону Авы. Во-первых, это весело — раззадоривать Реми. Во-вторых, она может не подавать виду, но ее задели его слова, а я этого не допускаю.

Но я не могу заставить себя двигаться или говорить. Отчасти это связано с тем, что Лэн здесь.

Раньше, когда он приходил к нам, я всякий раз замирала от восторга и внутренне ахала. Теперь мне неловко.

Я не хочу сидеть рядом с ним, зная, что он сделал. Прошло много времени с тех пор, как я поняла, что не интересую его больше, чем друг детства, но это первый раз, когда, наконец, приняла это.

Я жду, что боль прорвется сквозь меня, но ее нет. Сейчас это просто тупые уколы, и я не уверена, из-за него ли это или из-за чего-то другого.

Сделав глоток напитка, я проверяю свой телефон. Это глупая привычка, которая появилась у меня с тех пор, как в мою жизнь ворвался другой дьявол.

Последнее сообщение, которое я отправила, все ещё там. Прочитано.

Конечно, он не ответил. Да и зачем?

Кроме того, в тот момент я была слишком напряжена, думая, что действительно причинила боль человеку, каким бы чудовищным он ни был, иначе я бы не отправила ему это сообщение.

С его точки зрения, я, должно быть, выглядела как навязчивая девушка, которая не может отойти от безумия той единственной ночи.

Часть меня сожалеет об этом, та часть, которая всегда стыдилась своих предпочтений. Часть, которая гордилась своей уверенностью и напористостью, но все же совершила безрассудную ошибку, показав свои наклонности хищнику.

Нет, не хищнику. Охотнику.

Другая часть испытывает облегчение от того, что я наконец-то смогла что-то сделать со своими фантазиями. Что я была достаточно храброй, чтобы позволить этому случиться, пока сама же боялась.

Что я была достаточно сильной, чтобы не испытывать приступы паники, как это было в прошлом при упоминании о сексе.

Я просто не учла всего того, что случилось потом.

С тех пор я доводила себя до грани бесчисленное количество раз, особенно после пожара, и сонный паралич стал более частым и наполненным образами, которые заставляют меня плакать и кричать.

Но только внутренне.

Внешне я не могу двигаться. Я не могу позвать на помощь. Я могу только кричать в глубине своей души.

Я словно кричу в пустоту, и никто меня не слышит. Меня разрывают на части черные руки, и никто не может меня спасти.

Я начала пить всевозможные энергетические напитки, кофе и все, что содержит кофеин, чтобы не закрывать глаза по ночам.

Сон пугает меня до смерти.

Еще один напиток скользит передо мной. Я смотрю на искрящуюся синеву и понимаю, что допила свою порцию.

Лэндон подмигивает мне.

Я улыбаюсь, но без всякого юмора, когда беру его.

Кофеин равносилен отсутствию сна. Даже если он вреден для здоровья.

— Теперь, когда ты остыла, — шепчет он возле моего уха. — Как насчет того, чтобы поговорить о деле?

— О деле?

— Анника берет тебя в особняк Язычников на вечеринки, нет?

— Редко.

— Редко — уже хорошо.

Я сузила глаза.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я подумал, может, ты сможешь закончить то, что я начал, и достать мне план особняка.

— Ты серьезно?

— А почему бы и нет?

— Ты, должно быть, не в своем уме, если думаешь, что я снова буду тебе помогать после того, как ты спровоцировал поджог.

— Шшш. Они думают, что это дело рук Змей. Они даже сожгли их склад и избили их до полусмерти, чтобы отомстить. Я так быстро доел попкорн, пока смотрел это шоу.

В его глазах блестит садистский блеск. Он наслаждается этим. Слишком сильно. Теперь это почти часть его сущности, и ничто не помешает ему осуществить свои планы.

У таких людей, как Лэн, нет мотива, цели или конечной цели. Они просто получают удовольствие от того, что устраивают анархию.

— Я не собираюсь помогать тебе с твоими планами, — говорю я со спокойствием, которого не чувствую. — Ни сейчас, ни когда-либо.

Затем я встаю, приводя неубедительную отговорку о том, что мне нужно в туалет.

Вместо этого выхожу на улицу подышать свежим воздухом, благодарная за медленное исчезновение шума.

Несколько пьяных ребят из университета спотыкаются, ведут себя шумно и от них несет алкоголем.

Я иду в противоположном направлении и выдыхаю, когда дохожу до парковки.

Мои волосы встают дыбом, и у меня возникает отчетливое ощущение, что за мной наблюдают, и загадочные глаза следят за каждым моим шагом.

Может быть, это он?

Я оглядываюсь по сторонам, и вижу только пару, садящуюся в машину, и парня, разговаривающего по телефону в дальнем конце.

Конечно, это не он.

Почему я должна думать, что он наблюдает за мной, если он не делал этого уже несколько недель?

Моя грудь сдувается, когда я стою у двери своей машины и достаю телефон, чтобы отправить сообщение в групповой чат девочек.

Сесилия: Я иду домой.

Ава: Нет, вернись, Сеси. Без тебя здесь не весело.

Я ценю ее слова, хотя она считает меня слишком ответственной и жесткой, и думает, что я не могу жить по настоящему.

Но никто из них не знает, что я уже кое-что сделала. В тот вечер, когда поехала в коттедж и дала Джереми зеленый свет, чтобы он меня «изнасиловал», я чувствовала себя самой живой за всю свою жизнь.

Но никто из моих друзей не узнает об этом, потому что они могут посмотреть на меня как на ненормальную.

Глиндон: Согласна

Ава: Реми сказал, что, конечно же, ты уйдешь первой, потому что ты зануда — ханжа и не умеешь веселиться.

Сесилия: Мнение Реми не имеет значения.

Ава: ОМГ! Ты спускаешь ему это с рук? Я сказала это только для того, чтобы ты вернулась и поставила его на место.

Я лучше сохраню эту энергию, чтобы читать мангу всю ночь напролет, спасибо большое.

Сесилия: Уже ночь. Не напивайся слишком сильно. Я серьезно.

Я уже собираюсь сказать Глин, чтобы она присмотрела за ней, но тут в окне машины мелькает тень.

Это всего лишь мгновение времени.

Доля секунды — это все, что нужно, чтобы я поймал взгляд темных глаз.

Те самые глаза, о которых я не могу забыть, несмотря на все попытки. Несмотря на то, что убеждаю себя, что он не более чем дьявол, и я должна быть благодарна за то, что он больше не интересуется мной.

Я открываю рот, но он закрывает его рукой. Большая, мужественная рука, от которой у меня перехватывает дыхание.

Или, может быть, это не вся причина моей неспособности дышать или дрожи в конечностях.

— Шшш. Ни звука.

Я глотаю, и это заставляет меня почувствовать его вкус. Оттенок одеколона, дерева и кожи, смешанный с его естественным запахом.

То, что я не смогла бы забыть, даже если бы попыталась.

— Ты пойдешь со мной.

Мое тело вздрагивает по совершенно другой причине, когда я поворачиваюсь и бью его в грудь.

Я вкладываю всю свою силу в этот удар, совершенно не заботясь о том, что он может подчинить меня в мгновение ока. Или что я не подхожу ему физически.

— Я никуда с тобой не пойду. — Я задыхаюсь. — Мы уже закончили.

А он игнорировал меня.

Он бросил меня.

Он дал мне лучший опыт в моей жизни, а потом полностью стер меня.

Он вытащил меня из моего невидимого пузыря только для того, чтобы уничтожить меня.

И это было больно.

Я не понимала, насколько больно, пока не посмотрела в его бездушные глаза минуту назад. Теперь, когда я смотрю на него, на его резкие черты и незатронутое выражение лица, я хочу вонзить ногти в его кожаную куртку, где находится сердце, и вырвать его, может быть, посмотреть, есть ли оно там.

— Да? — он делает шаг вперед, прижимая меня к машине, его губы подрагивают. — Мы только начинаем, Сесилия.

Глава 18

Джереми

Я наблюдал за Сесилией всю ночь напролет.

Внимательно следил за ней с тех пор, как она вышла из приюта и направилась обратно в квартиру, одетая в узкие джинсы и мешковатый свитер. Наушники в ее ушах. Взгляд потерялся на горизонте.

Я остался на мотоцикле за кустами и наблюдал за ее окном, ожидая, когда появится ее фигура, и она появилась, однажды, завернутая в одно лишь полотенце. Ее мокрые серебристые волосы ниспадали каскадом до плеч, и она стояла у окна.

На мгновение мне показалось, что она видит меня, что, как бы стратегически я ни прятался, Сесилия всегда знает, что я рядом.

Но это убеждение длилось лишь до тех пор, пока я не понял, что на самом деле она впала в транс. Она стояла и смотрела, но никаких чувств не было.

Она была там физически, но не мысленно.

Это состояние длилось ровно пятнадцать минут. Пятнадцать минут она оставалась неподвижной, как бездушная статуя.

Пятнадцать минут... небытия.

Мои коренные зубы скрежетали вместе, и я чуть не раздавил шлем между пальцами от того, как сильно я его сжимал. Я подумывал о том, чтобы прыгнуть в ее окно и вытрясти из нее все дерьмо.

Но тут вошла Ава, ее лицо и движения были полны головокружительного возбуждения. Сесилия быстро вышла из этого состояния, скрестила руки на груди и слушала, как ее подруга болтает без умолку, схватила ее за плечи и подтолкнула в направлении шкафа.

Двадцать минут спустя они были в пабе в центре города. Со своими друзьями-парнями. А именно, с этим ублюдком Лэндоном.

Я стоял за углом, когда они шептались друг с другом, когда он ухмылялся ей, а она улыбалась ему. Когда он предлагал ей выпить, а она принимала напиток со смущением.

Когда она игнорировала всех остальных и разговаривала с ним.

Когда он все время толкал ее плечом, требуя ее внимания, и в конце концов получил его.

Я был так близок к тому, чтобы подойти и перерезать ему горло, а потом смотреть, как вокруг его тела образуется лужа.

Прежде чем я успел воплотить эти разрушительные мысли, она выскользнула из здания, выглядя несчастной, блядь, с опущенным вниз выражением лица и сгорбленными плечами.

Я проскользнул за ней в тот момент, когда она достала свой телефон и начала переписываться с друзьями.

Она даже не поняла, что я там, пока не увидела мое отражение в стекле.

Я придумал миллион способов обращения с Сесилией Найт, как только она снова окажется в моих руках. Я мог бы играть с ней, пока она не сломается.

Держать ее в заложниках, пока она не начнет извиваться.

Больше всего мне нравится, когда она убегает, а я ловлю её.

Но теперь, когда она стоит передо мной так близко, что я могу вдыхать аромат лилий и считать веснушки на ее щеках, ни один из этих вариантов не кажется мне правильным.

А если зелень ее глаз потемнеет? Да чтоб меня. Я хочу сделать с этой девушкой что-то плохое. Да, я знаю, что она злится, но мой член не может понять намек, и спасти свою жизнь.

Сесилия никогда не наряжается для ночных вечеринок. У нее один и тот же стиль — джинсы, футболка и удобные теннисные кроссовки. Но сегодня вечером футболка немного теснее, облегая изгиб ее круглых грудей и очерченную талию. Надпись на ней сделана большими жирными буквами. «Тусовщица? Нет.»

С того момента, как она закружилась, я сжимал кулак на боку, едва удерживая своего зверя от действий. Его возбуждает выражение ее лица.

Жесткость ее мышц.

Резкость ее поведения.

От нее волнами исходит вызов. Она смотрит на меня, но за видимыми эмоциями скрывается что-то другое.

Что-то похожее на... презрение. Боль.

— Я ничего с тобой не начну, — ее тело сотрясается от гортанных ноток ее голоса.

Она говорит что-то гораздо более глубокое, чем слова.

Я прислоняюсь к машине позади меня, позволяя своему телу занять нейтральную позицию, скрестив ноги в лодыжках. Либо так, либо я тащу ее за собой, обхватив рукой ее горло.

Горло, которое больше не красное и не фиолетовое от следов моих зубов. Оно бледное, полупрозрачное, испещренное венами и артериями, проглядывающими сквозь кожу. Сесилия следит за каждым моим движением, за тем, как нежное горло поднимается и опускается при глотании.

Заметка для себя: отметить это еще раз.

Я скольжу указательным пальцем по бедру, вперед-назад в контролируемом ритме.

— Ты пойдешь со мной. Сделаешь ли ты это по-хорошему или после того, как я прибегну к неприятным методам, зависит от тебя.

Ее глаза еще больше темнеют, мышцы напрягаются, и ореол напряжения окутывает ее тело.

Она щелкает ключом, звук открытой машины эхом разносится вокруг нас, но Сесилия не разрывает зрительного контакта, пока тянется за ней, чтобы открыть дверь.

Хм.

Она достаточно умна, чтобы не подставлять мне спину и не ставить себя в уязвимое положение, которым я могу и буду пользоваться.

Я понял, что мне нравится то, как быстро она все схватывает. Она настолько умна и осторожна, иногда слишком осторожна, что я едва удерживаюсь от смеха над тем, как далеко она загоняет себя в угол.

Ничто из ее осторожного поведения не изменит ситуацию, но мне нравится, что она пытается.

Мне это слишком нравится.

— Не надо.

Она замирает на одном моем слове, ее пытливый взгляд снова смотрит на меня, умоляя, забирая каждую частичку меня в свое подсознание.

— Я еду домой, — объявляет она с поднятым подбородком. Она даже звучит уверенно. Я дам ей это.

— Нет, не поедешь.

Она делает впечатляющую работу, вдыхая и выдыхая в регулярном ритме. Сесилия не из тех, кто склонен к драматизму, и она всегда продумывает свои действия и слова, прежде чем сделать или сказать что либо.

Тщательно.

За исключением тех случаев, когда это имеет наибольшее значение — ее сексуальности. Она все еще слишком нова для этой стороны себя и слишком обеспокоена внешним миром.

— Чего ты хочешь от меня, Джереми?

— Я дам тебе это знать, если ты пойдешь со мной.

— Я больше не буду играть в твои игры.

— Игры? Ты так называешь то, что произошло между нами? Игрой? Мне это нравится, хотя я предпочитаю называть это охотой. Скажи мне, Сесилия, ты снова заходила на сайт клуба? Просила ли ты, чтобы тебя преследовали?

Она не заходила и даже прекратила свое членство в клубе в ночь после того, как я трахнул ее, как животное.

Этот факт удивил меня, учитывая инцидент с «именем Лэндона». Я был так уверен, что она бросится в его объятия теперь, когда она попробовала свои извращения.

— И что с того? — она поднимает подбородок. — Я не понимаю, причём тут ты.

— Ты хочешь сказать, что за тобой гнался какой-то случайный мужчина, раздевал тебя, разрывал твою киску и заставлял кричать?

Несмотря на ночь, ее лицо светится глубоким красным цветом, и она потирает переносицу раз, два, прежде чем осознает, что делает, и заставляет себя опустить руку.

— Ты так возбуждаешься от любого разговора сексуального характера, и ты хочешь, чтобы я поверил, что ты позволила кому-то другому трахнуть тебя?

— Делаю я это или нет, тебя не должно волновать, — она глубоко вздохнула, скорее смирившись, чем расстроившись. — Оставь меня в покое, Джереми. Ты уже получил то, что хотел.

— Не делай вид, что ты не наслаждалась каждой секундой, когда мой член погружался в твою маленькую тугую киску. Ты кончила от этого дважды и развалилась на части, требуя большего, — я делаю шаг к ней, и она приклеивается к боку своей машины. — Ты такая уверенная и невинная, но ты не наивная, lisichka. Я знаю, что творится в твоей голове, о чем ты думаешь, когда трогаешь себя под простынями, прячась от мира. Ты мечтаешь о том, чтобы тебя преследовали, — мои пальцы обхватывают ее горло, и я глажу бьющуюся точку пульса. — Ты мечтаешь о том, чтобы твоя воля была взята, а тело опустошено. Ты хочешь, чтобы кто-то поливал тебя грязью, пока ты кричишь, умоляешь и кончаешь.

Дрожь, пробежавшая по ее маленькой фигурке, пробирает меня до самого члена. Ах, блядь. Теперь я нуждаюсь в ней, как в воздухе.

— З-заткнись.

Ее губы дрожат синхронно с остальным телом. Я крепче сжимаю ее горло.

— Тебе нужно перестать лгать себе или скрывать свою истинную сущность. Я уже видел тебя обнаженной, трогал каждую часть твоего тела, чувствовал, как твои мышцы трепещут на мне, а твоя киска доит мой член. Я брал твою кровь и пировал на ней. Я знаю твои наклонности и знаю, что заставляет тебя кончать быстрее, что доводит тебя до оргазма и что тебя заводит. Так что не прячься, блядь.

Она качает головой туда-сюда, как бы убеждая себя в том, что диктует ее праведный мозг.

— Я мог бы навесить на тебя любой ярлык, но не думал, что ты окажешься такой трусихой.

Она перестает качать головой и смотрит на меня, этот огонь разгорается в глубине ее зеленого взгляда, как лесной пожар, пожирающий лес.

— Пойдем, — я отпускаю ее горло, чтобы схватить ее за локоть, но она вырывает его с силой, которая заставляет ее удариться им о машину.

— Я сказала, что никуда с тобой не пойду.

— Ты можешь пойти со мной сейчас или сделать это после того, как я зайду в тот паб и расскажу твоим друзьям, как тебе нравится, когда за тобой гоняются в темноте. Как ты заплатила за это членство в клубе и попросила кого-то прийти изнасиловать тебя.

Ее лицо теряет всякий цвет, и она сжимает руки в кулаки по обе стороны от себя.

— Они тебе не поверят.

— Скорее всего, нет. Они считают тебя ханжой, в конце концов. Но это вызовет сомнения и вопросы «что-если». Ава может начать складывать кусочки воедино, например, когда ты всегда носила шарфы или когда ты ходила домой хромая и закрывалась в своей комнате. Они будут строить теории, и на тебя будет оказываться все большее давление, чем больше ты будешь их отрицать. Со временем ты начнешь испытывать отвращение к себе за то, что лгала своей лучшей подруге. Она, вероятно, будет возмущена тобой и поставит под сомнение все годы, которые вы провели вместе.

— Ава не такая, — пробормотала она, как будто это заявление предназначалось ей самой, а не кому-то другому.

— Ты не можешь знать этого наверняка. Неважно, насколько открытыми люди притворяются, в глубине души они осуждают тебя за то, что ты не такая, как все. Они пристыдят тебя, навесят ярлыки и запихнут в низшую категорию. Ты будешь не более чем животным, которое следует своему инстинкту. Тем, кто сам напросился.

— Заткнись, — ее голос — едва слышный шепот, дрожащий призрачный звук, который явно пугает ее до смерти.

Потому что она знает, что это правда. Именно поэтому она никогда ни с кем не делилась этой частью себя. Должно быть, она узнала из своих занятий психологией, что общество плохо реагирует на тех, кто отличается от других.

Общество топчет их, наполняет их сомнениями и бросает в канаву, где они гниют и умирают. И Сесилия в ужасе от такой перспективы. Более хороший человек дал бы ей поддержку и попытался бы смягчить удар. Но я ни хрена не хороший человек.

— Твой драгоценный Лэндон будет видеть в тебе лишь шлюху. Грязная шлюха с развратными вкусами и несколькими дырками, готовыми к использованию. Он может трахать тебя, как трахает другие дырки, но ты никогда не будешь нравиться ему так же, как он тебе. Ты будешь не более чем ведром для спермы.

Она поднимает руку, и я вижу, что удар приближается, но вместо того, чтобы остановить его, я позволяю ей ударить меня по лицу.

Слезы блестят в ее глазах, несмотря на то, что она сморщила нос, чтобы сдержать их и скрыть свою слабость.

— Ты чудовище, — рычит она. — Я ненавижу тебя.

— Твои чувства ко мне не имеют никакого значения, — я поворачиваюсь. — Иди за мной, или я сделаю твой худший кошмар реальностью.

Она не идет.

По крайней мере, сначала.

Уголком глаза я вижу, как она стоит у машины, вся ее фигура дрожит, но к тому времени, как я дохожу до места, где припарковал свой мотоцикл, она сигналит, закрывая машину, и ускоряет шаг ко мне.

Сесилия вытирает слезы тыльной стороной ладони и стреляет воображаемыми кинжалами в мою сторону.

Я достаю запасной шлем и надеваю его ей на голову. Она начинает отталкивать меня, чтобы сделать это самой, но я впиваюсь пальцами в ее руки и заставляю ее отпустить. Несмотря на то, что на ней шлем, я чувствую, как от нее исходит враждебность, которая плавает вокруг нас и пытается уколоть мою кожу.

Я надеваю свой собственный шлем и сажусь на мотоцикл. Сесилия бросает последний взгляд на клуб, вероятно, ожидая, что ее не прекрасный принц выйдет и спасет ее.

— Сядь, — не очень мягко приказываю я, и она дергается, то ли от моего тона голоса, то ли от чего-то другого, не знаю.

Она садится на мотоцикл и хватается за мои плечи.

— Для протокола, я не хочу ехать с тобой.

— Ты продолжаешь говорить это. И можешь настойчиво повторять это.

— И я буду повторять. Знаешь, на случай, если у тебя вырастет сердце и ты начнешь уважать желания людей.

— Я бы начал, если бы мне было что трахать.

Я завожу двигатель, и ее маленькое тело прижимается к моей спине, когда я с силой подаюсь вперед.

У Сесилии нет выбора, кроме как крепко обхватить меня за талию своей хрупкой рукой, держась за жизнь. Или она упадет.

Всякий раз, когда я еду в ровном темпе, она пытается увеличить расстояние между нами, ее хватка ослабевает вокруг меня. Я каждый раз ускоряюсь, нажимая на тормоза через небольшие промежутки времени, только для того, чтобы она упала и приклеилась ко мне.

Ее пышные сиськи разбиваются о мою спину, а ее мягкие изгибы впиваются в мои твердые мышцы. Я испытываю странное удовлетворение, когда ее пальцы впиваются в мой пресс и она прижимается ко мне.

Или когда ее бедра касаются моих, дрожащие, трепещущие.

Дрожь.

Не знаю, из-за ветра ли это, вибрации двигателя мотоцикла или ее страха перед неизвестностью, но я наслаждаюсь каждой эмоцией, которую вырываю из нее.

Каждое прикосновение и каждый бешеный стук ее сердца. Это может быть садистским, откровенно безумным, но я хочу быть причиной ее экстремальных эмоций. Неважно, сексуальные они или нет. Есть что-то в том, чтобы развратить хорошую девочку, проникнуть под ее кожу и вырвать ее самые глубокие, самые темные части.

Я хочу разрезать ее своим ножом и барахтаться в ее крови.

Я хочу ее крови.

Успокойся, блядь.

Мне приходится постоянно напоминать себе об этом, когда речь заходит о Сесилии.

Продлив поездку как можно дольше, чтобы я мог почувствовать, как она прыгает, трясется и извивается, я подъезжаю к заброшенному дому, который купил примерно через год после того, как приехал на Брайтон-Айленд.

Сесилия вздрагивает синхронно со скрипом ворот.

— Что... — Она прочищает горло. — Зачем ты привез меня сюда?

Ее вопрос съедает дикий ветер и развеивает по всему небу. От вибрации ее испуганного голоса мой член мгновенно твердеет. Ну, блядь. Похоже, она не единственная, кто глубоко поражен этим местом.

— Джереми... — и мой член твердеет, только от того, как она произносит моё имя. Что, блядь, со мной? Подросток, не контролирующий свое либидо? Почему эта гребаная девчонка так сильно на меня влияет, даже не пытаясь?

Я игнорирую ее, пока еду на мотоцикле в дом. Несмотря на то, что она не использует никаких скрытых методов, она приклеилась к моей спине, и я чувствую, как она наблюдает за нашим окружением.

Ничего не изменилось с тех пор, как она была здесь в последний раз. Территория по-прежнему почти не ухожена, повсюду дикие кусты и нежелательная трава. Ночь делает его еще более зловещим, тревожным и дает большую вероятность превращения в место охоты.

Я паркую мотоцикл перед старым коттеджем и глушу двигатель.

Сесилия отпускает меня рывком, словно только что осознав, что обнимала меня, но не спрыгивает с мотоцикла, когда я это делаю.

Я снимаю шлем, вешаю его на муфту и поднимаю бровь.

— Ты собираешься остаться там на всю ночь? — она снимает свой шлем, позволяя своим волосам, как у ведьмы, развеваться на ветру, колоть глаза и создавать беспорядок на лице.

— Если понадобится.

— Ты замерзнешь. Сегодня холодно.

— Я лучше замерзну до смерти, чем пойду за тобой.

— Не будь смешной и прекрати драматизировать. Это тебе не идет.

— Так теперь ты знаешь, что мне идет, а что нет?

— По-большей части.

— И что это значит?

— Ты собираешься спуститься?

— Нет.

Мы смотрим друг на друга в течение секунды.

Две.

Три.

Я шагаю к ней, и она вскрикивает, когда я поднимаю ее легкое тело и без усилий перекидываю через плечо.

Блядь, это будет долгая ночь.

И я буду наслаждаться каждой секундой.

Глава 19

Сесилия

Какого черта?

В начале я ошеломленно молчу, полностью застигнутая врасплох внезапной сменой событий. Вскоре после этого все взорвалось.

Моя талия легко прогибается на твердом плече Джереми, а он удерживает меня на месте, лишь обхватив мои ноги.

Кровь приливает к моей голове, как из-за положения, так и из-за того, как он меня держит.

Я сжимаю руки в кулаки и бьюсь об его спину.

— Отпусти меня!

Чем сильнее я бью, тем дальше он уходит в коттедж, как будто я бьюсь о стену, а не о его тело.

— Джереми! — кричу я его имя, надеясь, что кто-нибудь услышит и спасет меня из его варварских лап.

Никто не слышит.

Никто не спасет.

Вместо того чтобы отвезти меня в особняк Язычников или в общественное место, он стратегически выбрал этот уединенный готический коттедж, где никто не сможет ему помешать.

Как и две недели назад, здесь только я, он и жуткие ночные животные.

Однако, в отличие от того времени, я пришла не по своей воле. Он заставил меня и угрожал разоблачить перед всеми, кто мне дорог.

Он выкрутил мне руки и переступил черту, которую никогда не следует переступать.

В тот момент, когда я начинаю забывать о его чудовищной природе, его дьявол высовывает голову, готовый уничтожить все нормальные мысли, которые у меня были о нем.

Джереми нажимает на выключатель, входя в гостиную коттеджа. Его размеренные шаги гулко отдаются на деревянном полу.

С каждым шагом, с каждым вздохом, с каждым сжатием его большой, сильной руки на моих бедрах, он выгравировал свое присутствие глубоко в моей груди.

Как будто меня несет гигант.

Он источает мужественность, будь то его рост, огромное телосложение, суровые черты лица или леденящий кожу запах.

Но это токсичная мужественность.

Когда он доходит до середины комнаты, он ставит меня на ноги с мягкостью, которая меня удивляет. Не знаю, почему я ожидала, что он бросит меня на ближайший предмет, чтобы доказать свою точку зрения.

Я делаю несколько шагов назад, сканируя пространство в поисках выхода. Кроме входной двери, есть лестница и еще одна дверь, ведущая на кухню.

Я знаю, потому что в последний раз, когда он бросил меня здесь, я осмотрела коттедж. Но я по глупости пыталась найти его, а не исследовать.

— Не надо.

Опять это слово, немного низкое и очень властное. Как будто он читает мои мысли без необходимости выражать их.

— Я ничего не делаю.

Он проводит пальцем по джинсам, вверх-вниз, как в колыбельной.

— Но ты думаешь о побеге, что невозможно и бесполезно. Как только ты убежишь, я буду преследовать тебя, Сесилия. Мне не нужно говорить тебе, что я сделаю, если — когда — поймаю тебя, не так ли?

Я сжимаю губы, ненавидя, как образы и звуки из прошлого раза забивают мое сознание.

Шлепки, стоны, стоны, стоны, сосание, дыхание, хныканье.

Падение.

Я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы остановить эти эротические воспоминания, и смотрю на него.

— То, что я позволила тебе сделать это однажды, не означает, что я позволю это снова. — К черту его, если он думает, что я дам ему такую власть надо мной, когда он склонен не только топтать ее, но и очернять и угрожать мне ею.

Он съедает расстояние между нами в два больших шага, и мне требуется все, чтобы не оттолкнуть его и не показать ему, насколько сильно он меня пугает.

Потому что он пугает. Слишком сильно.

И дело не только в его огромном телосложении или в том, насколько жестоким он может быть, а в том безэмоциональном взгляде в его мутных глазах — неоспоримом доказательстве того, что ему было бы все равно, если бы он растоптал меня и оставил на запчасти.

Что после того, как он закончит мучить меня, ему станет скучно, и он перейдет к следующей жертве.

Джереми смотрит на меня сквозь пальцы, как будто я не более чем помеха на его пути к криминальному величию.

— Ты так говоришь, как будто можешь меня остановить. Если захочу, я могу раздавить тебя, как будто тебя никогда не существовало. Так что не заставляй меня выбирать этот вариант. Будь умнее, выбирай свои битвы и брось эту раздражающую привычку вцепляться мне в глотку ради забавы.

Безразличие, скрывающееся за его словами, пробегает холодком по моему позвоночнику. Он серьезно, не так ли? Это не просто проявление силы. Этот человек способен лишить меня человечности и оставить умирать.

— Значит, у меня нет выбора? Что бы это ни было?

— Конечно, есть. — Он качнул головой в сторону двери. — Ты всегда можешь уйти.

— Могу?

— До тех пор, пока ты помнишь о последствиях побега.

— И, черт возьми, это выбор? Если останусь, я обречена, и если уйду, тоже обречена.

— Тебе придется довериться своему инстинкту, чтобы сделать лучший выбор. Вот тебе совет, не используй эмоции. — Он направляется в сторону кухни и не оборачивается, когда говорит: — Следуй за мной.

Как только он исчезает внутри, я бросаю взгляд на входную дверь, испытывая искушение выскочить наружу.

Но куда мне бежать? И как долго я смогу бежать, прежде чем он в конце концов найдет меня?

Я не сомневаюсь, что он сдержит свое слово о том, что сделает, если поймает меня. В первый раз все было иначе, потому что я действительно хотела этого, но я не смогу выдержать настоящую вспышку насилия.

Мои старые раны едва затянулись, и если я переживу подобный эпизод, то сойду с ума.

Вздохнув, я добрела до кухни, остановилась на пороге, чтобы взять себя в руки — то, что мне часто приходится делать в присутствии этого придурка, — а затем шагнула внутрь.

Как и вся остальная часть дома, кухня производит готическое впечатление, похожее на сказки о Дракуле и паранормальных явлениях.

Дерево местами обломано, вероятно, за ним не ухаживали в течение многих лет. Здесь есть две встроенные банкетки со старым столом между ними. Они обращены к окну и стеклянной двери, ведущей во внутренний дворик.

Противоположная сторона кухонной зоны ничуть не лучше. Барная стойка выглядит засаленной, оборудование из нержавеющей стали покрыто пылью, а холодильник может сойти за холодильник из фильма девяностых годов.

Джереми достает из верхнего шкафа консервированного тунца и бросает его в сковороду на, что удивительно, функциональной плите.

Я остаюсь на месте, отказываясь сделать еще один шаг вперед, пока мне это не нужно.

Джереми добавляет несколько яиц и овощей из холодильника и перемешивает их умелыми движениями.

Странно видеть, как он занимается такими обыденными вещами, как готовка. Он похож на человека, которого всю жизнь кормили, и который не знает, как выглядит кухня изнутри.

— Вместо того чтобы смотреть, так, будто мудак ты, может, накроешь на стол?

Я вздрагиваю от того, что он внезапного заговорил. В его голосе есть что-то такое, глубина или хрипловатый оттенок, что каждый раз меня задевает. Даже когда он ведет себя непринужденно. У Джереми голос, который создан для того, чтобы командовать, голос, который, как я представляю, был у генералов и военачальников в древние времена.

Собравшись с мыслями, я скрещиваю руки.

— Забавно. Я думала, что ты мудак

— Я готов поделиться. — Он смотрит на меня через плечо. — Словом, а не чем-то другим. Ты можешь помочь?

— А если я не захочу? — медленно спрашиваю я.

— Помнишь о том, что нужно выбирать битвы? Это идеальный пример. Не провоцируй меня по пустяковым причинам, или ты будешь единственной, кто пострадает от этого.

Мне так хочется схватить ближайший предмет и бросить его ему в голову, но он прав. Я только усугублю ситуацию, если он решит надеть свою шляпу мудака.

Вздохнув, я направляюсь к шкафу и начинаю искать утварь и посуду. Это занимает больше времени, чем если бы я спросила его об их местонахождении, но к черту. Я лучше потрачу время впустую, чем буду с ним разговаривать. Это моя форма бунтарства.

Джереми не предлагает помощи и продолжает готовить.

Когда я нахожу две тарелки — одну со сколом по краю, два стакана и посуду, я чувствую себя немного победителем.

Мне требуется больше времени, чтобы отмыть поверхность стола с помощью найденного мной моющего средства. Я останавливаюсь только тогда, когда он уже не такой жирный. Чтобы убедиться в этом, я оттираю досадные следы на углах.

И так далее, и далее, я тру эти пятна, отказываясь признать поражение.

— У тебя что, ОКР?

Я вздрагиваю от голоса, раздавшегося рядом с моей спиной. Я бы солгала, если бы сказала, что забыла о его присутствии, но думала, что он все еще у плиты и у меня есть еще немного времени, чтобы попытаться забыть о его присутствии.

— Тут... жирно. — выдохнула я, когда он поставил сковороду на поверхность. — Как ты вообще можешь есть в таком месте? Это угроза гигиене.

Он открывает один из шкафов и достает бутылку водки. Я смотрю на нее так пристально, что удивляюсь, как она не разлетелась на куски.

Всякий раз, когда я вижу этот напиток, вспоминаю то время в ресторане, его карающие прикосновения, его податливые губы, властную манеру держать меня на коленях.

Странно, что Джереми может проявлять разные стороны в зависимости от ситуации. Он может быть странно заботливым, как в том клубе или после того, как отнес меня в коттедж, но может и превратиться в зверя за долю секунды.

— Все не так уж плохо. — Он опускается на диван.

— Это катастрофа. — Я занимаю место напротив него и смотрю на зловещее озеро через грязное окно и стеклянную дверь. — Что это вообще за место?

Он зачерпывает то, что выглядит как странный омлет, на мою тарелку — ту, что без сколов.

— Назовем это домом отдыха.

— Скорее, это дом ужасов.

Он поднимает плечо.

— Называй как хочешь.

Я протираю стакан бумажной салфеткой и, убедившись, что все чисто, наливаю в него немного воды.

— Как ты получил доступ к нему?

— Я купил его.

— Правда?

— Он была выставлен на продажу по выгодной цене, а мне нужно было собственное жилье за пределами особняка, поэтому я купил этот коттедж.

— Ты не мог купить квартиру или что-то в этом роде? Наверняка твоя семья может себе это позволить.

— Квартиры — это скучно. Я предпочитаю открытое пространство.

— С аурой призраков, жуткими ночными существами и готической атмосферой.

— Где еще я смогу охотиться на тебя? — он ухмыляется из своего бокала, и мне хочется выколоть ему глаза.

— Мы можем не говорить об этом?

— Почему нет?

— Серьезно, перестань отвечать на мои вопросы другими вопросами.

— С чего бы это?

— Фу. Этот урод.

Он наклоняет голову в сторону моего нетронутого блюда.

— Ешь.

— Я не голодна.

— Ты не ела всю ночь, значит, должна быть голодна

— Откуда ты знаешь...? Погоди-ка, ты опять за мной следил?

Он режет свою еду, и хотя и не отвечает мне, я уверена, что следил.

Значит ли это, что те небольшие всплески страха, которые я испытывала в течение недели, были реальными? Но это невозможно. Он не мог быть там, так как восстанавливался после того, что случилось во время пожара.

Я знаю, потому что Анни рассказала мне.

Часть меня радуется, что он в безопасности. Я бы не смогла простить себе, если бы он пострадал от пожара.

Но я все еще ненавижу его методы.

— Преследование — это преступление, ты знаешь.

— Только если это доказано.

— Что?

— Преследователь становится преступником только тогда, когда его ловят. Кроме того, я предпочитаю называть это расспросами. — Он качает головой в мою сторону. — Ешь. Если я попрошу в третий раз, то это будут не слова.

Я сжимаю пальцы вокруг посуды и смотрю на него.

— Откуда мне знать, что это не отравлено?

— Я прямой человек. Если бы я хотел убить тебя, то сделал бы это более жестокими методами.

Мой рот открывается. Я всегда знала, что Джереми принадлежит к преступной организации, но это первый раз, когда я полностью осознала это.

— А что, если ты накачал меня наркотиками, чтобы овладеть мной?

Он проводит указательным пальцем по ободку своего бокала, вперед-назад, в загадочном ритме, словно пытаясь загипнотизировать меня.

— Это веселее, когда ты не спишь. Как еще я услышу твои стоны, дыхание и, самое главное, крики?

Мне должно быть плохо, и так и есть, но в то же время меня вводит в транс тонкое изменение его тона и выражения лица, когда он произносит последнее слово. Его голос становится глубже, а в его обычно холодных глазах вспыхивает знакомая искорка.

Такое же выражение было у него, когда он прижал меня к палубе, пока мне не стало некуда бежать.

Вместо того чтобы снова оказаться в ловушке, я опускаю голову, отрезаю маленький кусочек омлета и бросаю его в рот, намереваясь проглотить, не пробуя.

Но я все-таки пробую, делаю паузу, затем откусываю еще кусочек и на этот раз жую его медленно.

Несмотря на обычные ингредиенты и консервированного тунца, в этом есть что-то особенное, на что я не могу указать пальцем.

Может быть, это все-таки наркотики?

Поэтому я откусываю еще кусочек и еще. Просто чтобы убедиться.

— Тебе нравится?

Я поднимаю голову и вижу, что Джереми взбалтывает содержимое своего стакана и пристально смотрит на меня, едва касаясь своей тарелки.

У меня закладывает уши, когда я понимаю, что почти доела свою.

— Неплохо, — говорю я по-деловому, стараясь преуменьшить свое смущение.

Губы Джереми подергиваются, и он подталкивает свою тарелку в мою сторону.

— Ты можешь съесть и это.

— Я не так уж голодна.

Он не отвечает, но и не забирает свою тарелку. Он ставит локоть на стол, опирается подбородком на кулак и продолжает наблюдать за мной из кружки.

То, как он смотрит на меня, нервирует. Как будто он хочет поглотить меня вместо еды, а потом сломать. А может, и то, и другое одновременно.

Поэтому я сосредоточилась на омлете, пытаясь и не пытаясь понять, что за особый ингредиент. Это специи?

Я поперхнулась от спешки, и Джереми подвинул в мою сторону стакан с водой.

Только когда я выпиваю половину и меня охватывает жжение, я понимаю, что это не вода.

Я кашляю, брызгая слюной и ударяя себя в грудь, когда ожог поселяется там.

— Почему... почему, черт возьми, ты дал мне чистую водку?

Он поднимает плечо.

— Ты задыхалась.

— Вода была бы кстати.

— Алкоголь лучше. Ты мало пьешь, почему?

— Я даже не собираюсь спрашивать, откуда ты это знаешь. Просто... не люблю терять свои границы.

— Я полагаю, это связано с тем, что наркотики — это жесткий предел?

Я поджала губы, но, видимо, это весь ответ, который ему нужен, потому что он всезнающе кивает. Этот человек раздражающе наблюдателен, и когда я нахожусь рядом с ним, у меня постоянно возникает ощущение, что я нахожусь под микроскопом.

Он берет свой стакан и демонстративно пьет прямо из того места, где остались следы от моих губ.

Обычно это вызывает у меня брезгливость, но сейчас все, что я могу сделать, это остановиться и смотреть.

Я прочищаю горло, больше для того, чтобы рассеять свое внимание.

— Что произойдет после еды?

— Мы все еще едим.

— Я знаю. Я спрашиваю о том, что будет после.

— Тебе нужно научиться иногда жить в настоящем моменте. Слишком большая ориентация на будущее приведет тебя только в могилу.

— Спасибо за непрошеный совет.

— Не за что.

— Это был сарказм.

— Я знаю. Тебе не идет, но я отвлекаюсь.

Мой рот полон еды, но я все еще смотрю на него.

— Почему ты считаешь себя экспертом в том, что мне идет, а что нет?

— Я бы не назвал себя экспертом, но я замечаю признаки и закономерности. Это то, что я делаю лучше всего.

— Потому что ты член мафии?

— Потому что я должен был предсказать поведение кое-кого.

— Кого?

Он приподнимает бровь.

— Разве ты не полна вопросов сегодня? Если бы я не знал лучше, то сказал бы, что ты интересуешься мной

— Если бы это было так. — Я отодвигаю пустую тарелку. — Я просто хочу знать, с кем имею дело.

— Знаешь, тебе не нужно делать это неприятным, Сесилия. Мы с тобой совместимы и разделяем очень специфические пристрастия. Я могу заставить тебя почувствовать себя живой и желанной так, как никто другой не способен. Я могу избавить тебя от необходимости быть принятой в обществе. Все это у тебя на ладони, если ты перестанешь быть замкнутой и бороться со мной на каждом шагу.

— Мы не совместимы, Джереми.

— Как это?

— Ты считаешь меня своей игрушкой, кем-то, кому ты можешь отдавать приказы и ждать, что я подчинюсь, а я просто отказываюсь быть такой. Ты даже не даешь мне честного шанса сделать свой собственный выбор.

— Я дал тебе его, и ты выбрала неправильно. — Его голос темнеет до пугающей грани.

— Что? Когда?

Он не отвечает, как обычно, и я остаюсь с самым худшим случаем недоумения.

С тех пор как я познакомилась с Джереми, он никогда не давал мне выбора. Ни разу.

Так как же, черт возьми, он может говорить, что я выбрала неправильно?

Он встает с вялостью большого черного кота, и я отталкиваюсь от стола.

В воздухе произошел какой-то сдвиг. Я не знаю точно, почему, но он есть, и он пульсирует удушающим напряжением.

— Ты закончила есть?

— Что случилось? — мой голос едва слышно скрипит, несмотря на то, как сильно я внутренне подбадриваю себя.

— Разве ты не спрашивала, что мы будем делать после еды? Ответ — играть.

— Что за игра?

— Моя любимая. Русская рулетка.

Глава 20

Сесилия

— Ты только что сказал «русская рулетка»?

— Если ты знаешь игру, она не нуждается в представлении, — жестокая ухмылка приподнимает уголок губ Джереми, когда он идет к боковому шкафу и достает небольшой металлический чемоданчик.

Как те, что показывают в боевиках. Он ставит его на стол между нами и открывает его, доставая револьвер. Не игрушечный, не бутафорский, а настоящий. Его длинные пальцы скользят по металлу с искусной легкостью, когда он разворачивает вращающийся цилиндр и высыпает все пули на стол. Они разлетаются и отскакивают с призрачным звуком, который пробирает меня до костей. На мгновение мне захотелось, чтобы это был один из тех кошмаров, в которых мое подсознание выплескивает на поверхность все мои страхи и слабости. Хотелось бы, чтобы сцена, разыгравшаяся передо мной, была не более чем злой шуткой. Но чем больше я моргаю, тем реальнее она становится. У Джереми действительно есть пистолет, и он сказал, что собирается сыграть с ним в игру. В русскую рулетку.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь, — шепчу я, мое сердце так сильно стучит в груди, что я удивляюсь, как не падаю в обморок.

Он не смотрит на меня, продолжая заниматься своим делом, вычеркивая меня из своего окружения.

— Джереми! — мой голос дрожит и задыхается.

Наконец, он переводит свой напряженный взгляд на меня, и он такой... мертвый.

Исчез человек, который готовил мне еду и даже улыбался во время разговора. Его место занял демон, превративший его в бездушного монстра, жаждущего плоти.

Моей плоти.

— Что ты делаешь? — я пытаюсь, но не могу сдержать дрожь в голосе.

— Я же говорил тебе. Русская рулетка, — он заталкивает пулю в одно из жутких отверстий вращающегося цилиндра и захлопывает его, а затем с размытой скоростью закручивает. — Но пусть это будет время правды. Мы зададим по два вопроса, и когда другой ответит, он должен будет выстрелить. Это может быть последнее, что мы скажем, поэтому врать запрещено. Есть пять пустых выстрелов, и мы сыграем четыре раунда. Ты первая.

Я судорожно трясу головой и вскакиваю. Я не останусь здесь и не буду участвовать в этом безумии. Его предыдущая угроза о том, что он сделает, если я убегу, меркнет по сравнению с тем, что мы действительно стреляем.

Я в шаге от него, когда сильная рука обхватывает мое запястье, и меня тянут назад с силой, которая выбивает дыхание из моих легких. Он прижимает меня к чему-то твердому. Его колени. Чтобы удержать меня на месте, он обхватывает меня за талию, не позволяя сдвинуться ни на дюйм. Глубокое чувство ужаса овладевает мной, и я толкаю его руку, царапая, царапая, ударяя.

Я направляю всю свою энергию на борьбу, но с таким же успехом могла бы оставаться неподвижной. Он не только не сдвигается с места, но его хватка становится все крепче, и я едва могу дышать.

— Ты закончила? — его горячее дыхание вызывает мурашки на коже моего уха.

Я бросаю взгляд на него позади себя, на его точеное лицо и красивые черты. На прекрасное создание, которое, возможно, вырезано из тьмы.

— Не делай этого, пожалуйста, — говорю я более спокойно, держась за свой рассудок. — Я... не хочу умирать.

— Я тоже не хочу.

— Чем это отличается от самоубийства?

— Дело не в смерти. Дело в правде, — он протягивает мне пистолет. — У тебя больше шансов выжить, если ты начнешь первой. Я задам вопрос.

— Я отвечу на любые твои вопросы. Только не так.

— Почему ты периодически впадаешь в кататоническое состояние?

Меня пронзает толчок, и я смотрю на него, ошарашенная. Откуда он это знает, если мне так хорошо удается это скрывать?

Даже самые близкие люди считают, что я склонна к отключке, но они не назвали бы это так конкретно, как он.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — мой голос едва превышает рокот. Низкий и призрачный.

Джереми выхватывает мою руку, сжавшуюся в кулак, и кладет ее на пистолет. Я пытаюсь сопротивляться, бороться, но не в силах противостоять его силе.

Его большая ладонь охватывает мою, и он заставляет мой палец нажать на спусковой крючок. Затем он с леденящим спокойствием поднимает его к моему виску, пока холодное дуло не приклеивается к моей коже.

— Не делай этого, — мои слова дрожат синхронно с моими внутренностями. — Я не хочу умирать.

Когда он говорит, в него словно вселился демон. Его голос монотонный, жестокий и абсолютно пугающий.

— Отвечай на вопрос, или тебе придется ответить на два подряд.

Я качаю головой, мое зрение становится нечетким, и тут я понимаю, что мои глаза наполнились слезами. Я чувствую, как воздух вытесняется из моих легких и как пистолет с каждой секундой набирает вес.

— Если ты решила блефовать... — он с силой надавливает на спусковой крючок.

— Подожди, подожди! — я расплываюсь, высокие эмоции проносятся сквозь меня, как ураган. — Это... это началось в последний год средней школы.

— Я не спрашивал тебя, когда это началось, я спросил, почему.

Я поджала губы.

— Психический стресс.

— Это все еще не отвечает на мой вопрос. В чем причина психического стресса, Сесилия? Что заставляет такую уверенную в себе девушку, как ты, отбиваться от мира?

Я чувствую, как моя тщательно выстроенная броня трескается, распадается и разлетается вокруг меня кровавыми осколками, но я все еще держусь за иллюзию того, что могу скрыть эту часть себя.

— Должна ли быть причина?

— Всегда есть причина для того, чтобы выбрать побег внутри своего разума, — его голос твердеет. — Почему ты отгораживаешься от мира и людей, которые заботятся о тебе, чтобы развлечь своих демонов?

Мой позвоночник подрагивает, больше из-за его тона и напряженной позы, чем из-за того, что он от меня требует.

В моей голове рождается безумная мысль. Может ли он заинтересоваться этим, потому что сталкивался с чем-то подобным? Или мне все привиделось?

— Ответь на вопрос, Сесилия. На этот раз правильно.

Неоспоримое качество его голоса смешивается с его крепкой хваткой на моем пальце. Если я умру, значит, он убил меня. Тот факт, что это могут быть последние минуты моей жизни, что через несколько секунд он может снести мне голову, придает мне смелость и открытость, которых я никогда не испытывала раньше.

Даже когда была пьяна.

Слова вырываются из меня ломаными фразами.

— Мой... мой парень из средней школы... э... он пытался заняться со мной сексом, но я всегда говорила ему, что не готова, и его это злило, поэтому он... накачал меня наркотиками и раздел. Я застыла на кровати, пока он поворачивал мое тело вправо и влево. Я кричала в своей голове, но ни звука не выходило. Я звала на помощь, но меня никто не слышал. Все, что я могла делать, это смотреть, как он снимает с меня каждую часть одежды. Я не могла остановить его, не могла бороться, не могла ничего сделать, лежала и вдыхала запах его одеколона и сигарет. Он пытался изнасиловать меня, но в тот момент, когда он засунул свою штуку мне в рот, меня вырвало на него. Он назвал меня отвратительной и ушел, но не раньше, чем сделал фото и видео со мной в компрометирующих позах. Он сказал... он сказал, что если я кому-нибудь расскажу или донесу на него, он выложит все материалы, которые у него есть, на порносайты, — я подавилась своими словами. — Я не могла... Я не могла рассказать даже собственным родителям. Мне было так страшно и так хотелось довериться им, но это означало бы, что папа увидит свою маленькую девочку накачанную и раздетую и подумает, что не смог защитить меня. Маме тоже было бы очень плохо, а причинение им боли убило бы меня. Поэтому я предпочла сохранить это в тайне. Но я думаю — нет, я уверена, что переоценила свою способность пережить этот травматический опыт. С тех пор у меня бывают такие фазы, когда я беспомощна, не могу ни кричать, ни двигаться, ни просить о помощи. Как тогда. — В комнате воцарилась тишина, кроме моего тяжелого дыхания и непроизвольного сопения, сопровождающего мои слезы.

Я пытаюсь остановить их, но не могу.

Я не могу побороть срыв, который бушует во мне и разрушает все на своем пути. Мое сердце болит, и все во мне болит с силой, которую я не могу сдержать. И единственным свидетелем моего жалкого, уязвимого состояния является не кто иной, как Джереми.

Дьявол Джереми, который заставил меня рассказать ему о той части меня, которую я так долго скрывала.

Монстр Джереми, у которого нет сердца, чтобы почувствовать то, что я говорю ему впервые с тех пор, как это случилось около двух лет назад.

Но, возможно, так будет лучше. Если бы я рассказала это папе, маме, Аве или остальным, они были бы опустошены. Они бы винили себя и винили меня за то, что я скрывала это. Эмоции были бы на пике, и это сломило бы меня. Но Джереми — безэмоциональное хранилище. Бессердечный человек, который служит только своим целям.

Он не будет жалеть меня.

Он не осуждал меня.

Он просто слушает, и по какой-то причине это успокаивает меня странным образом.

Он по-прежнему крепко держит спусковой крючок, и язык его тела не меняется.

Но потом он нажимает на мой палец.

Щелчок.

Мои рыдания эхом разносятся вокруг нас, когда прилив жизни проносится через меня с такой силой, какой я никогда раньше не чувствовала.

Я могла бы умереть прямо сейчас, но не умерла.

Я как будто заново родилась.

Спокойно, почти методично, Джереми вытаскивает пистолет из моих онемевших пальцев и приставляет его к своему виску.

— Твоя очередь.

— Остановись, пожалуйста, — я едва вижу его сквозь затуманенные глаза.

— Разве ты не хочешь посмотреть, выживу ли я или мне оторвет голову? Если это будет второй вариант, можешь не волноваться. Это будет считаться самоубийством.

Я кручусь вокруг него и бью обеими руками по его куртке.

— Ты, может, и доволен этой игрой, но я — нет. Я не хочу смотреть, как ты умираешь.

— Это беспокойство я слышу в твоем тоне, lisichka?

— Это здравый смысл! Кто в здравом уме будет играть в смертельную игру?

— Я. Так что либо задавай вопрос, либо его задам я, — он начинает убирать пистолет.

Я не сомневаюсь, что он сдержит свое слово.

Джереми ничем не отличается от неподвижной горы. Безжалостный хищник.

— Почему ты делаешь это со мной? — пролепетала я, мой голос охрип, а нос забился от слез.

— Потому что твоя тьма взывает к моей. Я хочу высвободить эту подавленную часть тебя и поиграть с ней, с тобой, как тогда, когда я размазал твою невинность по своему члену. Я хочу владеть тобой, Сесилия, каждой твоей частью, тем, что ты показываешь и тем, что прячешь под наложенными на себя оковами. Я не остановлюсь, пока ты не станешь полностью, основательно и неоспоримо моей.

Я вздрагиваю от каждого его спокойно произнесенного слова, от напористости, стоящей за ними, от решимости, покрывающей их. И впервые с тех пор, как я встала на путь Джереми, я понимаю, насколько влипла. Потому что этот человек не остановится. Неважно, как далеко я убегу или как хорошо спрячусь, он перевернет мир вверх дном, лишь бы найти меня. Я нужна ему не из-за того, что я — это я. Он хочет меня из-за своей зацикленности на мне или того образа, который он создал в своей извращенной голове. Поэтому, когда он нажмет на курок, здравомыслящий человек должен желать ему смерти. Как он сказал, это будет признано самоубийством, и я избавлюсь от него. Но я задерживаю дыхание, дрожу и жажду услышать стук его сердца под моими пальцами. Доказательство того, что он жив. Что он сдержит свое обещание и снимет с меня все самоналоженные оковы.

В последней попытке я достаю пистолет и задыхаюсь, когда он нажимает на курок. Я закрываю глаза, не желая видеть кровавую баню, которая может взорваться на его лице.

В воздухе раздается щелчок, и из меня вырывается долгий вздох.

Его сердце не бьется под моими пальцами, не скачет — звук остается прежним. Живой, но совершенно не затронутый опытом близкой смерти. Тот прилив жизни, который был раньше, снова вырывается на поверхность, цепляясь за мои кости и оставляя меня бездыханной. Я медленно открываю глаза и вижу, что он наблюдает за мной тем напряженным взглядом, от которого у меня внутри все сжимается.

— Твоя очередь, — он протягивает мне пистолет.

Я хочу закричать.

Я хочу ударить его по голове.

Но вместо этого я хватаю пистолет нетвердыми пальцами и со всей силы бросаю в окно.

Осколок стекла почти оглушает меня. Вскоре после этого пистолет с грохотом падает на деревянное крыльцо снаружи. Моя грудь поднимается и опускается так сильно, что я не могу сдержать ни этого, ни слез, которые все еще окрашивают мои щеки, ни того, как я смотрю на Джереми. Это что-то новое, слегка испуганное, слегка опасливое, но это не может быть более правдивым. Настоящим. Мощным.

Он — сила, с которой нужно считаться, и я прямо на его пути. Я наконец-то смирилась с этим, даже если никогда не смирюсь с причиной его одержимости мной. Или, скорее, не понимаю этого. Он не предлагает никаких объяснений или оправданий, чтобы я могла понять его точку зрения. Пока он смотрит в сторону разбитого окна, я выскальзываю из его объятий, отпрыгивая назад, как испуганный котенок. Я переоцениваю свою способность устоять на ногах. Мои ноги как желе от адреналина, и мне приходится хвататься за стол, чтобы сохранить равновесие. Джереми поднимается на ноги, и пульсация страха проносится сквозь меня и сковывает мои конечности. Как бы я ни старалась быть мужественной, этот мужчина все равно остается самой пугающей силой природы, с которой я когда-либо сталкивалась. Особенно когда его черты лица закрыты, а сам он поднялся во весь рост.

— Ты собираешься бежать, Сесилия? — я качаю головой вверх-вниз.

Садистский блеск озаряет его обычно темные глаза.

— Ты уверена в этом? Я не буду с тобой так нежен.

— А когда ты был?

— Это точно, — он делает шаг ко мне, а я делаю несколько шагов назад, когда его голос понижается, становится глубже и наполняется напряжением. — Я не дам тебе фору.

Не думая о последствиях своего выбора, я бегу. Все, что знаю, это то, что этот вариант лучше, чем игра со смертью. Адреналин, полученный ранее, устремляется в мои конечности, и я поднимаюсь по лестнице, ведущей на второй этаж. Сначала я не слышу его, и думаю, что, возможно, бегу быстрее благодаря сверхчеловеческой энергии, которую получила сегодня ночью. Но потом за мной следует стук шагов, и я вскрикиваю, когда чувствую его подавляющее присутствие позади себя. Я хватаю искусственное растение и бросаю в него. Но он уклоняется, и горшок разбивается об пол. Вот это да! Если я останусь в доме, то попаду в ловушку. Быстро приняв решение, я проскальзываю между широкими перилами лестницы и прыгаю. Мои ноги подкашиваются, но в данных обстоятельствах это почти не больно. Я падаю на землю, затем вскакиваю на ноги и бегу без оглядки. Я останавливаюсь на пороге кухонной двери и бросаю взгляд на то место, где бросила пистолет.

Но его там нет.

Я не слышу ни шагов, ни звуков.

В следующую секунду меня хватают сзади за волосы. Я вскрикиваю, хватаюсь за его руку, чтобы он не рвал мой скальп.

— Поймал тебя, — его горячие слова приводят меня в состояние безумия.

Я впиваюсь когтями в его кожу, брыкаюсь и кусаюсь. Или пытаюсь. Большинство моих попыток заканчиваются грандиозным провалом.

Он — зверь, вышедший поиграть, а я — избранная добыча. Он прижимает меня к перилам крыльца, вдавливая мой живот в дерево. Мои волосы едва не вырываются от его дикой хватки, и я чувствую, как он наклоняется ко мне сзади. Краем глаза я вижу, как он хватает осколок стекла. Прежде чем я успеваю запаниковать, он отпускает мои волосы, хватает в кулак мои джинсы и разрезает их сзади.

Багрово-красное стекло взрывается на его ладони и капает на мои бедра — теплое, темно-красное и абсолютно поганое. Но его это, похоже, не волнует, так как он срывает с меня рубашку, лифчик и трусики, так что я стою совершенно голая. Затем он поворачивает меня лицом к себе и перекладывает красный кусочек стекла со своей раненой ладони на другую.

Я смотрю в ошеломленном шоке, как он скользит окровавленными пальцами от моего бедра к животу, груди, покрывая их красным, прежде чем обхватить мое горло.

Мои глаза выпучиваются, несмотря на то, что он не прилагает усилий.

— Ч-что...

— Шшш, — он проводит осколком стекла по кончику моего соска. — Тебе страшно?

Я киваю. Страшно — это эпическое преуменьшение. Этот человек сумасшедший. Спокойный тип сумасшествия, который является самым опасным.

— Хорошо. Мне нравится, что чувствует твоя киска, когда ты напугана. Она напрягается и заглатывает мой член, как моя любимая шлюха, но сначала... — он отпускает мое горло и тянется к поясу, затем достает пистолет. Тот самый пистолет, который я выбросила раньше. — Мы еще не закончили.

Он берет его в рот, облизывает, и я задыхаюсь, когда он скользит им между моих бедер, по моим складочкам, а затем вводит его в мою киску. Я вся мокрая от погони, от того, как он жестоко поймал меня и содрал с меня одежду, но я не готова к тому, что в меня входит пистолет. Металл кажется холодным, когда его принимают мои стенки, но потом он вводит его внутрь, и я встаю на цыпочки. Плотское чувство овладевает мной по мере того, как он вводит в меня оружие. Моя кожа натянулась, бедра сжались, а соски запульсировали и напряглись.

Меня трахают пистолетом.

Святой. Черт.

Он действительно хочет меня убить?

И почему я становлюсь все более мокрой и влажной?

Я не могу перестать смотреть в его карающие глаза, на силу, которую они излучают, не говоря ни слова.

Я словно впала в транс, от которого никто не может меня спасти.

— Ты притворяешься праведной и морально возвышенной, но ты всего лишь жадная маленькая шлюха, — он засовывает пистолет внутрь. — Так ты и мой член будешь доить? Он больше, но он влезет в тебя, не так ли? Ты проглотишь и возьмешь каждый дюйм меня.

Из моего горла вырывается хныканье.

Странно, что раньше мне никогда не нравилось ничего, связанного с сексом, но я наслаждаюсь тем, как он разрывает мой мир на куски самыми нетрадиционными способами. Как он говорит со мной в такой грубой манере. Этот мужчина держит пистолет внутри меня и осколок стекла на моем соске, который он сделал красным от своей крови, и я не могу перестать хотеть его.

— Скажи мое имя, — приказывает он, а приказ не подлежит обсуждению.

— Джереми, — стону я, готовая сказать ему что угодно прямо сейчас.

— Скажи, что в тот первый раз ты хотела меня, не какого-то другого ублюдка, а меня.

Слова застревают в задней части моего горла. Я не уверена, что могу признаться в этом. Я не могу признаться в этом даже самой себе после всего этого времени. Выражение лица Джереми темнеет.

— Значит, пока я преследовал тебя, пировал твоей кровью и трахал тебя до беспамятства, ты думала только о нем?

О ком?

Я все еще качаю головой, потому что мне не нравится, как его ресницы падают на глаза, закрывая выражение лица и скрывая его.

В воздухе раздается щелчок. От пистолета. Он нажал на курок. Святые угодники.

Я не знаю точно, как это происходит и почему, но меня захлестывает сильная волна. Это жизнь, понимаю я, этот прилив дыхания после веры в то, что я могла умереть.

Джереми отбрасывает осколок стекла в сторону, расстегивает джинсы и сжимает в кулаке свой твердый, пульсирующий член.

— Моя очередь, — он вынимает пистолет из меня и засовывает его себе в рот.

Тот же самый пистолет, который весь истекал от моего возбуждения, теперь находится между его губами, и он вылизывает его дочиста. Затем этот сумасшедший ублюдок приставляет его к своему виску.

— Умоляй меня трахнуть тебя.

Дрожь по всему телу проходит через меня.

— Если я это сделаю, ты перестанешь играть с пистолетом?

— Я не просил, Сесилия, и это не гребаные переговоры. Умоляй меня вогнать мой член в тебя и трахать тебя так, как ты хочешь — до конца и без контроля.

Я не могу перестать смотреть на пистолет, приставленный к его голове. Существует пятидесятипроцентная вероятность того, что его убьют. Может показаться, что это хороший процент, но это не так. Далеко не так. Человеку может везти только до тех пор, пока не исчезнет, вот так просто.

— Пожалуйста, — бормочу я.

Он дергает себя вверх-вниз в жестоком ритме, от которого у меня пересыхает во рту.

— Что пожалуйста?

— Пожалуйста, возьми меня.

— «Трахни», а не «возьми». Скажи правильно.

Я прикусила нижнюю губу.

— Пожалуйста, трахни меня.

Я едва успеваю произнести это, как он впивается пальцами в плоть моего бедра, поднимает мою ногу и входит в меня. Все мое тело бьется в конвульсиях, когда я падаю ему на грудь, мое сердце колотится, а его остается прежним — вечным, незатронутым, абсолютно холодным. Прошло некоторое время с тех пор, как он был во мне, и я чувствую его размер с каждым движением и каждым толчком.

— Ты моя, а не чья-то еще, блядь, моя. А теперь умоляй и произнеси мое имя.

— Пожалуйста, Джереми, пожалуйста.

Он входит в меня в жестоком ритме, который вызывает во мне первобытную часть. Не в силах стоять на одной ноге, я хватаюсь за его плечо для равновесия. Эта поза, тот факт, что я полностью обнажена, покрыта кровью, а он полностью одет, ясно показывает дисбаланс сил между нами. Насколько он владеет скрытой частью меня. Та часть, которая жаждет отпустить меня и позволить ему опустошать меня до тех пор, пока ничего не останется. Часть, которая надеялась, тосковала и совершенно стыдилась этой стороны себя.

Когда я нахожусь в объятиях Джереми, стыда нет. Он не осуждает меня. Он хочет, чтобы я владела этой частью себя. И самое главное, он трахает меня так, будто жаждет меня, будто не может оторваться от меня. Как будто если он перестанет трахать меня, то уже не будет прежним. Я держусь за эти эмоции, пока умоляю и зову его по имени. Чем больше я прошу, чтобы меня трахнули, тем сильнее он старается, тем глубже проникает, тем безумнее становится. Он кусает мою шею, грудь, мочку уха — везде, куда только могут дотянуться его зубы. Это претензия, территориальная декларация собственности, и я должна нести его следы. С каждым толчком он бьет по моей точке G, раз, два, пока я не теряю силы. Возбуждение нарастает во мне, а затем взрывается все сразу. Я обнимаю его за плечи, когда оргазм пронзает меня с одурманивающей силой.

— Задай мне вопрос, — его голос едва достигает моего затуманенного мозга.

Только когда я открываю глаза, понимаю, что он все еще держит пистолет у своего виска. Извращенное удовольствие медленно прекращается.

— Джереми, пожалуйста, остановись.

Он вбивается в меня, безжалостно, не глядя на то, что еще не закончил.

— Спроси. Меня.

— Чего ты хочешь? — шепчу я, дрожа на его руках.

Его толчки становятся все интенсивнее и длиннее. Джереми — это зрелище, когда он испытывает оргазм. Его мышцы напрягаются и твердеют под моими пальцами, и он слегка прикусывает уголок губ. Но самое главное, его хватка на мне крепнет, словно он отказывается когда-либо отпустить меня, когда внутри меня разливается тепло.

— Тебя, — говорит он и нажимает на курок.

Я кричу.

Глава 21

Джереми

Сесилия неподвижно стоит под душем. Вода каскадами стекает по ее шее, по склону ее кремовых сисек и вниз по ее набухшей розовой киске. Моя кровь и сперма стекают в слив и исчезают. Я прислоняюсь к стойке, лицом к стеклянному душу, ноги скрещены в лодыжках, а руками я хватаюсь за раковину позади меня. Это безнадежная попытка остановить себя от того, чтобы сделать выпад в ее сторону и снова измазать ее своей кровью и спермой.

Испачкать ее.

Пометить ее.

Мой член подпрыгивает, упираясь в джинсы при мысли о том, что я ворвусь в ее тугое тепло, брошу ее на ближайшую поверхность и прижму к себе. Я бы преследовал, ловил и трахал ее, пока она не заплачет. Без всхлипов. Она умоляла меня трахнуть ее, но все равно плакала и хныкала. Делала ли она это потому, что это было слишком много, или из-за чего-то другого, я не уверен. Есть много вещей, которые я не могу точно определить, когда дело касается Сесилии Найт.

Например, почему я наблюдаю за тем, как она принимает душ, и почему, черт возьми, мне требуются сверхчеловеческие усилия, чтобы не присоединиться к ней. Все это время я пытаюсь понять, как избавиться от потрясенного выражения на ее лице. Оно появилось с тех пор, как я занес ее в дом и посадил под душ. В тот момент, когда я прижал курок к виску, она плакала сильнее всего. Это было не иначе, чем наблюдать за срывом. Распад человека в другую вселенную. Но вот слезы прекратились, и она перешла на другую территорию.

Чертова дессоциация.

Она еще не дошла до кататонического состояния, но если я оставлю ее в покое, она точно дойдет до этого.

— Сесилия, — зову я со спокойствием, которого не чувствую.

Она вздрагивает, и я вижу, как жизнь возвращается в ее ярко-зеленые глаза, прежде чем она поворачивает голову в мою сторону.

— А?

Мне требуется весь мой контроль, чтобы не изучить каждый уголок ее тела, каждый сантиметр и каждый изгиб. Я все еще чувствую, как ее плоть трепещет на моей, когда я трахал ее как животное. И в прошлый раз. Когда эта женщина рядом, во мне пробуждается первобытный инстинкт, и мне это не нравится. Ни капельки.

Она ждет, пока я заговорю, выражение ее лица трезвое, но все еще есть вероятность, что она погрузится в недоступное состояние.

Я вздергиваю подбородок и направляю его ей за спину.

— Используй гель для душа.

Между ее бровями появляется тонкий хмурый взгляд, и я почти уверен, что она откажется , только чтобы позлить меня, но она тянется за губкой и наливает на нее гель. Она опускает голову, намыливая плечи, подмышки и грудь.

— Смотри на меня, — мой голос огрубевает, несмотря на попытки остаться незамеченным.

А когда эти мистические глаза смотрят на меня? Черт. Я искренне удивляюсь, почему я не там. Но потом вспоминаю, что мне нужно, чтобы она осознавала свои действия. Если я сделаю это за нее, она не сможет справиться с этим в одиночку. Румянец покрывает ее щеки, шею и даже уши, когда она поспешно проводит губкой по животу и бедрам. Сесилия может делать вид, что я ее не трогаю, может отрицать ощутимое влечение между нами и говорить, что ей ничего не нужно из того, что я предлагаю, но ее тело не лжет.

Ее соски стали тверже с тех пор, как она встретила мой взгляд, до такой степени, что она вздрагивает всякий раз, когда прикасается к ним. Мягкий розовый оттенок покрывает ее бледную плоть, и она сжимает ноги.

— Помой и свою киску.

Она с трудом сглатывает.

— Могу я уединиться?

— Нет.

Медленный, но устойчивый огонь освещает ее выражение лица.

— Мне неудобно.

— И мне плевать.

Звук ее тяжелого дыхания эхом отдается в воздухе, когда она раздвигает бедра и не очень нежно моет свою киску. Беспокойство и злость означают, что она здесь, и ее не заманишь в альтернативную реальность, куда бы ни завел ее мозг.

Она заканчивает в рекордное время, ее движения отрывисты и подпитаны явным презрением.

Я начинаю понимать, что язык тела Сесилии способен выразить ее чувства лучше, чем слова. Дело не в том, что у нее нет словесных способностей. Она умна, ее мозг способен вместить разные интересы и предметы, не провалив ни одного. Но у нее ужасные отношения с другим миром. Она из тех, кто спотыкается о камень из-за того, что слишком зациклена на своих мыслях. В результате, когда дело доходит до драки, она не может найти нужных слов, чтобы выразить то, что у нее внутри. По крайней мере, когда дело касается ее самой. Она более красноречива, когда ей приходится включать режим мамы-медведицы и защищать своих друзей, включая мою сестру. Сесилия бескорыстна до раздражающей степени, и я размышляю над тем, как стереть эти привычки.

Закончив, она выключает воду и выскальзывает из душа. Я отталкиваюсь от стойки, мои пальцы болят от того, как сильно я вцепился в поверхность. Должна быть награда за те усилия, которые я потратил, чтобы отступить. Жаль, что в качестве компенсации мой член принимает только ее киску.

Сесилия замирает в тот момент, когда я двигаюсь, выражение ее лица ничем не отличается от лица раненого животного. Заключенного, который не видел света десятилетиями. Я беру с полок чистое полотенце, раскрываю его и протягиваю ей, беззвучно говоря, чтобы она подошла ко мне. Она идет, ее шаги легки, как перышко, и тихи, как у котёнка. Ее тело — совершенство, кремовое, стройное и маленькое. Особенно после того, как я отметил ее красными укусами и засосами по всей шее, груди и бедрам. Она сделана на заказ для меня. Ее серебристые волосы стекают по кафелю, пока она не добирается до меня. Затем она пытается выхватить полотенце.

— Я могу сделать это сама.

Я держу его вне досягаемости.

— Иди сюда.

Она смотрит на меня, поджав губы, но, видимо, понимает, что это не та битва, в которую стоит вступать, и делает шаг к полотенцу, чтобы оказаться ко мне спиной.

Я оборачиваю его вокруг нее, вытирая воду, и случайно — или не очень случайно — делаю паузу на ее сосках, талии, киске и попке. Сесилия вздрагивает от каждого прикосновения моей руки к ее коже. Из-за ее плохих отношений с другим миром она чувствительна к любому внешнему раздражению. Чтобы поиздеваться над ней, я провожу большим пальцем по ее соску, когда наконец завязываю вокруг нее полотенце. Она крепко сжимает ткань в кулаке, даже когда ее уши краснеют. Я беру другое полотенце и бросаю его на ее волосы, которые уже не пахнут лилиями. Сейчас она пахнет мной. Не уверен, какой из запахов мне нравится больше. Мои пальцы скользят по ее волосам, уделяя одинаковое внимание каждой серебристой пряди. Скользящие, ласкающие, вьющиеся по ее голове, затем по затылку и голым плечам. Чем дольше я прикасаюсь к ней, тем краснее становятся ее уши, и она вздрагивает каждый раз, когда я делаю что-то новое.

— Почему ты выбрала этот цвет?

— Почему ты спрашиваешь? — ее мягкий голос разносится в пространстве и оказывается под моей кожей.

— Это необычный цвет для покраски волос. Обычно люди стараются скрыть седину, нет?

— Наверное. Но не я.

— Почему?

— Ты подумаешь, что это глупо.

— Попробуй, — и с каких это пор ее волнует мое мнение?

— Персонажи с серебристыми волосами являются моими фаворитами в мангах и аниме. У них такая умная, мудрая и сдержанная аура, которая мне всегда нравилась, так что я пошла на это. Не буду врать, поддерживать его очень сложно, но оно того стоит.

— Значит, ты любишь таких персонажей, как ты сама?

— Я не умная и мудрая. Сдержанная, может быть.

— Ты самый умный и мудрый человек, которого я знаю. Кроме тех случаев, когда ты ведешь себя как заноза в заднице.

Красные брызги заливают ее щеки, и между нами воцаряется тишина, тяжелая от нашего дикого дыхания. Никто из нас не нарушает ее в течение долгих минут, пока я продолжаю свою работу.

— Ты закончил? — пробормотала она голосом, который, я уверен, не должен был звучать так низко, эротично и с каждой секундой поглаживая мой член.

Когда я не отвечаю, она смотрит на меня.

— Я думаю, все высохло.

— Еще нет, — я хватаю ее за подбородок и перевожу ее внимание вперед, чтобы мне было легче сосредоточиться.

Я продолжаю, пока не чувствую, что она бурлит от этой антагонистической энергии. Только когда чувствую, что она вот-вот начнет действовать, отпускаю ее.

Я бросаю полотенце в раковину.

— Иди за мной.

Она взволнованно выдыхает, но идет за мной.

— Почему ты мне приказываешь?

— А как еще ты будешь делать то, что я тебе говорю? — я шагаю в гостиную, освещенную оранжевым оттенком огня. После того, как отнес ее в душ, я разжег камин, чтобы согреть комнату.

Сесилия наблюдает за обстановкой, как будто она здесь впервые, ее ноги ступают по деревянному полу.

— Я бы не хотела, чтобы мне приказывали.

— А я бы предпочел, чтобы ты делала то, что я говорю.

Этот взгляд, полный жизни и дерзости, возвращается, но медленно исчезает, когда она берет себя в руки.

— Ты можешь дать мне какую-нибудь одежду? Я хочу пойти домой.

— Еще нет.

— А что еще тебе нужно? — несмотря на ее попытки казаться спокойной, ее голос дрожит в конце.

— Еще рано.

Она показывает на дедушкины часы над камином.

— Сейчас полночь.

— Очень рано.

— У меня утром занятия.

— У меня тоже, но ты видишь, чтобы я ныл по этому поводу?

— Я удивлена, что ты вообще учишься... — бормочет она себе под нос, затем прерывается, когда замечает свой телефон и ключи на маленьком журнальном столике.

Все еще держа полотенце смертельной хваткой, как будто это может меня остановить, она садится на диван, подогнув под себя ноги, и проверяет телефон.

Затем слушает голосовое сообщение от явно пьяной Авы.

— Сес!!! Не могу поверить, что ты оставила меня... одну, маленькая сучка. Но, вроде, симпатичная сучка. Вернись, Сеси... Если ты спишь, я тебя разбужу, угу. И еще! Я купила одну из тех маленьких упаковок M&M's, как тетя Ким давала нам, когда мы были детьми. Я оставила тебе несколько, но если тебя не будет, я съем их все. Ненавижу, когда мне хочется шоколада... Глин говорит, что это потому, что мне грустно, но это не так. Правда, Сес? — на другом конце раздается возня, прежде чем голос Глиндон зовет на заднем плане.

— Ава! Господи, какого черта ты стоишь посреди дороги? Это опасно!

— Я говорю с Сеси. Давай сделаем это вместе, Глин!

— Мы, наверное, должны вернуться в общежитие.

— Неее...

И тут голосовое сообщение обрывается. Сесилия испустила долгий вздох и пробормотала:

— Этот ребенок, клянусь.

Я беззвучно скольжу за диван, пока она что-то печатает — ответ на сообщение своей подруги в групповом чате под названием «Четвёрка».

После сообщения от Авы приходит сообщение от моей сестры.

Анника: Похоже, вам было так весело. Я определенно НЕ завидую, сидя в своей башне из слоновой кости.

Я сужаю глаза, но продолжаю читать.

Глиндон: Это было не так уж и весело. Илай появился, а Ава ушла, и да, это была катастрофа.

Ава: В этом доме мы не говорим о Том-Кого-Нельзя-Называть.

Глиндон: @Сесилия Найт. Жаль, что тебя не было рядом, чтобы успокоить ее. Ты единственная, кто знает, как это сделать. Она не переставала пить, играть на виолончели и плакать. Думаю, сейчас она уснет. Где ты вообще?

Выражение лица Сесилии устремлено вниз, пока она печатает ответ быстрыми, изящными пальцами.

Сесилия: Групповое занятие. Я буду поздно. Пожалуйста, проверь Аву @Глиндон Кинг. Поставь ведро у ее кровати и дай ей обезболивающее. Также вытри ей лоб холодным полотенцем и убедись, что будильник заведен. Тебе тоже пора спать, Глин, уже поздно. Разве ты не говорила, что завтра утром у тебя важное занятие?

Глиндон: Да, мама!

Сесилия выпускает длинный вдох, и я наклоняюсь к ней, заставляя ее запнуться, прежде чем полностью выдохнуть.

— Так я теперь групповое занятие?

Она прижимает телефон к груди и медленно смотрит на меня, словно персонаж из фильма ужасов.

— Понятие личной жизни тебе чуждо?

— Возможно.

Она выдыхает с трудом.

— Я должна вернуться и проведать своих друзей.

— Они взрослые, и, в отличие от того, что сказала Глиндон, ты не их мать, — я огибаю диван и сажусь рядом с ней.

Сесилия подтягивается и приклеивается к краю, пытаясь и безуспешно пытаясь создать между нами дистанцию. Я чувствую тепло, исходящее от нее, и горячую энергию, которая отражает мою.

— Не надо, — выдавливаю я из себя.

— Ч-что?

— Твоя нервная энергия возбуждает меня, так что, если ты не готова оседлать мой член, сбавь обороты.

Ее уши снова покраснели, и она потерла переносицу.

— С чего ты взял, что я нервничаю? Может, мне противно?

Я знаю, что эта агрессия — ответ на все мои приказы, и обычно я не ведусь на провокации. Но опять же, моя система никогда не была прежней с тех пор, как она появилась на моем пути. Я протягиваю руку, и она вздрагивает, но я уже схватил ее за волосы и прижал к старому кожаному дивану, который скрипит под ее весом.

Глаза Сесилии расширяются, когда я смотрю на нее сверху вниз.

— Похоже, у тебя неправильное представление о некоторых терминах. Должен ли я дать тебе реальную причину для отвращения?

Она поджимает губы.

— Ответь на гребаный вопрос, Сесилия. Должен ли я?

— Нет.

— Правильно. Нет. Не проси того, с чем не можешь справиться, — я отпускаю ее по той единственной причине, что прикосновения к ней, ее дрожи на моем теле, достаточно, чтобы я захотел ее трахнуть.

И я действительно не хочу причинять ей боль, а ей, должно быть, больно. Сесилия сжимает полотенце так крепко, что белеют костяшки пальцев, а потом бросается назад, чтобы сесть на другой конец дивана. Звук горящих поленьев наполняет гостиную и смешивается с ее учащенным дыханием, прежде чем она испускает вздох.

— И что мне теперь делать? Утонуть в твоей задумчивой, лишенной эмоций компании?

— Вот что тебе не следует делать. Сарказм. Разве я не говорил тебе отказаться от него? Если я повторюсь еще раз, то не словами.

Молчание, ерзание и снова молчание. Затем она резко встает.

— Я собираюсь поискать какую-нибудь одежду.

— Ты прекрасно выглядишь такой, какая есть.

— Я уверена, что ты так думаешь, — начинает насмехаться она, но затем прочищает горло. — Тебе обязательно резать мою одежду?

— Нет, но это более захватывающе.

— Вау. Ладно. Это было прямолинейно.

— Я не менее прямолинеен.

Странное выражение охватывает ее черты, почти как покорность, или понимание. Или, может быть, я придумал и то, и другое.

— Я вижу это, — говорит она с благоговейным спокойствием. — Но ты не импульсивный или безрассудный, так почему ты заставил меня играть в эту игру? Это не в твоем характере — подвергать свою жизнь опасности. Ты не выглядишь самоубийцей.

— Я не самоубийца.

— А если бы один из нас умер?

— Мы бы не умерли. Я вытащил пулю до того, как ты начала.

Ее губы разошлись, и она уставилась на меня так, будто я сам Люцифер.

— Ты... ты...

— Не надо торопиться. Не торопись, подбирая слова.

— Я действительно думала, что умру!

— Что сделало тебя более честной. Разве ты не рада, что я проявил изобретательность и нашел способ заставить тебя открыться?

— Да пошел ты, — бормочет она, затем идет к лестнице и исчезает на самом верху.

Должно быть, в прошлый раз она провела здесь ознакомительную экскурсию. Я не беспокоюсь из-за того, что она может сбежать, так как балконы и окна расположены высоко.

Я снимаю куртку, бросаю ее на стоящий рядом стул и переписываюсь с Ильей о деталях безопасности.

Предпочтительнее было бы сделать это лично, а также разработать план нанесения большего ущерба Змеям. Но мысль о том, чтобы покинуть это место для выполнения всех этих обязанностей, не привлекает.

Нет, не это место. Кого-то в этом месте.

— Почему... это здесь?

Я поднимаю голову от телефона и смотрю на Сесилию. Она одета в джинсы и черную футболку, которая прилегает к ее сиськам.

Предметы, о которых идет речь, — это несколько манг, которые она, вероятно, нашла на тумбочке. Даже когда она держит их, ее руки дрожат.

Я поднимаю бровь.

— Разве ты не любишь читать о любви между парнями? Я провел небольшое исследование, и, видимо, этим занимаются многие женщины. Читают и смотрят материалы о геях.

Ее лицо приобретает пунцовый оттенок.

— Ну и что? Мы никому не причиняем вреда, поддерживая геев. Я не позволю тебе опозорить меня.

Мне требуется все, чтобы не улыбнуться от остроты ее голоса или от того, как она обнимает манги, словно защищая их от меня.

— Кто сказал, что я пытаюсь опозорить тебя?

Ее защитная позиция превращается в позицию осторожного любопытства.

— Ты... нет?

— Зачем я тогда покупал тебе их, если собирался опозорить тебя?

Она сужает глаза.

— Зачем ты вообще их купил?

— Чтобы ты могла читать их здесь.

— Откуда ты знаешь, что я так далеко зашла во всех томах?

— Я был в твоей комнате в тот раз, помнишь?

— Сталкер, — бормочет она, но садится напротив меня и гладит обложки манги.

— Я знаю.

Она поднимает голову, ее медленно высыхающие пряди колышутся от этого движения.

— Тебя не беспокоит, что тебя так называют?

— Если этот ярлык помогает тебе чувствовать себя спокойно, то вперед. Мне не до этого.

Сесилия смотрит на меня как-то странно.

— Это ненормально, что ты преследуешь меня, покупаешь манги, которые я читаю, проводишь по ним исследования и даже покупаешь одежду точно моего размера. Ты рылся в моем гардеробе?

— Да, но мне это не нужно, чтобы узнать твой размер, — Я поднимаю руку и обвожу воображаемый контур. — Я помню каждый уголок твоего тела и могу угадать размер.

Ее губы дрожат, но она бормочет:

— Ты действительно невозможен.

— Так говоришь не только ты. Ты должна усвоить, что мне плевать на то, что считается нормальным или социально приемлемым. Если я чего-то хочу, я это получу.

Она замирает, вероятно, уловив мой тон, не подлежащий обсуждению. Ее взгляд скользит по мне, от моего лица до моей бесстрастной позы и татуировок, которые видны из моей футболки с короткими рукавами.

Он задерживает свой взгляд там, на татуировках, прежде чем переводит его обратно на мое лицо.

— Чем ты отличаешься от варваров?

— Не знаю, и мне все равно. Ярлыки не имеют для меня никакого значения.

— А что тогда имеет?

— В данный момент? Ты и твоя покорность.

Она тяжело сглотнула.

— А если я откажусь?

— Тогда ты будешь лгать мне и себе. Тебе это нравится, Сесилия. Это в твоей природе, так как насчет того, чтобы хоть раз отпустить себя?

Она сжимает губы, ничего не говоря.

Я знаю, что мне предстоит пройти с ней долгий путь. Она даже не призналась в причине своей болезни, пока я, по сути, не заставил ее это сделать.

Моя кровь леденеет в жилах при мысли о том ублюдке, который причинил ей боль и превратил гордую девушку в ту, кто не может себя контролировать. То, что он сделал с ней, должно быть причиной того, что кляп и наркотики — ее предел.

Я найду его.

Я заставлю его пожалеть о том, что он хотел трахнуть ее.

Сесилия может быть игрушкой, но она моя гребаная игрушка, и никому не позволено прикасаться к ней.

Ранить ее.

Или оставлять шрамы на ее теле.

Глава 22

Сесилия

Две недели прошли как в тумане.

Сумасшедшее, извращенное пятно, за которым я не могу угнаться. Как только я начинаю привыкать, Джереми вырывает ковер у меня из-под ног, и мы возвращаемся к началу. Каждый вечер я должна появляться в коттедже. Если этого не сделаю, его тень будет маячить везде, где бы я ни находилась. Будь я в приюте, библиотеке или на прогулке с друзьями.

Где угодно.

Он стал опытным преследователем, который преследует везде. Ему не нужно ничего говорить, чтобы доказать свое существование — его действия говорят громче слов.

Нет ничего более пугающего или угрожающего, чем просто его присутствие, которое он тщательно использует для запугивания людей — в том числе и меня. Мысль о том, что он может выполнить свои угрозы и действительно рассказать всем о том, что мне нравится делать в темноте, пугает меня больше, чем мне хотелось бы признать. Поэтому каждую ночь, после того как девочки засыпают, я, как вор, выкрадываюсь из квартиры и еду в готическое место в глуши. Там я скрываюсь от посторонних глаз. Никто не видит, когда я иду предаваться своим развратным наклонностям, и никто не слышит, когда я кричу, когда он трахает меня до беспамятства. Потому что он делает это, и часто, иногда несколько раз за одну ночь. Он преследует меня в доме или по всему участку. Чем сильнее я бегу и борюсь с ним, тем более звериным он становится, как первобытное существо, которое предъявляет свои права. Чем громче я кричу, тем глубже он проникает в меня, обнажая и провоцируя самые темные мои части. Иногда он заставляет меня умолять, и всегда говорит, чтобы я выкрикивала его имя, когда он трахает меня, разбивая мой мир на куски и разрывая его на части.

Джереми — дикий дьявол и неапологетичный социопат. Я знаю, потому что была рядом с ним достаточно долго, чтобы навесить на него соответствующий ярлык. Хотя он может быть и психопатом, учитывая отсутствие у него импульсивных действий. Он всегда кажется контролирующим, командующим своим существом и планирующим. Но он каким-то образом заботится о тех, кто ему ближе всего, а именно об Аннике и Язычниках. Его родители тоже, если верить тому, что говорит нам его сестра. Но я не уверена, является ли это искренней заботой или чувством ответственности, которое было заложено в нем с самого детства. В любом случае, Джереми не хватает человечности и сочувствия. Он без колебаний уничтожает любого, кто встает на его пути, и, конечно, не испытывает угрызений совести за свои поступки. В своем сознании он считает, что произошедшие события должны были произойти именно таким образом, и никакие силы природы не смогут убедить его в обратном.

Из-за его негибких ценностей, мнений и поступков с ним трудно договориться. Еще труднее заставить его внять голосу разума — не тогда, когда он считает, что его путь — самый логичный. Еще труднее заставить его отпустить меня.

Вначале я думала, что его привязанность ко мне — фаза, которая со временем притупится. Навязчивая идея, которая в конце концов выветрится из его системы. В конце концов, независимо от того, социопат он или психопат, Джереми имеет высокие баллы в антисоциальном спектре, а у его типа непостоянное настроение и еще более короткий период внимания. К моему ужасу, все произошло с точностью до наоборот.

Я ему не только не надоедаю, но и увеличиваю количество времени, которое провожу в его обществе. Теперь он трахает меня дольше и не отпускает до раннего утра, так что я стала возвращаться в квартиру почти на рассвете. Но он никогда не просит меня остаться на ночь. Он никогда не трахает меня без одежды и не ходит со мной в душ. Это его способ создать дистанцию между нами и дать мне понять, что я не более чем его игрушка. За которой ему нравится гоняться и трахать, но никогда не держать в объятиях и не проявлять к ней ласку.

Он готовит для меня, убирает за мной, даже носит меня на руках, но на этом его привязанность исчерпывается. Или её отсутствие. Вначале я отказывалась признать, что его отношение ко мне после секса — причина тех всплесков пустоты, которые я иногда ощущаю. Мне даже не нравится Джереми.

Не нравится.

Даже если он покупает мне специальные издания моих любимых манг, позволяет мне говорить о том, что я изучаю, и готовит мне вкусные блюда. Я точно не стану испытывать к нему симпатию, потому что он воплощает в жизнь все мои сексуальные фантазии. Или признать, что он медленно позволяет мне расти в этой части себя и принимать ее как часть меня. Хотя я наслаждаюсь сексуальной частью и тем, как он нажимает на каждую кнопку внутри меня, я хорошо знаю, кем на самом деле является Джереми Волков. Я знаю о его мафиозном наследии. Пока я мечтаю помогать другим, как это делает мама, он собирается стать лидером кровавых праздников.

Мы не говорим и не думаем об одном и том же. Он слишком безэмоционален, а я слишком заботлива. Ему не хватает сочувствия, в то время как я чувствую это больше, чем нужно. Мы с Джереми обречены на катастрофу, но разве не говорят, что в токсичных отношениях самый лучший секс? Хотя умы не в отношениях. Я даже не знаю, как назвать то, что у нас есть. Это что-то, но я не уверена, что именно.

И поскольку мы не вместе, я не должна был позволять Аве тащить меня в бойцовский клуб, чтобы посмотреть на него. Или, скорее, чтобы посмотреть полуфинал. Между Джереми и Лэндоном.

Я была на взводе с тех пор, как узнала, что эти двое будут драться, но никогда не думала, что это будет так нервировать меня. Толпа из нашего университета и КУ не помогает. Шум, разговоры и ставки, сделанные под столом, смешиваются в симфонию хаоса. Мне никогда не нравились такие сцены, но Аве нравится наблюдать за столкновениями мужчин. И у меня не хватает духу позволить Аве ходить сюда одной. Глин ненавидит насилие и никогда не приходит сюда, если это может помочь, не говоря уже о том, что она наверняка занята со своим парнем, Киллианом. Что касается Анники, то она тоже занята своим романом. Кроме того, ей запрещено здесь появляться по приказу ее брата-тирана. Клянусь, ему нравится приказывать людям. Всякий раз, когда я пытаюсь бросить ему вызов, он увеличивает градус безумия, чтобы вернуть меня туда, где, по его мнению, мне самое место.

Ава ударяет ладонью, поворачивая голову в направлении боевого ринга. Мы сидим во втором ряду сбоку, так что у нас отличный вид, все благодаря ее талантам в покупке билетов.

— Пусть Лэн изобьет этого засранца до полусмерти и освободит Аннику от его диктаторского правления. Аминь.

Я подхожу ближе к ней, когда какой-то парень натыкается на меня. Ава отпихивает его и занимает мое место, так что я оказываюсь у стены. Моя подруга прекрасно знает, что я не люблю, когда меня трогают, особенно неожиданно или незнакомые люди. Ты же не против того, чтобы Джереми оттрахал тебя по полной программе.

— Я не слышу твоего «аминь», Сеси, — Ава задыхается. — Или ты хочешь, чтобы Джереми победил?

— Что? Конечно, нет.

Я даже не знаю, что делаю, наблюдая за этим матчем. Между мной и Лэном все мутно с тех пор, как он злоупотребил моим доверием. Я удалила папку с его фотографиями и перестала испытывать к нему глупые чувства. Что касается Джереми и меня, то мы... приятели, которые разделяют одну и ту же изюминку, но больше у нас нет ничего общего. Не знаю, почему эта мысль наполняет меня чувством подавленности.

Как по команде, Лэндон выходит на середину ринга под одобрительные крики студентов КЭУ.

На нем только синие атласные шорты и куски ткани, закрывающие его руки и запястья. Толпа сходит с ума и начинает аплодировать, кричать и повторять его имя. Волчья ухмылка приподнимает его губы, когда он широко раскидывает руки и запрокидывает голову назад, выглядя в полной эйфории.

— Кинг! Кинг! Кинг!

Лэн был создан для шоу и не упускает случая продемонстрировать свою превосходную внешность, крепкое телосложение и гениальные навыки. В то время как у большинства студентов-художников аллергия на насилие и даже спорт, чтобы защитить свои руки, Лэндон наносит удары теми же руками, которые создают шедевры. Он участвовал в подпольных боях с тех пор, как мы учились в средней школе, и не бросил это хобби и в университете. Мало того, он еще и лидер Элиты и самый лучший студент по успеваемости во всем КЭУ и КУ вместе взятых. Конкуренцию ему составляет девушка из американского университета, но ей пока не удается вытеснить его с первого места.

Лэн всегда стремится выйти на первое место, требуя, чтобы ему поклонялись, как богу, которым он себя считает. И хотя раньше я не обращала внимания на эти самовлюбленные черты, сейчас мне не по себе. Особенно когда я наблюдаю, как он кусает губы, наслаждаясь каждым песнопением, каждым восхищением. И тут меня осеняет. Лэн никогда не принадлежал никому, кроме себя.

— Уху! Вперед, Лэн! Кинг! Кинг! Кинг! — Ава кричит во всю мощь своих легких, а я качаю головой.

Она слишком увлечена этим. Суматоха наших студентов частично стихает, когда толпа КУ оживает. Джереми выходит на ринг в сопровождении Николая и блондина — охранника, который рассказал мне о его состоянии в тот день, когда я пришла в особняк Язычников.

Джереми трахал меня непрерывно последние две недели и несколько раз до этого, но это первый раз, когда я вижу его полуголым. Учитывая то, как его мышцы проступают сквозь рубашки и кожаные куртки и всякий раз, когда прижималась к нему, догадывалась, что у него хорошее телосложение, но ничто из того, что я могла себе представить, не могло соперничать со сценой, разыгравшейся передо мной.

Джереми — крупный мужчина с широкими плечами и впечатляющим телосложением, даже по сравнению с другими из его окружения. У него блестящий пресс и четкая V-линия, которая исчезает под черными шортами, низко висящими на бедрах. Я знала, что у него есть татуировки, по небольшим линиям, которое я видела на его руках, но теперь получила полную картину. Художественные черепа, пронзенные ножами и пистолетами, тянутся от его полных рукавов до части груди и пресса, создавая поразительный, пугающий образ. В верхней части груди у него есть татуировка в виде скорописи, которая гласит: Veni, Vidi, Vici.

Пришел. Увидел. Победил.

Так выглядит наследник мафии. Зверь в процессе становления. Зверь с самого рождения. Даже если бы его отец не был частью Братвы, я не сомневаюсь, что Джереми пошел бы по тому же пути. Он определенно не создан для того, чтобы быть обычным гражданином.

С каждым его мощным шагом зрители приходят в восторг. Ему не нужно выставлять себя напоказ или менять выражение лица, чтобы привлечь всеобщее внимание. Это происходит естественно и без усилий. Например то, как он заманил меня в ловушку. Я внутренне вытряхиваю эту мысль из головы.

Николай бьет его по плечу и остается позади, пока Джереми проскальзывает на ринг. Его внимание сосредоточено на Лэне, который ухмыляется в своей обычной провокационной манере. В тот момент, когда рефери объявляет о начале боя, кажется, что все затаили дыхание. Все с нетерпением ждали столкновения двух титанов, лидеров Язычников и Элиты, пожизненных соперников из КЭУ и КУ. Это борьба за чемпионство. Возможно, финал перед финалом. Джереми и Лэн несколько секунд кружат вокруг друг друга, прежде чем Джереми бросается на него. Он успешно наносит первый удар, вызывая рев толпы. Но он даже не успевает отстраниться, когда Лэн наносит удар кулаком в боковую часть его лица с такой силой, что на губах Джереми появляется кровь. Я задыхаюсь вместе со многими другими. Ава прыгает вверх-вниз и поднимает кулак в воздух.

— Да! Это мой мальчик. Держи его, Лэн!

Я дрожу всем телом и даже не могу нормально дышать, так как повторяется тот же сценарий. Каждый раз, когда один из них наносит удар, другой отпрыгивает назад и наносит более сильный удар. Толпа попеременно задерживает дыхание, задыхается и аплодирует так громко, что у меня чуть не лопаются барабанные перепонки. Я никогда не видела более жестокого проявления насилия и тестостерона, чем сейчас. Они как будто хотят убить друг друга у всех на глазах.

Я знала о вражде, которая была между ними, но не думала, что она настолько дикая. Или неконтролируемая. Чем больше я смотрю, тем сильнее сжимается мой желудок. Не думаю, что смогу остаться до конца. Уверена, что Ава сможет добраться до дома сама...

Мои мысли обрываются, когда Джереми вытирает кровь с уголка рта и смотрит прямо на меня. Как будто он знал, что я была там все это время. Как, черт возьми, он нашел меня среди всех этих людей? Мой желудок вздрагивает, когда он смотрит на меня своим ледяным взглядом. Только сейчас в их серых глубинах вспыхивает огонь. Нет, это лесной пожар, который не остановить, пока он не пожрет все на своем пути. Он смотрит на меня, как будто я первая, кого он поглотит. Как будто я единственная, кого он видит в толпе. И это не имеет смысла. Джереми никогда не смотрел на меня так. Или смотрел?

В ту ночь, первую ночь на палубе, после того, как он затащил меня внутрь и опустился на меня во время моего дурацкого сонного паралича, думаю, у него был такой взгляд, прежде чем он попытался задушить меня.

Я задыхаюсь, когда Лэндон, воспользовавшись моментом, валит его на землю. Он наклоняется, чтобы прошептать ему что-то на ухо, затем встает во весь рост, широко раскрывает руки и ухмыляется, показывая окровавленные зубы, пока наши студенты повторяют.

— Кинг! Кинг! Кинг!

Но их праздничные крики заканчиваются коллективным «Аахх», когда Джереми вскакивает и бьет Лэна в лицо. Он бьет его кулаками по лицу снова и снова. Жестокость на уровне криминала, и она усиливается с каждой секундой. Наши студенты замолкают, в то время как студенты КУ сходят с ума. Их аплодисменты усиливаются вместе с безумием Джереми. Рефери вскакивает, чтобы объявить, что он победил по очкам, но вместо того, чтобы отойти, Джереми бьет Лэна еще раз. А когда он пытается встать? Джереми снова бросает его на землю, как бы доказывая свою правоту.

Я глуха ко всему этому шуму, к болтовне студентов, к ворчанию Авы из-за потери денег, которые она поставила на Лэна. Мой взгляд остается прикованным к Джереми, который смотрит на Лэндона так, словно у него на него личная обида. Может ли он знать о причастности Лэндона к пожару? Может быть, о моем участии? Я никогда не переставала чувствовать себя виноватой за это, даже после того, как Джереми угрожал мне и превратил меня в свою секс-игрушку. Его мораль не должна отражать мою, и я не хочу причинять людям боль. Однако я не настолько идиотка, чтобы рассказать ему об этом. Это только создаст проблемы.

Я была уверена, что Лэндон тоже этого не сделает, но он был явно недоволен тем, что я отказалась быть его шпионкой, так что, возможно, он предал меня. Нет. Он бы этого не сделал. По крайней мере, я надеюсь, что нет. В любом случае, не хочу здесь оставаться. Мне удается утащить за собой Аву. Учитывая ее подавленное состояние, она не слишком возражает и не называет меня дурой.

Мы едим мороженое по дороге в общежитие, а потом я говорю ей, что собираюсь заниматься. Она говорит, что будет заниматься на виолончели. Обычно я жду, когда она уснет, чтобы улизнуть, но сегодня мне неспокойно. Через пятнадцать минут после того, как звук ее виолончели заполняет пространство, я накидываю толстовку и выскальзываю из квартиры. кажется, что дорога до коттеджа занимает целую вечность. Я открываю ворота ключом, который Джереми дал мне вскоре после того, как я стала постоянной гостьей в его доме. Весь дом окутан темнотой, но готическая атмосфера не беспокоит меня сегодня. Меня беспокоит что-то другое. Инстинктивно я останавливаюсь у двери коттеджа. Обычно в это время он устраивает засаду, а затем преследует меня по всему дому. Однако, когда я открываю дверь, ничего не происходит. Хотя уверена, что видела его мотоцикл снаружи. Может быть, он принимает душ?

Я обхожу весь коттедж, но его и след простыл. Однако через кухонное окно, которое он починил после того, как я разбила его вдребезги, я вижу массу мышц. Мои шаги осторожны, когда я направляюсь в его сторону. Джереми сидит на палубе, опершись ладонями о дерево, и смотрит на мрачное озеро, которое, я уверена, наполнено водяными призраками.

Я останавливаюсь прямо за ним, а затем вскрикиваю, когда он хватает меня за лодыжку и бросает вперед. Но прежде чем я падаю в воду, он усаживает меня к себе на колени так, что я оказываюсь на нем, и обхватывает большой рукой мою талию. Он смотрит на меня темными глазами, такими темными, что они практически сливаются с ночью.

Однако на его лице затаилась другая эмоция, которую я никогда не видела.

Что-то похожее на... облегчение. Удивление?

— Ты пришла.

Я позволяю своим ладоням упасть на его плечи.

— Ты сказал мне приходить каждую ночь, помнишь?

Его хватка крепче обхватывает мою талию.

— Ты рано.

— Ава рано легла спать, — ложь.

— Понятно, — что-то странное в его тоне и выражении лица сегодня. Оно... мягче. Больше человеческого, чем звериного.

А Джереми никогда не бывает мягким, так что это сбивает меня с толку, но я также хватаюсь за это, желая, нет, нуждаясь, чтобы как-то проникнуть в его броню. Несправедливо, что только он имеет такую привилегию.

Я прикасаюсь к порезу у его губ, медленно, неуверенно.

— Тебе, наверное, стоит их обработать.

Он издает странный звук, но в остальном молчит.

— Тогда, — я прочищаю горло. — Как ты узнал, что я была там?

— Я знаю о тебе всё, lisichka.

— Но я не знаю.

— Ты не знаешь о себе всё?

— Я ничего не знаю о тебе, Джереми.

— Тебе и не нужно.

— Но я хочу.

Его выражение лица напрягается, но он говорит спокойно.

— Почему?

— Чтобы все было справедливо.

— Я несправедливый человек.

— Я прекрасно знаю это, — я позволяю своим пальцам задержаться на его твердой челюсти. — Но я все равно хочу узнать тебя.

— Удачи. Попытка бесплатна, успех — нет.

— Очень удобно.

— Не за что.

— Я не поблагодарила тебя.

— Все равно не за что.

Я вздыхаю, и он слегка улыбается — настолько, насколько Джереми может улыбнуться. И святое дерьмо. Почему он выглядит в десять раз привлекательнее, когда делает это? Это нездорово для моего учащенного сердцебиения.

Постепенно мои сомнения исчезают. Лэн не мог рассказать ему о моем участии в пожаре. Джереми ни за что не остался бы собранным, если бы это было так. Он бы уже утопил меня в озере.

Я все еще не чувствую никакого облегчения.

— Ты разочарована?

Его вопрос застает меня врасплох.

— Ч-что?

— Из-за того, что я победил твоего драгоценного Лэндона и испортил его прекрасное лицо.

— Не совсем. То есть, я бы предпочела, чтобы вы не дрались, но победитель должен быть. Я уверена, что Лэн сделал бы то же самое, если бы был на твоем месте.

Он делает паузу, наблюдая за мной со странным намерением.

— Разве ты не болела за него?

— Ава болела. Она проклинала тебя всю ночь напролет за потерянные деньги.

— А как насчет тебя? Ты проклинала меня?

— Нет, и я не болела за Лэна.

— Тогда ты болела за меня?

— Я так не думаю.

— Значит, это возможно. Я верю в то, что ты болела за меня.

— Почему это важно? — он поднимает плечо, но его рука крепко обхватывает мою талию. — Не понимаю.

Мы остаемся так на некоторое время. Секунды. Минуты. За это время его взгляд теряется в озере, а я наблюдаю за его лицом.

Это первый раз, когда он как бы обнимает меня вне секса, и я хочу продлить этот момент как можно дольше.

— Я собираюсь остаться на ночь, — объявляю я ни с того ни с сего.

Нет, на самом деле я думала об этом всю неделю, но только сейчас набралась смелости и сказала это вслух.

Его взгляд скользит по мне, а я не могу отделаться от ощущения дискомфорта при виде синяков и порезов на его лице.

— Почему? — спрашивает он, его тон любопытный.

— Потому что я хочу.

— Почему ты хочешь?

— Я же сказала тебе. Потому что хочу узнать тебя получше.

— Проведя ночь рядом со мной, ты не сможешь узнать меня получше.

— Может, и нет, но это только начало.

И я буду бороться до последнего, чтобы получить право голоса во всем, что у нас будет.

Глава 23

Джереми

Что я, делаю?

Ничего из этого не идет по плану, и я не могу найти название «этому».

Это сбивает с толку, как и девушка, из-за которой происходят все эти чертовы перемены. Я ненавижу перемены, особенно когда я их не предвидел. Нет ничего более раздражающего, чем оказаться в ситуации, которую я не могу предсказать.

Я думал, что знаю Сесилию Найт, что нашел ее кнопки и определил как она устроена.

Но опять же, просмотр или копание в ее вещах, возможно, было самой простой частью понимания девушки, которая сейчас спит, обернувшись вокруг меня.

Эта сцена произошла после того, как она объявила, что останется на ночь.

Она не должна была хотеть оставаться на ночь. Я полностью ожидал, что она убежит после того, как увидит, как я бил ее гребаного принца. У меня были все намерения выследить ее к чертовой матери, если бы это произошло, но все же тот факт, что она не только не убежала, но и явилась сюда раньше, привел к нежелательным переменам.

Когда я почувствовал ее присутствие позади себя, меня охватила сильная эмоция, которая была мне в новинку. Потому что вместо того, чтобы лечить раны этого ублюдка, она пришла ко мне.

Она выбрала меня.

Или нет?

Это могла быть игра, которую она затеяла с этим ублюдком.

Я не болею за Лэна.

Это были ее слова, сказанные ранее, ощетинившиеся и пронизанные непревзойденной честностью.

Я испускаю долгий вздох, и, словно почувствовав мою боль, Сесилия еще глубже зарывается лицом в мою грудь, бормоча что-то странное.

Мои пальцы скользят по ее серебристым волосам, приглаживая их, и она прижимается ко мне, ее маленькая рука едва касается моего плеча. Ее ноги упираются мне в колени, а ее крошечное тело прижимается к моему.

Любой другой человек погрузился бы в этот мирный момент, принял бы его таким, какой он есть, и думал бы обо всем остальном потом.

А я, блядь, не могу.

Моя прагматичная натура запрещает это, и я не могу стереть все, что знаю на данный момент.

Например, тот факт, что Лэндон нравится ей уже много лет, или то, что она назвала его имя после секса. Это было всего один раз, но это, черт возьми, имеет значение. Потому что каждый раз после того, как мы кончаем, я ожидаю, что она назовет имя этого ублюдка.

И каждый раз я сопротивляюсь желанию зажать ей рот рукой, чтобы она этого не сделала.

Даже сейчас я жду, что она прошепчет это слово и выроет себе могилу.

Какого хрена она доверяет мне настолько, что остается и даже спит у меня на коленях?

Я могу бросить ее в озеро и наблюдать, пока она в панике захлебывается водой. Может быть, мне стоит это сделать, в конце концов, чтобы утолить эти хаотичные чувства.

Но что-то останавливает меня.

Как бы я ни хотел наказать ее, вычеркнуть имя этого ублюдка из ее лексикона, на самом деле я не хочу причинять ей боль.

В глубине души Сесилия стала частью меня. Я не могу быть причиной её боли.

По крайней мере, за границами секса.

Вздохнув, я подхватываю ее на руки и направляюсь в сторону дома.

Ее голова опускается на мое плечо, и она тихо стонет, звук посылает сигнал прямо к моему члену.

Мой зверь требует, чтобы я раздел ее догола, дал ей побегать, а потом трахнул ее. Неважно, что я трахаю ее каждую ночь и не один раз. Как только кончаю, я хочу еще.

Мне постоянно хочется быть внутри нее и никогда не выпускать ее из виду.

Днем я думаю о предстоящей ночи и о том, как она поддастся своим инстинктам и мне. Ночью я думаю о том, что нескольких часов недостаточно.

Нет никаких причин, почему бы мне не иметь ее в своем распоряжении каждую секунду каждой минуты каждого дня, как и где бы я ни захотел.

Мой зверь хочет запереть её здесь, запереть двери и запретить ей выходить. Она может сопротивляться вначале, но у нее не будет выбора, когда я сотру все пути отхода.

Но это значит лишиться огня, который пылает в ней, борьбы и... жизнь.

Она так полна жизни, несмотря на некоторые эпизоды диссоциации, которые становятся все реже и реже.

Но они все еще случаются. Какая-то ее часть застряла в том гостиничном номере два года назад с тем ублюдком, который скоро потеряет все.

Я поручил кое-кому изучить его, его семью и чертовы скелеты в его шкафу. Как только у меня будет вся необходимая информация, его жизнь закончится.

Как только мы оказываемся внутри, я укладываю Сесилию на диван и накрываю ее легким одеялом. Затем сажусь на кресло напротив нее, опираясь локтем на подлокотник и держа подбородок на кулаке.

Так я делаю всякий раз, когда она засыпает или когда я слежу за ней издалека. Я смотрю, думаю и пытаюсь решить, что собираюсь с ней делать.

То, что начиналось как игра извращенной похоти и звериного желания, превращается в опасное чувство собственничество и безумную одержимость, которую я не могу остановить.

Мой телефон вибрирует, я встаю и выхожу на улицу, закрывая за собой дверь.

Я отвечаю.

— У тебя что-то есть для меня?

— Никакого привет, как поживает мой любимый дядя? — сказал Ян недоверчивым тоном с другого конца.

Он не только один из ближайших охранников моего отца, но и лучший друг моей матери, на протяжении всей моей жизни. Отец не в восторге от этого факта.

— Полагаю, ты бы не позвонил, если бы у тебя не было для меня информации, — говорю я деловым тоном.

— Ты так похож на своего отца, что это отвратительно, — он говорит с русским акцентом, затем вздыхает, — А я-то думал, что годы, проведенные вместе, позволят тебе постичь мой превосходный характер.

— Ян.

— Хорошо, хорошо. Хотя я не совсем понимаю, что ты имеешь против симпатичного паренька, я смог определить и найти этого ублюдка. Это было намного проще, чем ты говорил, что также является еще одним аргументом для скуки.

Я провожу указательным пальцем по бедру, вперед-назад.

— Пришли мне все, что у тебя есть.

— Никакого спасибо, Ян. Я подарю тебе сувенир из Англии?

— Спасибо. Я твой должник.

— Вот так-то лучше, — он делает паузу. — Я уверен, что мне не нужно беспокоиться о тебе, но ты ведь не втянешь себя в неприятности, не так ли? А если у тебя будут неприятности, ты обязательно дашь мне знать, чтобы я мог присоединиться, верно?

— Это мой бой. Тебе не о чем беспокоиться.

— Это мой мальчик. Но не навреди себе. Твоя мать беспокоится, думая, что ты растешь бессердечным человеком, похожим на младшую версию твоего отца. Спойлер: она была не самой большой его поклонницей в те времена.

Я знаю об этом все.

Просто потому, что я был ребенком, мои родители и даже Ян думают, что я ничего не помню, что я был слишком счастлив, чтобы заметить, как призраки моей матери съедали ее изнутри и ничего не оставили папе и мне.

Вместо того чтобы спать, я делал все возможное, чтобы пробраться в их спальню и лечь рядом с неподвижной мамой.

Иногда она даже не знала, что я там.

Иногда она смотрела на меня, но не видела меня.

Часто она забывала обо мне.

— Скажи ей, что все в порядке и что ей не нужно волноваться. У меня все под контролем.

— Не говори так. Это верный путь к тому, чтобы все вышло из-под контроля. Обещай быть осторожным, парень.

— Обещаю. Еще раз спасибо.

Я заканчиваю разговор с Яном и просматриваю файлы, которые он мне прислал. У моего отца лучшая разведка не только в Братве, но и во всех преступных организациях. У него целая сеть хакеров и информаторов, которых он использует, чтобы сделать себя неприкасаемым и сохранить Братву как силу, с которой нужно считаться в Нью-Йорке.

Да, я мог бы найти этого ублюдка сам, но это заняло бы больше времени, учитывая, что Сесилия стерла все его следы со своих электронных устройств и социальных сетей и категорически отказывается говорить о пережитом после той игры в русскую рулетку.

Я мог бы допросить ее друзей, но шансы на то, что они что-нибудь расскажут, ничтожно малы, и у них тоже возникли бы подозрения. Несмотря на мое крайнее раздражение по поводу отсутствия информации, я уважаю ее потребность рассказать им все в свое время. То есть, если она решит рассказать о своем прошлом.

Есть еще Анника, но когда я попытался завести разговор о бывших ее подруги, она призналась, что даже не знает, есть ли у Сесилияи парень, а если и есть, то она никогда об этом не говорила.

Так что попросить Яна о помощи было самым эффективным способом.

Я прокручиваю каждую фотографию, каждый файл, каждую папку. Изучаю этого ублюдка, кажется, часами, пока не чувствую, как он материализуется прямо передо мной. Я изучаю каждую черточку, каждое гнилое воспоминание из его прошлого. Каждую слабость.

Я собираюсь превратить его жизнь в ад. Это не будет легко или быстро. Это не закончится пытками или гребаной смертью.

Это будет медленно и бесконечно, пока он не потеряет свой чертов разум.

Разработав план того, что сделаю с ним, я вхожу в дом. Первое, на что падает мой взгляд, это неподвижное, напряженное тело на диване.

Черт.

Я иду к месту, где спит Сесилия, и, когда касаюсь ее плеча, оно оказывается столь же жестким и тяжелым, как камень.

Ее лицо бледное и напряженное, но черты лица нейтральные. Со стороны это может показаться нормальным, но я знаю больше.

Я приседаю рядом с ней и хватаю ее тяжелую руку, которая едва шевелится.

Звать ее по имени бесполезно. Она не слышит меня, когда находится в таком состоянии. Возможно, она попала в кошмар из прошлого. Который она не может преодолеть, как бы ни старалась.

А она пытается.

В ее дневнике часто появляются записи о том, как она хочет преодолеть ту версию себя. Как сильно она ее ненавидит. Насколько слабой она себя чувствует из-за того, что не может стереть ее.

На одной странице она написала «Смирись с этим, Сесилия» сто раз, и эти слова были забрызганы слезами.

Этот ублюдок будет плакать кровью.

Я поглаживаю тыльную сторону её руки раз, два, и хотя это не рассеивает скованность, но делает ее руку менее тяжелой.

Это немного, но это начало.

Я ласкаю ее руку, ключицу, затем горло, останавливаясь на исчезающей отметине сбоку. Заметка для себя: сделать новую.

Сколько бы я ни массировал ее кожу и нежно прикасался к ней, она почти не реагирует. Я знаю, что она где-то там, и мне нужно вытащить ее из кошмара, в котором она застряла.

Обычно я ел ее киску, и оргазма было бы достаточно, чтобы вывести ее из этого состояния. И хотя я готов к этому, я хочу найти другие методы, которые мог бы использовать на публике.

Мои пальцы скользят по ее челюсти, горлу и другим точкам давления. Она вздрагивает, когда я сжимаю заднюю часть ее шеи.

Поэтому я делаю это снова.

— Сесилия?

Ее глаза медленно открываются, но она смотрит на невидимую точку позади меня.

Я нажимаю еще раз.

— Сесилия, ты меня слышишь?

— Джереми, — шепчет она, а затем слезы каскадом текут по ее щекам, когда ее внимание переключается на меня.

Мой большой палец проводит взад-вперед по чувствительной коже на ее затылке в нежном ритме, к которому я не привык. Это в лучшем случае экспериментально, но поскольку она склоняется к моим прикосновениям, я не останавливаюсь.

— Джереми, — повторяет она, моргая от влаги, собравшейся на ее веках.

— Я здесь.

— Я знаю, — она садится и запускает руку под мою футболку. — Я чувствовала тебя. Когда меня уводили, я чувствовала тебя. Я слышала твой голос и даже чувствовала твой запах. Обычно никто не слышит, как я кричу о помощи в своей голове, но ты услышал.

Все еще отчаянно хватаясь за меня и трясясь, она улыбается сквозь слезы.

Надежда среди руин.

Это самое прекрасное гребаное зрелище, которое я когда-либо видел.

Обычно я делаю все, чтобы убить любой намек на мягкость или человечность, которую она пытается увидеть во мне, но сейчас не могу.

Все, что я могу сделать, это замереть и смотреть, пока она шепчет:

— Спасибо.

Черт.

Почему простого «спасибо» достаточно, чтобы сбить все в моём мире? Почему эта раздражающая девушка смотрит на меня с таким доверием?

У меня возникает искушение разрушить это доверие, показать ей, почему я последний человек, которому она должна давать эту власть.

Однако я нахожу в себе силы спросить.

— Что тебе снится в таком состоянии?

Она фыркает и медленно отпускает меня, чтобы я вытер слезы с ее лица. Я ожидаю, что она не ответит, но тут ее мягкий голос разносится по маленькой гостиной.

— Иногда это размытые образы и безликие монстры. Но чаще я заново переживаю то, что произошло тогда, или, по крайней мере, беспомощность ситуации и то, как отчаянно я хотела остановить это, но не могла.

Этот ублюдок будет желать смерти, когда я доберусь до него.

— В других случаях, — ее голос напряжен от эмоций. — Мне снятся опустошенные лица мамы и папы, особенно мамино. Когда я начала с ним встречаться, маме он не нравился, и эта неприязнь усилилась, когда она с ним познакомилась. Она сказала, что он вызывает у нее плохое предчувствие, которое она не может объяснить, но я сказала ей, что она слишком остро реагирует и что мне повезло, что у меня есть парень. Представляешь, я действительно использовала это слово? Повезло. — Она смеется про себя, звук задыхающийся и неловкий, как и вся ее поза.

— Он был популярным, воспитанным и симпатичным, поэтому я не могла понять, что именно мама считает в нем неправильным. Каждый раз, когда я говорила о нем, у нее появлялось странное выражение лица, и она пыталась убедить меня найти кого-то другого. Она говорила мне, что я красивая и умная, и у меня может быть любой, кого я захочу. Но я отказывалась и даже недолюбливала ее за то, что она неправильно его оценивала. Но я не знала, что ее чувства были верны, — она фыркает. — После того, как вернулась домой, я не могла смотреть ей в глаза и вроде как сбежала, чтобы остаться с моими дедушками. Иногда я до сих пор не могу смотреть ей в глаза. Я все думаю, было бы все хорошо, если бы я просто послушала ее, а не упрямилась. И каким-то образом я создала между нами разрыв, который не могу восстановить.

— Ты не знала.

— Но она знала.

— Нет, не знала. У нее было только предчувствие, вот и все.

— Но я должна была прислушаться к ней.

— Ты. Не. Знала, — я выделяю каждое слово. — Не вини себя за то, что ты не можешь контролировать. Именно там таятся злобные призраки.

Она сглатывает, затем сжимает руки на коленях.

— Мне просто обидно за те чувства, которые я испытывала к маме в то время. Она не сделала ничего, кроме как поддержала меня во всем, что я когда-либо делала. И я думаю... я думаю... я держала необъяснимую обиду на нее все эти годы из-за того, какой рассеянной она иногда бывала.

Я наклоняю голову в сторону.

— Какой рассеянной?

— У нее депрессия, и иногда, может быть, раз в несколько месяцев, она становилась отстраненной. Не то чтобы она отталкивала меня или что-то в этом роде, но я чувствовала, что не могу до нее достучаться. Не знаю, как это объяснить. Папа всегда говорил мне, что ей нужно время, и обычно она приходила в себя через день или два, но я ненавидела то, что ей приходилось справляться с этим самой, а я не была частью этого процесса, — она делает паузу и неловко улыбается. — Говоря это вслух, я выгляжу как испорченное отродье.

Знакомая боль, которую, как мне казалось, я давно преодолел, теснит меня в груди.

— Нет. Тебе просто не нравилось, что твоя мать оттесняла тебя в сторону.

— Верно! Я чувствовала себя никчемной и не могла... не могла...

— Сделать что-нибудь, чтобы помочь, когда она уходила в себя. Это было похоже на то, что она была мертва, но выглядела живой.

Я жалею, что произнес эти слова, потому что Сесилия смотрит на меня по-другому. На ее веках застыли слезы, как будто она вот-вот снова заплачет.

Но она не плачет.

Она смотрит на меня пристально, не моргая, как будто видит часть меня, о существовании которой раньше и не подозревала.

И потому что она назойливая, умная маленькая дрянь, ей удается собрать все воедино.

— Твоя мать тоже была такой?

Моя челюсть сжимается, но я ничего не говорю.

— Анни сказала, что у ваших родителей были проблемы еще до ее рождения, и ты был тем, кто свел их вместе. Но разве это произошло за счет того, что ты стал свидетелем ухудшения ее психического состояния?

Это болтливый рот Анники.

Я встаю.

— Иди обратно спать.

Маленькая рука обхватывает мое запястье, и она говорит:

— Ладно, ладно. Я не буду лезть, если тебе это не нравится, но ты можешь остаться, пока я не усну?

— Ты не ребенок, — я собираюсь вырвать свою руку из ее руки.

Но эта чертова девчонка впивается ногтями в мою кожу.

— Я не могла нормально спать месяцами, потому что не чувствовала себя в безопасности, но если ты будешь рядом, я смогу.

Я смотрю вниз на ее маленькую фигуру на диване, на отчаяние, написанное на ее лице.

Она сказала, что узнает меня, а я сказал ей, что это невозможно, но она бросает на это все свои силы.

Если бы я не знал, что она неловкая личность, которая едва умеет общаться с кем-то за пределами своего ближайшего окружения, я бы поклялся, что она притворяется.

Играет она или нет, но ее состояние не должно влиять на меня. Ни в малейшей степени.

Даже близко.

Но когда я смотрю в блестящие зеленые глаза, в моей груди разгораются мириады неизвестных эмоций.

— Я последний человек, рядом с которым ты должна чувствовать себя в безопасности, Сесилия.

— Но я чувствую.

— Несмотря на все, что я делаю с тобой?

— Я хотела этого. Если бы не хотела, я бы не приходила сюда каждый день.

Я думал, она делает это из-за угроз.

Что ж, на хрен меня.

Она пришла, потому что хотела этого? И она действительно признается в этом?

— Я останусь, если ты ответишь на мой вопрос.

Она кивает дважды.

Я знаю, что буду звучать нелогично, и я наседаю на нее, но мне нужно подтвердить это раз и навсегда.

— Ты бы предпочитала иметь такую договоренность с Лэндоном?

Она моргает, вероятно, не ожидая этого вопроса, но затем, кажется, обдумывает свои слова.

— Вначале, признаюсь, я хотела, чтобы это был Лэндон. Я влюбилась в него задолго до того, как у меня появился парень, поэтому он был для меня как недосягаемый бог. Я готова была на все, чтобы оставаться рядом с ним.

Я должен был убить этого ублюдка еще сегодня.

Может, если я выслежу его сейчас, то смогу закончить начатое.

Мои убийственные мысли прервались, когда Сесилия сжала мою руку.

— У меня начались извращенные фантазии о том, как меня насилуют, вскоре после того, как я достигла половой зрелости, но я держала их при себе, думая, что со мной что-то не так. Эти желания усилились после того случая с моим бывшим, и я подумала, что меня наказали за эти фантазии. Я не осмеливалась действовать в соответствии с ними до этого года, и я рада, что это не Лэн воплотил их в жизнь, потому что понимаю, насколько поверхностными были мои чувства к нему и насколько ему было бы все равно.

Были.

Ее чувства к нему — всего лишь «были».

Она рада, что не он воплотил эту фантазию в жизнь, что означает, что она рада, что это был я.

Ну, она сказала это не совсем так, но я предпочитаю в это верить.

— И ты думаешь, мне не все равно? — спрашиваю я как мудак.

Она потирает указательным пальцем переносицу. Чертовски очаровательно.

— Иногда.

Иногда — этого достаточно.

На данный момент.

Я так хотел уйти раньше, но вместо этого сделал то, чего никогда не делал раньше.

Остался.

Глава 24

Сесилия

— Сес, ты можешь не делать этого?

Я переключила свое внимание на Аннику, понимая, что отключилась, но на этот раз это было в хорошем смысле.

Я грезила о том, как два дня назад Джереми не только позволил мне остаться, но и спал рядом со мной.

Или, скорее, я спала, зажатая между ним и краем дивана. Я проснулась немного разбитой из-за положения и тесного пространства, но у меня не было повторного приступа сонного паралича.

Этого не произошло и прошлой ночью.

Однако прошлой ночью он трахал меня на палубе, пока моя голова висела над озером, а я кричала, умоляла и звала его по имени, но после этого он пошел со мной в душ, а потом отнес меня на кровать наверх.

То, чего никогда не случалось раньше.

Мне не нужно было просить его оставаться или чувствовать, что я должна ходить по краю, чтобы не спровоцировать его чудовищную сторону.

На самом деле, это он затащил меня к себе на колени, когда я пыталась надеть одежду, и заставил нас так спать.

Голыми. С его большим телом, обернутым вокруг меня.

Еще один первый раз.

Раньше Джереми всегда был одет, даже когда поджигал мой мир. Я решила, что это потому, что ему нужно поставить барьер между нами и дать понять, что все, что у нас есть, относится исключительно к использованию тел друг друга.

Но две ночи назад произошел сдвиг. Все началось с того, что он усадил меня к себе на колени и довольствовался тем, что разговаривал со мной, вместо того чтобы трахнуть меня, как только увидел.

В ту ночь между нами возникла какая-то связь, и, вероятно, поэтому я чувствовала себя в безопасности и рассказала ему правду, которой обычно ни с кем не делилась.

В ответ я увидела глубины Джереми. Не зверя, который преследовал и ловил меня, а человека, который держал меня на расстоянии вытянутой руки.

Он по-прежнему отгораживался от меня, как только я начинала допытываться, но, по крайней мере, остался рядом. А прошлой ночью мы спали кожа к коже.

Я думаю, это было потому, что на следующее утро ему нужно было иметь доступ ко мне, но это не важно.

Важен тот факт, что он впустил меня.

Несмотря на то, что я не хочу запутываться в его паутине, я, несомненно, запутываюсь. В данный момент я не могу найти выход и не уверена, что хочу.

Я действительно имела это в виду, когда говорила, что планирую узнать его получше, потому что это так. Я не только чувствую себя в полной безопасности рядом с ним – несмотря на его предупреждения не делать этого, но я также нравлюсь себе, когда я с ним.

Я более открыта в том, что мне нравится в сексуальном плане, и даже могу быть ботаником и говорить о своих мангах и учебе, не чувствуя, что ему скучно.

На самом деле, он внимательно слушает, как будто все, что я говорю, важно, и не думаю, что он осознает, что, поскольку я немного нервничаю рядом с ним, прибегаю к разговорам, чтобы выплеснуть эту энергию.

Я также ценю то, что он никогда меня ни в чем не осуждает. Черт, он даже покупает мне мангу, удобную одежду и мой любимый чай, называя меня при этом стереотипной англичанкой, которая любит свой чай.

Я ценю легкость в его выражении лица, когда он видит меня, и мягкость в его голосе, когда он говорит.

— Спи. Я никуда не уйду.

Эти маленькие моменты тепла, трещины в его холодной внешности — вот что заставляет меня надеяться на большее.

Но, с другой стороны, я не уверена, что это то, чего я должна хотеть от такого человека, как Джереми.

— Сесилия! — Анника машет рукой перед моим лицом, и на этот раз я действительно выныриваю из этого состояния.

Или пытаюсь.

Мы с Анни находимся в местном кафе, куда она любит заходить, наверное, потому что там есть ее любимый яблочный сок.

Оно большое, но уютное, с пастельными тонами и пушистыми предметами, свисающими с потолка.

Многие студенты приходят сюда между занятиями, но Анни заглядывает сюда при любой возможности. У нас есть немного времени до нашей смены в приюте, поэтому она и затащила меня внутрь.

— Что? — я делаю глоток чая.

Ани сужает глаза — яркие сине-серые, совсем не похожие на напряженные глаза ее брата.

— О чем ты так сосредоточенно думала, что полностью отгородилась от меня?

О твоем брате.

Я, конечно, этого не говорю. Черт, мне даже не хочется думать о том, как она посмотрит на наши нетрадиционные отношения, если узнает о них.

Анника может сказать, что ее брат — невыносимый тиран, который играет роль ее надзирателя, но девушка может и обожать его.

Он защищал ее с самого рождения, и, возможно, это часть причины, по которой я предпочитаю думать, что под ледяным покровом у него есть немного человечности.

Я провожу пальцем по ободку своей чашки.

— Просто школьные дела.

— Если бы все были такими прилежными, как ты, когда дело доходит до учебы, мир стал бы лучше, — она усмехается. — В любом случае, я хотела сказать, ты слышала о группе футболистов КУ, которые были отстранены от занятий, потому что их тесты на наркотики дали положительный результат? И это еще не самое худшее. Они попали в аварию по дороге в аэропорт и едва избежали смерти. Некоторые до сих пор в больнице.

— Вау. Звучит серьезно.

— Я знаю, правда ведь? Как будто это кажется слишком удачным, не так ли? Видимо, Килл и Газ думают так же, потому что сегодня утром, пока мы завтракали, они спросили Джереми, не имеет ли он к этому отношения, потому что они видели, как Илья бродил вокруг тех игроков.

— Илья?

— А, ну да. Ты, наверное, не знаешь его. Это большой светловолосый парень, примерно твоего возраста, который следит за Джереми и выступает в роли его старшего охранника.

Я знаю его.

Я видела его мельком несколько раз в прошлом. Думаю, он даже посещал некоторые из моих занятий, но как он мог, если я уверена, что он студент КУ?

— В любом случае, Джер не отрицал и не подтверждал этого, но мы все уверены, что на самом деле он все это затеял. Он может быть очень жестоким, когда ставит кого-то под удар, и мне даже жаль этих ребят, но они, вероятно, сделали что-то, чтобы разозлить его. Ну, знаешь, например, то, как они грязно поступали с тобой.

— Со мной?

— Да. Ава сказала мне, что капитан футбольной команды КУ и несколько его товарищей по команде доставали тебя, крали твои книги и были занозой в заднице, потому что ты однажды отказала ему в клубе. Такое очень странное совпадение, тебе не кажется?

Мои конечности застывают, пока я воспроизвожу и обдумываю только что полученную информацию. Я не думаю, что это совпадение.

— Анни?

Она отпивает из своей чашки.

— Да?

— Ты когда-нибудь говорила Джереми о тех парнях из американского футбола, которые меня достают?

— Думаю, однажды упоминала. То, что у Джера тоже были претензии к ним, такое классное совпадение.

Правда?

Мне хочется верить, что он не стал бы причинять боль людям ради меня, ведь мы не состоим в отношениях, но я не уверена, что думать о том, что он мог сделать.

Я надеюсь, что это просто совпадение, как сказала Анни.

— И еще! — она стучит по столу передо мной. — Вам, ребята, не нужно издеваться над Крейтоном, когда он придет.

Я не могу сдержать улыбку, которая перекосила мои губы.

— И почему же? Тебе не нравится, когда мы дразним его по поводу его первых отношений, которые каким-то образом оказались с тобой?

— Ой, прекрати, — она игриво ударяет меня по плечу. — Ты же знаешь, какой он ворчливый и молчаливый, поэтому, как бы ты его ни дразнила, он ничего не скажет, а я обязана говорить от его имени, поскольку я его адвокат номер один и все такое. Суть в том, что я не хочу конфликта с вами, ребята.

— Не волнуйся. Мы просто подшучиваем над ним. На самом деле, мы все рады, что он больше не молчаливый ребенок среди нас. Кроме того, он прекрасно разговаривает, когда становится собственником по отношению к тебе.

Она краснеет, ее палец играет с соломинкой.

— Я знаю! Он застал меня врасплох, клянусь. Просто он мне так нравится, что иногда кажется, что это сон.

— Это точно не так. Кто бы мог подумать, что отсутствие интереса со стороны Крея было маскировкой? В любом случае, ты заслуживаешь счастья, Анни.

— О, прекрати. Я покраснела.

После того, как я позволила ей потрепать себя по розовым щекам, я прочистила горло.

— Ты планируешь рассказать своему брату о Крее?

Тот факт, что я знаю об отношениях Анники и Крейтона, а Джереми нет — это то, за что я чувствовала себя немного виноватой. Конечно, я не собиралась рассказывать ему, но надеюсь, что она расскажет, чтобы я не чувствовала себя ужасно из-за того, что скрывала это от него. Я не только знаю, как сильно он заботится о ней, но и не люблю хранить от него секреты.

Может быть, тогда тебе стоит рассказать ему о том, как ты помогла Лэну сжечь его имущество и поставить под угрозу его жизнь?

Я вздрагиваю от ужасного звука внутреннего голоса и заталкиваю его туда, где ему самое место.

— Нееет, — говорит Анни с неловким смешком, а потом резко затихает. — Я представляла, как скажу ему, и каждый раз представляла, как Крей и Джер либо ссорятся, либо убивают друг друга. Я люблю своего брата, но он вспыльчив.

Давай расскажи мне об этом.

Я наклоняюсь вперед в своем кресле.

— Ты не можешь скрывать это от него вечно, в конце концов он все равно узнает. Не думаешь ли ты, что будет лучше, если он узнает об этом от тебя, а не от какого-то случайного человека?

Она покачала головой.

— Эта тема и Джереми вызывают у меня мигрень. Я бы предпочла не думать о его реакции, которая будет либо жестокой, либо разрушительной, либо и тем, и другим.

Я делаю еще один глоток чая, позволяя жидкости успокоить мое пересохшее горло.

— Он всегда был против любых возможных твоих отношений?

Она приподнимает плечо.

— Думаю, они с папой считают, что никто не достаточно хорош для меня. У них комплекс бога Волкова, клянусь.

— Комплекс бога Волкова?

— Да, как будто никто не достоин нашей родословной, кроме русского. То есть, не совсем, но втайне они так думают. Может быть, я смогу убедить Крея начать пить водку, как молоко. Как думаешь, он согласится?

— Я думаю, он предпочитает вино.

— Я знала! Он иногда похож на старика..., — она осекается, оглядываясь за мою спину. На окно, я думаю.

Хотя я предпочитаю не иметь прямого вида на улицу, Аннике всегда нравится наблюдать за прохожими, махать ребенку здесь и улыбаться домашнему животному там.

Но сейчас она не машет и не улыбается. На самом деле, ее глаза прищурены, а губы сжаты.

Я кручусь на стуле и прослеживаю ее взгляд. Крепче сжимаю чашку, когда вижу не кого иного, как Джереми, прислонившегося к своему мотоциклу, с невозмутимой позой и спокойным выражением лица.

Но он не один.

Ногастая блондинка вцепилась в его руку, широкая улыбка озарила ее лицо. Она одета в мини-юбку и обтягивающую кофточку, не оставляющую места для воображения. Ее блестящие прямые волосы ниспадают до середины спины, и у нее такой красивый макияж, который удается только влиятельным людям.

Это та самая девушка, которую я видела перед особняком Язычников после пожара. Ту, которую охранник назвал «мисс», а потом впустил.

Не знаю, почему я стерла этот случай из своей памяти. Нет, не стерла. Я надеялась, что это ничего не значит, и она просто друг семьи, проверяющая его.

Очевидно, я надеялась напрасно.

— Вот сука, — шипит Анника под нос.

— Кто это?

— Майя, — она еще больше сузила глаз. — Сестра Николая. Клянусь, она как навязчивый комар. Сейчас вернусь. Я поставлю ее на место.

Анника резко встает и выбегает из кафе, оставив сумочку, напитки и телефон.

Должно быть, дерьмо действительно произойдёт, если Анника забыла свой телефон, который выглядит так, будто его обмакнули в фиолетовые блестки.

Наверное, мне следует остаться здесь и не начинать ненужную драму, но что-то изменилось с тех пор, как я увидела Джереми с ней и вспомнила тот пожар.

В ту ночь, после того как я услышала, что он ранен, я была сильно встревожена и не могла уснуть. И пока я боролась со своими демонами и меня чуть не вырвало от тошноты, эта девушка, вероятно, провела ночь рядом с ним.

Собрав вещи Анни, я накидываю рюкзак и выхожу на улицу. Глаза Джереми находят меня еще до того, как я перехожу улицу, и кажется, что вдалеке бушует буря.

Катастрофа, которая грозит произойти в любую секунду.

Как он смеет так смотреть на меня, когда у него есть другая девушка, о которой он мне никогда не говорил?

А может, я и есть та самая девушка?

В конце концов, у нас никогда не было отношений.

От этой мысли у меня сводит живот и сдавливает грудь. Мои шаги на удивление спокойны, когда я иду к ним. Анника хватается за свободную руку брата и смотрит на блондинку — Майю.

— Мне нужно кое-что обсудить с Джером. Ты можешь идти.

— Или ты можешь уйти, потому что я пришла первой, — говорит Майя с фальшивой улыбкой.

— Извини, что лопнула твой пузырь, но пришла ли ты сюда первой или последней, не имеет значения, потому что у меня есть привилегии сестры. А теперь иди.

— Не-а, — она переключила свое внимание на меня. — А это кто?

— Моя подруга, — Анни почти притянула меня к себе за руку, так что оказалась между мной и Джереми, — О, прости. Я забыла, что ты не знаешь, что означает это слово, раз ты ударила им в спину и пыталась отнять у них брата. Джер никогда не женится на тебе, Майя. Иди и найди себе другую жертву.

Женится?

Она только что сказала «женится»?

Я бросаю взгляд на Джереми, думая, что он сосредоточен на своей сестре и Майе, но меня пробирает дрожь, когда я вижу, что он смотрит на меня.

Он пристально изучает меня, как будто сдирает с меня кожу и заглядывает внутрь.

Что именно он ищет?

Майя проводит рукой по своей крошечной талии.

— Когда мой и твой отец будут говорить о нашем браке, у тебя не будет права голоса, Анника.

— И все же, они не говорили, и не собираются. Но знаешь, что произойдет? Я скажу Николаю, что ты приударила за его лучшим другом.

— Нет, не скажешь.

— Думаю, тебе придется подождать и посмотреть.

— Ты слишком труслива для этого, Ника.

Я вздрогнула.

Анника задыхается.

— Нет, ты не назвала меня так!

— Конечно, назвала.

— Я тебя убью.

— Ты вообще можешь дотянуться до моего плеча, карлик?

Анника снова задыхается.

— Ты сука!

Затем она бросается на нее, но прежде чем успевает ударить ее, появляется клон Майи и отталкивает Аннику назад, оказавшись перед оригинальной Майей.

На ней черное платье, тяжелые сапоги, а ее белокурый хвост закреплен лентой.

Сестра-близнец.

Если бы у них был одинаковый стиль, никто бы не смог разобраться, кто есть кто.

— Не лезь в это, Миа, — рычит Анника. — Твоя сестра назвала меня Никой и карликом. Сегодня ее похороны.

Новоприбывшая Мия смотрит в ответ на свою сестру, которая злорадно улыбается и изучает свои наманикюренные ногти.

— Что? Она сказала, что я сука, и хотя иногда я ею бываю, сейчас не была. Она была просто назойливой.

Мия что-то показывает сестре, и Майя глубоко вздыхает.

— Я не извиняюсь. Если ты проверишь ее имя, Ника — это действительно прозвище, и она на самом деле невысокого роста. Не моя вина, что у нее нет моих великолепных ног.

Мия смотрит на Аннику и знаками показывает.

— Нет, — Анника поднимает руку. — Не слышу твоих извинений. Забирай своего клона и уходи. И еще, ты выйдешь замуж за моего брата только через мой труп, Майя. Клянусь Чайковским.

Майя ухмыляется.

— Тогда умри, карлик.

— Ты маленькая... — Анника снова бросается на нее, и Майя только гримасничает, пока Мия пытается в одиночку разнять драку, интенсивно размахивая руками.

В середине всего этого шоу человек, который все это устроил, Джереми, остается в той же расслабленной позе на своем мотоцикле.

И все еще смотрит на меня тем самым нервирующим, вызывающим дрожь взглядом.

Я разрываю зрительный контакт, пока не попала в ловушку, которую он для меня расставил.

По какой-то причине мне всегда кажется, что он замышляет хаос или строит какие-то планы против меня.

Как будто он хочет доказать свою точку зрения, убедившись, что я знаю, что ему все равно. Что сколько бы я ни узнала о нем, все будет напрасно.

Что я не должна ему доверять, как он мне сказал.

Ну, я просто не позволю этому случиться без какого-либо сопротивления.

Я говорю Аннике, что иду в приют, но она слишком занята словесной перепалкой с Майей, чтобы услышать меня.

Тем не менее, я поворачиваюсь и ухожу, сначала чувствуя себя неловко, потом поднимаю подбородок и пытаюсь выглядеть нормально, неся пушистую сумку и блестящую чашку, которые не сочетаются с моими джинсами, рубашкой и рюкзаком.

Наконец, примерно через пять минут Анника догоняет меня, и я могу избавиться от ее супердевичьих вещей.

— Вот сучка, — она тяжело дышит, затем агрессивно пьет свой сок, не отставая от меня. — Ты можешь поверить, что она сказала, что не только выйдет замуж за Джереми, но и сделает меня подружкой невесты? Какая наглость, какая самоуверенность!

— Успокойся, Анни, — я погладила ее по плечу. — Ты обычно не ввязываешься в драки.

Она в какой-то степени угождает людям. Она из тех, кто не хочет, чтобы кто-то вокруг нее чувствовал себя некомфортно, или была такой до того, как Крей начал вытравливать из нее эти черты.

— Майя — исключение. Она супердива, которая считает, что все ниже ее.

— Ее сестра выглядит хорошо.

— Мия не такая уж и милая, но она не навязчивая, снисходительная стерва, как ее сестра. Клянусь, Майя стала хуже с тех пор, как положила глаз на моего брата.

В моей груди расцветает боль, и я ненавижу это чувство, или то, как сильно хочу, чтобы оно ушло, но ничего не могу с этим поделать.

— Они… — я прочищаю горло, едва не захлебываясь словами. — Она и Джереми обручены или собираются обручиться?

— Она хочет, — Анника ударила кулаком по воздуху. — Майя сама начала строить эти планы в прошлом году и активно пыталась воплотить их в жизнь.

— Может быть, Джереми согласен, иначе она не была бы такой настойчивой.

— Черта с два. На самом деле он общается с ней и Мией только потому, что они сестры Николая. Это она бредит и иногда ведет себя так, будто он ее несуществующий жених. Ух. Я ненавижу ее до глубины души и собираюсь рассказать Николаю, чтобы он держал ее в узде.

Я провожу пальцем по переносице.

— А что если Джереми захочет на ней жениться?

— Не сглазь. Нет, не захочет.

— Сейчас он не выглядел обеспокоенным.

— О, пожалуйста. Это его стандартное выражение лица, но что если… — ее лицо побледнело, и она резко остановилась. — Что если он действительно согласится, если наши родители организуют брак? Она же русская!

Я похлопываю Аннику по плечу, даже когда мое становится напряженным.

— Нет, нет, — говорит она, похоже, не веря своим словам. — Это я сейчас сглазила. Этого не может быть.

Моя подруга проводит остаток пути до приюта, убеждая себя, что это все игра ее воображения, и проклиная Майю за то, что она назвала ее Никой и карликом.

А я?

Я просто теряюсь в собственных мыслях, перебирая запасы корма для животных.

С одной стороны, я не должна испытывать такие чувства к человеку, с которым даже не встречаюсь.

С другой стороны, меня бесит, что я не могу остановиться.

Но еще больше я ненавижу то, что мне не все равно.

Возможно, неделю назад это не имело бы значения, но после той ночи, когда мы с ним разговаривали, я по глупости решила, что мы разделяем нечто большее, чем извращения и дикий секс.

Но, может быть, я выдавала желаемое за действительное.

Может быть, как он сказал, я не должна ни доверять ему, ни считать его надежным.

Потому что он использует меня так же, как и я его, и это все.

Я подавлена весь день, несмотря на мои попытки поднять себе настроение и даже поболтать с родителями более тридцати минут.

Мысль о том, чтобы поехать коттедж и усугубить это чувство тошноты, не дает мне покоя.

Знаете что? Я не поеду.

Это не обязательно или что-то в этом роде.

Поэтому я устраиваюсь в постели с книгой, готовая провести спокойную ночь.

Если бы я действительно могла наслаждаться тем, что читаю, или сосредоточиться на этом, было бы здорово.

Моя дверь распахивается, и на пороге появляется Ава в убийственном розовом платье, с дерзкими красными губами и на шпильках.

— Угадай, кто достал нам билеты в VIP-зал?

Я переворачиваю страницу.

— Я занята.

— Сучка, прошу тебя. Чем?

— Чтением.

— Ты выработала привычку делать это вверх ногами?

И тут я понимаю, что держу книгу неправильно. С глубоким вздохом я закрываю ее и кладу на колени.

— Я не в настроении, Ава. Возьми Глин или Анни.

— Они обе со своими парнями. Кроме того, я хочу, чтобы моя Сеси была со мной.

Я хмыкаю.

Она усмехается, подходит ко мне ближе, чем на несколько шагов, и хватает меня за плечо.

— Пойдем, это будет так весело.

— Мое и твое представление о веселье такие разные.

— Красотка, пожалуйста. Я буду должна тебе неделю нетфликса и релакса.

Я молчу.

— Да ладно, это похоже на твои извращения.

Мое извращение — это нечто совершенно иное. Но я киваю, потому что не собираюсь отпускать ее одну, и, возможно, смена обстановки — это все, что мне сегодня нужно.

— Да!!! Давай оденем тебя во что-нибудь красивое.

— А что не так с моими джинсами?

— Нет, черт возьми. Ты не можешь пойти туда в джинсах, Сеси. Они тебя не пустят.

— Хорошо. Но ничего сверх меры.

Она визжит.

— Давай я пойду и подберу тебе что-нибудь по-быстрому.

Ее «по-быстрому» займет не меньше часа.

Покачав головой, я выскальзываю из постели после ее ухода и замираю, когда мой телефон вибрирует на тумбочке.

Джереми: Что ты хочешь на ужин?

Я сужаю глаза, чтобы убедиться, что это действительно настоящее сообщение. Какая наглость со стороны этого придурка отправлять мне такое после того, что произошло сегодня. Он даже не собирается обсуждать это?

Но ладно. Если он хочет поиграть в эту игру, тогда вперед.

Сесилия: Я ухожу с друзьями и не приеду сегодня. Так что можешь ужинать чем хочешь.

Джереми: Приходи, когда закончишь.

Сесилия: Нет.

Джереми: Я не спрашивал, Сесилия.

Сесилия: А я не запиналась, Джереми. У меня сегодня выходной.

Затем я выключаю телефон, моя кровь закипает.

К черту этого засранца. Пришло время ему попробовать свое собственное лекарство

Глава 25

Сесилия

Прошло двадцать минут с тех пор, как мы приехали в этот VIP-клуб, и я уже жалею, что позволила Аве втянуть меня в это.

Клянусь, она как магнит притягивает неприятности и портит жизнь себе и мне, если оглянуться назад, начиная с самого детства.

Она часто придумывает идеи для развлечений, которые всегда включают в себя нарушение какого-нибудь правила, например, не выходить на улицу после комендантского часа или заходить в запрещенные места.

И нас часто на этом ловят. Папа всегда разочарован тем, что я делаю что-то подобное, а тетя Сильвер и мама отчитывают нас. Ава делает вид, что понимает и обдумывает свои действия, но вскоре снова возвращается к своей привычке нарушать правила.

Но, несмотря на это, она никогда не сваливает вину на меня и говорит что-то вроде:

— Простите, тетя Ким, что развратила вашу дочь, но, пожалуйста, не забирайте ее у меня.

Только когда мы выросли, я поняла, что Ава делает это, чтобы насытить голодного зверя внутри себя. Она делает это не ради внимания, как многие другие, поскольку изо всех сил старается не попадаться. Она делает это для себя.

Как будто пытается почувствовать себя живой.

Причина, по которой она каждый раз тащит меня с собой — чувство безопасности, потому что знает, что я ее прикрою.

Кроме того, она действительно считает, что я зря теряю молодость, не участвуя во всех этих вечеринках и адреналиновых забавах.

Но сколько бы она ни таскала меня в клубы, я все равно не могу привыкнуть к этой толпе людей и шуму.

В этом клубе, в частности, собралось столько людей, что хватило бы для заселения целого континента. Не совсем так, но ощущение именно такое.

Синие и фиолетовые огни покрывают куполообразную структуру потолка, как лазерные лучи, пока модный диджей проигрывает одну хитовую композицию за другой.

Тела извиваются, трясутся и скользят друг по другу, как змеи. Вонь сильных духов, пота и мускуса смешиваются вместе и душат мое дыхание.

Все удушает. Громкая музыка, вибрация пола под нами, крики, вопли, танцы и еще больше танцев.

Это абсолютная перегрузка, от которой мне хочется спрятаться в угол.

Но я не могу, потому что Ава только что выпила третью рюмку. Я вырываю четвертую из ее пальцев и кричу:

— Хватит!

— Не будь такой занудой! — она пытается бороться со мной за свою рюмку, а я держу ее вне досягаемости.

Но Ава немного выше меня, поэтому ей удается ухватиться за нее. Быстрым движением я выхватываю рюмку обратно и выпиваю ее, морщась от сильного жжения, а она ухмыляется, затем стучит по прилавку, чтобы купить еще.

— Ава! — я делаю выговор. — Я не смогу нести тебя на себе, если ты потеряешь сознание от переизбытка алкоголя.

— Расслабься, я не собираюсь доходить до такого состояния, — бросает она, когда ритм ослабевает. — Уху! Мне нравится эта песня!

Как только приносят рюмки, она украдкой опрокидывает одну и хватает меня за руку.

— Давай потанцуем!

— Нет!

— Давай, Сеси. Ты выглядишь сексуально. Давай потанцуем?

— Нет.

Она гримасничает, но затем проталкивается сквозь толпу, покачивая бедрами и трясясь в такт музыке.

Я прислоняюсь к стойке, чтобы хорошо видеть ее. Мое облегающее платье топорщится от движения, и я опускаю его обратно, чтобы оно доходило до середины бедра.

Поскольку у Авы не так много шансов поиграть со мной в одевалки, она одела меня в это черное платье с тонкой лямкой, которое прилегает к моему телу.

Первым ее выбором было красное без спины, но это ответ «нет».

И каблуки. Мы не можем забыть о каблуках, которые сейчас убивают мои ноги.

Но что мне действительно неприятно, так это то, что на мне платье. Раньше, когда я была моложе, я предпочитала платья, так как в них чувствовала себя принцессой.

Но я почти никогда не ношу их с той ночи, когда меня накачали наркотиками, а он так легко сорвал с меня платье.

Я сдвигаюсь в сторону, чтобы лучше видеть Аву, которая танцует, трясет задницей и привлекает группу парней.

Когда они начинают приближаться к ней, я протискиваюсь сквозь толпу и обхватываю ее за талию.

— Ты пришла! — она хватает меня за плечо и заставляет кружиться. — Ты танцуешь!

— Нет, не танцую. Давай уйдем отсюда, — я незаметно делаю движение в сторону. — Какие-то придурки положили на тебя глаз.

— Смотреть — можно. Трогать — нельзя, — она кладет обе руки мне на талию и заставляет меня раскачиваться в такт музыке.

Все мое внимание остается на этих парнях и на каком-то захудалом пожилом мужчине, который наблюдает за нами и облизывает губы.

Отвратительно.

Моя лучшая подруга совершенно не обращает внимания ни на них, ни на взгляды, которые мы получаем, пока она танцует на все сто.

— Расслабься, Сеси! — говорит она мне. — Ты не можешь отключить свой мозг на секунду?

Я бы хотела.

Но я видела кучу людей, покупающих наркотики на углах. А тот мерзкий тип просто трогал свои причиндалы, наблюдая за нами.

Я ни за что на свете не смогу отключить свой мозг после того, как стала свидетелем некоторых из этих сцен. Даже я понимаю, что излишняя подозрительность и осторожность — это следствие моей травмы.

Мир не является безопасным местом.

И хотя я хочу выбраться отсюда, но не могу просто оставить Аву одну. Эти засранцы наверняка набросятся на нее — не то чтобы они не набросились, пока я здесь, но я могу хотя бы попытаться спасти ее.

Парни подходят к нам первыми. Все трое высокие, хорошо одетые и выглядят как университетские ребята. Наверное, на год старше меня.

Один из них, кудрявый брюнет, скользит за Аву, пританцовывая в одном ритме с ней, не касаясь ее, а двое других, один блондин, а другой с черными волосами, окружают меня.

Жар поднимается у меня в горле, на щеках и в ушах. Я думаю о том, чтобы схватить Аву за руку и удрать отсюда, но она танцует с Кудрявыми Волосами и виляет попой в его сторону.

— Расслабься, — говорит она, вероятно, видя реакцию конца света на моем лице.

Ей легко говорить. Я не знаю, как, черт возьми, я смогу нормально дышать в этой атмосфере.

Кудрявые Волосы шепчет ей что-то на ухо, она смеется и кричит в ответ:

— Я Ава! Это Сесилия!

— Мне нравится твое имя, Сесилия, — пробормотал мне на ухо блондин с американским акцентом, и моей коленопреклоненной реакцией было ударить его локтем в бок и убежать, — Я Стивен.

— Ларри, — добавляет черноволосый.

Один из них, Стивен, дотрагивается до моей руки. Мурашки пробегают по моей коже, но это достаточно уважительно, чтобы я не ощущала угрожающих флюидов.

Ты также не чувствовала угрожающих флюидов с тем подонком.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на Аву, а она уже вовсю танцует с кудрявым, оба показывают свои движения. Она проводит пальцами по волосам и откидывает голову назад в такт музыке.

Я не могу не сканировать окружающее пространство в поисках присутствия Илая. Если у него есть глаза здесь — а у него есть глаза везде — значит, у нее большие проблемы.

— Мы с Дованом собираемся выпить! — кричит она и исчезает с парнем прежде, чем я успеваю ее остановить.

И я остаюсь с этими двумя.

Ларри остается позади меня, медленно танцуя в такт моему неуклюжему ритму, а Стивен оказывается передо мной и хватает меня за руку.

Он уловил, что я злюсь, когда меня трогают, поэтому держится на почтительном расстоянии, и я это ценю. По крайней мере, я не чувствую потребности извергнуть рвоту на его дизайнерские туфли.

Но я все равно хочу избавиться от этой ситуации.

Клубы — это действительно не моя стихия.

И люди тоже.

Где, черт возьми, Ава?

— Я тебя тут не видел, — кричит Стивен сквозь музыку, когда он и его друг практически зажали меня в сэндвич.

— Обычно я не занимаюсь этим, — говорю я с достаточной неловкостью, чтобы почувствовать смущение.

— Понятно! Ты слишком красива, чтобы прятаться.

Мой позвоночник резко выпрямляется, и я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

Ты слишком красива, чтобы прятаться, Сесилия.

Эти слова проносятся в моем мозгу, круша и скрежеща, пока я не перестаю дышать.

Он сказал мне их, когда мы только начали встречаться.

Нет, этого не может быть.

Я все выдумываю, верно?

Стивен совсем не похож на него, но, может быть, он его знает?

Он скользит от моей руки к талии, становясь все смелее и грубее.

В лёгкие не попадает воздух, но вместо того, чтобы тяжело дышать, мое тело впадает в состояние шока. Оно твердеет и превращается в камень.

Нет, нет. Сначала мне нужно выбраться отсюда.

Черт, черт.

Я пытаюсь оттолкнуть его локтем, но не двигаюсь.

Я не могу двигаться.

Ларри прижимается к моему бедру, его прикосновение обжигает материал моего платья и ставит клеймо на моей коже.

Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне, но не могу его остановить.

Черт, я даже не могу нормально дышать.

Состояние беспомощности вырывается на поверхность, бурля тошнотой и ужасающим страхом.

Как раз когда я думаю, что меня сейчас стошнит, большая рука хватает Стивена за плечо. Мужественная, покрытая венами, очень знакомая рука.

В мгновение ока Стивена откидывает назад с такой силой, что он едва не сбивает с ног еще нескольких человек.

Клянусь, мое сердце трепещет, когда я вижу, кто именно оказался передо мной.

Мои глаза скользят по внушительному телосложению Джереми, по джинсам и кожаной куртке, обтягивающей его мускулы, прежде чем они наконец останавливаются на его холодном, пустом лице.

Хотя оно не особенно отличается от его обычного выражения, сейчас есть что-то необычное.

Эмоция, настолько сильная, что витает в воздухе и пронизывает меня до костей.

Гнев.

Он стекает с Джереми в безумной манере, когда он сжимает Стивена с видимым бесстрастием, но скрытой яростью.

То, что кипит под поверхностью и приводит к ужасным последствиям.

— Отвали, — он отбрасывает Стивена, как будто тот ничем не отличается от бесполезной тряпки.

Ларри, который стоял позади меня, подходит к своему другу и бросает испуганный взгляд в нашу сторону, вероятно, узнав Джереми.

И хотя он не склонен к насилию на публике, за исключением случаев, когда это происходит на бойцовском ринге, все на острове знают, что с ним не стоит связываться.

Даже я это знаю.

И я все равно пошла в его особняк в тот первый раз. Иногда я ненавижу и восхищаюсь этой версией себя в равной степени.

Медленно, скованность покидает мои мышцы, но я остаюсь застывшей на месте, по совершенно другой причине.

По той причине, что Джереми здесь. На публике. Не пытаясь скрыть факт нашего знакомства.

Стивен снова начинает двигаться в нашу сторону, отмахиваясь от Ларри, который пытается его удержать.

— Мы были здесь первыми, — рычит он в лицо Джереми, явно не понимая царящей здесь атмосферы и, вероятно, не узнавая его.

Джереми бьет кулаком в лицо Стивена с такой силой, что окружающие задыхаются.

Он падает на пол, зажимая кровоточащий нос и причитая.

— Я сказал, — Джереми возвышается над ним. — Блядь. Отвали. Еще раз тронешь ее, и кровь из носа будет наименьшей из твоих забот.

Ларри пытается помочь своему другу подняться, крича сквозь музыку:

— Охрана! Охрана!

Внезапно позади них появляется мускулистый светловолосый парень. Охранник, о котором говорила Анника, зовут Илья и он выступает в роли старшего охранника Джереми.

Он обменивается взглядом с Джереми, а затем одной рукой вытаскивает Стивена и Ларри, схватив их за воротники рубашек.

И вот так я остаюсь один на один с чудовищем-мужчиной, который смотрит на меня так, будто хочет задушить.

Да, вокруг нас есть люди, много людей, но под его пристальным взглядом они могут считаться невидимыми.

Он делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами и прижимаясь грудью к моей груди. Мое сердце колотится, а нос наполняется его запахом.

Невозможно остаться безучастной, когда меня переполняет его тепло, присутствие и этот чарующий взгляд его пепельных глаз.

На несколько напряженных секунд между нами повисает тишина, и я сопротивляюсь желанию пролепетать что-то бессвязное. И вдруг он хватает меня за локоть и практически пинками уводит с танцпола, увлекая за собой. Мне приходится бежать трусцой, чтобы поспевать за его длинными шагами, и это только увеличивает нагрузку на мои пострадавшие ноги.

Но невозможно прекратить этот ураган или спастись от гнева, который волнами исходит от него.

Он проносится по коридору и останавливается перед комнатой, которую охраняет человек в черном костюме.

Увидев нас, он кивает Джереми и открывает обитую кожей дверь. Джереми едва кивает мужчине, прежде чем затащить меня внутрь и захлопнуть дверь.

Хаос, музыка и разговоры снаружи стихают. Мое тяжелое дыхание становится громким в тишине, как мне кажется, VIP-комнаты.

Два элегантных бархатных дивана стоят друг напротив друга, между ними — стеклянный журнальный столик.

Но я едва успеваю сосредоточиться на деталях, когда Джереми прижимает меня к стене. Его большая рука хватает меня за бедро, а глубокий, злобно-спокойный голос бьет меня как хлыст.

— Мало того, что ты отказалась выполнить свою часть сделки и явиться, так ты еще и выключила телефон, надела шмотки в стиле «трахни меня» и пришла сюда танцевать с какими-то мудаками, — его рука скользит туда, где мое платье заканчивается на бедрах. — Ты думала, что кто-то еще может прикасаться к тебе, Сесилия? Хм? Что кто-то другой сможет положить свои гребаные руки на то, что принадлежит мне?

Вцепившись руками в материал, он одним движением задирает платье вверх, заставляя меня вздохнуть.

— Я перережу им запястья, прежде чем они приблизятся к моей киске, — он срывает с меня трусики и отбрасывает их в сторону, а затем впивается пальцами в мою кожу. — Моей заднице, — он прижимает меня к себе, и его джинсы создают трение о мой возбужденный центр. — Моя гребаная собственность.

Я упираюсь рукой в его грудь, губы дрожат, когда на меня обрушивается шквал эмоций и эротических стимулов.

— Я не твоя собственность, Джереми. Я — человек.

— Мой человек, — почти прорычал он. — В следующий раз, когда ты позволишь кому-нибудь прикоснуться к себе, я трахну тебя в его крови и заставлю тебя кончить на его трупе.

Быстрым движением он освобождает свой член и ударяет головкой о мой клитор.

Один раз.

Дважды.

На третий раз я уже готова умолять его об этом, как распутная девчонка, в которую он меня превратил.

Я так привыкла к его грубому обращению, что у меня между бедер уже течет.

Без всякого предупреждения он с силой погружается в меня одним толчком.

Моя спина выгибается дугой, и меня пронзает мощная дрожь.

Он поднимает мои ноги так, что они обхватывают его мощную талию, и вбивается в меня глубокими, резкими ударами, предназначенными для наказания.

— Это последний раз, когда ты игнорируешь меня. Ты больше никогда не придешь в такое место без меня.

Я хватаюсь обеими руками за его шею. Мне кажется, что если я не буду держаться за него, то упаду лицом вниз.

— Мы не в отношениях, — говорю я, несмотря на свой сбивчивый голос. — Ты не имеешь права указывать мне, что делать.

— В отношениях мы или нет, это не значит, что ты хочешь меня меньше. Чувствуешь, как твоя киска так хорошо принимает мой член, как твое тело оживает для меня? Больше ни для кого, только для меня, — он отпускает одну из ягодиц, а затем шлепает по ней. — В следующий раз, когда ты подпустишь к себе другой член, я хочу, чтобы ты вспомнила, как ты доишь мой член, как маленькая грязная шлюшка.

— Ты сделал это первым, — процедила я, не в силах выдержать заданный темп, подпрыгивая на его члене. — У тебя на руке висела та девушка. Почему бы тебе не пойти к ней и не оставить меня в покое?

— Ты этого хочешь? — он вытаскивает член до самого кончика, а затем снова вводит, ударяя по моей точке G и превращая меня в лужу эмоций. — Ты хочешь, чтобы я вогнал свой член в другую киску?

В моей голове проносятся образы его с другой женщиной, а именно с белокурой красавицей Майей.

— Скажи мне, Сесилия. Ты хочешь, чтобы я трахал ее, пока она не начнет выкрикивать мое имя?

Мои губы дрожат, и я сжимаю их, прежде чем сказать.

— Если ты это сделаешь, я пересплю с кем-нибудь другим.

Скорее всего, я бы не стала, потому что мысль о сексе с кем-то, кроме Джереми, все еще пугает меня до смерти. Но я не позволю ему получить удовольствие от того, что он раскрошит меня на кусочки.

Его выражение лица становится пустым, слишком пустым, когда он скользит рукой по моей груди и спокойно обхватывает мое горло.

— И кто же этот кто-то, а? Парень, который будет целовать твое тело, ласкать тебя и заниматься с тобой любовью? Это не то, чего ты хочешь, Сесилия. Далеко не это. Ты любишь, когда тебя преследуют и унижают. Тебе нравится, когда тебя трахают до беспамятства, пока ты не потеряешь контроль. Тебе нравится быть моей маленькой грязной шлюхой.

А потом он душит меня, вбиваясь в меня все сильнее. Он трахает меня так, будто ему принадлежит каждый дюйм, будто он не может пропустить ни одной части, ни одного уголка.

Чем больше он забирает мой воздух, тем сильнее я сжимаюсь вокруг него, душа его член, пока он стонет.

Ему нравится, что я настолько беспомощна, настолько податлива, настолько подстроена под его безжалостный ритм, что я стону от этого.

Что умоляю о большем.

В мгновение ока он превратил меня в мазохистку для своего насилия. Я так привыкла к нему, что научилась жаждать его дикости.

Мое ядро сжимается в кратких интервалах, и когда он снова попадает в мою скрытую точку, я задыхаюсь от нехватки воздуха и кончаю так сильно, что мне кажется, что могу потерять сознание.

Но не делаю этого.

Я остаюсь там, прижатая к стене, пока его член входит в меня, жестко, быстро и неумолимо. Джереми не из тех, кто кончает быстро. Он растягивает удовольствие, ему нужно перестроить мои внутренности, прежде чем он даже подумает о том, чтобы кончить.

Он продолжает и продолжает, пока я не начинаю думать, что он никогда не кончит. Именно тогда, когда я верю, что он наконец-то кончит, он меняет нашу позицию. Он трахает меня, прижав к дивану, с поднятой вверх задницей, затем на четвереньках на полу, его пальцы наматывают мои волосы. Потом на спине, возвышаясь надо мной, как бог-тиран.

Которому нужны кровавые жертвы.

Потому что именно это он и делает. Он наклоняется, берет одну из моих грудей и прикусывает мягкую плоть так сильно, что она жжется.

Кровь покрывает его губы, когда он поднимает голову и рычит:

— Скажи мое имя.

Я сжимаю губы.

— Сесилия, скажи мое гребаное имя.

Слеза скатывается по моей щеке, и я отворачиваю голову в сторону, отказываясь дать ему то, чего он требует.

— Я сказал. Скажи мое имя. — Джереми снова кусает меня, и я кричу от боли, но не произношу его имя.

Он трахает меня еще безжалостнее, чем раньше, вбиваясь в меня до тех пор, пока я не соскальзываю по полу. Он трахает меня так, словно ему нужно, чтобы я чувствовала каждый дикий толчок.

Он трахает меня так, словно он на краю, и я могу либо спасти, либо столкнуть его с обрыва.

Это сыро и опасно. Беззаконно и первобытно.

Интенсивно и карающе.

Затем, наконец, я чувствую, как его семя покрывает мои внутренности в длинной струе.

Я хриплю, все еще пытаясь взять себя в руки, когда Джереми выходит из меня, использует несколько салфеток, чтобы вытереть мои бедра, а затем за руку поднимает меня на мои неустойчивые ноги.

Я отстраняюсь от него и разглаживаю платье, морщась, когда закрываю след от укуса. Тем не менее, я отказываюсь издать хоть звук и использую все свое достоинство, чтобы сохранить спокойствие. Он превратил меня в свою шлюху, но это только во время секса.

Если он думает, что я стану его игрушкой в реальной жизни, то у него на уме совсем другое.

Я приглаживаю волосы и тру под глазами, благодаря за водостойкую тушь.

Я не могу понять, почему одно прикосновение других парней превращает меня в кашу, но Джереми способен трахнуть меня, разбить мой мир на кусочки, и при этом я не чувствую угрозы.

Черт, у меня никогда не было приступов паники рядом с ним.

В поле моего зрения попадает крупное тело, и когда я не обращаю на него внимания, он поднимает мой подбородок большим и указательным пальцами, глаза сужены, челюсть сжата.

— Что это, блядь, было?

— Если хочешь, чтобы кто-то произнес твое имя, иди к своей Майе, — я откидываю волосы и выхожу оттуда. Я хочу выскочить вальсом, но мне приходится двигаться как можно медленнее, потому что меня тошнит.

И тут я вспоминаю кое-что очень важное.

Ава.

Глава 26

Джереми

Потребность вогнать что-то в землю окрашивает мое зрение в красный цвет.

Мой кулак сжимается, но я не действую в соответствии с этими желаниями.

Или импульсам.

На самом деле, я расчетлив до мелочей и начинаю действовать только после того, как предвижу все возможные исходы определенной ситуации.

Очевидно, этот принцип не распространяется на разъяренную девушку, которая только что вышла из комнаты.

Я задерживаюсь на несколько минут, не только чтобы изгнать все импульсивные мысли, но и чтобы усыпить свой член.

Неважно, что я был внутри нее не больше десяти минут назад; всегда есть эта первобытная потребность впиться когтями глубоко в ее кожу и никогда не останавливаться.

Но либо я успокоюсь, блядь, либо навсегда похищу ее в свое логово, где никто не сможет ее найти, не говоря уже о том, чтобы увидеть.

Или прикоснуться к ней.

Образ тех двух ублюдков, положивших свои руки на нее, вызывает новую волну ярости — определенно не тот образ, который должен быть в моих тщетных попытках расслабиться.

Я не беспокоюсь, что она сбежит. Я знаком с владельцем клуба, новым парнем, пытающимся вести дела с мафией, и он даст мне доступ к записям камер наблюдения, если я попрошу. Кроме того, мой самый эффективный охранник, Илья, имеет четкий приказ следить за Сесилией на случай, если она отключит телефон, как это было раньше, или исчезнет без предупреждения.

Так я узнал, что она здесь, и последовал за ней.

Я набираю его номер, и он отвечает после двух гудков.

— Обстановка, — говорю я в упор.

— Мисс Найт пытается вынести свою подругу, которая настолько пьяна, что смеется, будучи спящей.

— Место.

— Левая сторона бара.

— Отгоняй любое нежелательное внимание, пока я не приду.

— Понял, босс.

— Что случилось с теми двумя, что были раньше? — я выхожу из комнаты, не чувствуя себя спокойнее ни на йоту.

— Я добился, чтобы их вышвырнули из клуба.

— Хорошо.

— Босс.

— Да?

— Один из них, блондин, сказал что-то такое, от чего мисс Найт побледнела.

Я делаю паузу, мой палец скользит вверх и вниз по задней поверхности телефона. Теперь, когда я думаю об этом, Сесилия выглядела на грани состояния диссоциации. Я подумал, что это потому, что она была окружена двумя парнями и могла почувствовать угрозу в присутствии противоположного пола.

Это была провокация, когда она сказала, что переспит с кем-то другим. Я знаю, что она не сможет, но меня это все равно взбесило.

— Что он сказал? — спрашиваю я Илью.

— Что-то о том, что она слишком красива, чтобы прятаться. Как только он произнес эти слова, на нее как будто что-то нашло.

Это может быть частью ее настороженного характера, но что-то мне подсказывает, что это не так.

— Он ведь студент нашего университета?

— Возможно. Он и его друг — американцы.

— Найди его.

Вот тогда я и узнаю, будет ли это всего лишь мелкое уголовное преступление за то, что он посмел танцевать с ней, или что-то другое. И кого я обманываю? С таким же успехом это может быть поводом отрезать ему член за то, что он посмел к ней прикоснуться.

Повесив трубку, я направляюсь к барной стойке. Илья стоит на противоположном конце, достаточно близко, чтобы вмешаться, если кто-то попытает счастья, но достаточно далеко, чтобы его не заметили.

Сесилия тянет за руку пьяную Аву, а та тянет ее вниз и спотыкается.

Сегодня она на каблуках и в платье «трахни меня», которое призвано продемонстрировать ее изгибы, стройные ноги и бледные плечи.

Мой член дергается при виде этого. Снова. И я закрываю глаза на короткую секунду, прежде чем направиться к ним.

— Пойдем, Ава, — Сесилия хватает свою подругу за руку. — Я говорила тебе, что не смогу унести тебя, когда ты напьешься.

— Сеси! — Ава обнимает ее, ухмыляясь. — Моя прекрасная подружка.

Затем она принюхивается и отстраняется.

— Почему от тебя пахнет мужским одеколоном? И сексом? О мой гребаный Бог, ты трахалась?

Лицо Сесилия краснеет.

Рот Авы открывается и закрывается, прежде чем она пролепетала.

— О боже, О боже, ты больше не ханжа. О МОЙ БОГ. Все! Эта девочка наконец-то получила Ч!

— Ава! — Сесилия захлопнула рот рукой. — Клянусь Богом, если ты не встанешь и не поможешь мне отнести тебя в машину, я позвоню Илаю, чтобы он нас забрал.

Ава бросает взгляд, прежде чем вяло встать и опереться на Сесилия.

— Ты жестокая маленькая сучка, — Ава пошатывается, затем падает на нее. — Как ты можешь угрожать мне Тем-Кого-Нельзя-Называть?

Сесилия пытается наполовину нести ее и каждую секунду рушится под ее весом.

— Фу, когда ты стала такой тяжелой?

— Как грубо. Я не тяжелая… — Ава осекается и моргает, когда видит, что я стою позади них. — О, привет, страшный брат Анни. Ты тоже здесь тусуешься? Хороший вкус, хороший вкус. И еще, не мог бы ты дать Анни немного пожить? Заранее спасибо.

Сесилия замирает, затем крутит головой в мою сторону. Должно быть, она ослабила хватку вокруг Авы, потому что та падает на пол, хихикая.

— Что ты здесь делаешь? — Сесилия поджимает губы. — Уходи.

— Не надо, — я ступаю в ее пространство, и у нее нет возможности отступить, если только она не готова наступить на свою подругу.

Я обнимаю ее за талию и прижимаю к своей груди.

— Похоже, у тебя развивается привычка бросать мне вызов только для того, чтобы потрепать мне нервы, но это не будет служить никакой цели, кроме как выводить меня из себя. И ты прекрасно знаешь, каким я становлюсь, когда злюсь, так что не испытывай меня на прочность.

Она бьет своими маленькими кулачками по моей груди, как будто это может как-то навредить мне.

— Просто оставь меня в покое. Моя попытка вернуть подругу домой не имеет никакого отношения к нашей договоренности, так что тебе вообще не стоит здесь находиться.

— Я буду единственным, кто решит это, — я отпускаю ее без какой-либо другой причины, кроме как для того, чтобы контролировать себя.

Если я еще хоть на минуту прикоснусь к ее нежной коже, то мне придется погрузиться в ее тесное тепло.

Снова.

Сесилия приседает, чтобы обнять Аву, которая использует пол в качестве подушки и практически спит. Она подталкивает подругу и просит ее проснуться, но та никак не реагирует.

Я киваю Илье, и он быстро подхватывает Аву и несет ее на руках. Глаза Сесилия расширяются.

— Что ты делаешь?

— Подвожу тебя домой, — я переплетаю ее пальцы со своими, когда она пытается выхватить Аву у Ильи.

Когда он направляется к заднему выходу, она практически бежит за ним, и только моя хватка не дает ей физически остановить его.

Я впервые держу ее руку и не могу отделаться от ощущения, что она маленькая, мягкая и идеально сочетается с моей.

— Я могу позвонить кому-нибудь из наших друзей, — пытается она сказать мне, поняв, что Илья ее не послушает.

— Или ты можешь просто пойти со мной, — говорю я, крепче сжимая ее руку, когда вспоминаю, что этот ублюдок Лэндон — один из их друзей.

Мне действительно следовало поместить его в кому, когда у меня была такая возможность.

Я остановился, потому что люди романтизируют всех, кому больно, а я не делал ублюдку одолжения.

— Илай убьет меня, если узнает об этом, — пробормотала она.

— Почему? — спрашиваю я.

— Я только что позволила другому парню нести ее, — она вскидывает свободную руку вверх. — Ты не поймешь.

— Он бы и пальцем тебя не тронул, — говорю я совершенно серьезно.

Она выпускает длинный вдох, и я клянусь, что она собирается улыбнуться, но останавливает себя.

— Вы, ребята, сделаны из одной материи.

Когда мы подходим к ее маленькой машине, она сигналит, и Илья бросает на меня взгляд, потому что машина может быть похожа на крошечное черепашье гнездо.

Я киваю ему, чтобы он посадил Аву сзади. Как только Сесилия убеждается, что ее подруга устроилась, она решает сесть за руль, но Илья уже скользит на водительское сиденье, сильно наклонившись.

Когда я присоединяюсь к нему на переднем сиденье, мне кажется, что я сижу в чертовой игрушечной машинке.

Мне приходится сгибать ноги и голову, несмотря на то, что сиденье отодвинуто на максимум.

Сесилия смотрит на нас через окно, и у нее плохо получается прятать улыбку.

— Залезай, — приказываю я. — И это не смешно.

— На самом деле смешно. Вы двое выглядели бы очаровательно с одной из пушистых бандан Анни.

— Сесилия.

— Ладно, ладно. Ты не обязан командовать мной во всем, знаешь ли, — она качает головой, но затем садится рядом с подругой и кладет голову Аве на плечо.

К счастью, их общежитие находится недалеко от клуба, и мы добираемся до того, как у Ильи или у меня начинаются мышечные судороги.

Сесилия начинает протестовать, когда Илья заносит Аву в дом, но вскоре прекращает это, прекрасно понимая, что сама она не справится.

Я остаюсь в гостиной, пока он несет Аву в ее комнату, а Сесилия следует за ним.

Вскоре он снова появляется, и она захлопывает дверь.

— Найди тех двоих с вечера. Того, кто был с Авой, тоже.

Он кивает и уходит, закрыв за собой входную дверь.

Я изучаю гостиную, в которой Сесилия проводит часть своего времени. Анника всегда говорит о том, что Сесилия и Глиндон предпочитают спокойные вечера дома, в то время как она и Ава предпочитают выходить в свет.

Она проста, полна маленьких чучел кроликов и других животных, которые, я уверен, сделаны не ею.

Ее комната говорит о ней больше, чем это общее пространство.

Я быстро осматриваю помещение на случай угрозы безопасности, но не нахожу ничего подозрительного.

Пока что.

Пятнадцать минут спустя Сесилия появляется из комнаты Авы, держа в руке туфли на каблуках и на цыпочках медленно закрывая дверь.

Я иду за ней и шепчу ей на ухо:

— Почему ты ведешь себя как воровка?

Она задыхается и разворачивается так быстро, что падает назад. Я хватаю ее за локоть и поддерживаю. Ее туфли оказываются на полу.

Она смотрит на меня и шепчет:

— Я думала, ты уехал.

— Очевидно, я все еще здесь, — пробормотал я в ответ.

— Я слышала, как открывалась и закрывалась входная дверь.

Возможно, именно поэтому она ослабила бдительность. Возможно, она не настолько забывчива к своему окружению, как я думал раньше.

— Это был Илья, — я наклонился ближе. — Как долго мы должны продолжать шептаться?

Она хватает меня за руку — нет, только за запястье — и тащит в свою комнату, затем закрывает дверь.

— Тебе нужно уйти.

— Почему?

— Как, черт возьми, я должна объяснить тебя Аве? Мы не в отношениях.

Она уже второй раз за сегодня произносит эту фразу. Разница в том, что сейчас она не звучит обвиняюще, а просто констатирует факты.

— Ты хочешь быть в отношениях?

Ее губы слегка дрогнули, но этого достаточно.

— Что?

— Ты ревновала к Майе, и тебе, очевидно, нужен ярлык, чтобы успокоить свой занятой мозг. Удовлетворят ли тебя отношения?

— Что значит быть в отношениях с тобой, Джереми? Что ты можешь приказывать мне, заставлять меня выполнять твои приказы, пока ты продолжаешь вытеснять меня? Потому что это называется владением, а не отношениями, и я не фанатка такого.

— Следи за языком.

Она делает длинный вдох, затем говорит менее напряженным тоном.

— Отношения означают компромисс, отдачу и принятие, партнерство. Это не дисбаланс сил, когда последнее слово во всем остается за тобой, а я просто повинуюсь.

— Ты любишь повиноваться.

— В сексуальном плане — да, люблю. В этом плане я даю тебе свободу действий. Но не в реальном мире, Джереми. Я человек с чувствами, страхами и предпочтениями. Я также независимый человек, который дорожит своей свободой. Если ты будешь постоянно принуждать меня, в конце концов закроюсь от тебя. Я этого не хочу, и уверена, что ты тоже этого не хочешь, верно?

Я сужаю на нее глаза.

Она о чем-то просит. О чем именно, я не знаю.

— Скажи это.

Она хмурит брови.

— Что сказать?

— То, чего ты хочешь.

— Я просто хочу знать о тебе больше. Это несправедливо, что только ты знаешь обо мне все.

— Ты знаешь все, что нужно знать.

— Все? Ты имеешь в виду тот факт, что ты изучаешь бизнес, являешься главой Язычников и наследником мафии? Это ничего не говорит мне о твоем характере.

— Ты знаешь о мотоцикле, коттедже и моих сексуальных предпочтениях.

Она немного расслабляется, вероятно, наконец-то поняв, что недооценивает, насколько хорошо меня знает. Почти на том же уровне, что и мои родители.

Черт, даже они не знают, чем я увлекаюсь.

Она подходит ближе.

— У тебя всегда было такое пристрастие?

— С тех пор, как я достиг половой зрелости, да.

— Когда ты впервые попробовал себя в этом?

— Во время той инициации, когда преследовал тебя.

Ее лицо покраснело.

— Ты... никогда не пробовал это раньше?

— Нет.

— Почему?

— Я не доверял никому, с кем можно было бы это осуществить.

— Значит ли это, что ты доверяешь мне? — она смотрит на меня большими зелеными глазами, полными надежды и новой привязанности.

Нет, она хочет моей привязанности.

Она хочет от меня большего.

От меня.

Это озадачивает меня до смерти. Зачем ей это? Единственное, что я способен ей дать — это удовольствие.

— Частично, — говорю я в ответ на ее вопрос.

Ее плечи ссутуливаются, а прежняя яркость тускнеет.

— Почему не полностью?

Потому что ты назвала имя этого ублюдка во время того первого раза.

И она отказалась назвать мое ранее.

Не говоря уже о том, что она поневоле втянулась в это, отчасти потому, что я угрожал ей, отчасти потому, что она не может — и не хочет — найти никого, кто удовлетворит ее извращения, кроме меня. Кто прикасается к ней, трахает ее и нажимает на ее кнопки, как это делаю я.

Но если у нее будет шанс, я не сомневаюсь, что она уйдет.

— Теперь моя очередь задавать вопросы, — я скрещиваю руки. — Что сделал этот блондинистый ублюдок, из-за чего ты отключилась?

Она моргает от резкой смены темы.

— Он ничего не сделал, но он сказал что-то слишком похожее на то, что сказал Джон, когда мы впервые встретились.

— Кто такой Джон? — спрашиваю я, хотя точно знаю, кто этот ублюдок.

— Мой подонок бывший, — рычит она при одном только упоминании о нем.

Это моя девочка.

— Это было слишком похоже? — спрашиваю я.

— Слово в слово, — она вздрагивает. — Это было чертовски жутко.

— Как ты думаешь, они знакомы?

— Я не знаю. Надеюсь, что нет, — в ее взгляде мелькает нотка страха. Она боится, что причина ее кошмаров вернется в ее жизнь.

И я избавлюсь от нее еще до того, как она приблизится.

— Я собираюсь переодеться, — объявляет она, а когда я остаюсь на месте, добавляет. — Это твой сигнал, чтобы уйти.

— Я уйду после того, как ты уснешь.

Я вижу, что она хочет возразить, но вздыхает и продолжает заниматься своими делами.

Я подожду, пока она уснет, а потом выясню, почему этот блондин и его друг подошли к Сесилия именно сегодня.

Глава 27

Джереми

— Входи.

Илья с грохотом срывает дверь с петель, когда мы заходим внутрь, хотя должны были быть осторожными.

Однако выражение абсолютного шока на лицах ублюдков, когда мы проскальзываем в их квартиру, того стоит.

Темноволосый, Ларри, вздрагивает от сна, медленно моргает, а затем смотрит вниз на свои едва прикрытые причиндалы.

Его друг с кудрявыми волосами, Донован, просыпается следом от своего сна на полу.

Стивена не видно.

Илья кивает мне и распахивает другие двери в поисках его.

— Какого хрена? — говорит Дован мрачным голосом. Сейчас раннее утро, и хотя эта операция должна была произойти вчера поздно вечером, я не смог уйти, когда Сесилия заснула у меня на руках.

И я, возможно, провел несколько часов, наблюдая за тем, как она спит, как мудак, которым она меня назвала.

Только когда Илья написал мне сообщение, напомнив, что у этих ублюдков сегодня утром занятия, и спросил, не стоит ли нам перенести встречу на ночь, и наконец покинул ее.

Тот факт, что я действительно боролся за то, чтобы содрать с себя ее тепло и уйти, беспокоит и откровенно раздражает.

Илья поднимает Стивена, схватив его за воротник. У этого ублюдка багровый синяк от знакомства с моим кулаком прошлой ночью, и он выглядит как гротескная версия самого себя.

Мой охранник запихивает его между его друзьями и заставляет их троих встать на колени перед диваном, пока они бесплодно борются и выпускают какие-то юношеские «что за хрень».

— Мой отец влиятелен, — говорит Дован, облизывая губы и обильно потея.

— Какое совпадение, — я наклоняю голову в сторону. — Мой тоже, но ты видишь, чтобы я использовал его имя или влияние?

Ларри смотрит на Илью, который представляет собой не что иное, как стену позади него, затем говорит.

— Мы можем поговорить об этом?

— Именно это я и планировал, — я демонстративно снимаю куртку и кладу его на соседний стул, после чего возвращаюсь и встаю перед ними. — Вчера вечером у вас было задание, которое заключалось в том, чтобы подойти к Аве и Сесилии, разделить их и загнать Сесилию в угол. Я хочу знать все об этом задании — почему, как и кто.

Стивен рычит. — Пошел ты.

Я бью его кулаком в правую сторону лица, пока кровь не забрызгивает все его черты, окрашивая в красный цвет, а затем небрежно отступаю назад.

— Это был не ответ. Мы попробуем еще раз. Кто тебя на это надоумил?

— Послушай, парень, — Дован вздрагивает при виде своего друга.— Мы действительно не хотели ничего плохого.

Я бью его, сильнее, чем его друга, и он взвывает, как побитый щенок, хватаясь за лицо и ругаясь.

Мое внимание переключается на Ларри.

— Ты скажешь мне то, что мне нужно знать, или сначала хочешь встретить свою судьбу?

Стивен пытается встать, но Илья пихает его обратно и пинает Дована, который приходит ему на помощь.

Ларри наблюдает за своими бесполезными друзьями, а затем изучает мой кулак.

— К черту это.

— Нет, — кричит Стивен и извивается под лапами моего охранника, — Не говори этому ублюдку...

Его слова обрываются на полуслове, когда Илья бьет его ногой в живот.

— Оно того не стоит, — говорит Ларри, а потом смотрит на меня. — Нам сказал какой-то парень в клубе, что если мы сделаем кое-что для него, то получим бесплатные наркотики.

Мой палец скользит взад-вперед по бедру. Парень из клуба?

Джон в гребаном Лондоне. Что ему делать в клубе? Если только он не заглянул в гости?

Но это тоже неверно, учитывая, что я его пометил и точно знаю, где этот ублюдок находится в любое время.

Заметка для себя: уточнить, где Джон был вчера вечером.

Я достаю свой телефон, прокручиваю до фотографий ублюдка и показываю его им троим.

— Это он?

— Нет, — в унисон говорят Ларри и Дован.

Мне даже не нужно ждать ответа Стивена. Никакой вспышки узнавания не промелькнуло в их глазах, когда они увидели фотографию.

Если только они не высококвалифицированные убийцы или психопаты, прекрасно умеющие маскировать свои эмоции, то это невозможно скрыть.

— Что он велел тебе сделать? — спрашиваю я со спокойствием, которого не чувствую.

Ларри дважды сглатывает, затем трижды облизывает губы, прежде чем заговорить.

— Он указал на двух девушек в баре и сказал, чтобы мы их раздели. Ему было все равно, что мы сделаем с блондинкой, но мы должны были сделать так, чтобы сереброволосой было не по себе. Он сказал нам начать сразу, иначе она сбежит, а если она сбежит, мы не сможем получить все самое лучшее. После того, как мы завоюем ее доверие, мы смогли бы лапать ее или делать все, что захотим.

Кровь закипает в моих венах, и разрушительная энергия бурлит во мне, требуя освобождения.

— Все, что угодно, — повторяю я срывающимся голосом.

— Мы не собирались ничего делать, — пролепетал Дован. — Я клянусь.

Мой взгляд переходит на Стивена.

— А как насчет тебя, ублюдок? Были ли у тебя какие-нибудь идеи после того, как ты получил зеленый свет на «все, что угодно»?

— Нет, — говорит он совершенно издевательским тоном.

— Я думаю, ты лжешь. Думаю, ты планировал залезть ей под кожу и получить к ней свободный доступ. Он ведь сказал тебе эту фразу, не так ли? Ты слишком красива, чтобы прятаться. Возможно, он сказал, что ты должен использовать это, чтобы заморочить ей голову и сделать ее податливой. Но вот в чем дело, — я хватаю его за воротник и поднимаю на ноги. — Та девушка, которую ты трогал, принадлежит мне, а ты знаешь, что я делаю с теми, кто смотрит на то, что принадлежит мне, не говоря уже о том, чтобы причинить боль? Заставляю их желать смерти.

Глаза Стивена блестят от беспредельного страха впервые с тех пор, как мы ворвались в их квартиру.

Он знает, что облажался и связался не с тем человеком. С тем человеком, путь которого он никогда не должен был пересекать.

Если бы они только совершили ошибку, подойдя к ней в клубе, было бы достаточно удара и занесения в черный список клуба. Не то чтобы достаточно, но я бы заставил себя остановиться на этом.

Но у этих трех ублюдков хватило наглости ранить ее эмоционально и вызвать воспоминания, которые она так старалась забыть.

— Вот как это будет происходить. Я накажу тебя за то, что ты осмелился подойти к Сесилии и имел наглость прикоснуться к ней, и я сделаю так, что тебе будет больно. Я также оставлю шрам, чтобы ты запомнил меня. Затем ты исчезнешь из ее жизни. Если я обнаружу тебя в радиусе десяти миль от нее, я убью тебя на хрен и брошу так глубоко в море, что никто не найдет твой труп.

Потом я в одиночку выбил всю дурь из этих троих, но со Стивеном все было иначе. Стивена также подвергают водяной пытке, пока он истекает кровью по всей квартире и обсирается.

Стивен останется в поле моего зрения еще долго после того, как выздоровеет, и я буду выбивать из него всю дурь снова и снова. Он будет жить в страхе, оглядываясь через плечо, под кроватью и в шкафу, ища дьявола из своих самых страшных кошмаров.

Нам требуется больше времени, чем я планировал вначале, чтобы покинуть их дом. Отчасти потому, что я слишком сильно наслаждался их кровавой расправой.

В отличие от слухов, я не получаю удовольствия от насилия и не стремлюсь к нему.

Насилие — лишь один из многих методов очистки, которые можно заменить более мирными, например, поездкой на мотоцикле.

Или безжалостный трах с Сесилией.

Но я точно получил удовольствие, когда наказал этих ничтожеств и оставил их истекать кровью на полу квартиры.

Однако по сравнению с тем, что они посмели сделать с Сесилией, или, что еще хуже, что они планировали, этого недостаточно.

Тем не менее, в моей душе все еще что-то не так. Тот факт, что Джон не был тем, кто подговорил их на это.

Но это не имеет смысла. Джон — единственный, кто знает о его обхаживании Сесилии.

Если только этот мерзкий ублюдок не замаскировался. Трое неудачников, вероятно, были пьяны или под кайфом, а в клубе было темно, так что они могли перепутать некоторые детали.

Пока Илья вытаскивает машину и едет по дороге, я достаю свой телефон и запрашиваю записи с камер наблюдения в клубе прошлой ночью.

Ответ приходит почти сразу.

Я прокручиваю запись до того момента, когда трое ублюдков вошли в клуб, прыгая вокруг, как обезьяны под кайфом. Вскоре после этого они забиваются в угол возле туалета. Единственный намек на их спутника — мелькание его черной рубашки.

Это, должно быть, тот парень, который обещал им наркотики. Я смотрю все новые и новые кадры, но его не видно ни рядом с ними, ни даже в баре, откуда он мог бы наблюдать за своей работой.

Невозможно обнаружить его в оживленном клубе, когда все, что у меня есть, это то, что на нем была черная рубашка.

Это может быть Джон? Я собираюсь позвонить своему человеку в Лондон, но меня отвлекает сообщение.

Сесилия: Доброе утро. Спасибо за них *сверкающее эмодзи сердечка*.

Я целую минуту напряженно смотрю на сверкающее сердце, но так и не могу найти ему объяснение. Одно могу сказать точно, оно мне нравится, и это застало меня врасплох, так как она впервые прислала такое.

Затем я замечаю, что она приложила фотографию коробки с вафлями, которую я ранее привёз в ее квартиру.

Сесилия: Откуда ты знаешь, что я люблю вафли?

Это написано в ее дурацком дневнике. Я думаю, это ее утешительная еда, когда она хочет почувствовать себя лучше. Я подумал, что после вчерашнего вечера ей нужно взбодриться.

Хотя у нее не было сонного паралича, она дрожала, когда спала в моих объятиях, и слезы застилали ее веки. Это часть причины, по которой я не мог заставить себя уйти, пока она не заснет крепким сном.

Джереми: Я знаю о тебе все.

Я уже собираюсь убрать телефон, ожидая, что она будет слишком занята подготовкой к школе, но ее ответ приходит незамедлительно.

Сесилия: Так вот как тебе удалось найти меня в клубе? Ты попросил Илью следить за мной, не так ли? Подожди минутку. А Илья выполнял за тебя работу все те недели, когда ты отсутствовал?

Эта маленькая лиса слишком умна для ее же блага.

Джереми: Он был там на случай, если тебе понадобится защита.

Сесилия: Скорее, он был псевдо-преследователем. Серьезно, больше всего мне нужна защита от тебя.

Джереми: Жаль, что никто не может защитить тебя от меня.

Сесилия: Не будь таким уверенным. Я могу постоять за себя.

Я начинаю это понимать, учитывая все, что она требовала, и то, как она настаивала на своем прошлой ночью, и я не уверен, нравится ли мне эта ее сторона.

К черту. Нравится. Только не тогда, когда она использует это, чтобы уйти от меня.

Джереми: Ты можешь противостоять мне сколько угодно, но есть вещи, которые не подлежат обсуждению, например, твоя безопасность.

Сесилия: О, пожалуйста. У тебя менталитет тирана, и ты думаешь, что все не подлежит обсуждению. Но даже не думай, что я буду сидеть и терпеть. Этого просто не произойдет. В любом случае, спасибо за вафли. Нам с Авой они понравятся.

Джереми: Я послал их тебе, а не Аве.

Сесилия: Делиться — значит заботиться.

Джереми: Я не делюсь. Все, что связано с тобой, принадлежит мне.

Кроме того, мне не нравится, как в клубе, когда они танцевали, Ава была вся поглощена ею. Или как Сесилия заботится о ней с тошнотворной нежностью. То, чего она не делает даже со мной.

У меня возникает искушение полностью избавиться от Авы, но из-за этого я могу потерять Сесилию навсегда.

Поэтому я задвигаю эту мысль на задворки сознания.

Пока что.

Сесилия: Ты серьезно ревнуешь к моей лучшей подруге? Которая к тому же девушка?

Джереми: Ты уделяешь ей слишком много внимания.

Сесилия: Хорошо, мистер Пещерный Человек. Хорошего дня, и, пожалуйста, постарайся никого не обидеть *сверкающее эмодзи сердечка*.

Я смотрю на этот эмодзи дольше, чем на предыдущий.

— Что-то не так? — спрашивает Илья со своего места за рулем.

— Что означает эмодзи со сверкающим сердце?

Илья смотрит на меня некоторое время, выглядя ошеломленным в первый раз за все время, прежде чем снова сосредоточиться на дороге.

— Разве не все эмодзи с сердечками означают любовь и привязанность?

— Но вокруг него есть блестки. Это должно означать что-то другое.

— Я не знаю.

Я тоже не знаю, почему заостряю на этом внимание. Я привык, что Анника присылает в своих сообщениях целую массу эмодзи-стикеров и GIF-файлов. И они часто заполнены всевозможными сердечками, в основном фиолетовыми и белыми.

Но Сесилия редко использует эмодзи. Она слишком прямолинейна для этого.

Тем не менее, я хочу знать, что именно она имела в виду, отправляя это сообщение.

— Босс.

— Хм? — рассеянно отвечаю я Илье, все еще глядя на ее сообщение.

— Какие у тебя планы относительно мисс Волковой и парня, с которым она встречается?

Я выключаю экран телефона при напоминании о моей сестре и ее нежелательной влюбленности.

Все это время я не обращал на это внимания, чтобы дать ей больше свободы, но недавно до меня дошло, что Крейтон Кинг, парень, который нравится Аннике, затевает что-то с Лэндоном.

И хотя вначале мне было наплевать на то, что они кузены, в основном потому, что Крейтон держится подальше от всего, что связано с Элитой, в последнее время Николай выяснил, что это не так.

Адресе замерзнет, прежде чем я позволю этой гнилой семейке, особенно Лэндону, приблизиться к моей сестре.

Поэтому я должен остановить это, пока не стало слишком поздно.

Даже если мне придется причинить ей боль в процессе.

Глава 28

Сесилия

— Кто заставил тебя так улыбаться?

Я понятия не имею, как мне удается не вздрогнуть, а затем спокойно положить телефон на стол.

Мы находимся на кухне, которая заполнена фиолетовыми и розовыми стульями, посудой и занавесками. Даже холодильник и посуда имеют некоторые из этих цветов, благодаря двум девчачьим модницам, с которыми мы с Глин делим пространство.

Ава сидит напротив меня, с вафлей в руке, пока слизывает сироп, который успел вытечь на ее пальцы.

Она окончательно проснулась, когда я объявила, что купила нам вафли. Ее волосы собраны в беспорядочный пучок, и на ней белая маска для снятия отеков. Добавьте это к постоянным стонам и стенаниям о прошлой ночи, и я словно нахожусь в компании плаксивого призрака.

Я занята тем, что отрезаю кусочек вафли, чтобы не встречаться с ней взглядом.

— О, ничего. Просто какой-то мем.

Пожалуйста, не подавай виду, что сегодня утром я веселее обычного.

— Ага. Не знала, что мемы заставляют тебя выглядеть так, будто ты влюблена.

— Не будь смешной, — я наливаю немного апельсинового сока и двигаю стакан в ее сторону, — Ешь, а то опоздаешь.

— Попробуй еще раз, — она поднимает ногу на стул и обнимает колено, затем подносит вафлю ко рту, сузив глаза на меня, — Итааак, возможно, я была пьяна, но, что самое важное, я все помню.

Черт возьми.

Я надеялась, что она была слишком пьяна, чтобы что-то помнить — обычно она не помнит. А может, она только притворяется, что не помнит.

Подражая спокойствию монаха, я делаю глоток своего кофе.

— Какие вещи?

— Например, то, что Джереми был в клубе прошлой ночью.

Это не так уж плохо. Я могу с этим разобраться.

— Он, наверное, ходит во все клубы на острове. В этом нет ничего странного.

— А вот то, что он с тобой разговаривал — да. Он был так близок, — она держит большой и указательный пальцы на расстоянии волоска друг от друга. — Так близко.

— Ты была пьяна. Вероятно, ты увидела все неправильно.

— А я тоже видела неправильно, когда он сел в твою машину со своим молчаливым страшным приятелем? Или когда ты разговаривала с ним возле моей комнаты? Он был прямо здесь прошлой ночью! Ну, не здесь, на кухне, а здесь, в квартире.

Мои уши раскаляются, несмотря на все мои попытки казаться незатронутой. Только это дает Аве ответ, который она искала, играя в детектива.

— Боже! Ты ведь точно трахалась с ним в клубе, да?

— Ава!

— Да! — она практически сорвала маску со своего лица, обнажив шокированное лицо. — От тебя пахло им, у тебя были пухлые губы, слезящиеся глаза и раскрасневшиеся щеки. Я думаю, у меня шок.

— Эй...

Она подняла руку.

— Мне просто нужно время, чтобы все обдумать.

Я застываю в своем кресле, и моя футболка начинает прилипать к спине от пота, чем дольше я жду ее.

Ава несколько раз открывает рот, затем качает головой и закрывает его, прежде чем наконец спросить.

— Это правда?

— Что правда?

— Все, что я слышала, видела и в конце концов сделала вывод?

Я киваю. Все равно бесполезно скрывать это от нее. Рано или поздно она бы все равно узнала.

— О мой гребаный Бог. Это невероятно, — она опускает ногу на пол и наклоняется вперед в своем кресле. — Когда это началось? Как? Почему это Джереми, из всех людей? Джереми Волков. Почему страшный здоровяк из КУ — тот, ради которого ты отказалась от статуса ханжи? Ты его ненавидела! И самое главное, почему ты мне не сказала? Я думала, у нас это общее.

Я поморщилась, крепче сжимая чашку с чаем, прежде чем поставить ее обратно на стол. — Дело не в том, что я не хотела тебе говорить, а в том, что между нами нет ничего общего, как такового.

— Что, блядь, это значит? Вы же трахаетесь, да?

— Ну, да. Но мы только недавно начали что-то вроде отношений.

По крайней мере, я так думаю.

Джереми ничего мне не обещал, но и не отказывал в том, о чем я просила. Я знаю, что со временем он одумается. И постараюсь сделать так, чтобы он одумался.

Потому что я не могу просто стоять там, пока он берет, а взамен дает только секс. В конце концов, это истощит меня, и у меня ничего не останется.

— Чем больше я слушаю, тем более сюрреалистичным это становится, — Ава хватает свой телефон. — Подожди. Мне нужна поддержка. Могу я рассказать новости Анни и Глин и созвать срочное собрание девичьего отряда?

Я почти перелетаю через стол и выхватываю у нее телефон.

— Нет.

Между ее тонкими бровями появляется складка.

— Почему нет?

— Я же сказала тебе, что эта вещь совсем новая, и я не уверена, что она сработает. Поэтому я пока не хочу вовлекать остальных, особенно Анни.

Черт. Я даже не знаю, как она отреагирует на это. Она была очень зла из-за того, что Майя пыталась украсть ее брата, так что, возможно, она не думает, что кто-то достоин его.

— Ладно, ладно. Я уважаю это, — ворчит Ава и вытягивается на своем стуле. — А теперь скажи мне, почему Джереми?

— Я и сама не знаю.

— Да ладно, должно же быть что-то, что привлекло тебя в нем. Я бы поклялась, что ты ненавидишь его нутро, происхождение и все, что между ними. Так как же так получилось, что проклятье его и всего КУ превратилось в грязные потрахушки в клубе?

Я со вздохом опускаюсь на стул рядом с ней. Первый раз, когда я официально встретила Джереми, в бойцовском клубе, когда он проявлял свое деспотичное поведение и выгнал Аннику, кажется, что прошла целая вечность.

— Теперь, когда ты напомнила мне, я действительно ненавидела его до глубины души. Честно говоря, иногда я все еще ненавижу его. Он властный, резкий, в нем нет ни одной нежной жилки. Ну, в основном. Иногда он может заставить себя быть мягким, но как будто это инопланетянин, который имитирует человеческое поведение. Это не приходит к нему естественно, но он прилагает усилия, так что, думаю, это уже начало. О, и он настойчив.

Вообще-то, он сталкер.

Но я не буду рассказывать Аве лишнего. Если она узнает, насколько мы с Джереми не в ладах, она, скорее всего, попытается выколоть ему глаза, и ее застрелят его охранники.

Кроме того, не то чтобы я чувствовала угрозу от его присутствия или от того, что он следит за каждым моим шагом.

На самом деле, я чувствую себя в полной безопасности.

— Похоже, это серьезно, — она делает глоток апельсинового сока, выглядя задумчивой.

— Ничего подобного. Мы просто плывем по течению.

— Сес, я люблю тебя. Правда люблю. Но ты даже не знаешь значения этого слова. Кроме того, Джереми определенно не смотрел на тебя так, как будто просто решил пошалить.

— Ты была так пьяна, что заснула. Ты понятия не имеешь, какое выражение лица было у каждого из нас.

— Я знаю! Я не могу перепутать что-то вроде этого. Он смотрел на тебя так, как будто... — она запнулась, казалось, не находя подходящего слова, прежде чем щелкнуть пальцами. — Как будто он не может насытиться тобой и хочет еще, еще и еще.

— Ты... должно быть, все выдумываешь.

— Нет, черт возьми. Поверь мне. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Этот парень настолько одержим тобой, что избил того парня за то, что тот посмел дотронуться до тебя.

— Ты... видела это?

— Ага. Воспоминания медленно возвращаются ко мне, — она ухмыляется, как Чеширский кот. — Тогда-то и произошел этот секс, да?

— Ава!

— Хорошо! Не могу поверить, что ты все еще ханжа, даже после секса с таким чудовищем, как Джереми. Он выглядит так, будто ему нравится грубость.

Ты даже не представляешь.

— Мы можем сменить тему, пожалуйста?

— Ладно, ладно, — она наклоняется и обнимает меня. — Я так рада за тебя и за то, что ты наконец-то отошла от Джона.

Я автоматически напрягаюсь при упоминании его имени, и ненавижу это. Я ненавижу то, что он влияет на меня даже спустя долгое время после того, как он ушел из моей жизни.

— О чем ты говоришь? — я говорю таким странным тоном, что он вибрирует в моей грудной клетке. — Я покончила с Джоном давным-давно.

— Чушь, — она отстраняется и гладит меня по волосам. — Ты не была прежней с тех пор, как рассталась с ним. Как будто часть тебя пропала или что-то в этом роде. До него ты не всегда была такой мрачной и отстраненной, а после его ухода из твоей жизни ты перестала носить платья и наряжаться. Как будто он высосал твою энергию и оставил тебя ни с чем. Я спрашивала Брэна и Крея, стоит ли нам найти этого засранца и дать ему по яйцам за то, что он тебя обидел, но Крей сказал, что тебе это, наверное, не понравится. Я все равно поцарапала его машину и испортила одежду за то, что он посмел обидеть тебя.

Мои губы открываются, когда я слушаю ее. Это первый раз, когда я слышу их мнение об этой катастрофе. Ава не переставала спрашивать, почему я порвала с ним, и я сказала ей, что мы не подходили друг другу.

Это единственное оправдание, которое я смогла придумать в то время.

Я думала, что они оставят это в прошлом, но, видимо, это не так.

— Дело в этом, — Ава улыбается. — Я рада, что ты снова обретаешь себя прежнюю, пусть и медленно. И хотя я не уверена, что Джереми достаточно хорош для тебя, но если он заставляет тебя улыбаться, когда ты просматриваешь его сообщения, то это уже начало. Я точно дам ему по яйцам, если он причинит тебе боль. Он может убить меня, но я умру ради благой цели.

— Ты так говоришь, как будто Илай позволит ему даже пальцем тебя тронуть.

— Ш-ш-ш. Только не Тот-Кого-Нельзя-Называть, — она прищуривается, затем ее глаза расширяются, О, черт.

— Что?

— Помнишь тот лакомый кусочек о том, как все постепенно возвращается ко мне?

— Да?

— Я думаю, что Тот-Кого-Нельзя-Называть был в клубе, — она дрожит.

— Покойся с миром. Я люблю тебя.

— Сеси! — она хмурится, но потом трогает свои волосы, делая вид, что все идеально. — Но это неважно, это не имеет значения.

Ага.

— Суть в том, что я так счастлива и рада за тебя. Джереми лучше относиться к тебе правильно, — она снова обнимает меня, и я обхватываю ее руками.

Может быть, пришло время, когда я наконец-то решила стать счастливой.

* * *

Позже тем же вечером я поехала в коттедж.

Мы с Джереми не говорили о том, останется ли наша договоренность прежней, но нет никаких причин для обратного.

Это место не просто наше, но оно также скрывает нас от всего мира, так что мы здесь только вдвоем.

И, возможно, мне это немного нравится.

Ладно, очень.

Ава вышла из своей комнаты и нахмурила брови, когда я попыталась улизнуть.

Я бросила в нее пушистую подушку, затем подобрала ее, когда она увернулась от нее и позволила подушке упасть на пол.

Она просто танцевала от возбуждения, заставила меня нанести ее любимую помаду и сделала несколько провокационных жестов, но не издала ни звука, чтобы не разбудить Глин.

Ранее вечером мы были в пабе со всеми остальными, включая Глин, Анни и Крея. Потому что, конечно же, Ава полностью забыла об эпическом похмелье прошлой ночи и решила снова повеселиться.

Крей как бы вытащил Анни из нашего круга вскоре после того, как мы туда пришли, а Реми провел остаток вечера, драматизируя о том, как он потерял свое чадо и как быстро растут дети.

Мне кажется, иногда он действительно считает себя отцом.

А я? Я кипела энергией, считая часы до приезда сюда.

Я понятия не имею, когда это место стало таким близким моему сердцу, но оно успело занять свое место.

Припарковав машину перед домом, я замираю, не обнаружив никаких следов мотоцикла Джереми.

Я смотрю на свои смарт-часы: сейчас около часа ночи — время, когда мы обычно встречаемся.

Джереми обычно приходит первым, но сегодня я пришла немного раньше.

Стараясь не чувствовать себя подавленной, я беру сумку с продуктами и чистящими средствами, которые принесла с собой, и иду в дом.

Я разжигаю камин и готовлю суп и запеканку. Пока жду, делаю уборку.

Не то чтобы здесь было грязно, но можно было бы еще немного навести порядок. В этом доме есть свое очарование с его уютной мебелью и интимной структурой, но сначала нужно преодолеть ощущение готики.

После того, как еда готова, я накрываю ее, чтобы она оставалась теплой, а затем поднимаюсь наверх, чтобы принять душ.

Через пятнадцать минут я выхожу, одетая в банный халат и высушиваю волосы. Мой телефон вибрирует на тумбочке, и я бегу к нему, чтобы проверить сообщение.

Имя Джереми не появляется на моем экране, и я ненавижу, как падает моя грудь.

Сейчас около трех часов ночи, а от него до сих пор нет ни намека, ни даже сообщения.

Вместо него — моя лучшая подруга, которая уже должна спать.

Как и ты.

Ава: Итак, я знаю, что ты, вероятно, занята, но я только что узнала кое-что странное. Очень странное. Помнишь парней с прошлой ночи? Тех, которых Джереми повалил на землю за то, что они подошли к тебе?

Я сажусь на кровать и печатаю.

Сесилия: Что с ними?

Ава: Щелк! Почему ты здесь?

Сесилия: А как же ты? Разве ты не должна спать?

Ава: Я тренировалась. В любом случае, вернемся к теме. Мои антенны сплетен дали мне знать, что два студента КУ поступили сегодня в A&E. Один из них находится в отделении интенсивной терапии. Угадай кто? Это Ларри и Стивен! Последний находится в отделении интенсивной терапии.

Дрожь пробирает меня до костей, и я сглатываю. Не может быть, чтобы это было просто совпадением или случайным происшествием.

Ларри и Стивен подошли ко мне и оказались в больнице.

Стивен дотронулся до меня и сказал ту странную фразу, которая выбила меня из колеи, и он в отделении интенсивной терапии.

Ава: И знаешь, что самое странное? Их друг, Дован? Парень, который был со мной в баре. Он исчез. Это просто по-настоящему пугает.

Я крепче сжимаю телефон, мои пальцы дрожат, когда я отвечаю.

Сесилия: Стивен и Ларри в порядке?

Ава: Они будут жить. Но с болью. Мне так жаль их. Как ты думаешь, это сделал Джереми?

Даже она об этом подумала.

В конце концов, это самый логичный ответ. Все сходится.

Сесилия: Я не знаю.

Надеюсь, что нет, хотя я уверена, что он это сделал.

Моя грудь сжимается при мысли, что он причинил этим людям сильную боль только потому, что они говорили со мной или прикасались ко мне.

И где он, черт возьми, вообще?

Я нажимаю на его контакт.

Сесилия: Я здесь. Тебя нет.

Я жду, пока он прочитает это и ответит.

И жду.

И жду.

Потом засыпаю в ожидании.

Я просыпаюсь, чувствуя дрожь от холода. Сначала я дезориентирована, затем события прошлой ночи снова всплывают в памяти.

Первое, что я замечаю — пустое место рядом со мной.

Я хватаю свой телефон, который упал на пол, потому что, возможно, я спала с ним в руке.

Сейчас десять тридцать. Черт возьми. Как я могла проспать?

В животе у меня затрепетало, когда я нашла сообщение от него.

Джереми: Появилась проблема. Я скоро с тобой поговорю.

Его слова кажутся обрывистыми, почти пренебрежительными. Или я просто надеюсь, что слишком много в них вкладываю.

Сесилия: Что за проблема?

Джереми: Ничего такого, о чем тебе нужно знать.

Моя кровь вскипает, и чувство уныния прошлой ночи нахлынуло с новой силой.

Сесилия: Ты мог бы, я не знаю, предупредить меня заранее, чтобы я могла быть с людьми, которые действительно заботятся обо мне и моем времени, а не сидеть в этом готическом доме.

Джереми: Убери сарказм и следи за языком.

Сесилия: Пошел ты.

Я делаю паузу, и думаю, что он тоже делает паузу, потому что на другом конце не печатают.

Какого... Я только что выругалась? Ладно. Это не считается, так как это в сообщении. Я же не сказал это вслух.

Я вздрагиваю, когда телефон снова вибрирует в моей руке.

Джереми: В следующий раз, когда увижу тебя, я буду тем, кто прижмет тебя к себе и будет трахать тебя до тех пор, пока ты не начнешь визжать, подпрыгивая на моем члене.

По телу пробегает жар, и я пытаюсь — но безуспешно — не сжимать ноги.

Это нечестно, что он может повлиять на меня одними лишь словами.

Джереми: Я уезжаю домой на несколько дней. У нас с Анникой возникла проблема, о которой, я уверен, ты прекрасно осведомлена.

Я напрягаюсь по совершенно другой причине.

Он знает об Аннике и Крее.

Черт возьми.

Сесилия: Ты отвезешь ее домой? К своему отцу? Зачем?

Джереми: Она хотела переубедить его, и я буду там, чтобы доказать, что она не сможет.

Сесилия: Не делай этого с ней.

Джереми: Побеспокойся о себе и даже не пытайся провоцировать меня. Если меня там нет, это не значит, что я не буду действовать.

Сесилия: Так же, как ты поступил с парнями с той ночи?

Джереми: Они заслуживали большего.

Сесилия: Ты также навредил команде КУ по американскому футболу из-за меня?

Джереми: Возможно.

Я мечусь по комнате, чувствуя себя разгоряченной до глубины души, и не в хорошем смысле.

Он даже не собирается отрицать это или придумывать оправдания.

Сесилия: Ты не можешь просто избивать людей, потому что они говорили со мной, Джереми. Так не делается.

Джереми: Мне плевать на то, что это такое и как это работает. Ты позволишь мне разбираться с этим, когда дело доходит до внешних угроз.

Сесилия: Ты имеешь в виду позволить тебе избивать и в конце концов убивать людей? Я никогда не соглашусь на это.

Джереми: Ты научишься. Разве ты не просила больше меня? Это я, Сесилия. Я не чувствую ни малейших угрызений совести к этим ублюдкам. Если что, я буду делать это снова и снова, пока смерть не превратится из ужаса в роскошь. Я буду пытать их до тех пор, пока они не смогут узнать в зеркале свое собственное изображение, и я буду делать это часто, многократно и с постепенной жестокостью, пока от них ничего не останется.

Слова начинают расплываться из-за жжения в глазах. Мощная эмоция пробирается сквозь меня и лишает меня дыхания.

Это страх, осознаю я.

Я боюсь этой части Джереми. Бесчеловечной, безжалостной стороны, которая не моргнет глазом, прежде чем убить человека. Хотя это не должно удивлять, учитывая его прошлое, но это первый раз, когда я загнала его в рамки.

В которых я, вероятно, буду постоянно страдать от подобных инцидентов. Пока я с ним, он будет находить причины причинять боль другим.

Мне нужно покинуть это место.

Переодевшись в рекордное время, я хватаю телефон и выбегаю через парадную дверь, но останавливаюсь на пороге.

Илья стоит там, скрестив руки перед собой. Он одет в повседневную одежду и джинсовую куртку, под которой, как мне кажется, вчера вечером был спрятан пистолет.

Его лицо немного угловатое, но красивое, но его пустое выражение никогда не меняется. Мне кажется, я не видела на его лице никаких эмоций.

Похоже на Джереми большую часть времени.

Вы знаете, что говорят о птицах одного полета.

— Привет, — осторожно говорю я.

Он кивает в знак приветствия.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Я знаю, что Илья — тень Джереми, в некотором смысле, но я никогда не видела его в коттедже раньше.

— Босс сказал не заходить в дом, если ты в нем.

Мои глаза расширяются.

— Только не говори мне, что ты оставался здесь всю ночь?

— Я должен был убедиться, что ты в безопасности.

— Боже мой, но здесь холодно.

— Все в порядке. Я русский.

— Это чушь. Держу пари, ты также ничего не ел.

Не то чтобы я ела. При напоминании об этом мой желудок урчит, а Илья прекрасно справляется со своей ролью покер-фейса.

Я широко открываю дверь.

— Заходи. Я приготовила суп, который мы можем съесть.

Он качает головой.

— Ты иди поешь.

— Если ты не пойдешь со мной, то и я не пойду.

Он снова качает головой.

— Если ты не пойдешь, я скажу Джереми, что ты заходил в дом.

— Я не заходил.

— Попробуй убедить его в этом после того, как он изобьет тебя, как избил парней с той ночи, — я сужаю глаза, а он отводит взгляд, прежде чем, наконец, сделать шаг навстречу.

После того, как я разогрела суп, мы садимся за стол. Это навевает воспоминания о Джереми и его сумасшедшей русской рулетке.

У меня мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю, как этот сумасшедший ублюдок чуть не убил нас обоих.

Я должна была понять, что у него нет границ после того, как это случилось.

Илья ест молча, определенно не желая предлагать какие-либо соображения о своем властном боссе.

— Итак, — я прочищаю горло. — Почему вы избили тех парней из клуба?

— Спроси у босса, — говорит он в пустоту.

Я поджимаю губы, но заставляю себя сохранять спокойствие.

— Его здесь нет, поэтому я и спрашиваю тебя.

— Я не могу тебе этого сказать.

— Хорошо, но ты можешь сказать мне, почему вы избили их, пока они не оказались в критическом состоянии?

Он поднимает плечо.

— Потому что они это заслужили.

Конечно, он так и думал.

— Где третий парень? Почему вы его забрали? Он даже не подходил ко мне.

— Мы этого не делали.

— Но он исчез.

— Это не наша заслуга. Мы оставили их троих вместе.

Я нахмурилась. Если это были не они, тогда кто...

Илай.

Конечно.

Не уверена, как Ава отнесется к этому факту.

Я двигаю ложкой в своей миске и поднимаю голову, только когда чувствую на себе взгляд.

Илья. Он смотрит на меня взглядом серийного убийцы.

— Что?

— Я знаю, что ты не такая, как Босс, и понятия не имеешь, насколько опасна и сложна его жизнь. Так что если ты не собираешься приложить усилия, чтобы понять это, я предлагаю тебе исчезнуть.

Хорошо. Это было прямо и смело.

Мне кажется, Илья меня недолюбливает.

Но это было сказано не со злым умыслом. Он действительно считает, что я не подхожу Джереми. Я согласна.

Я кладу ложку на стол, теряя аппетит.

— Я не могу поддержать его акты насилия. Я могу закрыть глаза один или два раза, но если это будет повторяться, это меня убьет.

— Босс применяет насилие только в крайнем случае или в личных целях, и только против тех, кто этого заслужил. Ты пыталась понять, почему он сделал это прошлой ночью?

— Потому что они говорили со мной и трогали меня, и ему нужно защитить свое право собственности.

— Он сделал это, потому что для него важна твоя безопасность и психическое состояние. Будь умнее. У тебя впереди долгий путь, — он качает головой, пьет прямо из чаши, затем встает и выходит.

Оставляя меня с мириадами вопросов и эмоций.

Глава 29

Сесилия

То, что начиналось как простая поездка домой, чтобы Анника могла убедить своего отца принять Крейтона, превратилось в кошмар.

Мало того, что ее забрали отсюда силой и заставили переехать в Нью-Йорк на неопределенный срок, так она еще и рассталась с Крейтоном, а он был вынужден расплачиваться за это.

Последние две недели были изнурительной мешаниной событий и трагедий, за которыми никто из нас не мог угнаться.

Я думаю, мы все хотели бы отмотать время назад, к тому вечеру в пабе, когда Крейтон вел себя слишком властно по отношению к Анни, а Реми его за это отчитывал.

Тогда мы все смеялись и веселились от души. Мы были группой, а теперь нас разделило отсутствие Анни.

Ава впала в депрессию после ее ухода, несмотря на то, что она явно отстранилась от нее и встала на сторону Крейтона.

Мы все были на его стороне.

Мы знаем его с юных лет и прекрасно осведомлены о его кровавом прошлом до того, как он стал членом семьи Кинг.

Поэтому всякий раз, когда швы на этой ране открываются, мы все чувствуем себя обязанными принять его сторону, несмотря ни на что.

После всего, что произошло, каждый из нас истощен как физически, так и морально. Мы заставляем себя учиться и пытаемся исцелиться вместе.

Папа сказал мне, что было бы неплохо поехать домой и немного восстановить силы, но я не могу оставить всех здесь одних. Я буду сильно волноваться и не смогу отдохнуть.

Поэтому я осталась и старалась быть рядом как можно больше с Глин и Авой, которых уход Анники задел больше, чем они сами об этом говорят.

Иногда они называют ее имя и либо делают паузу, либо проклинают себя, когда понимают, что ее там больше нет.

Большая часть ее вещей все еще находится в ее комнате, и никто из нас не осмелился прикоснуться к ним или даже открыть ее дверь.

Когда я тоскую по ней, мне хочется верить, что она там, слушает Чайковского и занимается балетом.

В приюте другие волонтеры, технический персонал и даже доктор Стефани скучают по ней как сумасшедшие.

Она всегда была веселой и жизнерадостной душой, которая следила за тем, чтобы все вокруг были довольны.

Теперь, когда она ушла, то словно оставила после себя темное пятно.

Пожелав персоналу спокойной ночи, я выхожу из приюта с поникшими плечами и тяжелым сердцем.

Я останавливаюсь на углу улицы в поисках Ильи.

Он преследует меня с того самого дня в коттедже и ведет себя как псевдо-преследователь своего босса.

В первую неделю, когда все произошло, я была настолько взвинчена и встревожена, что почти не обращала на него внимания.

Мне тогда не хватало способности здраво мыслить.

После этого я попросила его оставить меня в покое, но он проигнорировал меня и продолжил следить за каждым моим шагом.

С той ночи в клубе я не встречалась с Джереми.

Первую неделю он был так же занят, как и я, учитывая, что Николай получил травму, а Аннике пришлось уехать.

Потом он уехал на несколько дней, вероятно, в Нью-Йорк.

Я видела его только за пару дней до отъезда Анники — встреча была короткой и без какого-либо реального разговора.

Несмотря на тупую боль, пронизывающую меня при одном напоминании о нем, мне нужно было пространство.

Мне нужно было понять, готова ли я попытаться понять его, как сказал мне Илья тем утром. Готова ли я спуститься с ним в кроличью нору и, возможно, никогда оттуда не выбраться.

Хотя я до сих пор не нашла ответа на этот вопрос, одно я знаю точно. Меня немного задел тот факт, что он исчез из-за меня.

Не то чтобы я из кожи вон лезла, чтобы связаться с ним. Я не звонила и не писала ему.

Я не понимала, как после того грубого признания, которое он мне прислал.

Я чувствую, что если сделаю это, если сдамся, то от меня ничего не останется. Он высосет меня досуха и оставит пустой.

Мне становится все тяжелее, чем дольше я ищу Илью и не нахожу его следов. По моему настоянию Илья стал провожать меня от приюта до квартиры, а не следовать за мной издалека.

И хотя Илья молчаливее ночи, он был желанной компанией.

Не говоря уже о том, что он напоминал о нем.

Но сегодня его нигде не видно.

Может, он решил, что со мной, в конце концов, покончено, и приказал своей страже перестать следить за мной.

Эта мысль должна была бы меня обрадовать, но вместо этого я топаю ногами по тротуару.

В любом случае, все к лучшему.

Надеюсь.

Возможно.

Я начинаю вытаскивать наушники из рюкзака, когда замечаю тень под деревом. Прислонившуюся к мотоциклу.

Внезапный трепет пробегает по моему животу, когда я смотрю на него.

Черные джинсы облегают мускулистые бедра, футболка обрисовывает его рельефную грудь, которая, как я знаю, покрыта множеством татуировок, а куртка натянут на широкие плечи.

Затем, наконец, я изучаю его лицо, затененное темнотой, но все равно выглядящее не иначе, чем лицо военачальника, выполняющего миссию по завоеванию всего на своем пути.

Начиная с меня.

Его лодыжки скрещены, а палец поглаживает поверхность шлема, вперед-назад, в контролируемом ритме.

Это он.

Тот, кто мучает меня кошмарами больше, чем этот придурок Джон. В каком-то смысле, я должна быть благодарна, но к черту его.

Если он думает, что я побегу к нему с распростертыми объятиями, то он, должно быть, не знает, что поступил неправильно.

Я прерываю зрительный контакт, засовываю наушники в уши и включаю музыку на максимум, шагая по пустой улице.

Через несколько шагов я оборачиваюсь назад и задыхаюсь, увидев в нескольких метрах от себя машину.

Я вытаскиваю наушники, и меня встречает крик водителя.

Сильная рука на моем локте поворачивает меня так, что я оказываюсь лицом к лицу с моим спасителем, который с тем же успехом может быть моим мучителем.

Его ресницы опускаются, как ставни, на его темные глаза, когда он трясет меня за руку.

— Что, блядь, я говорил о том, чтобы отключаться от внешнего мира? В следующий раз, когда будешь переходить дорогу, смотри сначала по сторонам. Это понятно?

Я вздрагиваю, словно каждое слово — это кнут, впивающийся в мою кожу.

Возможно, это потому, что он прикасается ко мне после столь долгого времени. Или потому что он действительно здесь. Лично. После того, как я думала, что больше его не увижу.

Эти факты определенно не дают мне покоя, потому что я сопротивляюсь очень нелогичному желанию обхватить его руками и обнять.

Я поворачиваю локоть, пытаясь освободиться от его хватки, но с таким же успехом могу быть поймана с помощью металла.

Его пальцы впиваются в мою плоть, твердые, неподвижные.

— Я спрашиваю, это, блядь, понятно?

— Да пошел ты, — говорю я напряженным тоном, удивляясь эмоциям, которые душат мой голос. — Ты не исчезаешь на две недели, а потом начинаешь приказывать мне. Кем, черт возьми, ты себя возомнил, Джереми? Моим хозяином? Моим хранителем? Игрушкой на твоей полке, которую ты считаешь, что можешь взять, когда тебе скучно? Потому что я не такая. Я пытаюсь быть сильной, но мне больно, и я чувствую боль, много боли. Так что если ты собираешься исчезнуть, сделай это навсегда. Хватит играть с моими чувствами!

Густая тишина пронизывает воздух, переплетаясь с напряжением и кипящим насилием.

Я вижу это в его глазах. В темнеющих серых глазах, сливающихся с ночью. Даже его тело напряглось, превратившись в один блок смертоносных мышц, обученных причинять боль.

Именно этого я и ожидала, и не удивилась бы после своей вспышки. Если бы мы были одни, я не сомневаюсь, что он нагнул бы меня и трахнул.

Наказал бы меня.

Заставил бы меня умолять, чтобы он мог сделать это снова и снова.

Однако его хватка не крепнет вокруг моего локтя. На самом деле, он нерешительно отпускает его, как будто это прямо противоположно тому, что он хочет сделать.

— У тебя есть чувства ко мне? — говорит он ровным тоном, наполненным таким безразличием, что у меня дрожит позвоночник.

Как будто готовится к удару, который сотрёт меня с лица земли.

Джереми делает шаг вперед, возвышаясь надо мной, но не прикасаясь ко мне. Только его тепло душит меня, а его запах скапливается внизу живота.

— Больше нет, — говорю я с уверенностью, которой не чувствую.

— Если нет, то почему ты просишь меня не играть с ними? Ты лгунья, Сесилия? — его грудь поднимается и опускается, как будто в недовольстве, в гневе.

Его мышцы напряглись, и каждая частица его тела, кажется, обрела собственное присутствие.

Он протягивает руку, которая кажется такой большой и устрашающей. Я вздрагиваю, но слишком поздно.

Он уже обхватил мое горло, его пальцы впиваются в плоть с такой силой, что я не могу дышать, не говоря уже о том, чтобы двигаться.

— Ответственная Сесилия. Бескорыстная, альтруистичная, жертвенная Сесилия, — его голос понизился, как и брови, но на верхней губе появилась легкая усмешка. — Ты так заботишься о своих друзьях, не так ли? Твоя семья, твой маленький круг глупых шуток и пустого ничегонеделания. Ты мать, да? Та, которая следит за тем, чтобы все были дома в безопасности, чтобы никто не забеременел случайно, не выпил слишком много или не остался совсем один.

Я сглатываю, но даже это не удается сделать из-за его хватки. Мне не нравится тон его голоса или темнота, покрывающая его.

Как будто я разговариваю с тем незнакомцем в маске в лесу в тот первый раз.

Как будто мы вернулись к началу.

— И все же, ты так легко выкинула Аннику из своего списка. Ты прекрасно знаешь, как она одинока, как она была рада завести друзей. Мне плевать, если кто-то другой вычеркнет ее из своей жизни, как будто ее там никогда не было, но ты, ты чертова лгунья, Сесилия.

Он отпускает меня рывком, и я, спотыкаясь, отступаю назад на шатких ногах, которые едва держат меня в вертикальном положении.

Его слова словно нож вонзаются в мою грудь и застревают в костях.

Так вот из-за чего он злился. Возможно, именно поэтому он полностью отрезал меня от себя.

Я сопротивляюсь желанию помассировать то место, где он держал меня.

— Я люблю Анни, правда люблю, но мне не нравится то, что она сделала с Крейтом.

— Ты Крейтон?

— А?

— Я спросил, являешься ли ты Крейтоном. Это не так, так какого хрена ты действуешь от его имени?

— Ты не понимаешь. Крей всегда был отстраненным и молчаливым, и мы думали, что она вытащила его из скорлупы, но потом...

— Не надо оправдываться, — процедил он, прежде чем выпустить вздох. — Просто признай, что ты вскочила на волну, увидела, что делают все остальные, и решила действовать так же, потому что тебе не нравится быть в стороне.

— Я не такая.

— Но это правда. Разве ты не отказывалась делать то, что тебе хочется, потому что это не приветствуется другими? Разве ты не плакала, когда я сказал, что расскажу им о твоих наклонностях? Ты просто бессердечная, трусливая лгунья. Ты сказала, что я играю с твоими чувствами? Хорошо. Так я смогу их подавить, — он проходит мимо меня, — Мне не нужны неверные.

Затем он уходит.

Без оглядки.

Как будто он только что не разбил мое сердце на куски и не оставил меня барахтаться в его крови.

Глава 30

Сесилия

— Ааа, мы потеряли ее!

Я поднимаю голову рывком, который пугает и Глин, и Аву — именно последняя привлекла мое внимание только что.

Мы устраиваем девичник впервые с тех пор, как Анни уехала полтора месяца назад.

Мы много пьем, потому что никто из нас не хочет говорить или думать о пустом месте в нашем кругу или об эхе ее отсутствия.

Мы сидим на диване, одетые в пушистые пижамы — это была идея Авы. Она сказала, что если мы собираемся на домашнюю вечеринку, то должны быть похожи на гламурных персонажей из черно-белых фильмов.

Так что мы все надели ее халаты, покрытые перьями, искусственным мехом и всем неудобным.

— Я хотела сказать, вы слышали новости? — спрашивает Ава со своей позиции справа от меня.

— Какие новости?

— Джон сдался за приобретение наркотиков и нападение на несовершеннолетнего.

Бутылка пива опрокидывается в моей руке. Я не пьяна. Черт, я только что взяла эту бутылку, и она только наполовину допита, так что я не могу ничего выдумывать.

— Ты только что сказал, что Джон сдался? Тот самый Джон, которого мы знаем?

— Да, твой бывший.

— Вау, — выдохнула Глин. — Я и не знала, что он был таким ничтожеством. Ты увернулась от пули, Сес.

Мои пальцы дрожат, и мурашки пробегают по спине и в желудок.

— Думаю, тетя Ким была права, когда говорила, что у нее плохое предчувствие насчет него, — продолжает Ава, не обращая внимания на звук, который вторгается в мою голову.

Тик.

Тик.

Тик.

— Да. Это так жутко. Ты действительно не знаешь, что люди скрывают, — Глин обнимает себя. — Но как ты узнала о том, что он сдался?

— Эм, привет? Это было во всех новостях. Он сын высокопоставленного лица в каком-то министерстве, и многие предполагают, что, возможно, его отец использует сына как козла отпущения, чтобы скрыть свои преступления. Поэтому он также находится под следствием. Вся эта чехарда достойна попкорна, скажу я вам.

Мама и папа, наверное, тоже смотрели новости. Вот почему мама сказала мне, что будет рядом, если мне понадобится поговорить о чем-нибудь сегодня утром?

— Сеси? — Ава хватает меня за руку, ее голос испуган. — Боже мой, почему ты плачешь?

Я похлопала себя по глазам, но только для того, чтобы моя рука была залита слезами. Все, что я держала в себе годами, вырывается на поверхность, как торнадо, снося все на своем пути.

Мое сердце сжимается, слезы не перестают течь, а потом все просто... рушится.

— Сес, — Глаза Глин слезятся, когда она хватает меня за руку. — Что происходит? Ты в порядке?

— Нет, — признаюсь я, мой голос низкий и эмоциональный. Обычно я никогда не показываю им эту часть себя. Я ненавижу быть уязвимой, даже со своими самыми близкими друзьями, но в этот раз не могу сопротивляться. — Джон... накачал меня наркотиками, так что я не могла двигаться, но он убедился, что я все еще осознаю все происходящее, чтобы почувствовала, когда он попытается напасть на меня. Единственное, что его остановило, это его отвращение, когда меня вырвало на него, — губы Авы разошлись. Глаза Глин слезятся.

Оба они находятся в состоянии шока, и я их понимаю. Было время, когда я, честно говоря, никогда не думала, что настанет день, когда буду говорить об этом опыте вслух. Мне казалось, что если я запрячу его поглубже, если разберусь с ним в одиночку, то все будет кончено.

Оказалось, все произошло с точностью до наоборот. Та ночь поглотила мой дух и поглотила мою жизнь. Только когда Ава упомянула об этом в прошлый раз, я поняла, как сильно изменилась после того случая. Да, я всегда была интровертом, но только после той травмы я замкнулась в себе. Я перестала носить платья и юбки и перешла на джинсы и саркастические футболки, потому что это могло помочь отвлечь внимание. Мешковатая, неэлегантная одежда. Все, что не делало меня такой же красивой, как в тот вечер.

Я знаю, что это менталитет жертвы, но когда я поняла это, было уже слишком поздно. Моя душа уже потемнела, и ничего нельзя было спасти.

— Знаешь, как я иногда отключаюсь? — продолжаю я, уставившись на телевизор, по которому идет какой-то фильм от Нетфликс. — Это из-за этого. У меня также бывает сильный сонный паралич, который имитирует ту ночь. Я чувствую все вокруг, но не могу пошевелиться. Я кричу о помощи, но никто меня не слышит. Прежде чем вы спросите, я не могла заявить на него, потому что у него были мои обнаженные фотографии, которые он бы обнародовал и отправил папе. Он бы использовал их, чтобы разрушить политическую и дипломатическую репутацию моих бабушки и дедушки. Карьеру моей мамы. Все. Я просто... я просто не хотела, чтобы они видели меня такой.

Я запнулась на последнем слове, и Ава обняла меня.

— О, Сеси, — она плачет у меня на шее, ее слезы скользят по моей коже.

Глин тоже обнимает меня и тихонько сопит.

— Мне так жаль, Сес. Мне так жаль, что нас там не было.

— Вы не знали. Я сделала так, чтобы никто не знал. Даже папа или мама. Я думала, что со мной все будет хорошо, но это не так. Я думала, что все будет хорошо, но я устала притворяться той, кем не являюсь. Я так устала.

Мы трое плачем в унисон, когда они крепко обнимают меня, прижимаясь ко мне, их руки дрожат, как будто они чувствуют каждый всплеск моей боли.

Я ненавижу, что вовлекла их в этот беспорядок, что стала обузой, но я все равно принимаю каждую частичку их поддержки и ласковых слов.

Ава отстраняется, ее глаза красные, лицо в слезах и соплях. Вид, который она никому не позволяла видеть с самого детства.

— Я понимаю, почему ты не могла или не хотела рассказать нам, но если бы мы знали, я бы убила этого ублюдка голыми руками.

— Я не была готова говорить об этом. Я не думаю, что и сейчас готова, но разговор об этом — это первый шаг к тому, чтобы преодолеть всё. Кроме того, я не хотела, чтобы вы, ребята, чувствовали себя обремененными этим.

— Чушь, — Глин фыркает у меня под боком. — Мы были вместе с пеленок, Сес. Мы сестры от разных родителей, а это значит, что мы поддерживаем друг друга в горе и радости.

— Почему мы должны чувствовать себя обремененными ситуацией, в которой ты была жертвой? Это чушь! Это он должен испытывать все эти эмоции и даже хуже. Он должен извиниться за то, что был гребаным недочеловеком, — голос Авы ломается. — Мне жаль, что мы не заметили.

— Вы не могли. Я провела то лето с бабушкой и дедушкой и дядей Кирианом, чтобы восстановиться, так что ни ты, ни мои родители ничего не заметили. Теперь, когда вы упомянули, что он сдался, я почувствовала облегчение, смешанное с гневом на себя за то, что он напал на кого-то другого. Если бы я сообщила о нем в тот первый раз, он бы не сделал этого снова.

— Он угрожал тебе, — говорит Глин твердым голосом. — Это не твоя вина. Это его вина.

— А я-то думала, что ты не встречалась с другими после него, потому что не могла забыть его, — Ава ударяет себя по голове. — Глупая я.

— Ты не ошибаешься. Он действительно отпугнул меня от всех отношений, сексуальных или нет.

— Мне так жаль, — голос Авы сдавлен, а на глаза наворачиваются слезы. — Я всегда соглашалась с шутками Реми о том, что ты ханжа, не зная правды. Я чувствую себя так ужасно. Я должна была быть лучшей подругой, но я не была. Мне очень, очень жаль, Сеси. Я готова сделать все, чтобы ты меня простила.

— Не за что прощать. Ты же не знала и не делала это специально, — я испускаю глубокий, мучительный вздох. — Лучше бы я оставалась ханжой. Тогда бы мне не было больно снова.

— О, Сес, — Глин поглаживает мою руку. — Что случилось?

— Это из-за Джереми? — осторожно спрашивает Ава.

— Джереми? — спрашивает Глин.

— У нас с ним кое-что было, — говорю я ей. — Я не уверена, что это именно было, но он был первым, кто заметил что-то неладное за моим замиранием и заставил меня рассказать ему об истории с Джоном.

Он также был первым человеком, который дал мне смелость не только реализовать свою фантазию, но и не стыдиться ее. Он открыл мое сердце, мой мир и заставил меня снова почувствовать себя красивой. Мне нравилось надевать юбки, шорты и откровенные вещи, когда мы оставались наедине, потому что он смотрел на меня так, словно я была самым прекрасным, что он когда-либо видел.

Раньше я боялась отношений, но с ним захотела этого.

Конечно, я поняла все это только после того, как потеряла его.

— Ты и Джереми? — недоверчиво повторила Глин. — Тот самый Джереми, который друг Киллиана и брат Анни?

Я киваю.

— Я думала, вы ладите, — с надеждой говорит Ава. — Он тебе нравится, верно?

— Мои чувства к нему не имеют значения. Он бросил меня.

— Вот сукин сын, — Ава рывком поднимается на ноги. — Глин, у тебя есть доступ к особняку Язычников, верно? Скажи своему парню, чтобы он дал нам свой лучший пистолет.

— Не думаю, что он одобрит, если мы убьем его друга, — Глин сузила глаза. — Но мы можем сделать это за его спиной, потому что Джереми — мудак, которому не подобает задевать чувства Сес.

— Давай обезглавим его.

Глин переплетает свою руку с рукой Авы и кричит:

— Да будет гильотина!

Я улыбаюсь сквозь слезы, но качаю головой, и из меня вырывается глубокий вздох.

— Он не совсем неправ.

— Что ты имеешь в виду?

— Он считает, что я поступила неправильно, разорвав отношения с Анни. Он сказал, что не удивился бы, если бы это был кто-то другой, но то, что это сделала я, было хуже всего, так как обычно я забочусь обо всех.

Их плечи опускаются при упоминании Анни, и они теряют свое убийственное настроение, когда заползают обратно на диван по обе стороны от меня.

С самого детства у нас была такая формация, когда нам нужно было отвлечься от наших друзей-приятелей.

— Честно? — начинает Глин. — Я тоже думаю, что мы не должны были так поступать с Анни, особенно теперь, когда Крей вернулся, но она никогда не вернется. Мы знали, как она была защищена и что пребывание здесь было ее лучшим шансом жить своей жизнью.

— Да, но она причинила ему боль, — подбородок Авы дрожит. — Крей Крей — как наш брат, и Джереми должен был подумать об этом, прежде чем обвинять Сеси в нелояльности. Я должна поговорить с ним.

— Не думаю, что ты сможешь до него дозвониться, — говорю я с грустной улыбкой. — Я знаю, я не смогла.

— Еще как смогу, — Ава закатывает пушистые рукава своего халата. — Скажи слово, и я приведу его к тебе. Ну, не совсем. Но Глин может попросить своего парня о помощи.

— Совершенно верно, — соглашается Глин. — Килл не очень любит говорить о своих друзьях и будет жутко ревновать, но у меня есть способы убедить его организовать встречу с Джереми.

Я качаю головой, наполовину потому, что перспектива увидеть этот суровый взгляд в его глазах пугает меня до смерти. А наполовину потому, что я не знаю, что сказать.

Я сомневаюсь, что он примет любое извинение, которое я могу предложить. Кроме того, какой смысл, когда все уже сказано и сделано?

Может быть, он сможет объяснить, почему мне иногда кажется, что за мной наблюдают. Хотя у меня нет доказательств, потому что я не видела ни его, ни Илью с того дня, когда он разрушил мои чувства.

А может, я просто надеюсь, что он все еще наблюдает за мной. Что, может быть, он еще не закончил со мной, в конце концов.

Но это выдача желаемого за действительное.

— Ты просто настроена негативно, — говорит Ава. — Если хочешь, я могу нарядить тебя и сделать совершенно неотразимой, как в ту ночь в клубе, когда ты свела его с ума.

— Правда? — Глин смотрит между нами. — Почему я ничего об этом не знаю?

— О, это очень длинная история, — Ава рассказывает в мучительных подробностях о последней ночи, которую я провела с Джереми, прежде чем все разрушилось.

Иногда я думаю, могу ли что-то изменить. Или, может быть, лучше, чтобы я этого не делала.

Возможно, это и есть тот выход, о котором мне говорил Илья. Мне нет места в его жизни, если я не могу понять его и его пути.

И дело не в погонях, грубом сексе и кровавых играх. Эти вещи я бесстыдно люблю.

Дело в нем как в личности и в отсутствии ограничений.

Дело не в том, кто он, а в том, кем он является, и я не могу изменить это в нем. Я не могу лишить его того, что делает его Джереми Волковым.

Но я также не хочу быть похожей на него.

Когда-то я думала, что существует какая-то золотая середина, но, возможно, это было слишком наивно с моей стороны.

Мой телефон вибрирует, и я вытираю глаза, прежде чем проверить его. Я догадываюсь, что это Лэндон снова достает меня, и я готова игнорировать его. Снова.

Но имя на экране застает меня врасплох.

Крейтон: Мне нужна твоя помощь.

Он недавно вернулся в школу, и хотя внешне он выглядит хорошо, все видят, что он не такой, как раньше, после разрыва с Анни.

Он так редко пишет, не говоря уже о том, чтобы попросить о помощи.

Сесилия: Если я могу это сделать, конечно.

Крейтон: Помоги мне встретиться с Анникой в Штатах.

Мои пальцы делают паузу.

Сесилия: Ты уверен, что это хорошая идея? Ее отец, брат и вся их охрана могут убить тебя на месте.

Крейтон: Мне нужно поговорить с ней, Сесилия. Пожалуйста.

Это первый раз, когда я вижу, чтобы Крейтон сказал «пожалуйста». Он настолько молчалив и холоден, что кажется, будто он не способен проявить привязанность.

Я обдумываю его просьбу в своей голове. Если бы это было в любое другое время, я бы никогда не решилась на что-то столь рискованное, как ради него, так и ради себя, но что-то изменилось.

Я не хочу быть трусихой или лгуньей. Если я смогу загладить свою вину таким образом, то так тому и быть. Кроме того, я очень скучаю по Аннике.

Поэтому я набираю текст с уверенностью, которой не чувствовала уже давно.

Сесилия: Я в деле.

* * *

Крей солгал мне.

Он не просто хотел поговорить с Анникой. Он хотел похитить ее с самого начала.

И я помогла ему, хотя и неосознанно.

Я посадила ее на частный самолет и ушла, чтобы они могли поговорить. Я думала, что мне нужно подождать у самолета полчаса — максимум час — прежде чем мы с Креем сядем в самолет и вернемся домой.

Я ошиблась.

Он оставил меня в Нью-Йорке и уехал. Правда, он купил мне билет, чтобы я вернулась на остров.

Как заботливо.

Последние два дня, с тех пор как он исчез с лица земли, я была на взводе. В прямом и переносном смысле.

Крей сказал своим друзьям и семье, что уезжает отдыхать, поэтому все спокойно отнеслись к его отсутствию. Они думают, что ему нужно отдохнуть после всего.

Я единственная, кто знает правду о его псевдокриминальной деятельности. В которой я ему помогла.

Семья Анники, должно быть, повсюду ищет ее.

Я подумывала рассказать им, с кем она, вместо того чтобы держать их в неведении, но это означало бы разоблачить себя и, возможно, быть убитой ее отцом или кем-то еще.

Поэтому мне нужно было найти способ сообщить им об этом, не вмешиваясь.

Моим решением было напечатать письмо, положить его в конверт и попросить Глин подсунуть его под дверь Джереми. Поскольку она думала, что это любовное письмо, моя подруга была очень взволнована и обещала быть осторожной.

Анника с Крейтоном. Они в безопасности.

Это все, что я сказала, поскольку это все, что знаю. Но я надеюсь, что многое может успокоить беспокойство ее семьи.

Глин сказал, что Киллиан упомянул, как странно Джереми выглядит в последнее время. Он не так много времени проводит с остальными, а когда проводит, то только для того, чтобы они могли устроить анархию против Змей или Элиты.

— Он как будто отвлекает себя, пытаясь быть занятым, — говорит она.

Глин и остальные не знают об исчезновении Анники, так что либо Джереми не рассказал своему ближайшему окружению, либо Киллиан держит информацию при себе, поскольку ему не нравится беспокоить свою девушку.

Я отдаю свой голос за второй вариант.

Складывая пакеты с кормом для животных в приюте, я пытаюсь придумать другие способы помочь Джереми и его родителям найти Аннику, но шансы сделать это, не причинив вреда Крейтону, равны нулю.

Я застонала, ударившись головой о металлическую полку. Что, черт возьми, я наделала?

Даже когда пыталась помочь, я случайно все испортила.

— Неприятности в раю?

Я поднимаю голову на очень знакомый обходительный голос.

Лэндон стоит в дверях кладовой, выглядя как всегда модно в своей черной рубашке на пуговицах, слаксах и роскошных мокасинах. Его волосы уложены, подчеркивая угловатые, красивые черты лица.

В руках у него бело-золотая маскарадная маска. Учитывая его внешность, можно подумать, что он идет на вечеринку, но, скорее всего, это одно из мероприятий его клуба, где они устраивают беспорядки.

Я заталкиваю один мешок с кормом для животных на место.

— Что ты здесь делаешь?

Он расхаживает внутри со своей вечной скукой и энергией большого кота. Ленивый, молчаливый и ничего хорошего не замышляющий.

— Я ранен в свое маленькое сердечко. Никакого привета, как дела?

— Не думаю, что ты пришел сюда за приветами или как дела. Я удивлена, что ты вообще знаешь о существовании этого места.

Он прислонился к полке рядом со мной и резко надулся.

— Ты стала такой холодной, Сес.

Я наклоняю голову в сторону.

— Не очень приятно, когда к тебе относятся так, как ты относишься к людям, не так ли?

— Оу, ты все еще злишься из-за того случая? Это случилось много веков назад в человеческих годах.

— Ты можешь причинять боль другим и забывать об этом, но это не я, Лэн.

— Они позволили причинить себе боль. Кто я такой, чтобы не потакать им?

— Ты невозможен, и с тобой невозможно разговаривать, — я испустила вздох. — Честно говоря, я не знаю, что мне в тебе нравилось.

Ухмылка Чеширского кота приподнимает его губы.

— О? Это признание?

— Нет, это я называю себя глупой. Думаю, мне нравилась сама идея о тебе, но когда подобралась поближе, я поняла, что ты, как твои статуи. Великолепный снаружи, — я дважды касаюсь его груди. — Пустой внутри.

— Ты сказала «великолепный»?

Я качаю головой.

— Просто уходи, Лэн. Мне нужно закончить кое-какую работу.

— Не так быстро, — он преграждает мне путь, кажется, что он прибавил в росте, глядя на меня сверху вниз. — Видишь ли, я знаю, что ты променяла меня на Джереми, и хотя я ранен в свое маленькое черное сердце, я позволил этому случиться, потому что ты можешь помочь мне убрать его.

— Ты... знал?

— О твоих чувствах ко мне? — он усмехается. — Ты не могла быть более очевидной, Сес.

— Почему ты ничего не сказал?

— Ты не говорила; с чего бы мне говорить? Кроме того, это была лишь фаза, нет? Потому что ты каким-то образом попала в поле зрения Джереми и тебе это понравилось. Я поддерживал тебя. Я даже поощрял это. Во время той драки я заметил, что он смотрит на тебя, и мне захотелось проверить его, поэтому я спросил: «Каково это — фантазировать о ком-то, кто любит меня?» За это меня немного побили, но подтверждение того, что он испытывает к тебе чувства, того стоило. Могучий Джереми влюблен. Разве это не поэтично?

Я задыхаюсь.

Так вот что произошло в тот день. Вот почему Джереми был так зол.

— Я не люблю тебя. И никогда не любила, — решительно говорю я.

Это была всего лишь влюбленность. Глупая, которую я не должна была испытывать, но позволила себе чувствовать это, чтобы попытаться забыть обо всей этой истории с Джоном.

Если у меня были тайные влюбленности и влечение, значит, я была жива, или, по крайней мере, мой мозг воспринимал это именно так.

— Хотя он так и думал ,— Лэн усмехается. — Прости, я имею в виду «думает».

— Неважно, — я проталкиваюсь мимо него, чтобы организовать противоположную полку. — Мы больше не вместе, и даже если бы были вместе, я бы никогда не помогла тебе причинить ему боль.

— Ты уверена? Потому что у него на руке висит блондинка-бомба, которая приклеилась к его боку, как суперклей. А еще есть ее немой клон , — его голос омрачился на последнем слове. — Сестры Соколовы борются за его внимание, и если ты ничего не предпримешь, он достанется одной из них.

Мои пальцы крепко сжимают край полки, но я медленно разжимаю их.

— Он может делать все, что захочет. И не называй ее немой. Это не мило.

— Я не милый.

— Шокирует, — я закатываю глаза. — Кроме того, Мия здесь только для того, чтобы присматривать за сестрой. Не похоже, чтобы она интересовалась Джереми.

— Или она хочет, чтобы ты так думала, пока она скользит вокруг него, как змея, — его голос понизился до странного диапазона, который я никогда не слышала от него раньше.

Лэн может выглядеть как очаровательный бог, но он безэмоционален, холоден и расчетлив. Это первый раз, когда я вижу, чтобы он проявил интерес или изменил тон при упоминании кого-то.

— Суть в том, чтобы вернуть Джереми, — он ухмыляется. — Это последняя любезность, которую я окажу тебе, прежде чем перережу ему горло и превращу его в самый уродливый камень.

— Я не помогу тебе, Лэн.

— Я не хочу, чтобы ты мне помогала, — его голос понизился еще больше. — Просто убери его с дороги.

— О. Я поняла. Это из-за Майи? Может быть, Мия? Или та, и другая?

— Не забивай свою хорошенькую головку этим и просто возобнови свои странные отношения с Джереми.

Я испустила вздох.

— Я не могу.

— Почему?

— Я ему больше не интересна.

Он смотрит на меня так, как будто у меня выросла лишняя голова.

— Не интересна? На какой планете ты живешь, Сесилия? Этот парень преследует тебя, как мерзавец, и на самом деле улыбается, когда делает это — честно, мать его, я думал, что он не знает как это делается. А еще у него развился какой-то странный фетиш по устранению любого, кто представляет для тебя препятствие. Тот учитель, который отдавал предпочтение ребенку своего друга? Джереми был причиной, по которой он попросил перевестись. Те игроки в американский футбол, которые крали и резали твои учебники? Джереми устранил их. Те парни в клубе, которые танцевали с тобой? Джереми избил их на хрен и ввел одного в кому. О, и еще одна новость: он чуть не довел Джона до смерти водяной пыткой и угрожал убить его родителей, братьев, сестер и всех, кто ему дорог. Затем он рассказал его семье обо всех скандалах, в которые он мог бы их вовлечь, обнародовав некоторые из их грязного белья. Это единственная причина, по которой Джона сдался. В тюрьме его по-прежнему избивают каждый день, потому что Джереми и вся его поганая свита имеют возможность платить людям, которые могут это сделать. В тюрьмах Англии, которые должны быть далеко от их территории, но это не так. Ты все еще думаешь, что это не называется интересом?

Моя челюсть почти достигла пола.

Натиск информации бурлит во мне, не позволяя ничего усвоить.

Я хмурюсь.

— Откуда ты все это знаешь?

— У меня есть кое-то, кто следит за ним, так же как и у него есть кто-то, кто следит за мной.

— Следит за тобой?

— Да. Думаешь, он уже знает, что я здесь?

— Лэн, что бы ты ни планировал, прекрати это.

— Ты нужна мне с ним, Сес. Я не прошу, — и тут он хватает меня за щеку.

Я знаю, к чему все идет, что он планирует, и хочу остановить его, но моя реакция запаздывает.

Его губы тянутся к моим, и я пытаюсь толкнуть его в грудь, но прежде чем я успеваю это сделать, Лэн отшатывается от меня.

Джереми бьет Лэндона по лицу, и когда он падает на землю, очень злая, очень красивая блондинка смотрит на него с убийственным выражением лица.

Затем она бьет его по яйцам. Своим огромным ботинком.

Глава 31

Сесилия

Я никогда не была так потрясена, как в этот момент.

Сцена происходит в замедленной съемке, но она настолько быстрая, что я не успеваю за ней.

Это как смотреть на мир сквозь размытые линзы во время катания на американских горках.

Лэндон стонет, затем переворачивается на спину с окровавленной губой и покрасневшей челюстью. Однако у него самая счастливая, самая искренняя ухмылка, которую я когда-либо видела.

— Привет, мышонок. Скучала по мне?

Мия продолжает смотреть на него, и это выглядит совсем не угрожающе, учитывая ее пышное платье, ленты, вплетенные в ее волосы, как змеи, и ее царственное присутствие в целом.

Тем не менее, ее удар был определенно болезненным, учитывая эхо. Она отмахивается от него и что-то показывает Джереми. Я не понимаю, что она говорит, но в ее словах много энергии.

Мия производит на меня впечатление человека, который не может быть определен по своей инвалидности, чувству моды или острому характеру. Она как будто течет и течет, не в силах остановить поток того, что внутри нее.

Пока она разговаривает с мужчиной, схватившим меня сзади, меня охватывает жестокий озноб, когда я оглядываюсь.

Я видела Джереми ровно два раза с тех пор, как он жестоко и на неопределенный срок вычеркнул меня из своей жизни. Один раз, когда я проезжала мимо коттеджа и увидела, как он заходит внутрь.

Второй раз — когда позволила Аве затащить меня в бойцовский клуб и увидела, как его чуть не забил до смерти Киллиан.

Это был один из тех внечемпионских боев, которые происходят каждую ночь, и выглядело это так, будто он желал смерти.

Я ушла до окончания боя.

Сейчас я жалею, что посмотрела на него, потому что ничто не могло подготовить меня к тому, чтобы оказаться так близко к нему.

В каком-то смысле он не изменился. У него по-прежнему резкие, мужественные черты лица, от которых веет дикой силой, и телосложение военачальника, который получает удовольствие от завоевания земель и людей.

Его широкие плечи съедают горизонт, наполняя мое зрение ослепительной силой его присутствия.

Черная футболка обтягивает его бицепсы, а татуировки пульсируют при каждом изгибе его мышц. Как будто они, как и он, находятся на грани.

Я перевожу взгляд туда, где он прикасается ко мне. Мой локоть.

Это то, за что он всегда хватается, когда хочет оставить между нами дистанцию, когда относится ко мне не более чем к объекту своих грязных трахов.

На самом деле, он держал меня за руку всего два раза.

Место, где его плоть соприкасается с моей, горит, пылает и обретает собственную жизнь. И это связано не столько с тем, как его пальцы впиваются в мою кожу, сколько с тем, что он прикасается ко мне.

Эти пепельные, хладнокровные глаза, которые должны массово использоваться в качестве оружия, сосредоточены на жестах Мии. Ни разу он не посмотрел на меня или не признал меня, но тяжесть их внимания чувствуется через его отсутствие.

Мия закончила и теперь ждет ответа Джереми, положив руку на бедро.

— Он весь твой, — говорит он ей, очевидно, поняв ее.

— О? — Лэндон вскакивает на ноги и натягивает маску на шею, выглядя как всегда невозмутимым, если не считать синяков и крови. — Мне придется отказаться от любой сделки, которую вы двое заключили.

Он берет меня за другую руку.

— У нас с Сеси свидание.

Нет, это не так.

Но прежде чем я успеваю это сказать, безжалостные пальцы впиваются в плоть вокруг моего локтя, и я вздрагиваю.

— Единственное свидание, которое у тебя будет, это похороны, — Джереми сильно дергает, отрывая меня от Лэндона, или, скорее, мой друг детства отпускает меня в последнюю секунду.

— Некрофилия. Ням, — он ухмыляется, призывно облизывая губы. Мия поднимает ногу, чтобы снова пнуть его промежность, но он блокирует ее, положив руку ей на голову, фактически обездвиживая ее на месте. — Иисус, мать твою, Христос, успокойся и перестань вести себя, как бешеная собака.

Это только усиливает ее желание схватить его, она борется, наносит удары ногами и руками — в основном по воздуху.

Лэн без труда избавляется от ее попыток насилия и смотрит на Джереми со своей провокационной улыбкой.

— Отпусти Сесилию.

— Нет.

Я выдергиваю свой локоть.

— Ты не имеешь права прикасаться ко мне.

Он наконец-то переводит взгляд на меня. Я отвечаю ему тем же.

Почему он так себя ведет, ведь это он покончил с нами?

— Что она сказала, — Лэн цокает и качает головой, пока Мия продолжает бороться и напрягаться впустую. — Каково это — быть вторым выбором после меня? На самом деле, тебя бы даже не было в ее списке, если бы ты не преследовал ее.

Джереми направляется к нему, но я встаю между ними. Я точно знаю, чего добивается Лэндон, заставляя его ревновать. Он хочет, чтобы Джереми снова был со мной, но я не буду стоять в стороне и смотреть, как он претендует на собственность, которой у него нет.

Я смотрю на Джереми, даже когда мое сердце бьется в горле.

— Прекрати.

— Отойди.

— Я сказала, прекрати.

— А я сказал, отойди на хрен.

Все мое тело дрожит от его слов. Я так давно не слышала хрипловатый тембр его голоса, и теперь, когда я его слышу, он наполняет меня мириадами хаотичных цветов и извращенных эмоций.

— Мы уходим отсюда, — Лэн тащит сопротивляющуюся и явно рассерженную Мию из кладовой. — Помни, Сес. Ты сначала любила меня.

Я чувствую разрушительную энергию в Джереми до того, как он начнет действовать. Если он поглаживает свои пальцы, это прекращается. И он обычно перестает дышать на долю секунды, прежде чем выбрать насилие.

Несмотря на то, что я до смерти боюсь этой его части, не думаю об этом, когда снова преграждаю ему путь.

Джереми врезается в меня, моя голова ударяется о его грудь, и он наступает мне на ногу, но быстро отступает назад и действительно останавливается.

Та разрушительная энергия, которая, я уверена, всегда жаждет крови, медленно затихает, скрываясь под поверхностью его видимого спокойствия.

Он разжимает ладонь и остается неподвижным, вероятно, понимая, что Лэндон уже вне пределов досягаемости.

Когда он заговаривает, его голос дрожит от сильного напряжения и нескрываемого гнева.

— Тебе ее больно?

Я касаюсь лба, как будто это как-то замаскирует дрожь в подбородке. Почему он спрашивает об этом, ведь это он разорвал мое сердце.

— Не благодаря тебе.

Его рука тянется ко мне, и я замираю на секунду, ожидая, представляя, как его кожа коснется моей.

Он опускает ее обратно, когда в дверном проеме появляется еще один человек. Зейн. Мой коллега, который также работает волонтером в приюте.

— Я слышал переполох. Все в порядке? — спрашивает он осторожным тоном.

Зверское внимание Джереми переключается на него, и я вижу, как беспредельная энергия насилия поднимает голову. Если я не разряжу обстановку, он, вероятно, использует бедного Зейна как грушу для битья и жестоко расправится с ним. В конце концов, он все еще не отошёл от встречи с Лэндоном.

— Все хорошо, Зейн, — говорю я спокойно.

Его взгляд мечется между мной и Джереми, он хмурится.

— Ты уверена...

— Отвали, — смертоносный тон Джереми гремит вокруг нас.

Зейн выпрямляется, и я киваю с неловкой улыбкой в отчаянной попытке разрядить обстановку.

— Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится, — говорит мой коллега, а затем быстро исчезает из поля зрения.

Я его не виню. Никто не хочет быть в орбите Джереми, особенно когда он в ярости.

Его суровый взгляд снова падает на меня.

— И кто это, блядь, был?

— Не твое дело.

— Сесилия... не выводи меня из себя еще больше.

— Это заявление должно быть адресовано тебе! Почему ты меня беспокоишь?

— Какого хрена ты всегда стоишь у меня на пути?

— А ты почему?

— Ты чертовски раздражаешь.

— А ты дикий зверь.

— Похоже, ты не возражала, когда я трахал тебя как животное. На самом деле, ты кричала и умоляла, чтобы тебя взяли, как мою грязную маленькую шлюху. Но теперь, когда моя метка исчезла с твоей кожи, ты думаешь, что можешь позволить другому мужчине прикасаться к тебе?

Мое изголодавшееся тело нагревается, но я заставляю себя сохранять спокойствие.

— Позволю ли я другому мужчине прикасаться ко мне, трахать меня, брать меня, как грязную шлюху, или обливать меня грязью — это не твое собачье дело. На самом деле, у меня может возникнуть соблазн принять предложение Лэна и провести для меня экскурсию по секс-клубу.

Я не соглашусь, и я действительно не знаю, что на меня нашло, что я так говорю, но я хочу отомстить.

Я хочу причинить ему боль за все то время, что он оставил меня в подвешенном состоянии.

Он сделал меня зависимой от него, а потом заставил меня пройти через самую страшную ломку.

А лучший способ разозлить такого собственника, как Джереми? Завести разговор о других мужчинах. Особенно о Лэндоне. Он явно ненавидит его.

— Что ты только что сказала? — спрашивает он медленно, угрожающе и с напряжением, достаточным, чтобы разрушить гору.

— Я сказала, что пойду в клуб с Лэном. Немного поэкспериментировать и посмотреть, что испытывают другие мужчины. Я уверена, что не все они так драматичны.

В одно мгновение я стою на месте, а в следующее он прижимает меня к ближайшей стене, крепко обхватив за шею.

Дыхание выбивается из моих легких по совершенно другой причине.

Я нахожусь в таком положении, когда сила Джереми захлестывает меня до тех пор, пока это единственное, что я вдыхаю.

Пока это единственный ритм, который просачивается в мои легкие.

— Это был риторический вопрос, Сесилия. Ты не должна была отвечать.

Мой взгляд встречается с его свирепыми глазами.

Я хочу спровоцировать его, разозлить его. Я хочу, чтобы он почувствовал хоть унцию той боли, которую он причинил мне.

— Почему? — я напрягаюсь. — Тебе не нравится представлять, как другой мужчина срывает с меня одежду и погружается в меня, пока я стону от желания?

— Прекрати.

— Я буду умолять его двигаться быстрее, сильнее. Я буду произносить его имя. Вообще-то, я буду стонать.

— Заткнись, блядь, — он тянет меня вперед, обхватив за шею, потом снова толкает назад. — Похоже, ты этого не понимаешь, так что позволь мне разъяснить тебе. Любой член, который приблизится к тебе, будет отрезан, и ты будешь купаться в его крови. Может, я и дал тебе пространство, но твоя задница по-прежнему принадлежит мне. И киска. И рот. Все твое принадлежит мне. Ты принадлежишь мне. Но если у тебя есть желание проверить это, то, конечно, проверяй. Я покалечу перед тобой столько ублюдков, сколько ты пожелаешь, пока ты не насытишься.

Он серьезно.

Я знаю, что так и есть.

Джереми никогда не давал обещаний и не выполнял их.

И эта беспомощность, ощущение того, что я слишком сильно запуталась в его паутине, в то время как у него есть только чувство собственности надо мной, заставляет меня чувствовать себя животным, попавшим в ловушку.

— Так вот почему ты отправил тех парней в больницу, переправил моего профессора в другую страну и даже разобрался с Джоном? Потому что я твоя? Продолжение твоего глупого эго и проекция твоих извращенных желаний?

— Я сделал все это, потому что никто не имеет права причинять тебе боль.

— Только ты можешь?

Он крепче сжимает моё горло.

— Только я могу.

Мои глаза горят, но я отказываюсь дать волю слезам. Я отказываюсь показать ему, как сильно его слова влияют на меня.

— Что ты хочешь от меня, Джереми? Ты уже отпустил меня.

— Но ты не ушла.

— А?

Он отпускает меня, но только после того, как поглаживает место, где сжимались его пальцы.

— Анника исчезла.

Моя грудь сжимается, больше из-за этой темы, чем из-за резкой смены темы.

— Что?

Он бросает на меня косой взгляд, который мог бы поставить дьявола на колени.

— Не шути со мной, Сесилия. Ты была последним человеком, которого она видела после твоего импровизированного визита в Нью-Йорк. Сначала я хотел верить, что эти два инцидента не связаны между собой, но оказалось, что ты улетела на частном самолете, а вернулась коммерческим рейсом. Это значит, что моя сестра улетела с твоим спутником на этом частном самолете. Ты практически сама себе прострелила ногу, когда заставила Глиндон передать мне эту записку сегодня. Потому что А, Киллиан чуть не убил меня за это, думая, что она передает мне записки; и Б, она — дерьмовый шпион и призналась во всем, когда Килл начал превращаться в невыносимое существо. Мой вопрос в том, почему ты сообщила мне об этом?

Черт возьми.

Я должна была учесть характер Глин и ее тесную связь с Киллианом.

Вздохнув, я говорю ему правду.

— Я не хотела, чтобы ты или твои родители волновались или думали, что она сбежала или что-то в этом роде.

— Почему ты не хочешь, чтобы мы волновались?

— В отличие от того, что ты сказал обо мне, я не бессердечная. Я не хочу никому причинять боль.

— Я бы не был так уверен в этом, — мрачная тень покрывает его лицо, прежде чем он убирает ее и спрашивает более холодным тоном: — Где она? Куда он ее увез?

Я качаю головой. — Я не знаю.

— Ты не знаешь или не хочешь говорить?

— Я действительно не знаю, — но у меня есть догадка. Есть только одно далекое место, где Крейтон мог бы остаться вне поля зрения всех и использовать для этого самолет своего деда.

— Ты ужасная лгунья, Сесилия. Ты никогда не смотришь мне в глаза, когда говоришь неправду.

Мой взгляд переходит на него, когда я понимаю, что смотрела на свои ноги.

Вместо гнева или вины я вижу уныние. Разочарование, возможно.

И не знаю, почему это дергает мои сердечные струны, пока они не кровоточат и не переполняют мою грудь.

— Я думал, ты не хочешь никому причинить боль, — говорит он с затаенной злостью. — Ты хоть представляешь, как сильно это ранит моих родителей? Моя мама думает, что Анника что-то с собой сделала.

— Ты... можешь успокоить их.

— Это произойдет, только если они увидят ее снова.

— Я не могу. Если я это сделаю, ты или твой отец причинят вред Крею.

— Этот ублюдок… — он остановился и глубоко вдохнул. — Этот мерзкий ублюдок вырыл себе могилу. Не делай ее глубже.

— Это не очень обнадеживает, — я хватаю его руку, сжатую в кулак. Я делаю это впервые, несмотря на то, что давно хотела этого.

Я медленно разжимаю ее, и только после того, как напряжение покидает его тело, тихо говорю.

— Я знаю, что ты плохо думаешь о Крее из-за того, что он сделал, и я понимаю это. Я понимаю, что Анни — твоя единственная родная сестра, и ты считаешь, что она находится под твоей защитой. Ты любишь ее и заботишься о ней с самого рождения, поэтому чувствуешь необходимость защищать ее всякий раз, когда кто-то приближается, но ты должен понимать, что она уже достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения. Ты также должен понять, что мы с Креем росли вместе. Он мне как брат, и я также чувствую необходимость защищать его.

— У вас общие родители?

— Нет?

— Тогда он не твой гребаный брат, — он поджимает губы. — Я спрашиваю тебя вежливо в последний раз, Сесилия. Куда он ее отвез?

Я качаю головой.

— Очень хорошо. Ты не оставляешь мне выбора, кроме как использовать не очень приятный способ.

Я вскрикиваю, когда он подхватывает меня и уносит на руках.

Глава 32

Джереми

У меня были все намерения отпустить Сесилию.

Да, я сказал Илье продолжать присматривать за ней, на случай, если какому-нибудь ублюдку взбредет в голову побеспокоить ее.

И да, может быть, я брал на себя его обязанности большую часть времени и проделал замечательную работу по заметанию следов, так что она не поняла, что я, по сути, дышал ей в затылок.

Но факт остается фактом: я действительно думал, что могу отпустить ее. Не навсегда. Временно.

Пока демоны не исчезнут, и я буду лучше контролировать себя рядом с ней. Я думал, что если буду держаться на расстоянии, не трогать ее, не быть настолько поглощенным ее киской, телом и ее лицом, когда она спит, у меня будет больше контроля.

Я бы снова контролировал себя.

Все эти мысли развеялись в воздухе в тот момент, когда Мия написала мне о своих выводах.

Я тщательно планировал, как заставить Сесилию сказать мне, где находится моя сестра, но когда услышал, что Лэндон в курсе событий, потерял все стратегическое мышление.

Когда я увидел, как он схватил ее за щеку, ту самую щеку, которая должна принадлежать только мне, и опустил голову, чтобы поцеловать ее, меня охватил злой умысел. У меня возникло желание перерезать ему горло и искупаться в его крови прямо у нее на глазах, чтобы она запомнила, что никакому другому ублюдку не позволено прикасаться к ней.

Похоже, я дал ей слишком много пространства, и у нее начали появляться идеи в голове. Теперь моя миссия — стереть эти идеи.

Я останавливаюсь перед коттеджем, и Сесилия поспешно спрыгивает с мотоцикла. Вначале она пыталась сопротивляться, но как только я завел мотор и поехал по дороге, она прижалась ко мне так, будто от этого зависела ее жизнь.

И так оно и было.

Возможно, я ехал быстрее, чем обычно. Во-первых, необходимо добраться сюда как можно скорее. Во-вторых, мне нужно было больше тепла, которое излучало ее тело, когда она прижималась ко мне.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз прикасался к ней, ощущал ее мягкость вокруг себя, чувствовал запах лилий на ее коже.

Последний месяц я был ворчливым, неприступным ублюдком, и даже мог сказать, что причина была в ее отсутствии в моей жизни.

Хотя я преследую ее, как она любит это называть, этого недостаточно.

Ничего не достаточно, когда дело касается Сесилии, мать ее, Найт.

Она изучает свое окружение, обширные лужайки и кромешную тьму ночи, как будто она здесь впервые.

Ее кожа побледнела, а губы слегка разошлись, подчеркивая едва заметную капельку слезы на верхней губе.

Она скрещивает руки, подсознательно выдвигая вперед свои округлые пышные сиськи. И это жестокое напоминание о том, что я уже очень давно не лапал, не сосал и не метил эти сиськи.

Как и моя жизнь, это место было пустым без нее. Настолько, что я приходил сюда только дважды. Воспоминания о ней в стенах коттеджа и по всему участку преследовали меня до смерти.

После того как Сесилия внимательно осмотрела окрестности, ее глаза встретились с моими. Под ночным небом они темные, но блестящие. Хотя кажется, что они полны жизни, на самом деле, как и их хозяин, они борются за то, чтобы остаться на плаву.

— Почему мы здесь?

Я наслаждаюсь звуком ее голоса, нежным полутоном, который соответствует бризу, окутывающему нас. Я стараюсь не обращать внимания ни на это, ни на ее присутствие, ни на то, что она выглядит не иначе, чем еда, ожидающая, когда ее съедят.

Но у моего члена другие идеи.

У него появились необычные вкусы, и он метафорически вытатуировал ее имя по всему своему ограниченному сознанию.

Он дергается, волнуется, требует быть внутри нее с тех пор, как я коснулся ее раньше в приюте.

Сесилия внимательно наблюдает за мной, как раненая добыча, попавшая в ловушку.

Она понимает, что ее единственный выход — это охотник — я. Только я не могу предложить пощады, и, конечно, привел ее сюда не для того, чтобы позволить ей уйти.

Я подхожу к ней, и она делает два шага назад. Она спотыкается на лестнице, ведущей во внутренний дворик, но потом хватается за перила и продолжает путь наверх.

— Джереми... не надо...

— Что не надо? — я продолжаю игру в кошки-мышки, наслаждаясь зрелищем ее тщетных попыток сбежать. — А ты уверена, что хочешь говорить с придыханием? Звучит как приглашение.

Ее шаги ускоряются, но она не разворачивается и не убегает, нет. Она знает, что лучше не поворачиваться ко мне спиной, потому что меня уже не остановить. Это было бы настоящим приглашением.

Но сейчас я не хочу играть в игру. У меня есть кое-что более насущное.

Сесилия задыхается, ударившись о дверь. Ее пальцы вцепились в ручку, судорожно пытаясь повернуть ее. В тот момент, когда ей это удается, я набрасываюсь на нее.

Моя рука обхватывает ее талию, фактически приковывая ее к себе. Как обычно, она использует это как возможность бороться со мной. Ее маленькая фигура бьется о мою большую, удары, пощечины, царапины, ногти.

Мне все же удается занести ее в дом и уложить на диван. Ее лицо, шея и уши приобрели глубокий красный оттенок.

— Отпусти меня! — в ее голосе звучит отчаяние, и это не только из-за нашей обычной игры. — Оставь меня в покое, Джереми.

— Нет.

Это одно слово, всего одно слово, но его достаточно, чтобы передать мое решение относительно нее.

Я ни за что не отпущу Сесилию. Не важно, что она делает, не важно, что говорят мои демоны. Неважно, как все пойдет дальше.

Я просто похищу ее, оставлю у себя и превращу в часть себя, чтобы она не смогла уйти.

Блестящая влага застилает ее глаза, когда она толкает меня в руку.

— Пожалуйста, Джереми. Просто позволь мне уйти.

— Оставь мольбы для чего-то более прибыльного, потому что это, — я крепче обхватил ее талию. — Никогда не изменится. Ты моя, Сесилия. Начни вести себя соответственно.

А потом я запускаю пальцы в ее серебристые волосы, большой палец впивается в ее щеку, и я приникаю к ее губам.

Я целую ее с беспредельным голодом. Я целую ее так, как не целовал никого прежде. До нее любая физическая близость с противоположным полом была лишь удовлетворением потребности.

Сесилия и есть потребность. Речь идет не о трахе, владении или освобождении.

Дело в ней и ее пьянящем аромате. Дело в том, как она тает в моих объятиях, когда я целую ее.

Я прощупываю, она поддается.

Я тяну ее за губы, она хнычет.

Я ласкаю ее язык, и она податливо прижимается ко мне, ее рука дрожит на моей груди, а ее тело становится единым с моим.

Мой рот пожирает ее рот в ответ за все то время, что я не мог. За все то время, что она была недосягаема, потому что я был жестким козлом, который видит мир только в черно-белых тонах.

Сесилия — ни то, ни другое. Она серый. Она — цвета. Она — каждая радуга, на которую я никогда не думал остановиться и посмотреть.

Я целую ее, потому что только так я могу показать ей, насколько она отличается от меня и как сильно повлияло на меня ее отсутствие.

В тот момент, когда я отрываю свои губы от ее губ, она издает какой-то звук — хныканье, разочарование или что-то среднее.

Ее кожа покраснела, и она смотрит на меня так, как будто не может меня понять.

Но она хочет этого.

Любопытство затаилось в ее больших зеленых глазах, в их глубине, в том оттенке невинности и потусторонней свирепости, который делает ее Сесилия.

— Почему ты продолжаешь это делать? — в ее словах сквозит грубая боль. — Почему ты продолжаешь играть с моими чувствами? Я пытаюсь забыть тебя. Почему ты не позволяешь мне?

— Тебе не позволено забывать меня, lisichka.

Ее губы дрожат.

— Не называй меня так, когда ты уже отпустил меня.

— Я не отпускал тебя.

И тут мои губы снова находят ее губы. На этот раз я толкаю ее к дивану, она со вздохом падает на спину, и я следую за ней.

Медленно, но верно, ее руки обхватывают мою шею, пальцы перебирают маленькие волоски на моем затылке, трогают, исследуют.

Мучают.

Господи. Эта девушка может превратить меня в яростного зверя одним лишь прикосновением.

Мои пальцы цепляются за ее джинсы и спускают их как можно ниже.

Невозможно держать себя в руках, когда Сесилия в моих объятиях. Когда я приникаю к ее губам и пробую на язык ее сладкую несдержанность.

Я освобождаю ее рот, чтобы снять остальную одежду с нее и свою. Она смотрит на мои мускулы, татуировки и член, пока ее грудь резко вздымается и опускается.

В глубине души мне нравится, что она привлекает меня так же, как и я ее. То, что она наблюдает за каждым изгибом моего тела с безумным голодом, который отражает мой.

Нет.

Моя потребность в ней гораздо сильнее, потому что я не могу сопротивляться желанию вонзить зубы в ее полупрозрачную кожу и выпить кровь.

Пометить ее.

Владеть ею.

Чтобы никакой другой ублюдок, особенно Лэндон, не смог приблизиться к ней.

Я трогаю ее везде, щипаю и кусаю ее чувствительные соски, кремовую кожу груди, шеи, живота и даже киски.

В тот момент, когда я посасываю ее клитор, она кончает мне в рот. Она задыхается, дрожит и обдает мое лицо характерным запахом своего возбуждения.

Вид и ощущение ее удовольствия заставляют меня сходить с ума. Просунув руку под ее талию, я притягиваю ее к себе, так что мы сидим кожа к коже и ее учащенное сердцебиение бьется о мое.

Ее торчащие соски касаются моей груди, и она хнычет, этот звук возбуждает мое либидо.

Мои глаза не отрываются от ее глаз, когда я приподнимаю ее, а затем насаживаю на свой твердый член. Ее голова откидывается назад со стоном, а ее руки обхватывают мою шею.

Блядь. Она чувствуется так хорошо.

Даже лучше, чем хорошо. Она словно создана для меня. Ее киска сжимается вокруг меня, душит, и она становится такой маленькой и послушной в моих руках.

Обычно я ускоряю ритм, заставляю ее подпрыгивать на моем члене и кричать, когда разрезаю ее своим ножом. Она плакала и умоляла меня остановиться, потому что это слишком, когда она разрывалась вокруг меня.

Но не сегодня.

Я вращаю бедрами медленно, но твердо. Я даю ей возможность приспособиться, прежде чем войти в нее с глубоким, умеренным ритмом, позволяя ей почувствовать каждый удар. Каждый подъем и опускание ее киски вокруг моего члена. Каждую молекулу наших соединенных тел.

Ее стоны становятся более горловыми, ее хныканье более глубоким, а ее бедра естественным образом попадают в ритм с моими.

Шлепки плоти о плоть эхом отдаются в воздухе, когда я держу ее за талию, чтобы контролировать толчки.

Я не нежен. Я вхожу так глубоко, что ее глаза слезятся и закатываются.

Но я делаю это медленно, двигаясь в таком темпе, в каком никогда не пробовал.

— О, Боже, я… — выдыхает она. — Я не могу этого вынести

— Ты и не такое выдерживала. Ты справишься со мной, lisichka.

Ее шея краснеет, когда она снова смотрит на меня, используя мое лицо как якорь, пока хватается за меня.

— Это новое ощущение...

Вверх.

Вниз.

— Ты ощущаешься по-другому.

— Как по другому? — я отпускаю одно из ее бедер и хватаю ее за горло.

— Я не знаю. Это... просто по-другому.

— Плохо по-другому?

Из ее пухлых губ вырывается вздох.

— Нет... Хорошо по-другому.

Мой большой палец появляется возле ее рта, и она заглатывает его в свое влажное тепло, посасывая, целуя и облизывая его, как будто это мой член.

Я становлюсь тверже внутри нее и почти кончаю прямо здесь и сейчас.

— У тебя может быть по-другому, но только со мной, — я ускоряю ритм, и ее соски еще сильнее прижимаются к моей груди. — Ты не позволишь никому другому прикасаться к себе, или, клянусь, блядь, это будет последний раз, когда они прикасаются к чему-либо.

Из нее вырывается стон, и она крепче вцепляется в меня, ее киска сжимается вокруг меня все сильнее.

— Мне нравится, как ты берешь мой член и как ты выглядишь, когда я тебя трахаю. Твоя кожа краснеет, губы раздвигаются, и ты стараешься соответствовать моему ритму. Но знаешь ли ты, что я люблю больше всего?

Она качает головой, дыша неглубоко в погоне за кульминацией.

— Как ты выглядишь, когда кончаешь, произнося мое имя, — я приподнимаю ее, а затем снова насаживаю на свой член.

Сильная дрожь сотрясает ее, когда она бьется в спазмах и сжимается.

— Скажи мое имя, Сесилия.

Она поджимает губы, даже когда гонится за оргазмом и прижимается ко мне. Даже когда обнимает и сжимает меня.

— Скажи мое гребаное имя.

Она продолжает задыхаться, но не открывает рот, а смотрит на меня с чистым вызовом.

Как раз в тот момент, когда она переживает свой оргазм, я выхожу из нее, прижимаю ее спиной к дивану и кончаю ей на грудь.

На ее лице появляется выражение разочарования. Она никогда не признается в этом, но Сесилии нравится, когда я окрашиваю ее киску своей спермой. А еще больше она любит, когда я вгоняю ее внутрь, не позволяя вытечь ни капле.

Но сейчас она спровоцировала меня, и я сделал то же самое.

Мы оба тяжело дышим. Я, потому что хочу задушить ее на хрен. Она — из-за хрен знает чего.

Я хватаю ее за волосы, притягивая к себе.

— Думаешь, гребаное восстание защитит тебя от меня, Сесилия? Думаешь, я не вытравлю его из тебя?

Она не трусит. Ее взгляд становится еще более вызывающим.

— Ты используешь меня по неправильным причинам. Почему я не могу сделать то же самое?

— По неправильным причинам?

— Ты думаешь обо мне как о собственности, не так ли? Кто-то, кем ты можешь владеть, кого ты можешь контролировать и чью жизнь ты можешь диктовать. Ну, а я думаю о тебе как о члене, который каким-то образом знает, как меня трахнуть.

Эта маленькая...

Я делаю глубокий вдох, чтобы не дать себе действовать в соответствии со своими убийственными мыслями.

— Ты действительно принадлежишь мне, Сесилия. Каждый последний гребаный дюйм тебя. Привыкнешь ты к этому или нет. Будешь ли ты бунтовать или нет, факт остается фактом — ты шлюха моего члена. Ты моя шлюха.

Ее губы дрожат, становясь бледнее, и я не хочу смотреть на нее. Не сейчас, когда она борется с демонами, частью которых являюсь я.

Которые, как она уже поняла, являются моей частью.

Я отпускаю ее так мягко, как только возможно в данных обстоятельствах, и иду в ванную, чтобы привести себя в порядок.

Когда возвращаюсь с мокрым полотенцем, она все еще лежит на спине, ноги раздвинуты, бедра блестят от наших оргазмов, ее сиськи и живот окрашены моей спермой.

Мгновенная эрекция.

Блядь.

Сесилия не протестует, пока я вытираю ее. Все это время выражение ее лица остается пустым, и она делает вид, что ей неинтересны мои прикосновения, пока я переворачиваю ее, как куклу.

Однако непроизвольная дрожь и довольные звуки, которые она издает время от времени, выдают ее.

Однако она не смотрит на меня. Ни когда я разжигаю костер, ни когда передаю ей бутылку с водой, ни когда приношу нам одеяло.

Она думает, что это для нее, и начинает брать его, но я хватаю ее за руку и притягиваю к себе так, что мы оба оказываемся под ним.

Когда она пытается отстраниться, я притягиваю ее ближе к себе, так что её обнаженное тело прижимается к моему.

Я чувствую, как она напряглась, и приподнимаю ее подбородок, чтобы заглянуть ей в глаза. Она хмурится, и в них появляется замешательство, значит, она не отключилась. Она в безопасности.

Неохотно я отпускаю её и смотрю на огонь.

— Что это было? — шепчет она в тишине. — Почему ты так на меня смотрел?

— Как?

— Как будто ты искал... призрака.

Полено потрескивает, пожираемое пламенем, и я предлагаю ей маленькую правду.

— Может быть, так и было.

Она еще больше расслабляется в моих объятиях, и я наслаждаюсь ощущением того, что она немного ослабила свое сопротивление.

— Это связано с тем, что я отключаюсь?

Я киваю.

— Ты знаешь многих людей, похожих на меня?

— Только одного, — я молчу, пока она смотрит на меня своими пытливыми глазами, но я не смотрю на нее. Я не могу. Не сейчас. — Моя мама.

— Что с ней случилось? — ее голос мягче, чем тишина, даже когда она нарушает ее, наносит удар и отказывается оставить рану в покое.

— Почему ты думаешь, что что-то случилось?

— В таких ситуациях всегда что-то происходит. Люди по-разному справляются с травмой. Одни интернализируют ее, другие выражают, но факт остается фактом: шрамы останутся навсегда.

— Значит, ты признаешь, что у тебя есть шрамы.

— Я никогда не отрицала того, что они у меня есть.

— Значит, ты просто скрывала их.

Из нее вырывается длинный вздох.

— В прошлом скрывала. А теперь нет.

— Почему?

— Мама всегда говорила мне, что если я приму свои шрамы, то буду чувствовать себя более комфортно в своей коже. Я хочу чувствовать себя комфортно в своей коже больше всего на свете. Я хочу, чтобы моя голова перестала мучить меня прошлым.

Дрожь проходит по ее телу, и она прижимается ближе ко мне, как будто я — ее безопасное место. Я кто угодно, только не гребаная безопасность, но сейчас я хочу быть для нее убежищем.

— В любом случае, — она прочищает горло. — Твоя мама, должно быть, прошла через определенные обстоятельства, чтобы дойти до этого момента.

— Когда я был маленьким, она часто испытывала душевные трудности. Иногда она была лучшей матерью на свете — учила меня всему, танцевала со мной, играла, наряжала меня и даже учила чему-то. В другое время она становилась призраком. Это не было временным, не длилось несколько минут или часов. Это продолжалось несколько дней подряд. Она смотрела на меня и видела сквозь меня. Я звал ее, а она меня не слышала. Она говорила, но слова не выходили. Как будто она была заперта в пространстве, до которого я не мог добраться.

Сесилия придвигается ближе, и трение ее кожи о мою заставляет меня почувствовать глубокий бунт. Не против нее, а против самого себя за то, что я никогда не мог забыть эти фрагменты своего детства, хотя это было очень давно.

— Ей стало лучше? — спрашивает Сесилия с легким состраданием. Не жалостью.

— Со временем. Я не видел этого призрака с тех пор, как она была беременна Анникой. Это было девятнадцать лет назад. Разве не странно, что у меня до сих пор сохранились яркие образы тех времен?

— Это не странно. На самом деле, это совершенно нормально. Тебе было сколько? Пять? Шесть? Ты был ребенком, и у любого ребенка, подвергшегося воздействию такого рода образов, возникнет сильная реакция, которая будет усиливаться по мере взросления. Наше восприятие прошлого во многом зависит от нашего душевного состояния во время того или иного события. Любой тип травмы может изменить не только наши воспоминания, но и наши перспективы и личность.

— Ты проводишь психоанализ? — я улыбаюсь ей. — Это меня заводит.

Она игриво толкается в мою грудь и качает головой.

— Тебя все заводит, согласно твоей логике.

— Только когда это касается тебя. Не моя вина, что ты самый сексуальный человек на свете.

По ее лицу поползли красные пятна, и она потерла переносицу, прежде чем прочистить горло.

— Дело в том, что это не твоя вина, что ты так относишься к тому, что случилось в твоем детстве. Но и твоя мать в этом не виновата.

— Как это она не виновата? — я медленно закрываю глаза и на мгновение открываю их снова. — Она родила ребенка, о котором не могла заботиться.

— Это неправда. Ты сказал, что она заботилась о тебе после того, как научилась справляться со своими проблемами с психическим здоровьем. Анни всегда говорила, что твоя мама самая лучшая, и она видит в ней заботливую, ласковую фигуру, а значит, этих эпизодов с ней никогда не было. Говорить, что в психических проблемах виновата она, — это не что иное, как обвинение жертвы. Я понимаю твои проблемы и чувство покинутости, которое ты, должно быть, испытывал, но ты также должен понять, что она остановила бы это, если бы могла. В глубине души она боролась со своими демонами, чтобы иметь возможность вернуться к тебе, и в конце концов ей это удалось. Это та часть, который ты должен радоваться, потому что для борьбы со своими демонами требуется много силы воли, энергии и стойкости.

Я молча смотрю на Сесилию, как будто смотрю на внеземное существо.

Я всегда скрывал легкую неприязнь к маме от всего мира. Черт, я даже иногда скрывал это от самого себя, потому что мне было противно, что я мог испытывать к ней такие эмоции.

Несмотря ни на что, я не должен испытывать такие противоречивые чувства к женщине, которая дала мне жизнь, но это так. Иногда я думал о ней как о призраке, и у меня была мысль, что я не был желанным.

Как и Анника, я забочусь о своей матери, и никогда не мог представить свою жизнь без нее. Однако я также не смог стереть ее призрачную версию, как бы я ни старался.

И все же Сесилия смогла открыть мне глаза на другую перспективу. На тот факт, что, возможно, мама была не так уж далека от жизни. Может быть, она все-таки пыталась бороться за меня. Может быть, именно поэтому она не хочет говорить о первых шести годах моей жизни и почти не хранит фотографий того времени.

Черт побери.

Теперь я чувствую себя худшим засранцем из всех, что когда-либо существовали.

Эта женщина тасует мои карты в беспорядке, и я не остановил бы это, даже если бы мог.

Я поднимаю ее подбородок и целую ее, на этот раз нежно, но с такой страстью, что она прижимается ко мне. Целует меня в ответ. Сливается своим телом с моим.

На мгновение я забываю, что должен спросить ее о местонахождении моей сестры. Но я займусь этим позже.

Потому что сейчас я хочу отблагодарить ее единственным известным мне способом.

Глава 33

Сесилия

Ситуация... запутанная, если не сказать больше.

Когда все произошло с Анникой и Крейтоном, я не думала, что увижу эту сторону Джереми.

Он даже отличается от прежнего, до того, как между нами произошел разрыв.

Он не ведет себя отстраненно, как будто между нами стоит стена и не хочет ничего рассказывать о себе. На самом деле, за последние пять дней, которые мы провели вместе, я узнала о нем гораздо больше, чем за все предыдущие месяцы.

Во-первых, он ответственно относится к людям, которых считает своими подопечными. Это и его семья, и Николай, и Киллиан, и Гарет, и Илья, и даже охранники.

О, и я. Он определенно относится ко мне так, будто я принадлежу к этому списку.

Второе. Он защитник, несмотря на холодную отстраненность, и готов высвободить звериную сторону себя, когда почувствует искру опасности.

Третье, и самое главное, он — эмоциональное хранилище. Вначале я думала, что ему не хватает чувств, и в какой-то степени так оно и есть, но когда я копнула глубже и он позволил мне подойти ближе, я обнаружила, что он просто хорошо их скрывает. Он также очень избирателен в выборе эмоций, которые могут вырваться из-под его брони.

Факт остается фактом: Джереми видит мир в черно-белых тонах, поэтому он почти никому не доверяет, но если доверяет, то это на всю жизнь.

Это еще одна особенность Джереми. Он действительно высоко ценит верность, вот почему он очень разозлился, когда подумал, что я бросила Аннику.

И это то звено, которое ставит меня в тупик во всей этой истории. Мы до сих пор не обсудили, что произошло с Анникой, но каждый вечер он забирает меня из приюта, общежития или библиотеки, не заботясь о том, чтобы его кто-нибудь видел. Он привозит меня в коттедж, где мы вместе готовим, едим и учимся.

Он трахает меня, иногда преследуя, иногда просто беря на кровати или диване в обычных позах.

По какой-то причине я думала, что мне это никогда не понравится, что я слишком ущербна, чтобы испытывать удовольствие без какого-то возбуждения или принуждения. Джереми научил меня, что я могу наслаждаться обычным сексом.

Хотя назвать его обычным можно с большой натяжкой. Он по-прежнему груб, интенсивен и иногда использует нож. Не то чтобы я жаловалась.

Джереми пробудил во мне части, которые были в спящем состоянии до его появления. Части, которые оживают вокруг него, ожидая момента, когда он снова прикоснется ко мне.

Неважно, будет ли он преследовать меня или ляжет на меня и трахнет меня. Я жажду большего после каждого раза.

Я сильна, несмотря на то, что отдаю ему свою власть. Он не злоупотребляет ею и заставляет меня чувствовать себя в безопасности в его объятиях.

Я поняла, что чувствую себя так, потому что это Джереми. Если бы это был кто-то другой, у меня не было бы такого уровня желания и спокойного принятия своей сексуальности.

Каждый вечер он моет меня или принимает душ вместе со мной. Спрашивает меня о том, как прошел мой день, и не в том смысле, как в светской беседе, когда люди спрашивают, а потом отключаются.

Джереми действительно внимательно слушает все, что я говорю. Он заставляет меня чувствовать себя важной и нужной, как будто мне есть на кого опереться.

Мне все еще нужно быть осторожной, чтобы не оклеветать кого-либо в его присутствии или упомянуть даже о малейшем раздражении, потому что на днях я рассказала ему, что коллега неумышленно поцарапал мою машину, а на следующий день краска на машине этого коллеги была полностью испорчена.

Когда я спросила Джереми, не он ли это сделал, он пожал плечами.

— Наверное, это произошло непреднамеренно.

Мне трудно примириться с этой его частью, хотя я знаю, что, вероятно, невозможно остановить его от того, чтобы он был самим собой.

Но это компенсируется тем, что он сделал для меня полки в коттедже и продолжает набивать их мангами. Или когда он слушает, как я без остановки говорю о них, и его это не беспокоит. Если только я не называю персонажа сексуальным или милым, тогда он точно начинает сомневаться, не стоит ли ему от них избавиться.

Ревность к вымышленному персонажу — проверено.

Ночью он укрывает меня и позволяет мне спать только в коконе его тела или на его коленях.

Как сейчас.

Я смотрю на него вверх, на твердые рельефы его лица, гладкий пресс и татуировки, которые сгибаются вместе с его мышцами, пока он набирает текст на телефоне. Его вторая рука бесстрастно лежит на моей груди, почти прикрывая все это.

Уже три часа ночи. Хотя я спала всего несколько часов до этого, я не могла не проснуться снова.

На этот раз не из-за сонного паралича. На самом деле, в последние несколько дней у меня его не было.

Я не могла нормально заснуть из-за двух вещей, которые не давали мне покоя. Думаю, я только что подтвердила самую незначительную из них.

— Ты не спишь? — спрашиваю я низким голосом.

Джереми отводит телефон от своего лица, бросает его на диван и позволяет своим пальцам запутаться в моих волосах. Это действие стало настолько естественным, что я не могу не закрыть глаза в ответ на его прикосновение.

— Я сплю. Только не часто и не слишком много.

— Почему?

— В раннем подростковом возрасте я старался не спать, потому что это приносило кошмары о менее гламурной версии мамы, и с тех пор это вошло в привычку.

Я обхватываю рукой ту, что на груди, нежно поглаживая кожу и вены сзади.

— Я понимаю. Я тоже предпочитала не спать, когда сонный паралич становился слишком сильным. Всякий раз, когда наступала ночь, и мир спал, мысль о том, чтобы закрыть глаза и подвергнуться нападению повторения того, что произошло, доводила меня до слез. Это пугало меня.

Его пальцы делают паузу в моих волосах, прежде чем возобновить свой ритм. Это доля секунды, но я чувствую перемену и улавливаю ход его мыслей.

— Джереми, нет.

Он поднимает бровь.

— Я ничего не говорил.

— Тебе и не нужно было. Я вижу по твоим глазам, что ты планируешь еще немного помучить Джона в тюрьме, может быть, перейти на следующий уровень и убить его.

— Он еще не заслужил смерти, и не заслужит ее в течение следующих, скажем, тридцати лет. Хотя он будет желать ее, бесчисленное количество раз в день.

Я вздрагиваю, и он замечает, потому что его глаза сужаются.

— У тебя есть возражения?

— Мне просто... трудно ко всему этому привыкнуть. Ты уже забрал у Джона все мои и других девочек фотографии и сжег их. Его уже посадили за его преступления. Он потерял свою репутацию и свободу. Разве этого не должно быть достаточно?

— Нет. Ему придется потерять свое достоинство и разум, и даже это не будет достаточной платой за то, как он заставил тебя страдать. Он лишил тебя силы, и я лишаю его взамен. Он будет заперт в этой тюрьме навечно, не имея возможности бороться за выход. Точно так же, как он заставил тебя чувствовать себя запертой в собственном теле.

От мрачного контраста его мести меня бросает в дрожь, и мои губы дрожат, когда я говорю.

— Не уверена, должна ли я быть тронута или напугана.

— Наверное, и то, и другое.

Я улыбаюсь.

— Ты должен был сказать «тронута».

Его пальцы сплетаются с моими, переплетаясь на моей груди так, что он чувствует биение моего сердца.

— Я не хороший человек, Сесилия. Я не буду притворяться, что это не так, иначе окажу услугу тебе и себе. Однако я тот, кто будет уничтожать твоих демонов одного за другим, пока ты, наконец, не освободишься от них. Я буду прикасаться к твоим шрамам, пока ты не привыкнешь к ним и не сможешь жить с ними, потому что именно они делают тебя той, кем ты являешься.

Святое...

Я удивлена, что мое сердце не выплеснулось на землю, не поползло к его ногам и не исчезло прямо перед этими бесплотными глазами.

Никто никогда не говорил мне этого, и тот факт, что это исходит от такого сурового человека, как Джереми, делает это в десять раз хуже для моего здоровья.

— Я думала, ты меня ненавидишь, — пробормотала я уязвимым голосом, который ненавижу до глубины души.

Почему ему удается одними лишь словами дергать, толкать и разрывать мои сердечные струны?

Джереми рисует круги на моей голове, успокаивающие, нежные круги, которые вызывают мурашки на моей коже. Это становится еще более сильным, когда он смотрит на меня мрачным взглядом.

— Ты тоже меня ненавидела.

— Ты не оставил мне выбора.

— Ненависть — это чувство. На самом деле, это, наверное, самое сильное из них. Когда мы впервые встретились в том клубе, у тебя отчего-то зашевелились трусики.

Я сузила глаза.

— Ты был властным, контролирующим мудаком, и я презирала тебя до глубины души. Ты был на вершине моего очень короткого списка «Я хочу выколоть им глаза», сместив Реми с его места.

— Ты презираешь Реми?

— Конечно, нет, но иногда он может быть провокационным придурком, — я вздыхаю. — Но он самый смешной на свете, так что ему все дозволено.

— Самый смешной на свете, — повторяет он с укором в голосе, его движения теряют свою естественную плавность. — Это преувеличение?

— Если я скажу «нет», у тебя появятся идеи отрезать ему язык? — я гримасничаю, и он сужает глаза.

— Это «нет»?

— Джереми! — я смеюсь. — Серьезно, сбавь тон. Мы с Реми практически росли вместе, и он мне как брат.

— У тебя ужасно много небиологически родных братьев. Твое сердце такое большое, что может вместить всех этих людей.

— Это был сарказм?

Он сверкнул глазами.

— Я приму это за «нет». И правда, мы дружим с тех пор, как были, кажется, в пеленках. Реми, Брэн и Крей всегда будут для меня братьями.

— Ты пропустила одного в списке. Лэндон. Почему он не брат, а?

Этот леденящий душу тон заставил бы меня описаться, если бы этот момент произошел некоторое время назад, но теперь я могу справиться с темной стороной Джереми. По крайней мере, я учусь этому.

— На самом деле я пропустила двоих. Илай и Лэндон. Трудно считать их братьями, когда они антисоциальны и лишены человечности.

— И все же, ты влюбилась в него.

— В кого? В Илая? — жеманно спрашиваю я, и он крепче сжимает мои пальцы, пока я не вздрагиваю.

— Не издевайся надо мной, Сесилия. Мне что, придется иметь дело еще и с Илаем Кингом?

— Нет, нет. Боже, нет, — пролепетала я. Это достаточно неудобно, что он считает, что должен иметь дело с Лэном в первую очередь. Добавьте сюда Илая, и у нас на руках будет катастрофа.

— Ты не ответила на мой вопрос. Как получилось, что такой сдержанный, осторожный и методичный человек, как ты, влюбился в Лэндона, прекрасно зная, что он асоциален и лишен человечности?

Я смотрю на огонь, потрескивающий напротив нас. Он уменьшился, почти угас.

— Я влюбилась в его образ, а не в его истинную сущность. Сомневаюсь, что кто-то видел его истинную сущность. Я понимаю, что теперь, когда знаю… — что значит влюбиться в кого-то.

Какого черта? Я почти сказала это вслух.

Я едва не раскрыла свой самый глубокий, самый темный секрет и тем самым позволила ему снова причинить мне боль, растоптать мое едва бьющееся сердце и оставить меня на произвол судьбы.

В последний раз, когда я размышляю об этом, мои глаза все еще горят от слез.

Мой взгляд возвращается к Джереми, который никогда не отводил от меня глаз. Он смотрит на меня со свирепостью, способной разрушить крепость.

В этот момент осторожного покоя меня осеняет. Я влюбилась в Джереми совсем не так, как влюбилась в Лэна.

Мне нравился образ, который создавал Лэн, но меня отталкивала его истинная анархистская, пустая сущность.

Джереми я возненавидела с первого взгляда. Его потустороннее телосложение и красивая внешность были лишь камуфляжем чудовища, но чем больше я узнавала его, тем сильнее влюблялась в его скрытые части.

Части, которые он стратегически скрывал от мира, но добровольно показал мне.

— Теперь ты знаешь что? — спрашивает он, когда я умолкаю.

— Что он — пустая оболочка, — промурлыкала я. — Сейчас он не имеет значения. Я не думаю, что он когда-либо имел значение.

Это едва уловимо, почти слишком скрыто, чтобы заметить, но легкое подергивание приподнимает губы Джереми.

— Наконец-то мы в чем-то согласны.

Я улыбаюсь, чувствуя себя легкомысленной и немного сонной, но я крепче сжимаю его руку и спрашиваю:

— Эй, Джереми?

— Да?

— Ты знаешь о слухах, которые ходят о тебе?

Его губы кривятся.

— О каких именно?

— Значит, ты в курсе.

— Более или менее.

— Они правдивы?

— Если ты спрашиваешь, убивал ли я, пытал и доводил ли людей до грани смерти, то ответ — да, на все. Я делаю это не ради забавы или удовлетворения жажды крови, и обычно у меня есть люди, которые делают эту работу за меня, но я не уклоняюсь от того, чтобы не запачкать руки, если это необходимо.

Я замираю, когда в меня врезается гибельная реальность его натуры. Подозревать это — одно, а иметь доказательства прямо здесь — совсем другое.

— Ты боишься меня? — его вопрос пронзает осторожную тишину.

— Не тебя. Твоего мира, — говорю я через некоторое время. — Но я постараюсь понять, хотя это, вероятно, займет у меня много времени.

— Зачем тебе делать это?

Потому что ты мне дорог, и я скорее пойму, чем отпущу тебя.

Вместо того чтобы сказать это, я улыбаюсь.

— Мне нравится быть непредвзятой. И еще, Джереми?

— Хм?

— Почему ты не пытаешь узнать, куда Крейтон увез Аннику? Разве не за этим ты пришел в приют в первую очередь?

— Ты сказала, что он не причинит ей вреда, и хотя я скептик, я решил поверить тебе. Я не хочу ставить тебя в положение, когда ты должна предать доверие своего друга, даже если он ублюдок. Кроме того, мой отец работает над этим. Если мне не придется вовлекать тебя, я не стану этого делать.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику и заставляет меня дрожать. Как он может говорить такие вещи без всякого внимания к моему медленно тающему сердцу?

— С... твоей мамой все в порядке? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Вся эта история с Анникой сильно ударила по ней. У нее всегда была с ней глубокая связь, а теперь она думает, что потеряла ее навсегда... Эй, что случилось?

И тут я понимаю, что меня трясет. Я не могу этого сделать. Я не могу просто продолжать защищать Крея, зная, что многие люди страдают, включая Аннику, которой, я уверена, не нравится быть запертой от внешнего мира.

Но я также не могу допустить, чтобы Джереми причинил ему боль.

— Если… — я запнулась и проглотила ком, забивший мое горло. — Если я скажу тебе, где они, ты пообещаешь не причинять вреда Крею?

В его сильной челюсти напрягается мускул.

— Он похитил мою сестру.

— Он любит ее, Джереми. Я знаю, ты не хочешь в это верить, но я никогда не видела, чтобы Крейтон был привязан к кому-то так, как к Анни. И как бы ты это ни отрицал, ты прекрасно понимаешь, что она тоже его любит.

Его челюсть сжимается.

Я встаю и осторожно обвиваю руками его шею, ожидая, что он оттолкнет меня. Джереми может позволить мне прижиматься к нему во время секса, но он застывает всякий раз, когда я прикасаюсь к нему интимно вне его.

Как будто он не может привыкнуть к эмоциям, изливающимся из него.

Однако в этот раз он не только позволяет мне, но и не проявляет никаких признаков дискомфорта. Возможно, он привыкает ко мне так же, как я привыкаю к нему.

— Пожалуйста, Джереми, — я глажу волосы на его затылке, зная, как ему это нравится. — Сделай это для своих родителей и для себя. Я уверена, что ты скучаешь по Анни, верно?

Он только хмыкает.

— Ты обещаешь, что не причинишь ему вреда?

Секунда.

Две.

Три...

— Хорошо. Обещаю.

Я визжу и целую его в щеку. Это так естественно, что мы оба делаем паузу.

— Спасибо, — неловко шепчу я.

— Не благодари меня пока. Если он обидит мою сестру, я отрублю ему голову.

Я уверена, что Крей так не поступит.

Факт остается фактом: склонность Джереми к насилию — это то, к чему мне придется со временем привыкнуть.

Он зверь, но этот зверь вдохнул в меня жизнь.

Он зверь, который готов разнести весь мир на куски, лишь бы защитить меня от него.

Он мой зверь.

Я просто не представляю, кто я для него.

Глава 34

Джереми

— Что мы здесь делаем?

Звук испуганного голоса Сесилии заставляет меня улыбнуться. Я не хочу. Просто так получилось.

Многое в ней заставляет меня улыбаться. Будь то ее глупый психоанализ вымышленных персонажей, ее привязанность к этим персонажам или выражение лица, которое она делает, когда ее застают врасплох.

Как сейчас.

Я спрыгиваю с мотоцикла и бросаю шлем в руки ожидающему Илье. Он кивает мне, затем Сесилии, чьи брови поднялись почти до линии волос.

Она не моргает и не реагирует, когда я беру ее за руку и начинаю вести в особняк. И только когда мы оказываемся на пороге, она качает головой и останавливает нас.

— Серьезно. Что мы здесь делаем?

— Разве ты не спрашивала на днях, почему я никогда не привожу тебя сюда?

Она с трудом сглатывает, а ее рука ослабевает в моей. Она так близко, что я вижу крошечные веснушки на ее щеках, пятно темных корней в ее серебристых волосах и вдыхаю ее запах.

Чертовы водяные лилии. Я никогда не думал, что буду так очарован запахом, как запахом Сесилии.

Мне никогда никто не нравился настолько, чтобы сосредоточиться на нем, захотеть узнать о нем больше, впечатать себя так глубоко в его кожу, чтобы он не смог меня извлечь, пока не порежется и не пойдет кровь.

И все же, именно такие мысли были у меня об этой девушке.

— Это был... просто образный вопрос. — Она смотрит на Илью, который идет следом. — Неужели он все воспринимает так буквально?

Мой охранник кивает.

— Когда дело касается тебя, боюсь, что да.

— Нам нужно это исправить.

— Прекрати говорить обо мне так, как будто меня здесь нет. — Я хватаю ее за подбородок и поворачиваю ее внимание обратно ко мне. — Не говори с Ильей, когда можешь спросить меня.

— О, пожалуйста. Тебе нужна помощь.

Мои пальцы сжимаются на ее горле, и она вздрагивает, слегка приподнимаясь на цыпочки, что обычно является приглашением для меня трахнуть ее мозги.

— Веди себя хорошо. — Я стону глубоко в горле, затем снова беру ее руку в свою, потому что если не перестану трогать ее горло, у меня появится искушение бросить все, что я пытаюсь сделать, и съесть ее на ужин.

Мы не прошли и двух шагов, когда она снова останавливается.

— Я просто хотела спросить. Мы не обязаны быть здесь.

— Я не понимаю, почему мы не должны быть здесь, и ты не только удивлялась. Ты чувствовала себя покинутой важной частью моей жизни, и ты здесь, потому что ты не мой маленький грязный секрет.

Ее губы слегка приоткрываются, как всегда, когда я делаю что-то необычное, и она ошеломленно молчит.

Я использую этот шанс, чтобы увлечь ее за собой.

Она все еще в шоке от моих слов и действий за последние две недели. С тех пор, как Анника и Крейтон вернулись, ни один из них не пострадал, я нашел время, чтобы сосредоточиться на более важных вещах.

Например, узнать Сесилию получше. Да, о ней все еще есть что узнать, несмотря на все подглядывания и чтение ее дневника.

Я перестал это делать после того, как нашел запись о себе. Каковы бы ни были ее чувства ко мне, я предпочитаю услышать их от нее, а не обманывать и иметь доступ к мыслям, которые она хранит для себя.

Мы по-прежнему проводим ночи в коттедже, но также ходим куда-нибудь. Однажды я пригласил ее в ресторан, а в другой раз она запланировала мини-свидание на пляже. Но в основном мы предпочитаем проводить время наедине в коттедже, где никто не может нам помешать.

На днях я уговорил ее поплавать в озере, и она все время держалась за меня, боясь чудовищ в воде.

Она еще не знает, что я — самое страшное чудовище в ее жизни. Возможно, она начинает понимать меня и привыкать ко мне, но у меня всегда есть чувство, что я каким-то образом все испорчу. Может быть, сделаю что-то, что заставит ее возненавидеть меня, стать невыносимой из-за этого, и тогда все пойдет к черту.

Потому что, по правде говоря, Сесилия все еще иногда боится меня. Она все еще воспринимает меня как того, кто преследовал ее, принуждал и ворвался в ее жизнь, не оставив ей выбора.

Она выбирает свои битвы, принимая меня. В глубине души, если бы ей дали выбор, она бы никогда не выбрала меня.

Именно поэтому у нее никогда, блядь, не будет такого выбора.

Мы расстаемся с Ильей у входа, и я веду Сесилию на экскурсию по особняку Язычников. Постепенно ее страх утихает, и она внимательно изучает окружающую обстановку, ее рука замирает в моей.

— Это место огромное, — комментирует она после того, как мы немного погуляли.

— Ты так говоришь, как будто впервые здесь. Разве ты не пробиралась сюда с Анни несколько раз?

— Мы не проходили через весь особняк, и, к моей защите, я не хотела этого делать. Анни и Ава — плохое влияние. — Она потирает нос, выглядя так очаровательно смущенной. — Ты видел меня тогда?

— Я всегда тебя видел.

Ее рука становится горячей в моей, прежде чем она прочищает горло и, в отчаянной попытке сменить тему, указывает на дверь, перед которой мы остановились.

— Это твоя комната?

Я киваю, открывая ее, и она отпускает мою руку, чтобы исследовать помещение, ее любопытные глаза сверкают, как каждый раз, когда она что-то узнает обо мне.

У нее была такая же реакция всякий раз, когда я предлагал ей что-нибудь о прошлом, о моих родителях, о моем видении. Да что угодно обо мне.

Часть меня хочет верить, что она искренне заинтересована во мне, но это было бы глупо, учитывая все эти тонкие жесты отвода глаз.

Например, не произносит мое имя во время секса или держится на расстоянии на людях, как будто не хочет, чтобы ее ассоциировали со мной.

Мы будем работать над этим, пока она не поймет, что нет выхода, который не привел бы обратно ко мне.

Что ее бунты бесполезны, и она будет принадлежать только мне.

Оглядев минималистичную комнату, она сгибает плечи.

— Здесь ничего нет.

— Вот тут ты ошибаешься. — Я показываю ей направо. — Там кровать.

Она улыбается, но качает головой, перебирая пальцами один из моих учебников.

— У тебя сумасшедшее сексуальное влечение, ты знаешь.

Я подхожу к ней сзади и обхватываю руками ее талию, наслаждаясь тем, как она дрожит в моих руках. Я никогда не привыкну к тому, что она так реагирует, когда я прикасаюсь к ней.

— Это не кажется проблемой, когда ты просишь об этом, — шепчу я возле ее уха, и в ответ получаю еще одно содрогание.

Ее пальцы перелистывают страницы в нескоординированном ритме, ее шея слегка наклоняется в сторону, обнажая полупрозрачную кожу горла. Я не могу сопротивляться желанию пометить эту кожу, высосать ее кровь, чтобы она текла внутри меня.

Но прежде чем успеваю опустить голову, Сесилия шлепает рукой по этому месту и поворачивается.

— Нет, нет. Я говорила тебе, что завтра навещаю родителей, и если сделаю это с видимой засосом размером с океан, мой отец, вероятно, проведет обыск и конфискацию.

Моя рука скользит по ее пояснице, когда я прижимаюсь к ней так, что она оказывается зажатой между мной и столом.

— Он такой страшный?

— Нет. Ну, может быть, немного. Мы всегда были так близки, и он не очень хорошо реагирует на то, что парни прикасаются ко мне.

— Похоже, мне придется потрудиться.

— Ничего не делай. — Она кладет ладони мне на грудь, трогает, исследует, умоляет.

За последние пару недель ее прикосновения стали немного более смелыми, но все еще недостаточно уверенными. Она прикасается ко мне только когда держится за меня, либо хочет остановить меня. Никакого больше.

— Я действительно не хотела бы злить папу.

— Возьми меня с собой, и я изменю его мнение.

— Ни за что на свете, — пролепетала она. Затем, похоже, подумав, она говорит более спокойно. — Ему просто нужно время, прежде чем я смогу ему все рассказать.

Моя челюсть сжимается, и мне требуется все, чтобы не прижаться к ее талии.

— Ты уверена, что это ему нужно время, а не тебе?

Она сглатывает, ее прикосновение становится все более неустойчивым. — Я просто не знаю, как объяснить твое происхождение моим родителям.

— Тебе пришлось делать это с Анникой?

— Она другая. Она не унаследует мафиозную империю, и ей никогда не нравилась эта часть вашей жизни.

— А мне нравится.

— Разве это не так?

— Мое происхождение и то, кто я есть, ничего не меняет, Сесилия. Если ты думаешь, что можешь использовать это как предлог, чтобы бросить меня, то ты не имеешь ни малейшего представления о том, с кем имеешь дело.

— Похоже, что я прекрасно понимаю, учитывая твои угрозы всякий раз, когда что-то идет не по твоему плану. — Ее губы сжались. — Тебе нужно прекратить это делать. Отношения так не строятся.

— Тогда как же они работают? Скрывая меня от твоих родителей, как будто я маленький грязный секрет?

— Я никогда этого не говорила.

— Тебе и не нужно. Твои поступки говорят громче твоих слов.

— Разве ты не можешь понять мою точку зрения? Для меня это в новинку, как, я уверена, и для тебя. Не отвезешь ли ты меня к своим родителям?

— Завтра, если хочешь.

Благоговение и удивление смешались и столкнулись на ее лице.

— Ты... хочешь?

— Не вижу причин для отказа.

— Но разве ты не должен жениться на русской? На ком-то вроде Майи?

— Это предпочтение и ни в коем случае не обязательное.

— Вау. Ты действительно познакомил бы меня со своими родителями.

— Как я уже сказал, ты не мой маленький грязный секрет. Я не стесняюсь тебя, чего нельзя сказать о тебе.

— Я не стесняюсь тебя, Джереми. Мне просто... нужно со всем этим смириться самой, прежде чем вовлекать других людей.

— Ты действительно так считаешь или просто слишком боишься признаться в том, что у нас есть?

Ее лицо краснеет, и это весь ответ, который мне нужен. Я отпускаю ее и делаю шаг назад, заставляя ее отпустить меня.

Она делает шаг вперед, но все, что хочет сказать, прерывается, когда дверь распахивается, и с силой ударяется о стену.

Николай входит внутрь, за ним следует его кузен Гарет.

— Когда-нибудь слышали что-то о том, что нужно стучаться? — говорю я тоном, который не скрывает моего недовольства.

— Заткнись. — Он поднимает руку, которая через секунду будет сломана, вместе с ребрами, потому что он снова без рубашки.

Гарет остается у двери, пристально наблюдая за происходящим, пока его сумасшедший кузен кружит вокруг нас с аурой льва.

— Что у нас тут? Я сделал ставку и назвал охранников лжецами, когда они сказали, что ты привел девушку, которая не является твоей сестрой. Похоже, я потерял несколько купюр, но это дерьмо того стоит. Я спрашиваю, почему она, Джер? Ты сказал, что она скучная и скучнее монашки.

Вот ублюдок.

Лицо Сесилии становится красным, совсем не того оттенка, что был на ее щеках, когда вошли эти двое. То было смущение, смешанное с дискомфортом. А это — гнев.

И да, я сказал, что она скучная и чертовски скучная, но только для того, чтобы отвлечь от нее интерес Гарета и особенно Николая. Этот мудак любит много трахаться, и Сесилия просто не могла попасть в его список.

Этот инцидент произошел задолго до того, как я преследовал ее в лесу и, образно говоря, предъявил на нее права.

— Тебя обманули, Нико, — говорит Гарет со знающей улыбкой. — Иногда ты бываешь очень медлительным.

— Что, блядь, это значит? — Он бросает взгляд на своего кузена, который все еще бесстрастно изучает сцену, вероятно, чувствуя, что я приближаюсь к точке взрыва, чем больше Николай продолжает говорить или даже находится рядом с ней.

Не получив ответа, мой друг, который скоро потеряет эти привилегии дружбы, придвигается ближе к Сесилии.

— Тебя зовут Селия, верно?

Красный цвет медленно исчез с ее лица, но она стала холодной как в выражении лица, так и в голосе.

— Сесилия.

— Без разницы. — Он весело уставился на нее. — Ты близка с цветком лотоса, не так ли? У вас общая любовь к единорогам, тортам и спасению животных.

— Лотос?

— Брэндон, — говорит он так, как будто взаимосвязь является само собой разумеющейся.

Это незаметно, но я замечаю тот самый момент, когда тело Сесилии напрягается, и то, как меняется выражение ее лица от дискомфорта до состояния мамы-медведицы.

Николай всегда производил плохое впечатление. Всегда. Он не только жестокость на стероидах, но и настолько ненормальный, что о нем складывается плохое мнение, куда бы он ни пошел. Сесилия, как и все остальные на острове, слышала о его грубых, безжалостных методах и его умении избивать людей ради развлечения.

В общем, никто, кроме нас, не чувствует себя комфортно в его обществе, что и стало причиной ее беспокойства с тех пор, как он ворвался в комнату.

Однако, как только он заговорил о ее друге, брате-близнеце ублюдка Лэндона, она плавно перешла от страха к защите. Эта девушка не боится, когда дело касается ее жизни, и она готова на все ради тех, кого считает своей семьей.

— А что с ним? — спрашивает она с оттенком жесткости.

Николай не замечает перемены в ней, потому что усмехается.

— Мы можем обменяться информацией. Я дам тебе дерьмо о Джереми, а ты сделаешь то же самое о цветке лотоса.

Она делает паузу, ее взгляд скользит ко мне с полным оскалом, как будто она серьезно обдумывает этот вариант, но потом качает головой.

— Мне нечего рассказать тебе о Брэне.

Николай стоит перед ней и наклоняет голову набок, словно намереваясь заглянуть ей в душу и выудить оттуда нужную ему информацию.

— Ни крошечки? Подумай еще раз, потому что у меня есть все данные о девушках, с которыми встречался Джереми.

Я откидываю его назад за загривок и бросаю на его кузена.

— Забирай его и уходи.

— Почему? — Гарет толкает его обратно в комнату. — Это становится забавным.

Я собираюсь снова схватить Николая, но он ускользает в последнюю секунду.

— Хватит кидаться мной, как мячиком, ублюдки.

— У нас нет времени на тебя. Отвали.

— Вообще-то. — Сесилия делает шаг вперед и встает рядом со мной. — У нас есть. Разве ты не привел меня сюда, чтобы познакомить со своими друзьями?

Нет, блядь, не привел.

На самом деле, я держал ее подальше от этого места, чтобы она не видела этих мудаков.

— Согласен. — Гарет улыбается ей. — Мы ужинаем через некоторое время. Присоединишься?

— Нет, — говорю я.

— Конечно, — говорит она в то же время.

Я смотрю на нее, а она смотрит в ответ. Я наклоняюсь к ней, чтобы прошептать.

— Мы ужинаем только вдвоем.

— Не сегодня, — шепчет она в ответ.

— Не шути со мной, Сесилия. Мы уходим.

— Нет, не уходим. Я думала, что я скучнее монахини. — Она откидывает свои серебристые волосы и шагает в сторону Гарета. — Ты упоминал об ужине?

— Да. Мы можем попросить шеф-повара добавить любые блюда. Подожди, пока Килл увидит тебя. — Гарет ухмыляется. — Покойся с миром, Джер.

Я показываю ему средний палец, а он лишь ухмыляется, идя рядом с Сесилией, а Николай занимает другую сторону, выпытывая у нее ответы на свой предыдущий вопрос.

Она не отвечает ему, но и не отбивается от него. Вместо этого она завлекает ублюдка, рассказывая ему безобидную информацию о Брэндоне.

Я следую за ними, размышляя, кого убить первым и должна ли быть кровь или нет.

Кого я обманываю? Конечно, кровь будет. Теперь я просто должен убедиться, что она польется из всех их отверстий.

Для начала я отпихиваю их и приклеиваю ее к себе на весь вечер, но этого едва хватает, когда она начинает пить с ними, а Киллиан присоединяется вместо со своей девушкой.

Сесилия наотрез отказывается уходить, как только приходит Глиндон, несмотря на наши с Киллом совместные усилия забрать наших девушек и исчезнуть в ночи.

— Какого хрена ты притащил ее сюда? Теперь Глин не сдвинется с места, — спрашивает меня Килл, пока они вдвоем с Николаем и Гаретом играют в какую-то дурацкую карточную игру.

— Честно говоря, я понятия не имею, зачем. — Я потягиваю свою водку и бросаю в ее сторону взгляды, которые она едва заметно игнорирует.

Киллиан передвигает свой бокал по столу.

— Я собираюсь преподать этим ублюдкам урок.

Затем он подходит к игре, отпихивает Николая от своей девушки и приклеивается к ней. Идея Киллиана преподать им урок заключается в том, чтобы обмануть их, даже не потрудившись замести следы.

И Гарет, и Глиндон называют его дерьмом, но он остается совершенно спокойным и даже обвиняет их в жульничестве.

Сесилия просто смеется над этим цирком, ее плечи трясутся, а глаза сверкают.

А я? Я в ярости.

Не только потому, что сегодня не будет времени побыть наедине, но и потому, что все остальные видят ее полупьяной, улыбающейся и счастливой.

Может быть, я болен, но я хочу поймать все эти эмоции в ловушку, чтобы они принадлежали только мне.

Пока Килл занят кражей карт и спорами с Гаретом и Глиндон, Николай опрокидывает одну рюмку за другой и предлагает одну Сесилии.

Она выпивает немного, морщась, затем широко улыбается.

— Ух ты. Это крепко.

— Моя специальность, детка.

Вот и все.

Я встаю, не заботясь о том, что выгляжу сумасшедшим, и подтягиваю ее за локоть. Она немного вялая от выпитого, покачивается, а потом прижимается к моей груди.

— Мы уходим.

— Нет-нет, я все еще хочу играть, — пролепетала она, ее слова были едва связными.

— Да, пусть играет, Джер. Не будь занудой... Черт! — Николай катается по полу, когда я бью его по ребрам. — Какого хрена? — кричит он, хватаясь за бок.

— У меня нога соскользнула.

— Ты лживый ублюдок!

Я пожимаю плечами, а когда Сесилия продолжает извиваться, пытаясь выскользнуть из моей хватки, я подхватываю ее на руки и несу к лестнице.

— Зачем ты это сделал? Николай хороший.

— Заткнись, а то в гробу он будет выглядеть симпатичнее.

Она застонала.

— Ах ты, пещерный человек.

Ее голова прижимается к моей груди, и ее дыхание выравнивается. В последнее время она стала засыпать в удобное время. И даже я стал позволять себе спать больше двух часов за ночь.

Как только мы оказываемся в моей комнате, я закрываю ее на ключ, затем снимаю с нее обувь и укрываю ее. И уже собираюсь искать средство от похмелья, когда ее рука хватает мою и резко тянет меня вниз.

Я чуть не врезаюсь в нее, но в последнюю секунду сдерживаю себя.

Ее глаза открываются, зеленые и блестящие, а затем медленно, слишком медленно, она спрашивает уязвимым голосом.

— Я скучная, как монашка?

Этот ублюдок Николай умрет во сне за то, что посмел обидеть ее.

Я откидываю ее волосы со лба.

— Ты не такая. Ты самый интересный человек, которого я знаю.

— Но ты сказал, что я скучная.

— Это потому, что я не хочу, чтобы другие обращали на тебя внимание.

Она краснеет, ее пьяное лицо становится совсем красным.

— Но мы тогда еще не знали друг друга.

— Это не имеет значения.

— Если бы я не подала заявку на тот сайт, ты бы нашел другую девушку, за которой бы бегал? Например, одну из тех девушек, с которыми ты встречался?

— До тебя я ни с кем не встречался.

— Но Николай сказал...

— Николай приманивал тебя, чтобы получить нужную ему информацию. Не верь всему, что он говорит.

Она улыбается так нежно и элегантно, что мне хочется остановить этот момент и спрятать его в своем сердце, где никто, кроме меня, не сможет пересматривать его снова и снова.

— А что если... что если... мы бы никогда не встретились?

— Рано или поздно мы бы встретились.

— Откуда ты знаешь?

— Ты всегда должна была быть моей, Сесилия. — Ничто другое не могло объяснить эту неистовую потребность обладать ею, держать ее и никогда не позволять ей покинуть меня, даже если для этого мне придется пожертвовать собой.

Даже если она возненавидит меня за это.

Она успокаивает зверя, которого я годами прятал под поверхностью. Она укрощает и умиротворяет его так, как никто другой не мог.

Я всегда был связан наследством с одной из самых могущественных организаций, а это значит, что мне нужно было просчитывать каждый шаг. Продумывать каждый план. Обдумывать каждое решение.

Но только не с ней.

Она — единственный человек, в чьей компании я чувствую себя свободно. Нет ни чувства долга, ни груза на моих плечах.

Есть только я и она.

Сесилия Найт — это спокойствие в шумном, хаотичном мире.

Блестящий взгляд застилает ее глаза, и я думаю, что она заснет, но она поднимает голову и прижимается губами к моим, мягко, медленно, как будто делает это впервые.

— Я буду скучать по тебе, когда буду в Лондоне. — Ее пьяный голос плывет вокруг меня, как легкий ветерок.

А потом она закрывает глаза, и ее грудь поднимается и опускается в ровном ритме.

Я застываю на месте, кажется, на целый час.

Черт меня побери.

Как поцелуй и эти слова могут так сильно повлиять на меня?

Похоже, я все-таки не позволю ей этого сделать.

Глава 35

Сесилия

Мои попытки остановить тупую боль в груди потерпели полный провал.

Тем не менее, я все еще стараюсь спокойно наслаждаться своим визитом домой. Так спокойно, насколько могу, учитывая обстоятельства.

Мы с мамой вместе готовим ужин, чем занимались с тех пор, как я была ребенком. Дядя Кириан — младший брат моей матери — обычно присоединялся к нам, но он в разъездах. Надеюсь, я смогу увидеть его до того, как вернусь обратно.

Я сижу за кухонным столом, а мама позади меня помешивает ингредиенты на плите.

— Передай мне соль и сладкий горошек, — рассеянно говорит она.

Ее волосы собраны в небрежный пучок с зелеными бликами, выглядывающими отовсюду. Сколько я ее знаю, в ее волосах всегда были зеленые пряди. Иногда они полностью зеленые. В другое время, как сейчас, они коричневые с зелеными проблесками.

На ней цветочное платье до колен и, как вы уже догадались, зеленый фартук.

Папа переделал кухню в мечту шеф-повара, когда я была маленькой. Она полна оборудования из нержавеющей стали, большая зона для приготовления пищи и оформлена в зеленых тонах, как любит Мама.

Именно здесь я часто баловалась рецептами из Интернета с мамой, в то время как папа присоединялся к нам, просто чтобы досадить, устраивал беспорядок на кухне, а затем оставался смотреть с широкой улыбкой на лице.

Единственная причина, по которой он сейчас этого не делает, это то, что мама послала его за кое-какими вещами, которых нам не хватает.

Я кладу ей в руку солонку, и она начинает насыпать ее, потом останавливается.

— Сеси, дорогая, это перец.

— Ой. Извиняюсь. — Я поворачиваюсь и даю ей соль.

Она с улыбкой качает головой и добавляет соль, а я снова сажусь и начинаю нарезать овощи. Я благодарна за то, что она занята и не может видеть выражение моего лица, которое, я уверена, выдало бы меня.

Мама всегда следит за тем, чтобы мы вместе занимались делами матери и дочери. Мы готовим, занимаемся йогой, смотрим фильмы и делаем покупки. Хотя я не большой поклонник последнего. Она также играет прекрасную роль моего адвоката всякий раз, когда папа поднимает чрезмерную опеку на ступеньку выше и запрещает мне делать что-то, потому что это «опасно».

Для меня очень много значит наша близость, но не тогда, когда она читает меня. Я действительно ненавижу эту часть.

— Всё в порядке? — спрашивает она, оглядываясь на меня через плечо.

— Грандиозно, да.

— Ты хочешь мне что-нибудь сказать, дорогая?

— Нет, конечно нет. — Я определенно не хочу рассказывать ей о каком-то парне, который переворачивает мой мир с ног на голову.

В последний раз я видела Джереми вчера после того, как напилась до беспамятства, поцеловала его и сказала, что буду скучать по нему, а потом рухнула в его постель. Я выскользнул из его комнаты, как вор, затем по ошибке наткнулся на Киллиана и Глин, целующихся в игровой комнате, и на Николая, плавающего в бассейне в одних боксерах. Я думала, что он умер, поэтому отчаянно звонила Илье, но, оказывается, для парня это было нормально.

В общем, моя миссия побега закончилась тем, что я увидела почти всех на территории Язычников, прежде чем уйти. Но, по крайней мере, Джереми меня не поймал.

Я не уверена, что это была хорошая идея. Потому что сказала правду. Я скучаю по нему. А я только вчера приехала.

— Сеси!

— Ч-что? — Я вскакиваю и вздрагиваю, когда понимаю, что порезалась, и кровь капает на разделочную доску и некоторые овощи.

Мама выхватывает салфетку и прижимает ее к моему кровоточащему пальцу, ее рука дрожит. У нее всегда была эта реакция всякий раз, даже если это был небольшой порез. Папа тоже. Я думаю, это связано со шрамами на ее запястьях, поэтому я никогда не винила их в чрезмерной защите.

— Я в порядке, мама. — Я снимаю ткань, показывая ей, что крови больше нет. — Видишь? Всё хорошо.

Она переворачивает мою руку вперед и назад и выдыхает только тогда, когда убеждается, что порез незначителен.

— Ты должна быть осторожна с ножом, дорогая.

Она бы упала в обморок, если бы узнала, что Джереми делает со мной ножом, и что мне это действительно нравится.

Мама достает из шкафа пластырь и накладывает его на палец. После того, как она закончила, я выбрасываю грязные овощи и беру новые, затем забираюсь на стул, чтобы начать все заново. Мама включает плиту на самую низкую температуру, берет нож и садится напротив меня.

— Я могу сделать это сама, — говорю я ей.

— Будет быстрее, если я помогу. По крайней мере, ты не будешь отвлекаться.

— Кто сказал, что я отвлекаюсь?

— Ты несколько раз отключалась и продолжаешь нездоровым образом проверять свой телефон. Ты ждешь сообщения или звонка?

— Нет, — отвечаю я с неловкой улыбкой.

— Ага. — Она затыкает меня своим взглядом «Я твоя мать, и я знаю о тебе все». — Твоя тетя Сильвер была здесь на днях и рассказала мне кое-что интересное.

— И что это?

— Ава сказала ей, что ты встречаешься с каким-то американским мальчиком, и попросила Сильвер начать выбирать ей платье подружки невесты.

Маленькая стукачка.

Я знаю, что Ава близка со своей мамой и в основном рассказывает ей все, но это другое. Она знает, что я не смирилась с этим. По ее словам, я просто оттягиваю неизбежное, но это не так.

— Это правда? — мама смотрит на меня.

Я кладу нож на стол, чтобы снова случайно не порезаться.

— Это сложно.

— Насколько сложно? — Ее голос смягчается. — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне что угодно, верно? Я всегда на твоей стороне.

— Даже если он… он странный?

— Ты очень ответственная девушка, Сеси. Ты всегда была такой, даже в детстве. Настолько, что я забеспокоилась, что ты хочешь преждевременно состариться, не прожив свою жизнь. Но именно поэтому я верю, что ты сделаешь правильный выбор.

Моя грудь сжимается, и я смотрю на разделочную доску, на наполовину перерезанные овощи и куда угодно, только не на лицо мамы.

— Если ты не хочешь об этом говорить, то все в порядке. — Она гладит меня по руке. — Просто знай, что я буду здесь, когда ты будешь готова.

Она отпускает меня и встает, чтобы проверить еду. Она часто делает это всякий раз, когда чувствует, что слишком сильно на меня надавила или вытолкнула меня из моей зоны комфорта.

Мама знает, что начинает тыкать в меня демонами, и всегда, без сомнения, отступает и дает мне время, чтобы прийти в себя.

Она надеется, что я приду к ней, когда буду готова, но я всегда использовала это время, чтобы сбежать от нее, еще больше погрузиться в себя и попытаться исправить свои ошибки самостоятельно.

Это первый раз, когда я набралась смелости, чтобы использовать шанс, который она мне дала.

— Я не всегда делала правильный выбор, мама. — Мой голос такой низкий, ниже кипящей воды на плите и звука ее помешивания.

Она начинает оборачиваться, и я выпаливаю:

— Пожалуйста, не смотри на меня. Я не могу этого сказать, когда ты смотришь на меня. — Я слишком стыжусь, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Хорошо, — говорит она ласковым тоном и остается на месте.

— Помнишь, когда ты сказала мне, что у тебя плохое предчувствие по поводу Джона? Ты была права, мама.

— Это о том, как его недавно арестовали за нападение и наркотики?

— Это был конец. Настоящая история началась очень давно.

Не знаю, как я нахожу в себе смелость рассказать ей обо всем, что произошло. Но все равно рассказываю ей о той ночи, о сонном параличе (поэтому я закрыла свою комнату, чтобы никто не видел меня в таком состоянии), о страхе перед противоположным полом, отношениях и недоверии ко всему.

Слова текут естественно, без всяких усилий, как будто они все это время ждали, чтобы я рассказала маме правду, которая так долго гноилась во мне.

— Прости, что не сказала тебе, мама. — Мой голос грубый и ломкий. — Я просто так боялась, что эти фотографии станут достоянием общественности и испортят твою репутацию. Я также боялась, что ты напомнишь мне, что он тебе никогда не нравился, и что ты говорила меня уйти от него. Это убило бы меня.

Она снова начинает поворачиваться.

— Нет, мама, пожалуйста. Не смотри на меня, когда я в таком состоянии.

Ее пальцы дрожат, когда она выключает плиту и поворачивается ко мне, глаза блестят от слез, а черты ее лица такие же бледные, как я себе представляю.

Затем она подходит ко мне, медленно, размеренными шагами, и останавливается в нескольких шагах от меня. Ее грудь вздымается и опускается так же тяжело, как и моя, словно она может уловить мои чувства и превратить их в свои собственные.

Она вытирает слезы, катящиеся по моим щекам.

— Почему я не могу смотреть на тебя так? Если мир откажется видеть эту версию тебя и ту боль, через которую ты прошла, то это сделаю я. Я буду делать это каждый день.

— Ты же не скажешь, что ничего бы этого не случилось, если бы я послушалась тебя?

— Нет, потому что никто не может быть уверен в том, что произошло бы. Он мог бы найти и другие пути. — Она гладит мою щеку, мои слезы и мою боль. — Я хочу, чтобы ты знала и верила, что это не твоя вина, дорогая. Ничего из этого не твоя вина.

— Но…

— Никаких но, Сесилия. — Она плачет так же сильно, как и я, пока слезы не заливают ее щеки. — Я тоже когда-то была жертвой, и преступник был единственным человеком, который должен был защищать меня.

— Твоя мама? — Я видела ее только один раз, когда она появилась у нашей двери, когда мне было семь, и возненавидела эту женщину с первого взгляда. Она всемирно известная художница, и у нее было надменное выражение лица, которое меня раздражало.

Она говорила с мамой так, как будто она принадлежала ей. Там были папа и дядя Кириан, но они ее выгнали. Мама так много плакала в ту ночь, и она сказала мне, что моя отчужденная бабушка напомнила ей о ее болезненном прошлом.

Мама кивает.

— Да, так что я точно знаю, что значит быть жертвой, и если ты направишь эту энергию внутрь, это приведет только к саморазрушению, Сеси. Ты наше маленькое чудо, то, что было у нас с Ксаном после долгого пути исцеления, и я знаю, что мы можем слишком сильно опекать тебя, но это только потому, что мы так тебя любим и не хотим, чтобы ты прошла через то, что прошли мы. Так что, пожалуйста, не вини в этом себя. Прими это, умоляю тебя. Вини в этом то, что мы были ужасными родителями, которые не заметили признаков.

— Нет, мама. — Я вскакиваю со своего места. — Я не позволила тебе увидеть знаки. Я справлялась с ними самостоятельно, потому что думала, что рана со временем затянется, но она только гноилась. Это не ваша вина.

— Это и не твоя вина, Сеси.

— Я знаю.

Надежда расцветает сквозь слезы, как только что посаженный цветок.

— Ты знаешь?

Я киваю.

— Вот почему я могу говорить об этом сейчас, понимаешь. Мне потребовалось много времени, чтобы смириться с этим, но я встретила человека, который убедил меня не перекладывать вину на себя. С тех пор собственная голова меня не так мучает, и я начала чувствовать себя в безопасности. У меня больше нет приступов паники, и случаи сонного паралича стали редкими.

Мамина рука падает с моей щеки на плечо, а затем она улыбается.

— Это из-за американского мальчика?

Я потираю нос и киваю.

— Его зовут Джереми.

— О, посмотри, как ты смущаешься при одном упоминании о нем.

— Нет.

— Ты только что потёрла свой нос, что ты делаешь, когда очень смущена. Интересно, как выглядит этот Джереми. Он красивый? Он хорошо к тебе относится?

— Да.

— Ой, почему ты не взяла его с собой домой?

— Он хотел прийти, но я отказала ему. — Она достает салфетку и вытирает мои слезы, потом хмурится.

— Почему?

— Помнишь Аннику?

— Твоя милая новая подруга?

— Да, та, которая является принцессой мафии.

— Конечно, я помню. Она была так хорошо воспитана.

— Джереми — ее старший брат.

Я делаю паузу, ожидая, пока она соединит звенья вместе.

— А что насчет этого? Ой. Анника против этого?

— Нет. Она еще не знает. Это… их предыстория. Русская мафия. Он наследник империи своего отца. Тот самый отец, который чуть не убил Крея за то, что он был с Анникой?

— Я поняла.

— Наконец- то. Но почему ты говоришь об этом так небрежно, мам?

— Ну, если честно, я до сих пор не могу найти в этом ничего необычного. Твой отец, конечно, хотел бы, но я хочу обнять этого Джереми за то, что он был рядом с тобой в трудное время и даже убедил тебя не думать как жертва.

— Но его семья опасна.

— Мир опасен, дорогая. Но мы не прячемся от этого. Мы не прячем голову в песок и не делаем вид, что все хорошо. Если ты чего-то хочешь, либо ты борешься за это, либо отпускаешь, чтобы это мог сделать кто-то другой.

— Я не хочу его отпускать.

— Почему нет?

— Потому что я люблю его.

Мама улыбается, и я останавливаюсь на словах, которые так легко и естественно сорвались с моих губ, даже не задумываясь об этом.

Это так. Я люблю Джереми.

Если раньше я не была уверена, то все время, которое мы недавно провели вместе, сделало меня уверенной

— Вот он, твой ответ. — Мама целует меня в макушку.

— Но… но что, если он меня не любит?

— Кто может не любить мою прекрасную малышку?

— Мир — это не ты и папа, мама.

— Все твои друзья, тети, дяди и дедушки любят тебя до смерти. Ты любима.

— Они… они тоже не в счет.

Она поднимает бровь.

— Джереми единственный, кто это делает?

— Нет… я имею в виду, это не так…

Мама улыбается и проводит пальцами по моим волосам.

— Веришь или нет, давным-давно я тоже думала, что твой отец меня не любит.

— Ни за что. Он боготворит землю, по которой она ходит.

— Я знаю. Он был настоящим мудаком, когда мы были молоды, поэтому он компенсирует это всю нашу жизнь. — Она ностальгически улыбается. — Те времена сейчас кажутся такими далекими. Угадай, как я узнала, что он любит меня.

— Как?

— Он боролся за меня. Он убил своих демонов, чтобы быть со мной, и именно тогда я поняла, что он не только любит меня, но и я была любовью всей его жизни.

Мое сердце сжимается одновременно от благоговения и восхищения.

Мне всегда нравилось то, как мои родители любят, ценят и уважают друг друга. Я чувствовала себя счастливой, будучи продуктом их любви, несмотря на их чрезмерную защиту. Теперь я еще больше уверена, что у меня самые лучшие родители в мире.

— Спасибо, мама. — Я обнимаю ее, а она обнимает меня, позволяя мне согреться в ее тепле.

— Спасибо, что доверилась мне, Сеси. Я так горжусь твоей силой.

Я могла бы расплакаться прямо сейчас, но не плачу, потому что она тоже расплачется, а папа может устроить драму, если узнает, что я заставила его жену плакать.

Словно почувствовав, что я думаю о нем, от входа доносится голос папы.

— Ким, любовь моя, где охотничий дробовик моего дедушки? Я нашёл у нас на пороге какого-то ублюдка, который утверждает, что он парень нашей дочери… О, вот он. Не выходи. Я пристрелю его и вернусь к ужину.

Мы с мамой отстраняемся, чтобы посмотреть друг на друга.

Святое дерьмо.

Пожалуйста, не говорите мне, что Джереми последовал за мной сюда.

И самое главное, папа сказал, что собирается его застрелить?

Глава 36

Ксандер

Перед моим домом стоит какая-то ящерица.

А вместе с ним отталкивающий взгляд, нежелательное присутствие и самонадеянные слова, вылетающие из его рта. Ему здесь делать нечего, поэтому я поспешно избавлюсь от него, брошу в ближайшую канаву, а затем присоединюсь к своей прекрасной жене и дочери.

Мне понадобилась всего минута, чтобы схватить охотничье ружье моего деда, и когда я ворвался обратно к двери, ящерица уже вошла и даже заперла дверь.

Он стоит у входного стола, высокий, отвратительно сложенный и хорошо одетый в черные брюки и соответствующую рубашку на пуговицах. Несколько татуировок выглядывают из воротника его рубашки, как будто он какой-то гребаный гангстер.

Позднее полуденное солнце проникает сквозь высокие французские окна, отбрасывая тень на его темные черты лица, волосы и выражение лица. Он выглядит как брутальная версия моего друга Эйдена, что о многом говорит, учитывая, что он — олицетворение дикой ебли среди нас.

Я направляю ружье в его сторону.

— Убирайся с моей территории, пока я не разрисовал стены твоими мозгами.

Он даже не вздрагивает, не моргает и не двигается. Его выражение лица остается прежним — пустым, нечитаемым, определенно таким, каким оно должно быть у кровавой ящерицы.

— Я не могу уйти, не сделав то, зачем сюда пришел, сэр. — Он говорит с легкостью, слишком комфортно чувствуя себя в своей шкуре для человека, который выглядит не старше двадцати пяти. О, и он определенно напорист.

Именно об этом говорит неизменный взгляд его глаз. Он настолько напорист и уверен в себе, что это видно за милю. Именно это и вывело меня из себя с первого взгляда. Как только водитель остановил машину перед моими воротами, я обнаружил, что этот парень поджидает меня там, словно серийный убийца с какими-то жуткими наклонностями.

До меня доносится торопливый звук знакомых шагов, за которым следуют характерные вздохи и мягкий голос моей дочери.

— Папа, что ты делаешь?

— Не подходи, Сеси. Я собираюсь прогнать этого незваного гостя и присоединиться к тебе. Ким, звони в полицию.

Нежная рука обхватывает мой бицепс, и меня охватывает мое любимое тепло, когда моя жена спокойно говорит:

— Сначала положи ружье, Ксан. Мы можем поговорить об этом.

— Я поговорю с трупом злоумышленника после того, как упокою его.

— Папа!

К моему ужасу, Сесилия почти бежит к американцу, берет его руку в свою, как будто это обычное явление, и внимательно, застенчиво встречает мой взгляд, а затем поглаживает бок своего носа.

Пошел я.

Нет.

Я сделаю вид, что не заметил, как она смущается просто за то, что находится в его компании.

И почему, черт возьми, этот чертов ублюдок смотрит на нее такими горячими глазами, словно собирается ее сожрать?

Я убью его первым. Вот и все. Выходом из этой ситуации может быть только убийство.

— Это Джереми, и он... мой парень.

— Ты умрёшь, если не отойдешь от моей дочери. Сейчас же.

— Эта штука, похожая на музей, даже не заряжена. — Сухо заметил он.

— Это и не нужно, если я ударю тебя ею по голове. — Я бросаюсь в его сторону, чтобы сделать именно это, но Ким удерживает меня, и моя дочь-предательница неуловимо встает перед серийным убийцей/гангстером/ящерицей Джереми.

Макушка ее головы едва достигает его ключицы, так что тот факт, что она думает, что может защитить его, в лучшем случае комичен.

Или был бы комичным, если бы этот ублюдок не был в процессе кражи моей единственной дочери. Она никогда раньше не противостояла мне. В последний раз, когда она привела домой парня, этого гребаного Джона, она просто улыбнулась и покачала головой, когда я пригрозил ему телесными повреждениями.

Я мог бы открыть бутылку шампанского, когда она сказала нам, что рассталась с этим инструментом в последний год обучения в средней школе.

Что? Никто не заслуживает моей маленькой дочери.

Но даже я знал, что настанет день, когда у нее будут другие отношения. Это заняло больше времени, чем я думал. Почти два года — не то чтобы я жаловался. И все же я думала, что, возможно, Сесилия тоже поняла, что никто ей не подходит, и решит провести остаток жизни со мной и мамой.

Желаемое за действительное.

Потому что мой худший кошмар сбылся, и у нее есть парень. Нет. Я отказываюсь обращаться к нему как к таковому. Я сделаю так, что он покинет мой дом как ее бывший парень.

— Папа, ты не мог бы опустить ружье? — просит она, и этот ублюдок неуловимо перемещается перед ней так, что это он прикрывает ее, а не наоборот.

— Может, этот мерзкий ублюдок перестанет тебя трогать и уйдет?

— При всем уважении, этого не произойдет. — Чем больше он говорит, тем глубже моя ненависть к этой дряни.

Не говоря уже о том, что он все еще трогает мою гребаную дочь.

В момент, когда я озирался и прикидывал, как лучше сбросить этого ублюдка в канаву и избавиться от его трупа, дробовик незаметно выхватили у меня из рук.

Я смотрю на свою жену, которая победно улыбается, держа ружье наготове. Она прекраснее всего на свете и всех в нем, и мне ничего не хочется делать, кроме как обнять и поцеловать ее. Может быть, отнести ее в нашу спальню и заставить забыть о существовании мира.

Но это может подождать, пока мы не избавимся от незваного гостя.

Ким бросает на меня взгляд, говорит:

— Будь умницей, — а потом идет... в их сторону.

Может, она все-таки решила пристрелить его ради меня?

Точно. Ким также не считает, что кто-то заслуживает чуда, которое мы получили после стольких трудностей. На самом деле, она была против этого ублюдка Джона больше, чем я.

Она останавливается перед ними с улыбкой на губах, мягкой, искренней и такой теплой, что температура в комнате повышается.

— Привет, Джереми.

Его выражение лица меняется на выражение полной вежливости, как у гребаного психопата.

— Здравствуйте, миссис Найт

— О, нет необходимости в формальностях. Кимберли или просто Ким. Приятно с тобой познакомиться. Сеси как раз рассказывала мне о тебе.

Он поднимает бровь, переводит взгляд на мою дочь, затем снова на жену.

— Рассказывала?

— Да. То, как она говорила о тебе, заставило меня с нетерпением ждать встречи с тобой.

— Мама! — Сесилия качает головой.

— Мне интересно, что она сказала. — Ублюдок украдкой поглаживает руку моей дочери. — Если это не слишком большое вторжение, могу я остаться? Я всегда хотела узнать о доме Сесилии.

— Это и есть вторжение. — Я врываюсь в их круг и прижимаю дочь к себе, заставляя его отпустить ее. — И что это за желание узнать о ее доме? Ты преследователь, мальчик?

Сесили дергает меня за руку и смотрит на меня большими, умоляющими глазами. Клянусь, она подцепила это выражение из фильма «Кот в сапогах» и решила, что именно так она собирается получить все, что хочет.

Не помогает и то, что она унаследовала цвет глаз своей матери. Я всегда был слаб во всем к своей жене.

Ким ставит ружье на место на стене, а затем берет меня за свободную руку.

— Джереми, это Ксандер, очень заботливый отец Сеси. Постарайся терпеть его. Он придет в себя.

— Конечно, нет. Если только он не уедет и никогда больше не покажется рядом с моей дочерью.

— Как я и сказала. Чрезмерная забота. — Ким улыбается ему и щиплет меня за бок. Сильно.

Черт возьми.

— Пожалуйста, присоединяйся к нам за ужином. — Моя жена действительно покидает меня, чтобы проводить этого засранца в столовую. Я следую за ней, все еще держась за Сесилию, потому что не доверяю ему в своем доме и не могу позволить ему находиться в компании двух самых важных женщин в моей жизни.

— Ты можешь освежиться. — обращается к нему Ким своим ласковым, материнским тоном. — Ты только что прилетел?

— Я приземлился в Лондоне полчаса назад.

— Тогда ты, наверное, устал. М ожешь отдохнуть наверху до ужина, если хочешь?

— Вообще-то, нет. Перелет был недолгим. — Этот ублюдок имеет наглость улыбаться моей жене ровными белыми зубами, которые я выбью прямо у него изо рта. — Я бы лучше помог, если вы не против.

— Конечно, конечно! Сесилия не очень-то помогала резать овощи и вместо этого порезала палец.

— Да, она иногда так делает. — Он бросает знающий взгляд на мою дочь, а затем, ненадолго встретившись с моим взглядом, переключается на жену.

— Вы, ребята, готовите вместе? — спрашивает Ким с мечтательной улыбкой, как будто это какое-то счастливое событие.

— Большую часть времени, да.

— Это так мило. Слышишь, Ксан?

— Я не вижу ничего милого в том, что он эксплуатирует мою дочь, чтобы набить свой желудок. Это называется рабство.

— О, пожалуйста. А если я готовлю для тебя, это рабство?

— Это другое дело. Ты не обязана.

— Я тоже не обязана, папа. — Сесилия поглаживает мою руку. — Мне просто нравится готовить с ним.

— Это называется «стокгольмский синдром».

Сесилия смеется, как будто я говорю глупости.

— Он не похищал меня.

— Я бы не удивился, если бы он это сделал. Он выглядит как тип, который постоянно крадёт людей. Кроме того, для возникновения синдрома не обязательно похищение.

Моя дочь качает головой, Ким закатывает глаза, а этот ублюдок делает вид, что не слышал ни слова из того, что я сказал.

Я делаю глубокий вдох и стараюсь сохранять спокойствие, когда Ким ластится к нему, показывает, где он может помыть посуду, и даже дарит ему один из своих зеленых фартуков, который имели честь носить только Сесилия и Кириан.

У нее даже хватает смелости шепнуть мне:

— Может, хватит корчить рожи и быть немного понятливее?

После того, как я переодеваюсь и сажусь напротив их рабочего места на кухне, глядя на этого ублюдка.

Он не понимает намека на то, чтобы отвалить, и очень серьезно относится к своей работе в качестве су-шефа Ким.

— Папа. — Моя дочь касается моей руки, заставляя меня переключить внимание с будущего бывшего парня на нее. Она сидит рядом со мной на уютной кухонной скамейке, так как ее мама сочла меня бесполезным. Или, может быть, она отправила ее с миссией присматривать за мной, чтобы я не затеял какое-нибудь смешное дело. — Разве ты не смотришь экономические новости в это время?

— Я могу посмотреть новости позже. — Я беру ее руку в свою так, что мы оказываемся лицом друг к другу. — Милая пчелка, ты ведь знаешь, что можешь сказать мне, если он тебя обидел? Он шантажирует тебя? Принуждает тебя к чему-то? Я хорошо знаю таких мальчиков, как он. Они маленькие засранцы, облеченные в изысканный шарм, и будь я проклят, если позволю ему играть с тобой.

Ее глаза переходят на него, и они расширяются, становятся ярче и взрываются радугой чертовых цветов, от которых у меня в груди все горит. Она смотрит на него так, как ее мать иногда смотрит на меня, и я знаю, потому что искал такое выражение в ее глазах годами. Когда она была с Джоном, или когда я думал, что она влюбилась в этого Лэндона — слава богу, это была ложная тревога. Капитан Леви — мой друг, но его сын должен был оказаться в психиатрической клинике вместе с сыном Эйдена, Илаем, с момента их рождения.

Дело в том, что впервые она смотрела на кого-то вот так, с теплотой и обожанием. Даже с уважением.

Не слишком ли поздно осуществить мой план Б, который заключается в том, чтобы убить этого ублюдка во сне, спрятать его тело и притвориться, что он ушел посреди ночи?

— Он не играет со мной, папа. — Сесилия наконец-то смотрит на меня, на этот раз с румянцем на щеках. — Кроме того, ты воспитал меня лучше. Я бы никому не позволила высмеивать меня или наступать на мою гордость.

— Это моя девочка. — Хотя мне чертовски неприятна перспектива того, что все то дерьмо, которое у нее есть с ее будущим бывшим парнем, на самом деле реально и может быть неостановимым. — У тебя все еще может быть кто-то лучше, чем он.

Не иметь никого вообще было бы гораздо предпочтительнее, но я могу попытаться терпеть кого-то, кроме этого наглого инструмента.

Кого я обманываю? Я не буду. Но я могу убедить ее и ее мать, что смогу. При определенных обстоятельствах.

— Джереми делает меня лучшей версией себя. Он заботится о моем благополучии, следит, чтобы мой комфорт был превыше его, построил мне книжную полку в своем доме и заполнил ее моими мангами, и даже разрешает мне спать у него на коленях. Так что нет, я не хочу кого-то лучше.

— Подожди. Вернись назад. Он разрешает тебе спать у него на коленях, то есть ты проводишь с ним ночи. В смысле, с ним?

Ее лицо окрашивается в насыщенный красный цвет, и в моей груди поднимается тошнота. Мысли о том, что моя маленькая девочка уже настолько выросла, что занимается подобными вещами, достаточно, чтобы у меня начался кризис среднего возраста.

Да, я думала об этом моменте бесчисленное количество раз с момента ее рождения, но реальность — это совсем другой зверь.

Вот и все. Я убью этого ублюдка.

Сесилия открывает рот, и я поднимаю руку.

— Не отвечай на этот вопрос.

Моя дочь обхватывает меня за талию и кладет подбородок мне на плечо, как будто зная, через какое именно потрясение я сейчас прохожу.

— Я знаю, что тебе трудно это принять, но для меня это будет много значить, если ты это сделаешь. — Она утыкается носом в мое плечо.

Несмотря ни на что, ты всегда будешь моим героем номер один. Никто никогда не займет твое место, папа.

Я стону, когда она хлопает на меня ресницами. Клянусь, она делает это специально, точно зная, что я скорее выпотрошу себя, чем причиню ей боль.

Поэтому, несмотря на свои планы убийства, я заставляю себя не смотреть на этого ублюдка слишком много. По крайней мере, не тогда, когда Ким и Сесилия смотрят.

К тому времени, когда мы садимся ужинать, я уже остыл. Но лишь немного и ровно настолько, чтобы сменить тактику, чтобы стряхнуть вредителя и убрать розовый бинокль, в который на него смотрит моя жена.

Я откусываю от своего стейка и смотрю на него. Я убедился, что моя жена и дочь находятся справа от меня, а он один слева.

— Сколько тебе лет, Джереми?

— Двадцать четыре.

— А ты не слишком стар для университета?

— Он заканчивает магистратуру и получает степень доктора философии, папа. — Отвечает от его имени Сесилия. — Как Илай.

Я не разрываю с ним зрительного контакта.

— Что ты изучаешь?

— Бизнес.

— Что ты планируешь делать после университета?

— Займусь семейным бизнесом.

— Каким?

Незаметно, но я чувствую, как напрягается поза Сесили рядом с матерью, прежде чем она телепортируется ко мне.

— Хочешь вина?

— Я не пью, помнишь?

— Ах, да. Извини.

Я сужаю на нее глаза, и она опускает голову. Что-то тут нечисто. Сесилия знает, что я бросил пить задолго до ее рождения. В прошлом я иногда выпивал, по особым случаям и только тогда, когда моя жена держала меня за руку, но много лет назад я совсем перестал пить.

Мое внимание падает на Джереми, который носит свое пустое выражение лица, как вторую кожу.

— Так что ты сказал, какой твой семейный бизнес?

— Я так и не сказал.

— Тогда продолжай. Продолжай.

— Мой отец — один из крупнейших акционеров корпорации. У нас бесчисленное количество дочерних компаний во всех областях, включая, но не ограничиваясь, импорт и экспорт, электронику, медицинские исследования, автомобили и инвестиции.

Сесили медленно расслабляется, а Ким улыбается.

— Звучит грандиозно

— Так и есть. Как наследник моего отца, я должен принять на себя эти обязанности скорее раньше, чем позже.

— Но ты еще так молод, — говорит Ким. — Разве ты не хочешь сначала прожить свою жизнь?

— Возраст — просто цифра. Я был готов к этой роли с самого детства.

Моя жена гладит руку нашей дочери.

— Сеси тоже с детства хотела заниматься психологией. Она говорила, что хочет уметь правильно выслушать тех, кого никто не слушает, и суметь дать им помощь, в которой они нуждаются, но не знают, как попросить. Думаю, ответственность — это то, что вас обоих объединяет.

— Я знаю. — Он смотрит на мою дочь, глаза которой блестят от слов матери. — Она выслушала меня так, как никто другой.

Сесилия поднимает голову, и они сохраняют зрительный контакт в течение отвратительного количества времени, прежде чем я хлопнул стаканом с водой по столу.

— Ты просто бесстыдно эксплуатируешь мою дочь, не так ли?

— Папа! — Сесилия укоряет меня с умоляющим взглядом, а Ким гладит тыльную сторону моей руки, без слов прося меня перестать быть засранцем.

Дело в том, что эти двое слишком хорошо знают, что я не могу им отказать.

Даже если они просят меня о невозможном.

Поэтому я стараюсь свести свои язвительные замечания к минимуму, наблюдая, как он без труда околдовывает моих девочек.

Я собираюсь разоблачить этого психопата, чтобы они увидели его истинную сущность, даже если это будет последнее, что я сделаю.

После ужина они проводят его по дому, играют в настольную игру. Он не только тонко проигрывает, как какой-то рыцарский ублюдок, но и приветствует и отвечает на любые вопросы Ким.

Моя жена официально потеряла дар речи, когда дело касается этого Джереми. Может, он принес с собой талисман и подмешал его в ее напиток?

Это единственное объяснение, почему она его обожает, хотя она никогда не была большой поклонницей отношений Сесилии.

Она остается рядом с ним, пока я почти не перекидываю ее через плечо и не несу в нашу спальню.

Но сначала я провожаю дрочера в его комнату, потому что, несмотря на мои возражения, он остается на ночь. Ким сказала, что это глупость — отправлять его в гостиницу, когда у нас полно места, и эта предательница Сесилия, естественно, согласилась.

Поэтому я попросил экономку поставить его чемодан в самую дальнюю от Сесилии комнату.

Он вошел внутрь раньше меня, бросив мимолетный взгляд на помещение, прежде чем посмотреть на меня.

— Спасибо за гостеприимство.

— Я бы предпочел, чтобы ты был на улице, так что давай избавим друг друга от этого дерьма.

Он заставляет свое тело расслабиться, и я знаю, что здесь не обошлось без принуждения, потому что он всегда стоял как стена.

— Я понимаю, что тебе трудно принять меня, учитывая твои тесные отношения с Сесилией, но я не желаю ей зла, так что ради нее мы можем пойти на компромисс?

— Я скомпрометирую тебя до чертиков, вот что я сделаю. — Я делаю движение «я слежу за тобой». — Если я увижу тебя рядом с комнатой моей дочери, я принесу свой дробовик, на этот раз заряженный.

Он кивает, и я начинаю уходить, но потом заскальзываю обратно.

— Я слежу за тобой, парень. Любая шутка, и ты вылетишь, понял?

— Да, сэр.

Наконец я ухожу, но остаюсь в коридоре, чтобы проверить эту задницу. Я даже сажусь на классический диван в конце, напротив его комнаты, чтобы следить за ним.

На самом деле, я не против переночевать здесь сегодня.

Да, возможно, они находятся на той стадии отношений, о которой я не хочу думать, но под моей чертовой крышей ничего не будет происходить.

После некоторого времени, проведенного за закрытой дверью, я достаю свой телефон и пишу сообщение в групповом чате, который у меня есть с друзьями.

Ксандер: Сесилия привела домой какого-то ублюдка.

Леви: Я говорил тебе, что этот день наступит. Я потерял Глин из-за какого-то мудака, а теперь ты теряешь Сеси.

Ксандер: Я не терял ее. К тому времени, как он покинет мой дом, он станет ее бывшим парнем.

Леви: Я тоже так говорил парню Глин, но он приклеился к ней лучше, чем суперклей.

Эйден: Да что с вами двумя творится? Пора перестать относиться к своим девочкам, как к девятилетним детям.

Леви: Нет дочери. Нет права на мнение.

Коул: То, что сказал капитан, Кинг.

Эйден: Я здесь с попкорном для двойных неприятностей, которые принесут тебе обе твои дочери, Нэш.

Коул: Не будет никаких проблем, если ты будешь держать Илая подальше от моей Авы. В один прекрасный день я что-нибудь на него найду. У меня есть люди, которые работают над этим.

Эйден: Удачи в попытке, бедная дрянь.

Ксандер: Алло? Я говорю вам, что теряю свою дочь, и ее мать тоже, так как она командная сволочь, а ты шутишь?

Ронан: Подожди, блядь, минуту. Сеси действительно не будет моей невесткой? О, я думал, она всегда должна была быть с Реми.

Леви: Никому не суждено быть с Реми. Ему нужен гарем.

Ксандер: Реми, который трахает каждую девушку в юбке, как его отец когда-то давно? Нет, спасибо.

Ронан: Не веди себя высокомерно и могущественно, когда ты был таким же, Ксан.

Коул: Не был.

Эйден: Да, Астор. Помнишь то дело о нарушении прав человека? О, подожди, ты был последним, кто узнал.

Ронан: Очень смешно. Нет. Я все еще лишаю прав дружбы за это.

Леви: Мои соболезнования, Ксан. Дальше будет только хуже.

Так, блядь, и будет.

Я уже собираюсь ответить, пока чат не утонул в драматизме Ронана, когда чувствую мягкое, согревающее присутствие.

Ким сидит рядом со мной, темно-зеленый спальный халат завязан вокруг ее талии, а волосы спадают на плечи.

— Ты не собираешься спать?

— Я сделаю это прямо здесь, чтобы эта маленький засранец не попытался сделать что-нибудь смешное.

— О, Ксан. — Она гладит меня по щеке. — Ты должен отпустить ее. Она уже не такая маленькая и не под твоей защитой.

— Она всегда будет под моей защитой.

— Хорошо, хорошо, будет. Но ты должен позволить ей влюбиться и делать то, что она хочет. Наш ребенок — ответственный взрослый человек, и мы должны доверять ее выбору.

— Ты не говорила так о Джоне. Я не понимаю, как ты можешь так менять свое мнение.

— Джон был ублюдком, которого за это посадили. — Ее голос твердеет, прежде чем опуститься до ее обычного мелодичного тона. — Джереми — человек, который помог Сесили бороться с ее демонами.

— Какими демонами?

— Ты прекрасно знаешь, как сильно она изменилась после средней школы. Она давно не смеялась так открыто и не улыбалась так свободно. Наши отцы даже предлагали отвести ее на терапию из-за ее приступов потери сознания, но она отказалась и отмахнулась от нас. Мы должны быть рады, что она нашла кого-то, кто может помочь ей исцелиться.

— Ты и я могли бы сделать это просто отлично.

— Иногда нас недостаточно, и это нормально, Ксан. Отпустить ее — нормально.

Я закрываю глаза и испускаю долгий вздох.

— Я не знаю как. Столько сил ушло на то, чтобы позволить ей учиться в далеком университете, а теперь еще и это. Мы как будто теряем ее.

— Не теряем. Мы просто позволяем ей расправить крылья и стать самой собой. — Она целует мои щеки. — Кроме того, мы всегда будем друг у друга.

— Я бы не был так уверен, учитывая, как этот ублюдок легко соблазнил тебя.

— О, ты ревнуешь к двадцатичетырехлетнему парню, который оказался парнем твоей дочери?

Я обхватываю ее за талию, и она задыхается, когда я прижимаю ее к себе.

— Ты знаешь, что мне не нравится, когда ты близка с любым другим мужчиной.

— Кроме наших отцов и Кира.

— Даже они действуют мне на нервы, когда конфискуют твое время.

— Ксан! — Она смеется, проводя пальцами по моему заросшему щетиной подбородку. — Ты никогда не изменишься, не так ли?

— Не в этой жизни, Грин.

— Хорошо. Потому что я люблю тебя таким, какой ты есть.

Я стону, каждое ее прикосновение вызывает вспышку удовольствия, которая заканчивается на моем члене.

— Если бы я не знал лучше, то сказал бы, что ты соблазняешь меня, чтобы отвлечь от нежелательного присутствия под нашей крышей

Она прикусывает нижнюю губу и целует меня, а затем шепчет:

— Это работает?

— Ты знаешь, что да

— Тогда чего ты ждешь? — Она наклоняется ко мне, ее голос понижается до соблазнительной тягучести. — Отведи меня в нашу спальню, муж.

— Ты убиваешь меня, Грин.

Я попадаю прямо в ее ловушку и несу ее в постель. Я не только никогда не смогу устоять перед этой женщиной, но и никогда не смогу насытиться ею.

Даже если все еще не могу смириться с потерей дочери, Ким в конце концов заставит меня образумиться.

Она всегда так делает.

Она была моим домом, моим миром и любовью всей моей жизни с тех пор, как мы были детьми.

Не каждый может назвать свою подругу детства любовью всей своей жизни, но я могу, и проведу остаток своих дней, показывая ей, как мне повезло, что она моя Грин.

Когда-то давно она выбрала меня своим рыцарем, а я выбрал ее своей королевой.

Глава 37

Сесилия

Я не могу заснуть.

После, кажется, нескольких часов, я сбрасываю одеяло и вскакиваю с кровати.

Мой визит домой был полностью захвачен Джереми, и, несмотря на первоначальный шок из-за того, что он здесь, то, что я вижу его с мамой, и то, что он на самом деле принял папины ненавязчивые угрозы, сделало мое сердце таким целым.

Я никогда не думала, что все пойдет именно так, но какая-то часть меня радуется такому неожиданному повороту событий. Та часть, которая сжималась от тоски по нему с тех пор, как я его оставила, и начала правильно дышать только тогда, когда увидела, что он стоит в нашем доме.

Вместо того чтобы сразу направиться к двери, я разглаживаю свою пижаму, похлопываю себя по щекам и брызгаю на себя духами.

Я смотрю на свое лицо в зеркале и впервые за много лет не отворачиваюсь с отвращением. Я не вижу, как мое отражение дуется в ответ.

На самом деле, я чувствую себя красивой и улыбаюсь, и отражение кажется мягким в свете лампы. Моя комната — это вдохновение для комнаты на острове Брайтон. Стены и потолок покрыты страницами манги, местами порванными, когда папа был неаккуратен. Когда мы оформляли мою комнату, нам никто не помогал. Однажды в выходные мама и папа надели свои дурацкие комбинезоны, попозировали у двери, как подражатели декораторам, и сказали, что мы сделаем это дерьмо.

Мы провели целый день, переставляя и вклеивая страницы. Мама хихикала над некоторыми клишированными сценами и говорила, что я беру пример с нее, любящей романтические истории. Папа хмурился, глядя на некоторые из моих вариантов манги.

Это одно из моих любимых воспоминаний.

Убедившись, что я достаточно презентабельна, я направляюсь к своей двери. Уже поздно, так что, надеюсь, папа уже спит. Если нет и он присматривает за комнатой Джереми, я просто притворюсь, что мне нужно что-то взять с кухни.

Боже. Кто бы мог подумать, что красться по собственному дому будет так нервно?

Я уже собираюсь открыть дверь, когда темная тень проскальзывает с открытого балкона. Я застываю на месте на долю секунды, прежде чем бежать к двери.

Я не успела сделать и двух шагов, как большая рука обхватывает мой рот, и знакомый голос раздается возле моего уха.

— Шшш. Не борись со мной сегодня. Как бы мне ни хотелось выбить из тебя всю дурь и заставить кричать, пока я разрываю твою киску, но твой отец этого не оценит.

Я выдыхаю, пытаясь успокоить внезапный всплеск нервов.

Его тепло окутывает меня, когда он скользит рукой от моего рта к талии. Вес его присутствия рядом со мной в сочетании с ароматом его кожи приводит мое тело в режим повышенного внимания.

Он лижет мочку моего уха, и я дрожу, когда его стон вибрирует на моей коже.

— Ты надушилась? Ты так хорошо пахнешь, что мне хочется тебя съесть. Чертовы водяные лилии.

Я рада, что сделала это.

— Тебя здесь не должно быть, — говорю я, хотя еще две секунды назад планировала пробраться в его комнату.

— Я знаю.

— Ты даже не должен быть в Лондоне.

— Я знаю.

— Ты мог хотя бы сказать мне, что приедешь, чтобы я была морально готова.

— Я знаю.

— Тебе есть что сказать, кроме того, что «я знаю»?

— Ты больше никогда не пропадешь из моего поля зрения, Сесилия.

От собственнической окончательности его тона у меня пересохло во рту, и я несколько раз сглотнула.

— А что, если мне придется исчезнуть из твоего поля зрения?

— Этого не случится.

— И поэтому ты здесь?

— Хм. Верно. Я должен был увидеть и прикоснуться к тебе за все те разы, когда не мог. — Его рука пробирается под мою рубашку, затем останавливается на моей голой киске, и хрипловатый звук вибрирует на его голосовых связках. — Черт, ты готова и мокрая для меня. Такая хорошая девочка, моя Сесилия.

Моя голова откидывается назад к его груди, когда он вводит в меня два пальца. Его прикосновения твердые, он легко находит мое чувствительное место и поглаживает его.

Другая его рука скользит под рубашку, по моему животу, а затем захватывает грудь и щиплет мои набухшие соски.

— Мне нравятся твои сиськи, такие круглые, упругие, и идеально ложатся в мою ладонь.

Он перекатывает сосок между пальцами, щиплет, стимулирует, мучает. Он добавляет еще один палец в мою киску, толкает, выгибает, надавливает и повторяет ритм моих грудей.

Я не могу сдержать стоны, которые вырываются у меня изо рта, и это не из-за отсутствия попыток. Спальня моих родителей находится в конце коридора, и они могут прийти проверить меня

Джереми всегда был напряженным во время секса. Таким интенсивным, что ты умоляешь и возвращаешься за добавкой. Но в этот раз он впервые не спешил, словно намереваясь свести меня с ума одним только ритмом.

— Скажи мне, lisichka, ты всегда спишь у себя дома голой? — он подчеркивает свои слова, надавливая пальцами на мою точку G.

— Н-нет...

— Тогда почему сейчас ты голоя?

— Мне... стало жарко.

Он щиплет мой сосок и входит в меня с диким ритмом.

— Твоя маленькая тугая киска заглатывает мои пальцы и путает мою руку, так что, возможно, она возбуждена, а не горяча. Держу пари, она хочет, чтобы ее трахали так хорошо, пока ты не умоляешь меня остановиться своим сексуальным голоском.

— П-перестань так говорить.

— Но я люблю, когда ты возбуждаешься. — Он поворачивает бедра, и огромная эрекция упирается в трещину моей задницы. — Мне нравится, как твое тело тает в моем, как каждая твоя частичка оживает от моего прикосновения. Мне нравится, как ты сжимаешься вокруг моих пальцев и члена, словно отказываясь отпускать меня.

Его губы опускаются на мое горло и пируют на тонкой плоти, затем он прикусывает мою ключицу.

Я дергаюсь в его хватке, множество возбуждений проносятся через меня одновременно. Я не знаю, что это — его слова, его прикосновения или тот факт, что это он, но я не могу остановить поток, который нахлынул на меня.

Моя грудь дрожит, а ноги трясутся от силы оргазма. Даже мой стон прерывается последовательными сокращениями в нижней части живота.

— Черт. — Он кусает мочку моего уха, щеку и губу. — Ты выглядишь такой красивой, когда кончаешь.

Я тяжело дышу, чувствуя себя не более чем куклой в его руках. Мне нравится быть объектом его желания. Мне нравится, что он не может достаточно прикоснуться ко мне или взять в руки каждую мою часть.

Он отпускает меня, но только для того, чтобы быстро стянуть с себя рубашку и снять шорты. Он тоже остался без трусов, и по какой-то причине это вызывает у меня дрожь.

Я не могу не пробежаться взглядом по татуировкам на его бицепсов, пульсации грудных мышц и пульсации его твердого, толстого члена.

Меня охватывает чувство страха. Неважно, сколько раз я его видела, трогала, сосала или трахалась с ним до беспамятства. У Джереми огромный член, который причиняет боль каждый раз, когда оказывается внутри меня. Хорошую боль. Приятную боль.

Но я все равно сомневаюсь.

На минуту между нами воцаряется тишина, и он смотрит на меня так, словно собирается полакомиться моей плотью. В тусклом свете моей настольной лампы его глаза кажутся почти черными, изголодавшимися по похоти и другим сырым эмоциям.

Желание.

Одержимость.

Обожание.

Последнее — лишь намек, но я вижу это. Я видела это и раньше, за обеденным столом, когда он сказал маме, что я слушаю его так, как никто другой.

Я увидела чувство, которое никогда не мечтала связать с таким жестким, холодным человеком, как Джереми. Чувство, за которое я бы продала свою левую почку, если бы могла увидеть его снова.

И вот оно снова здесь, так скоро и при других обстоятельствах.

Мгновение тишины обрывается, когда он снимает с меня рубашку одним диким рывком и отбрасывает ее в сторону. Его пальцы скользят по моей шее, и он целует меня.

Нет, он требует меня.

Его поцелуй — это одновременно обожание и собственничество. Мерцающая эмоция, которая чередуется между мягкостью и жесткостью. Он прижимает мое тело к своему, сдавливая мои груди своей грудью и пронзая мой живот своим членом.

Это некрасиво. Это некрасиво. Это животное и интенсивное. Это скрежет зубов, печать собственности и доказательство изменения нашей динамики.

Когда мы начинали с секса, погонь и извращенийх, он никогда не целовал меня. Мы просто использовали друг друга для удовлетворения наших сексуальных потребностей. Мы питались развратными наклонностями друг друга и черпали друг у друга кровь. Мы оба бежали — я, чтобы быть преследуемой, он, чтобы охотиться. Но, возможно, это не единственная причина. Возможно, мы также бежали от чувств, которые видели в глазах друг друга.

То, чем мы делились все эти месяцы назад, не могло быть только физическим. По крайней мере, для меня это было не так.

Возможно, это было не для него, потому что с тех пор, как мы снова вместе, Джереми всегда целует меня до, во время и после секса. Иногда он целует меня в течение всего времени.

Он тоже говорит мне, что для него это никогда не было физическим. Он не смог бы получить все эти оргазмы и удовлетворение, если бы это был кто-то другой, кроме меня.

Или это то, на что я надеюсь.

Он отрывает свои губы от моих, и говорит, хватая меня за задницу, пальцы впиваются в плоть.

— Сегодня я буду претендовать на эту дырочку, lisichka. Она тоже будет моей, как твоя киска, твой рот. И ты.

Чувство страха из-за размера возвращается. Он всегда играл с моей задней дырочкой и ласкал ее пальцами, но никогда не заходил дальше этого. Это трудно, когда он трахает меня в киску. Я не думаю, что физически смогу принять его.

Но, с другой стороны, я хочу, чтобы он владел каждой частью меня.

Иногда мне хочется, чтобы он преследовал меня, брал меня против моей воли в нашей извращенной игре. Тогда мой занятый мозг не будет иметь права голоса.

— Ты собираешься сделать мне больно?

Его пальцы запутались в моих волосах, тянут, скручивают, удерживая меня на месте.

— Возможно.

Я вздрагиваю, мое сердце чуть не падает на ноги от нервов.

— Возьми меня силой.

— Силой?

— Например, когда ты гоняешься за мной. Тогда я не смогу об этом думать.

Легкая ухмылка приподнимает его губы. Неважно, насколько вежливым пытается быть Джереми. Он прежде всего монстр, и получает удовольствие от погони.

От запугивания меня.

От того, что я полностью принадлежу ему.

— Ты моя идеальная маленькая шлюшка, но ты также моя хорошая девочка. Я собираюсь трахать тебя так, как будто ты и та, и та. — Его пальцы разжимают мои волосы, а затем он отпускает меня. — А теперь беги.

Я спотыкаюсь от отсутствия его прикосновений, но успеваю устоять на ногах, прежде чем ударяюсь о стену. Он остается на месте, скрестив руки, его грудь поднимается и опускается в контролируемом ритме.

Однако его поведение не обманывает меня.

Если уж на то пошло, мои мышцы напрягаются, и каждая частичка моего существа поднимается на поверхность от обещания, что меня будут преследовать.

Что меня повалят и схватят.

У меня абсолютно больная голова, но пока он смотрит на меня с огнем, сравнимым с моим собственным, мне все равно.

Я бегу в единственное доступное место — в ванную.

Как только распахиваю дверь, он оказывается позади меня, звук его шагов едва слышен по сравнению с моим бешеным сердцебиением и грохотом в ушах.

Я бросаю в него что-то, полотенце, но он лишь уворачивается, позволяя жестокой ухмылке окрасить его грешные губы.

— Ты в ловушке, lisichka, может, сдашься?

Я бегу за ванну, хватаюсь за грудь, чтобы остановить ее покачивание, но мой план вернуться в комнату резко прерывается, когда я вижу, что он стоит у двери.

Мое тяжелое дыхание наполняет ванную комнату, когда я смотрю в его бесстрастные глаза, за которыми скрывается обещание боли. Я принимаю мгновенное решение пойти направо.

Он идет налево, встречая меня посередине.

Я визжу, когда он протягивает руку, чтобы схватить меня, но мне удается увернуться, а затем бежать вперед.

Прежде чем я успеваю отпраздновать побег, сильная рука погружается в мои волосы, обхватывает мой затылок и прижимает меня к стеклу душа. Все мое тело прилипает к холодной поверхности, а глаза упираются в зеркало напротив нас.

Джереми похож на огромного зверя позади меня, его мускулистые загорелые бедра видны по обе стороны от моих бледных бедер, когда он прижимает меня к себе. Татуировки на его прессе, бицепсах и груди вздрагивают и бунтуют при каждом вдохе.

Я пытаюсь бороться и отталкивать его, но он тянет меня назад и снова прижимает к стеклу, выбивая дыхание из моих легких.

— Тссс. Мне нужно, чтобы ты вела себя очень тихо, когда я буду трахать твою задницу. — Он скользит рукой к моему животу и прикладывает силу так, что ягодицы прижимаются к его паху.

Он издает низкий стон звук, и я не знаю, из-за чего — от трения или от того, что я прямо-таки трясусь на нем.

Он скользит пальцами от моей киски к задней дырочке.

— Ммм. Такая грязная маленькая шлюшка. Погоня сделала тебя такой мокрой, что с тебя капает.

Он делает это снова, размазывая мою влагу по задней дырочке, но на этот раз вводит палец внутрь, и я задыхаюсь. Он часто играл с ней, однажды даже водил в неё рукоятку ножа, и я испытала сильный оргазм.

Но это первый раз, когда он действительно трахает меня здесь.

Он добавляет еще один палец, заполняя меня так, что я не могу дышать. Я прижимаюсь к стеклянной двери, как будто это может спасти меня от лап этого мужчины.

Нет, не мужчины.

Теперь он зверь.

Он трахает меня пальцами в диком ритме, но когда я начинаю адаптироваться, он плавно убирает их и плюет на мою заднюю дырочку. Я приподнимаюсь на цыпочки от неожиданности и от того, насколько это эротично.

В тот момент, когда я думаю, что кончу от одного этого, он вводит свой член внутрь. Для равновесия я ударяю ладонями по стеклянной двери. Внутри только головка, но там так туго, что жжет и болит.

Несмотря на погоню, возбуждение и слюну, я не думаю, что смогу это сделать.

Он шлепает меня по заднице, я задыхаюсь, и он делает это снова.

И еще раз.

— Ты можешь взять меня. — Он добавляет еще один дюйм, на этот раз более легко. — Не выталкивай меня. Заглатывай мой член, как будто ты просишь об этом.

Еще один дюйм. Еще один мучительный стон, покрытый пульсацией болезненного удовольствия.

Его рука обхватывает мои волосы, собирая их в хвост, и он поднимает мою голову, заставляя меня посмотреть на нас в зеркало.

Я не узнаю себя.

Слезы текут по моим щекам, пот покрывает шею и грудь, а на ключице красуется сердитый засос.

Мое тело раскраснелось, руки дрожат, но мои твердые соски упираются в стекло, и мое возбуждение пачкает все это, когда мои бедра раскачиваются вперед-назад, а он все сильнее вводит в меня свой член.

Лицо Джереми напряжено как от удовольствия, так и от его звериной потребности. Я смотрю на зверя-мужчину, который сейчас претендует на последнюю частичку меня.

Как только он полностью входит в меня, то не дает мне времени на адаптацию, не делает это легко и нежно.

Он набирает скорость и трахает меня, как мое животное, сделанное на заказ. Грубо, жестоко, как будто мы оба этого хотим.

Он трахает меня так, будто ненавидит меня, хочет меня и одержим мной. Он трахает меня длинными, резкими ударами, такими глубокими и твердыми, что я ударяюсь о стекло при каждом ударе.

Его глаза не отрываются от моих через зеркало, поддерживая связь, настолько первобытную, что она пронзает меня.

Взгляд его глаз обжигает меня сильнее, чем его неумолимые прикосновения.

Когда я пытаюсь опустить голову, он заставляет меня поднять ее, вцепившись в мои волосы.

— Не прячься. Посмотри на свое лицо, когда я трахаю тебя как животное. Вот как ты выглядишь, когда тебя разрывает на части мой член, Сеси. Когда ты доишь меня и принимаешь всего меня, как хорошая девочка. Ты выглядишь такой восторженной и довольной.

Сеси.

Он подчеркивает свои слова безжалостными толчками, которые вызывают наслаждение. Я задыхаюсь, плачу и умоляю.

Острое ощущение сжимает низ моего живота. Мои мышцы сжимаются, а киска сжимается, когда оргазм захлестывает меня.

Я благодарна, что оказалась между Джереми и стеклом душевой кабины, иначе упала бы кучей на пол.

Его зубы покусывают мочку моего уха, а затем он мрачно приказывает:

— Скажи мое имя.

— Джереми, — стону я и повторяю это снова и снова, синхронно с его ритмом.

Он сходит с ума.

Абсолютно и совершенно без ума.

Он трахает меня с остервенением, все еще держа меня за волосы, заставляя меня видеть своё лицо при оргазме, избавляя меня от всех и каждого опасения, которое я испытывала по поводу секса.

Я выгляжу восхитительно опустошенной им.

Он выглядит неземным в своем зверином облике.

В любом облике, на самом деле.

Звуки шлепков, стонов и стонов раздаются вокруг нас, как извращенная колыбельная.

Он сильнее сжимает мои волосы и говорит возле моего уха горячим, низким тоном.

— Вот так я выгляжу, когда трахаю тебя, Сесилия. Не мужчина, не зверь, а все одновременно. Я выгляжу настолько одержимым тобой, что не могу насытиться, трахая и владея тобой.

Мое сердце едва не падает к его ногам, и прилив эмоций затапливает мою систему. Единственный способ выразить их — это назвать его по имени, что я и делаю, причем неоднократно, и он вознаграждает меня, кончая внутри меня.

Джереми – это зрелище, когда он в муках наслаждения. Его мышцы становятся твердыми, лицо напрягается, а зубы сжимаются в подобии рычания. Он выглядит не иначе, как бог секса, и я не могу унять нотку гордости за то, что именно я придаю его лицу такое выражение.

Он накрывает мою спину своей широкой грудью, поднимает мой подбородок и рычит рядом с моим ртом:

— Моя.

Мы остаемся так на минуту, липкие, грязные и пахнущие друг другом.

Через несколько мгновений мирной тишины он выходит, вырывая из меня хныканье. Я чувствую, как его сперма стекает по моему бедру к лодыжке. Я вижу, как он наблюдает за этим зрелищем в зеркале, но не могу отвести взгляд.

Джереми исчезает позади меня, собирает свою сперму на кончик пальца, а затем снова трахает ее в мою задницу.

— Ты так чертовски красива, когда покрыта моей спермой, lisichka.

Я стою на цыпочках, дрожу, стону и сжимаю ноги для любого трения.

К моему разочарованию, он перестает играть со мной и несет меня в душ, где он только что трахал меня. Сначала он моет нас, затем проникает в мою киску и трахает меня медленнее у стены.

Только когда я снова кончаю, зову его по имени и умоляю остановиться, он, наконец, вытирает меня насухо и несет в спальню, мы оба совершенно голые.

Джереми укладывает меня на матрас и накрывает простыней, но вместо того, чтобы уйти, он поднимает покрывало.

Я касаюсь его руки.

— Тебе, наверное, лучше уйти. Если папа найдет тебя здесь, он может убить тебя.

— Я знаю, — говорит он, но все равно опускается под одеяло рядом со мной.

Я не только не протестую, но и зарываюсь головой в его грудь и обхватываю его талию. Как бы я ни любила интенсивный секс, на который способен только Джереми, я также не могу жить без этих небольших моментов небытия сразу после него.

Мне нравится, как он моет меня, как сушит мои волосы и укрывает меня, но больше всего я не могу жить без того, как он обнимает меня, как его пальцы гладят мое плечо или как он целует мою макушку. Как сейчас.

Это несправедливо, что одного только прикосновения его губ к моей голове достаточно, чтобы я растаяла.

— Тебе действительно пора идти, — говорю я полусонным голосом.

— Ты впиваешься пальцами в мой бок, lisichka.

— Мне это нравится.

— Что нравится?

— Ты. Я. Вот так. Ты можешь побыть немного, а потом уйдешь. Хорошо?

— Хорошо. — Он поднимает мой подбородок двумя пальцами и целует меня так, что я таю снова и снова.

Я облизываю губы еще долго после того, как он отпускает меня.

— Эй, Джереми.

— Хм?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что вывел меня из зоны комфорта. Я бы не сделала этого, если бы ты не подтолкнул меня вначале.

Он улыбается, и мне очень нужно, чтобы он перестал делать вещи, которые могут поставить под угрозу благополучие моего сердца.

— Я бы сделал это снова в одно мгновение.

— Не сомневаюсь, садист. — Я провожу пальцами по его татуировкам. — Есть ли что-нибудь, что ты сделал бы по-другому в отношении нас?

— Я бы нашел тебя до Джона и до того, как ты влюбилась в этого ублюдка Лэндона.

— Я не думаю, что это хорошая идея. — Я целую его грудь. — Я думаю, мы должны были встретиться, когда оба были издерганы, чтобы могли помочь друг другу.

Затем я засыпаю с улыбкой на лице. Я думаю, что сплю, когда слышу его голос, шепчущий.

— Никто больше не причинит тебе вреда, Сесилия. Даю тебе слово.

Но прекрасный сон медленно превращается в кошмар, где жестокий голос смеется надо мной за то, что я поверила, что мы с Джереми когда-нибудь сможем быть нормальными.

— Ты отвратительна.

Глава 38

Джереми

— Перестань пялиться.

Мягкий голос шепчет возле моего уха, и я удивляюсь, что подавил желание схватить ее за руку и утащить на хрен из этого места.

По просьбе Сесилии я здесь, чтобы встретиться с ее «друзьями» в пабе, где они собираются. Я бы предпочел, чтобы она была предоставлена сама себе. Знакомство с ее родителями две недели назад и позволение ее отцу вести себя как мудак без всякого возмездия — не считая обещания ему, что я буду «хорошо заботиться» о ней в наводящем тоне — было пределом моего альтруизма.

Однако мне также нужно было заявить о своих правах на нее на публике, а что может быть лучше, чем место среди ее друзей?

Для этого нужно было рассказать сестре о моих отношениях с ее подругой. Несколько дней назад я пригласил сестру и ее парня, которого неохотно принял, на ужин в особняк Язычников. Пока мы ели, к нам присоединилась Сесилии, и мы рассказали новости.

Точнее, это сделал я, открыто поцеловав ее на глазах у хмурой Анники и на удивление спокойного Крейтона.

Со стороны Анники было много криков. Она также говорила такие вещи, как «Я знала это» и «Я так счастлива». «Вы, ребята, удивительная пара, но так идеально смотритесь вместе». Я гордился тем, что правильно воспитал этого маленького чертенка, но это длилось только до тех пор, пока она не сказала Сесилии быть осторожной, потому что наша жизнь опасна.

Хотя это правда, предупреждение было излишним. Тем более что Сесилия всегда настороженно относилась к этой стороне моей жизни. Она даже была благодарна, что я опустил эту часть, когда говорил с ее отцом о том, чем папа зарабатывает на жизнь.

Вернемся к текущей встрече. Простите, собранию. Мы сидим за большим столом, который, очевидно, был зарезервирован для этих ребят. У меня есть два союзника. Анника, которая не перестает светиться и подталкивать Сесилию, и Киллиан, который пришел только потому, что ему нравится думать, что он связан со своей девушкой.

Все остальные просто не фанаты.

Это взаимно, поскольку я считаю, что они тоже раздражают. Просто говорю. Особенно этот ублюдочный клоун Реми, благодаря которому Сесилия поймала на том, что я замышляю убийство только потому, что он заставляет ее смеяться.

Я беру ее руку в свою и кладу на колени под столом, а свободной делаю глоток водки.

— Я не пялюсь.

— Ты пялишься, — просто говорит Киллиан слева от меня.

— На чьей ты стороне, ублюдок? — шепчу я.

— Что это за вопрос? Ни на чьей, конечно. — Он наклоняется так, чтобы только я мог его слышать. — Я тоже считаю Ремингтона переоцененным, раздражающим засранцем, и у меня были те же планы убийства, что и у тебя, но помни, что он им на самом деле нравится, и любые оскорбительные действия с нашей стороны приведут к обратному результату, так что любое удовлетворение, которое мы получим от его стирания, того не стоит.

— Я знаю это. Вот почему я только пялюсь.

— Видишь? — Сесили ухватилась за последнее слово. — Ты и вправду пялишься.

— Это у него по умолчанию, — предлагает Киллиан с дружелюбной ухмылкой, которая могла бы принести ему роль в кино или на плакате серийного убийцы.

— Да, — говорит Анника с другого конца стола, вся в улыбках, солнечном свете и радуге. Я рад, что моя сестра вернулась. — Джер не хотел. Это просто привычка, я думаю.

— Ты его сестра, и из-за явного конфликта интересов, ты не имеешь права на мнение, Анни. — Ава направляет свою бутылку пива на нее, затем направляет ее на меня, сузив глаза. — Я все еще не доверяю тебе в том, что ты будешь правильно обращаться с моей Сеси.

— Вот тут ты ошибаешься. Она моя Сеси. Не твоя.

За столом воцарилась тишина, когда Ава изменила выражение своего лица до полного оскала.

— Я знаю ее с тех пор, как мы были детьми, и она была моей подругой в течение двух десятилетий. Это делает ее моей Сеси. Разговор закончен.

— Разве у тебя не много подружек? — я дразню ее информацией, которую собрал о ней.— На самом деле, ты можешь назвать того бармена, с которым сегодня познакомилась, своим другом, так что твое понимание этого слова искажено и не учитывается в этом споре.

— Джереми. — Сесилия подталкивает меня, смягчая свой тон, умоляя, но я не свожу своего непоколебимого взгляда с Авы.

— Он не ошибается в этом. — Реми ухмыляется и засовывает в рот оливку.

— Заткнись, Реми. — Ава бросает на него косой взгляд, а затем направляет свой злобный взгляд на меня. — С Сес все по-другому. Она моя лучшая подруга номер один.

— Ты имеешь в виду ту, которая заботится о твоих проблемах и укладывает тебя в постель, когда ты пьяна, — говорю я. — Этого больше не будет.

Выражение лица Авы падает вниз.

— Это еще не все. Мы... ходим вместе в разные места, у нас много ночевок, мы разговариваем и... и... она единственный человек, который меня понимает.

— Звучит токсично. Ты слишком зависима от нее и ничего не предлагаешь взамен.

— Это неправда. Кроме того, я пришла первой и знаю о ней больше, чем ты.

— Сомневаюсь.

— Тогда знаешь ли ты ее второе имя? — голос Авы стал оборонительным, понимая, что она проигрывает. Порядочный человек отступил бы, но я нигде не нахожусь в этом спектре, поэтому я с радостью раздавлю это высокомерное дерьмо.

— Аннабель, — говорю я.

Ава поджимает губы.

— Ее любимая еда.

— Вафли и мятная жвачка.

— Тогда ее... ее любимый фильм! Держу пари, ты его не знаешь.

— Я японский. Рашомон.

Губы Авы разошлись, и она посмотрела на Сесилию.

— Ты рассказала ему об этом? Я думала, что это наш секрет, потому что лишь немногие понимают психологию этого. Ты даже заставила меня посмотреть его несколько раз, чтобы понять.

— Она не должна была мне говорить, — отрезал я, прежде чем Сесилия успела ответить, и продолжила смотреть на подругу. — Почему бы тебе не признать, что ты питаешься ею и почти ничего не предлагаешь взамен?

Влага застилает глаза Авы, и она смотрит на Сесилию, но потом опускает голову, ничего не говоря, и отпивает из своего бокала.

— Джереми! — Сесилия шипит себе под нос. — Если ты заставишь ее плакать, я проведу ночь в общежитии. Подумай об этом, прежде чем говорить что-то еще.

Я переключил свое внимание на нее. Значит, она догадалась, что моя цель — сломать Аву и устранить ее как соперницу. Я могу придумать тысячу способов заставить ее плакать, но это не стоит того, если мне придется потерять доступ к Сесилии на целую ночь.

Может быть, в другой раз. Когда ее не будет рядом.

Сесили смотрит на меня с выражением одновременно мольбы и кипящего гнева. Я сопротивляюсь желанию погладить веснушки под ее глазами. Их сто пятьдесят три. И да, я их посчитал.

Мне всегда нравилось, что, несмотря на то, что ее чувства скрыты под поверхностью, она не загоняет их в ловушку и не позволяет им гноиться и пожирать ее изнутри.

По крайней мере, не сейчас.

Когда мы только начинали общаться , она была слишком замкнута в себе, слишком напугана своими демонами и слишком осторожна. Но теперь все по-другому.

Моя Сесилия, а не Авы, медленно, но верно превращается в прекрасную женщину, которой она всегда должна была стать. Она начала ходить на терапию к одному из своих профессоров, которому доверяет и рассказывает мне все об их сеансах.

Она сказала мне, что ей нельзя доверять чужие травмы, пока она окончательно не разберется со своей собственной.

Сегодня вечером она надела платье — один из немногих случаев, когда она охотно в него влезла. Это простое маленькое черное платье, но оно прилегает к ее изгибам с бретельками, одна из которых постоянно спадает с ее плеча, создавая самое мучительное зрелище.

Неважно, как часто, где и как я ее трахаю. Неважно, беру ли я ее как мужчина или как зверь; никогда не будет дня, когда я буду смотреть на Сесилию и не чувствовать потребности погрузиться в ее тело, владеть ею и прижать ее к себе как можно ближе. Я хочу запереть ее в том маленьком уголке между моим сердцем и грудной клеткой, чтобы она никогда не смогла выбраться.

Пока однажды она не проснется и не поймет, что всегда должна была быть моей.

Не ублюдка Джона. Не Лэндона.

Моей.

— Итак, мне любопытно. — Ремингтон почти запрыгивает на стол, но тот, кто рядом с ним, гребаный клон Лэндона, хватает его и тянет обратно вниз. — Как ты отцепил Сеси, Джереми?

— Это даже не слово, — говорит она ему, ее голос накаляется.

— О, простите, лексическая полиция. Вопрос остается открытым: как ты перестала быть ханжой?

— Перестань называть ее ханжой, Реми!— Ава бросает в него салфетку, выглядя рассерженной от имени Сесилии.

— Она никогда не была ханжой, — говорю я, и рука Сесилии дрожит в моей руке, ее тело становится мягче, а губы слегка приоткрываются — в благоговении или восхищении, я не знаю.

— Вы, должно быть, говорите о другой Сесилии, потому что эта, — Ремингтон показывает на нее большим пальцем, — дипломированная ханжа, которая краснеет при одном упоминании о сексе. Смотрите! Дамы и господа, доказательства прямо здесь.

Конечно, уши и щеки Сесили меняют цвет. Я глажу ее руку своей, и она бормочет:

— Я собираюсь убить тебя, Реми.

— Я тоже. — Ава бросает в него что-то еще. Оливку.

— Ты можешь попытаться, но успех невозможен. — Он хватает Крейтона за плечо. — Защити меня от этих сумасшедших пум, отпрыск!

Его кузен просто убирает руку Реми, чтобы снова сосредоточиться на моей сестре. Он эффективно притворяется, или на самом деле думает, что она единственный человек за столом, несмотря на тонкие попытки Анники оставаться вовлеченной в разговор.

— Какого хрена? Какого хрена? — Ремингтон недоверчиво уставился на Крейтона. — Ты только что отмахнулся от меня, отпрыск? Я не могу в это поверить. Я трачу все свое время на твое воспитание, а теперь, когда у тебя есть Анни, ты меня совсем бросил?

— Перестань, — говорит ему Брэндон с мрачным выражением лица.

Ава и Сесилия набрасываются на Ремингтона. Крейтон по-прежнему игнорирует его. Глиндон пытается разнять драку.

Мы с Киллианом откидываемся в креслах, чтобы посмотреть на это шоу уродов, а я в это время планирую как можно скорее увести ее отсюда.

— Ну и цирк, — бормочу я себе под нос.

— Добро пожаловать в то дерьмо, которое любят устраивать британцы, — говорит Килл с ухмылкой. — Это интересно.

Для него, потому что ему нравится смотреть, как разворачивается хаос. Я предпочитаю контролировать его, душить и не давать ему дышать, если это не является абсолютно необходимым.

Мой телефон вибрирует, и я достаю его, в то время как Килл одновременно достает свой.

Это сообщение в групповом чате.

Николай: Где, блядь, все? Дом пуст.

Гарет: У нас вообще-то есть жизнь помимо того, чтобы развлекать тебя, Нико.

Николай: Да отвали, ты, наверное, учишься как ботаник.

Гарет: Как я уже сказал. Жизнь.

Киллиан фотографирует сцену, точнее, Брэндона, который игнорирует хаос, разворачивающийся вокруг него, поставив локоть на стол и опершись подбородком на руку. Он проверяет свой телефон со скучающим выражением на лице.

Ухмылка Чеширского кота приподнимает губы Киллиана, когда он отправляет фотографию в групповой чат.

Проходит всего секунда, прежде чем приходит ответ.

Николай: Где ты, мать твою, наследник Сатаны?

Киллиан: Расширяешь мои возможности?

Николай: Пошел ты нахуй. Не нервируй меня, а то я отрежу тебе член, пока ты спишь.

Киллиан: Я тоже говорил тебе не действовать мне на нервы, но ты пошел и выпил с Глиндон.

Николай: Это было несколько недель назад.

Киллиан: Все равно считается.

Николай: Знаешь, что тоже считается? Количество твоих дней.

Джереми: Успокойся.

Николай: Джер! Ты видел, какую чушь он несет?

Джереми: В его словах есть смысл.

Николай: Ни хрена? Как ты можешь принимать его сторону, а не мою?

Джереми: Я хочу, чтобы ты хорошенько подумал о том, что сделал за последние пару недель, Нико.

Николай: Ты, блядь, не можешь быть серьезным. Я теперь даже не могу поговорить с Сесилией?

Джереми: Нет, если это может помочь.

Я делаю снимок стола, включая Брэндона, и отправляю его в групповой чат.

Николай: Я ранен, Джер. Почему ты не взял меня с собой?

Джереми: Я думал, ты был занят... чем? О, сном, чтобы сохранить энергию для насилия.

Николай: Я бы пожертвовал этим ради тебя, Джер. Для чего нужны братья?

Джереми: Ага. Ты все равно уклонился от пули. Британцы скучные, за исключением Сесилии.

Киллиан: И Глиндон. @Николая Соколов Я спросил тебя, хочешь ли ты, чтобы я взял тебя на прогулку, но ты сказал нет.

Николай: Я не твоя гребаная собака, ублюдок. К тому же, я только что узнал, где это место. Приготовься встретить своего создателя через пятнадцать минут.

Я выключаю экран своего телефона. Мы с Сесилией должны уйти, пока не появился Николай и не начал драму более значительного масштаба, чем Ремингтон, потому что, в отличие от него, мой друг действительно разговаривает кулаками.

— Сейчас вернусь, — шепчет Сесилия, затем вынимает свою руку из моей и направляется в ванную.

Я продолжаю смотреть ей вслед, глаза слегка сузились. Хотя меня отвлек Николай и его выходки, я замечаю, что сейчас она читает сообщение.

Мне также не нравится выражение ее лица, когда она только что ушла. В нем был оттенок нервозности и, что более важно, вины. Какого хрена она чувствует себя виноватой?

Шум и движения вокруг стола кружатся, смешиваются и взрываются в черно-серых тонах, пока я не перестаю видеть.

Неважно, что я делаю, как многого, как мне кажется, я добился с Сесилией, как глубоко, как мне кажется, я погллоитл ее, всегда возникает ощущение, что она закрывает какую-то часть себя.

Ту, до которой я не могу добраться. Ту, к которой у меня нет доступа.

Когда я встречаю взгляд Анники, то обнаруживаю, что она внимательно наблюдает за мной. Должно быть, она видит изменения в моем выражении лица и даже демонов, парящих вокруг моей головы, как ореол.

Несмотря на мое спокойное поведение, этот фасад — не более чем камуфляж потребности в насилии, которая пульсирует во мне.

Я встаю и, не говоря ни слова, следую за Сесилией. Удушающее чувство, которое я испытываю с тех пор, как она покинула меня, превращается из плохого в катастрофическое, когда я не нахожу ее в длинной очереди.

Судя по времени, когда она ушла, она должна быть где-то здесь, но ее нет.

Я бегу по коридору к черному входу. Воздух бьет меня по лицу, как только я оказываюсь на улице, но это не так сильно бьет, как чувство, которое ударяет мне в грудь, когда я вижу очень знакомую чертову машину.

Чертовски яркий McLaren.

Сесили стоит перед ним, разговаривает с владельцем машины, потирая руки. Вверх и вниз.

Выражение ее лица торжественное, на нем застыло неземное спокойствие, а на щеках румянец.

Я пытаюсь представить, что это только из-за прохладной ночи, что это не потому, что она разговаривает с этим ублюдком Лэндоном.

После того, как оставила меня внутри.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы отрегулировать дыхание. Если я буду действовать прямо сейчас, то убью его и задушу ее нахуй.

Успокойся, блядь.

Легче сказать, чем сделать, когда мои мышцы напрягаются, требуя, чтобы я повалил этого ублюдка на землю и трахнул ее в его крови, как и обещал.

Я жду в тени. Два. Десять.

Затем иду в их сторону. Я бы не сказал, что полностью контролирую свою физическую силу, но точно знаю, где мои приоритеты.

— Ты не можешь просто остановиться?— ее слова доходят до меня первыми, мягкие, умоляющие, как всегда, когда она пытается убедить меня в чем-то.

Тот факт, что она использует это на этом ублюдке Лэндоне, разбивает все мои попытки сохранить спокойствие.

— Я остановлюсь, когда умру. — Он ухмыляется и протягивает к ней руку.

Я хватаю ее прежде, чем он успевает дотронуться до нее, затем выкручиваю, и уже собираюсь сломать ему запястье, но он следит за моими движениями и ускользает в последнюю секунду.

— Привет, Джереми. Я вижу, ты, как всегда, грубиян. — Он взмахнул запястьем в воздухе. — Мне нужны мои прекрасные руки для скульптур, ты, бескультурная свинья.

— Еще одна причина сломать твои гребаные пальцы. — Я подхожу к нему, и он сжимает в кулаки руки, которые только что сучил.

Лэндон — единственный из всех моих знакомых студентов-художников, который увлекается насилием, прекрасно понимая, что в любой момент, как сегодня, он может потерять свое будущее скульптора в результате несчастного случая.

— Джереми, прекрати это. — Сесилия подходит ко мне, ее тело дрожит, а голос задыхается, вероятно, она точно знает, как сильно облажалась.

— Заткнись. — Я смотрю на нее через плечо. — Я разберусь с тобой через некоторое время.

Нежные пальцы хватают меня за бицепс и без особых усилий пытаются оттянуть меня назад. Я разворачиваюсь, хватаю ее за плечи и трясу так сильно, что она задыхается, а все ее тело впадает в шок.

— Прекрати, блядь, защищать его, — рычу я, и она замирает, затем моргает, блеск собирается на ее нижних веках. — Чем больше ты будешь на его стороне, тем решительнее я буду добиваться окончания его жалкой жизни.

Сесилия дрожит в моих руках, и отвратительное выражение, которое, как я думал, никогда больше не появится на ее лице, медленно материализуется передо мной.

Страх.

Она боится меня. Мы вернулись к исходной точке, где она считает свои вдохи и слова рядом со мной. Где она не доверяет мне.

И все из-за этого ублюдка...

— Это было мило и все такое, но у меня есть дела поважнее, чем драка с тобой, Язычник. — Он ухмыляется мне через открытое окно своей машины. — Полегче с нашей Сеси. Она может быть чувствительной. Помни, я всегда лучше, любимая.

И тут его машина срывается с места, прежде чем я успеваю выхватить его и сделать единым целым с землей.

Сесили пожимает плечами, используя момент, чтобы освободиться от моей хватки.

— Я возвращаюсь в дом.

Я хватаю ее за локоть и поворачиваю лицом к себе.

— Почему бы тебе не рассказать мне, что за рандеву у тебя было с Лэндоном?

— Не было никакого рандеву. Но если бы я сказала тебе, что он хочет поговорить, ты бы мне не поверил.

— Почему он должен был говорить с тобой в глухом переулке? Если действительно ничего не было, почему ты должна была пробираться туда?

— Из-за этого! — она вскидывает руки вверх. — Ты выходишь из себя всякий раз, когда упоминается его имя, и я бы предпочла не провоцировать эту твою сторону, если бы могла.

— Тайная встреча с ним — это не выход, Сесилия.

— Ты бы предпочел, чтобы я встретилась с ним на публике?

— Я бы предпочел, чтобы ты вообще не встречалась с этим ублюдком.

Она вздрагивает от моего резкого тона, и я делаю несколько успокаивающих вдохов.

— Тебе понравится, если я встречусь с Майей за твоей спиной?

Она поджимает губы.

— Нет.

— Видишь? Точно так же, как твой разум приходит в ужас при мысли о ней, мой тоже, но в десять раз хуже, потому что у тебя действительно были чувства к нему!

Ее губы подергиваются, а лицо становится бледнее волос.

— Я... я не хотела.

— Это не меняет ничего. — Я делаю шаг вперед, максимально смягчая свой тон. — Есть ли что-то, что ты скрываешь от меня, Сесилия?

Она вздыхает, нежный оттенок покрывает ее щеки.

— Почему ты так думаешь?

— Я просто чувствую это. — Она не принадлежит мне полностью, даже в те моменты, когда чувствует, что она моя, это как-то не полностью. Поначалу я пытался не обращать на это внимания, доверять ей и идти на компромисс, как она любит мне напоминать.

Но теперь это невозможно.

Осколок разбил напоминание о моем доверии в тот момент, когда я узнал, что она тайком встречалась с Лэндоном. Случалось ли это раньше?

Случится ли это снова?

Проснусь ли я однажды и узнаю, что все, что у нас есть, меркнет по сравнению с чувствами, которые она испытывает к своему драгоценному гребаному принцу?

Сесили смотрит на меня большими, яркими глазами.

— Ты обещаешь не сердиться, если я расскажу тебе?

— Зависит от того, что ты мне скажешь.

— Я не могу сказать, если ты так себя ведешь.

— Так ты предпочитаешь держать меня в неведении?

— Нет. Скрытие этой информации съедает меня заживо. Я не могу больше скрывать это от тебя.

— Это насчет Лэндона?

Она кивает один раз. Моя кровь становится ледяной.

— Ты изменяешь мне, Сесилия?

— Что? Нет! Ты думаешь, у меня хватило бы ума думать о том, чтобы быть с кем-то еще после того, как ты появился в моей жизни?

Это должно успокоить эмоции внутри меня, но это не так. Даже близко нет.

— Тогда в чем дело?

— Ты сейчас выглядишь так страшно.

— Выкладывай, Сесилия.

Она несколько раз сглатывает, затем смотрит на свои ноги, прежде чем сосредоточиться на мне.

— Помнишь тот первый раз на посвящении?

Я киваю.

— Ты спросил меня, почему я там, а я так и не ответила. Тогда, эх, ты ведь знаешь, что я влюбилась в Лэна, верно?

— А кто, блядь, не влюблен?

Она берет мою руку в свою, трогает, гладит, успокаивает.

— Это было бессмысленно, я знаю это сейчас, но тогда не знала, поэтому, когда он попросил меня пойти на посвящение от имени Крея и получить как можно больше информации о вашем особняке, я сделала это.

Я сузил глаза.

— Так ты его шпион?

— Была. Только один раз, и я очень пожалела об этом после того, как узнала, что он... ну, использовал информацию, которую я ему дала, чтобы разжечь тот пожар. Клянусь, я не знала и не хотела этого. Я думала, что она нужна ему только в целях обороны. Если бы он рассказал мне о своем плане, я бы никогда ему не помогла.

Я провожу указательным пальцем по своему бедру, вверх-вниз, вверх-вниз в медленном ритме. Мои мышцы напрягаются, и я чувствую себя таким злым, что удивляюсь, как кровь не застывает в моих венах.

— Но ты помогла ему. Поэтому ты появилась у ворот в тот день? Из чувства вины?

Она судорожно качает головой.

— Я волновалась за тебя. Я действительно не хотела, чтобы ты или кто-то другой пострадал.

— Значит, чувство вины. — Я выдергиваю свою руку из ее руки, мой голос ледяной. — Что еще ты сделала? В чем ты помогла своему драгоценному Лэндону? Он подсадил тебя в качестве шпиона рядом со мной?

— Нет! Я бы никогда так с тобой не поступила.

— Но ты помогла ему сжечь особняк, пока я был в нем. Это не сработало, так что, возможно, ты решила пойти дальше. Он обучил тебя игре в соблазнение? Он научил тебя использовать уязвимость, чтобы добраться до меня? Он сказал тебе быть похожей на мою маму, использовать мою слабость против меня?

Ее тело дергается, но я вижу в этом только очередную ложь. Еще одно действие.

Еще один гребаный обман.

— Нет, пожалуйста, прекрати, Джереми. Это никогда не было так.

— Откуда мне знать? Все, что ты говорила и делала, могло быть частью его тщательно продуманного плана. Ты всегда была с ним, и он сказал тебе использовать меня для своего великого плана? Он научил тебя раздвигать для меня ноги?

Она поднимает руку и бьет меня по лицу, слезы скатываются по ее щекам. Я почти могу поверить, что они настоящие.

Почти.

Несмотря на плач и сопение, она поднимает подбородок.

— Я не позволю тебе так меня не уважать.

Я сжимаю ее руки, а затем прижимаю ее к ближайшей стене.

— Неуважение? Да что ты вообще знаешь об этом слове, когда ты все это время использовала меня?

— Я не... — Снова слезы, снова сопение. — Я не знаю, что я должна сделать, чтобы ты мне поверил, но клянусь, что после того пожара я порвала связи с Лэном.

— Очевидно. Все те разы, когда я видел тебя с ним после, даже сейчас, ясно свидетельствуют об этом.

— Джереми... — Ее голос смягчается, становится нежным. — Ты должен отпустить свою нелогичную зацикленность на том, что между мной и Лэндоном что-то происходит. Этого никогда не было и никогда не будет. Я... я люблю тебя. Не его. Тебя.

Мышцы на моей челюсти напряглись.

— Это то, что он также научил тебя говорить мне?

— Нет! Что с тобой не так? — она плачет сильнее. — Я только что сказала тебе, что люблю тебя, а ты все еще думаешь, что это игра?

Я обхватываю пальцами ее горло и сжимаю.

— Я должен был закончить это в первый раз, когда ты назвала меня его именем. Я должен был либо убить тебя, либо его.

Ее лицо краснеет, она бьется об меня, не в силах освободиться, и я понимаю, что собираюсь вырвать из нее жизнь.

Что через минуту она будет мертва.

Она выбрала его, а не меня.

Что, блядь, со мной не так? Когда я стал животным во всех смыслах этого слова?

Как я мог причинить ей такую боль только потому, что меня распирает от правды, которую я отказывался видеть все это время?

Тем не менее, мои демоны бьются и бунтуют, требуя возмездия. Они визжат и царапаются. Они кричат и скандируют.

Она выбрала его, а не меня.

Она выбрала его, а не меня.

Она. Выбрала. Его.

Я отпускаю ее рывком, и точно так же мои демоны затихают, и вся борьба покидает мои конечности. Моя одержимость истекает кровью, пока она не барахтается в собственной крови на земле.

Сесили остается на месте, тяжело дыша, плача, сопя, ее глаза выглядят такими обиженными, такими испуганными, что мне хочется ударить себя ножом.

— Беги, — шепчу я. — На этот раз не дай мне найти тебя.

— Джереми…

— Беги! — рычу я.

Она вздрагивает, смотрит на меня, как на воплощение своих кошмаров, ее глаза затуманены слезами, затем она разворачивается и бежит.

На этот раз я не следую за ней.

На этот раз я делаю то, что должен был сделать в тот первый раз.

Я позволил ей уйти.

Глава 39

Джереми

Я сижу в комнате управления особняка, потягиваю алкоголь из бутылки и смотрю на запись с камер наблюдения, на которой запечатлен момент инициации, изменивший все.

Или, если быть более точным, я просматриваю на повторе кадры, когда Сесилия убегает с территории особняка. Вероятно, она думала, что находится вне зоны видимости камер, потому что, убегая, сняла парик и маску.

Эта сцена до странности напоминает предыдущую, когда ей наконец-то удалось ускользнуть сквозь мои пальцы.

Как песок.

Наверное, так все и должно было быть задолго до того, как она ворвалась в мое пространство.

Первый раз я действительно «встретил» Сесилию в бойцовском клубе, когда Анника решила, что это хорошая идея — пробраться туда со своими новыми друзьями. Это было ровно за одну ночь до инициации.

Я запрокидываю голову назад, когда в сознании всплывают образы той первой встречи.

Николаю скучно.

Когда ему скучно, это очень тревожно. Он попадает в порочный круг самосаботажа, чрезмерного насилия и разрушительных путей.

По этой причине крайне важно держать его на поводке, поэтому я и нахожусь в бойцовском клубе.

Шум и возбужденная энергия витают в переполненном здании. Толпа смешивается, болтает и делает ставки на то, кто сегодня выйдет победителем.

Я не обращаю внимания на всю эту сцену. Было бы идеально, если бы я мог схватить Николая за шею и уйти, но что-то подсказывает мне, что мой не в себе друг будет против этой идеи.

Киллиан идет рядом со мной, его бесстрастное настроение совпадает с моим. Нам не нужно проталкиваться через людей, так как большинство из них автоматически разбегаются при виде нас. Такая репутация, как у нас, сопровождает нас, куда бы мы ни пошли.

Он медленно останавливается, и редкий блеск проскальзывает в его мрачных глазах, когда он смотрит вперед. Если бы я не знал, что Килл лишен эмоций, я бы сказал, что он как завороженный.

Он кивает мне, а затем вперед. Я следую за ним и вижу группу девушек. Я сужаю глаза, увидев очень знакомую особу в ее фирменном фиолетовом платье. Анника.

Которая определенно не должна быть здесь.

Я смотрю в сторону Килла, готовый преподнести ему яйца на блюдечке, если моя сестра станет объектом его внимания. Однако я вижу, что он фотографирует ту, что крайняя справа. Сестра Лэндона, Глиндон. Я знаю ее имя, потому что навел справки о лидере Элиты, также известном как гнусный ублюдок.

На самом деле, я знаю всех в этой группе девушек с тех пор, как Анника решила переехать к ним.

Громкую блондинку зовут Ава Нэш, а сереброволосую — Сесилия Найт.

Они все из престижных семей в Великобритании, и папа согласился, чтобы Анника жила с ними. Я все еще не согласен.

Я молча иду к ним, Киллиан сзади. Как только мы оказываемся рядом с ними, я слышу, как Анника говорит:

— Ты... ты права. Джер ничего не может мне сделать.

— Уверена в этом, Аннушка? — шепчу я сзади, и она замирает.

— О, привет, Джер. — Она говорит высоким неловким тоном. — На самом деле я не собиралась сюда приходить. Я просто была на экскурсии с моими новыми друзьями.

Мое внимание не отвлекается от нее, и я поднимаю бровь.

— Проводила экскурсию в месте, где тебе не положено быть?

— Я просто...

— Уходишь. Сейчас же.

— Эй. — Сереброволосая стоит перед моей сестрой с поднятым подбородком.

Она не только не смотрит мне в глаза, но и смотрит на меня снизу вверх, совершенно не обращая внимания на разницу в росте и на то, что я могу раздавить ее маленькое тело за долю секунды, если захочу.

Но наглость на этом не заканчивается, потому что она говорит:

— Она может сама решать, уходить ей или остаться, потому что, я думаю, мы уже в том веке, когда женщинам не говорят, что делать.

Дерзость этой маленькой чертовки.

Хотя выражение моего лица не меняется, я смотрю на нее другими глазами.

Несмотря на свои причудливые серебристые волосы, Сесилия — красивая девушка. Высокие скулы, тонкий нос и губы, миндалевидные зеленые глаза, бледная кожа, на которой изысканно смотрелись бы отметины, и тело, которое так и просится, чтобы его трахнули.

Если бы я встретил ее при других обстоятельствах, то трахнул бы ее, хватаясь за эти белые волосы и проводя ножом по ее плоти. Я бы окровавил ее на хуй, пока она извивалась и кричала.

Ключевое слово — если бы.

Однако она слишком строга и, вероятно, убежала бы при первом же виде моего члена и нарушенных сексуальных вкусов.

Анника бледнеет, понимая, что ее подруга находится в непосредственной опасности стать жертвой моего гнева, и отталкивает ее.

— Все в порядке. Я вернусь.

Сесили наконец-то переключает свое внимание с меня на мою сестру.

— Ты не обязана, если не хочешь.

— Я хочу, правда. Оно того не стоит.

— Иди впереди меня, Аннушка. — Мы закончили.

По нескольким причинам.

Если эта Сесилия воспримет мою снисходительность как одобрение и продолжит провоцировать меня, она привлечет мое внимание, а этого никто не хочет.

Анника склоняет голову и бормочет:

— Мне жаль.

Затем она опускается на ступеньку рядом со мной. Киллиан остается позади, кажется, слишком заинтересованный Глиндон, чтобы обратить внимание на все эту сцену.

Я только начинаю остывать, когда Сесилия догоняет нас и переплетает свою руку с рукой Анники. Я бросаю на нее мимолетный взгляд, который она возвращает взглядом.

Эта гребаная...

— Я вернусь с тобой, Анни, — говорит она моей сестре.

— Тебе не нужно. Мне и одной хорошо. — Ее голос понижается. — Я привыкла к этому

— А я нет. Это очень деспотичное поведение. — Она смотрит на меня. Снова.

— Я спрошу твоего мнения, когда найду, на что потратиться, — говорю я ей в упор.

Она собирается заговорить, но Анника закрывает ей рот рукой, пресекая все ее возражения.

Я усаживаю сестру в машину, а Сесилия следует за ней на заднее сиденье. Она смотрит на меня через зеркало заднего вида на протяжении всей поездки, даже когда Анника пытается сменить тему и снять напряжение.

Я?

Я хочу посмотреть, как будут выглядеть эти блестящие зеленые глаза, когда ее будут колотить в дюйм от ее жизни.

Но хлопоты того не стоят.

Я скольжу пальцем вверх-вниз по рулю, набираясь терпения, которое мне обычно не нужно в таких ситуациях.

Когда мы подъезжаем к общежитию, Анника выскакивает из машины, а Сесилия следует за ней.

Я опускаю окно и говорю:

— Больше никаких блужданий в опасных местах, Аннушка.

— Хорошо!— говорит она и практически бежит внутрь.

Сесилия, однако, стоит передо мной и скрещивает руки, отчего ее грудь вздымается и напрягается на ткани футболки.

— Я предлагаю тебе сбавить патриархальный тон. В наше время это выглядит не очень хорошо.

— Я предлагаю тебе заняться своими делами. Занудство — это ужасная характеристика.

Она сузила глаза.

— Ты...

— Не надо.

Она сглатывает, и полупрозрачная кожа ее горла поднимается и опускается при этом движении.

— Ты даже не знаешь, что я хочу сказать.

— И не нужно. Если ты продолжишь говорить, я приму это на свой счет, и поверь мне, ты этого не хочешь.

Ее тело напрягается, и я не уверен, из-за моего тона, не подлежащего обсуждению, или из-за взгляда, который она, должно быть, видит на моем лице, но не настаивает.

Однако она бросает на меня снисходительный взгляд, а затем проскальзывает в общежитие.

Мои губы кривятся, потому что мне так хочется затащить ее в свое логово.

Я хочу пинать.

Кричать.

И все, что между ними.

Глава 40

Адриан

Я понимаю, что что-то не так, как только приземляюсь в аэропорту.

Люди часто говорят, что шестого чувства не существует и что способность предвидеть опасность — просто миф, придуманный суеверными верующими со злыми духами.

Однако именно это шестое чувство предупредило меня о том, что что-то не так, и позволило принять контрмеры. Это, а также мой крепкий захват критической информации и слабых мест врага.

Идеальной защиты не бывает. Не существует даже фортов, зашифрованных систем безопасности или армий охранников. Единственный способ устранить опасность и защитить тех, кто имеет значение, — собрать как можно больше информации о нужных людях.

О тех, кто не посмеет мне перечить. Потому что они боятся, что в их рядах есть шпион, который перережет им горло прежде, чем они смогут добраться до меня.

Вот как мне удавалось эффективно защищать свою семью на протяжении десятилетий. Я уже сбился со счета, сколько раз мне удавалось раскрыть заговор задолго до его исполнения и быстро положить ему конец.

Никто, кроме моих старших охранников, не знает об этих попытках. И уж точно не моя жена. Как бы она ни влилась в мой образ жизни, я не хочу беспокоить ее из-за вредителей, о которых уже позаботился.

А поскольку информация крайне важна, я с раннего возраста учил своих детей добывать как можно больше сведений не только о врагах, но и об их друзьях, окружении, охранниках.

В общем, обо всех, кто пересекает их пути.

Если они знают, с кем имеют дело, они смогут избежать любого злого умысла и даже разрушить конфликт до того, как он возникнет.

Этот талант естественно передается моему сыну. Он прекрасно осведомлен обо всем, что его окружает, и делает все возможное, чтобы реализовать этот принцип в своей повседневной жизни.

Анника, возможно, и была защищена, но она также может получить любую информацию, которую поставит перед собой цель, благодаря своим навыкам общения с людьми. Именно так ей удалось выжить в нашем мире все это время.

Я доверяю навыкам выживания своих детей, даже когда меня нет рядом. Мне все еще хочется, чтобы они зависели от меня в плане защиты, но я знаю, что настанет день, когда они выберут свой собственный путь в жизни.

Несмотря на это доверие, я чувствую, что что-то пошло не так за то время, пока я ехал сюда из Штатов.

Я переглядываюсь со своим старшим охранником Колей, и он кивает, вероятно, испытывая то же чувство, что и я.

— Сэр.

Я останавливаюсь у входа в особняк, в котором живет мой сын. У дверей нас встречает молодой человек, вероятно, на несколько лет моложе Джереми. У него мускулистое телосложение, светлые русые волосы, маленькие голубые глаза и угловатые черты лица.

Это не один из охранников, которых я отправил с Джереми, когда он впервые приехал на этот мрачный остров, где стоит такая же раздражающая погода, как в Англии, и такие же безвкусные манеры.

В расспросах нет необходимости, потому что я точно знаю, кто он. Мы с Колей следили за ним с тех пор, как Джереми сообщил мне о его существовании.

— Илья Левицкий,— произношу я его имя с укором в своем спокойном голосе.

Его тело застывает, вероятно, понимая, что все слухи, которые он слышал обо мне, — правда.

— Сэр, да, сэр.

Коля обходит его, как огромный кот, который собирается сожрать детеныша, и спрашивает с грубым русским акцентом:

— Возраст.

— Двадцать один, сэр.

— Род занятий родителей.

— Они оба умерли.

— Место рождения.

— Санкт-Петербург.

— Как ты попал на этот остров?

— Стипендия.

— Почему присоединился к Змеям?

— Я не хотел возвращаться к прежней жизни в России и подумал, что если присоединюсь к нью-йоркской Братве, то обеспечу свое будущее.

— Причины, по которым ты дезертировал и выбрал Джереми.

— Он спас мне жизнь, когда не нужно было. Он также научил меня, что я могу взять свою судьбу в свои руки, и если потерплю неудачу, то так тому и быть. Я всегда могу попробовать снова.

— Военный опыт.

— Один год.

— Слишком мало. — Коля цокает. — С таким же успехом можно считать, что ничего нет.

— Я не против снова поступить после колледжа.

— Спецназ? — спросил Коля, приподняв бровь.

— Если этого хочет начальник.

— Даже если это не то, чего он хочет, ты пойдешь. — Я делаю шаг вперед. — Ты должен быть первой линией обороны для моего сына, и если я не могу доверять тебе в его защите, то могу и буду устранять тебя.

Он сглатывает, но не разрывает зрительный контакт.

— Да, сэр.

— Ты кажешься хорошим парнем, Илья, но я буду следить за тобой до самой смерти. — Я хватаю его за загривок и смотрю прямо в глаза. — Если я почувствую хоть намек на предательство, некомпетентность или даже ошибку в суждениях, мы с Колей увидим тебя снова при менее приятных обстоятельствах. И помяни мое слово, смерть будет такой, какой ты только пожелаешь. Будь верен, и ты получишь компенсацию. Все остальное будет наказано.

— Я предан, но не вам, сэр. Я предан Джереми. — Он не пропускает ни одного удара, когда произносит эти слова.

— Как ты смеешь? — Коля тянется к нему, но я поднимаю руку, останавливая его на его пути.

После секундного пристального взгляда на парня, я небрежно отпускаю его.

Он не делает ни шагу назад, не вздрагивает и даже не выпускает вздох облегчения.

Я все еще не совсем доверяю этому парню, но он мне нравится. Возможно, он сможет расширить туннельное зрение Джереми.

— Где он? — я прохожу внутрь с Ильей и Колей сзади.

— В комнате управления. Давайте я вас туда отведу.

— Нет необходимости. Ты можешь остаться здесь с Колей. — Я улыбаюсь, когда мой охранник бросает на меня взгляд «неужели?». — Пареньку нужно усвоить некоторые суровые факты. Думай о нем как о Яне.

— Не могу. По крайней мере, Ян служил в спецназе.

— Не будь снобом, Коля. — Я улыбаюсь про себя и направляюсь в комнату управления на втором этаже.

Я несколько раз навещал Джереми за годы его учёбы здесь, в основном потому, что моя жена скучает по нему и не хочет беспокоить его, чтобы он часто приезжал домой. По этой причине я выучил все тонкости этого особняка наизусть. На самом деле, я знал все об этом месте еще до того, как Джереми ступил сюда.

В конце концов, я не мог отправить его сюда, не убедившись, что здесь все хорошо охраняется.

Я толкаю дверь в комнату и останавливаюсь на пороге.

Джереми сидит перед бесчисленными мониторами, один, поставив локти на стол, опершись подбородком на руку, и смотрит зацикленный кадр.

На экране девушка убегает с участка, снимая парик и обнажая волосы, прежде чем исчезнуть из поля зрения камеры.

Кадр повторяется снова и снова, словно заезженная пластинка.

Я подхожу к Джереми и бросаю взгляд на то, что лежит перед ним. Полупустая бутылка водки, его телефон, перевернутый на столе, и... комикс? Он даже не читал их в детстве.

Дети равняются на супергероев; он равнялся на меня.

И на клоунов. Он любил этих ублюдков по неизвестным причинам, и поскольку у Лии была небольшая фобия на них, я часто брал его с собой, чтобы посмотреть на эти вещи.

Даже с этой точки зрения он очень похож на меня. Моя жена часто ненавидела это, особенно когда он родился. Ей было грустно, что он ни капельки не похож на нее, но в конце концов она смирилась с этим.

Я хватаюсь за спинку его стула.

— Это та девушка, которая помогла этому ублюдку Крейтону похитить твою сестру?

Мой сын наконец-то замечает, что я здесь, его слегка потухшие глаза сфокусированы на мне, его реакция задерживается, вероятно, из-за того, что он пьян или находится в таком состоянии.

— Папа? Что ты здесь делаешь?

— Серьезно? Я совершил восьмичасовой перелет на этот богом забытый остров, и это первое, что ты спросил?

— Я... не это имел в виду. Я удивлен, вот и все. Почему ты не сказал мне, что приедешь?

— Деловая встреча в последнюю минуту.

— Ты уверен, что это не для того, чтобы превратить жизнь Крейтона в ад за то, что он посмел встречаться с Аннушкой?

— Есть еще и это. Я люблю многозадачность. — Я улыбаюсь, затем сужаю глаза на него.— Ты должен был помогать мне в этой миссии.

— Прости, папа. Я не в настроении заставлять ее ненавидеть меня.

— Тогда для чего ты в настроении? — я показываю на девушку на экране. — Месть?

Его глаза, точная копия моих, к огорчению моей жены, переходят на повторяющееся видео. Он молча смотрит на него, делает глоток из бутылки водки, затем говорит:

— Она думала, что Крейтон хотел поговорить только с Анникой и совершенно не знала о заговоре с похищением.

— Это так?

Он кивает.

— Полагаю, тебе не понадобилось выпытывать у нее местоположение с помощью пыток, как я сначала думал?

Он качает головой.

— Она предложила это, потому что чувствовала себя виноватой за то, что вы с мамой, должно быть, чувствовали. Она также помогла Крейтону, потому что чувствовала вину за то, как она и все остальные отрезали Аннику. — Беззлобная улыбка окрашивает его губы. — Она многое делает из чувства вины.

— Сесилия Найт. Единственный ребенок. Ее родители — Ксандер и Кимберли Найт. Бизнесмен и социальный работник высшего звена, соответственно. У нее есть дедушка — бывший министр и бывший премьер-министр. Другой — дипломат в отставке. Ее дядя по материнской линии пошел по стопам своего отца-дипломата и стал активистом. Благодаря своим родителям она близка со всеми вышеперечисленными людьми и принадлежит к шикарному, богатому британскому окружению. Это означает, что они близки со многими влиятельными фигурами, включая, но не исключая родителей Крейтона, а именно его ублюдка отца.

Мой сын молча смотрит на меня.

— Откуда ты все это знаешь?

Я поднимаю бровь, но молчу.

— Я знаю, что ты можешь получить любую информацию, но почему ты навел справки о ней?

— Она дружит с Аннушкой. Я проверил их всех, но, возможно, мне нужно расширить свою информацию, раз уж ты так заинтересовался ею.

— В этом нет необходимости. — Он делает еще один глоток своего напитка и вытирает рот тыльной стороной ладони. — Я отпустил ее.

— Ты уверен? Повторяющиеся кадры, которые ты смотришь уже неизвестно сколько времени, говорят об обратном.

Он щелкает несколькими кнопками, позволяя прямой трансляции с камер заполнить экран, а затем замолкает.

Типичный Джереми.

Иногда меня бесит, насколько он похож на меня. Если нас не подталкивать и не провоцировать, мы никогда не будем действовать. Если нас не довести до предела, мы никогда не заговорим. Обычно я даю ему время восстановиться самостоятельно, поскольку это то, что нужно мне.

Однако Джереми не один. В отличие от моего бесполезного отца, у него есть я, и я могу сказать, когда моему сыну нужен отец.

После нескольких минут молчания я подтаскиваю стул и сажусь рядом с ним.

— Что происходит?

Он пренебрежительно вскидывает руку.

— Тебе не о чем беспокоиться. Мне просто нужен вечер, я возьму себя в руки и начну действовать.

— Чушь. — Я постукиваю пальцем перед его лицом. — Не от всего можно отмахнуться и забыть. Некоторые вещи гниют в твоем сознании с намерением разрушить тебя изнутри, если ты ничего с этим не сделаешь.

Он делает паузу и наклоняет голову в мою сторону. Он смотрит на меня так, будто я все еще его герой. Нет. Его отец. И я не могу быть более благодарным.

— И... как мне это сделать?

— Это сильно зависит от ситуации. Во-первых, расскажи мне об этой Сесилии. Она была на твоем пути после всего, что случилось с Анникой и Крейтоном?

— Нет. Она была моей гораздо раньше.

Интересно.

Он никогда не упоминал о ней и, вероятно, не говорил о ней ни Аннике, ни моей жене. А я бы знал, потому что наша дочь — полная противоположность своему брату. В то время как он все держит под замком, она все выпускает наружу.

— И что? — я подталкиваю его дальше. — Почему ты ее отпустил?

Еще глоток водки, и еще.

И еще.

— Ей нравился другой парень, но я безоговорочно увел ее у него. Я думал, что смогу заполучить ее полностью. Что со временем она забудет о нем. — Его пальцы сжались вокруг горлышка бутылки. — Я думал неправильно.

— Ты посмотрел на нее со всех сторон, прежде чем пришел к такому выводу?

— Эти кадры. — Он указывает на экран. — Это было во время инициации, в которой она участвовала только для того, чтобы шпионить для него. А он, оказывается, лидер конкурирующей группы. Откуда мне знать, что она не шпионит для него с тех пор?

— Я не думаю, что она на это способна.

— Я тоже так не думал, папа, но тихие— самые хитрые, в конце концов.

— Она волонтер и верит во все праведное. Не говоря уже о том, что в маленькой группе Анники она ведет себя как мать. Такой человек физически не способен причинить вред, если его не загнать в угол. Ты загнал ее в угол?

Он покачал головой.

— Тогда почему ты так уверен в своих утверждениях?

— Она сама сказала мне, что шпионила для него. Все это время она наносила мне удары в спину, прося моего доверия.

— Это признание было сделано под принуждением?

— Нет.

— Тогда это должно быть хорошим знаком.

— Или попытка обмануть меня еще больше.

— Джереми. — Я хватаю его за плечо, заставляя повернуть стул так, чтобы он оказался лицом ко мне. — Сынок. У нас с тобой есть одна досадная проблема — отсутствие доверия. Мы всегда думаем, что люди либо хотят добраться до нас, либо в конечном итоге сделают это, и хотя это хорошая черта для выживания и управления Братвой, она мешает нам в личной жизни. Когда-то давно я тоже не доверял твоей матери, и в ответ она отдалилась от меня, пока я чуть не потерял ее. Так что если эта Сесилия значит для тебя хоть немного того, что твоя мать значит для меня, не повторяй моей ошибки.

— Как я могу доверять ей, когда знаю, что в ее сердце живет другой мужчина? Что бы я ни делал, я всегда буду для нее вторым выбором.

Боль, прозвучавшая в его голосе, делает со мной неприятные вещи. Джереми не только мой сын, моя кровь и моя гордость. Он — часть меня. Он — шанс, который у меня был, чтобы доказать, что я не похож на своего отца. Поэтому, видя его страдания, мне хочется уничтожить его демонов ради него.

Но я не могу и не буду.

— У меня нет ответа на этот вопрос. У тебя есть. Любое внешнее вмешательство даст лишь временное облегчение. Если ты не будешь смотреть внутрь себя, ты не сможешь ослабить узел.

Он проводит рукой по волосам.

— Я не хочу терять ее, но сейчас я также не могу ей доверять.

— Тогда не торопись. Но не слишком много, иначе она может ускользнуть от тебя. Если, конечно, ты этого хочешь?

— Это не то, чего я хочу. — Он скользит рукой по комиксу. — Сначала она напоминала мне маму. У нее были моменты, когда она становилась вялой и уходила в свои мысли, в конце концов превращаясь в призрака. Я не мог помочь маме, когда она была в таком состоянии, но я хотел помочь Сесилии. Теперь, когда я думаю об этом, это был первый раз, когда я проявил такой интерес к кому-то, кто не является членом семьи. Я просто хотел сделать ее лучше и в то же время владеть ею. Этот план провалился, но я все же смог разобраться с причиной этих отключений. Со временем это переросло в нечто большее. Я думал, что спасаю ее, но оказалось, что она спасает меня от моих собственных нерешенных проблем.

Я внимательно слушаю каждое слово, слежу за каждым выражением лица и каждым движением его пальцев по комиксу.

Несмотря на то, что он стал идеальным, ответственным взрослым, я не настолько глуп, чтобы думать, что Джереми стер все, что произошло, пока он рос. Он не настолько молод, чтобы забыть о своей «мамочке-призраке».

И я знаю, что воспоминания о той версии его матери были еще свежи в его голове, когда ему было семь, восемь и девять лет, потому что он иногда спрашивал меня, вернется ли когда-нибудь «мама-призрак».

Однако он не упоминал об этом с тех пор, как Лия снова обрела равновесие, и это первый раз, когда он добровольно заговорил об этом.

— Как спасла тебя? — спрашиваю я низким голосом, чтобы поддержать его разговор.

— Когда я рос, я немного обижался на маму за то, что она стерла нас с тобой. За то, что она не узнавала нас несколько дней подряд. За то, что она была настолько не в себе, что я часто видел, как она бьется во сне. За то, что она смотрела на нас и не видела нас.

— Джереми. У твоей матери проблемы с психикой...

— Я знаю, но я все равно иногда ненавидел ее. А ты нет?

— Я хотел вытрясти из нее всю дурь, и она тоже иногда меня ненавидит, но это нормально. Мы не можем быть полны любви и понимания всю жизнь.

— Сесилия сказала мне это. Она также сказала мне не винить маму, потому что если бы у нее был выбор, она бы не стала призраком. И она любила нас достаточно, чтобы бороться со своими демонами и вернуться к нам.

Хм.

Кажется, мне нравится эта девушка.

— Поэтому ты так часто звонишь маме в последнее время?

Он кивает.

— Я научился отпускать. Видеть в маме лучшую версию себя, а не ту ужасную версию, которая была в детстве.

Я дважды похлопываю его по плечу, прежде чем отпустить.

— Я горжусь тобой, сын.

— А я нет.

— Почему?

— Я сам себе сейчас не нравлюсь. Я должен пытаться забыть ее, а я выступаю ее защитником и думаю о том, как ее вернуть.

— Если ты хочешь ее вернуть, сделай это. Иначе будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— А что если все опять сорвется?

— Поговори с ней и выслушай. Действительно слушай, Джереми. Не умом, а сердцем и душой. Слушай ее теми частями себя, которые она помогла исцелить. И если ты все еще не можешь ей доверять, пусть будет так.

Он начинает делать глоток водки, потом решает отказаться и оставляет бутылку на столе.

— Я сделаю это, когда буду трезв.

— Я согласен. И, Джереми?

— Да?

— Разговор, который мы только что вели о твоей матери, останется нашим секретом. Она ни при каких обстоятельствах не должна узнать об этом, иначе она будет чувствовать себя ужасно, а мы этого не хотим.

— Я не собирался ей говорить.

— Хорошо.

— Спасибо, папа.

— За что?

— За то, что выслушал меня сейчас, а также за то, что был рядом со мной и мамой все эти годы. Спасибо, что не бросил ни ее, ни меня, как бы тяжело ни было.

Я улыбаюсь.

— Я бы сделал это снова в одно мгновение, малыш.

На этот раз это я делаю глоток из его бутылки водки, а затем направляю ее на него.

— Как только ты получишь свою девочку, приведи ее домой, чтобы она познакомилась с нами. Твоя мать будет в восторге от нее.

— Только если она захочет быть со мной.

— Для этого есть простое решение, сынок.

— Какое?

— Не сдавайся, пока она не захочет. Именно так я поступил с твоей матерью.

Говоря о моей прекрасной жене, мне лучше закончить свои дела в этой богом забытой стране, чтобы я мог вернуться к ней.

Находиться в физической разлуке с Лией — это все равно, что дышать через соломинку и оттягивать момент, когда она снова окажется в моих объятиях.

Джереми поблагодарил меня за то, что я не отказался от нее, но я благодарен за то, что и она не отказалась от меня.

Мои сын и дочь всегда должны были уехать, но Лия — единственная постоянная в моей жизни.

Моя жена.

Моя одержимость.

Моя.

Глава 41

Сесилия

Я не могу перестать плакать.

Каждый раз, когда пытаюсь это сделать, мое сердце сжимается, а глаза наполняются слезами, пока я не думаю, что у меня их не осталось.

Но я плачу.

Я бесцельно брожу по улицам уже несколько часов. Мои ноги болят, мышцы кричат, но я не останавливаюсь. Если я остановлюсь, то буду думать о том, что произошло сегодня ночью.

О боли, которая медленно разрывает мое сердце, разрушая его изнутри.

Я не хочу думать о причине этой боли. О том, как Джереми смотрел на меня или какие слова он мне сказал.

Самое главное, я не хочу думать о том, что он, казалось, собирался меня убить.

Это я глупая, что положила свое сердце на землю ради него только для того, чтобы он растоптал его и оставил меня пустой оболочкой.

Мои ноги останавливаются перед приютом. Он закрыт, и кроме охраны внутри никого нет.

Не в силах больше идти, я опускаюсь на ступеньку, обхватываю себя руками для удобства и прижимаюсь головой к холодной стене.

Наверное, мне стоит вызвать Uber, чтобы он отвез меня обратно в общежитие, но я не хочу, чтобы Ава и остальные видели меня в таком состоянии. Черт, я не хочу видеть себя такой сломленной, глупой и отчаявшейся из-за того, кто никогда не будет мне доверять.

Ради того, кто причинил мне такую боль, что я не могу найти осколки, которые он разбил.

Я беру свой телефон и смотрю на него сквозь размытое зрение, но батарея садится, и он становится черным.

Со стоном я сжимаю голову между ладонями. У меня болит голова, чувство усиливается из-за пульсирующей эмоциональной боли сегодняшнего вечера.

У нас с Джереми все было так хорошо. После нескольких дней, которые мы провели с моими родителями, я была уверена, что он — это то, что мне нужно, что никто другой не сможет стимулировать мой разум, тело и душу так, как он.

Люди подавляют свои животные потребности, но Джереми взращивал их во мне. Он поощрял меня добиваться того, чего я хочу, просить об этом и погружаться в это еще глубже.

Хотя внешне он казался утонченным, холодным и сдержанным, внутри него таился зверь, который взывал к животной части меня. Да, иногда он может быть властным, но он был всем тем, чего я хотела в мужчине.

Он был человеком, в обществе которого я находила покой после долгого дня.

До этого момента.

Пока он не показал мне, как безжалостно он может причинить мне боль.

Возможно, если бы я не пошла поговорить с Лэндоном, ничего бы этого не случилось. Оглядываясь назад, я не должна была этого делать, но Лэн сказал, что он ворвется и испортит нашу вечеринку, и я подумала, что встретиться с ним на улице будет лучше, чем позволить ему столкнуться с Джереми, Киллианом и даже Брэном.

Я думала неправильно.

Но опять же, это был лишь вопрос времени, когда Джеремидаст волю этой части себя. Произойдет ли это сейчас или через несколько недель — неважно.

Все, что я могу сделать, это думать о том, как двигаться дальше. То, как он попросил меня бежать, как он сказал, чтобы я не позволяла ему поймать меня, ничем не отличалось от завершения наших отношений.

Мало того, что он причинил мне боль, так теперь он еще и покончил со мной.

И почему я выгляжу жалкой в своих собственных мыслях?

Джереми никогда не обещал мне ничего сверх физического. Я просто воображала все сама, а теперь расплачиваюсь за это.

На меня падает тень, и сердце, которое я считала сожженным дотла, воскресает из пепла со славой феникса.

Я знала, что Джереми поймает меня. Он всегда это делает.

Как только я поднимаю голову, надежда, расцветшая в моей груди, увядает и умирает.

На меня смотрит не Джереми. И даже не его псевдо-преследователь Илья.

Тот, кто стоит передо мной в своих безупречных брюках, рубашке на пуговицах и дизайнерских туфлях, — не кто иной, как Зейн. Мой коллега по школе и еще один волонтер в приюте.

— Сесилия? — он поднимает бровь. — Что ты здесь делаешь?

— О, мне просто нужно было отдохнуть. — Мне удается неловко улыбнуться. — А ты?

— Я на ночном дежурстве. Хочешь зайти в дом, а не оставаться на холоде?

— Конечно.

Быть внутри приюта лучше, чем возвращаться в общежитие и говорить об этом. Кроме того, зная Аву, она, вероятно, убедила остальных не спать допоздна и пить.

Я беспокоюсь о ее ухудшающемся состоянии. Теперь, когда Глин и Анни проводят большую часть ночи со своими парнями, никто за ней не присматривает.

Не то чтобы я лучше, но, может быть, я вернусь к тому, чтобы держать ее подальше от неприятностей.

Зейн открывает дверь своим ключом, и я следую за ним.

— Я сейчас вернусь, — говорю я ему, затем иду в ванную, чтобы освежиться, где в итоге плачу в течение десяти минут, прежде чем умыться.

Я в таком беспорядке.

Если сейчас позвоню папе или маме, они будут волноваться до смерти, поэтому, хотя и хочу этого, я не делаю.

Закончив свои дела, я выхожу из дома и останавливаюсь, когда вижу, что Зейн ждет меня и держит в руках бутылку воды.

— Я подумал, что тебе нужно что-нибудь выпить, поэтому я принес тебе это из автомата.

— Спасибо. — Я беру ее из его рук и замираю, когда поворачиваю крышку и обнаруживаю, что она не запечатана.

Это происходит уже второй раз. Первый был в том отеле.

Я немного не в себе, но не настолько, чтобы игнорировать тревожные сигналы во второй раз. Да, возможно, я слишком много думаю, но лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Мне требуется некоторое усилие, чтобы нарисовать на лице улыбку.

— Я собираюсь вызвать Uber. Спасибо за это.

— Тебе стоит выпить. — Его голос понижается и приобретает неприятные нотки. — Ты выглядишь обезвоженной.

Мои пальцы сжимают бутылку, но я изо всех сил стараюсь не показать этого на своем лице.

— Обязательно. Спокойной ночи.

Я прохожу мимо него и ускоряю шаг к выходу. Может быть, я смогу добраться до охранника впереди.

Теперь, когда думаю об этом, я не видела его раньше. Значит ли это, что он покинул свой пост? Это намеренно?

Бутылка с водой горит в моей руке, но я не решаюсь выбросить ее, вдруг он наблюдает. Пожалуйста, скажите мне, что он ушел.

— Привет, Сесилия.

Мой позвоночник резко выпрямляется от тона его голоса. Как в ту ночь. Как у Джона.

Это был только Джона?

Я не думаю об этом, пока бегу. Меня не волнует, что у меня паранойя или что все кажется сюрреалистичным. Все будет хорошо, пока я не выберусь отсюда.

Гигантская масса врезается в меня сзади, и я с воплем падаю на пол. Я бьюсь и бьюсь, моя голова кружится от силы удара.

— Тупая маленькая сучка. — Зейн садится мне на спину, едва не сломав ее.

Сейчас он похож на демона, его черты лица превратились в плавные линии, источающие злобу.

Я пытаюсь оттолкнуть его, повернуться, но это невозможно, когда он сидит на мне, как на стуле. Он достает бутылку с водой, которая от удара покатилась по полу, и открывает ее.

— Ты должна была пить, когда я вежливо попросил тебя.

Мой пульс грохочет в ушах, но я заставляю себя успокоиться и говорить как можно нейтральнее.

— Что... что ты делаешь, Зейн?

— Разве ты не такая умная? Не прикидывайся дурочкой, когда ты точно знаешь, что я делаю. — Он хватает меня за лицо, закрывает мне нос, и в тот момент, когда я задыхаюсь через рот, он вливает в него воду.

Я брызгаюсь и задыхаюсь, но он продолжает лить и лить, пока я не проглатываю половину, а другая половина не заливает мое лицо и шею.

Моя рука падает на пол, не в силах пошевелиться, как бы я ни старалась ее поднять.

Каждая молекула в моем теле становится вялой. Мои конечности становятся вялыми, а дыхание замедляется до пугающего ритма. Как будто я засыпаю.

Но это не так.

Все гораздо хуже.

Тело демона наваливается на меня, как во время сонного паралича, и я стону, слезы собираются в моих глазах.

Я кричу, но из меня не выходит ни звука.

Я дергаюсь, но мои руки и ноги не двигаются.

Нет.

Нет...

— Шшш. — Он гладит меня по щеке. — Веди себя хорошо, Сесилия и я не причиню тебе боли. Сильной. Разве тебе не противно от того, что у нас есть незаконченное дело? Джон должен был остаться и сделать то, о чем мы договорились в тот день, но его оттолкнула какая-то рвота, и он отпустил тебя. Я бы выполнил план, но каким-то образом ты вышла из комнаты первой, и тебя увидели несколько человек, так что я был джентльменом и даже остановил для тебя такси перед отелем.

Это был он?

Его рука горячая и тяжелая, когда он сдвигает бретельку моего платья с плеча. А может, это я сонная?

— Джон должен был оставить тебя мне, как только закончит. Мы всегда так делали. Он был обаяшкой, а я — тем, кто разрабатывал планы по заманиванию девушек в ловушку. Чаще всего они даже не помнили, что с ними произошло утром. Как по волшебству, все исчезало, — размышляет он, поглаживая рукой мое плечо. — Но ты, Сесилия, единственная, кому удалось уйти. У меня во рту остался кислый привкус. Поэтому я оставался рядом, ожидая шанса овладеть тобой как следует на этот раз. Но ты стала слишком осторожной и даже завела себе преследователя, который мешает моим планам. Видишь ли, я перфекционист. Я не мог торопиться и делать небрежную работу. Я ждал, ждал и ждал, пока наконец не смог заполучить тебя без его вмешательства. Разве я не хороший игрок? Я тоже лучше Джона. Этот дурак не умеет планировать, и его за это посадили. Я? Ты, наверное, забудешь обо мне утром. Кроме, ну, боли. Полагаю, она останется.

Нечленораздельные звуки вылетают из моих губ, когда я пытаюсь двигаться, бороться, поднять голову, руку, ногу — хоть что-нибудь. Как будто мое тело отказалось от меня.

Но это не так.

Возможно, у меня нет полного доступа к мозгу, но я знаю, что если не попытаюсь остановить это, если я хотя бы не попытаюсь, я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Шшш. Не беспокойся. Я ввел больше наркотиков, чем обычно. Особое лечение для особой девушки. — Он тянет вторую бретельку вниз. — Давай посмотрим, особенная ли у тебя киска. Вообще-то, раз уж ты лежишь лицом вниз, я начну с твоей задницы.

Слезы каскадом текут по моим щекам, горячие и обильные. Я не могу двигаться, но чувствую каждое прикосновение его руки к моей спине. Я чувствую, как отвращение нарастает в моем горле, угрожая взорваться во рту.

Меня сейчас вырвет.

Я собираюсь...

Горячая жидкость проливается мне на спину, и в воздухе раздаются булькающие звуки. Сначала я думаю, что они мои. Мне кажется, что я захлебываюсь своей слюной или рвотой, но потом тяжесть исчезает с моей спины.

Он с грохотом падает на пол передо мной. Я вижу конвульсирующее тело, лужу крови под ним, и эти ужасные призрачные булькающие звуки продолжают заполнять мои уши.

Большая тень загораживает обзор, а затем я поворачиваюсь и полностью окутываюсь знакомым теплом. Тепло, которое, как я думала, больше никогда не почувствую.

Запах его одеколона окутывает меня, как второе объятие — кожа, хвоя и тепло.

— Сеси... черт. Сесилия! Ты меня слышишь?

Прерывистый стон вырывается из моего горла, как только я вижу его лицо, жесткое, темное и убийственное. Я пытаюсь разомкнуть губы, чтобы что-то сказать, но они не двигаются.

Не двигаются ни руки, ни конечности.

Я все еще парализована, нахожусь в чьей-то власти, но не чувствую угрозы.

Если уж на то пошло, я наконец-то в безопасности.

Никогда в жизни я не чувствовала себя в такой безопасности, как в этих объятиях.

Медленно, слишком медленно, я закрываю глаза, позволяя слезе стечь по лицу.

В безопасности.

— Сесилия!

В безопасности.

Я. В. Безопасности.

* * *

Я очнулась в больнице через день.

Вялая. Уставшая. Грустная.

Я плачу, когда открываю глаза, и мама обнимает меня, потом папа, потом Ава.

Но я не перестаю плакать. В груди болит, но не проходит, сколько бы я ни плакала. Как будто я вернулась к тому времени, когда бродила по улицам, прежде чем оказалась в приюте.

Все ласкают меня, включая Реми, который говорит, что не будет раздражать меня в течение месяца и что если я посмею снова уйти, он надерёт мне задницу.

Девочки, Ава, Глин и Анни, остаются рядом со мной больше всех, принося за спиной медсестры закуски и оставаясь рядом, чтобы мы могли вместе смотреть фильмы.

В этот раз я написала заявление в полицию, как по поводу недавнего инцидента, так и двухлетней давности. Было трудно, и чем больше я рассказывала о событиях, тем сильнее меня тошнило, но меня поддерживали родители и друзья. Папа позволил мне поплакать у него на груди в первую ночь, сказал, что ему жаль, что он не знал, и что он позаботится о том, чтобы Джон заплатил.

И Зейн тоже, когда они его поймают.

Но они не поймают.

Возможно, я была под действием наркотиков, но я знаю, что означал тот булькающий звук, который я слышала, и что жидкость, покрывавшая мою спину, была кровью.

Джереми убил его. Никаких сомнений. Он перерезал ему горло, оставил его корчиться на полу, а потом отвез меня в больницу.

Илья или один из его охранников, вероятно, позаботился о трупе и уборке, потому что Анника сказала мне, что они ничего не нашли в приюте, а запись с камеры наблюдения была стерта.

Несмотря на то, что я знаю, что Джереми из тех, кто не в себе и отправляет людей в реанимацию и тюрьму, я думала, что буду чувствовать отвращение от того, что он кого-то убил.

Это не так.

Ни в малейшей степени.

Зейн был серийным насильником, даже хуже, чем Джон, и он причинил боль стольким другим девушкам, кроме меня — девушкам, которым, вероятно, тяжелее, чем мне, потому что они не помнят. Я не могу представить, через какую боль им пришлось пройти, если они проснулись и узнали, что их изнасиловали.

Такие люди, как он, не заслуживают ни прав человека, ни регулируемой системы правосудия. Они заслуживают жестокой казни, на которую способен только такой человек, как Джереми.

Я провела три дня в больнице. Они держат меня под наблюдением на случай сотрясения мозга, так как я ударилась головой об пол, и, вероятно, завтра меня выпишут.

За эти три дня Джереми ни разу не заходил ко мне в палату.

Илья заходил один раз. Я спросила его, откуда Джереми знал, что я была в приюте, и он прямо сказал, что у них есть маячок на моем телефоне, и это было последнее местоположение, которое он отправил им, прежде чем его отключили.

Я даже не удивилась. В прошлом часто бывали случаи, когда Джереми находил меня без необходимости звонить.

Когда я продолжаю смотреть на дверь, Анника говорит, что Джереми всегда снаружи. Ни разу он не заходил в мою комнату, и я сомневаюсь, что это связано с тем, что папа постоянно находится рядом со мной.

Временами я думаю, что это хорошо, что его здесь нет. По крайней мере, так я могу собраться с мыслями и пережить боль. В другое время я злюсь на него за то, что он не хочет меня видеть.

И с меня хватит этого дурацкого промежуточного периода.

Поэтому сегодня вечером, после того как Ава и мама уснут рядом со мной, я тайком выхожу из комнаты и тихо закрываю за собой дверь.

— Что ты здесь делаешь? Возвращайся в палату.

Мой позвоночник подергивается от очень знакомого грубого голоса, и я осторожно оборачиваюсь, чтобы быть раздавленной красивой внешностью Джереми.

Он одет в джинсы и черную футболку, обтягивающую его мускулистые бицепсы. Его волосы в беспорядке, а лицо выглядит усталым, но его серые глаза такие же темные и интенсивные, как всегда.

Он действительно стоит прямо у двери, где папа полностью видит его, когда он входит и выходит из моей комнаты.

И это бесит меня еще больше.

Я скрещиваю руки на груди.

— Если ты здесь, почему не навестил меня?

Он поджимает губы, сжимает челюсть, проводит пальцем по бедру.

— Я подумал, что тебе нужно немного времени.

— Время для чего? Ах да, ты ведь отпустил меня, не так ли? Ты сказал мне бежать и никогда не возвращаться. Прямо перед тем, как на меня напали.

Он делает шаг ко мне, и я чувствую, как мои внутренности рушатся и разбиваются о землю.

— Сесилия...

Я поднимаю руку. — Не подходи ближе.

Джереми остановился на месте, его рука сжалась в кулак, прежде чем он заставил ее разжаться. Несколько долгих секунд тишина в коридоре стоит между нами, как еще одно существо, и почти душит нас.

Я хочу упорядочить свои мысли, прежде чем произнести их, но все так сыро, что невозможно разобраться в этом хаосе. Поэтому я выпускаю все наружу. Эмоции, отчаяние и боль.

Все.

— Ты хоть представляешь, как сильно ты ранил меня той ночью? Как сильно ты растоптал мои чувства, как будто они ничего не значат?

— Я…

— Нет, не говори. Сейчас ты будешь слушать. Я говорила тебе снова и снова, что покончила со своей влюбленностью в Лэндона. На самом деле, я помню, как говорила, что поняла, что это была не влюбленность, и что он не имеет значения.

— Ты назвала его имя, — говорит он отрывистым тоном.

— Что?

— В ту первую ночь, когда я трахал тебя на палубе, ты назвала меня его именем.

— Нет, не называла.

— Я знаю, что слышал, Сесилия.

— И я знаю, о чем , блядь, думала! — я делаю несколько вдохов, затем говорю более спокойным тоном. — Я хотела сказать, что в тот момент он не имел значения. На самом деле, именно тогда я поняла, что моя влюбленность в него была поверхностной. Я никогда не выбирала его вместо тебя, Джереми. И за исключением той глупой ошибки на посвящении, я никогда не помогала ему. Можешь верить мне или нет, но с тех пор я каждый день жалею, что шпионила для него. Я думала, что мы находимся на том этапе наших отношений, когда у нас нет секретов друг от друга, поэтому и рассказала тебе о том инциденте, хотя могла бы и не рассказывать. Я хотела начать отношения с чистого листа, рассказать тебе все и сделать все, что потребуется, чтобы завоевать твое доверие. Я ошибалась. Я не ожидала, что ты сразу же простишь меня, но и не ожидала, что ты будешь относиться ко мне неуважительно и высмеивать мои чувства.

Он медленно закрывает глаза, и если бы я не знала лучше, то подумала бы, что ему больно. Но это всего лишь проекция моих чувств и принципов на бесчувственного человека.

Я снова плачу, слезы текут по моим щекам и затуманивают мое зрение, пока он не превращается в искаженные линии и тени.

Когда он снова открывает глаза, они становятся яснее и почти раскаиваются.

— Прости меня. Мне было больно думать, что ты никогда не выберешь меня, и я выместил это на тебе.

— Если бы ты хоть немного доверял мне, ты бы знал, что я никогда так с тобой не поступлю. Но ты решил растоптать мои чувства, признание, на которое у меня ушло столько мужества. Я сказала тебе, что люблю тебя, но ты предпочел мне свой гнев и проблемы с доверием.

— Блядь, lisichka. Прости меня. Позволь мне загладить свою вину перед тобой. — Он берет мою руку в свою.

Кожа в месте сплетения его пальцев горит, и мне требуется все, чтобы игнорировать эффект, который производит на меня его физическое прикосновение.

— Ты чуть не убил меня в том переулке.

— Я бы никогда этого не сделал. Я бы причинил боль себе, прежде чем причинить боль тебе.

— Ты уже сделал это, Джереми! Может быть, не физически, но ты пронзил мое сердце своим отказом. И я больше не могу так поступать. Я не могу простить тебя, когда боюсь того, что ты сделаешь с моими чувствами при малейшем намеке на неприятности или если снова увидишь рядом со мной Лэна. Знаешь, когда я лежала на полу, чувствуя, как кошмар начинается заново, мое сердце было тяжелым от боли, которую ты причинил. Я не могу жить в страхе до конца своих дней, Джереми. Я просто не могу.

Его лицо твердеет с каждым моим словом, как будто он чувствует их, а не слышит.

— Если ты предлагаешь мне отпустить тебя, то я этого не сделаю.

— Тебе придется, или я возненавижу тебя. — Я убираю свои руки от него. — Уходи.

Его глаза сужаются, и глубокая боль охватывает его черты.

— Сесилия...

— Прощай, Джереми.

А потом я ухожу обратно в палату со свежими слезами на глазах и решимостью, сжимающей мое сердце.

Я не позволю никому снова причинить мне боль.

Даже мужчине, который, я уверена, является любовью всей моей жизни.

Глава 42

Джереми

Сесилия ясно дала понять, что покончила со мной.

Я дал понять, что это не так.

Так что с тех пор мы застряли в пустом круге.

Она обходит меня стороной, а я продолжаю следить за ней издалека, чтобы убедиться, что она в безопасности.

Неважно, что она не хочет моей защиты, я все равно ее обеспечиваю.

И да, это может показаться навязчивым, но мне плевать.

После экзаменов она вернулась в Лондон на лето. Я заранее извинился перед родителями, потому что планировал быть там, где будет Сесилия, и если это означало провести лето в гребаной Англии, то так тому и быть.

Отец сказал, чтобы я согласился, а мама сказала, что будет скучать по мне, но пока я буду показываться ей на глаза в течение лета, она не против.

Я не думаю, что это будет возможно.

Прошло почти два месяца, а Сесили не сдвинулась с места.

Ким, мой самый любимый человек на земле сейчас, почти каждый вечер приглашала меня на ужин и прогулки. Я познакомился с дедушками Сесилии, играл с ними в чертовы настольные игры и был вынужден терпеть их допросы. Меня также загнал в угол ее дядя, который, как и ее отец, сказал, что будет присматривать за мной.

Как бы там ни было, мне досталась девушка, окруженная чрезмерно заботливыми мужчинами, которые баловали ее насквозь, но так и не смогли превратить ее в избалованную принцессу.

Если уж на то пошло, она делает все, чтобы стать волонтером в гигантском количестве организаций, за которыми я не могу уследить. Вместо того чтобы использовать свое время для отдыха, как это делают большинство студентов колледжа, она больше заинтересована в помощи другим.

Ава и Глин отправили ее на отдых в дом семьи Авы на юге Франции. Возможно, мое пренебрежение к Аве снизилось, потому что я получил возможность неделю смотреть на Сесили в купальнике.

Но за это мне все равно пришлось терпеть назойливую компанию Килла. Разница в том, что он присоединился к ним, когда они ходили купаться и за едой.

Я? Я оставался на солнце с ворчливым Ильей, который совершенно не выносил жары и все время ворчал, что у него обгорела кожа.

Сесилия подошла, дала ему свой солнцезащитный крем, а потом развернулась и ушла.

Я был так близок к тому, чтобы убить его.

Я ненавижу то, как она улыбается и разговаривает со всеми, включая Илью, но когда встречает мой взгляд, ее радость исчезает, и она отворачивается.

На самом деле, она пытается выгнать меня с тех пор, как я приземлился в Лондоне — через день после ее приезда. Сначала она использовала враждебность своего отца ко мне, но после первых нескольких недель Ксандер напоил меня, чтобы я выдал свои секреты.

Я сказал ему, что не брошу его дочь, даже если умру, и он ударил меня по голове.

Илья, идиот, сказал ему, что я избавился от Зейна, и он лично навел порядок. И хотя я планировал держать эту информацию при себе, я благодарен за вновь обретенное уважение, которое Ксандер испытывает ко мне с той ночи.

На самом деле, он поблагодарил меня за защиту Сесилии, когда его не было рядом. Он не знает, что я хотел бы оживить этого ублюдка Зейна и убить его снова и снова.

И снова.

Когда я увидел, что он сидит на ее спине, а она задыхается, я не думал об этом, когда достал свой нож и перерезал ему горло. Он увидел меня только тогда, когда кровь хлынула из его раны фонтаном.

Если бы я думал здраво, то не стал бы пачкать ее его кровью. Но я не думал. Единственное, о чем я думал в тот момент, — это о ее безопасности и о том, что меня мучает мысль, что я могу ее потерять.

Я жалею только о том, что у меня не было возможности пытать этого ублюдка, но я могу компенсировать это с Джоном. До конца его жалкой жизни.

В любом случае, несмотря на благодарность Ксандера и отсутствие грани его враждебности, он все еще считает, что я должен уйти, согласно требованиям его дочери.

Однако гениальная манера Ким обащаться с ним всякий раз, когда ей кажется, что он зашел слишком далеко, спасала меня больше раз, чем я могу сосчитать.

Мой день начинается с раннего пробуждения в пентхаусе здания, принадлежащего моему отцу, затем я готовлю завтрак для нас с Ильей, и мы едем в дом Сесилии.

Обычно она завтракает с родителями, дедушками, дядей и Авой. Иногда к ним присоединяются друзья ее матери. В других случаях — друзья ее отца. Встретившись с ними несколько раз, я совершенно точно вижу, откуда дети черпают свои характеры. Особенно Ремингтон. Он — младшая версия своего отца, Ронана, самого близкого друга Ксандера.

Затем я слежу издалека за тем, как она посещает все организации, в которых работает волонтером. Однажды она подтолкнула Илью и меня раздавать еду и прочее дерьмо, потому что у них не хватало персонала. Или, скорее, она подтолкнула Илью и попросила его сказать мне, чтобы я помог, а не был бесцельным сталкером.

Вот что она делает. Она говорит Илье сказать мне что-то, когда я нахожусь рядом, но сама со мной не разговаривает.

Я все равно хожу за ней по пятам и убеждаюсь, что она благополучно добралась до дома, прежде чем уйти, с обещанием увидеть ее снова на следующее утро.

Иногда она целыми днями сидит дома, читает, смотрит всякую ерунду и становится предметом терзаний Авы. В другие дни Ава уговаривает ее пойти куда-нибудь, и это обычно заканчивается тем, что они идут в кино, ходят по магазинам и дурачатся. В классическом стиле Авы, документальный фильм о каждом из их дней размещается во всех социальных сетях. Еще одна вещь, которую стоит ценить в этой социальной бабочке.

Мы с Ильей стараемся держаться как можно незаметнее, чтобы не беспокоить Сесилию, но она иногда смотрит на наше убежище так, будто всегда знает, где мы находимся.

Наверное, то, что я преследую ее уже несколько месяцев, дало ей пару указателей.

На днях она была немного пьяна, подошла к тому месту, где я прятался за углом, и сказала невнятно:

— Почему ты не можешь уйти?

— Я просто не могу, — ответил я и придержал ее, чтобы она не упала.

Она посмотрела на меня своими большими глазами, такими живыми, очаровательными и чертовски моими, поджала губы, а потом прошептала:

— А что, если я больше не буду тебя любить?

— Тогда я заставлю тебя полюбить меня снова.

— Урод, — прошептала она, а затем заснула, прижавшись к моей груди.

Я оставался так слишком долго, наслаждаясь ощущением ее тела на моем, пока она не начала дрожать от холодного ветра.

Тогда я отвез ее домой и получил целый допрос от Ксандера о том, не сделал ли я что-нибудь с его дочерью.

Я чертовски желаю, будущий тесть.

Он был бы счастлив узнать, что те пьяные объятия были единственным разом, когда я так близко прикасался к ней за последние долбаные месяцы.

Моя рука и член отомстят ей и выполнят это в полном объеме, как только она снова будет у меня.

Но я должен отложить это на потом.

Пока что.

Я наблюдаю за ней из своего укрытия за деревом напротив окна дома Глиндон. Я познакомился со всеми их домами и их охраной, которые, как мне кажется, в порядке. Их можно было бы немного улучшить, но, опять же, они не ведут тот образ жизни, который я веду дома.

Сегодня, очевидно, день рождения Глиндон, и все там, включая Киллиана. Он собирается ударить Лэндона и в конце концов ударит его, а я здесь ради шоу.

Теперь, если только Килл избавится от него навсегда, я умру счастливым человеком.

Как будто зная, что я снаружи, Лэндон наклоняется, чтобы сказать Сесилии что-то, на что она улыбается.

Я крепче сжимаю ручки мотоцикла, но заставляю себя сохранять спокойствие.

Между ними ничего нет. Он просто действует мне на последние нервы из-за того, что я испортил ему веселье перед самым окончанием учёбы.

На днях я еще и шины ему порезал, просто чтобы поиздеваться. Похоже, мне придется разбить стекла его машины. Пока он будет в ней.

Терпеть не могу этого гребаного засранца.

Я запечатлел в памяти каждую деталь Сесилии. Смех, красивые цветущие летние платья, которые она не стесняется надевать в последнее время.

Она не впадает в парализованное состояние.

Моя Сеси научилась преодолевать свою травму и выросла в это... бесплотное существо, которое я хочу спрятать от всего мира.

Но я не могу. И не буду.

Я просто хочу, чтобы она была рядом, потому что просто не могу представить себе жизнь без нее.

Бросив на нее последний взгляд, я захлопываю щиток шлема и даю мотоциклу обороты, после чего мчусь по дороге.

Через полчаса я уже в аэропорту. Один из охранников моего отца кивает мне, и я киваю в ответ. Я оглядываюсь в поисках Ильи, так как он должен был привести машину и следовать за мной.

Через несколько минут машина останавливается у трапа самолета.

Пассажирская дверь распахивается, и Сесилия едва не выбрасывается наружу. Она бежит ко мне, задыхаясь, ее дыхание сбилось, а лицо такое бледное, что я вижу вены.

Она берет мою руку в свою, в ее больших зеленых глазах собираются слезы. И хотя я на седьмом небе от счастья, что она прикасается ко мне, слезы мне не нравятся.

— Почему ты мне не сказал? — ее голос хрупок и так чертовски печален, что режет меня.

— Что я тебе не сказал?

— Что ты болен. Ты умираешь? — она чуть не разрыдалась, ее крошечное тело трясется, ее придушенное дыхание наполняет воздух.

Илья выходит из машины следом, выглядя абсолютно спокойным.

— Я умираю? — говорю я.

— Я должен была что-то сделать. Скучно смотреть на эту прелюдию. — Затем он спускается по трапу и садится в самолет.

— Ты мог бы сказать мне. — Она обхватывает меня руками, ее тело прижимается к моему, когда она плачет. — Я бы не была такой жестокой. Я бы проводила с тобой как можно больше времени.

Я обхватываю рукой ее спину, наслаждаясь ощущением ее податливого тела, прижатого ко мне.

Черт.

Прошло столько времени, а мне хочется, чтобы время остановилось в этот момент.

— Значит ли это, что ты меня прощаешь? — я следую глупому плану Ильи.

— Думаю, я простила тебя давным-давно. — Она впивается ногтями в мою спину.

— Тогда почему ты меня обманывала?

— Потому что я боялась, что мне снова будет больно, ведь ты единственный, кто способен причинить мне боль.

— Я не причиню тебе вреда, Сесилия. — Я отстраняю ее так, что смотрю на ее залитое слезами лицо. — Ты — огонь в моем ледяном сердце, и хотя вначале мне это не нравилось, вскоре я понял, что без этого огня мне не выжить. Мои чувства к тебе не похожи на обычные. Они не пропорциональны и не измеримы, и то сердце, которое ты растопила, и те эмоции, которые ты вызвала, принадлежат тебе. Лучше я буду разбит и разорван части с тобой, чем буду целым без тебя. Лучше я останусь зверем для тебя, чем стану человеком, которому придется выживать без тебя.

— О, Джереми…— Ее рука гладит мою щеку. — Почему ты не говорил ничего из этого раньше?

— Ты не давала мне шанса.

— Мне так жаль. Прости, что я позволила своему страху разлучить нас.

— Значит ли это, что ты полюбишь меня снова?

— Я никогда не останавливалась, идиот.

— Даже если я умираю?

Она плачет сильнее.

— Не говори так! Медицина в наши дни так развита, и наверняка есть решение.

— Ты бы полюбила мужчину, которому осталось жить несколько месяцев?

— У меня не было бы другого мужчины. — Еще слезы. Больше соплей.

Я хватаю ее лицо и глубоко целую ее, а она прижимается ко мне, приветствуя меня. Ее тело прижимается к моему, и все в ней тает.

Я целую ее за все то время, когда не мог. Я целую ее до тех пор, пока мы не вдыхаем друг друга.

Когда я отстраняюсь, я шепчу ей в губы:

— Я не умираю, lisichka.

Она несколько раз моргает.

— Но Илья сказал...

— Он солгал, чтобы заставить нас снова быть вместе.

— А как же самолет? Разве ты не летишь в частную клинику в Швейцарии?

— Я лечу домой, чтобы навестить родителей, а потом планировал вернуться.

Ее щеки приобретают глубокий оттенок красного, когда она делает шаг назад.

— Ох.

Прежде чем она успевает убежать, я хватаю ее рукой за талию.

— Теперь, когда я не умираю, ты берешь назад все, что сказала?

Она встречает мой взгляд и качает головой.

— Я имела в виду каждое слово.

— Правда?

— Правда. Я давно хотела поговорить с тобой, но каждый раз, когда подходила близко, пугалась и отступала. Я рада, что Илья дал мне этот толчок, даже если он чертов лжец.

— Я тоже. — Я целую ее макушку. — Хочешь поехать со мной домой? Мои родители уже давно хотят с тобой познакомиться.

— Они... хотят?

Я киваю.

Она улыбается и заправляет прядь за ухо.

— С удовольствием.

Мои губы снова находят ее губы, и она визжит, когда я поднимаю ее и несу на руках.

Сесилия Найт официально моя.

Сейчас.

В будущем.

Навсегда.

Эпилог 1

Сесилия

Две недели спустя

Возможно, я немного поторопилась с приездом в дом Джереми.

Мало того, что я ничего не упаковала и мне пришлось покупать все необходимое здесь, так еще и пришлось звонить маме и папе, пока я летела в самолете, что привело к некоторой драме, со стороны папы, конечно. Он обвинил Джереми в том, что тот похитил меня, а когда я заверила его, что это не так, он сказал, что следит за ним, а потом добавил:

— Однажды я найду на тебя компромат, мальчик.

Я не могла удержаться от смеха. Я часто так делала с тех пор, как Джереми поцеловал меня и отнес на руках в самолет.

Последние две недели ничем не отличались от медового месяца. Его родители радушно приняли меня в своем доме. Хотя его отец все еще кажется немного пугающим. Но когда Лия, мать Джереми, рядом, страх немного ослабевает.

На днях Анни и Крей приехали после нескольких недель, проведенных с родителями Крея, и мы вместе пошли на пляж.

Джереми чуть не утопил какого-то парня за то, что тот посмел потрогать мою задницу. Я думал, что Крей поможет остановить его, но он сам затеял драку с мужчиной, который смотрел на Анни, а потом практически накрыл ее полотенцем.

Хорошие времена.

Я думаю, Крей ревнует меня, потому что я нравлюсь Адриану, в то время как он все еще борется за свое одобрение.

— Ты забрал его драгоценную маленькую дочь, — сказал ему Джереми, обнимая меня за плечи. — Сесилия присоединилась к его семье. Это другое.

— Я могу присоединиться к его семье.

— Не получится. Все равно по-другому.

В этот момент меня осенило — я действительно собираюсь присоединиться к семье Волковых. Я имею в виду, не в браке или что-то в этом роде. Еще слишком рано об этом думать.

Но пока я с Джереми, часть всей охраны, страшных охранников, одетых в черное — серьезно, я теперь глубоко ценю Илью — и всего, что между ними.

Я влюбилась в принца мафии.

И я все еще смиряюсь с тем, что убийство без угрызений совести — это часть его сущности.

Что через несколько лет он станет таким же, как его отец.

Как однажды сказал мне Илья, либо я принимаю его таким, какой он есть, либо отпускаю его. Поскольку я физически не могу быть без него, мне придется привыкнуть к этой его части.

Серьезно, во время дня рождения Глин, когда я выглянула в окно и не увидела его, притаившегося под деревом, как обычный преследователь, мое сердце сжалось так сильно, что я подумала, что у меня точно будет приступ.

На мгновение я поверила, что он увидел, как я разговариваю с Лэном, и вернулся к своим прежним убеждениям о том, что я ему изменяю, но в основном мне было больно думать, что он ушел навсегда.

Я так привыкла к тому, что он следил за мной, был везде и даже подружился с моими дедушками. Без шуток. Дедушка Кельвин спрашивал о нем всякий раз, когда я приходила к нему в гости, пока я не притворилась обиженной и не спросила, кто его внучка.

Суть в том, что Джереми был везде, и когда я потеряла его, всего на несколько минут, я поняла, насколько бесполезной была моя борьба. Не имело значения, насколько я боялась, что мне будет больно. Потеря его пугала меня еще больше.

Как будто хорошо зная о моей фобии, Джереми проводит со мной как можно больше времени. Ему помогает то, что у него есть отдельный дом, построенный немного подальше от родителей. Таким образом, мне не нужно беспокоиться о том, что люди услышат нас, когда он будет трахать мои мозги.

Он был просто ненасытным зверем с тех пор, как мы приехали сюда вместе. Что-то вроде мести за все то время, что я не позволяла ему прикасаться к его любимой вещи. Ко мне.

— Серьезно, прекрати это. — Я пытаюсь безуспешно вырваться из его объятий.

Он только что закончил трахать меня, и я едва могу двигаться, но его член тверд и готов к новому раунду.

— Не могу. — Джереми обхватывает меня сзади, его эрекция упирается мне в щеки. Он покусывает мочку моего уха, горло, боковую часть груди, везде. И я не могу не наклонить голову в сторону, чтобы дать ему больше доступа.

Мы стоим посреди его дома, в гостиной, после того как он прогнал меня из спальни сюда.

— Мне больно. — Я хнычу, когда он покусывает чувствительное место на моем горле.

— Я позабочусь об этом, но сначала...— Его член упирается в мою заднюю дырочку.

— Разве ты не слышал, что мне больно?

— Не здесь. — Он делает неглубокие толчки в мое заднее отверстие, и я дрожу.

— Джереми...

— Мне нравится, когда ты стонешь моё имя. — Его голос грубеет, его прикосновения становятся более страстными, отчаянными, как будто он не может войти в меня достаточно быстро или обладать мной достаточно сильно.

— Джереми, — шепчу я и целую его губы. — Джереми, Джереми, Джереми.

— Черт, Сесилия. Ты станешь моей смертью.

— Так же, как и ты станешь моей.

— Скажи мне, что ты любишь меня.

— Я люблю тебя, Джереми, — пробормотала я.

— Я единственный, кого ты любишь?

— Только тебя. — Я касаюсь его щеки и таю, когда он наклоняется к моей щеке. — Ты любишь меня?

— Я без ума от тебя, lisichka. Я люблю тебя больше, чем можно выразить словами.

— Что ты любишь во мне?

— Твой мелодичный голос и элегантная манера говорить. — Он целует мое горло, где находятся голосовые связки. — Твой притягательный вкус. — Он покусывает точку моего пульса. — Твой гребаный аромат водяных лилий, от которого, если я не вдыхаю его, у меня болит голова. — Он нюхает мою шею, затем за ушами, прежде чем поцеловать мой нос, щеку и глаза. — Твое лицо, то, как ты смотришь на меня, то, как ты смотришь, когда видишь меня, то, как ты смотришь, когда я прикасаюсь к тебе.

Я взлетаю так высоко под воздействием его слов, что удивляюсь, как я не разбилась и не сгорела от достигнутых высот.

— Чем отличаются мои взгляды на тебя?

— Ты смотришь на меня так, будто любишь меня. Твои губы приоткрываются, а глаза расширяются, когда ты видишь меня. А когда я прикасаюсь к тебе? Ты выглядишь так, будто тебе нравится быть моей собственностью, преследуемой, одержимой. Тебе нравится быть моей.

— Да. Очень, очень сильно.

— И я люблю, когда ты моя, Сесилия.

— Я тоже.

— Только моя?

— Да. — Я хихикаю. — Перестань ревновать.

Его руки крепко обхватывают меня.

— Я ревнивый человек. Я всегда буду думать о тех годах, когда ты влюблялась в этого ублюдка Лэндона.

Я протягиваю руку и глажу его по щеке.

— Ты можешь получить остаток моих лет, Джереми.

Он начинает кружить меня, когда до моих ушей доносится звук открывающейся двери. Джереми толкает меня за собой и набрасывает на меня тонкое одеяло.

Вскарабкавшись, я натягиваю его на себя, пока Джереми смотрит в коридор.

— Кто, бля...— Его слова обрываются, когда в дом входит миниатюрная женщина с улыбкой на лице. — Мама!

Настала его очередь накрыться одеялом, в которое я завернута.

— От кого ты прячешься? Я твоя мама, — говорит она с мягкой улыбкой, ставя корзину с едой на журнальный столик.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он более спокойным голосом после того, как разделил со мной одеяло.

— Проверяю, как ты, поскольку ты не выходил из гостевого дома уже... два дня. Ты почти не ешь еду, которую я тебе присылаю.

Я вздрогнула и посмотрела на Джереми.

Прошло столько времени, а он заставил меня потерять счет .

— Бедная девочка выглядит обезвоженной.

— Я заставлял ее пить.

Мои щеки пылают, и я наступаю ему на ногу, но могла бы и не наступать, учитывая улыбку на его лице.

Лия качает головой.

— Твой отец хочет тебя видеть. Переоденься и приходи в главный дом. Мы поужинаем вместе.

— Хорошо. Ты уходишь первой, мама. Мы тебя догоним.

— Нет. Ты просто продолжишь запирать Сесилию здесь. Я подожду, пока ты спустишься.

Он ворчит после того, как мама разрушает его план поступить именно так, и мы, неловко спотыкаясь, поднимаемся наверх. Мы быстро принимаем душ, и он остается в ванной, чтобы побриться, а я надеваю первые попавшиеся джинсы и топ и спускаюсь вниз.

Во-первых, я не хочу заставлять ее ждать.

Во-вторых, я не хочу, чтобы она думала, что мы там трахаемся.

Я застаю Лию за уборкой в гостиной, хотя она вроде как чистая. Я благодарна, что секс был на лестнице, так что на диване нет никаких следов.

— Сесилия, ты здесь. — Она смотрит на меня.— Как ты от него сбежала?

Я касаюсь своей шеи, уха и волос.

— Я... эм...

— Я шучу. — Она хватает меня за руку и заставляет сесть рядом с ней на диван. — Мы мало разговаривали с тех пор, как ты приехала, по понятным причинам, но я хотела поблагодарить тебя, Сесилия.

— За... что?

— За то, что ты увидела человека внутри Джереми, а не холодное существо, которого он демонстрирует всему миру. Нужно быть храброй душой, чтобы копнуть глубже и увидеть его таким, какой он есть на самом деле, и не оттолкнуть его.

Я качаю головой.

— Вам не нужно благодарить меня. Он и во мне покопался. Он гораздо больше, чем утверждает его репутация.

— Верно? Он как его отец. Только избранные видят то, что он скрывает внутри. — Ностальгический взгляд охватывает ее глаза. — У него было трудное детство, мой ангел, отчасти потому, что я не всегда была рядом с ним, и я ненавижу себя за это каждый день. Я очень благодарна, что он так хорошо вырос.

— Пожалуйста, не ненавидьте себя. — Я глажу ее руку. — Джереми понимает.

Мягкий свет озаряет ее черты.

— Понимает?

Я судорожно киваю.

— Больше, чем вы можете себе представить.

Она снова улыбается с заразительной радостью, которую я не могу не отразить.

— Я знаю, что ты новичок в этой жизни, но я надеюсь, что ты привыкнешь к ней. Бог свидетель, мне потребовались годы, но я справилась, и помогу тебе приспособиться... Конечно, если ты хочешь.

— Да, пожалуйста. Я буду вечно благодарна.

— Мы, девочки, должны держаться вместе. Я так рада, что вы с Джереми выбрали друг друга.

— Я тоже.

Джереми появляется на вершине лестницы и спускается, сузив глаза на нас.

— Я слышал свое имя. О чем вы говорили?

— Это наш секрет. — Лия подмигивает мне, и я улыбаюсь.

Затем я обнимаю Джереми, пока мы втроем идем на семейный ужин с Адрианом.

Похоже, я нашла себе новую семью.

И все это благодаря мужчине, которого я люблю.

Зверю, без которого я не могу жить.

Эпилог 2

Джереми

Месяц спустя

Новый учебный год в колледже означает одно.

Посвящение.

В этом семестре мы проводим ее по-другому. Это не охота, как в прошлый раз.

Дело не в том, кто поразит как можно больше участников. Нет.

Тема посвящения в этом году гораздо интереснее.

Что может быть лучше охоты? Охота на конкретную цель.

Я придумал этот план, и Киллиан сразу же согласился, потому что это дает ему шанс выйти на Глиндон.

Николай был в полном восторге. Белая Маска тоже

Единственным нежелающим был Гарет, но мы победили его четыре к одному.

Правила просты. Все участники должны бежать, но только мы знаем, кто является целью. К сожалению для них, победителей и новых членов клуба не будет, но участники этого не знают.

Опять же, мы никогда не проводили посвящение, чтобы получить новых членов. Это была просто демонстрация силы.

Кроме назначенного нами Х, нам не нужно устранять остальных, если мы этого не хотим. Николай и Белая Маска, конечно, захотят.

Я не буду.

Я придумал всю эту игру, чтобы охотиться на нее.

Моя цель.

Моя добыча.

Мои шаги неслышны, когда я преследую ее из-за кустов. Сегодня на Сесилия джинсовое платье и теннисные кроссовки. Ее серебристые волосы собраны в хвост, а белая маска плотно прилегает к лицу.

Она знает, что она — моя добыча.

Она идет осторожно, как любая добыча.

Но она не знает, что как бы осторожна она ни была, все равно попадет прямо в мою ловушку.

Я повторяю ее движения, и она приостанавливается, вероятно, почувствовав меня. В последнее время она стала так хороша в этом. Так чертовски идеально принимать мою развращенность и наслаждаться ею.

Она даже просит об этом, как хорошая маленькая девочка.

Мой член твердеет, когда я иду позади нее. Я вижу тот самый момент, когда она чувствует меня на себе.

Ее запах, водяных лилий и проклятия, наполняет мои ноздри.

Я так близок к тому, чтобы прикоснуться к ней, но она вырывается из рук, и обычно я позволяю ей убежать. Я бы поиграл с ней, дал бы ей надежду, только чтобы вырвать ее, но сегодня я слишком голоден.

Слишком нетерпелив.

Я хватаю ее за шею, и она визжит, когда я почти поднимаю ее с земли и прижимаю к дереву.

Сесили пытается бороться со мной, царапаясь и царапая. Ее борьба усиливается, когда она снова смотрит на мою маску, но это бесполезно.

Я задираю ее платье до талии и стону, когда вижу, что под ним она голая. Мои пальцы скользят по ее скользкому теплу, и мой стон превращается в дикое ворчание.

— Мне нравится, когда ты мокрая для меня.

Она бьется о мою руку, но я не в настроении для прелюдий. После нескольких диких ударов я вытаскиваю свой твердый член и вхожу в ее киску сзади. Мой пах ударяется о мягкую кожу ее задницы, и я хватаю ее за бедро, чтобы удержать на месте.

Сесилия стонет, встает на цыпочки и бьет обеими ладонями по дереву для равновесия. Я снимаю с нее маску, чтобы видеть ее черты лица и то, как она смотрит на меня.

Как ее дыхание синхронизируется с моими толчками. Как ее губы расходятся, когда я овладеваю ею.

И я проникаю глубже, трахая ее сильнее, попадая в ее сладкую точку, пока она не отскакивает от моего члена.

— Скажи мое имя, — приказываю я, когда чувствую, что она закрывается, и снимаю маску, бросая ее на пол.

— Джереми, — стонет она, доя мой член и сжимаясь вокруг меня. — Джереми, Джереми, Джереми.

Блядь. Блядь. Блядь!

Я становлюсь безумцем, когда вытаскиваю член, плюю на ее заднюю дырочку и ввожу в ее задницу. Звук ее крика удовольствия доводит меня до бешенства.

Все, что с ней связано.

Я трахаю ее так, словно действительно умираю, и она — мое единственное лекарство. Я трахаю ее так, будто больше не могу жить без нее.

— Ты делаешь меня животным, Сесилия.

— Я тоже животное рядом с тобой.

— Я дикий зверь, когда дело касается тебя.

— Это нормально. — Она хватает мою руку, лежащую на ее челюсти, и целует ее, словно не может перестать прикасаться ко мне. — Ты мой зверь.

Этого достаточно, чтобы я кончил в нее так долго, как никогда раньше, и струи моей спермы покрыли внутреннюю поверхность её бедер и испортили платье.

Мне придется пропустить церемонию посвящения или, по крайней мере, опоздать, потому что мне нужно взять ее снова. На этот раз как следует и медленнее, как она любит.

Она вздрагивает, когда я выхожу из нее, и я поддерживаю ее, поворачивая лицом к себе.

— Черт. Я сделал тебе больно? — я смотрю на ее лицо.

Она фыркает.

— Немного поздновато для этого, тебе не кажется?

— Я не хочу причинять тебе боль, Сесилия. По крайней мере, не такую боль.

— Я в порядке. — Она пренебрежительно вскидывает руку. — Кроме того, мне нравится, когда ты делаешь мне больно.

Я обнимаю ее и целую в макушку, щеки, глаза и заканчиваю медленным поцелуем в губы.

Когда я наконец отстраняюсь, она удовлетворенно вздыхает.

— Я уже говорила тебе, как мне нравится твоя забота после грубости? Это все меняет.

— Правда, да?

— Так я узнаю, что ты меня любишь. — Она прислонилась ко мне. — Спасибо тебе за помощь в моем пути самовосстановления.

— Ты помогла и мне. — Я целую ее макушку. — Мне никогда не нравилось держать кого-то рядом, потому что я ненавидел и боялся мысли о том, что меня бросят. Но я бы влюблялся в тебя снова и снова, если бы у меня был шанс.

— О, Джереми. — Она поглаживает мою челюсть. — Мне повезло, что у меня есть ты.

— Вот тут ты ошибаешься. Это мне повезло с тобой, lisichka.

Однажды, и я имею в виду скоро, я сделаю эту женщину своей женой.

Моим партнером.

Моим всем.

Она будет моей всегда, а я буду ее.

Навсегда.

КОНЕЦ

Перевод группы https://t.me/dreambooks1

Следующая книга «Бог Разрушения» 2023 год.