КНИГА: БОГ ЗЛОСТИ

АВТОР: РИНА КЕНТ

СЕРИЯ: НАСЛЕДИЕ БОГОВ#1

Просим НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик Ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук.

Перевод группы

https://t.me/dreambooks1

Для тех, чей тип — непримиримый злодей.

Примечания автора

Здравствуй, друг-читатель,

Если вы не читали мои книги раньше, вы можете не знать этого, но я пишу мрачные истории, которые могут расстраивать и беспокоить. Мои книги и главные герои не для слабонервных.

Киллиан Карсон, главный герой «Бога Злости», — настоящий психопат, не придуманный, не плохой мальчик, которого в конце концов приручили. Он злодей с очень сомнительными поступками, так что если вы не можете справиться с морально черными персонажами, пожалуйста, НЕ продолжайте.

Эта книга содержит не-кон, даб-кон и суицидальные мысли. Я надеюсь, что вы знаете свои триггеры, прежде чем продолжить.

Бог Злости — это полностью одиночная книга. ( но лучше прочитать все книги Рины Кент, для лучшего понимания мира.)

Наследие Богов Древо

Древо взято у

https://vk.com/wall-200253411_7436

Плейлист

The Wolf in Your Darkest Room – Matthew Mayfield

Family – Badflower

Rehab – Weathers

Fourth of July – Sufjan Stevens

Heartless – The Weekend

Devil Side – Foxes

You and I - PVRIS

Who Are You – SVRCINA

Villains – Mainland

Mercy – Hurts

Heathens – Twenty One Pilots

Who’s in Control – Set it Off

Fireflies – Owl City

Alone in a Room (Acoustic Version) – Asking Alexandria

Man or a Monster – Sam Tinnesz & Zayde Wolf

Глава 1

Глиндон

Катастрофы начинаются в черные ночи.

Беззвездные, бездушные, беспросветные ночи.

Такие ночи служат зловещим фоном в фольклорных сказках.

Я смотрю вниз на грохочущие волны, которые бьются об огромные острые скалы, образующие утес.

Мои ноги дрожат на краю, когда кровавые образы проносятся в моей голове с разрушительной силой урагана. Воспроизведение происходит в полном, тревожном движении. Рев двигателя, скольжение машины, и в конце концов, призрачный скрежет металла о камни и плеск в смертоносной воде.

Теперь нет ни машины, ни человека внутри нее, ни души, которая рассеивается в неапологетичном воздухе.

Только шлепки разъяренных волн и свирепость твердых скал.

И все же я не смею моргнуть.

Тогда я тоже не моргала. Я просто смотрела и смотрела, а потом закричала, как преследуемое мифическое существо.

Но он меня не услышал. Мальчик, чье тело и душа больше не с нами.

Мальчик, который боролся и умственно, и эмоционально, но все же смог быть рядом со мной.

Внезапный холодок пробегает по моей спине, и я накидываю фланелевую куртку поверх белого топа и джинсовых шорт. Но не холод пробирает меня до костей.

Это ночь.

Ужас безжалостных волн.

Атмосфера жутко напоминает ту, что была несколько недель назад, когда Девлин отвез меня к этому утесу на острове Брайтон. Остров, расположенный в часе езды на пароме на южном побережье Великобритании.

Когда мы впервые приехали сюда, я и представить себе не могла, что все закрутится в смертельную спираль.

Звезд тогда тоже не было, и, как и сегодня вечером, луна сияла ярко, словно блеск чистого серебра на чистом холсте. Бессмертные скалы — неприметные свидетели багровой крови, потерянной жизни и всеобъемлющего чувства скорби.

Все они говорят, что со временем станет лучше. Мои родители, мои бабушки и дедушки, мой психотерапевт.

Но становится только хуже.

Каждую ночь вот уже несколько недель я сплю не более двух часов, мутный, полный кошмаров сон. Каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной возникает доброе лицо Девлина, а затем он улыбается, когда из всех его отверстий вырывается багрово-красная кровь.

Я просыпаюсь, трясусь, плачу и прячусь в подушку, чтобы никто не подумал, что я сошла с ума.

Или что мне нужна дополнительная терапия.

Я должна была провести пасхальные каникулы со своей семьей в Лондоне, но я просто больше не могла этого выносить.

Это было импульсивно, когда я улизнула из дома, как только все уснули, два часа ехала на машине, еще час плыла на пароме и в итоге оказалась здесь в два часа ночи.

Иногда мне хочется перестать прятаться от всех, в том числе и от себя. Но часто это становится слишком трудно и невозможно нормально дышать.

Я не могу смотреть маме в глаза и лгать. Я не могу смотреть в глаза папе и дедушке и притворяться, что я их маленькая девочка.

Я думаю, что Глиндон Кинг, которую они растили девятнадцать лет, погибла вместе с Девлином несколько недель назад. И я не могу смириться с тем, что они скоро узнают об этом.

Что они посмотрят на мое лицо и увидят самозванку.

Позор фамилии Кинг.

Именно поэтому я здесь — последняя попытка изгнать заряд, накопившийся в моем теле.

Воздух взъерошивает мои медового цвета волосы, окрашенные в натуральный блондинистый, и засовывает их мне в глаза. Я откидываю их назад и провожу ладонью по боку шорт, глядя вниз.

Вниз.

Вниз...

Мое сердце бьётся все интенсивнее, как и шум ветра и волн в моем ухе.

Галька хрустит под моими теннисными туфлями, когда я делаю шаг ближе к краю. Первый шаг самый трудный, но потом я словно парю в воздухе.

Мои руки широко раскрываются, и я закрываю глаза. Как будто я одержима альтернативной силой, я не осознаю, что остаюсь стоять на месте, или что у меня чешутся пальцы, чтобы нанести краску на что-нибудь.

Что угодно.

Надеюсь, мама не увидит мою последнюю картину.

Надеюсь, она не запомнит меня как наименее талантливого из своих детей. Позор, который не смог дотянуться даже до кончика своего гения.

Чудачку, чье художественное чувство испорчено всеми неправильными способами.

— Мне так жаль, — шепчу я слова, которые, как мне кажется, сказал мне Девлин перед тем, как улететь в никуда.

Свет проникает за угол моих закрытых век, и я вздрагиваю, думая, что, возможно, его призрак поднялся из воды и идет за мной.

Он скажет мне слова, которые рычал в каждом кошмаре.

— Ты трусиха, Глин. Всегда была и всегда будешь.

Эта мысль подстегивает те образы из кошмаров. Я кручусь так быстро, что моя правая нога соскальзывает, и я вскрикиваю, падая назад.

Назад...

К смертельному обрыву.

Сильная рука обхватывает мое запястье и тянет с силой, которая вырывает дыхание из моих легких.

Мои волосы разлетаются за спиной в симфонии хаоса, но мое зрение все еще сосредоточено на человеке, который держит меня одной рукой. Однако он не оттаскивает меня от края, а наоборот, держит под опасным углом, который может убить меня в доли секунды.

Мои ноги дрожат, скользят по мелким камням и заостряют угол, под которым я стою, и возможность падения.

Глаза человека — мужчины, судя по его мускулистой фигуре, — закрыты камерой, которая висит у него на шее. И снова ослепительный свет падает прямо на мое лицо. Так вот в чем причина поразительной вспышки минуту назад. Он фотографировал меня.

Только тогда я понимаю, что влага собралась в моих глазах, волосы трагически растрепаны ветром, а темные круги под глазами видны из космоса.

Я уже собираюсь сказать ему, чтобы он потянул меня, потому что стою буквально на краю, и боюсь, что если попытаюсь сделать это сама, то просто упаду.

Но тут что-то происходит.

Он отводит камеру от глаз, и мои слова застревают в задней части горла.

Поскольку сейчас ночь и только луна дает хоть какой-то свет, я не должна была видеть его так ясно. Но я вижу. Как будто я сижу на премьере фильма. Триллера.

Или, может быть, ужаса.

Глаза людей обычно светлеют от эмоций, любых. Даже горе заставляет их сиять от слез, невысказанных слов и безвозвратных сожалений.

Но его глаза тусклы, как ночь, и так же темны. И самое странное, что они по-прежнему неотличимы от окружающей обстановки. Если бы я не смотрела прямо на него, я бы подумала, что это животное.

Хищник.

Может быть, монстр.

У него острое, угловатое лицо — такое, которое требует безраздельного внимания, как будто его создали для того, чтобы заманивать людей в тщательно продуманную ловушку.

В его телосложении чувствуется мужественность, которую не могут скрыть черные брюки и футболка с короткими рукавами.

Посреди этой морозной весенней ночи.

Мышцы его рук выступают из материала без намека на мурашки или дискомфорт, как будто он родился с холодной кровью. Рука, которой он сейчас держит мое запястье в заложниках и фактически останавливает мое падение к смерти, напряжена, но нет никаких признаков напряжения.

Без усилий. Вот слова, которые следует использовать для него.

Вся его манера поведения пронизана абсолютной легкостью. Он слишком холоден... слишком пуст, так что кажется, что ему даже немного скучно.

Немного... отсутствующий, несмотря на то, что он здесь, во плоти.

Его полные, симметричные губы сложены в линию, между ними висит незажженная сигарета. Вместо того чтобы смотреть на меня, он смотрит на свою камеру, и впервые с тех пор, как я его заметила, в его радужной оболочке мелькнула искра света. Она быстрая, мимолетная и почти незаметная. Но я ловлю ее.

Единственный момент времени, когда его скучающий фасад мерцает, темнеет, отступает на задний план, а затем исчезает.

— Потрясающе.

Я сглатываю ком беспокойства, подкрадывающееся к моему горлу, и он имеет мало общего с тем, что он сказал, а больше с тем, как он это сказал.

Его глубокий голос звучит с медовым привкусом, но на самом деле он затуманен черным дымом.

Это связано с тем, как слово вибрировало в его голосовых связках, прежде чем растечься в пространстве между нами со смертоносностью яда.

Кроме того, он только что говорил с американским акцентом?

Мои сомнения подтверждаются, когда его глаза скользят по мне со смертельной уверенностью, которая сковывает мои дрожащие мышцы. По какой-то причине мне кажется, что я не должна дышать не в ту сторону, иначе рано или поздно я встречу свою гибель.

Подобие света уже давно исчезло из его глаз, и я оказываюсь лицом к лицу с той теневой версией, которая была раньше — приглушенной, тусклой и абсолютно безжизненной.

— Не ты. Фотография.

Это звучало по-американски.

Но что он мог делать в таком пустынном месте, куда даже местные жители не ходят?

Его рука ослабевает на моем запястье, и когда мои ноги соскальзывают назад, несколько камней падают и погибают. В воздухе эхом раздается истошный вопль.

Мой.

Я даже не думаю об этом, хватаясь обеими руками за его предплечье.

— Какого... Какого черта ты делаешь? — Я задыхаюсь, сердце замирает. Чувство ужаса разрывает мою грудную клетку, и я не испытывала ничего подобного уже несколько недель.

— Что я делаю? — Он все еще говорит с абсолютной легкостью, как будто обсуждает варианты завтрака с друзьями. — Я заканчиваю работу, которую ты начала, так что когда ты упадешь замертво, я смогу отметить этот момент. У меня есть предчувствие, что ты станешь хорошим дополнением к моей коллекции, но если нет... — Он пожимает плечами. — Я просто сожгу её.

Мой рот приоткрывается, когда в мой разум врывается поток мыслей. Он только что сказал, что добавит в свою коллекцию фотографию, на которой я падаю замертво? У меня слишком много вопросов, но самый главный из них — какую коллекцию собирает этот сумасшедший?

Нет, не так — главный вопрос в том, кто, черт возьми, этот парень? Он выглядит примерно на мой возраст, по общественным стандартам считается красавцем, и он — аутсайдер.

О, и от него исходит флюид преступника, но не мелкого, обычного. Он в своей собственной лиге.

Опасный преступник.

Он управляет бесчисленными головорезами и обычно скрывается за кулисами.

И как-то так получилось, что я оказалась на его пути.

Прожив жизнь в окружении людей, которые едят весь мир на завтрак, я могу распознать опасность.

Я также могу распознать людей, от которых следует держаться подальше.

И этот американский незнакомец — воплощение этих двух вариантов.

Мне нужно убираться отсюда.

И немедленно.

Несмотря на нервы, атакующие мое и без того хрупкое психическое состояние, я заставляю себя говорить своим бесстрастным тоном.

— Я не собиралась умирать.

Он поднимает бровь, и сигарета в его рту дергается от легкого движения губ.

— Это так?

— Да. Так ты можешь... подтянуть меня?

Я могла бы использовать его предплечье, чтобы сделать это сама, но любое резкое движение, вероятно, будет иметь прямо противоположный эффект, и он может отпустить меня на встречу с моим создателем.

Все еще держа меня за запястье бесстрастной рукой, он достает зажигалку свободной рукой и прикуривает сигарету. Кончик горит как насыщенный оранжевый сумрак, и он не торопится, прежде чем бросить зажигалку обратно в карман и выпустить облако дыма мне в лицо.

Обычно меня воротит от запаха сигарет, но сейчас это наименьшая из моих проблем.

— И что я получу взамен за то, что помогу тебе?

— Мою благодарность?

— Мне это ни к чему.

Мои губы сжались, и я заставила себя сохранять спокойствие.

— Тогда зачем ты вообще схватил меня?

Он постукивает по краю своей камеры, затем ласкает ее с чувственностью мужчины, прикасающегося к женщине, от которой он не может оторваться.

По какой-то причине это вызывает у меня жар.

Он похож на человека, который часто так делает.

Часто.

И с той же интенсивностью, которую он излучает.

— Чтобы сделать фотографию. Так как насчет того, чтобы закончить то, что ты начала, и дать мне шедевр, ради которого я сюда пришел?

— Ты серьезно говоришь, что твой шедевр — это моя смерть?

— Не твоя смерть, нет. Это будет выглядеть слишком кроваво и неприятно, когда твой череп разобьется о камни внизу. Не говоря уже о том, что при нынешнем освещении не удастся сделать хороший снимок. Меня интересует именно твое падение. Твоя бледная кожа будет прекрасно контрастировать с водой.

— Ты... болен.

Он поднимает плечо и выдувает еще больше ядовитого дыма. Даже то, как он скользит пальцами по сигарете и курит, кажется легким, когда это сковано напряжением.

— Это «нет»?

— Конечно, нет, ты, псих. Ты думаешь, я умру только для того, чтобы ты мог сделать фотографию?

— Шедевр, а не фотографию. И у тебя нет выбора. Если я решу, что ты умрешь... — Его верхняя часть тела наклоняется вперед, и он разжимает пальцы на моем запястье, его голос понижается до пугающего шепота. — Ты умрешь.

Я кричу, когда моя нога почти отступает, и мои ногти впиваются в его руку со свирепой потребностью в жизни, бурлящей в моих венах с отчаянием загнанного в клетку животного. Заключенного, просидевшего в одиночной камере чертовы годы.

Я почти уверена, что поцарапала его, но если ему и больно, он не проявляет никаких признаков дискомфорта.

— Это не смешно, — пыхчу я, мой голос задыхается.

— Ты видела, что бы смеялся? — Его длинные пальцы обхватывают сигарету, и он делает затяжку, прежде чем убрать ее ото рта. — У тебя есть время, пока не закончится моя сигарета, чтобы дать мне что-нибудь.

— Что-то?

— Все, что ты готова сделать в обмен на мой рыцарский поступок по спасению девушки в беде.

Я не упускаю из виду то, как он подчеркивает слово «рыцарский», или то, как провокационно он использует слова вообще. Как будто это оружие в его арсенале.

Батальон под его командованием.

Он наслаждается этим, не так ли? Вся эта ситуация, которая началась с моих попыток забыть, обернулась для меня кошмаром. Мой взгляд останавливается на наполовину выкуренной сигарете, и как раз когда я думаю о том, чтобы продлить время, он выдыхает то, что осталось за несколько секунд, и выбрасывает окурок.

— Твое время вышло. Прощай.

Он начинает высвобождаться из моей хватки, но я еще сильнее впиваюсь в него ногтями.

— Подожди!

В его чертах не происходит никаких изменений, даже когда воздух треплет его волосы. Даже когда я уверена, что он чувствует, как я дрожу от отчаяния, как лист, пытающийся выжить.

Кажется, на него ничего не действует.

И это пугает меня до смерти.

Как кто-то может быть таким... таким холодным?

Таким отстраненным?

Таким безжизненным?

— Передумала?

— Да. — Мой голос дрожит, даже когда я пытаюсь держать себя в руках. — Потяни меня вверх, и я сделаю все, что ты захочешь.

— Ты уверена, что хочешь сформулировать это именно так? Все, что я захочу, может включать в себя ряд вещей, которые не одобряются широкой общественностью.

— Мне все равно. — В тот момент, когда я нахожусь на безопасной земле, я ухожу с орбиты этого сумасшедшего придурка.

— Это твои похороны. — Его пальцы обхватывают мое запястье в безжалостном захвате, и он оттаскивает меня от края с поразительной легкостью.

Как будто я не висела сейчас на волоске от смерти.

Как будто вода внизу не открывала свои клыки, чтобы вгрызться в меня между. Может быть, это и не очень хорошо, учитывая, с каким дьяволом я столкнулась.

Мое резкое дыхание звучит по-звериному в тишине ночи. Я пытаюсь его регулировать, но это бесполезно.

Меня воспитывали в духе стальной воли и внушительного присутствия. Я выросла с фамилией, которая больше, чем жизнь, с семьей и друзьями, которые привлекают внимание, куда бы мы ни пошли.

И все же в этот момент все, что я знала, кажется, исчезает. Как будто я отделяюсь от того, кем я должна быть, и превращаюсь в версию, которую даже я не могу понять.

И все это из-за человека, стоящего передо мной. Его черты лица пусты, глаза тусклые и безжизненные, и каждый цвет в палитре — мрачный.

Если бы мне пришлось назвать его цвет, то это определенно был бы черный — мертвенный, холодный и безграничный оттенок.

Я пытаюсь высвободить запястье из его руки, но он крепко сжимает его, пока я не убеждаюсь, что он сломает мне кости, только чтобы заглянуть в них.

Прошла всего минута с момента нашей встречи, но я не удивлюсь, если он сломает мне запястье. В конце концов, он хотел сфотографировать, как я падаю навзничь.

И хотя это странно, это также и ужасно. Потому что я знаю, я просто знаю, что этот американский незнакомец сможет сделать это в мгновение ока и не думать о последствиях.

— Отпусти меня, — говорю я отрывистым тоном.

Его губы подрагивают в уголках.

— Попроси вежливо, и я отпущу.

— Что для тебя значит «вежливо»?

— Добавь «пожалуйста» или упади на колени. Подойдет и то, и другое. Очень рекомендую сделать и то, и другое одновременно.

— А как насчет ни того, ни другого?

Он наклоняет голову в сторону.

— Это было бы и бессмысленно, и глупо. В конце концов, ты в моей власти.

Быстрым движением он снова подталкивает меня к краю. Я пытаюсь остановить грубость его движения, но мои силы оказываются ничтожными перед лицом его грубой силы.

В мгновение ока мои ноги болтаются на краю обрыва, но на этот раз я хватаюсь за ремешок его камеры, за рубашку и за любую поверхность, в которую могу вонзить ногти.

Холод.

Он такой холодный, что леденит мои пальцы и лишает меня дыхания.

— Пожалуйста!

С его губ срывается благодарный звук, но он не тянет меня назад.

— Это было не так уж и трудно, правда?

Мои ноздри раздуваются, но мне удается сказать:

— Ты можешь прекратить это?.

— Нет, ты не выполнила свою вторую часть сделки.

Я уставилась на него, вероятно, выглядя ошарашенной.

— Вторую часть?

Он кладет руку мне на макушку, и тут я замечаю, что он высокий. Такой высокий, что это пугает.

Сначала он просто поглаживает несколько прядей моих волос за ушами. Этот жест настолько интимный, что у меня пересыхает во рту.

Мое сердце бьется так громко, что кажется, оно вырвется из грудной клетки.

Никто и никогда не прикасался ко мне с таким уровнем неоспоримой уверенности. Нет, не уверенности. Это сила.

Подавляющая.

Его пальцы, которые только что гладили мои волосы, впиваются в мой череп и давят так сильно, что у меня подкашиваются ноги. Просто так.

Никакого сопротивления.

Ничего.

Я падаю.

Падаю...

Падаю...

Я думаю, что он все-таки подтолкнул меня к смерти, но мои колени ударяются о твердую землю, и сердце тоже.

Когда я смотрю вверх, я снова нахожу этот блеск. Раньше я думала, что это вспышка света, некое подобие белого в черном.

Я думала неправильно.

Это черное на черном.

Оттенок абсолютной тьмы.

В его радужных глазах светится чистый садизм, когда он держит мою голову в заложниках, и самое страшное, что если он отпустит ее, то я непременно упаду назад.

Пугающая ухмылка приподнимает его губы.

— Стоять на коленях очень рекомендуется. Итак, начнем?

Глава 2

Глиндон

Это не может быть реальностью.

Это не так.

Не должно быть.

И все же, когда мои глаза сталкиваются с приглушенными и абсолютно безжизненными глазами незнакомца, я не уверена, реально ли это или я попала в кошмар.

Скорее всего, последнее.

Дело даже не в его дикой хватке за мои волосы, которые, я уверена, если я попытаюсь бороться, он может вырвать из моего черепа или, что еще хуже, использовать, чтобы сбросить меня с обрыва, как он угрожал с тех пор, как мы с ним познакомились.

Оглядываясь назад, я должна была быть готова к подобному, учитывая мою семью.

Я всегда считала, что у меня необычная семья и друзья. Черт возьми, дедушка — безжалостный социопат. Как и мой дядя. Мой брат еще хуже.

Но, возможно, поскольку я знаю их всю свою жизнь, я нормализовала их поведение. Я приняла его как данность. Потому что они — полноценные члены общества, а я никогда не была их мишенью.

Я была ослеплена и думала, что смогу справиться с такими людьми, как они, если встречу их в реальной жизни.

Но, опять же, ничто не могло подготовить меня к тому, чтобы оказаться в таком положении с человеком, которого я только что встретила.

Шум разбивающихся волн сопровождает мои хаотичные мысли. Холодный воздух просачивается сквозь мою куртку под верхнюю одежду, охлаждая пот, прилипший к моей коже. Я горю с тех пор, как в мои вены ворвался поток жизни, поэтому это ощущение приятно.

Несмотря на инстинкт, кричащий мне, что нужно бежать, я прекрасно понимаю, что любое резкое движение, скорее всего, убьет меня.

Поэтому я сглатываю слюну, собравшуюся во рту, и отвечаю на его последнее заявление:

— Что начать?

— Плату за то, что я тебя спас.

— Ты не спас. — Я вскидываю дрожащую руку. — Я все еще на грани.

— И ты останешься там, пока не дашь мне то, что обещала.

— Я ничего тебе не обещала.

Его голова отклоняется в сторону, и камера тоже, следуя за осью его тела с призрачным, методичным движением.

— О, но ты обещала. И я сделаю, все, что ты хочешь, помнишь?

— Это были слова, которые я произнесла в горячке. Они не считаются.

— Для меня считаются. Так что либо дай мне то, что я хочу, либо... — он прерывается, поворачивая шею в сторону того, что позади меня. Ему не нужно это озвучивать. Я могу сказать, куда он целится.

Это фактор запугивания.

Нависшая угроза.

И он прекрасно знает, что это работает.

— Могу я встать?

— Нет. То, что я хочу, происходит в этой позе.

— И чего же ты хочешь?

— Твои губы вокруг моего члена.

Мой рот открывается, и я надеюсь, что это кошмар. Я надеюсь, что это какая-то извращенная шутка, которая зашла слишком далеко, и я должна посмеяться над этим сейчас, а потом пойти домой и написать об этом девочкам.

Но у меня такое чувство, что если я хоть дыхну неправильно, ситуация обострится до самого худшего.

— Если тебе не нравится этот вариант, у меня есть альтернативные варианты. — Его рука скользит от макушки моей головы к впадине щеки, а затем вниз к моим губам.

За всю свою жизнь я никогда не была так заморожена, как сейчас. И это связано с его холодным прикосновением. Оно бездушное, лишенное всякой заботы и абсолютно пугающее.

Наверное, именно так чувствует себя Мрачный Жнец, вырывающий твою душу.

Его пальцы скользят вниз к моему горлу, и он сжимает его по бокам достаточно сильно, чтобы я потеряла голову и определила, кто контролирует ситуацию.

— Ты можешь встать на четвереньки, чтобы я мог вставить свой член в одну из твоих оставшихся дырочек. Возможно, в обе и без особого порядка.

Мне бы хотелось, чтобы это было притворством, но в его тоне нет ни капли лукавства. Этот сумасшедший ублюдок действительно без колебаний выполнит свои обещания.

Только сейчас я понимаю, в какой глубокой беде я нахожусь.

Этот псих сожрет меня заживо.

Если я медленно умирала в течение нескольких недель, то это точно меня прикончит.

Уничтожит меня.

Разорвет меня на куски.

Он должен почувствовать мою беду, учитывая дрожь всего моего тела. Я как шальная птица посреди ветреной ночи, которую толкают во все стороны.

— Какой вариант ты выберешь? — спрашивает незнакомец своим непринужденным голосом, который мог бы принадлежать герцогам и аристократам.

В его движениях и манере речи есть нервирующая легкость. Как будто он робот, работающий от какой-то испорченной батарейки.

Но в то же время он словно на войне. Он обостряет события так быстро, что характер его действий становится непредсказуемым.

И я не останусь здесь, чтобы узнать, до чего он дойдет.

Используя элемент неожиданности, я замечаю шанс, когда его хватка на моем горле немного ослабевает, и делаю выпад вверх.

Мое сердце взлетает от взрывного фейерверка адреналина, когда я чувствую, что он ослабляет свою безжалостную хватку.

Я сделала это.

Я…

Я даже не закончила праздновать в своей голове, когда в воздухе раздался громкий стук. Воздух вырывается из моих легких, когда мои колени ударяются о камни со смертельной силой, которая выбивает мои мысли из головы.

Я не могу дышать.

Я не могу дышать...

И тут я понимаю, что он повалил меня, с силой сжав горло и ударив по макушке.

И на этот раз он хочет меня задушить. Мои ногти впиваются в его запястья, мой инстинкт выживания срабатывает, как у животного, попавшего в ловушку.

Но я словно наталкиваюсь на стену.

Чертовой несокрушимой крепостью.

Он даже сжимает пальцы, пока я не убеждаюсь, что он оторвет мою голову от шеи.

— Вариант с побегом не был в меню, не так ли? — Его голос звучит далеко и смешивается со звоном в моих ушах. И если я не ошибаюсь, он стал глубже, ниже, превратившись в темный оттенок черного.

Гораздо хуже, чем бесцветная ночь.

Даже его тусклые глаза стали пустынными — хуже любого оттенка, который я могла бы представить.

В этот момент он не что иное, как хищник.

Бессердечный, хладнокровный монстр.

— П-пожалуйста... — кричу я, и это эхо, как песня призрака, отдается в окружающей нас ночи.

Я даже не могу молиться, чтобы какой-нибудь прохожий нашел нас. В конце концов, Девлин выбрал это место, потому что оно изолировано.

Девлин и я выбрали это место.

Кто мог подумать, что в нем нас ждут такие разные, но трагические судьбы?

— Пожалуйста? — тянет он, словно проверяя, как это слово звучит на его губах.

Я пытаюсь покачать головой, но это невозможно из-за его хватки на моей шее.

— Пожалуйста, используй свои губы или, пожалуйста, используй свою киску и задницу? — Он делает паузу, затем толкает меня назад, пока моя голова не наклоняется в сторону обрыва. — Или превратить тебя в шедевр?.

С моих губ срываются придушенные звуки, звучащие скорее по-звериному, чем по-человечески.

Опять эта эскалация — напоминание о том, что это игра власти, и если я продолжу бороться, он просто сделает это еще ужаснее, чем я могу себе представить.

Неважно, как сильно я сопротивляюсь, бесчеловечный незнакомец, кажется, не замечает этого. На самом деле, он маниакально поднимает плечо, как проклятый преступник, не испытывающий ни малейшего раскаяния за свои преступления.

— Если ты не выбираешь, я сделаю это за тебя...

— Губы, — процедила я, не понимая, как мне удалось выговорить это слово.

Я даже не уверена, как, черт возьми, я все еще в сознании, учитывая, с какой силой он держит меня.

Только после того, как слово покидает мой рот, он медленно ослабляет грубую силу своих пальцев на моей шее. Но он не отпускает меня и продолжает удерживать все мое существо перед собой.

Я вдыхаю огромное количество воздуха, мои легкие наполняются кислородом до такой степени, что я чувствую себя обожженной, пойманной в удушающий захват и с ножом в груди.

Он приподнимает густую бровь, выглядя красивым, даже великолепным, но это тот тип красоты, который используют известные серийные убийцы, чтобы заманить своих жертв. Честно говоря, я не удивлюсь, если он убивает ради спортивного интереса.

И это определенно неправильная мысль в данных обстоятельствах.

Это безумие: я часто думал о смерти, но когда дело доходит до драки, я боюсь ее до ужаса.

Незнакомец из ада проводит большим пальцем по моей верхней губе, чувственно, почти с любовью, и это пугает еще больше. Потому что, судя по его поведению и разговорам, я почти уверена, что в его теле нет ни одной нежной косточки.

— Ты позволишь мне засунуть свой член между этими губами и наполнить твое горло своей спермой?

Моя шея нагревается, поскольку я не привыкла, чтобы со мной разговаривали таким образом, но я поднимаю подбородок.

— Я делаю это не потому, что хочу. Я делаю это, потому что ты угрожаешь мне худшим. Если бы это зависело от меня, я бы никогда не позволила тебе прикасаться ко мне, ты, больной ублюдок.

— Хорошо, что это зависит не от тебя. — Все еще держа руку на моем горле, он свободной рукой расстегивает молнию, и звук получается более жутким, чем шум волн и свист ветра.

Когда он вытаскивает свой член, я пытаюсь повернуть голову в другую сторону, но его хватка на моей шее заставляет меня следить за каждой деталью.

Он большой и твердый, и я даже не хочу думать о том, что сделало его таким твердым.

Что-то теплое прижимается к моим губам, и я зажмуриваюсь, глядя на него.

— Открой, — приказывает он, его рука сжимает мои волосы, не оставляя места для переговоров.

Но я держусь за борьбу внутри себя. За тот проблеск надежды, что, может быть, он передумает и весь этот кошмар закончится.

Мне лучше знать.

Монстра нельзя изменить или сбить с пути.

Единственная цель монстра — уничтожить.

— Я всегда могу использовать твою задницу и киску. В таком порядке. Так что, если ты не хочешь смочить мой член своей кровью и вылизать его дочиста, я предлагаю тебе открыть рот. — Он бьет меня членом по губам, и у меня не остается выбора, кроме как разжать челюсти.

Если я этого не сделаю, нет сомнений, что он сдержит свое слово насчет другого варианта, и я не готова узнать, как далеко он зайдет.

Как далеко он зайдет?

Кончик его члена скользит по моим губам, и мой желудок сворачивается в короткие промежутки времени. Я сглатываю отвратительную потребность извергнуть рвоту на него и на себя.

— Не надо рвотных позывов, когда мы еще даже не начали. — Он снова поглаживает мои нижние губы с фальшивой нежностью. — Ты можешь наслаждаться этим, если хочешь, но если ты будешь сопротивляться, я полагаю, это будет только неудобно. А теперь соси и делай это хорошо.

Он хочет, чтобы я сосала?

Да пошел ты. Я Кинг, и нам не говорят, что делать.

Несмотря на страх, парализующий мои конечности, мой взгляд сталкивается с его взглядом, когда я кусаю его член.

Сильно.

Со всей силой. Я кусаю с такой силой, что мне кажется, я отрежу его член и проглочу кончик.

Единственная реакция незнакомца — хрюканье и... Он становится тверже. Я чувствую, как он растет в моем рту сильнее, чем раньше.

Но я не могу продолжать кусаться.

Потому что он дергает меня за волосы, словно пытаясь вырвать их из моего черепа.

Вспышки боли проносятся по всему моему телу, но это еще не все.

Он наклоняет меня назад, так что моя верхняя половина тела прогибается назад, и смотрит на меня маниакальными глазами, которые могут убить.

Он не вырывается. Даже не похоже, что ему очень больно.

Черт.

Может, он действительно робот, а я застряла с бесчувственной машиной.

— Снова используй зубы, и я переключусь на твою задницу. Я разорву твою тугую дырочку и буду использовать твою кровь как смазку, пока твоя голова будет болтаться над краем. — В его голосе слышится напряжение, когда он проталкивает все больше своего члена в мой рот. — А теперь, блядь, соси.

Я не смею ослушаться его. Во-первых, я на грани, в буквальном смысле, а во-вторых, я не сомневаюсь, что он сдержит свое слово.

Проблема в том, что я никогда раньше не сосала, так что здесь я совершенно не в своей тарелке. Но я пытаюсь сосать головку его члена. Если судить по его стону удовольствия, мои неуверенные облизывания, похоже, доставляют ему удовольствие.

Поэтому я делаю это снова и снова.

— Ты никогда раньше не делала этого, да? — в его тоне чувствуется благодарность, как будто дрочер одобряет. — Надуй щеки и расслабь челюсть. Не просто лижи, а соси, — иструктирует он голосом, полным похоти, как будто говорит с любовником.

На этот раз мне так хочется откусить его член полностью, но угроза реальной смерти заставляет меня отказаться от этой идеи.

Вместо этого я следую его приказу. Чем быстрее я покончу с этим, тем быстрее уйду с его смертельной орбиты.

— Вот так, — выдыхает он, его тон впервые ослабевает. — Используй свой язык.

Я делаю это, механически, даже не думая об этом. Я также стараюсь не думать о том, в каком положении я нахожусь. На краю, на коленях, вот-вот упаду назад, а маньяк использует мой рот, чтобы кончить.

Если он сдвинет мое тело назад хоть на дюйм, меня некому будет спасти, кроме того же человека, который поставил меня в такое положение.

Его хватка на моих волосах усиливается, и я думаю, что снова использовала свои зубы, но вскоре обнаруживаю, что это не так.

С него хватит попыток успокоиться. Или, может быть, ему скучно.

Какой бы ни была причина, он просто решил взять ситуацию в свои руки. Вцепившись в мои волосы, он сжимает пальцами мою челюсть, заставляя меня открыться как можно шире.

— Мне нравится твоя очаровательная попытка сосать член, но как насчет того, чтобы показать тебе, как это правильно делать? — Он преодолевает весь путь до задней стенки моего горла. — Хм. У тебя милое личико, которое выглядит эротично, когда его трахают.

Я захлебываюсь слюной, задыхаясь от его обхвата и длины. За свою жизнь я сталкивалась со многими членами, но этот, без сомнения, самый большой из всех, что я видела.

И то, как он вгоняет его в заднюю стенку моего горла, не что иное, как демонстрация господства. Он держит его там, душит меня до тех пор, пока мои глаза почти не выпучиваются. Я думаю, что умру с его членом во рту.

Его взгляд остается на моем, и он становится еще тверже, наблюдая за мной, за моими выпученными глазами, в которых собираются слезы, и лицом, которое, вероятно, покраснело.

Этот больной ублюдок собирается убить меня и получить от этого удовольствие.

Но потом он отстраняется настолько, что я могу сделать небольшой вдох.

Я даже не успеваю сделать полный вдох, как он снова входит в меня, еще сильнее, чем раньше.

Более интенсивно.

Более... неконтролируемо.

Слезы застилают мне глаза и стекают по щекам. Слюна и сперма стекают по моему подбородку и шее, пока он забирает воздух из моего рта, все еще удерживая меня рукой на краю.

Снова и снова.

И снова.

Соответствует жестокому звуку сокрушительных волн внизу.

У меня легкое головокружение, пальцы пульсируют, а ноги дрожат. Я отказываюсь думать о том, что происходит между ними.

Я просто не настолько ебанутая на всю голову.

В тот момент, когда я думаю, что он никогда не кончит, во рту появляется соленый вкус.

Моя первая реакция — выплюнуть все это ему в лицо, и я пытаюсь сделать именно это. В тот момент, когда он вынимает свой член из моего рта, я забрызгиваю спермой на его дизайнерские туфли.

Тяжелое дыхание будоражит мою грудь, я вдыхаю и выдыхаю в быстрой последовательности, но не разрываю зрительного контакта.

Я смотрю на него, вытирая остатки его отвратительной спермы со рта.

Сначала он смотрит на меня с пустым выражением лица, но вскоре с его губ срывается негромкая усмешка, и впервые за сегодняшний вечер в его глазах появляется свет. На этот раз не черным по черному.

Это чистый свет садиста.

Свет того, кто так безмерно доволен и пресыщен.

Он отпускает мои волосы и засовывает средний и безымянный пальцы мне в рот. Я держусь за его запястье, чтобы не оступиться, и он использует эту возможность, чтобы размазать остатки своей спермы по моим губам.

Его пальцы душат меня, проникая в мой рот, как будто они имеют на это полное право, снова и снова.

И снова, блядь, снова.

Когда он кажется достаточно удовлетворенным, меня ослепляет вспышка.

Я смотрю на камеру, которая закрывает его глаза.

Неужели этот ублюдок только что сфотографировал меня в такой позе?

Да. Да, он это сделал.

Но прежде чем я успеваю попытаться выхватить у него камеру, он вынимает свои пальцы из моего рта, затем заправляет мои волосы за уши и поглаживает меня по макушке.

— Ты была хорошим спортсменом, Глиндон.

А затем он легко оттаскивает меня от края, поворачивается и уходит.

Я остаюсь в застывшем состоянии, не в силах осмыслить все, что только что произошло.

Самое главное — откуда, черт возьми, этот псих знает мое имя?

Глава 3

Глиндон

Я не знаю, как я доехала до дома.

Там определенно есть слезы и помутнение зрения, когда я душила руль. Но самое стойкое ощущение — это постоянная потребность пойти по стопам Девлина и просто нажать на газ до ближайшего обрыва.

Я качаю головой.

Думать о Девлине в сложившейся ситуации — худший шаг, который я могу предпринять.

Однако лучшим шагом для меня будет остановиться напротив полицейского участка с намерением сообщить о том, что только что произошло.

Одно останавливает меня, когда я открываю дверь машины. Какие у меня есть улики?

Кроме того, я лучше умру, чем моя семья будет участвовать в войне со СМИ ради меня. Да, папа и дедушка, и даже мама, наверное, разнесли бы незнакомца в клочья и были бы готовы участвовать во всех видах войны за меня, если бы знали.

Но я не такая, как они.

Я не враждебна, и я чертовски не хочу, чтобы они были в центре внимания из-за меня.

Я просто не могу этого сделать.

И я так чертовски устала. Я устала за эти месяцы, и это только усугубит тяжесть, навалившуюся на мои плечи.

Мама будет так разочарована во мне, если узнает, что ее маленькая девочка покрывает хищника. Она воспитала меня с девизом «держать голову высоко». Она воспитала меня сильной женщиной, как она сама и моя покойная бабушка.

Но ей не нужно об этом знать.

Дело не в том, что я его покрываю. Это не так. Я не буду его оправдывать. Я не буду считать это чем-то меньшим, чем есть на самом деле.

Однако, это останется похороненным мной. Как и все, что касается Девлина.

Так ли важна справедливость? Нет, если ради нее мне приходится жертвовать своим душевным спокойствием.

Я уже со многим справилась сама. Что еще нужно добавить в список?

С тяжелой душой и разбитым сердцем я наконец прибываю в дом своей семьи. Голубые оттенки ранних сумерек начинают опускаться на обширные владения, когда огромные ворота закрываются за мной. Дверь скрипит с призрачным звуком, а туман, формирующийся вдалеке, не помогает уменьшить жуткость сцены.

Я выхожу из машины и замираю, глядя себе под ноги. Волоски на затылке встают дыбом, а конечности начинают неконтролируемо дрожать.

Что, если этот сумасшедший ублюдок последовал за мной сюда?

Что, если он причинит вред моей семье?

Если он будет представлять для них хоть какую-то угрозу, я стану убийцей. Без сомнения.

Я могу пережить то, что он сделал со мной, но когда речь идет о моих близких, это совсем другое дело. Клянусь, я сойду с ума.

Проходят долгие мгновения, пока я осматриваю окружающее пространство, сжимая кулаки. Только после того, как я убедилась, что не притащила с собой бешеную собаку, я иду в дом.

Мама и папа сделали этот дом таким большим, внушительным, но с достаточной теплотой, чтобы чувствовать себя как дома.

Здание раскинулось на большом участке земли на окраине Лондона. Деревянная беседка, стоящая посреди сада, заполнена множеством картин из нашего детства.

Звезды, которые я нарисовала, когда мне было около трех лет, кажутся гротескными и совершенно ужасными по сравнению с теми, что нарисовали мои братья. Я не хочу смотреть на них и испытывать комплекс неполноценности.

Не сейчас.

Поэтому я снимаю обувь и пробираюсь в подвал. Там находятся наши художественные студии.

Прямо рядом со студией всемирно известного художника.

Любой человек в мире искусства знает имя Астрид Клиффорд Кинг, или узнает ее подпись — Астрид К. Кинг. Ее эскизы покорили сердца критиков и галерей по всему миру, и ее часто приглашают в качестве почетного гостя на открытия и эксклюзивные мероприятия.

Моя мама была причиной моих художественных наклонностей, и моих братьев. Лэндон чертовски непринужденно относится к этому. Брэндон — дотошный.

А я?

Я хаотична до такой степени, что иногда сама этого не понимаю.

Я не принадлежу к их внутреннему кругу.

Моя рука дрожит, когда я открываю дверь, ведущую в студию, которую папа построил для нас, когда близнецам было десять лет.

Лэн и Брэн делят большую, а у меня она гораздо меньше. В раннем подростковом возрасте я тусовалась с ними, но их талант сокрушил мою душу, и я месяцами не могла ничего нарисовать.

Поэтому мама попросила папу построить мне отдельную, чтобы у меня было больше личного пространства. Не знаю, сама ли она догадалась об этом или Брэн ей доверился, но это не имело большого значения. По крайней мере, мне не приходилось терпеть их гениальность и каждый день чувствовать себя меньше.

На самом деле, мне даже не стоит сравнивать себя с ними. Они не только старше меня, но мы еще и такие разные. Лэн — скульптор, закоренелый садист, который может и будет превращать своих подопечных в камни, если представится возможность.

Брэн, с другой стороны, рисует пейзажи и все, что не включает людей, животных или то, что имеет глаза.

Я... тоже художник. Наверное. Любитель современного импрессионизма. Я просто не такая определенная, как мои братья и сестры.

И определенно не так технична или талантлива.

Тем не менее, единственное место, где я хочу быть сейчас — это маленький уголок в моей художественной студии.

Моя рука холодная и жесткая, когда я открываю дверь и делаю шаг внутрь. Автоматические лампы освещают чистые холсты на стенах.

Мама часто спрашивает, где я прячу свои картины, но она никогда не заставляет меня показать их, хотя они лежат в шкафу у дальней стены, где их никто не найдет.

Я не готова позволить кому-то увидеть эту часть меня.

Эту часть меня.

Потому что я чувствую, как тьма мерцает под поверхностью. Это удушающее желание позволить ей поглотить меня, съесть меня изнутри и просто очистить от всего.

Мои пальцы дрожат, когда я беру банку с черной краской и брызгаю ею на самый большой холст. Она размазывает все остальные, но я не обращаю на это внимания, беря еще одну банку и еще одну, пока все не станет черным.

Затем я беру свою палитру, красные краски, ножи для палитры и большие кисти. Я не думаю об этом, поскольку создаю смелые мазки красного, а затем уничтожаю красный черным. Я даже использую лестницу, переставляя ее с одного конца на другой, чтобы достичь самой высокой точки холста.

Я делаю это в течение, кажется, десяти минут, хотя на самом деле это гораздо дольше. Когда я спускаюсь с лестницы и убираю ее, мне кажется, что я рухну.

Или растворюсь.

А может, я просто вернусь на тот утес и позволю смертоносным волнам закончить работу.

Я задыхаюсь, сердце стучит в ушах, а глаза вот-вот нальются кровью, такой же красной, как на картине, которую я только что закончила.

Этого не может быть.

Этого... просто не может быть.

Какого черта я нарисовала эту... эту симфонию насилия?

Я почти чувствую его прикосновение к моей разгоряченной коже. Я чувствую его дыхание надо мной, его контроль, и как он забирает его у меня взамен. Я вижу его перед собой с этими мертвыми глазами, высокого, как дьявол, и с таким же внушительным присутствием, его способ забрать у меня все.

Я почти слышу его насмешливый голос и непринужденную манеру речи.

Я даже чувствую его запах — какой-то лесной и сырой, от которого воздух застревает в горле.

Мои пальцы скользят к шее, к тому месту, где он касался меня — нет, душил меня, — когда по моему телу проносится разряд, и я в испуге опускаю руку.

Что, черт возьми, я делаю?

То, что произошло раньше, было непонятно, тревожно и совершенно не то, что я должна рисовать с такими грубыми подробностями.

Я никогда раньше не рисовала ничего настолько масштабного.

Обхватив себя руками за живот, я вот-вот сгорблюсь от нахлынувшей боли.

Черт.

Кажется, меня сейчас вырвет.

— Вау.

Тихое слово, доносящееся сзади меня, пугает меня, и я вздрагиваю, поворачивая голову, чтобы встретиться взглядом с братом.

К счастью, из близнецов он более покладистый.

Брэндон стоит возле двери, одетый в шорты цвета хаки и белую рубашку. Его волосы, реалистично имитирующие темный шоколад, разлетаются во все стороны, как будто он только что выкатился из кровати и приземлился в моей студии.

Он бросает палец в общем направлении моего ужасающего полотна.

— Это ты сделала?

— Нет. То есть, да... может быть. Я не знаю. Я определенно была не в своем уме.

— Разве не к такому состоянию души стремятся все художники? — Его глаза смягчаются. Они такие голубые, такие светлые, такие страстные, как у отца. И такие беспокойные.

С тех пор как у него появилось сильное отвращение к глазам, Брэндон стал другим.

Ему требуется несколько шагов, чтобы дойти до меня и обхватить мое плечо. Мой брат старше меня примерно на четыре года, и это видно в каждом контуре его лица. В каждом его уверенном шаге.

В каждом просчитанном шаге.

Бран всегда был для меня оранжевым — теплым, глубоким и одним из моих любимых цветов.

Он молчит какое-то время, молча разглядывая картину. Я не смею смотреть на нее или на то, как он ее изучает.

Я почти не смею дышать, когда его рука бесстрастно ложится на мое плечо, как всегда, когда мы нуждаемся в обществе друг друга.

Мы с Брэном всегда были одной командой против тирана Лэна.

— Это... совершенно фантастично, Глин.

Я смотрю на него из-под ресниц.

— Ты издеваешься на до мной?

— Я бы не стал так говорить об искусстве. Я не знал, что ты скрываешь от нас этот талант.

Я бы скорее назвала это катастрофой, проявлением моей испорченной музы, чем талантом.

Это может быть чем угодно, только не талантом.

— Подожди, пока мама увидит это. Она будет в восторге.

— Нет. — Я отхожу от него, и прежние заверения переходят в ужас. — Я не хочу показывать ей... Пожалуйста, Бран, только не маме.

Она узнает.

Она увидит нарушение в жирных штрихах и хаотичных линиях.

— Эй... — Брэн притягивает мое дрожащее тело в объятия. — Все в порядке. Если ты не хочешь, чтобы мама видела, я не скажу ей.

— Спасибо. — я зарываюсь лицом в его грудь, и, наверное, пачкаю его одежду масляной краской, но не отпускаю его.

Потому что впервые после этого испытания я могу наконец отпустить его.

Я чувствую себя в безопасности от всего.

В том числе и от собственной головы.

Мои пальцы впиваются в спину брата, и он обнимает меня. Молча.

Вот почему я люблю Брэна больше всего. Он знает, как быть якорем. Он знает, как быть братом.

В отличие от Лэна.

Через некоторое время мы расстаемся, но он не позволяет мне уйти. Вместо этого он садится и смотрит на меня.

— В чем дело, маленькая принцесса?

Так папа называет меня. Маленькая принцесса.

Мама — настоящая принцесса. Та, которой папа поклоняется у ее алтаря и исполняет все ее мечты.

Я — дочь принцессы и, следовательно, маленькая принцесса.

Я вытираю влагу в глазах.

— Ничего, Брэн.

— Нельзя пробраться в подвал в пять утра, нарисовать это, а потом сказать, что это ничего. Это может быть любое слово под солнцем, но ничто не должно быть в списке.

Я беру палитру и начинаю смешивать случайные цвета, просто чтобы занять свой ум и руки.

Брэн, однако, не бросает свою затею. Он делает долгий обход, затем встает между мной и картиной, которую я точно собираюсь бросить в ближайший костер.

— Это из-за Девлина?

Я вздрагиваю, мое горло подпрыгивает вверх и вниз при слове «мой друг».

Когда-то моего самого близкого друга.

Мальчик, который понимал мою преследующую музу так же, как я понимал его одиноких демонов.

Пока однажды нас не разлучили.

Пока однажды мы не разошлись в разные стороны.

— Дело не в Деве, — шепчу я.

— Чушь. Думаешь, мы не заметили, что ты не такая, как прежде, после его смерти? Его самоубийство — не твоя вина, Глин. Иногда люди решают уйти, и ничто, что мы могли бы сделать, не остановило бы их.

Мои глаза затуманиваются, а грудь сжимается до невозможности нормально дышать.

— Просто брось это, Брэн.

— Мама, папа и дедушка беспокоятся о тебе. Я беспокоюсь о тебе. Так что если мы можем что-то сделать, скажи нам. Поговори с нами. Если ты не откроешься нам, мы не сможем никуда продвинуться в этой ситуации.

Я чувствую, что распадаюсь и теряю почву под ногами, поэтому я прекращаю смешивать и сую палитру ему в руки.

— Ты, наверное, можешь сделать красивый лес в стиле Брэна со всем этим зеленым.

Он не отказывается от палитры, но глубоко вздыхает.

— Если ты так хочешь оттолкнуть нас, ты можешь не найти нас, когда мы тебе действительно понадобимся, Глин.

Небольшая улыбка пробегает по моим губам.

— Я знаю.

У меня хорошо получается держать все это в себе.

Брэн не убежден и остается рядом, пытаясь выудить из меня информацию. Это, наверное, первый раз, когда я жалею, что меня нашел он, а не Лэн. По крайней мере, Лэн не стал бы давить.

Ему все равно.

Брэна это слишком волнует.

Как и меня.

Через некоторое время, однако, он берет палитру и уходит. Как только дверь закрывается, я падаю на пол перед картиной с изображением темного утеса, черной звезды и красных цветов страсти.

Затем я зажимаю голову между ладонями и даю волю слезам.

* * *

К тому времени, когда наступает день, я готова сбежать, не сталкиваясь ни с кем из своей семьи.

Я собираю чемодан для нового семестра, затем принимаю душ, который длится, наверное, целый час. Я вытираю рот, волосы, руки, ногти.

Везде, где ко мне прикасался этот психопат.

Затем я надеваю джинсы, топ и куртку, готовая отправиться в путь. Я достаю свой телефон и пишу смс своим девочкам. У нас есть групповой чат с тех пор, как мы были еще в пеленках, и мы всегда там общаемся.

Ава: Странно, что я теряю волосы из-за Ари? Она не хочет молчать о том, что хочет присоединиться к групповому чату.

Сесилия: Скажи ей, чтобы она снова подала заявление через два года, когда станет совершеннолетней. Мы здесь говорим только о больших девочках.

Ава: О больших девчачьих делах? Сучка, где? За последние... девятнадцать лет я не видела этого в вашем ханжеском меню.

Сесилия: Очень смешно. Катаюсь по земле, пока мы разговариваем. Нет.

Ава: Ты же знаешь, что любишь меня, Сес *целуещий эмодзи*.

Жонглируя сумкой на одном плече, я печатаю другой рукой.

Глиндон: Готова отправиться в дорогу в университет. Кто за рулем?

Вообще-то мы можем долететь до острова за меньшее время, но это значит лететь на самолете, а я боюсь летать.

На моем экране высвечивается ответ.

Ава: Не я. Это точно. Мы вчера не спали с мамой, папой, бабушкой и дедушкой, и я чувствую себя как зомби.

Сесилия: Я сделаю это. Дай мне еще час. Я все еще не нагулялась с мамой и папой.

Я собираюсь написать, что тороплюсь, но останавливаюсь на полуслове, когда Ава пишет ответ.

Ава: Буду скучать по маме и папе, как по гребаному дерьму. И по дедушке с бабушкой тоже. Вздох. Я даже буду скучать по нарушительнице спокойствия, Ари. Ребята, вы видели ее новый аккаунт в IG? Ariella-jailbait-Nash. Эта дерзкая маленькая сучка, клянусь. Если папа увидит это, он закроет ее нахрен. Я уже говорила, что из-за нее у меня выпадают волосы?

Учитывая, что они обе сентиментальны, если я скажу, что давайте уедем прямо сейчас, это будет выглядеть так, как будто это я убегаю от родителей или что-то в этом роде.

Это не так.

И действительно, я буду чертовски скучать по ним. Может быть, даже больше, чем Ава и Сесили будут скучать по своим, но иногда я просто не люблю себя рядом со своей семьей.

Когда я заглядываю вниз, обеденный стол уже оживленно гудит.

Мама ставит перед Брэном яйца, а папа помогает, но как-то мешает, потому что трогает ее при каждом удобном случае. За что она его ругает, но все равно смеется.

Я останавливаюсь у основания лестницы, чтобы понаблюдать за ними вместе. Это моя привычка с тех пор, как я была маленькой и мечтала о собственном прекрасном принце.

Папа большой, высокий, мускулистый и такой светловолосый, как будто он бог викингов, как любит называть его мама. Он также один из двух наследников состояния Кингов. Стальной человек с безжалостностью, о которой часто говорят в СМИ.

Однако рядом с мамой и нами? Он самый лучший муж и отец. Человек, который дал мне более высокие стандарты.

С самого детства я видела, как он относится к моей маме, как будто не может вдыхать кислород без нее. И я видела, как она смотрит на него, как будто он ее защитник. Ее щит.

Ее партнер.

Даже сейчас она качает головой, когда он скользит рукой по ее груди и крадет поцелуй с ее губ.

Ее щеки краснеют, но она не пытается его оттолкнуть. Я унаследовал ее рост и насыщенную глубину ее зеленых глаз. Но в остальном мы разные, как ночь и день.

Она такая талантливая художница, а я даже не могу дотянуться до ее лодыжки.

Она сильная женщина, а я просто... я.

Брэн не замечает, что рядом с ним происходит PDA, он элегантно режет яйца и сосредоточен на своем планшете. Наверное, читает какой-нибудь художественный журнал.

Мама замечает меня первой и быстро отталкивает папу.

— Глин! Доброе утро, малыш.

— Доброе утро, мам. — Я надеваю на лицо самую яркую улыбку, бросаю рюкзак на стул и целую ее в щеку, потом папу. — Доброе утро, папа.

— Доброе утро, маленькая принцесса. Куда ты прокралась прошлой ночью?

Я резко отступаю назад и смотрю на Брэна, который просто поднимает плечо.

— Не я один заметил.

— Я просто вышла подышать воздухом, — шепчу я, опускаясь рядом с братом.

Мама и папа занимают свои места, а мой отец садится во главе стола. Он берет вилку и нож и говорит, не откусывая.

— Ты могла бы подышать воздухом в пределах участка. Бродить по ночам опасно, Глиндон.

Вы даже не представляете, насколько верно это утверждение.

Я делаю глоток апельсинового сока, чтобы остановить себя от гнилых воспоминаний прошлой ночи.

— Оставь ее в покое, Леви. — Мама передает мне вареное яйцо — хорошо сваренное, как я люблю — с улыбкой. — Наша Глин уже большая девочка и может сама о себе позаботиться.

— Нет, если посреди ночи на нее нападет какой-нибудь сумасшедший подонок.

Я подавилась соком, который застрял у меня во рту. Брэн передает мне салфетку и странно смотрит на меня.

Дерьмо.

Пожалуйста, не говорите мне, что это написано у меня на лице.

— Не сглазь, — хмуро говорит ему мама, а потом показывает на яйцо. — Ешь, милая.

Я набиваю рот белком яйца, и мама качает головой, когда я практически выбрасываю большую часть желтка.

— Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает папа, похоже, с подозрением глядя на меня. Боже. Я действительно ненавижу, когда он работает в таком режиме. Он как криворукий детектив, выискивающий любую информацию.

— Нет, нет. Я в порядке.

— Хорошо. Но если тебе что-то понадобится, дай мне или своим братьям знать, — говорит он, проглотив еду.

— Обязательно.

— Кстати, о твоих братьях, — мама окидывает меня и Брэна своим суровым родительским взглядом. — Я слышала, что вы двое избегаете Лэндона в кампусе?

— Не то чтобы мы избегали его... — начала я.

— Дело в том, что у него нет времени на нас при том внимании, которое он получает от профессоров и студентов, — закончил Брэн, солгав сквозь зубы.

Потому что мы действительно стараемся проводить с ним как можно меньше времени.

— И все же. — Мама делает мне кусочек тоста, по-прежнему обращаясь со мной, как с маленькой девочкой. — Вы учитесь в одном университете и даже в одной художественной школе, так что я надеялась, что вы хотя бы сохраните свою связь.

— Мы будем работать над этим, мама, — говорю я умиротворяющим тоном, потому что, хотя Брэн и не враждебный, он определенно может поймать эту энергию, когда дело касается Лэна.

Я начинаю вставать, мой желудок чувствует тяжесть и категорически отказывается принимать пищу.

Поцеловав родителей на прощание и сказав Брэну о том, что мы увидимся позже, я подумываю поехать к дедушке, но он, скорее всего, сейчас на работе.

Кроме того, если легкий допрос папы взъерошил мне перья, то встреча с дедушкой наверняка заставит меня сломаться.

Поэтому я посылаю ему письмо с пожеланием доброго утра. Потому что мой дедушка не пишет смс. Даже не удостаивает их взглядом.

Я уже собираюсь убрать телефон, как вдруг приходит сообщение.

Я думаю, может быть, бабушка пишет от имени дедушки, но это неизвестный номер.

Мое сердце едва не вырывается из груди, когда я читаю слова.

Неизвестный номер: Может, тебе стоило умереть вместе с Девлином, а? В конце концов, таков был план, не так ли?

Глава 4

Глиндон

Остров Брайтон — это большой участок земли, окруженный лесами и морем, на котором расположены печально известные замки времен Средневековья.

Однако почти половина земли уже много веков используется в качестве образовательного центра. Другая половина заполнена местными жителями и множеством пабов, магазинов и развлекательных салонов для студентов.

Два больших, царственных университета занимают северную часть Брайтона. Один из них американский, а другой, где учусь я, — британский. Поступить в Королевский элитный университет — известный как КЭУ — так же сложно, как добиться аудиенции у королевы. Не только из-за платы за обучение, которую могут позволить себе только богатые и их дедушки, но и из-за жесткой системы образования.

Кампус разделен на различные университеты со всеми важными специальностями, такими как искусство, бизнес, медицина, право и гуманитарные науки. Обучение проходит от бакалавра до доктора философии.

Некоторые студенты проводят всю свою молодость между стенами, похожими на замок, и учатся до тех пор, пока не рухнут. Но они все равно делают это.

Почему?

Потому что выпускники получают диплом, который сразу же примет любой человек в мире. Основатели Королевского Элитного Университета подобрали лучших профессоров, лучших советников.

Все лучшее.

За исключением, может быть, места.

Потому что есть одна маленькая деталь, о которой я упоминала ранее. Мы делим север острова Брайтон с печально известным университетом.

Королевским университетом.

Они основаны неизвестными деньгами, пришедшими с другой стороны пруда. Большинство студентов там — американцы, и они высокомерны. Что забавно, потому что они называют нас снобами, шикарными богатыми детьми.

А они? Они — опасные дети.

Те, кто ходит так, будто они лучше всех, и с обещанием убийства на лице.

В их университете есть только три основных специальности. Бизнес, право и медицина. Вот и все. Кажется, раньше у них были гуманитарные науки, но их закрыли.

Сесилия говорит, что это потому, что в их телах нет человеческих костей.

В то время как КЭУ — шикарный, изысканный и пахнет старыми аристократическими деньгами, Королевский университет — это новые деньги, пристальные взгляды и угрожающие ауры.

Нам специально сказали держаться от них подальше.

Как можно дальше.

И мы так и делаем. Но это почти всегда происходит на спортивных мероприятиях.

Но в целом, между нашими двумя кампусами существует невидимая граница. Между нашими шикарными английскими манерами и их американскими.

Так было много лет. Задолго до того, как появились мои друзья и я. На самом деле, есть высокая стена, которая отделяет их кампус и общежитие от нашего.

Через нее нельзя перелезть или перепрыгнуть.

Стена, которая представляет собой глубокую пропасть между нами двумя. Если у нас с ними нет соревнований, мы не заходим в воды друг друга.

Вот почему я дергаю Сесили за руку и быстро останавливаю ее, чтобы она не ворвалась в их кампус.

Мы едва успели приехать и сейчас находимся возле металлических ворот. Наверху стоит золотой лев, держащий ключ, под которым искусно написано название «Королевский элитный университет».

Даже Ава, которая обычно обнимает свою виолончель, бросила ее и держится за другую руку Сесилии.

— Будь благоразумной, Сес. Если ты не смогла найти свои записи, это не значит, что их взял кто-то из студентов Королевского университета. У них нет доступа в наш кампус, помнишь?

Серебристые волосы Сесили падают в беспорядке, когда она пытается освободиться от нашей хватки. Ее черная футболка с надписью How About No как бы передает все ее настроение.

— Их дурацкий логотип футбольной команды был на моем шкафчике. Это они. И я собираюсь довести дело до конца.

— И пропасть без вести? — Я вздыхаю, чувствуя, как напряжение нарастает.

— Невелика цена для того, чтобы поймать этих уродов.

—Ты не будешь так говорить, когда они запрут тебя в своем подвале или еще где-нибудь. — Ава вздрогнула, а затем шепотом спросила: — Знаешь, ходят слухи о том, что их финансирует мафия? Я полностью верю в это. И я точно не позволю, чтобы тебя разрубили на куски в стиле мафиозных фильмов девяностых.

— Мы в стране закона, — говорит Сесили с чистой решимостью, и, похоже, она даже верит в это.

— Для некоторых людей закон — это дерьмо, — говорю я, чувствуя, как ужас двухдневной давности подкатывает к горлу.

— То, что она сказала. — Ава качает головой вверх-вниз, затем откидывает назад свой светлый хвост. — Теперь мы можем вернуться в общежитие, не беспокоясь о том, что завтра в море будет плавать труп Сес?

Я могу сказать, что Сесили хочет продолжить свой первоначальный план, несмотря на наши предупреждения. Обычно она спокойна, но не тогда, когда трогают ее вещи, и, честно говоря, я думаю, что ей наплевать на репутацию студентов Королевского университета.

Она может даже стать свидетелем того, как они совершают ужасные поступки, и предпочтет подвергнуть их психоанализу, вместо того чтобы убежать.

Как и ее волосы, для меня она серебристая, не совсем белая, и может быть замазана черным.

Ава, без сомнения, розовая, как ее платье, аура и характер.

— Простите?

Мягкий голос прерывает наши с Авой попытки затащить Сесили обратно с нами в общежитие.

Мы живем в одной небольшой квартире на самом верху, которая стоит целое состояние, но, по крайней мере, дает нам возможность оставаться вместе.

Я оглядываюсь назад и вижу невысокую девушку, примерно моего роста, но гораздо стройнее и с легким телом, стоящую возле ворот КЭУ. Ее каштановые волосы спадают на шею, а голубые глаза большие и захватывающие на фоне ее мелких черт. Держа нежно-розовый рюкзак с пушистым котенком-брелком на одном плече, она ставит свой чемоданчик на асфальт и смотрит на нас.

На ней фиолетовое платье с кружевным подолом с элегантностью, которая соперничает с гардеробом принцессы Авы.

Мои подруги, как и я, пристально изучают ее. Это Ава спрашивает:

— Тебе что-то нужно?

— Да, не могли бы вы сказать мне, где находится школа искусств?

Американка.

Новая девушка, которая, должно быть, только что окончила школу, определенно американка — если судить по акценту. И хотя у нас есть несколько американских студентов в КЭУ, их очень мало. Они всегда стараются попасть в Королевский университет первыми. Именно поэтому почти все британские студенты даже не пытаются поступать в другой университет.

— Возможно, ты заблудилась? — говорю я теплым тоном, а затем указываю ей за спину. — Королевский университет находится в той стороне

— О, я знаю. У них там нет балетной школы, поэтому я подала заявление сюда и, к счастью, была принята между семестрами. Я собираюсь попробовать поступить в колледж помимо балета, но посмотрим, что из этого выйдет. — Она ярко улыбается. — Кстати, я Анника Волкова. Вы можете называть меня Ани или Анна. Только не Ника.

— Я Ава Нэш. Виолончелистка. Я изучаю классическую музыку в Школе искусств и музыки.

— Сесилия Найт. Специалист по психологии.

Новенькая, Анника, ожидающе смотрит на меня, и я понимаю, что она ждет, когда я тоже представлюсь.

В последнее время я настолько не в себе, что это немного смущает. Может, мне стоит запереться в своей комнате на ближайшую неделю?

— Глиндон Кинг. Я студентка художественной студии в той же школе, что и Ава.

— Приятно со всеми познакомиться. Уверена, мы поладим.

— Судя по твоему чувству стиля, я уверена, что мы поладим. — Ава приклеилась к Аннике. — Давай мы сначала покажем тебе твою новую школу.

Сесили сдвигает очки в черной оправе на нос и качает головой в жесте «ну вот, опять». Ава всегда была самой общительной из нас, и она, вероятно, встретила свою пару в лице Анники, поскольку они с удовольствием болтают о моде и последних тенденциях.

Мы позволяем Аве вести Аннику через огромные залы, а мы с Сесили отстаем на шаг.

Я чувствую вспышку движения в периферийном зрении и замираю. Медленно обернувшись, я обнаруживаю, что вокруг гудят студенты.

Но волосы на моей шее встают дыбом, а пот струйками стекает по спине.

Сесили подталкивает меня.

— Хочешь поспорить, сколько времени пройдет, прежде чем она назовет новенькую своей подружкой?

Я вздрагиваю и сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть.

— Что? А... Ава? Да, наверное, скоро.

Сесили останавливается на месте, пристально глядя на меня.

— Что случилось, Глин? Ты выглядишь так, будто увидела призрака.

— Ничего... Я просто отключилась.

Она касается моей руки, и я понимаю, что не стоит принимать это как должное. Сесили из тех, кто хранит свои эмоции в сейфе, поэтому тот факт, что она предлагает мне хоть какое-то утешение, само по себе имеет большое значение.

— Я знаю, что боль еще не утихла, но со временем все пройдет, Глин. Я обещаю.

Я ошарашено смотрю на нее, а потом понимаю, что она говорит о Деве. Это тоже должно было быть моей первой мыслью, но прямо сейчас? Когда я почувствовала тень, преследующую меня?

Это определенно не было у меня на уме.

— Спасибо, Сес. — Я погладила ее по руке, благодарная за то, что она у меня есть.

Она на год старше нас с Авой и самая серьезная из всех нас, но в ней есть чувство материнства. Наверное, именно поэтому она решила изучать психологию.

Если я расскажу ей о той ночи, она выслушает и не осудит меня.

Но это значит, что мне придется рассказать ей, почему я вообще там оказалась, а этого просто не произойдет.

Не в этой жизни.

Маленькая улыбка приподнимает ее губы.

— Пойдем, спасем бедную душу от Авы.

— Как насчет того, чтобы вместо этого ты спасла меня от моих страданий? — Прохладный тон застает нас врасплох, и вскоре обладатель этого голоса врывается в пространство между мной и Сесили и обхватывает нас за плечи.

Ремингтон Астор, или просто Реми, который старше меня примерно на три года, улыбается нам со своим всеобъемлющим обаянием. Его карие глаза искрятся озорством и чистой бедой. Он строен, как греческий бог, и имеет аристократический нос, который, как он любит напоминать нам, соответствует статусу «его светлости». Маленькая присказка о Реми: он всегда говорит о себе в третьем лице и говорит такие вещи, как «моя светлость сделал это» и «моя светлость сделал то».

Кто-то еще следует за ним. Мой кузен, Крейтон. Ну, технически, Крей — мой троюродный брат, поскольку мой отец и его отец — двоюродные братья. Однако мы с братьями всегда называли его отца дядей Эйденом.

Он на год старше меня и настолько тихий, что его голос едва слышен, но это не следует принимать за застенчивость. Этому маленькому засранцу просто наплевать на всех.

И вообще на все.

Его молчание — всего лишь проявление его скуки. И каким-то образом это привлекает к нему все внимание в кампусе, а он даже не пытается. Так было с тех пор, как мы учились в средней школе.

Это, а также тот факт, что он много дерется.

И хотя его резкие черты лица и пронзительные голубые глаза имеют отношение к его популярности, именно его позиция «мне плевать» заставляет девушек таять от него быстрее, чем сыр на пицце.

Чем больше он их игнорирует, тем более популярным он становится. Реми это не нравится, так как Крей отнимает у него статус «золотого мальчика».

Они оба специализируются на бизнесе — Крей на втором курсе, а Реми на четвертом. Нет нужды говорить, что девушки в бизнес-школе падают на колени, чтобы получить хоть каплю их внимания.

Я росла с этими парнями всю свою жизнь. Наши родители дружили с тех пор, как они учились в школе, и мы продолжаем это наследие.

Когда вы являетесь детьми родителей, обладающих статусом богов, вы учитесь держаться вместе. Чтобы как-то противостоять давлению таких родителей.

Это одна из причин, почему мы близки по природе. В каком-то смысле, Реми и Крей ничем не отличаются от Лэна и Брэна.

Ладно, может быть, только Брэна. Лэн находится в своей собственной лиге.

Сесили закатывает глаза на драматический тон Реми.

— И что это может быть за несчастье?

— То, что никто из вас, девочки, не попросил меня подвезти до кампуса. Я даже припас все ваши любимые песни для поездки.

— Это потому, что мы прекрасно умеем водить машину, — говорит Сесили. —Кроме того, ты оставил без ответа сообщение, которое я тебе отправила.

— Moi? – мне? — Он отпускает меня, берет свой телефон и останавливается на месте. — Ни за что на свете... Крей, маленький засранец. Что ты сейчас сделал? Ты взломал мой телефон?

Мой кузен, который стоит по другую сторону от меня, пожимает плечами, но ничего не говорит.

Я поворачиваю голову и вижу телефон Реми, заполненный порнографическими картинками.

— Свинья, — говорю я себе под нос.

Сесили краснеет, и если бы здесь была Ава, она бы назвала ее ханжой, потому что в каком-то смысле так оно и есть. Сесили просто не очень хорошо относится к любым разговорам сексуального характера.

— Ты отвратителен, — говорит она Реми.

— Нет, это Крей. — Реми хватает моего кузена за воротник его рубашки-поло. — Это он взломал мой телефон и записал все это.

Выражение лица Крея остается невозмутимым.

— Доказательства?

— Я выбью всю дурь из твоей задницы, наглый ублюдок.

— Можешь попробовать.

— Я не могу в это поверить! — ворчит Реми. — Я усыновляю чудака под зонтиком моей светлости, а он пытается саботировать не только мой статус популярности, но и мое благородное имя. Я отрекусь от тебя, отпрыск! Не прибегай ко мне с поджатым хвостом, когда не сможешь самостоятельно выскользнуть из толпы.

— Я выживу.

Методичный, несколько безэмоциональный ответ Крея только еще больше разозлил Реми.

— Не пиши моей светлости, когда тебе скучно.

— Это ты так делаешь

Реми сужает глаза, затем ухмыляется.

— Я не буду прикрывать тебя, когда позвонят твои родители. Попробуй побороть это, отпрыск.

Сесили переплетает свою руку с рукой Крея.

— Не обращай на него внимания. У тебя есть мы.

— Эй!! Не кради моего приемного сына. — Реми отталкивает ее и осматривает Крея. — Самка пумы что-нибудь сделала с тобой, отпрыск? Скажи моей светлости, и я позабочусь о ней.

Мой кузен поднимает бровь.

— Я думал, ты отрекаешься от меня?

— Глупости. Если я отрекусь от тебя, как ты выживешь?

— Ты уверена, что не наоборот? — Сесили скрестила руки. — Твое внимание к Крейту — это метод, который ты используешь, чтобы чувствовать, что делаешь добро, так что это самообслуживание.

— Звонили из полиции ботаников и сказали, что ты слишком ботаник, чтобы кому-то понравиться.

— Уверен, что это не полиция мужских шлюх, которая сказала, что у тебя повышенный риск венерических заболеваний?

— Это говорит ханжа.

— Если ты думаешь, что это оскорбление, попробуй еще раз. По крайней мере, я не подвергаюсь риску заражения венерическими заболеваниями.

—Есть такая штука, называется презерватив. Слышал о таком? О, прости, забыл, что ты ханжа.

— Однажды он забыл воспользоваться презервативом, — говорит Крейтон, и мы все поворачиваемся к нему.

Реми закрыл его головой.

— Не выбалтывай секреты моей светлости, наглый ублюдок.

Сесили, как собака, нашедшая кость, бросается на Реми со злобностью воина.

Я смеюсь, или, точнее, выдавливаю смех, притворяясь, что счастлива больше, чем есть на самом деле. Притворяюсь, что эта сцена может помочь уменьшить хаос, бурлящий внутри меня.

В периферийном зрении мелькает черная точка, и я кручусь так быстро, что удивляюсь, как не споткнулась.

Это снова было там.

Я уверена, что кто-то смотрел на меня из тени, следя за каждым моим движением.

Тепло моего тела поднимается, и я потираю ладонью бок своих шорт. Один раз.

Дважды.

Мой телефон горит в кармане, и я не могу перестать думать о сообщении, полученном два дня назад.

Я отказалась думать о нем в тот момент, задвинула его на задний план и притворилась, что оно принадлежит к остальному багажу, который разрушает мою жизнь. Но я больше не думаю, что могу так поступать.

Дело уже не в Деве?

Или все намного хуже?

Разговоры в группе, в которой я нахожусь, начинают растворяться, превращаясь в белый шум. Мое зрение становится размытым.

Все расплывается.

Я даже не вижу своих пальцев.

Моя правая нога делает шаг назад, затем другая. Я отступаю, но не знаю, куда.

Или как.

Я уверен только в том, что мне нужно убираться отсюда.

Сейчас.

Я напишу ребятам позже и скажу, что почувствовала себя неважно. Хотя, возможно, мне нужно сменить эту отговорку, учитывая, что в последнее время я использовала ее довольно часто...

Сильная рука прижимается к моему рту, и я вскрикиваю, когда меня отбрасывает назад.

Единственный звук, который вырывается из меня, — это жуткий, приглушенный шум, переполненный отчаянием за жизнь.

Жестокая рука обхватывает мой рот, когда я ударяюсь спиной о стену. Мои глаза расширяются, когда встречаются с глазами психопата.

Они тусклые, безжизненные — совсем как две ночи назад.

Он говорит, его голос — мрачный шепот.

— Тебя трудно застать в одиночестве, Глиндон.

Глава 5

Глиндон

Дедушка однажды сказал мне, что будут времена, когда я буду чувствовать себя в такой ловушке, что выход покажется невозможным.

Я буду задыхаться.

Я буду чувствовать себя не в своей тарелке, как будто все стены смыкаются вокруг моего сердца.

Он сказал, что если я буду чувствовать себя так, то главное — сохранять спокойствие, не позволять страху просочиться внутрь.

Катастрофа может убить или не убить тебя, принцесса. Но страх перед ней точно тебя прикончит.

Я хотела бы иметь достаточно доступа к своему мозгу, чтобы использовать его для осмысления слов дедушки. Я бы хотела быть сильной, как он, дядя, папа или мама.

Если бы я не думал о том, как раствориться в стене или земле.

Или куда угодно, лишь бы не в поле зрения незнакомца. Его тело накрывает меня спереди, и все это твердое, сильное и такое страшное, что мне кажется, будто меня сейчас вырвет.

Воспоминания о том, что было две ночи назад, режут мое уязвленное сознание, а в голове кричат противные голоса.

Громко.

Громче.

Я думаю... У меня паническая атака.

У меня не может быть панической атаки. Я всегда была в некотором роде апатичной, из меня трудно вытащить эмоции, и еще труднее перевести их в сенсорный мир без кисти. Так какого черта я паникую?

Мои глаза не отрываются от приглушенных глаз незнакомца, и тут меня осеняет.

Это из-за них у меня такая реакция.

Эти глаза, которые напоминают столкновение дождливого леса с ночью. Ночью я не могла расшифровать их цвет, но даже на свету зеленый и синий настолько темные, что кажется, будто они бесцветные.

Он бесцветный, и не в смысле безвкусный, а в прямо противоположном смысле.

Мама говорит, что глаза — это окно в душу человека. В таком случае, там, где должна быть душа этого ублюдка, находится черная дыра.

Рука, которой он прижимает меня к стене, не жесткая, но достаточно твердая, чтобы понять, что именно он обладает силой. Тот, кто может превратить простое прикосновение в акт насилия, как он делал это раньше. Поскольку у меня уже была встреча с ним, он уже подтвердил свою дикость и то, что никакие общественные стандарты его не связывают. Поэтому, несмотря на то, что он держит меня с бесконечной легкостью и кажется, что он не применяет никакой силы, я знаю лучше.

Я действительно, действительно знаю лучше.

Горячее дыхание целует мою щеку, когда он поднимает руку над моей головой и наклоняется, чтобы говорить так близко к моему лицу, что я чувствую вкус слов вместо того, чтобы слышать их.

— Я уберу руку от твоего рта, и ты замолчишь. Закричишь, и я прибегну к неприятным методам.

Я продолжаю смотреть на него, чувствуя себя в ловушке из-за его роста и телосложения. Два дня назад он казался мне крупным, но теперь он как будто стал еще больше.

Его пальцы сгибаются на моих щеках, требуя всего моего внимания.

— Кивни, если поняла.

Я медленно киваю головой. У меня нет никакого желания выяснять, что этот псих находит неприятным. Кроме того, я убеждена, что он не сможет ничего со мной сделать, когда вокруг столько людей.

Да, мы находимся в уединенном месте возле библиотеки, но это не значит, что никто не проходит мимо. Это все равно общественное место.

Он убирает руку от моего лица, но прежде чем я успеваю вдохнуть воздух, он проводит ею по впадине моего горла, его пальцы впиваются в бока. Это не для того, чтобы задушить меня, а скорее для того, чтобы обозначить угрозу.

Это означает, что если он захочет, то в любой момент может лишить меня воздуха.

— Ты сказал, что отпустишь меня. — Я благодарна тому, что говорю спокойно, и я не паникую, абсолютно позорная версия, которая была раньше.

— Я сказала, что уберу руку, а не то, что отпущу тебя.

— Ты можешь меня отпустить?

— Мне нравится, когда ты спрашиваешь, но ответ на твой вопрос – нет. — Подушечки его пальцев вдавливаются в плоть моей шеи. — Мне нравится эта позиция.

Не похоже, что ему что-то может нравиться. Черт, его выражение лица настолько нейтрально, что трудно представить, что он делает что-то веселое.

У него вообще есть эмоции, как у всех нас?

Учитывая, что он был готов увидеть мою смерть только для того, чтобы сфотографировать меня, а потом заставил меня отсосать ему, вероятно, нет.

Тем не менее, я заставляю себя смотреть в его апатичные глаза ценой того, что меня поглотит их темнота.

— Чего ты хочешь от меня?

— Еще не понял, но скоро пойму.

— Пока ты здесь, тебе также следует выяснить, как ты выберешься из тюрьмы.

Легкая ухмылка наклоняет его губы.

— Почему я должен сидеть в тюрьме?

— За нападение на меня, — шиплю я себе под нос, наблюдая за окружающей обстановкой на предмет прохожих.

— Тот факт, что ты говоришь об этом тихим тоном, означает, что ты не сообщила об этом.

— Это не значит, что я не сообщу.

— Во что бы то ни стало, сделай это.

— Ты не боишься?

— С чего бы мне бояться?

— Тебя могут арестовать

— За минет, который ты так любезно предложила?

— Я ничего тебе не предлагала. — Огонь бурлит в моих венах, и я пытаюсь высвободиться, но его безжалостная хватка на моей шее не позволяет мне даже пошевелиться.

— О, но ты предлагала. Ты сказала, что предпочитаешь губы, а не киску или задницу.

— Потому что моя жизнь была под угрозой!

Он поднимает плечо.

— Семантика.

Я смотрю на него. Как будто действительно смотрю на его беспорядочные волосы и мускулы, проступающие сквозь черную рубашку. Я смотрю на его пассивное лицо и неизменные глаза, и я почти уверена, что в этот момент имею дело с роботом.

— Ты... действительно не думаешь, что сделал что-то плохое, не так ли?

— Разве спасение тебя считается чем-то плохим?

— Ты не спасал меня!

— Ты собиралась упасть навзничь, но я поймал тебя. Насколько я знаю, в любом словаре это называется спасением, так что, может, ты проявишь больше благодарности?

— О, простите. Как я должна это сделать? Снова встать на колени?

— Предпочтительно. — Его большой палец ласкает мою нижнюю губу, и у меня перехватывает дыхание, когда он произносит: — Мне нравятся эти губы. Им не хватает опыта, но они компенсируют это чистым энтузиазмом. Есть что-то в нервной энергии первого раза и твоей невинности, что сделало это незабываемым. Готов поспорить, что ощущения будут еще более эйфорическими, когда я разорву твою киску и заставлю тебя подпрыгивать на моем члене.

Мой рот раскрывается, я полностью теряю дар речи. Незнакомец пользуется случаем и прижимает большой палец к моей нижней губе так сильно, что мне кажется, он пытается приклеить ее к моему подбородку.

— Я все время представляю, как ты будешь выглядеть, когда я повалю тебя на землю и засуну свой член глубоко в твою киску. Держу пари, будет трудно выбрать между ею и твоим ртом.

Я дрожу, и понимаю, что мои пальцы дергаются, а конечности почти отказали. Но я все равно смотрю на него.

— Почему ты так со мной поступаешь? У тебя такая внешность, с помощью которой ты можешь заполучить любую девушку, которую захочешь. Почему я?

Волчья ухмылка перекосила его рот.

— Ты считаешь меня привлекательным?

— Черта с два.

— Ты только что сказал, что у меня есть внешность, которая нравится девушкам.

— Физическая, которую может увидеть каждый.

— Я не интересуюсь никем. Сейчас я сосредоточен на тебе.

— Но почему?

Он поднимает плечо.

— Не понимаю.

Моя челюсть болит от того, как сильно я ее сжимаю. Этот ублюдок превратил мою жизнь в кошмар за последние пару дней, и он даже не знает почему.

И я провоцирую его. Возможно, это не лучший выбор, но у меня нет другого способа причинить ему боль.

— Я бы никогда, никогда не уделила тебе время и не посмотрела в твою сторону, если бы у меня был выбор. Никогда.

— Никогда не говори никогда, детка.

— Я не твой ребенок.

— Ты, блядь, будешь той, кем я тебя назвал, детка. — Он снова тянет меня за губу, прежде чем отпустить мой рот.

Она распухла, и так болит, как будто я целовалась несколько часов.

Нет, нет. Я не собираюсь думать о поцелуях, пока этот мудак здесь.

— Серьезно, что ты хочешь от меня? Я даже не знаю твоего имени, и понятия не имею, откуда ты знаешь мое.

— Возможно, у нас больше общего, чем ты думаешь.

— Что... это значит?

— Ты умная девочка. Ты поймешь это.

— Так же, как и ты поймешь, что тебе от меня нужно? — Я не могу скрыть сарказм в своем тоне, и он улыбается.

— Именно. Ты быстро учишься.

— Но не настолько быстро, чтобы найти способ избавиться от тебя.

— С твоей стороны это невозможно, так что не жарь эти нейроны понапрасну. Просто... будь хорошей.

— Кто ты такой, черт возьми, чтобы говорить мне, должна ли я быть хорошей, плохой или чем-то средним?

— Мне не нужен ярлык, чтобы получить то, что я хочу. Ты уже знаешь это.

Внезапная дрожь пробегает по моей системе. Он тонко напоминает мне о том, как он легко перешел от пустяка к полному нарушению, и что если я спровоцирую его, не будет ничего необычного в том, что он сделает то же самое.

Снова и снова, пока я не усвою урок.

Я не могу побороть желание встретиться с ним лицом к лицу.

— Что именно это значит? Снова будешь принуждать меня?

— Я бы не хотел. В отличие от того впечатления, которое я произвел на утесе, насилие не является моим первым методом выбора. Однако, если мне придется прибегнуть к неприятным вариантам, я это сделаю. Так что не заставляй меня, детка. Я бы предпочел, чтобы мы начали с чистого листа.

— Пошел. Ты.

Он издает низкий смешок, который посылает мурашки по моему позвоночнику. Он не достигает его глаз, даже близко, но это первый раз, когда он проявляет хоть какое-то подобие человеческих эмоций. И я не знаю, почему я запомнила каждую секунду этого.

— Такой грязный рот для такого милого личика. — Звук исчезает так же быстро, как и появился, когда его пальцы хватают меня за горло. Сильно. Так сильно, что он практически душит меня. — Посылать меня — это не определение чистого листа, Глиндон. Мы только что говорили о том, что ты хорошая, так как насчет того, чтобы придерживаться этого, а?

Он отпускает меня так же быстро, как схватил, и я с трудом хватаю воздух, мои легкие почти отказали.

— Что, черт возьми, с тобой не так, почему ты меня душишь?

— Как еще я смогу привлечь твое внимание? Кроме того... — Он потирает большой палец об остальные пальцы. — Мне нравится чувствовать твой учащающийся пульс.

Я сглатываю, как будто меня ударили в живот. За его словами скрывается столько темных эмоций, и я не знаю, кричать мне или плакать — или делать и то, и другое одновременно.

Он отступает назад, возвращая пространство, которое так неожиданно занял.

— Я присмотрю за тобой. Будь умницей, детка.

И затем он уходит, смешиваясь с толпой, как будто он не просто украл мой воздух и существование.

Я прижимаюсь к стене, держа голову между ладонями.

Что, черт возьми, только что произошло? Чем я привлекла такого хищника?

И самое главное, что я могу сделать, чтобы держать его подальше от себя?

— Килл!

Я поднимаю голову и вижу Аннику в сопровождении Авы. Ее брови вскидываются, когда она смотрит туда, где незнакомец исчез в толпе.

— Килл? — Я заикаюсь, несмотря на себя, а Ава смотрит на меня пристально.

Она прекрасно знает, что я не из тех, кто заикается или говорит, не взвешивая каждое слово. Но сейчас обстоятельства другие. Я думала, что кошмар закончился две ночи назад, но, оглядываясь назад, я должна была понять, что он только начался.

Я каким-то образом привлекла внимание безграничного, бездушного монстра.

— Киллиан Карсон, — говорит Анника. — Очаровательный бог нашей школы и Королевского университета. Он учится на четвертом курсе медицинского факультета, хотя ему всего девятнадцать лет. Очевидно, он пропустил несколько курсов, как и я. Хотя я пропустила только один, и мне семнадцать. Кстати, мне скоро исполнится восемнадцать, так что не обращайся со мной как с ребенком.

Подождите.

Он учится в Королевском университете? Так вот откуда он знает мое имя? Но я не общаюсь ни с кем из этого университета, кроме Девлина, когда мы тайком прогуливались.

Он нашел меня на IG и после этого мы общались, а потом встретились.

Кроме этого, я не так хорошо знакома с «опасными» детьми.

Хотя я слышал о двух печально известных клубах в Королевском университете — Язычники и Змеи. Оба имеют мафиозное прошлое, правят университетом и являются соперниками.

Если это не достаточно весело, они оба ненавидят наш собственный клуб, наделенный властью, Элиты.

Они втроем участвуют в подпольных боях, спортивных состязаниях и жутких ночных мероприятиях, о которых говорят только тихим голосом за закрытыми дверями.

О, и помните моего брата, Лэна? Он нынешний лидер Элиты.

Значит ли это, что незнакомец — Киллиан, очень подходящее чертово имя — знает меня из-за моего брата?

Но опять же, Лэн всегда держал деятельность клуба отдельно от своей личной жизни.

— Откуда ты его знаешь? — спрашиваю я Аннику, несмотря на себя.

Она постукивает себя по подбородку.

— Мы... вроде как кружимся в одних кругах. Ну, не совсем. Мы не друзья или что-то в этом роде, Боже упаси. Он, ну, можно сказать, знаком с моим братом. Подумаешь, они очень близки, и мне специально сказали держаться подальше. Я имею в виду, что брат лишит меня социальных сетей, если я подойду к его друзьям. Вы можете себе представить такую пытку? — Она обхватывает себя руками. — У меня просто мурашки по коже.

— О Боже! — Ава щелкнула пальцами. — Я знала, что твой фамилия звучит знакомо. Твой брат — Джереми Волков, не так ли?

— Тот самый Джереми Волков? — повторяю я, недоверчиво.

Я дипломированный отшельник, но даже я слышала это имя, как только ступила на Брайтон-Айленд. Джереми Волков старше нас, ровесник моих братьев, и сейчас заканчивает магистратуру.

Причина, по которой его имя так печально известно в обоих наших кампусах, заключается в том, что он — бог, которому нельзя перечить.

Говорят, что он убил того, кто вывел его из себя — привязал к его телу камни и бросил на дно океана. Однажды один студент упал на его машину и уехал со сломанной ногой.

В другой раз кто-то случайно пролил на него воду, а затем, спасаясь от его гнева, ударил себя кулаком.

Конечно, это все слухи, но это жестокие слухи. Такие слухи, которые ясно говорят нам, крестьянам, держаться от него подальше.

Потому что, конечно же, Джереми — лидер Язычников. Ходят слухи, что процесс посвящения в члены клуба начинается с пролития крови.

Ходят также слухи, что остальные Язычники такие же сумасшедшие, как и он. Некоторые даже хуже.

Я не знал их имен раньше, но что-то подсказывает мне, что Киллиан принадлежит этому клубу.

Килл.

Так назвала его Анника, которая сейчас переминается с ноги на ногу. Он из тех, кто «убивает».

Дедушка Генри, мамин отец, говорил мне, что у каждого человека есть доля правды в значении его имени.

Киллиан — он полностью оправдывает значение своего имени.

Анника опускает голову.

— Каковы шансы вернуться к тому времени, когда ты узнала эту часть информации о моем брате?

— Никаких, — говорит Ава. — Не могу поверить, что вы брат и сестра.

— Я имею в виду, он не такой плохой, как говорят слухи. Он самый лучший брат на свете и заботится обо мне.

— Он разрушает жизни людей ради забавы, — говорит Ава совершенно искренне.

— Мы не можем выбирать братьев и сестер? — Анника пытается неловко улыбнуться.

— Могу с тобой согласиться. — Ава вздыхает. — И все же. Это огромная новость. Я удивлена, что он позволил своей сестре учиться в КЭУ. Я думала, он нас ненавидит.

— Наверное, ненавидит, раз он сказал, цитирую: «В КЭУ полно бесхребетных, избалованных сопляков, которые только и знают, как тратить свои трастовые фонды и не имеют ни малейшего представления о том, как их приумножить». И он не имел права голоса, поскольку я получила папино одобрение после долгих упрашиваний и обещаний быть хорошой. Но ни один из этих методов не сработал. Единственное, что помогло, это то, что мама убедила его. К счастью для меня, он не может ей отказать. — Она усмехается, а затем смотрит между нами овечьим взглядом. — Ты меня не ненавидишь?

— С чего бы? — Я придвигаюсь ближе к ней. — Добро пожаловать на борт.

— Да, — вторит Ава. — Твой брат — страшный придурок, но ты — просто куколка.

Она краснеет, и кажется, что комплимент ей очень приятен.

— О, спасибо.

Ава и Анника немного похвалили друг друга, после чего Анника изучила меня, словно в поисках свисающей конечности.

— Я знаю, что мы только что познакомились, но я чувствую необходимость предупредить тебя о Килле. Если ты думаешь, что мой брат плохой, то Киллиан может быть еще хуже. Он всегда был популярен, ему поклонялись, перед ним стелились, как перед Богом на земле, но что-то в нем не так, понимаешь? Как будто вся его светская жизнь — это фасад для того, что на самом деле скрывается внутри. Его улыбка никогда не достигает его глаз, а все его отношения были интрижками и переписками. На самом деле, я не думаю, что у него когда-либо были отношения. Даже его родной брат не слишком заботится о нем. Как будто он живет, но не жив... как будто он...

— Монстр, — закончил я за нее.

— Я хотела сказать психопат. В любом случае, он — плохая новость, и я не хочу, чтобы ты пострадала.

Слишком поздно.

Он уже забрал часть меня, которую я никогда не смогу вернуть.

— Он состоит в тайном клубе твоего брата? — спрашивает Ава, затем наклоняется, чтобы прошептать: — Язычники?

Анника слегка смеется.

— Ха... ха... Я не должна говорить об этом, иначе Джер убьет меня. Но да, неважно. Килл, наверное, вообще главный вдохновитель этого.

— Чем они там занимаются? — спрашивает Ава, приближаясь к ней, как учитель, допрашивающий тихого ученика.

— Не знаю, мне все равно. Я не лезу в их дела, и это позволяет мне летать под их радаром. То есть, я догадываюсь о том, что происходит, потому что я нравлюсь охранникам, но я делаю вид, что ничего не понимаю.

Я потираю ладонью свои шорты, обдумывая ее слова. Значит ли это, что если я останусь неподвижной, то тоже проскочу под их радаром?

Мой телефон пищит, и я вздрагиваю, прежде чем медленно достаю его.

Неизвестный номер: Осторожно, Глиндон. Ты можешь случайно стать следующей мишенью.

Глава 6

Киллиан

Я рано понял, что не вписываюсь в нормализованное, застойное, проповедуемое общество.

Я рожден, чтобы править им.

Без вопросов.

Контроль — это не просто потребность или мимолетное желание. Это такая же насущная необходимость, как дыхание.

Глубоко внутри меня скрывается серийный убийца с извращенными фетишами и постоянными требованиями насытить свои желания. Иногда это желание достаточно тусклое, чтобы его игнорировать, но иногда оно становится настолько сильным, что красный цвет становится единственным цветом, который я вижу.

Однако я не страдаю низким контролем импульсов, как некоторые другие идиоты. И уж точно я не позволю простому навязчивому желанию, одержимости или фиксации лишить меня контроля.

Именно поэтому необходимо, чтобы этот серийный убийца развлекался, утолял жажду и был абсолютно спокоен.

Если бы моя истинная сущность была раскрыта миру, ситуация осложнилась бы, и на мамином лице появились бы уродливые слезы. Она думает, что я исправился, и так будет до самой ее смерти.

Или моей.

Мой отец гораздо резче и, следовательно, его труднее убедить в моих привычках к общению, но в конце концов он придет в себя.

Либо так, либо он добровольно решит причинить боль моей маме, а это то, что он скорее умрет, чем сделает.

Удобно иметь родителей, которые любят друг друга до безумия. Таким образом, они могут сосредоточиться друг на друге и на своей семье мечты, а не на моих поганых наклонностях.

Ашер и Рейна Карсон — неприкасаемые светские львы Нью-Йорка. Папа — управляющий партнер мега-гигантской юридической фирмы дедушки и использует свое влияние, чтобы спасать стариков от юридического дерьма. Мама, однако, выбрала совершенно иной путь и является основателем бесчисленных благотворительных организаций. Настоящая бессмертная социальная бабочка и клон матери Терезы в ее лучшем исполнении.

А еще есть их золотой ребенок — Гарет. Нейротипичный Гарет. Тот, кто идет по стопам наших родителей, Гарет. Образцовый студент-юрист и доброволец-благотворитель Гарет.

Он определенно тот ребенок, на которого они рассчитывали, когда воскуряли фимиам во время сеансов деторождения. Он не только похож на них по комплекции, но его существование также дает им удовлетворение от того, что они родители.

Это точно не я, и причина довольно проста.

Когда-то давно меня мучило желание заглянуть под кожу животных. Людей тоже, но у меня был доступ только к животным. Я подумывал разрезать ножницами нашего толстого кота Сноу, но мама плакала, когда он заболел, поэтому я оставил его в покое.

Как только я смог вскрыть несколько мышей, которых поймал на помойке, я прибежал домой и принес их маме, радуясь, что наконец-то могу увидеть, что скрывают их красные глаза.

Она чуть не упала в обморок.

Своим семилетним умом я не совсем понимал ее реакцию.

Она должна была гордиться мной. Она гордилась, когда абсолютно ленивый Сноу принес ей насекомых.

— Это потому что я разлил кровь по всему дому? Не волнуйся, мама. Горничная все уберет, — вот что так естественно говорил я, плача в папиных объятиях.

Я никогда не забуду, как они смотрели на меня тогда — мама с ужасом. Папа — с нахмуренными бровями, сжатыми губами и... я думаю, с болью.

В тот момент казалось, что они оплакивают смерть своего второго ребенка.

После этого случая и в подростковом возрасте я прошел через всевозможные тесты, психологов и ля-ля-ля.

Они навешивали на меня ярлык тяжелой формы антисоциального расстройства личности, «различий» в миндалинах и других неврологических областях, форм нарциссизма, макиавеллизма и еще хрен знает чего — а потом отправляли домой с методами лечения.

Слава богу, я преодолел эту скованную версию и адаптировался к их «лечению», к социальным ожиданиям, и в итоге стал тем, кем являюсь сейчас.

Абсолютно собранный, определенно принятый обществом — мне даже поклоняются — и я больше не заставляю свою мать плакать.

На самом деле, я разговаривал с ней по телефону. Она сказала, что любит меня, я сказал, что люблю ее еще больше, и я уверен, что она положила трубку с яркой улыбкой на лице.

Если вы даете людям то, что они хотят, вы им нравитесь, возможно они вас даже обожают.

Все, что вам нужно делать, — это соответствовать стандартам, слегка возвышаясь над нормой, и подавлять свою истинную природу.

По крайней мере, при дневном свете.

Ночное время, однако, — это серая зона.

Я блуждаю взглядом по первому этажу особняка, проникая сквозь пьяных студентов колледжа, купающихся в море, вдыхающих кокаин и тщетно прожигающих жизнь. Их прыжки под громкую музыку ничем не отличаются от кривой версии обезьян на крэке.

Я нахожусь на этой вечеринке уже целых десять минут и до сих пор не заметил ничего, что заслуживало бы моего внимания.

И это происходит в моем гребаном особняке.

Ну, я делю его со своим братом, кузеном и Джереми, и это все благодаря нашему лидерскому статусу в Язычниках — количеству денег, которые наши отцы вливают в вены этого колледжа.

На самом деле, он принадлежит нам. Каждая его часть и каждый человек в нем.

Территория колледжа может быть огромной и иметь достаточно комнат, чтобы открыть бордель, но иногда она кажется такой маленькой.

Весь мир.

Сзади в меня врезается тело, татуированная рука с черепами и воронами обвивается вокруг моего плеча, и на меня нападает вонь алкоголя и травы.

Николай.

— Йоу, Киллер!

Я хватаю руку моего кузена и сбрасываю ее, не скрывая своей реакции на кощунственный акт прикосновения ко мне.

Он скользит рядом со мной, опираясь на стену, которая находится рядом с баром, но достаточно скрыта, чтобы я мог пройти под радарами людей.

— Эй, ублюдок. — Он пощупал свои джинсы и достал косяк, затем потер его о губы, прежде чем засунуть в рот и прикурить. — Что за отвратительное поведение?

— Почему? Ты отвратителен?

— В большинстве дней. Но не сегодня. — Он снова хватает меня за плечо, и я готов сломать его гребаную руку.

Черные точки появляются в моем сознании, усиливаясь, пульсируя, чертовски умножаясь на все более мелкие тики.

Я могу получить удовольствие от прикосновений, но только на моих условиях и когда я контролирую каждый аспект.

А этот мудак сам роет себе могилу.

Интересно, будет ли тетя Рая сильно плакать, если потеряет сына в результате загадочного исчезновения?

Сложность в том, что они однояйцевые близнецы с моей мамой, и если она будет плакать, мама точно будет плакать сильнее. По крайней мере, тетя Рая — часть русской мафии. Мама — верующая во все солнечное и могла бы — и хотела бы — сильнее пострадать от исчезновения племянника в никуда.

В общем, все это испытание не стоит того, чтобы давать волю своему импульсу.

Репрессировать.

Николай трясет меня за плечо рукой, которая будет в гипсе, если этот ублюдок не прочитает атмосферу.

Он примерно моего возраста, у него длинные темные волосы, которые спадают на шею, если их распустить, но сейчас они собраны в небольшой хвост. Весь образ завершают проколотые уши и член — потому что он думал, что страдает трипофобией, и гений решил, что лучший способ избавиться от этого — просверлить дырки в своём теле.

Оказалось, что на самом деле у него ее нет, и это была фаза. Как и татуировки, волосы, стиль.

Иногда он ходит в стиле гранж, в джинсах. Иногда он одевается в странное модное дерьмо, которое привлекает к нему все внимание и даже больше.

В основном, он бродит полуголым, как сегодня вечером — якобы у него аллергия на рубашки. Его грудь — это карта татуировок, которые можно заметить с Марса и которые не одобряют инопланетяне.

Тем не менее, его родители — лидеры русской мафии, и он происходит из длинного наследия лидеров Братвы. Однажды он также займет там должность. Так что колледж — это просто этап обучения, чтобы он знал все тонкости бизнеса.

На самом деле, большинство студентов Королевского университета, так или иначе связаны с мафией, а наши профессора близки с большими парнями.

— Какие планы на вечер, наследник Сатаны? — Николай выдувает дым в сторону проходящей мимо девушки, и она бросает кокетливый взгляд. — Что мы будем делать на посвящении?

— Спроси Джереми. — Я наклоняю голову в его сторону. Он лежит на диване, две девушки борются за его внимание, как бесплодные животные.

Он не отталкивает их, но и не сосредоточен на них. Он склоняет голову на сомкнутый кулак, слушая, как Гарет говорит о хрен знает чем.

Наверное, о чем-то скучном.

Но Джереми не выглядит скучающим, надо отдать ему должное. А это о чем-то говорит, учитывая, что он считает жизнь более скучной, чем я.

— Пойдем! — Николай тащит меня к ним, и на этот раз я вырываюсь из его хватки так сильно, что он едва не падает на землю.

Моего кузена это, похоже, не волнует, он ныряет между двумя девушками, и они визжат от восторга. Похоже, поняв, что Джереми не будет обращать на них внимания в течение следующего столетия, они переходят на колени Николая.

Я иду позади Гарета и наклоняюсь, чтобы прошептать ему на ухо:

— Привет, старший брат. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ты избегаешь меня.

Он напрягается, но выражение его лица не меняется.

Думаю, жизнь со мной в течение девятнадцати лет научила его кое-чему. Но я уверен, что те два с лишним года, которые он прожил до моего появления, были, наверное, самыми счастливыми в его жизни.

Может, мы и родные братья, но мы не можем выглядеть более разными. У него светлые волосы, как у мамы, а его глаза — точная копия папиных зеленых.

Там, где я мускулистый, он более стройный, как ваш сосед по дому или профессор колледжа, по которому девушки и парни не перестают сходить с ума.

Хороший мальчик Гарет.

Золотой член и будущее семьи Карсон Гарет.

Жалкий, нейротипичный Гарет.

— Ты должен быть очень важен для меня, чтобы я сошел с пути и старался избегать тебя, — говорит он достаточно тихо, чтобы я услышала, затем поворачивается к Джереми. — Как я уже говорил, если они начнут говорить, ты будешь первым, кого втянут в это.

— Ты уже достаточно насладился новыми фарами своей машины? — Я меняю тему, затем шепчу: — Потому что они могут исчезнуть. Вместе со всей машиной. Пока ты спишь.

— Камеры — твой злейший враг, Килл, — говорит он мне с замаскированной улыбкой.

— Может быть, они могут... — Я издаю звук «уууух». — И исчезнуть тоже.

— Файлы, которые мгновенно загружаются в мое облако, которые могут случайно попасть в мамин почтовый ящик, — нет.

— О нет, Килл украло мою игрушку, мама, — говорю я, а затем сбрасываю насмешливый тон. — Тебе сколько? Шесть лет?

— Пусть будет три года, потому что эти файлы могут случайно попасть в папин и дедушкин почтовые ящики.

— И ты в своем добром маленьком сердце хочешь разрушить тот образ, который они сформировали о своем образцовом Киллиане? Ты же не хочешь потерять сон из-за этого? Ночью будет больно. — Я постучал пальцем по его виску. — Вот здесь. И мы же не хотим, чтобы ты начал корить себя за их психическое состояние, верно?

— Испорть мою машину, и мы посмотрим, как далеко это зайдет.

— Вот что я тебе скажу, старший брат. Как насчет того, чтобы пока оставить предложение о вандализме при себе? Теперь, когда я думаю об этом, есть более важные детали, чем просто фары, которые могут быть испорчены.

Он, наконец, смотрит на меня, его губы поджались, и я ухмыляюсь, хлопая его по плечу.

— Просто шучу. — Затем я шепчу: — Или нет. Не провоцируй меня больше.

Джереми — который наблюдал за всем этим разговором без изменений в своем поведении — решает продолжить разговор с Гаретом.

— Никто не посмеет пойти против меня, а если и пойдет, то об этом позаботятся.

— Я слышал слово «позаботятся»? — Николай появился между сисек девушки, облизывая губы. — О ком мы должны заботиться? Разве я не сказал, что хочу участвовать во всем этом веселье?

Гарет наливает себе стакан виски.

— Два первокурсника, которые распускают слухи о первом посвящении, состоявшемся несколько недель назад. Они даже доносят на Змей.

— О? — Глаза Николая блестят, когда он рассеянно щиплет сосок девушки над ее комбинезоном. — Выпусти меня, Джер. Я вселю страх Божий в их души.

— А если они не испугаются? — Я беру сигарету, прислоняюсь к стулу Гарета и прикуриваю. — Нельзя наказывать или угрожать тому, кто не знаком с понятием страха.

Джереми поднимает бровь, взбалтывая содержимое своего бокала, наблюдая за мной.

— Что ты предлагаешь?

— Найти их ахиллесову пяту и использовать ее. Если у них ее нет, придумайте ее и заставьте их поверить, что она существует. — Я выпускаю облако дыма над головой Гарета. — Я уверен, что наш наладчик сможет собрать достаточно информации, чтобы помочь тебе. Если только он не слишком напуган, чтобы испачкать свои драгоценные руки.

— Ты маленький..., — начал Гарет, но я прервал его.

— Что? Ты не хочешь помочь Джереми поддержать власть в клубе? Я думал, вы друзья.

— Хватит, Килл. — Джереми направляет свой бокал влево. — Нико позаботится об этом.

Я хмыкаю сквозь затяжку дыма.

— Да, черт возьми. — Николай потирает нос. — Насилие, детка.

— Не обязательно прибегать к насилию, — говорит Гарет тоном придурка-пацифиста.

— Обычно достаточно угрозы, — заканчиваю я за него.

— Мы сделаем это по-моему, ублюдки. — Николай шлепает девушку по заднице, заставляя ее вскрикивать. — Займите места в первом ряду, чтобы смотреть и учиться.

Гарет наклоняет голову в его сторону.

— Постарайся не провоцировать Змей, пока ты здесь.

— Невозможно.

— Они тоже часть Братвы. Если прольется кровь, вы с Джереми будете отвечать перед своими родителями.

— Вот тут ты ошибаешься. — Джереми делает глоток своего напитка. — Змеи могут быть частью одной организации, но их отцы — соперники наших родителей в гонке за власть. Однажды они возьмут бразды правления в свои руки, поэтому они пытаются раздавить нас, пока мы не захватили империю.

— Вот почему они вкладывают все свои усилия в эти маленькие провокации, которые являются камуфляжем для более крупного плана. — Я опускаюсь рядом с Николаем и затягиваюсь сигаретой.

— Именно, — соглашается Джереми. — Мы не можем ослабить бдительность.

Девушка, которая совершила мировое турне от колен Джереми до колен Николая, приближается ко мне на четвереньках с отчаянием пумы в жару.

Ее глаза пылают, и она, вероятно, пьяна или под кайфом, или и то, и другое, учитывая ее чрезвычайно расширенные зрачки.

Она распустила свои темные волосы по лицу — настоящая имитация того фильма ужасов, где девушка вылезает из колодца. Даже ее движения соответствуют этому призраку.

Я хватаю ее за волосы и втягиваю между своих ног. Она задыхается, но затем хихикает, фыркает и издает всевозможные раздражающие звуки, которых должно быть достаточно, чтобы запретить ей дышать.

Мои пальцы впиваются в ее череп, затем в челюсть.

— Открой.

Она послушно открывает рот, обнажая пирсинг на языке.

Это не тот рот, который был настолько полон моей спермой, что она выпленула ее на мои дизайнерские туфли, сверкая глазами и трясясь.

Тряска важна, потому что, хотя она была явно напугана и совершенно не в своей тарелке, она все еще гневно смотрела на меня.

И все равно выплюнула мою сперму, как будто она недостойна быть в ее желудке.

Только по этой причине у меня возникло искушение заполнить все ее дырочки этой спермой.

А сейчас я твердый.

Блядь. Когда я начал так плохо контролировать свое либидо?

Ответ очевиден — три дня назад.

Три гребаных дня с момента моего визита на скалу, где, как я думал, я смогу найти ответы.

Я нашел кое-что гораздо лучше.

Ответ за ответом.

Глиндон Кинг.

Я отбрасываю девушку-призрака, затушив сигарету о ее сумку от Гуччи, и встаю.

Джереми смотрит на меня.

— Разве ты не собираешься остаться и спланировать последние детали следующего посвящения?

— На этот раз это сделаешь ты.

— Килл, фальшивый стратег! — Николай тычет в меня пальцем, не обращая внимания на девушку, которая трясётся в его объятиях. — Не ты ли говорил, что никто не может превзойти тебя, потому что твои планы самые лучшие?

— Так и есть.

— Тогда расскажи нам один.

— Джереми уже все знает, и я не хочу повторяться. Позвони мне, когда начнется настоящее веселье.

— Ты действительно уезжаешь, наследник Сатаны? Веселье только начинается.

— Некоторые из нас действительно учатся, Нико. Студент-медик, помнишь?

— Чушь. Ты гений.

— Все равно нужно приложить немного усилий. — Не совсем, но обществу становится легче от осознания того, что все люди и страдают так же, как и они.

Я хлопаю Гарета по плечу.

— Оставайся скучным, старший брат.

Он отмахивается от меня, и я улыбаюсь, выскальзывая с главной вечеринки и направляясь вниз. Подвал звукоизолирован, поэтому вся музыка и веселье в конце концов исчезают, когда я закрываю за собой дверь.

Красная комната появляется в фокусе, и я стою у входа, глядя на попытки шедевров, которые я пытался сделать за эти годы.

Моя первая фотография этих мышей была сделана камерой Polaroid. Мне нужно было запечатлеть момент, когда я увидел внутренности живого существа.

На второй я запечатлел Гарета, когда он ударил колено, размазал кровь по всему саду и изо всех сил старался не заплакать.

Третьим был Гарет, на которого напала собака. С тех пор он больше никогда не приближался к собакам. Если бы он понимал, что собака, которая его укусила, была больной и, возможно, бешеной, ему не пришлось бы больше так опасаться их. Но я рано узнал, что реакция других людей на угрожающие, опасные ситуации значительно отличается от моей.

Там, где я остаюсь собранным, они паникуют.

Там, где я ищу решение, они позволяют страху захлестнуть их.

За эти годы я сделал много фотографий. Некоторые из них ужасны. Другие — не очень. Но обычно они подчеркивают какую-то форму страдания.

Какую-то форму... человеческой слабости.

Сначала я фотографировал их, чтобы понять, как их реакции на определенные ситуации отличаются от моих. Потом я наслаждался знанием того, что я владею частью их души, к которой никто не имеет доступа.

Даже они сами.

Вот почему они шедевры.

Я так хорошо сохранил их на протяжении многих лет, не позволяя никому видеть эту часть меня.

Они даже не знают, что я выбрал медицину только для того, чтобы продолжать свою навязчивую идею видеть изнутри живых существ, не убивая их.

Это более сложный путь, но я могу оставаться незаметным и даже стать благородным из-за того, что... спасаю жизни.

Я подхожу к последней новинке в моей коллекции и вытаскиваю ее между всеми остальными.

Мои пальцы пробегают по контурам ее мягких черт, забрызганных слезами, соплями и спермой. Я все еще чувствую свои пальцы между ее губами, вместо того чтобы видеть их.

Это первый раз, когда я получил такую сильную разрядку без моего разрешения. Обычно я иду на большие усилия и экстремальные фетиши, чтобы высвободить хотя бы малую толику того, чего добилась эта невежественная девушка, даже не попытавшись.

Она должна была быть простой ниточкой, единственной целью которой было дано давать ответы, и ей не нужно было стремиться к более высокой должности.

Как бы прискорбно это ни звучало, но, возможно, мне придется сломать ее за это.

Потому что вчера я говорил серьезно. Я все еще не решил, что именно я буду с ней делать.

Но что точно известно, так это то, что я собираюсь воссоздать это выражение на ее лице. Снова и снова.

И снова, блядь, снова.

Одного вкуса недостаточно, в конце концов.

Все началось с расследования смерти Девлина, но, возможно, это не так важно, как я думал вначале.

Глава 7

Глиндон

— Скажи мне, почему мы снова здесь? — Я вздрогнула от громкого звука рэп-музыки, разговоров и людей.

Так много людей.

— Потому что мы поддерживаем насилие, да. — Ава ликует, покачиваясь в такт музыке.

— Знаешь, это неортодоксальное увлечение мужским насилием может быть проявлением неприятных наклонностей. — Сесили сдвигает очки на нос. — Это своего рода токсичность.

— Тогда называйте меня королевой токсичности, потому что я могу пялиться на эту божественную красоту. — Ава подталкивает Аннику. — Разве не так, Ани?

Она ерзает, наблюдая за толпой вокруг нас, как будто это инопланетяне, которые хотят нас похитить и поработить. Как и мы с Сесили, она не горела желанием выходить на бойцовский ринг, но с Авой демократия не побеждает.

Кроме того, несмотря на то, что Сес только что составила психологический портрет, она не была категорически против, когда эта идея только возникла.

Хорошо подышать воздухом и сменить обстановку — вот что она сказала мне, прежде чем они втроем притащили меня на этот подпольный бойцовский ринг в центре города.

И что удивительно, большинство боев происходит между нашим университетом и Королевским университетом.

Само собой разумеется, что мы соперники во всех отношениях. Каждый университет поощряет своих студентов участвовать в клубах, спортивных состязаниях и конкурсах только для того, чтобы они могли победить другой университет.

Помимо официальных видов спорта, таких как футбол, баскетбол и лакросс, существует постоянная традиция бойцовского клуба на нейтральной территории, где проводится чемпионат.

По сути, это игорный притон, где разыгрывается право на победу в поединках. Ходят слухи, что ректоры знают об этом и не только закрывают на это глаза, но даже делают ставки.

Клуб забит до отказа, несмотря на то, что сегодня обычный бойцовский день, когда люди попадают в случайные пары. В ночь чемпионата оба кампуса набиваются сюда как муравьи.

Сейчас мы ждем главного события вечера — матча между двумя сильнейшими бойцами из наших университетов. Боец с нашей стороны — Крей, которому Реми массирует плечи на пьедестале наверху.

Хотя Реми — капитан баскетбольной команды, а Брэн — капитан команды по лакроссу, они никогда не дерутся.

Когда мы спросили Реми, почему он этого не делает, он фыркнул, рассмеялся и передразнил нас.

— Нелепо! Я? Драться? Подвергать опасности нос моей светлости? Вы не в своем уме, вы не в своем уме, и все не в своем уме!

Однако лицемер совершенно не против свалить этот абсурдный поступок на Крея.

Мне бы очень хотелось, чтобы у моего кузена не было такой сильной склонности к насилию. Он мог бы быть тихим ботаником, но выбрал молчаливую грубость.

Пока я все еще наблюдаю за Реми и Креем, два высоких парня подходят к ним сбоку. Первый — не кто иной, как мой брат Лэндон, одетый в шорты и майку — вероятно, готовый к драке.

Все в Школе искусств и музыки избегают любых проявлений насилия, а некоторые даже бросают спорт, чтобы защитить наши руки.

Но только не мой ненормальный брат.

Он любит рисовать кровь теми же руками, которыми ваяет шедевры.

Жизнь бывает несправедлива, предпочитая наделять безграничным талантом недостойных людей.

Иногда я люблю своего брата, но он не порядочный человек.

Даже близко нет.

Однако тот, кто сопровождает его, — является сюрпризом. Мой старший кузен, Илай, брат Крея, соответствует бесстрастной ауре Лэна, как король, вальсирующий к своему трону.

Илай держится так скромно, что мои попытки кажутся дилетантскими по сравнению с ним. Несмотря на то, что он учится на факультете философии в КЭУ, мы его почти не видим.

Если вообще видим.

Никто даже не знает, где он постоянно находится. Поэтому, когда дедушка спрашивает, как дела у его старшего внука, я даю самый общий ответ, потому что мои знания о состоянии Илая ничем не отличаются от его знаний.

Так что увидеть его здесь сегодня — такая же редкость, как единорог.

Я подталкиваю Аву, но на самом деле мне это не нужно.

Моя подруга уже смотрит в его сторону — или, скорее, пялится Я знаю Аву еще с пеленок, и ничто не способно так испортить ее хорошее настроение, как присутствие Илая.

— И что он здесь делает? — ворчит она.

— Выражает свою поддержку Крею? — Я пытаюсь, всегда играть роль золотой середины между моей потусторонней частью семьи и моими друзьями.

— Поддержка, моя задница. Если бы он и это слово встретились на вершине вулкана, он бы свободно упал в лаву. Он здесь только для того, чтобы испортить всем вечер.

— Только если ты ему позволишь, — Сесили касается ее руки. Она лучший пацифист на свете, клянусь. Хотела бы я иметь такой характер, как у Сес, чтобы все было в порядке.

— Точно. — Ава сдерживает вздох. — Кроме того, Лэн тоже здесь, и Глин не против.

— Я его не боюсь. — Ложь. Но им не нужно знать.

Кроме того, я на собственном опыте убедилась, что есть вещи и похуже моего брата. По крайней мере, он не пытался активно уничтожить меня.

— Вот это дух, сучка. — Ава толкает меня в плечо. — В жопу мальчиков.

— Очень элегантно. — Сесили закатывает глаза. — Ты должна быть внучкой бывшего премьер-министра.

— Не будь ханжой. И дедушка поощряет мою потребность в самовыражении, спасибо большое.

— Хм... — Анника переминается с ноги на ногу. — Нам, наверное, лучше уйти до начала боя.

— Что? Нет, мы здесь ради боя и чтобы поболеть за Крея. Мы не можем просто так уйти. — Ава закрывает рот и кричит: — Ты справишься, Крей Крей!

Он просто смотрит в нашу сторону, пока Реми машет рукой и демонстрирует мускулы Крейтона.

Лэндон сосредоточен на своем телефоне, совершенно не обращая внимания на окружающую обстановку. Илай, который пил из бутылки с водой, делает паузу и наклоняет голову в нашу сторону.

Или, скорее, в сторону Ава.

Слова не произносятся, но они как будто ведут молчаливую войну. У Авы и Илая всегда были самые странные отношения, которым я не могу дать название.

Но одно я знаю точно. Они всегда были наполнены каким-то напряжением.

Она пытается поддерживать зрительный контакт, но, несмотря на то, что она самый сильный и открытый человек, которого я знаю, она не сравнится с ураганной энергией Илая. Она хмыкает, откидывает волосы и переключает свое внимание на нашего нового друга.

— Как я уже говорила, дорогая Ани, мы здесь, чтобы остаться.

— Джер получит по шее, если увидит меня здесь.

— Ты уже большая девочка, — говорит Сесили. — Он не говорит тебе, что делать.

— Правильно. — Ава полуобнимает ее, и они выглядят как принцессы в кружевном розовом платье Авы и фиолетовой тюлевой юбке Анники. — Ты у нас, девушка.

— Ты... ты права. — Она вкапывает каблуки в землю и улыбается. — Джер ничего не сможет мне сделать.

— Уверена в этом, Анушка?

Мы с Анникой замираем по двум разным причинам. Она — потому что голос, который раздался у нас за спиной, определенно принадлежит ее брату.

Пресловутому Джереми Волкову, о котором ходят слухи о том, что он — готовящийся убийца.

А я?

Амброво-древесный аромат берет меня в плен, и я хочу думать, что это игра моего воображения, как это было в течение последней недели.

С тех пор как он загнал меня в угол возле библиотеки неделю назад, я постоянно оглядывалась через плечо, проверяла замки и осматривала свое окружение.

Он ввел меня в режим повышенной готовности против моей собственной воли, и я пыталась победить его, рисуя, бегая трусцой и позволяя Аве брать меня с собой куда захочет.

Ничего из этого не помогло.

И я начинаю думать, что это был психологический трюк. Он специально сказал мне, что вернется, чтобы держать меня на грани, так что даже если он не мучает меня физически, психологическое воздействие делает свое дело.

Каждый раз, когда я пытаюсь вытеснить его из своей головы, он врывается в мое подсознание с настойчивой смертоносностью яда.

Вот почему я надеюсь, что сейчас один из тех моментов, когда у меня паранойя без причины. Что мне просто нужно принять таблетку и лечь спать.

Но когда я оборачиваюсь, мои глаза сталкиваются с этими чудовищными глазами. Он стоит рядом с мужчиной примерно его роста, у него густые темные брови и замкнутое выражение лица, как будто он обижен на весь мир.

Это, должно быть, Джереми.

Несмотря на его печально известную репутацию человека, калечащего людей ради спортивного интереса, я не могу перестать смотреть на него.

А на его задницу в черной рубашке, черных брюках и кроссовках. Он одет так непринужденно, но от него все равно несет коррупцией, как от жаждущего власти политика или кровожадного военачальника.

Он по-прежнему выглядит в десять раз хуже, чем его очаровательная внешность.

А может быть, это потому, что, в отличие от всех присутствующих, я хорошо знаю, на что способен этот дьявол.

Я автоматически делаю шаг назад, и его губы перекашиваются в небольшой ухмылке.

Вот в чем дело.

Этот чертов псих наслаждается тем, что доводит меня до крайности.

Черт, он получает от этого удовольствие.

— О, привет, Джер, — запинается Анника. — На самом деле я не собиралась сюда приходить. Я просто была на экскурсии с моими новыми друзьями.

— Проводишь экскурсию в месте, где тебе не положено быть? — Джереми говорит с непринужденной властностью, подчеркнутой поднятой бровью.

— Я просто...

— Уходишь, — закончил он за нее. — Сейчас.

— Привет. — Сесилия делает шаг перед ней. — Она может сама решить, уйти или остаться, потому что, я думаю, мы в том веке, в котором женщинам не говорят, что делать.

Джереми тупо смотрит на нее, словно размышляя, стоит ли ему раздавить ее рукой или двумя.

Мне нравится храбрость Сесили — нравится, но некоторые люди просто не стоят того, чтобы рисковать своей жизнью ради противостояния им. Джереми находится в верхней части этого списка.

Анника, похоже, тоже это знает, потому что она незаметно отталкивает Сесили.

— Все в порядке. Я вернусь.

Моя подруга, которая очевидно, хочет смерти, отталкивает ее рукой.

— Ты не обязана, если не хочешь.

— Я хочу, правда. — Анника качает головой и шепчет: — Оно того не стоит.

— Пройдись со мной, Анушка.

Анника склоняет голову и бормочет:

— Прости.

Затем она следует приказу брата. Они не успевают сделать и двух шагов, как Сесили взрывается:

— Эта чертова женоненавистническая свинья просто не собирается диктовать Ани жизнь.

А затем моя сумасшедшая подруга следует за ними.

— Клянусь, она самоубийца, — шепчет Ава, а потом кричит: — Подожди меня, Сес!

Нет, нет...

Я не жалею о том, что я со своими друзьями, и пытаюсь последовать за ними — девушки стоят за девушек и все такое. По правде говоря, я бы предпочла столкнуться с Джереми, чем с его психованным другом.

Моя голова врезается в стену, и я в шоке отступаю назад.

Рука обхватывает мой локоть, вроде бы нежно, но на самом деле это не так.

— Куда это ты собралась?

Я пытаюсь вырвать локоть, но он только крепче сжимает его в знак предупреждения.

Я бросаю взгляд по сторонам, надеясь привлечь внимание кого-нибудь знакомого, но все лица стали размытыми и безликими.

— Бесполезно искать убежище в ком-то, кроме меня, детка.

— Да пошел ты. Я тебе не детка.

Его свободная рука тянется ко мне, и я замираю, думая, что он снова будет душить меня.

Образы того, как он пробирается в мой ночной кошмар, душит меня, а потом делает со мной невыразимые вещи, обрушиваются на меня. Я не хочу думать о своем состоянии, когда я проснулась, и о том, где была моя рука.

Это как в тот раз, когда я гладила свою шею, глядя на ту проклятую картину, которую я почему-то не смогла испортить.

Однако его пальцы трогают мои волосы нежно, с любовью.

— Я уже говорил, что твоя борьба восхитительна? То, как в твоих прекрасных глазах воюют страх и решимость, просто заводит. Интересно, такой ли взгляд я увижу, когда ты будешь извиваться подо мной, когда я буду набивать твою киску своим членом?

Мои губы дрожат. Я все еще не привыкла к тому, что он говорит так грязно, так непринужденно, но я говорю:

— Единственное, что ты увидишь, это свою кровь, когда я проткну тебя до смерти.

— Я не возражаю. Красный — мой любимый цвет. — Он наклоняет подбородок к красным узорам на моей рубашке. — У тебя милый стиль.

Я не хочу быть милой для этого ублюдка. Я не хочу быть для него никем, потому что его внимание?

Оно удушающее.

Единственное, чем я дышу, что вижу или чувствую — это он. Пьянящий запах, устрашающее телосложение и преследующее присутствие.

— Я тут подумал, — размышляет он, все еще поглаживая пальцами мои волосы без всякого тепла. — Разве ты не собираешься спросить, о чем я думал?

— Не интересно.

— Видишь, вот где ты поступаешь неправильно, Глиндон. Если ты будешь продолжать раздражать меня ради спортивного интереса, то добьешься только пореза. — В его тоне нет угрозы, во всяком случае, не явной. — Как я уже говорил, я думал о том, как лучше всего сделать так, чтобы твои губы снова обхватили мой член. Ты готова?

— В этот раз откусить твой член по-настоящему? Конечно.

Он хихикает, звук мягкий, но его прикосновение к моим волосам совсем другое.

— Осторожно. Я разрешаю тебе действовать, но не принимай мою терпимость за согласие. Я не щедрый человек.

— Шок.

— Твое упрямство может раздражать, но мы это сгладим. — Он заправляет прядь волос мне за ухо. — Прокатись со мной.

Я смотрю на него округленными глазами, ожидая, смеха.

Он не смеется.

— Ты серьезно?

— Разве я похож на шутника?

— Нет, но ты, должно быть, сумасшедший, если думаешь, что я поеду с тобой куда угодно.

— Добровольно

— Что?

— Ты никуда не пойдешь со мной по доброй воле. Но я могу найти способ утащить тебя отсюда, и никто тебя не увидит.

— Мой брат и кузены там, наверху, — шиплю я, ища их взглядом.

Ну же, Лэн, даже твое безумие сейчас приветствуется.

— Они тоже не увидят, — говорит он непринужденно. — Если я решу, о тебе больше никто не услышит, и ты станешь жалкой статистикой.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, потому что я знаю, я просто знаю, что для него это не шутка, и что если он решит, он может и обязательно сдержит свое слово.

— Прекрати, — шепчу я.

— Я могу подумать об этом, когда ты сделаешь то, о чем я просил раньше, и прокатишься со мной.

— Значит, у тебя есть связи, чтобы сделать то, чем ты угрожал? Если ты действительно похитишь меня, никто не узнает, что я пошла с тобой добровольно.

— Это правда, но я обещаю вернуть тебя в целости и сохранности.

— Прости, но я тебе доверяю.

— Хм. — Он поглаживает мочку моего уха, туда-сюда, как в жуткой колыбельной. —Что заставит тебя довериться мне?

— Ничего. — Я тяжело дышу, отчасти из-за того, что нахожусь в его присутствии, и из-за того, что он не перестает прикасаться ко мне. Я не очень хорошо реагирую на прикосновения, и это видно. — Я не доверяю тебе и никогда не доверюсь.

— Как я уже сказал, никогда не говори никогда. — Его глаза держат меня в заложниках секунду, две, и я клянусь, что на третью я загораюсь. — Как насчет того, чтобы доказать, что я держу свое слово?

— Как, черт возьми, ты это сделаешь?

— Я выиграю для тебя этот предстоящий матч.

— О, так ты побьешь Крея — который, оказывается, мой двоюродный брат — чтобы доказать свою точку зрения. Какой классический ход.

— Тогда я проиграю, — говорит он, не моргнув глазом. — Меня изобьют, но я докажу тебе свою точку зрения.

Мои губы раскрываются, но я быстро прихожу в себя.

— Я не хочу этого.

— Это то, что ты получишь. — Он снова гладит мои волосы. — И ты будешь наблюдать за каждым моментом, детка. Если ты посмеешь уйти, я отправлю этого твоего кузена в кому.

— Ты... не посмеешь.

— Наблюдай.

— Какого черта, зачем ты все это делаешь? Ты... сумасшедший?

— Возможно. В конце концов, безумие, зло и безжалостность безграничны и беззаконны. Лучше быть безумцем, чем обычным дураком. — Он наклоняется, и мое сердце перестает биться на долю секунды, когда он медленно, нежно целует мою макушку. — Жди меня, детка.

А потом он исчезает, как и остатки моего хрупкого рассудка.

Я только могу смотреть, как он прорывается сквозь толпу и направляется к центру ринга.

Глава 8

Глиндон

Это безумие.

Он безумный.

Я прекрасно осознавала этот факт с первой встречи с ним, но теперь я уверена в этом на сто процентов. Нет никаких сомнений в его психозе.

Мои пальцы сжимаются, я кладу их на шорты, затем достаю телефон и набираю номер «Экстренный вызов».

Гудок. Два.

А потом он берет трубку полусонным голосом.

— Алло? Глиндон? — Взорслый мужской голос говорит со своей обычной теплотой. — Ты здесь?

— Эм, да. Извините, если я вас разбудила.

— Нет, я просто смотрел телевизор и задремал. Где ты? Очень шумно.

— Я на улице с друзьями. — Я пинаю воображаемый камешек. — Это возвращается, доктор Феррелл. Я не могу... Я больше не могу это контролировать.

— Все в порядке. Дыши. — Его голос отрезвляет, звучит успокаивающе, как в тот первый раз, когда мама привела меня к нему по моей просьбе.

С раннего подросткового возраста я страдала от огромного комплекса неполноценности и не могла выжить в нашем доме без необходимости сделать что-то гнусное.

Неважно, сколько родители пытались поговорить со мной, я всегда находила способ закрыться в своей голове и отгородиться от них.

Именно тогда и появился доктор Феррелл. Я не решалась поговорить с семьей, но я могла излить свое сердце профессионалу. Он научил меня распознавать, когда я подавлена, говорить об этом, а не прятать, рисовать это, а не позволять этому разрывать меня изнутри.

Но сейчас у меня нет ни кисти, ни холста, поэтому я могу только позвонить ему. Так поздно. Так некрасиво.

— Что заставило его вернуться? — спрашивает он через минуту.

— Я не знаю. Все?

— Это касается Девлина?

— И да, и нет. Мне не нравится, что люди живут так, как будто Девлин никогда не был их частью этого мира . Мне не нравится, что они ходят на цыпочках вокруг его имени, как будто его никогда не было, или даже распускают слухи о его странных наклонностях. Я была его единственным другом, я знала его лучше всех, я могла защитить его лучше всех, но как только я хочу заговорить, у меня начинает заплетаться язык и я не могу дышать. Я ненавижу это, это, их, тот факт, что они стерли его, как будто его никогда не существовало. — Слеза каскадом катится по моей щеке. — Он сказал, что так и будет, что он и я будем забыты, и я думаю... может быть... может быть, это правда.

— Мы договорились не ходить туда, Глиндон. Девлин был любим тобой, и ты его помнишь.

— Но этого недостаточно.

— Я уверен, что для него этого достаточно.

Я выдыхаю долгий вздох, давая его словам пройти в моё подсознание. Верно. Мир никогда не понимал Дева, так почему они должны его помнить?

Меня достаточно.

— Ты можешь сказать мне причину этих эмоций?

Я вытираю ладонь о шорты и смотрю на толпу, в которой исчез тот псих. Его больше не видно, и все же, без сомнения, именно из-за него рушится каждый камень, который я старательно укладывала внутри себя.

Или, по крайней мере, он — та капля, которая заставила чашу переполниться.

Но я не могу сказать об этом доктору Ферреллу, потому что он узнает все, что было до сегодняшнего вечера, а я просто не готова выпустить все это наружу.

Может быть, он осудит меня за то, что я держу это в секрете.

Может быть, он узнает истинную причину, почему я держу это в секрете.

Поэтому я меняю направление.

— Я получила странное сообщение.

— Какого характера?

— Кто-то, кто продолжает говорить мне, что меня должна была постигнуть та же участь, что и Дева, и чтобы я была осторожна.

— Сообщения звучали угрожающе?

— Это странно, но нет. Наверное, мои мысли затуманены, если я не вижу в их словах угрозы.

— У тебя есть полное право на это. Не кори себя за это. И если эти сообщения изменят свой характер, обещай, что дашь мне знать и сообщишь об этом.

— Обещаю.

Толпа гудит от энергии, некоторые люди прыгают вверх и вниз, чтобы получить вид на ринг.

— Мне пора идти, доктор Феррелл. И спасибо, что выслушали меня.

— В любое время.

Я рассеянно кладу трубку, сосредоточившись на реве толпы.

Студенты из КЭУ сходят с ума, когда Крей прыгает на ринг. Он одет в белые шорты, без рубашки, а его руки обмотаны бинтами.

— Добей их, отродье! — кричит Реми со стороны. — Покажи им, кого воспитала моя светлость.

Лэндон бросает на нашего кузена взгляд «Я слежу за тобой» из кабинки наверху, скорее всего, говоря ему, что он поставил на него. Его окружают несколько парней и девушек, вероятно, из его дурацкого клуба «Элиты».

Однако Илая нигде нет.

Мой взгляд автоматически перебегает на другую сторону. В стороне стоит огромный, сильно татуированный парень, который, по слухам, вращается в тех же кругах, что и Джереми. Он одет в яркий черный атласный халат и прыгает на месте, ударяя кулаками по воздуху.

Я хмурюсь. Я думала, что Киллиан собирается сражаться с Креем, а не с кем-то другим. Но, возможно, он все-таки передумал.

В любом случае, невозможно представить, чтобы такой человек, как он, добровольно что-то потерял.

— Фух! Я не пропустила большую драку. — Ава скользит рядом со мной, отодвигая несколько непокорных светлых волос от глаз.

Я смотрю позади нее.

— Где Сес?

— С Анникой в обязательном заключении в общежитии. Она не обязана была оставаться с ней, но она, типа, нахрен Джереми — я знаю, она действительно хочет умереть молодой — и составила Ани компанию. — Ава выдохнула. — Этот парень страшен как черт, и ему не нужно говорить, чтобы передать это. Достаточно его ледяного взгляда. У него даже есть охранники и полноценная охрана в этом чертовом кампусе. Я не верила, что Ани может быть кем-то, кроме самой красивой куклы на свете, но она же принцесса мафии, в конце концов.

— Ты уверена, что с ними все будет в порядке?

— Да, да. На самом деле он не причинит вреда своей сестре. Он просто проявляет чрезмерную заботу.

— Но Сесилия не его сестра.

— Нет, но у нее яйца больше, чем у его охранников. Не беспокойся о ней. — Она пренебрежительно вскидывает руку. — Итак, что я пропустила?

— Другой игрок вот-вот войдет. — Я наклоняю голову в сторону того, кто прикрыт атласным халатом.

— О Боже мой. Николай Соколов?

— Ты его знаешь?

— Все в кампусе, кроме тебя, его знают. — Она закатывает глаза. — Я должна рассказывать тебе обо всем, клянусь. Что бы ты без меня делала?

— Барахталась бы в невежестве?

— Именно. Так что ты должна быть благодарна. Слушай сюда. Итак, Николай — один из основателей Язычников и правителей Королевского Университета. Видишь все эти мускулы и татуировки? Они настоящие. Здесь ты можешь судить о книге по ее обложке, потому что Николай обладает печально известной склонностью к насилию. Все эти тела, которые, по слухам, были брошены в море? Это он их разделывал. Знаешь, что Джереми называют Повелителем? Николай — Каратель. Он их человек-оружие.

Моя кровь леденеет. Чем больше я слышу о Язычниках, тем больше они мне не нравятся.

— И должен ли Крей сражаться с человеком-оружием?

— Он будет в порядке. Крей Крей — крутой дьявол и наш действующий чемпион. Никакой человек-оружие его не остановит.

— Тем не менее, этот парень выглядит жаждущим крови.

— Это потому, что так и есть. — Она осматривает окрестности, затем наклоняется и шепчет: — Он тоже в мафии. Как Джереми.

— Правда?

— Абсолютно. Знаешь, даже его имя, Николай Соколов, на самом деле такое же, как у его прадеда, который был основателем и правителем Нью-Йоркской Братвы. И сейчас оба его родителя являются лидерами этой организации. Он и Джереми — безжалостные мафиози в становлении.

— И откуда ты все это знаешь? — Я не знаю, почему я шепчу в ответ.

— Все знают. — Она отстраняется. — А Ани дала мне внутреннюю информацию, потому что она такая милая, и она была рядом с ними всю свою жизнь. Так что я теперь как эксперт по внутреннему кругу — или, скорее, в кругу Язычников. Змеи — это тайна.

— И этим можно гордиться?

— Конечно. Ты должен формировать межличностные отношения, потому что никогда не знаешь, когда они тебе понадобятся. Смотри. — Она дергает подбородком в сторону мужчины, который разговаривает с Николаем. Он одет в рубашку на пуговицах и черные брюки, и выглядит так, будто он прямо с официальной фотосессии.

— Этот — Гарет Карсон, «Фиксатор» в их клубе. Ну, знаешь, тот, кто не дает дерьму попасть в воздух в отношениях с властями или канцлером. Он изучает право и, возможно, однажды будет разгребать все их криминальные разборки.

— Он... выглядит знакомым.

— Это потому, что он старший брат Киллиана.

Я подавилась слюной и, должно быть, уставилась на нее, как на дохлую рыбу, потому что Ава трясет меня за плечо, а затем машет рукой перед моими глазами.

— Привет, привет? Ты здесь? Клянусь, вы, сучки, станете моей смертью. Одна — принцесса мафии, другая — самоубийца, а эта отстает.

— Это грубо. И я здесь.

— Ты просто замерла, Глин. Черт возьми. Соберись. В книге почета для девочек написано, что ни один мальчик не должен так сильно влиять на тебя при одном только упоминании его имени. Ну же, на кону моя гордость как твоего наставника.

— Он ни черта на меня не влияет.

— Да, точно. Полностью верю тебе и твоим румяным щечкам. — Она вздохнула. — Но Ани права. Мы больше говорили о Киллиане, и я даже провела небольшое исследование, и этот парень, скорее всего, проблемный. И говоря «скорее всего», я имею в виду «определенно». Он настолько чист внешне, что это кричит о скелетах в шкафу.

Я позволила своему взгляду задержаться на Гарете. Он выглядит собранным, красивым в царственной манере, и как человек с достаточной харизмой, чтобы требовать внимания. Как и его брат. Может быть, вся эта семья испорчена.

В конце концов, любой, кто добровольно связывается с мафией, должен быть в какой-то степени извращенцем.

Николай уже собирается выйти на ринг, когда из-за его спины появляется тень и трогает его за плечо.

Мои руки дрожат, становятся горячими и потными, пока сцена медленно разыгрывается передо мной.

Киллиан одет только в красные шорты. Его руки обмотаны белыми бинтами, которые простираются выше запястий.

Некоторые люди красивы, некоторые сексуальны, но тело Киллиана — это олицетворение мужского совершенства.

Я догадывалась, что он мускулист с тех пор, как он решил, что это весело — прижать меня к себе, но мое воображение не могло подготовить меня к настоящему.

Его грудь пульсирует при каждом движении, его пресс гладкий и тщательно проработанный, чтобы подчеркнуть его физическое превосходство. Татуировки в виде маленьких черных птиц перелетают с его боков на грудь. Нет, не птиц, а воронов. У некоторых из них сломаны крылья, которые распадаются в потрясающем образе. Шорты низко висят на бедрах над четкой V-образной линией, не оставляющей ничего для воображения.

Я не хочу думать, куда ведет эта линия, но я не могу удержаться от откровенных образов, переполняющих мой мозг.

Нет.

Убирайся из моей головы.

Разве я не должна чувствовать себя травмированной, а не... сексуализировать это?

Вид перед глазами не помогает. Бицепсы и предплечья Киллиана бугрятся мышцами и венами, как будто его кровь не может сдерживаться внутри.

Может быть, там, где должно быть его сердце, все-таки стоит машина?

Даже я не могу отрицать, что у него высокий балл за физическое совершенство. Но все монстры выглядят красивыми издалека. Вблизи уродство проявляется.

Именно вблизи потребность бежать становится потребностью выжить.

Тем не менее, несправедливо, что его наделили оружием, чтобы использовать его в своих хищных целях. Если бы он был немного уродлив или имел маленький член, люди бы держались подальше.

Нет, я не собираюсь больше думать о его члене. Просто не буду.

— Стратег, — говорит Ава рядом со мной, и я вздрагиваю.

Я... вообще-то забыла, что она была там во время моей гиперфокусировки на кошмаре в виде мужчины.

— Так называют Киллиана, — объясняет Ава. — Потому что он как главный вдохновитель каждой их операции и инициации членов в их клуб.

— Что ты знаешь об их клубе?

— Кроме их соперничества с Элитой и Змеями? Не много. Даже Ани говорила об этом очень тихо, что делает меня еще более любопытной. Я слышала, что они набирают солдат для своего будущего арсенала. Но вот в чем загвоздка, есть только один способ, с помощью которого ты можешь попасть в мафию. — Ее голос понижается до призрачного шепота. — Проливая кровь.

Меня пробирает дрожь, и мне приходится несколько раз сглотнуть, пока я слежу за движениями Киллиана. Этот ублюдок не только сумасшедший, но и безжалостный и беспощадный. Худшее сочетание, которое когда-либо существовало.

Он говорит несколько слов Николаю, и тот нахмуривает брови. Я не замечаю, как Гарет делает шаг назад и скрещивает руки.

Его прежняя спокойная манера поведения давно исчезла, и становится ясно, что он подавляет напряжение. Я знаю, потому что именно так мы с Браном выглядим, когда Лэн рядом.

Мои губы подрагивают, когда я начинаю осознавать сходство между нами. Он... тоже боится своего брата?

После того, как Киллиан и Николай обмениваются несколькими словами, тот, что в атласном халате, бросает взгляд, но отступает назад.

И вот так Киллиан выходит на ринг. Диктор на секунду замешкался, но потом крикнул:

— На стороне Королевского университета изменения. Киллиан будет драться против Крейтона!

Люди в толпе других университетов почти кричат во весь голос. Они так сходят с ума, что я удивляюсь, как у меня не лопнули барабанные перепонки. С другой стороны, в нашей толпе царит гробовая тишина.

— Почему, черт возьми, играет именно он? — шепчет Ава.

Из-за меня. Но я не говорю этого и пытаюсь прикинуться дурочкой.

— Разве он не лучший вариант, чем Каратель?

— Эй, жестокость Николая игрива в таких боях. Киллиан смертоносен. Его чуть не посадили за то, что он чуть не убил парня в прошлом году. С тех пор никто не хочет идти против него, кроме, может быть, сумасшедшего Николая. — Она покачала головой. — Киллиан наблюдал со стороны в течение нескольких месяцев. Крей выиграл чемпионат в прошлом году только потому, что Киллиан ушел от другого противника в середине матча. Когда девушка спросила его, почему он отступил, он сказал: «А, это? Мне стало скучно, и я вспомнил, что лучше бы поспал». Я знаю. Он такой сумасшедший.

Мои конечности трясутся от осознания того, что из-за меня у моего кузена могут быть большие неприятности.

— Давай... вытащим Крея оттуда.

Потому что, черт возьми, нет, я не верю, что Киллиан проиграет специально. Он не создан для поражений, и уж точно не для того, чтобы что-то доказать мне или кому-то еще.

— Сука, пожалуйста. Думаешь, Крей послушно уйдёт за нами? Посмотри на его глаза. — Она ткнула большим пальцем в сторону моего кузена. — Он сгорает от нетерпения. Он с нетерпением ждал боя с Киллианом в прошлом году и чувствовал себя ограбленным, когда в финальный раунд вышел не он.

— Мы должны остановить его, Ава. Его эго не имеет значения по сравнению с его жизнью.

— Слишком поздно, — шепотом произносит она.

Я с ужасом наблюдаю, как рефери дает сигнал к началу боя. Толпа аплодирует еще громче, когда Крей и Киллиан обступают друг друга.

Чёртов псих ухмыляется и говорит что-то, чего я не слышу. Выражение лица Крея не меняется, но он делает выпад вперед, Киллиан уворачивается и бьет его по лицу с такой силой, что изо рта моего кузена хлещет кровь. Он даже не успевает оправиться, как Киллиан наносит ему еще один удар, отправляя его в полуполет над рингом.

Я вскрикиваю посреди аханья нашей толпы.

Все студенты Королевского университета кричат:

— Килл! Килл! Килл!

Мне кажется, что меня сейчас вырвет.

Мой желудок сжимается, и я обхватываю его рукой, чтобы удержаться от рвоты.

— Какого черта, какого черта! — Реми кричит во всю мощь своих легких, хватаясь за перила. — Не стой там, Крей. Покажи им, что у тебя есть, отпрыск!

Мой кузен не утруждает себя вытиранием крови с лица, делая новый выпад. Киллиан пытается уклониться, но Крей хватает его в удушающий захват и бьет. Наша сторона сходит с ума, а Ава прыгает вверх и вниз.

— Да!!! Крей Крей, держи его!

Прежде чем Киллиан успевает упасть на пол, он отскакивает назад с ударом, но Крей в последнюю секунду отпрыгивает в сторону, что заставляет нашу толпу аплодировать еще громче.

— Кинг! Кинг! Кинг!

С каждой секундой бой становится все более напряженным и жестоким.

Киллиан и Крейтон снова и снова наносят друг другу удары, и ни один из них, кажется, не собирается отступать.

Я отчетливо помню, как этот чертов ублюдок сказал, что он проиграет.

Разве избить моего кузена — это проигрыш?

— Вперед, Крей! — кричу я во всю мощь своих легких вместе с Авой.

Я могла бы поклясться, что мой голос не слышен среди окружающего шума, но голова Киллиана поворачивается в мою сторону впервые с тех пор, как он покинул меня.

Его глаза приглушены, в их глубине нет света, но есть нечто большее.

Как будто он... сердится.

Крей использует эту секунду отвлечения, чтобы ударить его. Я вздрагиваю, когда лицо Киллиана летит вниз, затем в сторону от последовательных ударов.

Но прежде чем мой кузен успевает набрать обороты, Киллиан отбрасывает его, и пока Крей восстанавливает равновесие, другой загоняет его в угол и наносит удар. И снова.

И еще.

И снова.

Крей пытается поднять руки, но убийственную энергию, излучаемую психом, не остановить.

Я отправлю его в кому.

— Килл! Килл! Килл! — Толпа ликует во всю мощь своих легких.

— Постучи, — шепчу я, как будто Крей меня слышит. — Просто постучи.

— Он не сделает этого, — Ава звучит так же испуганно, как и я. — Ты же знаешь, что он скорее умрет, чем постучит.

Даже Реми кричит и проклинает его, чтобы он постучал, но он как будто никого не слышит.

Нет, нет.

Он действительно убьет его такими темпами.

— Килл! Килл! Килл!

Заткнись.

Заткнись.

Все вы заткнитесь, черт возьми.

— Киллиан! — кричу я, даже не уверенная в том, что пытаюсь сказать.

Ава закрывает мне рот рукой.

— Какого черта ты делаешь? Хочешь, чтобы нас убили студенты КЭУ или что-то в этом роде? Болеть за врага — печальный способ умереть, Глин.

Мой крик привлекает внимание Киллиана, потому что он смотрит на меня через плечо. Крей использует возможность оттолкнуть его, и теперь преимущество на его стороне.

Он бьет Киллиана со свирепостью воскресшего феникса. Его удары настолько сильны, что Киллиан отступает назад с каждым ударом. Он не пытается защитить свое лицо.

Или руки.

Проклятье. Разве он не должен быть студентом-медиком? Их руки так же важны для них, как и для нас.

Наша публика сходит с ума, а студенты Королевского университета освистывают.

Николай вскакивает и с размаху бьет кулаком по воздуху своим атласным халатом, явно недовольный таким поворотом событий. Гарет наблюдает за происходящим, нахмурив брови и засунув руки в карманы. Вместо того чтобы выглядеть обеспокоенным, он выглядит более подозрительным.

Возможно, он думает, что это странно, что его брат проигрывает.

С его репутацией никто не поверит в такой сценарий.

Даже я не могу поверить в это.

Мой желудок завязывается узлом, когда я смотрю, как его избивают до полусмерти.

Кто, черт возьми, он?

Что, черт возьми, находится в его гнилом мозгу?

— Прекрати, — шепчу я. — Прекрати, ты псих.

Я не такая, как он или кто-либо здесь. Мне не нравится наблюдать за насилием.

Даже если в роли жертвы выступает монстр.

Люди вокруг меня начинают морщиться от жестокости ударов Крея. Некоторые девушки даже выглядят так, будто их вот-вот стошнит.

Затем, посреди шума, криков, освистывания и полного хаоса, Киллиан тянется к лицу Кри и бьет. Дважды.

Толпа ошеломленно молчит, а затем ревет при известии о победе. Но некоторые выпускают вздох облегчения.

Николай ругается, Реми ругается, и даже диктор ругается.

— Черт. Вот и конец, дамы и господа. Кинг победил!

Киллиан поворачивается с легкостью, хотя все его тело в синяках.

Крей хватает его за руку.

— Не сдавайся, мать твою. Давай продолжим.

— Если мы продолжим, я убью тебя. — Он сверлит его взглядом. — Назад. Отвали.

Крей, кажется, все решил, но я благодарна Реми, который схватил его и заставил успокоить весь этот избыток адреналина.

Мое сердце колотится, когда Киллиан выскальзывает из кольца. Я не жду, пока он придет и найдет меня, поэтому бормочу внятное «мне пора» Аве, а затем выбегаю оттуда.

Крей в порядке, так что этому ублюдку нечем мне угрожать.

И я точно не собираюсь оставаться здесь, чтобы наблюдать его безумие во всей красе.

Я обматываю свитер вокруг своей талии и торопливо выхожу из бойцовского клуба.

Как только я оказываюсь на улице, я резко вдыхаю воздух. Меня все еще трясет, и я не думаю, что смогу остановить это.

Только оказавшись на парковке, я понимаю, что мы приехали на машине Авы, и если я не готова вернуться туда, то мне некуда ехать.

Ну и ладно, я вызову Uber.

Я готова положить голову на колени Сесили и позволить ей рассказывать мне всякое психологическое дерьмо, лишь бы я забыла обо всем.

Или, может быть, я смогу что-нибудь нарисовать.

Позади меня взревел мотор, и я шагнула в сторону, чтобы уступить дорогу машине. Но она проносится передо мной, и я вскрикиваю, когда она внезапно останавливается.

Это ярко-красный Aston Martin, похоже, сделанный на заказ — что-то вроде того, что мой дядя собрал бы в своей коллекции автомобилей.

Водительская дверь распахивается, и из нее, пошатываясь, выходит огромная, как жизнь, тень.

Мое сердце замирает, когда он проводит пальцами по волосам, его челюсть сжимается.

— Насколько я помню, нам нужно было ехать, не так ли?

Глава 9

Глиндон

Красные капли на бетоне.

Темно.

Зловеще.

Капает. Капает. Капает.

Я иду туда, откуда льется кровь, и останавливаюсь.

Киллиан все еще в красных шортах и накинул черную футболку. Его мышцы напряжены, но он не выглядит замерзшим или испытывающим боль из-за синяка на руке или пореза на губе.

Оттуда капает кровь, размазываясь по подбородку и ключице.

— Садись в машину, — приказывает он с полной уверенностью.

Кто-то сигналит, потому что этот сумасшедший ублюдок остановился посреди улицы, но Киллиан не обращает на них внимания.

Я качаю головой и пытаюсь обойти его.

— Я всегда могу вернуться туда и продолжить с того места, где остановился. Единственная разница в том, что ты пожалеешь об этом решении, когда твой драгоценный Крейтон окажется в гипсе.

Мои кулаки сжимаются.

— Не надо.

— Я слышал, он не останавливает бой. Так что, возможно, в следующий раз, когда ты его увидишь, он будет подключен к аппаратам.

— Прекрати!

— Садись в эту чертову машину, Глиндон.

Парень снова сигналит, и хотя Киллиан, похоже, его не слышит, перегрузка едва не выбивает меня из колеи.

— Уйди с дороги, ублюдок! — кричит парень из окна с американским акцентом.

Когда Киллиан смотрит на него, он сглатывает и дает задний ход, а затем врезается в мусорный бак на пути своего бегства.

— У тебя есть время, пока я не дочитаю до трех. Если ты не сядешь в машину, я возвращаюсь к Крейтону.

— Я никуда с тобой не поеду.

— Три.

Этот ублюдок даже не считал.

Он скользит обратно в свою машину, и я не даю своему мозгу думать, когда открываю пассажирскую дверь и сажусь внутрь.

Я тяжело дышу, по коже ползают мурашки, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Это ненормально, что я нахожусь на эмоциональном подъеме, когда нахожусь в его присутствии.

Одной рукой он держит руль, а другой непринужденно кладет на бок, повернувшись ко мне лицом.

— Это было не так уж и сложно.

Я смотрю на него и скрещиваю руки на груди.

— К твоему сведению, я все еще не доверяю тебе. На самом деле, я не доверяю тебе еще больше теперь, когда ты доказал, что не только склонен к насилию, но и угрожаешь моей семье.

— Все люди склонны к насилию. Просто я лучше его контролирую.

— Ты звучишь не так убедительно, когда кровь капает с твоего лица.

— Волнуешься за меня, детка?

— Ты бы истекал кровью, а я бы даже не заметила. На самом деле, я бы использовала кровь для смешивания красок на моей палитре.

— Ой. — Его голос падает. — Хотя ты такая ужасная лгунья. Ты выглядела бледной, как призрак, когда меня били.

— Мне не нравится насилие, так что дело не в тебе. Я бы так отреагировала на любого.

— Я предпочитаю верить, что ты чувствовала себя особенно напряженной, потому что это я.

— Бред.

— Семантика. — Он тянется к бардачку, а я сжимаю кожу на сиденьи.

Скрип заполняет салон, и я шепчу:

— Что ты делаешь?

Киллиан берет салфетку и улыбается. Или, скорее, ухмыляется.

— Не волнуйся, я тебя не укушу. — Он вытирает кровь, размазывая ее по всему рту, прежде чем смыть ее. — Пока.

Двигатель взревел, и я вздрогнула, когда меня физически отбросило назад на сиденье, когда он рванул вперед. В моей голове проносятся бесконечные мысли о том, куда, черт возьми, он меня везет, пока я пристегиваю ремень безопасности и держусь за него изо всех сил.

Логично предположить, что северная часть острова не такая уж и большая. Кроме двух кампусов, там есть центр города, магазины, библиотека, несколько ресторанов и заведений, которые часто посещают студенты.

Так что здесь он не сможет похитить и убить меня.

Но это все равно не успокаивает.

— Я подумал, что ты будешь хорошей девочкой.

Мой взгляд фокусируется на нем. Он показывает на ремень безопасности, в который я впиваюсь ногтями.

— Это для безопасности.

— Не волнуйся. Я отличный водитель.

Я сопротивляюсь желанию закатить глаза.

— Я уверена, что да. Держу пари, ты во всем хорош.

— Вполне. Я хорош в том, что мне интересно.

— И что же тебя интересует? — Я говорю достаточно беспечно, чтобы это прошло незамеченным.

Потому что я меняю ход игры.

Я не могу просто продолжать получать от него удары вслепую и метаться, как беспомощная кукла. Мне нужно как-то сделать первый шаг.

Если мое предыдущее общение с Киллианом о чем-то говорит, то я уверена, что он относится к антисоциальному спектру. Как Лэн — может быть, даже хуже.

Потому что, хотя он зверь для всего мира, мой брат решил пощадить нас. Ключевое слово — решил. Потому что Лэн может стать невыносимым, когда ему скучно. Именно поэтому мы держимся от него подальше — просто невозможно понять, что творится в его непредсказуемой голове.

И если Лэн такой, то у Киллиана, как и у него, должна быть навязчивая идея. Стимул. Потребность в чем-то, что регулирует его наклонности.

Для моего брата это скульптура. Он стал более социально приемлемым существом после того, как сосредоточился на своем искусстве. Единственный раз, когда мы добровольно подходим к Лэну, это после того, как он выходит из своей художественной студии.

В это время он наиболее воодушевлен, в какой-то степени нормален и даже шутит с нами.

Я предпочитаю думать, что Лэн никогда не будет таким недочеловеком, как Киллиан. Я предпочитаю думать, что в глубине души мой брат заботится о наших родителях и о нас.

Еще в КЭШ он избил кучку детей с правами, которые назвали Брэна педиком. Он пришел домой весь в крови, но этих детей пришлось госпитализировать в отделение скорой помощи.

Он также порезал шины учительнице, которая назвала мои картины бездарными, и сказал ей, что она не имеет права судить меня, когда сама является безвкусным, бездарным куском мусора.

Брэн говорит, что Лэн делает такие вещи только для того, чтобы защитить свой собственный имидж, продолжением которого мы являемся. Но я не такая пессимистка, как он.

В любом случае, мне нужно выяснить, что заставляет Киллиана злиться, и попытаться противостоять этому.

— Пока что ты.

Я сглатываю от его нейтрального тона, поскольку он не отвлекается от дороги. Он набирает скорость, огни и деревья расплываются в моем периферийном зрении, но сейчас я не могу сосредоточиться на этом.

— Почему я должна быть тебе интересна?

— А почему бы и нет?

— Тот факт, что мы не знаем друг друга? О, и ты напал на меня в первую нашу встречу.

— Как я уже сказал, я спас тебя. Ты должна научиться быть более благодарным.

— Это нападение, Киллиан.

— Называй это как хочешь. — Он наклоняет голову в мою сторону, в его глазах сверкает темный блеск. — Кстати, мне нравится слышать, как ты произносишь мое имя.

— Тогда ты больше не услышишь.

— Знаешь, бросая мне вызов на каждом шагу, ты только утомишься. Все могло бы быть намного лучше и проще, если бы ты наслаждалась этим и не пыталась освободиться.

— И дай угадаю, мне придется выполнять все, что ты говоришь?

— Очень рекомендую.

— Я лучше задохнусь.

— Я могу это сделать, но мне больше нравится чувствовать твой дикий пульс.

Мои ладони вспотели, и я потираю их о бока шорт. Не нужно гадать, случайные это слова или нет, потому что я не сомневаюсь, что этот псих воплотит их в жизнь.

Он действительно не в себе.

— Тебе стоит поработать над тем, чтобы бросить эту привычку. — Он смотрит на мои ладони, которые медленно поднимаются и опускаются. — Это выдает твой дискомфорт. Или это беспокойство? Может быть, нервозность? Или все вместе?

И тут меня осеняет.

Если он такой же, как Лэн, значит, он не обрабатывает эмоции, как все мы. Дело не только в отсутствии эмпатии у этих парней. Они буквально не видят эмоции через те же линзы, что и нормальные люди.

Почти каждая социально приемлемая эмоция, которую они должны чувствовать, постепенно усваивается ими в окружающей среде. Мало-помалу они совершенствуют свой внешний образ до такой степени, что их невозможно отличить в толпе.

Но если кто-то подходит к ним достаточно близко, чтобы заглянуть за фасад, он обнаруживает, насколько они дисфункциональны, насколько они картонны.

И как... одиноки они на самом деле.

Лэну никогда не нравилось, как мы с Брэном ладим, насколько мы похожи — потому что он не может вписаться в нашу компанию. Он думает, что господствует над нами, но я почти всегда жалела его статус одинокого волка.

Он никогда не узнает, как правильно любить, правильно смеяться, испытывать радость или даже боль.

Он — тело из молекул, атомов и материи с полной и абсолютной пустотой, которая нуждается в постоянных стимулах, чтобы быть заполненной до краев.

Как карточный домик, он может рассыпаться в любую секунду.

Он никогда не будет жить, как все мы.

И Киллиан тоже.

Я просто не чувствую симпатии к этому ублюдку.

И именно поэтому я могу его спровоцировать.

— Выдавать свои эмоции — это мое дело. По крайней мере, у меня они есть, в отличие от кое-кого.

— Это та часть, где я должен изобразить обиду? Может быть, попытаться пролить слезу или две?

— Да, и поищи способы вырастить сердце, пока ты этим занимаешься.

— Мир не будет функционировать правильно, если все мы будем эмоциональными, морально правильными существами. Должен быть баланс, иначе хаос поглотит всех.

— Ты шутишь? Это вы, ребята, сеите хаос.

— Организованный хаос отличается от анархии. Я предпочитаю поддерживать стандарты общества, господствуя над ним, а не разрушая его. — Он делает паузу. — А ты?

Я хмыкаю, но ничего не говорю.

Он постукивает пальцем по рулю.

— Я задал тебе вопрос, Глиндон.

— Очевидно, я отказываюсь отвечать.

Большая рука опускается на мое голое бедро. Прикосновение мозолистое и такое собственническое, что моя кожа вспыхивает диким жаром.

— Как бы мне ни нравилась твоя борьба, есть ситуации, когда тебе следует не бросать мне вызов.

Я хватаю его за запястье, пытаясь убрать его руку, но я словно толкаю стену. Страшно представить, сколько у него силы и насколько слабой и хрупкой я чувствую себя в его присутствии.

Невозможно остановить его пальцы, которые пробираются по моей коже, оставляя мурашки. В том, как он прикасается ко мне, есть чистая властность, как будто я— завоевание, которое он намерен наконец отвоевать.

Я знаю, что лучший способ исчезнуть с его радаров — это наскучить ему, и что любое сопротивление с моей стороны, вероятно, подожжет его интерес, но я не могу.

Я просто не могу позволить ему возиться со мной.

Это сломает меня в этот раз.

Это заставит меня ехать к обрыву без шансов вернуться.

Поэтому я вцепилась в его пальцы, мое сердце бьется все быстрее и сильнее.

— Отпусти меня.

— Как еще я могу получить ответ на вопрос, который я задал. — Его пальцы с искусной легкостью проскальзывают под подол моих шорт. И неважно, что его вторая рука лежит на руле и что он ведет машину.

— Не надо, — шепчу я, когда подушечки его пальцев приближаются к моим трусам. — Я говорю тебе «нет», Киллиан.

— Слово «нет» меня не пугает, детка. Нам, парням, наплевать на его значение или отсутствие такового. Кроме того, разве «нет» иногда не означает «да»?

— Не в этот раз.

— Спорно. — Его голос понижается до опасного шепота. — Дело в том, что я могу испытывать эмоции не так, как все остальные, но я могу понять их, часто лучше, чем они сами. И прямо сейчас я чувствую твой страх, смешанный с чем-то совершенно другим. Ты боишься, что я повторю то, что случилось у обрыва, и конфискую твой контроль, но в то же время ты трепещешь от возможности, втайне желая этого. — Его пальцы загибаются к моим трусикам, и из меня вырывается хныканье. — Ты вся мокрая от желания, детка.

— Не трогай меня, — срывается мой голос, и я не могу побороть стыд, которым покрыты мои слова, или слезы, наполняющие мои глаза.

— Ты не можешь соблазнить хищника добычей и попросить его остаться голодным. — Его пальцы скользят по моим складочкам, вес его руки заставляет мои бедра раздвинуться, несмотря на мои попытки сомкнуть их. — Держу пари, ты тоже была мокрой, когда задыхалась от моего члена, когда твоя жизнь висела на волоске. Твоя маленькая киска тоже пульсировала и требовала прикосновений? Держу пари, она была вся мокрая и болела. Мне нравились твои губы, когда мой член обхватывал их и покрывал спермой, но, возможно, мне следовало бы заняться и твоей киской. — Он просовывает палец под мои трусики и вводит его глубоко внутрь. — Держу пари, эти губы будут выглядеть еще лучше с моим членом, рвущим их.

Моя верхняя часть тела выгибается, наполовину из-за вторжения, а наполовину из-за стыда, который, должно быть, написан на моем лице.

Сочетание его грубых слов и его доминирующего прикосновения вызвало во мне странное чувство. Ощущение, которого я никогда не испытывала раньше. Это даже хуже, чем когда мое душевное состояние рушится и в голове крутятся мрачные мысли.

Они более темные, но более эротичные и проклятые по своей природе, что их невозможно контролировать.

— Ты сказал, что хочешь, чтобы я тебе доверяла, — кричу я, меняя тактику. — Этим ты этого не добьешься.

— Ты сказала, что никогда не будешь мне доверять, так почему я должен продолжать попытки?

— Я... могу подумать об этом, если ты остановишься, но если ты будешь продолжать лишать меня выбора, я возненавижу тебя.

— Ты уже ненавидишь меня, так что это более или менее не имеет смысла. — Легкая ухмылка кривит его губы, когда он добавляет еще один палец и вводит глубоко. — Кроме того, я дал тебе выбор. Это не моя вина, что ты выбрала другой путь. Ты уже наслаждаешься этим, так что отпусти.

Мое дыхание вырывается с прерывистым выдохом, а между ног нарастает боль.

И нарастает.

И нарастает.

Мои нервные окончания оживают все разом, и как бы я ни старалась подавить эту потребность в удовольствии, я не могу.

Но я также не могу позволить ему забрать это у меня. Поэтому я изо всех сил держусь за его предплечье и качаю головой.

— Что мне сделать, чтобы ты остановился?

— Я чувствую, как твоя маленькая тугая киска сжимается вокруг моих пальцев. Ты действительно хочешь, чтобы я остановился, пока ты на грани?

— Не твое дело. Просто отпусти меня. — Я скорее умру от сексуальной неудовлетворенности, чем кончу на его руке.

Он поднимает плечо и бросает на меня взгляд.

— Я подумаю об этом, если ты скажешь мне, кто эти парни?

— Мой брат и кузен, — выдыхаю я. — Они отличаются от остальных.

— Хм. — Выражение его лица не меняется, но его рука останавливается, хотя его пальцы все еще глубоко во мне.

Пульсация усиливается, и я вздрагиваю, пытаясь и не пытаясь сдержать ее. Мои бедра дрожат, и мне кажется, что я сдвинулась вперед.

Мои глаза расширяются, когда я понимаю, что я сделала. Я думаю... Я только что впилась в его руку.

Я надеюсь, желаю и молю все божества под солнцем, чтобы он пропустил это.

Но кого я обманываю?

Волчья ухмылка приподнимает его губы, и он погружается в меня с новой силой. Его большой палец обводит мой клитор, когда он дико входит так глубоко, что я думаю, он действительно разорвет меня на части.

— Ты сказал, что... подумаешь об этом.

— Да, и я решил не останавливаться. Кроме того, ты шлюха для моих пальцев, детка.

Я не могу притвориться или остановить это. Даже мои руки больше не вцепляются в его, когда волна врезается в меня.

Тот факт, что мы мчимся на скорости по темной дороге, даже не пугает меня. На самом деле, это только усиливает возбуждение.

Я зажимаю рот рукой, чтобы заглушить крик, когда я разбиваюсь на кусочки вокруг его пальцев.

Я думала о том, как падала раньше, о другом падении, и всегда представляла его опасным.

Ужасающая тень.

А это? Это полностью освобождает. И у меня нет сил ненавидеть себя за это.

Не сейчас.

— Ты сказал, что остановишься, — повторяю я в безмолвной темноте, держась за тщетную веру в то, что я не упала бы так, как упала.

— Нет, не сказал — ты сама это предположила. Не говоря уже о том, что ты двигала бедрами, как маленькая возбужденная шлюха, так что хватит пренебрежения. — Он вынимает свои пальцы из меня.

Румянец покрывает мое ухо и шею, когда он поднимает пальцы перед своим лицом и смотрит на них, блестящие от моего возбуждения.

— У меня к тебе еще один вопрос. — Он трет пальцы, которые были внутри меня, о свой большой палец, размазывая так, что мне хочется заползти в нору и умереть. — Я только что что-то почувствовал, и мне любопытно.

Он засовывает первый палец в рот и демонстративно облизывает его, прежде чем приступить к другому. Его глаза не отрываются от моих на протяжении всего процесса, и я должна была бы беспокоиться о том, что мы во что-то врежемся или упадем насмерть.

Но сейчас я не могу об этом думать.

Или оргазм еще не закончился, или у меня больная голова, потому что во рту пересохло, а бедра дрожат.

После последнего рывка языком по пальцам он вытаскивает их.

— Скажи мне, Глиндон. Я только что трогал твою девственную киску?

Глава 10

Киллиан

Выражение лица Глиндон можно классифицировать только как начало инсульта.

Если бы это был кто-то другой, я бы на девяносто девять процентов был готов отложить ситуацию на полку и перейти к другим насущным проблемам.

Например, к состоянию моего члена, который в очередной раз перешел красную черту контроля импульсов. Это изменение событий более кощунственно, чем когда ее лицо было забито моим членом, когда она плакала.

И причина этого — не что иное, как ее оргазм.

Я не получаю удовольствия от того, что даю. Я даже не даю. Я трахаюсь. Часто — моя разрядка является конечной точкой. Или так было раньше, пока все это не превратилось в монотонную, лишенную удовольствия рутину. Мои прежние приятели знают, что взаимность не является частью моего режима работы, но они все равно умоляют пососать мой член.

Как дипломированный не удовлетворяющий, единственной причиной, по которой я ввел свои пальцы в киску Глиндон, было желание доминировать — ни больше, ни меньше. Я не собирался давать ей кончить и хотел лишь довести ее до предела и оставить в подвешенном состоянии, чтобы она умоляла о разрядке и все равно не получила ее.

Но затем произошло кое-что интересное.

Я нащупал пальцами ее девственную плеву.

Я почти уверен, что мне плевать на девственниц. С ними хлопотно, неприятно и обычно не очень хорошо трахаться, поэтому мне приходится трахаться до и после, чтобы получить свою дозу физических стимулов.

Так почему, блядь, мое зрение заполнено образом крови, которую я размажу по бедрам Глиндон, когда буду рваться в ее киску?

— Я... я не знаю, о чем ты говоришь. — Ее лицо покраснело, как кровь, которую я буду выжимать из нее, как и ее шея и уши.

Даже ее губы стали краснее, горячее, и стоит ли мне пустить кровь и на них? Посмотрим, что скрывается за этим громовым пульсом, за мягкой красотой и полупрозрачной кожей? Наверняка красный цвет сделает ее шедевром.

Может, сейчас?

Я снова сосредотачиваюсь на дороге.

Репрессировать.

Репрессировать.

Я напеваю эти слова в голове в миллионный раз за сегодняшний вечер, потому что, клянусь, блядь, эта, казалось бы, нормальная, невинная, чертовски скучная девушка, в конце концов, может оказаться не скучной и не нормальной.

Но она все еще невинна.

И я разобью эту невинность, разнесу ее на куски и буду барахтаться в ее крови — как и все остальное в моей жизни. Она станет моим новым шедевром.

— Мы говорим о твоей неповрежденной девственной плеве, детка. Разве девственницы в девятнадцать лет — это не валюта Средневековья? Вообще-то нет, даже тогда они рожали детей в четырнадцать, так что ты — редкость.

Она бросает на меня смертельный взгляд — ее обычное выражение лица, когда она со мной, не считая раздраженного и потерявшего дара речи.

Последнее — мое любимое. Ее губы раздвигаются, и я начинаю думать обо всех способах, которыми я могу просунуть свои пальцы между ними.

— Ты закончил?

— Рад, что ты спросила. Мне любопытно. Почему ты до сих пор девственница?

Она смотрит в окно, надувшись.

— Не твое дело.

— А что я говорил о том, что надо идти по хорошему пути? Мне что, нужно дефилорировать тебя на дороге, как животное, до или после того, как ты ответишь на мой вопрос? Может быть, пока ты кричишь, плачешь и истекаешь кровью?

Ее голова мотнулась в мою сторону. Несмотря на ее попытки замаскировать свой страх, неестественный блеск в ее больших глазах выдает ее. Их зеленый цвет становится более светлым, испуганным, хаотичным. И так же дрожит ее нижняя губа, которая так и просится быть укушенной.

— Пошел ты.

— Поскольку ты в некоторой степени ханжа, твои ругательства таким сладким голосом на самом деле возбуждают, так что если ты не хочешь отсосать мой член, я бы посоветовал тебе воздержаться от этого.

— О, ничего себе, шок. Ты действительно использовал слово «не хочешь».

— Это может выглядеть не так, но я могу быть хорошим игроком.

Она фыркнула, и обычно у других людей это выглядело бы по-юношески. Но у ее? Я хочу взять ее губы в рот, попировать на них языком и разорвать их о свои зубы.

И это, дамы и господа, первый раз, когда я думаю о том, чтобы поцеловать кого-то еще до того, как я его трахнул.

Поцелуи в любом случае бессмысленны, и я вообще не предаюсь этому занятию. Так почему же мои пальцы дергаются, чтобы обхватить ее горло, пока я пожираю ее губы?

— Ты плохой игрок, Киллиан. Ты — худшая игра, которая когда-либо существовала. Держу пари, ты даже не знаешь, что означает слово «желание», а может, знаешь и тебе просто все равно.

— Определенно второй вариант.

Она смотрит на меня с кошачьим любопытством. Глиндон думает, что я ей не интересен, но иногда она смотрит на меня так, как будто хочет содрать с меня кожу и заглянуть внутрь.

Это первый раз, когда кто-то заглянул за фасад и оказался в курсе того, что таится глубоко внутри меня. Может быть, это потому, что она уже знает, что меня невозможно сдержать.

Или что она уже видела моих демонов.

И хотя она их боится, ей все равно интересно.

— Ты часто этим занимаешься? Похищаешь девушек Бог знает куда?

— Ты согласилась на поездку, так что это не похищение.

— Тогда позволь мне перефразировать. Ты выслеживаешь и преследуешь девушек, манипулируя ими, чтобы они согласились на поездку, которая совершенно не является похищением?

Улыбка дергается на моих губах. Ее сарказм восхитителен. Все еще раздражает, но все равно восхитителен.

— Ты первая, детка.

— А как насчет того, что случилось на том утесе?

— И в этом тоже первая.

— Я не знаю, что мне делать: чувствовать себя польщенной или испуганной.

— Давай первый вариант. Как я уже сказал, ты можешь наслаждаться этим, а не бояться меня.

Она выпускает длинный вдох.

— Почему я первая?

— Другие не будут злиться и бороться на каждом шагу. На самом деле, они бы умоляли меня о внимании.

— Ну, я не другие, так что, может, ты уделишь им свое внимание и оставишь меня в покое?

— Не о них я буду думаю, когда буду засовывать в них свой член, смотреть, как они извиваются подо мной, а потом наполнять их своей спермой, не о них, а о тебе.

Мурашки поползли по ее шее, несмотря на ее попытки остаться незамеченной.

— Даже если я не хочу тебя?

— Учитывая, что ты кончила на мои пальцы и тебе пришлось приглушить свои стоны, я бы сказал, что ты хочешь меня. Ты просто ненавидишь это и, вероятно, будешь бороться до последнего, прежде чем признаешь это вслух. К счастью для тебя, я понимаю твои внутренние мысли. Разве ты не рада, что у тебя есть я, а не какой-нибудь неудачник, который сбежит после первого же отказа?

Ее губы раздвигаются, и я ухмыляюсь, глядя вперед.

— Не смотри так удивленно. Я же говорил тебе, что моя суперсила — чтение мыслей.

Она выдыхает.

— Ты просто оправдываешься.

— Я не ты, детка. Я так не делаю. Все, что я говорю или делаю, происходит из-за напористости.

Я останавливаю машину, и ее внимание переключается на окружающую обстановку. На лес, который простирается до самого горизонта — темный, пустой, идеальное место для преступления.

Не то чтобы я размышлял о преступлении.

Или размышлял?

— Ты так и не ответила на мой вопрос.

Она вздрагивает, хотя я всегда был рядом. Ладно, может быть, сейчас ближе. Что само собой разумеется, учитывая количество крови, прилившей к моему члену с того момента.

Контроль импульсов — моя специальность, но даже мои богоподобные способности оказываются недостаточными, когда эта девушка в поле зрения.

От нее даже не пахнет чем-то особенным - важное чувство, которое обычно либо заинтересовывает меня в том, чтобы трахнуть кого-то, либо вычеркивает его из моего списка.

Это краска, понял я. Она пахнет масляной краской и чем-то фруктовым. Вишней. Или малиной.

Слишком сладко, сдержанно, и определенно не то, что мне обычно нравится.

Глиндон в целом — это не то, что мне обычно нравится.

— Где мы? — шепчет она.

— Твои шикарные друзья не возили тебя на экскурсию в эту часть острова? Это место, где мы хороним тела.

Она поперхнулась, сглатывая, и я разразился смехом. Господи. Я мог бы привыкнуть к ощущению просачивания под ее кожу, наблюдать, как она барахтается с покрасневшими щеками и расширившимися глазами. Или наблюдать, как свет в ее радужке меняется от высокого к низкому и все между ними.

Я изучаю эмоции с тех пор, как понял, что я не такой, как все — еще с того случая с мышами — и это первый раз, когда я встретил кого-то, чьи эмоции настолько прозрачны, настолько заметны, что это чертовски увлекательно.

Даже любопытно.

Я испытываю искушение исследовать это больше, углубиться, зацепиться за ее самые темные части и обнажить все.

Все.

Я хочу заглянуть внутрь нее.

В прямом и переносном смысле.

— Я пошутил, — говорю я, когда мой смех стихает.

— Ты не смешной.

— И ты не ответила на мой вопрос. Если мне придется спросить еще раз, это будет не словами, Глиндон.

Она бросает на меня взгляд, грязный и немного снисходительный.

— Тебе нравится угрожать людям?

— Нет, и мне бы не пришлось, если бы ты не была такой из-за пустяка.

— Значит, моя личная жизнь теперь пустяк?

— В наше время нет такого понятия, как личная жизнь. Любая форма приватности — это дымовая завеса, закодированная цифрами и алгоритмами. Кроме того, тема твоей девственности больше не является частной, поскольку я теперь знаю об этом.

— Ты невероятен.

— И ты тянешь время.

Она испустила длинный вздох, то ли от разочарования, то ли от покорности, я не знаю. Но она молчит некоторое время, пока звук двигателя наполняет машину.

— Мне просто не хотелось заниматься сексом. Теперь ты счастлив?

— Мое счастье не имеет к этому никакого отношения. Почему тебе не хотелось заниматься сексом?

— Это другой вопрос.

— Никогда не говорил, что есть предел количеству вопросов, которые я буду задавать.

— И дай угадаю, мне придется ответить, или ты пригрозишь мне чем-нибудь похуже, и если я продолжу сопротивляться, угроза будет нарастать, пока ты не зайдешь слишком далеко.

Я не могу сдержать улыбку, которая растягивает мои губы.

— Я знал, что ты быстро учишься.

Она смотрит на меня секунду, две, три и не разрывает зрительного контакта.

Ах. Я вижу.

Именно это и привлекло меня в ней в первый раз. То, как она удерживала мой взгляд, когда многие не могут долго смотреть на меня — в том числе мой брат и мама.

То ли им неловко, то ли я их пугаю, я не знаю.

Джереми как-то сказал, что у меня такой взгляд, что людям становится не по себе, так что они предпочтут держаться подальше.

Но не Глиндон.

Она ни разу не отвела взгляд от моих глаз. Как будто ей нужно постоянно видеть меня.

Мне даже не нужно постоянно видеть себя.

Мое существо — это конденсация атомов и молекул, однородная, идеальная комбинация генов моих родителей, которая сформировала человеческое существо, не способное к человеческим отношениям.

Поэтому тот факт, что она заинтересована в том, чтобы увидеть эту сущность — даже из страха — это еще одно редкое явление.

Накопление всех этих произвольных, расходящихся черт в одном человеке должно вызывать неодобрение.

С очередным вздохом, на этот раз определенно покорным, она позволяет своему тихому голосу заполнить машину:

— Я не нашла никого, с кем хотела бы заняться сексом.

— Почему? Наверняка тебе уделяли внимание.

— Мне просто не хотелось. У вас есть еще вопросы, Ваше Величество?

— Пока нет. Я дам тебе знать, когда появятся.

Она сузила глаза.

— Правда? Ты ничего не скажешь по этой теме?

— Например, как я в конце концов трахну тебя? Я рад поговорить об этом, но не думаю, что ты готова к такому разговору.

— Я никогда не позволю тебе.

— Никогда не говори никогда, детка.

— Мне больше нравилось, когда ты требовал ответов.

Я тянусь к ее бедру.

— Хочешь, чтобы я задавал больше вопросов, когда буду в тебе в этот раз?

— Нет! Я просто говорю. — Она рассеянно заправляет прядь за ухо. Белокурую, потому что, конечно же, у этого пучка странного состава есть светлые пряди в ее медового цвета волосах.

Она смотрит на меня из-под ресниц.

— Мы можем вернуться? У меня завтра рано утром занятия.

— Пока нет. Ты еще не видела то, для чего мы здесь.

Ее зрачки немного расширяются, но она сохраняет спокойствие.

Хм.

Наверное, это ее воспитание. Кто-то научил ее не отступать, даже когда страшно. Держать позвоночник прямо и смотреть вперед.

Быть определением своей фамилии.

— Я думала, мы собирались покататься. Разве это уже не сделано?

— Для поездки нужна цель. — Я выхожу из машины.

Она не выходит.

Тогда я подхожу к ней и распахиваю дверь.

Глиндон — невинная, сладкая и вкусная, как ее духи, — думает, что сможет вырваться, пытаясь приклеиться к сиденью.

— Давай, детка.

Она качает головой.

— Что, если ты заманиваешь меня в могилу? Может, ты не шутил, и это именно то место, где вы хороните трупы. Или еще хуже, может быть, несколько твоих подчиненных ждут в лесу, чтобы изнасиловать меня.

— Если бы я хотел тебя похоронить, я бы убил тебя около часа назад, пока меня не избили за твое ныне отсутствующее доверие. И никто не прикоснется к тебе до того, как я покрою свой член твоей кровью.

Она поджала губы.

— Это должно успокаивать?

— Нет. Просто констатация фактов.

— Это отвратительно.

— А ты повторяешься, это начинает меня бесить. — Я наклоняю голову. — Выходи.

Когда она колеблется, я отбрасываю ремень безопасности и хватаю ее за запястье. Она пытается сопротивляться, ее тело застывает, вероятно, позволяя панике взять контроль.

Я с легкостью тащу ее за машину. Она маленькая, я мог бы раздавить ее одной рукой — без всякой силы.

В темноте ее кожа кажется бледно-голубой, как у свежего трупа. Если у нее каким-то образом начнется кровотечение и к нему добавится красный цвет, ее кожа будет выглядеть неземной под луной.

Тот факт, что я решил не воплощать эти фантазии с этой девушкой, является чудесным проявлением моего импульсивного контроля.

Подавляй, ублюдок.

— Я могу идти сама. — Ее голос дрожит, когда она пытается освободиться и терпит неудачу. Бесчисленное количество раз.

Она достаточно упряма, чтобы продолжать попытки. Я дам ей это.

— Ты не сделала этого, когда я дал тебе шанс раньше, так что теперь мяч на моей стороне.

— Прекрати, Киллиан.

Я делаю паузу при звуке моего имени то, как она сказала это своим милом голоском, который ничем не отличается от колыбельной. Мне даже не нравятся голоса людей в большинстве случаев. Некоторые из них высокопарны, другие низки, а большинство чертовски раздражают.

Однако в ее голосе есть правильное количество сладости и мелодичности. Правильное количество мягкости и парализующего ужаса.

Я смотрю на нее.

— Что прекратить?

— Что бы ты ни делала.

— Даже если тебе нравится то, что я делаю?

— Я сомневаюсь, что мне понравится все, что ты делаешь.

— Уверена в этом? — Мы останавливаемся возле небольшого озера, и Глиндон замирает.

Ее попытки бороться давно забыты, так как она смотрит на озеро перед нами.

Сотни крошечных желтых точек освещают деревья и сияют на поверхности воды с эффективностью маленьких ламп.

Пока она наблюдает за светлячками, я наблюдаю за ней.

Я задыхаюсь от того, как расслабляются ее плечи и приоткрываются губы. И то, как ее глаза отражают желтые огни, словно зеркало.

Они сияют, ярче, быстрее, и я не думаю об этом, пока достаю телефон и делаю снимок.

Память об этом моменте ощущается как потребность, а не как простое действие. Это не импульс, это гораздо хуже.

Она даже не обращает внимания на вспышку, все еще увлеченная светлячками.

— Они такие красивые. Не могу поверить, что я не знала об этом месте.

— Это собственность нашего университета.

— Ты приводил сюда своих жертв?

— Так вот кто ты теперь, моя жертва? Мне это нравится. И нет, сюда я прихожу, когда хочу побыть один, так что ты первая.

— Я во многом первая.

— Меня это тоже удивляет. Тебе нравится?

— Нравится.

— Я же говорил, что понравится. Я полагал, что художница оценит мрачную красоту природы.

Наконец-то она сосредоточилась на мне.

— Откуда ты вообще знаешь, что я художница?

— Я много чего о тебе знаю, Глиндон.

Почему? Чего ты хочешь?

— Я много чего хочу. О чем именно мы сейчас говорим?

— Ты привез меня сюда. У тебя должна быть какая-то цель.

— Я же сказал тебе, чтобы ты мне доверяла. Я подумал, что это место тебе понравится.

Ее глаза превратились в щели.

— И это все? Ты не собираешься делать ничего смешного?

— Что для тебя смешное?

— Тот факт, что ты вообще спрашиваешь, означает, что собираешься сделать что-то.

— Я просто рассматриваю свои варианты. —Я сажусь на край причала, свесив ноги, достаю сигарету и прикуриваю.

Глиндон подходит ко мне, но останавливается и отмахивается от дыма.

— Ты зависим от этого яда, почему я не удивлена?

— Я ни от чего не зависим.

— Сигарета, висящая у тебя между губ, свидетельствует об обратном.

Я отрываю ее от губ и держу в свете светлячков.

— Это привычка, которую я использую, чтобы занять руки.

— Значит ли это, что ты бросишь, если захочешь?

— Я брошу, если ты займешь их место и будешь держать мои губы и руки занятыми.

— Нет, спасибо.

Я поднимаю руку и касаюсь места рядом с собой.

— С этого ракурса они выглядят лучше.

— Что выглядит лучше? — спрашивает она испуганным тоном, и какого хрена я становлюсь тверже?

— Светлячки или трупы, все, что плывет первым.

— Твое мрачное чувство юмора действительно на высшем уровне. — Она медленно подходит, затем, прежде чем сесть, колеблется.

Эта привычка подвергать сомнению все, что я предлагаю, скоро исчезнет.

— Не волнуйся. Я не буду трахать тебя сегодня.

— Вау. Спасибо. — Она опускается рядом со мной, ее фруктовые духи становятся все сильнее. Или мое обоняние улавливает ее быстрее.

— Не за что.

— Это не было настоящей благодарностью.

— Тогда почему ты это сказала?

— Сарказм. Слышал о таком?

— Я знаю. Я просто издеваюсь над тобой. — Я заправляю светлую прядь ей за ухо, и она краснеет, как и ее шея.

— Тебе нравится издеваться над людьми?

— Не над всеми, нет. Только над избранными.

— Значит, я теперь избранная?

— Если хочешь.

— Серьезно, разговаривать с тобой — все равно что разговаривать со злым роботом.

— Злой робот, да?

— Да, знаешь, тех, которых уничтожают в конце фильмов.

— Ты имеешь в виду тех, чьи красные глаза вспыхивают на последней секунде фильма, сигнализируя об их возвращении?

— Ты не должен гордиться тем, что ты злой.

— В том-то и дело, детка. Я не считаю себя злым.

— Пожалуйста, не говори мне, что ты считаешь себя героем. — Ее голос звучит еще более испуганно, чем раньше.

— Нет, не считаю. Я просто вижу себя нейтральным. Вместо черного, белого или серого. Я бесцветный.

— Ты — человек. Ты не можешь быть бесцветным. — Она нахмурилась. — Ты просто черный.

— Черный?

— Да, я даю людям цвета, и ты определенно черный, как твоя душа, сердце и эта твоя беспокойная голова.

Я пристально смотрю на нее, а потом улыбаюсь. Господи.

Эта девушка втягивает себя в большие гребаные неприятности.

Потому что я хочу продолжать разговаривать с ней.

А я даже не люблю разговаривать с людьми.

Я хочу владеть ею, хотя я понятия не имею, какого это.

Это ведь не может отличаться от того, когда заводишь домашних животных и хочешь посмотреть на них изнутри, верно?

Глава 11

Киллиан

—Что это за хрень? Нагадить в день моего боя?

Я не останавливаюсь на голос Николая, когда иду внутрь особняка. Вместо этого я дохожу до холодильника и беру бутылку воды.

Он бросает в меня ближайший предмет, который может найти, Зиппо, и я наклоняю голову в сторону, позволяя ей столкнуться с бутылкой водки. Она разбивается о стойку.

— Я предполагаю, что ты уберешь это и заменишь мою водку, — говорит Джереми с нижней ступеньки лестницы, скрестив руки.

— Это моя водка. Отвали. — Мой двоюродный брат прикладывает пакет со льдом к своей распухшей челюсти и опирается ногой на край дивана.

Прислонившись к стойке, я скрещиваю ноги в лодыжках.

— Плохое настроение?

— А у тебя нет? Этот неудачник выиграл у тебя.

Я поднимаю плечо.

— Я выиграл нечто лучшее, чем бессмысленный бой.

Например, компанию Глиндон и даже временное перемирие от борьбы со мной, когда она смотрела на светлячков, а я не трогал ее.

В конце концов, она расслабилась, когда я заставил свою руку оставаться неподвижной. На практике это оказалось сложнее, чем в теории. О том, чтобы превратить это в привычку, не может быть и речи. В конце концов, мне нужно только, чтобы она немного ослабила бдительность, немного впустила меня, чтобы я мог понять ее и, оглядываясь назад, разобраться в причинах моего интереса к ней.

Готов ли я ради этого пройти лишнюю милю? Конечно.

Учитывая складку у нее под бровями, когда я вез ее обратно в общежитие, я бы сказал, что у меня еще все впереди.

Она упрямая, вспыльчивая маленькая дрянь, и я здесь каждую гребаную секунду.

Глиндон может быть жёсткой, огромной скалой, но я — вода, а вода может сначала врезаться в скалу, но в конце концов она пробьет ее.

— Что может быть лучше, чем победа, ублюдок? — ворчит Николай. — В следующий раз не забирай мой бой, если собираешься его проиграть. На кону мой имидж, наследник Сатаны.

Я достаю пачку сигарет и некоторое время смотрю на нее, вспоминая слова Глиндона о яде. Затем я качаю головой и засовываю одну сигарету между губами.

— Я полагаю, ты выиграл после?

— С трудом, — отвечает Джереми от его имени, затем направляется к мини-бару и наливает себе водку. — Сначала его чуть не забил до смерти студент-художник.

— Чушь! — Николай вскакивает и направляет на Джереми свой пакет со льдом. — Я только вначале был с ним помягче. А этот сучонок — не обычный студент-художник. Он явно тренируется.

Я приподнимаю бровь и выпускаю струйку дыма.

— Сверхчеловек студент-художник?

— Может, один из тех супергероев из комиксов, а? — подсказывает Джереми. — Богатенький мальчик днем и мститель ночью.

— В маске, плаще и с бэтмобилем.

— Может, еще и в костюме?

— Да пошли вы оба. — Николай откидывается на спинку дивана. — К твоему сведению, Лэндон был чемпионом во всех чемпионатах, в которых он участвовал, и он нынешний лидер Элиты.

Джереми опирается локтем на стойку рядом со мной и делает глоток своего напитка.

— Наш Нико действительно знает это? С каких пор?

— С тех пор, как Гарет шепчет мне на ухо. И какого хрена? Я знаю обо всем.

— Это подразумевает то, что ты применишь насилие.

— Конечно, блядь. Зачем мне забивать голову другой скучной информацией?

Я опускаю сигарету в бутылку с водой, позволяя пеплу потускнеть в чистой жидкости.

— Лэндон?

— Лэндон Кинг, — предлагает Николай. — Двоюродный брат Крейтона, или троюродный брат, или кто там еще. Я говорю, если бы его сучий брат-клон не появился из воздуха, он бы держал бой всю ночь напролет. Этот сумасшедший ублюдок улыбается, когда его бьют, как и ты, наследник Сатаны. — Он пинает стол, и тот падает, все стекло разлетается на мелкие кусочки. — Давай сразимся, Килл. У меня еще есть энергия, чтобы очиститься.

— Пас. — Мало того, что он будет идти несколько часов подряд, так еще и я в хорошем настроении и не хочу драться.

В любом случае, это не мой любимый метод очищения.

— Контролируй свой характер. — Джереми садится рядом с ним и предлагает ему свой напиток. — Однажды это приведет к тому, что тебя убьют.

— Когда-нибудь — это не сегодня. — Он проглатывает содержимое стакана одним глотком. — И это не характер, это энергия, Джер. Доходит до моего члена. Я должен был потрахаться сегодня.

— Значит, Лэндон и его брат-близнец испортили тебе ночь? — Я вернулся к теме разговора.

— К черту этих богатеньких мальчиков, особенно того изящного, который внешне ничем не отличался от цветка лотоса. Он был похож на Лэндона, но имел ауру слабака.

— Не говоря уже о том, что он украл твое веселье, — замечает Джереми, а Николай цокает.

— Украл его веселье, как?

— Ну, кузен, как только появился этот изящный цветок лотоса, Лэндон стал агрессивным и пошел на все. Но когда он ушел, Лэндон действительно проиграл. Вот так вот. Поговорим о странном близнецовом дерьме.

Наверное, он пугал своего брата.

Ну,блядь.

Может, Глиндон права, и ее брат — из спектра. Я точно знаю Илая Кинга. Мы познакомились в детстве через наших родителей, и он был единственным, у кого был взгляд, зеркально отражающий мой.

Безвозвратно скучающий.

Теперь вопрос в том, исключать Лэндона или нет. Давайте сначала подождем и посмотрим, не станет ли он препятствием в моих отношениях с Глиндон.

— Клянусь, я покончил с близнецовой хуйней после того, как разобрался с подменным дерьмом Мии и Майи. Кстати о моих сестрах, позвольте мне убедиться, что они в своих общежитиях, а не пробираются куда-то и не заставляют кого-то умирать. — Николай достает свой телефон и набирает сообщение — вероятно, своим телохранителям. Принадлежность к Братве дает и Джереми, и Николаю особую безопасность, которой не может помешать даже кампус.

— Убедитесь, что охрана усилена. — Джереми нахмурил брови. — Я поймал Анушку, когда она пробиралась в бойцовский клуб со своими новыми друзьями.

— Не стоило отпускать ее на территорию врага, — рассеянно говорит Николай. — Теперь у нее начнут вырабатываться привычки дружить этими шикарными ребятами.

— Только через мой труп. — Джереми делает длинный глоток. — Мне не нравятся ее друзья. Особенно та крикливая с серебряными волосами.

— Сесилия Найт, — отвечаю я за него. —Ее отец — владелец инвестиционной корпорации, а мать — кто-то из высших чиновников в социальных службах.

— И ты все это знаешь, потому что? — спрашивает Джереми.

— Я навожу справки о наших соседях. Кроме того, я говорил тебе, что Эйден и Эльза Кинг, родители Крейтона и Илая, дружат с моими родителями. И Коул и Сильвер Нэш, родители Авы, тоже.

Николай убирает пакет со льдом от своего лица, обнажая фиолетовый синяк возле виска.

— А как насчет фальшивого лотоса и родителей Лэндона?

— Никогда не встречал их. Хотя слышал о них. Их отец владеет половиной состояния Кингов. Другая половина принадлежит Эйдену. Их мать — известная художница. — Я набираю ее имя в строке поиска своего телефона и показываю им наброски людей, мест и воспоминаний.

Николай присвистывает.

— Ни черта не смыслю в искусстве, но эти рисунки выглядели бы ужасно в качестве татуировок. — Он выхватывает телефон и смотрит на семейную фотографию, сделанную на открытии какой-то галереи.

Леви держит Астрид за талию, а она улыбается в камеру, выглядя счастливой, довольной, как мама всегда, когда мы с Гаретом приходим к ней на благотворительные мероприятия.

Лэндон стоит рядом с матерью, держа ее за плечо. Брэндон стоит рядом с отцом, держась за плечо Глиндон.

Среди всех них улыбка Лэндона самая фальшивая. Никто этого не заметит, даже его родители, но он разыгрывает самое грандиозное представление, так что даже он сам, наверное, верит, что рад быть здесь.

Я был там, делал это, у меня есть фотографии, чтобы доказать это.

Улыбка Глин, однако, самая печальная. Она не хочет улыбаться, выглядит немного неуютно в своем официальном темно-синем платье, которое подходит к брючному костюму ее матери.

Она устраивает шоу, но совсем не так, как ее брат. Они оба притворяются счастливыми, но только ей одной от этого не по себе.

— Встретил их всего один раз и могу сказать, что это фальшивый лотос. — Николай касается лица Брендона. — При ближайшем рассмотрении он горяч. Не уверен, трахнул бы я его или его сестру. Может, обоих одновременно, если их не смущает, что они видят друг друга голыми.

Я выхватываю свой телефон из его руки и без единого слова иду к лестнице. Затем беру свою Зиппо и бросаю ее в мгновение ока. Она попадает Николаю в голову — с раненой стороны.

Хорошо. Вижу, мои навыки квотербека не совсем пропали.

Николай хлопает себя рукой по виску и вопит:

— Какого хрена ты это сделал, ублюдок?

Джереми прислоняет голову к дивану и смеется, звук преследует меня, когда я поднимаюсь по лестнице.

Мои шаги бесстрастны, нормальны, но температура моего тела — нет. Может, мне стоит избить Николая до такой степени, чтобы тетя Рая не узнала его, когда увидит в следующий раз.

Дверь Гарета открывается, и он выходит, держа телефон у лица, на его губах улыбка.

— Вот он.

Он встает рядом со мной и кладет телефон в поле нашего зрения. Мама и папа на другом конце, похоже, находятся в саду.

Там сейчас сумерки, и солнце садится за ними, создавая живописный фон.

Рейна Эллис — красивая блондинка, которую можно увидеть на обложках журналов и удивиться, как, черт возьми, она выглядит на свои тридцать, когда ей уже за сорок. У нее естественный блеск в голубых глазах, который не унаследовали ни Гарет, ни я.

У моего отца, однако, более жесткий взгляд, и это, вероятно, связано с его родом деятельности и менталитетом «большая рыба ест маленькую рыбу. Скажем так, время хорошо отнеслось и к Ашеру Карсону. У него острые черты лица, которые достались нам с братом, а свои зеленые глаза он передал Гарету. В каком-то смысле мой брат — его копия, как внешне, так и по характеру.

Я — более мрачная версия их обоих.

Паршивая овца семьи.

Автоматическая улыбка тянется к моим губам.

— Привет, мам. Выглядишь отлично, как обычно.

— Не надо этого, неблагодарный сын. Ты не звонил мне уже два дня.

— Я был занят учебой. Ты знаешь, как жестока медицинская школа. Кроме того, — я обнимаю брата за плечи, — Я уверен, что Гарет рассказал тебе обо мне все.

Его улыбка остается на месте, и он даже не напрягается. У нас есть негласное правило, что в присутствии родителей мы идеальные братья.

Я нарушаю это правило, если мне хочется, но Гарет никогда этого не делает.

Ему не все равно.

— Я уверен в том, что ты занят, но звони иногда. — Она вздыхает. — Я все время скучаю по тебе. Может, ты навестишь меня, Килл? Я не видела тебя с лета.

— Посмотрю, как пойдут дела в школе.

— Найди время и навести нас на следующих каникулах, — говорит мне папа — нет, он приказывает мне.

На враждебную энергию я отвечаю еще большей улыбкой.

— Привет, папа. Ты тоже скучаешь по мне?

Я ожидаю, что он поддастся на провокацию, но он улыбается, поглаживая мамино плечо.

— Конечно, я скучаю по тебе, сынок. Мы с твоей мамой с удовольствием пригласим тебя с братом в следующий раз.

— Я позабочусь о том, чтобы он приехал, — говорит Гарет, как золотой мальчик, которым он и является.

— Подожди секунду. — Мама подходит ближе к камере и смотрит на меня. — Боже мой! Это что, порез на губе? Киллиан Патрик Карсон, ты что, подрался?

Мамина привычка использовать мое второе имя, когда она расстроена, является воплощением ее статуса «дарителя жизни и имени».

Меня это каждый раз забавляет.

Гарет застывает, совершенно ошарашенный, но когда он открывает рот, я уже ухмыляюсь.

— Если только поцелуй — это не драка, ты так не думаешь?

Ее губы приоткрываются.

— Мне не нужен был этот образ.

— Это ты спросила, мама. Кроме того, я в самом расцвете сил. Ты же не думала, что я буду только учиться, верно?

— Сбавь обороты, — предупреждает папа. Он каким-то шестым чувством понимает, когда для мамы это становится слишком, и прерывает ее. Со временем у меня тоже начало развиваться это чувство.

Только я использую его, чтобы довести людей до предела. Не мою маму.

Других.

Это единственное, в чем мы с папой согласны.

— Ну, я думаю, это нормально, пока ты не попадаешь в неприятности. — Ее голос смягчается. — Берегите друг друга, мальчики, хорошо? Я люблю вас.

— Я тоже тебя люблю, мама, — говорит Гарет.

— Люблю тебя, мама, — говорю я с той же степенью искренности, что и мой брат.

Она кладет трубку с огромной улыбкой на лице.

Как только звонок заканчивается, Гарет отталкивается от меня, как от чумы.

— Полегче с уровнем отвращения, старший брат. Это заставляет тебя выглядеть слабым.

Он отталкивает меня и уходит в свою комнату.

Я иду в свою и проверяю телефон. Бесчисленное количество непрочитанных сообщений и звонков от добытчиков сидят в моих уведомлениях. Несколько из них от назойливых приставучих вредителей, которые не знают, как просто взять себя в руки и отступить.

Мои ноги останавливаются посреди комнаты, когда я перехожу к фотографиям с сегодняшнего вечера.

Множество фотографий.

Первая — издалека, когда я впервые увидела Глиндон с Анникой и ее друзьями. Я наблюдала за ней ровно пятнадцать минут, прежде чем рассказал Джереми о присутствии его сестры и получил разрешение подойти к ней.

На фотографиях, которые я сделал, Глиндон либо слушает, либо смеется над тем, что они говорят. Она не болтушка в этой группе или в своей семье, и это видно.

Другие фотографии были со светлячками. Я увеличиваю масштаб ее лица, затем провожу пальцем вниз, туда, где ее рука сжимает шорты.

Я почти чувствую запах малины и краски, когда прослеживаю контуры ее щек, шеи, губ.

Мой большой палец касается ее лица, и я наконец вижу, что Девлин любил в ней, с чем он боролся ради нее.

Как он барахтался, плакал и умолял ее на своих гребаных коленях.

И все же он не трахнул ее.

Она не хотела, вот что она сказала.

Ублюдка забили до смерти. Буквально.

Я бы пожалел его, если бы знал как. Но поскольку я не знаю, я не против закончить то, что он не смог.

Глава 12

Глиндон

— Где, черт возьми, ты была?

Я возилась у входа в квартиру с ванной комнатой, которую я делю с Сесилией, Авой и совсем недавно с Анникой.

Она должна была жить в охраняемом одиночном общежитии, которое ей выделила семья, но поскольку она нравится нам троим и у нас есть свободная комната, мы пригласили ее пожить у нас. Очевидно, ее брат был против, но она снова получила разрешение непосредственно от отца — с помощью матери.

На днях мы разговаривали с ее мамой по видеосвязи, и она была самой милой и потрясающей женщиной, которую я когда-либо видела. Ладно, может быть, в пятерку входят мама, тетя Эльза и моя бабушка.

В любом случае, мама Анники совсем не выглядела так, как будто она была замужем за мафиози. Но, с другой стороны, Ани тоже не похожа на принцессу мафии, так что, возможно, это наследственное.

Наша квартира уютная, с просторной гостиной, четырьмя спальнями и кухней с черными столешницами.

Источником вопроса, который был задан, как только я вошла, была Ава. Она одета в пушистую пижаму и халат с черными и розовыми перьями. Ее волосы собраны в беспорядочный пучок, а лицо закрывает белая маска.

Сесили выглядывает из своей комнаты, очки в черной оправе закрывают половину ее лица, на ней толстовка с надписью «Когда я умру, похороните меня лицом вниз, чтобы весь мир мог поцеловать мою задницу».

— Наконец-то ты вернулась. Мы очень волновались за тебя.

Я опускаю руку на бок и потираю ладонью шорты. Как я должна сказать им, где я была?

Ну, ребята, меня вроде как похитил серийный убийца, в чем я уверена, но я забыла об этом, пока мы сидели и смотрели на светлячков.

О, и он довел меня до оргазма на огромной скорости, в своей чертовой машине, и мне это понравилось.

Даже в моей голове это звучит по-идиотски.

— Я поехала покататься, чтобы проветрить мозги, — говорю я девочкам, надеясь, что они на это купятся.

Ава сужает глаза за маской и оценивает меня с ног до головы.

— Тогда почему ты выглядишь раскрасневшейся и в дерьме?

— Я поднялась по лестнице. Знаешь, упражнение.

— Точно.

— Где Ани? — Я пытаюсь. — С ней все в порядке?

— Она сказала, что тренируется, и ты не поменяешь тему, Глин, — Ава положила руку на бедро. — Я жду достойного ответа, а не каких-то отговорок.

Я прикусила нижнюю губу, затем отпустила ее. Боже. Даже Сесили смотрит на меня как строгая учительница, что не вяжется с розовой банданой — несомненно, подарком Авы — которая держит ее серебристые волосы.

— Я действительно была в поездке. — Никакой лжи, так что я определенно звучу убедительно.

— Правда? — Ава обводит меня взглядом, как мама-медведица.

Я киваю, немного слишком быстро.

— Как ты могла уйти как раз тогда, когда начался бой Лэна? Мы почти разгромили этих придурков из Королевского университета, но Николай победил в последнюю секунду. — Она звучит удрученно, как какая-то фанатичная поклонница.

Я ничего не говорю, потому что мне просто безразлично, проиграл Лэн или выиграл. Если бы я была там, я бы все равно не осталась на бой.

Видеть моего брата в бою для меня слишком тошнотворно. Я такая же трусиха.

— Даже Брэн пришел, — продолжает Ава. — Позволь мне сказать тебе, что толпа была в восторге. В этом году чемпионат соберет целое состояние на ставках. Я точно попробую свои силы в этом.

— Подожди. Вернись назад. — У меня пересохло в горле. — Бран пришел на бойцовский ринг?

— Да.

— Пока Лэн дрался?

— Да. Но он ушел во время.

Мое сердце замирает при мысли о том, что Брэн стал свидетелем всего этого насилия — от Лэна, не меньше.

Может, я и не люблю насилие, но Брэн им просто брезгует.

Постучав по заднему карману, я достаю телефон и начинаю писать ему сообщение, когда раздается звонок в дверь.

— Я открою, — Сесили идет открывать.

— Еще нет. — Ава бежит обратно в свою комнату, вероятно, чтобы снять маску. Она отказывается выглядеть менее чем идеально перед посторонними.

Глиндон: Ты в порядке?

Брэн: Ты можешь спросить меня об этом лично, маленькая принцесса.

Я оборачиваюсь на шум, и вижу, что Реми подталкивает Крея с покерфейсом, который держит ящик пива, а он несет контейнер с едой.

За ними следует Брэндон с блокнотом в руках.

— Дамы, ваш любимый лорд одарил вас своим присутствием на уровне бога. Не нужно толкаться, у меня достаточно внимания, чтобы разделить его поровну между всеми вами. Не обращайте внимания на этих двоих, они умоляли пойти со мной.

— Ты заставил нас прийти, — в упор сказал Крей.

— А теперь замолчи, Крей Крей. То, что ты избил этого ничтожества, не означает, что ты можешь сравниться со мной на уровне богов.

Сесили скрещивает руки и постукивает ногой по полу.

— Ты ничего не забыл?

Реми уставился на себя.

— Я выгляжу так же великолепно, как божества в дни жертвоприношений, и так же щеголевато. По-моему, я ничего не забыл?

— Тот факт, что завтра у нас занятия, гений. Некоторые из нас действительно серьезно относятся к университету

— Не будь занудой, Сес. Я клянусь, что однажды ты умрешь на середине одной из своих книг. Не приходи просить место в моем уголке радости в загробной жизни. — Он проталкивается мимо нее, бросает контейнер с едой на журнальный столик и опускается на диван, чувствуя себя как дома.

Крей кивает в нашу сторону, его челюсть покрыта красным синяком. Я сглатываю при напоминании о том, кто его туда поставил, и не могу не указать на него.

— Ты в порядке?

Мой двоюродный брат даже не прикасается к нему.

— Я пережил и худшее.

— Ты должен продолжать бороться, Крей? Тетя Эльза будет очень волноваться.

— Она не будет волноваться о том, чего не знает. — Его слова сказаны непринужденно, но я слышу за ними предупреждение. — И еще, почему он смотрел на тебя?

— К-кто?

— Младший Карсон. Он смотрел на тебя во время драки.

— Тебе, наверное, показалось.

Он бросает на меня знающий взгляд, но, к счастью, не давит на меня.

— Иди сюда, отпрыск. Используй свою грубую силу, чтобы сдвинуть это дерьмо, — зовет Реми с другого конца комнаты, пиная тяжелый антикварный стул.

— Прекрати менять наш интерьер, Реми! — Сесили бежит, пытаясь остановить его, но Крей уже рядом с ним.

— Не моя вина, что твой интерьер такой же скучный, как и твои книги, ботаник.

— Пошел ты.

— Не интересно. Это тоже было бы скучно.

— Фу, я тебя когда-нибудь придушу.

— Это тоже не интересно. Господи, какая ты страшная, женщина. Недаром говорят, что тихие — самые извращенные. — Он хватает Крейтона и использует его как щит. — Защити мою светлость от ее ядовитых когтей, отпрыск. Эта пума убьет меня в расцвете сил.

Крей не двигается, но наклоняет голову назад.

— И это плохая идея, потому что...

— Какого хрена? Какого хрена? Ты продашь меня ради Сесилии? Господи, у моей светлости экзистенциальный кризис. Слушай сюда, отродье. Если у тебя не будет меня, никто не сможет перевести твое странное дерьмо.

— О, — сказал Крей.

— Верно. Тебе нужно присутствие моей светлости.

— Он прав, — говорит Крей Сесилии и начинает двигать стул.

— Что за шум? — Из своей комнаты выходит Ава, без маски и с распущенными волосами.

Она сразу же понимает что происходит и идет на помощь Сесилии. Но Крей уже двигает стул, а Реми смеется, как темный властелин.

Я позволяю суматохе отойти на задний план и делаю шаг к Брэну, затем касаюсь его руки.

— Ты в порядке?

Он улыбается всей этой сцене, и мне нравится видеть, как Брэн улыбается, возможно, потому, что ему трудно улыбаться. По крайней мере, не искренне.

Поэтому я готова терпеть весь этот шум, лишь бы видеть его счастливым.

— Теперь я счастлив, — говорит он мне.

— Я слышал о бойцовском клубе. Зачем ты вообще туда пошел, Брэн? Тебе же не нравятся насилие

— У меня не было выбора. — Он достает свой телефон, пролистывает его, затем показывает мне последний фрагмент разговора с Лэном.

Он сохранил его как «Запасная часть». Это началось, когда они были в подростковом возрасте. Тогда Брэн сохранил Лэна как «Вторая половинка», но Лэндон посмеялся над ним и сказал, что сохраняет его как «Запасная часть», поэтому из чистой злобы Брэн сохранил его как «Запасная часть» тоже.

Мама считает это шуткой, в то время как папа был очень зол.

В разговоре Лэн послал Брэну фотографию меня в толпе. Она была увеличена, чтобы показать, как я сжимаю руки и мое выражение лица встревожено.

Это было в середине поединка Крея и Киллиана.

Запасные части: Наша маленькая принцесса в беде. Не хочешь спасти ее?

Я ненадолго закрываю глаза, затем вздыхаю.

— Мне жаль, Брэн.

— Не стоит. Это не твоя вина. Кроме того, я видел, как его сбил с ног другой боец, так что это не полная катастрофа. — Он внимательно наблюдает за мной. — Ты действительно в порядке? На фотографии выглядишь плохо.

Я прочищаю горло и заправляю белокурую прядь за ухо.

— Ты же знаешь, какой я становлюсь в агрессивных ситуациях.

— Так что не ходи туда больше, Глин. Я не могу защитить тебя от Лэна в его окружении.

— Меня не нужно защищать от Лэна. Я не боюсь его, — говорю я и на этот раз серьезно.

Общение с Киллианом научило меня тому, что всегда есть монстры хуже тех, которых ты знаешь.

Даже у монстров есть уровни испорченности, и Киллиан находится на самом высоком.

Брэн бросает на меня странный взгляд.

— Просто будь осторожна.

— Не волнуйся, я осторожна.

Похоже, удовлетворенный моим ответом, он притягивает меня к себе, и мы присоединяемся к остальным. Мы садимся рядом с Реми, который уже сдвинул все наши диваны и даже декоративные лампы, чтобы создать круг, напоминающий ритуал вызова Сатаны.

Крей перекусывает, сидя на полу, скрестив ноги.

Ава и Сесилия, которые проиграли, сидят бок о бок, скрестив руки и хмурясь.

Единственный, кто смеется, это Реми, который смешивает напитки и бросает закуски в сторону Крея. Затем он тянется к контейнеру, который принес, и ухмыляется.

— Угадайте, что у меня здесь, сучки?

— Если это не твой отрезанный пенис, то нам это не интересно, — говорит Сесили.

— Неинтересно, — вторит Ава. — И, черт возьми, наша резидентная ханжа только что сказала «пенис»? Пожалуйста, скажите мне, что кто-то записал это.

— Заткнись. Ты портишь линию возвращения, — подталкивает ее Сесили.

Ава фыркает от смеха, потом останавливается.

— Ладно, ладно, нам это совершенно не интересно, Реми.

— Ты уверена? — На его лице чистое озорство, смешанное со злорадством, когда он медленно открывает контейнер и обнаруживает несколько контейнеров поменьше. — Потому что у меня есть рыба и картошка!

Тишина заполняет комнату, прежде чем Крей вскакивает и выхватывает один контейнер — нет, два.

— Ты получишь один за то, что ты самая милая на свете, Глин. — Реми отдает контейнер мне, а затем другой Брэну. — А ты за то, что был чертовски хорошим спортсменом, приятель.

Затем он ухмыляется Сесили и Аве, которые смотрят на контейнеры с приоткрытыми губами, из которых так и брызжут слюни.

— Вам двоим, однако, придется умолять мою светлость.

Крей уже открыл свой контейнер, и в воздухе витает запах. Ава сглотнула.

— Это наш дом. Самое меньшее, что ты можешь сделать, это заплатить за то, что прервал наш вечер.

— Я заплачу деньгами, но не рыбой с картошкой. А теперь скажите, пожалуйста, ваша светлость.

— Пойдите подрочите на лошадь, ваша светлость—. Ава сверкает глазами.

Он говорит об ошибке так, будто это шоу.

— У тебя есть еще две попытки.

— Просто дай мне это. — Сесили выхватывает контейнер, а Ава прыгает ему на спину, чтобы остановить его борьбу.

— Крей Крей, спаси меня от этих сумасшедших пум!

Мой кузен, однако, не проявляет никакого интереса к окружающей обстановке, когда ест. Все его внимание сосредоточено на поглощении чипсов.

Мы с Браном тоже смеемся, когда начинаем есть. Или я. Брэн откладывает чипсы и начинает делать наброски.

Кто-то мог бы предположить, что он зарисует их, но поскольку он не занимается людьми, он переводит сцену в хаос линий и оттенков серого.

— Это безумно красиво. Пожалуйста, скажи, что у тебя есть социальные сети, за которыми я могу следить.

Мы с Брэном оглядываемся и видим, что Анника смотрит на его набросок. Улыбка на ее лице настолько велика, что это заразительно.

На ней фиолетовый купальник поверх трико, вероятно, она вышла в середине тренировки.

— Привет, я Анника. Ты, должно быть, брат Глин. Она все время говорит о тебе. Вообще-то, нет, она не из болтливых. А вот Ава — да.

— Я Брэндон.

— Приятно познакомиться. — Она достает свой телефон. У тебя IG? ТикТок? Snap? WeChat? WhatsApp?

— У меня только IG.

— О. Это прекрасно, — радостно болтает она и любуется работами, которые он выложил в сети.

Что-то, что делает Брэна счастливым — настолько счастливым, что я чувствую, как от него исходит радостная энергия. Его определенно не беспокоит гиперэнергия Анники.

— Привет! — Реми отпихивает Аву и Сесили и скользит к Анни. — Мне снится сон или я наткнулся на ангела с американским акцентом?

Все мы, кроме Крея, сморщились.

Ани хихикает.

— Ты такой милый!

— Я предпочитаю горячий, но пока можно обойтись и милым. Я Ремингтон. Сын лорда, внук графа и в настоящее время ношу титул лорда. Сто девяносто пятый в очереди на трон содружества и обладаю прекрасной внешностью и богатством.

— Вау, это впечатляет. Я Анника. Но не королевская особа.

— Она королевская особа мафии, — Сесили вальсирует рядом с ней, держа в руках контейнер, а Ава занимает другую сторону.

— Держись от нее подальше.

— Ты такая красивая и чистая, и я должен предостеречь тебя от этого логова гадюк, Ани.

Они снова начинают спорить, и Анника переходит на сторону Крейтона.

— Привет.

Он не отвечает, так как ест. Крей воспринимает это серьезно.

Очень серьезно.

— Я Анника. А ты?

Никакой реакции. Как будто она не стоит перед ним. Поэтому она машет рукой, и когда он не подает признаков узнавания, я ожидаю, что она сдастся. Так поступает большинство людей.

Однако Анника усмехается и садится рядом с ним.

— Это блюдо должно быть таким вкусным, если ты так увлечен. Можно мне откусить?

— Возьми себе, — пробормотал он, проглотив.

— Я не могу съесть всю тарелку. Это выглядит жареным, так что кусочек вполне подойдет.

— Нет, — говорит он в упор.

— Только немного... — Через секунду она уже тянется к его контейнеру, а в следующий момент он прижимает ее к спинке дивана за ключицу одной рукой, а другой продолжает есть.

— Я сказал, нет.

— Хорошо. — Ее улыбка ослабевает. — Ты можешь меня отпустить?

— Я не верю, что ты не придешь за моей едой снова, поэтому ты должна либо остаться в этом положении, либо уйти.

— Понятно.

Она действительно остается неподвижной, наблюдая за ним все это время.

— Крей Крей! — Реми вскрикивает и вырывает Ани из-под его руки. — Что ты делаешь, грубя нашему американскому ангелу при первой встрече? Разве я не учил тебя манерам?

— Все в порядке. — Ани смеется. — Я думаю, ему не нравится, когда люди лезут за его едой.

— Да, он такой странный. — Реми подталкивает к ней контейнер. — Ты можешь взять вот это.

— Что это? — Она смотрит на него. — Что? Я что-то не так сказала?

— Она американка, ребята, — говорит нам Ава.

— Да, — отвечаю я.

— Да, американка, — говорит Сесили, как будто это оскорбление.

— На самом деле я наполовину русская. — Анника смотрит между нами с неловкой улыбкой.

— Это рыба с картошкой, милая, — начинает Реми. — Это как национальное английское блюдо, революция современной эпохи, приносящая радость. Даже моя светлость любит это простое блюдо рабочего класса больше, чем секс. Ладно, может быть, они на одном уровне. Смотри, даже капризная Глин ест.

— Я не капризная. — Я хмуро смотрю на чипсы. — Не заставляй меня встать на сторону Авы и Сесили и выгнать тебя.

— Попытка бесплатна. Успех — нет, крестьянин.

Я готов вцепиться ему в глотку, но тут вибрирует мой телефон.

— Ты только держись, Реми.

Я позволяю чипсу повиснуть между губами и достаю свой телефон.

Текст, появившийся на экране, заставляет меня остановиться.

Неизвестный номер: Что ты делаешь?

Моя первая мысль — что это может быть неизвестный номер, скрывающийся за всеми этими двусмысленными сообщениями, но этот номер обычно не спрашивает, как у меня дела, а просто бросает что-то неприятное и уходит.

Мои мысли подтвердились, когда пришло еще одно сообщение.

Неизвестный номер: Только не говори мне, что ты спишь? Хотя, конечно, после такого оргазма ты бы спала. Это я остался с таким твердым членом, что все время представляю, как ты будешь на нем подпрыгивать.

Я подавилась недоеденным чипсом, и Брэн, похлопав меня по спине, протягивает мне банку пива.

— Ты в порядке?

Мои щеки, должно быть, пунцовые. От одной мысли, что Брэн или кто-то еще увидит эти сообщения, у меня мурашки по коже.

— Абсолютно в порядке. Я скоро вернусь.

Я практически бегу в свою комнату, забегаю внутрь и захлопываю дверь, затем прислоняюсь к ней. Я подпрыгиваю, когда мой телефон снова вибрирует у меня в руке.

Неизвестный номер: Оставлять меня в режиме ожидания — плохие манеры, детка. Я знаю, что ты здесь.

Глиндон: Откуда, черт возьми, у тебя мой номер?

Неизвестный номер: Это гораздо проще, чем ты думаешь. Но дело не в этом. Дело в моем неудовлетворенном члене. Я действительно не из тех, кто дает.

Глиндон: Никто не просил тебя ничего давать.

Неизвестный номер: Твоя маленькая киска утверждала бы обратное. Я все еще чувствую, как она сжимается в моих пальцах с отчаянием нимфы. Кроме того, я все еще чувствую твой вкус на них. Я еще не помыл руки. Думаю, я использую их, чтобы вытереть одну в твою честь, пока представляю, как твое тело извивается подо мной, а твоя кровь покрывает мой член.

Мое ядро сжимается, пока мурашки распространяются по всей коже. Я медленно закрываю глаза, желая, чтобы это прошло, но этого не происходит.

Даже близко.

Я сажусь на край кровати, мои пальцы слегка подрагивают.

Логически я понимаю, что это просто его больная одержимость на моей девственности. Что он действительно не остановится, пока не получит ее.

Его извращенный интерес ко мне, возможно, и зародился на вершине того утеса, но он полностью активизировался, как только он узнал, что я девственница. Даже его глаза заблестели совсем по-другому, чем раньше. Его тело напряглось, и я увидела в нем дьявола. Разоблаченного.

Неприкрытого.

Неуправляемого.

Он — особая часть людей, у которых нет абсолютно никаких тормозов. И тот факт, что я являюсь предметом его больного фетиша, приводит его в ужас.

Учитывая, что у него, вероятно, нет никаких ограничений, просто страшно представить, на что он готов пойти, чтобы получить желаемое.

И все же я не могу остановить себя от того, что его слова меня затронули.

Просто... что со мной не так?

Может быть, я такая же ущербная, как и он?

Сердце заколотилось, когда на экране высветилось еще одно сообщение.

Неизвестный номер: Реальность все же лучше, чем мое воображение. Каковы шансы, что ты раздвинешь ноги, если я подойду прямо сейчас?

Глиндон: Никаких.

Неизвестный Номер: А если я вежливо попрошу?

Глиндон: Все равно никаких.

Неизвестный Номер: Ты должна была сказать 50%. Потому что есть и 100% вариант, если я каким-то образом проберусь в твою комнату, пока ты спишь.

Глиндон: Мои друзья тебе не позволят.

Неизвестный номер: Они не узнают, а если узнают, я примотаю их скотчем к кровати.

Глиндон: Даже Аннику?

Неизвестный Номер: Особенно ее. Она громкая, блядь, большую часть времени.

Глиндон: Джереми убьет тебя.

Неизвестный номер: Нет, если я скажу ему, что она подвергала себя опасности, и я связал ее для ее же блага. А ты волнуешься за меня, детка?

Глиндон: Если под беспокойством ты подразумеваешь, что я закажу куклу вуду с твоим именем, чтобы заколоть ее до смерти, обезглавить и посмотреть, как затрещат сухожилия, то конечно, я беспокоюсь.

Неизвестный номер: Мне нравится твоё богатое воображение и внимание к деталям. Ты должна как-нибудь показать мне свои картины. Я хочу заглянуть в твою голову.

Глиндон: Никогда.

Неизвестный Номер: Никогда не говори никогда.

Глиндон: Я иду спать.

Неизвестный номер: Спи крепко и мечтай обо мне. Кто знает? Может быть, сон сбудется.

Глава 13

Глиндон

Что-то движется между моих ног, и я бормочу.

Оно уплотняется, и я резко просыпаюсь. Сначала я дезориентирована, мой разум затуманен сном, а реакция медленнее, чем у старинного поезда.

Но я не успеваю среагировать.

Надо мной нависает тень, огромная и угрожающая. Он раздвигает мои ноги сильной рукой, я открываю рот, чтобы закричать, но он закрывает его ладонью.

Ужас пронизывает меня насквозь, и я перестаю дышать. Мое сердце колотится с пугающей силой.

Я кричу, но из меня вырывается лишь приглушенный звук.

Он мастерски снимает с меня трусики, я пытаюсь оттолкнуться ногами, но он шлепает по ним, заставляя меня оставаться на месте. Его палец прослеживает мои складочки, и я закрываю глаза от стыда.

— Я знал, что ты мокрая, детка. Ты фантазировала о том, как я залезу в окно и оскверню эту маленькую тугую киску?

Я качаю головой, но едва могу пошевелить ею из-за его грубой силы. Боже, я не могу поверить, что меня возбуждает то, что я сижу в ловушке.

Киллиан.

Психопат Киллиан.

Монстр Киллиан.

Хищник Киллиан, который съест меня заживо и разбросает мои кости в озере светлячков.

Из-за недостатка света его лицо — огромная тень, способная сожрать меня за считанные секунды.

— Ты принимешь мои пальцы и все еще смеешь мне лгать? — Его голос темнеет, становясь единым целым с ночью. — Может, ты перестанешь врать, когда я буду входить в эту киску. У тебя не будет возможности лгать, когда твоя кровь будет размазана по моему члену. Ты, конечно, будешь кричать, но знаешь что? Никто тебя не услышит.

Он располагается между моих ног и хихикает, звук низкий и абсолютно ужасающий.

— Посмотри на себя, как ты капаешь на матрас от обещания быть развращенной, как маленькая грязная шлюха, а не невинная девственница. В глубине души тебе это нравится, не так ли? Ты хочешь, чтобы тебя заставили потерять контроль. Так ты утешишься тем, что не соглашалась на это. Это способ твоего разума предположить, что ты не извращенка, которая действительно фантазирует об этом. Но все в порядке. Я буду твоим злодеем, детка.

Мои глаза расширяются. Откуда, черт возьми, он знает об этих фантазиях? Я не говорила о них даже с самыми близкими друзьями — даже со своим психотерапевтом.

— Ммм. Ты снова трешься об мои пальцы. Мне нравится, когда ты возбуждаешься от меня. — Его голос понижается. — Но только я. Никто не увидит эту твою сексуальную версию. Не так ли, детка?

Я замираю, когда понимаю, что на самом деле скольжу вверх и вниз против его пальцев, достигая запретного вида фрикций.

Нет, нет...

Я закрываю глаза и тяжело дышу, внутренне напевая.

Это кошмар, только кошмар, дыши, вдыхай, выдыхай, не дай ему поглотить тебя...

Тяжесть, сковывавшая меня, медленно исчезает, исчезает и запах дерева и янтаря.

За ним следует рокот голосов, но я отпускаю дыхание. Это кошмар. Я в порядке.

Все хорошо.

— Она действительно спит? — Голос Брэна.

Я хмурюсь. Он не должен быть в моих кошмарах.

— Да, — шепчет в ответ Сесилия. — Знаешь, в последнее время она почти не спит и все время видит сны. Это становится действительно плохо, пока... ну, может быть, несколько дней назад. Она постоянно оглядывается через плечо, но не отключается.

— Я так волновалась. Ты даже не представляешь. — говорит Ава.

— Потише, а то она проснется, — шепчет Сесили. — Это уже чудо, что она спит.

— Ты скрываешь это от нее? — Он звучит немного отстраненно, немного жестко, не так, как Брэн, которого я знаю.

— Да, будь уверен, она не найдет эту гадость.

Их голоса перетекают друг в друга, смешиваются, превращаясь в эхо, как будто издалека доносится звук из огромного динамика.

Трепет пробегает по моему позвоночнику. Что это за гадость, о которой упомянула Сесили?

И действительно ли это кошмар?

* * *

Я не могу сосредоточиться ни во время занятий, ни в студии, ни даже когда разговариваю с доктором Ферреллом по телефону.

Почему-то я не могу понять, был ли этот кошмар реальным или нет. Ава и Сесили сказали, что легли спать сразу после того, как выгнали Реми и остальных, так что, может, это было не так?

Хотя я проснулась с насквозь промокшим бельем. Реально это или нет, но я не должна возбуждаться от перспективы быть изнасилованной.

Что, черт возьми, со мной не так?

Может быть, Киллиан из кошмара, каким бы ужасным он ни был, прав, и мне это втайне нравится?

Нет, нет. Я просто не пойду туда.

— Ты можешь в это поверить?

Я поднимаю голову на голос Анники. Сейчас середина дня, и мы сидим возле фонтана с двумя скульптурами ангелов, наливающими в него воду. По плану мы должны были нежиться на солнце, но оно сейчас играет в прятки за облаками, поэтому время от времени тень прерывает тепло.

Вокруг нас снуют студенты, одетые во всевозможные стили, с волосами цвета радуги. Мы с Анникой, наверное, единственные, кто не красил волосы.

Я рассеянно рисую красным маркером на блокноте и свободной рукой ем свой сэндвич. Я не умею есть настоящую еду, и мама будет читать мне нотации целый год, если узнает, что я выживаю на сэндвичах, гамбургерах и всем, где мне не нужно прилагать никаких усилий.

У Анники есть контейнер для еды. Он наполнен салатом и другими полезными вещами, но выглядит так же эстетично, как и она. Даже вилка и нож у нее фиолетовые.

Она заканчивает жевать свой кусочек еды и сует мне в лицо свой телефон. В поиске IG она набирает «Крейтон Кинг».

Появляется несколько аккаунтов, но ни один из них не принадлежит моему кузену.

— У него действительно нет социальных сетей. Как нет. То же самое и на всех других платформах.

— Он не очень в них разбирается.

—Он что, пещерный человек? Я готова поверить, что он путешествовал во времени из прошлого из-за того, что у него нет социальных сетей.

— Честно? Вполне может быть.

Она придвигается ближе.

— Что еще ты можешь рассказать мне о нем?

— Почему ты спрашиваешь? — Я бросаю на нее понимающий взгляд.

— Не надо. Я просто думаю, что у него ужасно ледниковый период в менталитете, и моя работа — привести его в современное состояние.

— Реми прекрасно справляется с этим. Он экстраверт, который его усыновил, так что он как суррогатный отец Крея.

— Он слишком безнадежен и нуждается в двух экстравертах, которые его усыновят. Почему он такой... молчаливый? Сколько бы вопросов я ему ни задавала, он меня просто игнорировал.

— Он не очень разговорчивый. Ты его видишь, но не слышишь.

— Оу, это просто грустно.

— Быть тихим — это не грустно, Ани. Некоторые из нас просто... предпочитают тишину.

— Ты хочешь сказать, что я слишком громкая?

— Нет. Ну, немного. — Я вздыхаю. — Но я привыкла к этому из-за Авы, так что можешь говорить сколько хочешь.

— Вау. Это честь для меня. Не могу поверить, что меня стыдят за энергичность.

— Ну, ты только что стыдила Крей Крея за то, что он тихий.

— О, ребята, вы называете его Крей Крей? Это так мило для такого горячего человека.

Я ухмыляюсь.

— Ты думаешь, мой кузен горячий?

— Ну, конечно. Ты что, слепая?

— Ты такая прямолинейная. Давай, девочка.

Она испустила долгий вздох, затем съела кусочек салата.

— Я могу восхищаться только издалека. Если только я не хочу, чтобы человека, которым я восхищаюсь, убили мои брат и отец. Кроме того, мой брак, вероятно, уже решен. Так что я просто живу так долго, как могу.

— Мне жаль, Ани. — Быть принцессой мафии, наверное, тоже очень тяжело. Совсем другое, чем то, которое оказывают на нас наши фамилии и достижения наших родителей.

Она пренебрежительно вскидывает руку.

— Я подумаю об этом, когда придет время. А сейчас я просто буду обычной студенткой колледжа.

— Тебе лучше держаться подальше от Крея. Он действительно такой, каким ты его видел вчера. В нем нет ни потайной двери, ни тайного хода.

В ее глазах мелькнула искорка озорства.

— Или ты так думаешь. Всегда есть что-то, что можно обнаружить.

— А что если ты будешь разочарована тем, что найдёшь? Что, если это будет совсем не то, на что ты рассчитывала? — Не уверена, спрашиваю ли я из-за нее или за кого-то другого.

— Вот что делает это еще более забавным!

— Как хочешь.

— Ты можешь пригласить их позже? Или подожди, я могу спросить Реми. — Она набирает сообщение в чате, который кажется таким большим. Ничего себе. Неужели эти двое начали общаться только вчера? В принципе, такова продолжительность моих разговоров с людьми, которых я знаю всю свою жизнь.

Ани делает паузу на середине набора текста, выражение ее лица падает.

— Я забыла, что должна сегодня остаться у Джера.

— Джереми добровольно пригласил тебя к себе? Я думала, он активно держит тебя подальше от своего клуба.

— Так и есть, но в этот раз все по-другому. Ему нужно присматривать за мной в особняке, в котором они живут, потому что папины охранники имеют туда полный доступ.

— Что произойдет сегодня вечером?

Она осматривает окружающих.

— Церемония посвящения в Язычники. Это происходит примерно два раза в год. Они устроили макет в конце предыдущего семестра, и посещаемость была огромной. Это чертовски жестоко, скажу я тебе.

Мои пальцы дрожат при упоминании о друзьях Джереми, и я заставляю их снова стать неподвижными.

Конечно, Киллиан будет первым в очереди на все жестокое.

— О какой жестокости идет речь?

— Все, что ты не можешь себе представить. Просто оставь свою жизнь и достоинство за дверью, если хочешь в это ввязаться. Тебе также нужно получить приглашения, или можешь забыть об этом.

— Так они выбирают своих потенциальных членов?

— Конечно, выбирают. Иначе они бы тратили свое время на слабаков. Именно поэтому большинство участников — самые крепкие из Королевского университета. Я слышала, что в этом году они отправили несколько приглашений студентам КЭУ, но это, вероятно, для того, чтобы Язычники могли использовать их в качестве шпионов. Не уверена.

— Это становится опасным?

— Уверена, что да. Первоначальные члены носили эти неоновые маски и терроризировали потенциальных членов, так что оставались только сильные. Я слышала, что какой-то студент после последней инициации сбросился со скалы.

Полусъеденный бутерброд остается висеть у моего рта, а кровь стекает с моего лица.

— Ч-что ты только что сказала?

Анника совершенно не замечает моего состояния и копается вилкой в своем салате, звук усиливается в моей чересчур смоделированной голове.

— Не знаю точно, что случилось, но я слышала, что он почти поступил в клуб, но не поступил, а на следующий день съехал со скалы. Они посчитали это самоубийством, но в таких делах никогда не знаешь. Так легко замаскировать смерть под что угодно, когда у тебя есть необходимые ресурсы. Может, они убили его, может, играли с его тормозами, а может, это было просто самоубийство. Нельзя отбрасывать ни один вариант... Боже мой, почему ты плачешь?

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони. Анника подходит ближе и похлопывает меня по плечу.

— Ты в порядке? Ты действительно знала его?

Медленно, я киваю.

— Он был моим другом.

Выражение ее лица меняется на ужас, после чего она вздрагивает.

— Мне так жаль, Глин.

— Тебе не обязательно жалеть меня. — Но люди, которые заставили его съехать с обрыва, должны.

Мне всегда было интересно, что заставило Девлина принять такое радикальное решение, но теперь, когда я знаю, что он был частью инициации какого-то сатанинского клуба, все становится понятным.

Скрытые руки подтолкнули его к обрыву.

И, возможно, узнав, кто стоит за его смертью, я наконец-то получу долгожданную развязку.

Но как, черт возьми, я смогу получить приглашение?

На нас падает тень, больше, чем обычное облако. Запаха достаточно, чтобы понять, кто за ней стоит, и я поднимаю взгляд на Киллиана.

Солнце отбрасывает яркую тень на его лицо и темные волосы, которые под светом кажутся голубоватыми. Жесткие контуры его лица сливаются в симфонию физического превосходства. А его черные брюки и рубашка только добавляют ему бессмертной харизмы.

Я ненавижу то, как красиво он выглядит, но больше всего я ненавижу бурный трепет в моей груди при виде его.

Или воспоминание о его пальцах между моих ног.

Или то, какой мокрой я была.

Нет, нет. Не те мысли, чтобы думать о них в присутствии монстра, который чует такие эмоции за версту.

Собравшись с духом, я спрашиваю:

— Что ты здесь делаешь?

— Это звучит так, как будто ты не хочешь меня здесь видеть.

— Вау, неужели я настолько очевидна?

Он сужает глаза:

— Я могу получить любую карту доступа, какую захочу. — Затем он переключает свое внимание на Аннику. — Пора идти, принцесса.

Она напряглась, как только он появился, вероятно, из-за его отношений с ее братом.

— Сегодня днем у меня занятия.

— На которых ты не будешь присутствовать.

— Фу. — Она подняла на него глаза. — И почему ты пришел за мной?

— Вызвался добровольцем. — Он ухмыляется мне, и мне хочется стать единым целым с землей. — Я могу позволить тебе остаться здесь еще ненадолго, если ты пригласишь меня на свой маленький пикник.

— Ты можешь остаться...

Анника даже не успела закончить свое предложение, как Киллиан врывается между нами и выхватывает у нее оливку.

— Это что, дань уважения мне? Он даже красный. — Он показывает на то, что я набросала — незаконченный портрет.

Я захлопываю свой блокнот.

— Не все в этой жизни связано с тобой.

— Не в этой жизни, нет. Но в твоей жизни? Спорно.

— Я просто... — Я начинаю бормотать оправдание, чтобы уйти.

— Не будь дурой. — Он машет рукой в сторону Анники. — У нее есть только то время, которое я ей дам, а потом она идет со мной, чтобы быть заключенной в своей башне из слоновой кости на ночь. У тебя есть силы выкроить это время?

Я поджала губы, а затем неохотно осталась. Это не ради ублюдка. Это ради Анники, которая и так выглядит несчастной, ее плечи сгорблены, а движения вялые.

— А она не может остаться с нами в общежитии на ночь? — спрашиваю я.

— Не получится.

— Вы, ребята, диктаторы.

Ленивая ухмылка приподнимает его губы.

— Это так?

— Да, худшие из всех. Возможно, тебе стоит проверить свое эго у психиатра. Я могу направить тебя к своему, если хочешь.

Он хмыкает, этот звук звучит низко в его горле.

— У тебя есть психиатр?

Вопрос достаточно невинный, но он заставляет меня понять, что я разгласила слишком много информации.

Может быть, он думает, что я сумасшедшая. Может быть, он один из тех невежд, которые думают, что психиатр равносилен психушке.

Не то чтобы меня это волновало.

Господи.

Я поднимаю подбородок.

— Да.

— Направь меня.

Я смотрю на него слишком долго. Сомнение даже не может объяснить мои эмоции.

— Правда?

— Я когда-нибудь лгал тебе?

— Бесчисленное количество раз.

— Это не было ложью. Я давал тебе выбор. Не моя вина, что ты выбираешь трудный. — Он толкает меня плечом, и я клянусь, я чуть не загораюсь от его прикосновения. — Я серьезно насчет направления.

— Ты охотно пойдешь к психотерапевту?

— Почему бы и нет?

Потому что он слишком напорист в своей болезни, вот почему. Люди, которые ходят к психиатрам, надеются стать лучше, но я уверена, что Киллиан считает, что он лучшая версия себя.

— Ты понимаешь, что ты болен и нуждаешься в терапии? — Я пытаюсь подколоть его.

— Нет, я просто хочу увидеть лицо человека, которому ты рассказываешь свои самые глубокие, самые темные секреты.

Конечно, этот ублюдок просто хочет потрепать мне нервы.

— Почему эти чудаки смотрят на тебя как на гада? — Ани прерывает наш напряженный зрительный контакт, и я прерываю его, чтобы сосредоточиться на том, куда она наклоняет голову.

Я стону.

— Не обращай на них внимания. Меня не очень любят в классе, потому что считают, что я получаю преференции за то, кто моя мама. Даже мой профессор любит критиковать меня больше, чем их. Так что я просто привыкла к этому.

Киллиан немного хмыкает, затем смотрит на меня.

— Как зовут профессора?

— Небеса. Почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно. — Он улыбается, и если бы я впервые увидела его по телевизору, я бы сочла его очаровательным, даже сокрушительным, но, к сожалению, я слишком хорошо знаю, что скрывается под этой улыбкой. — Кстати, сегодня тебе лучше лечь спать пораньше. Никаких блужданий в странных местах.

— Кто ты теперь, мой отец?

—Разве это не должно быть неодобрительным в твоем моральном кодексе, учитывая, что я планирую тебя трахнуть?

Я подавился собственной слюной, а Анника ухмыляется, как идиотка.

— Не обращайте на меня внимания, ребята. Думайте обо мне как о настенном цветке.

Киллиан, похоже, вообще не замечает ее существования.

— Я серьезно. Никаких прогулок. — Он заправляет прядь волос мне за ухо. — Будь умницей.

Меня пробирает дрожь. Я ничего не могу с этим поделать. Я действительно, действительно не могу ничего поделать, и я ненавижу то, насколько уязвимой я себя чувствую из-за этого.

Даже когда я отстраняюсь от него. Я смотрю вдаль и пытаюсь не обращать на него внимания.

Но он использует Аннику, чтобы заставить меня говорить, и задает всевозможные вопросы об университете, искусстве и моих профессорах. Когда я отказываюсь отвечать, он начинает подкалывать.

Страшно представить, как быстро он может превратиться из дружелюбной версии себя в невыносимую.

Когда Джереми зовет его, он наконец берет Аннику и встает.

— Веди себя хорошо, — шепчет он мне в лоб, а затем целует меня в губы, от чего у меня подгибаются пальцы на ногах.

Мой телефон вибрирует, и я пытаюсь собраться с мыслями, когда Анника грустно обнимает меня и говорит, что будет скучать по нам сегодня вечером.

Затем она поворачивается и уходит с Киллианом.

Я выпускаю дыхание, которое задерживала с момента его появления, и достаю свой телефон, чтобы найти сообщение.

Язычники: Поздравляем! Вы приглашены на церемонию посвящения в Язычники. Пожалуйста, предъявите прилагаемый QR-код по прибытии в клубный комплекс ровно в четыре часа дня.

Глава 14

Глиндон

— Как поживает моя любимая внучка?

Я широко улыбаюсь, поднимая планшет повыше, чтобы лучше видеть лицо дедушки.

На самом деле он папин дядя, но он вырастил его после смерти родителей и поэтому стал моим дедушкой.

То есть моим самым любимым человеком на земле.

Я люблю своих родителей, но ничто не сравнится с полным обожанием и связью, которую я разделяю с дедушкой. Все свое детство я практически прожила с ним и бабушкой Авророй. Всякий раз, когда мама и папа забирали меня домой, он приходил, чтобы «украсть» меня снова.

Известно, что я его любимая внучка. Ему нравятся Крей и Брэн, он возлагает большие надежды на Илая и Лэна, но я единственная, кого он балует, как принцессу.

В конце концов, я единственная женщина в роду королей на протяжении нескольких поколений.

Я могу чувствовать себя ничтожной перед талантом мамы и моих братьев. Я могу считать себя непригодной для того, чтобы быть с ними в одной картинной раме, но эти чувства никогда не возникают, когда я с дедушкой.

И, честно говоря, все должно быть наоборот. Джонатан Кинг — безжалостный бизнесмен с империей, которая простирается во всем мире. У него репутация, которая заставляет людей трепетать в его присутствии.

А я? Я в восторге. Я не вижу в нем холодного, безжалостного человека, каким его описывают люди. Я вижу в нем человека, который научил меня делать первые шаги, кататься на велосипеде и купил бабушке новый набор специальной косметики, когда я решила пошалить и разрисовала дверь всеми своими красками.

На вид ему около пятидесяти, хотя он намного старше. Две белые полоски украшают его волосы по бокам, добавляя мудрую грань к его жестким чертам лица — чертам, которые смягчаются, пока он разговаривает со мной, сидя в своем домашнем кабинете с книжными полками позади него.

— У меня все отлично, дедушка. Учусь и пытаюсь убедить своего профессора, что не все мои картины настолько ужасны. — Я смеюсь, пытаясь скрыть неловкость.

Он единственный, с кем я готова поделиться своей неуверенностью.

— Или я могу отправить его на другую планету, где он пожалеет, что побеспокоил мою принцессу.

— Нет, дедушка, не делай этого. Я действительно хочу убедить его сама.

Я думала, что уже близка к этому сегодня, когда профессор Скайс захотел поговорить со мной наедине, но потом он попросил меня узнать, сможет ли мама прийти на открытие галереи, которое он планирует.

Не то чтобы это меня покоробило или что-то в этом роде.

Ладно, может быть, немного, когда я услышала, как он сказал своему помощнику учителя:

— Не могу поверить, что Глиндон — дочь Астрид К. Кинг и сестра Лэндона и Брэндона Кинг. Ее техника в лучшем случае подростковая и настолько хаотичная, поэтому мне неловко сравнивать ее с ними.

Я давно усвоила, что быть художником — значит быть открытой для критики. Мама и мои братья получили свою долю, но, видимо, я не настолько сильна, как они, и не настолько уверена в себе, чтобы закрыть уши от подобной критики.

Именно поэтому мне пришлось сразу после этого поговорить с дедушкой. Он помогает мне чувствовать себя лучше. Мама тоже, но я не говорю с ней ни о чем, что касается художественной школы, потому что мне кажется, что она просто не поймет.

Она лучше.

Она не борется с низкой самооценкой или другими мрачными мыслями.

— Если он не сделает этого, я позабочусь о нем. Он явно мошенник, если не признает твою ценность, — говорит дедушка.

— Если ему не нравится моя работа, это не значит, что он мошенник, дедушка. Он всемирно известен.

— Ему может аплодировать сам Пикассо, но он все равно будет мошенником, если не поймет, что ты не такая, как твоя мать и братья. — Он делает паузу. — Тебя еще кто-нибудь беспокоит?

— Нет, у меня все хорошо. Мы с девочками завели нового друга. Но хватит обо мне, расскажи мне о себе! Ты стал меньше гулять и работать?

Забавный взгляд охватывает его черты.

— Да, доктор.

— Ну, я бы не спрашивала, если бы ты следовал указаниям врача. Я хочу, чтобы ты жил, пока я не стану старой и седой.

— Если я приложу к этому все усилия, ничто меня не остановит. — Он поднимает глаза, лицо его еще больше смягчается, и вскоре в кадре появляется бабушка. Она стоит рядом с его креслом, обхватывает руками его лицо и целует его в губы, прежде чем отстраниться.

У бабушки спокойная, вызывающая красота с ее вороньими волосами, мелкими чертами лица и стройным телом. Она старше моих родителей примерно на десять лет и является успешным владельцем бизнеса. Мы часто получаем часы на заказ от ее роскошного бренда, и я очень дорожу ими.

Дедушка смотрит на нее минуту, его глаза опускаются в уголках. Мне всегда нравилось, как он смотрит на нее. Как будто она единственная, кто может растопить лед внутри него. Единственная, кто понимает его так, как никто другой.

Она улыбается ему, затем обхватывает его за плечи.

— Глиндон! Я скучаю по тебе, милая. Без тебя этот особняк пуст как ад.

— Я тоже скучаю по тебе, бабушка! Я проведу предстоящие каникулы с вами, ребята.

— Как дом может быть пуст, когда я здесь, дикарка? — Спрашивает дедушка, приподняв бровь.

— Не ревнуй к собственной внучке, Джонатан. — Она хихикает. — Кроме того, ты также сказал, что тебе не хватает ее энергии.

— Да. Возвращайся домой поскорее, принцесса.

— Обязательно!

Мы продолжаем разговаривать некоторое время, затем я даю ему отчет о моих братьях и кузенах, выставляя их святыми.

Иногда я чувствую себя дедушкиным шпионом, но хорошо, по крайней мере, я не рассказываю ему обо всех неприятностях, которые они создают. Об опасных клубах, в которых они состоят, или о подпольных драках.

К тому времени, как я вешаю трубку, вся киплю энергией. Я знала, что дедушка даст мне заряд бодрости, необходимой для этого.

Я всегда был законопослушным Глиндон. Глиндон, которая никогда не плавает после того, как его ударила волна. Глиндон — миротворец на семейных обедах.

В некотором смысле, я была затворником и никогда не осмеливалась рисковать. Все, чего я хотела, — это совершенствовать свое искусство и быть признанной за это.

Жестокая реальность мира так сильно подавила меня, что я закрутилась и спряталась в себе еще глубже. Иногда я скучаю по своей озорной юной версии или по тому, как я использовала бабушкину косметику в качестве палитры.

Тогда все было невинно, проще. Я любила только рисовать и все. Я не знала об ожиданиях мира и о том, что не смогу соответствовать каждому из них.

Потом я встретила Девлина в первом семестре. Мы были в похожих жизненных ситуациях и так хорошо понимали друг друга.

Пока не поняли.

Пока его не забрали.

И мне нужно было разобраться с этим — для него и для себя.

Поэтому я надеваю свои самые удобные туфли и выскальзываю из квартиры, радуясь, что девочки заняты. Сесили занимается в библиотеке, а Ава упражняется на виолончели. Мелодия, которую она играет, эхом отдается позади меня, а может быть, это мои нервы придают ей такую остроту.

Холодный воздух покрывает мою кожу мурашками, и я плотнее натягиваю джинсовую куртку.

Я добираюсь до кампуса Королевского университета, и охрана пропускает меня внутрь, как только я показываю им текстовое сообщение. Только когда я оказываюсь внутри периметра, меня начинает мутить.

Но я продолжаю идти, не зная, в каком направлении мне двигаться. Несколько других студентов стекаются к восточной башне кампуса, болтая между собой. Я предполагаю, что они направляются в клуб, учитывая, что на их лицах написано нетерпение, и я слышу слово «инициация».

Мои шаги легки, я следую за ними.

Через некоторое время они доходят до черных металлических ворот, расположенных в дальней правой части кампуса. Здание отделено от остальной части Королевского университета проводами, которые окружают невероятно высокие стены здания. Они тянутся до самого горизонта, а остальное расстояние съедает туман, словно зловещая сцена из фильма ужасов.

Вороны и воробьи выстраиваются вдоль верхней части ворот и с криками улетают прочь.

Хорошо. Сто из ста по шкале пугающего фактора.

Группа студентов, за которой я следовала, стоит в конце длинной очереди из примерно тридцати человек.

У ворот стоят двое мужчин в черных костюмах и жутких масках кроликов, губы которых измазаны кровью.

Надеюсь, поддельной.

Один из кроликов, похоже, проверяет QR-коды студентов. Затем, увидев что-то на своем устройстве, он конфискует их телефоны и механически ощупывает их на предмет других телефонов, камер или электронных устройств.

Все они отправляются в корзину с биркой и с номером. Затем другой кролик натягивает на лицо каждого участника белую маску с номером и повязывает на запястье браслет с тем же номером, прежде чем пропустить их внутрь.

Когда подходит моя очередь, все мое тело начинает дрожать. Мысли роятся в голове, и я оглядываюсь назад, чтобы увидеть, что другие стоят в очереди все дальше и дальше.

Если я уйду сейчас, ничего не случится.

Если я уйду сейчас...

Нет.

Чем это отличается от того, чтобы снова стать трусихой? Смерть Дева задела меня так глубоко, и я долго не могла с этим смириться. Это моя первая реальная возможность пережить это.

Ну и что, что это опасно? Я могу принять ее.

Не знаю, как я получила приглашение, но, возможно, это знак, чтобы быть здесь и, наконец, получить завершение.

Настала моя очередь дать жуткому кролику свой QR-код. Его темные глаза сканируют меня, прежде чем он берет мой телефон и механически обыскивает меня. Убедившись, что у меня ничего нет, он кивает своему другу, и тот надевает мне маску на лицо, браслет на запястье и указывает внутрь.

Шестьдесят девять.

Это мой номер. Черт возьми. Какое неприятное совпадение.

Мои шаги осторожны, пока я иду к тому, что кажется палисадником особняка. Гигантское здание возвышается вдалеке с внушительным присутствием готической часовни.

Мы все выстроились лицом к нему, как будто ждем торжественного открытия или чего-то подобного. Некоторые студенты болтают друг с другом, одни говорят с американским акцентом, другие — на русском и итальянском. Некоторые даже на японском.

Я не решаюсь заговорить, иначе меня сочтут слабаком из КЭУ, как красноречиво выразилась Ани.

Вместо этого я сосредотачиваюсь на других студентах, выходящих из ворот. С надетыми масками мы все здесь анонимны, как на извращенной костюмированной вечеринке.

Проходит некоторое время, прежде чем последний участник заходит внутрь. Сто.

Именно столько студентов принимают участие в этой чертовой церемонии.

Ворота скрипят в унисон с воронами, медленно закрываясь. Я все это время смотрю на них, вместе с жуткими кроликами, которые остаются снаружи со всеми нашими вещами.

— Наконец-то это случилось, — с американским акцентом шепчет своему другу, номеру шестьдесят семь, взволнованный мужской голос. Оба они стоят рядом со мной, и, в отличие от меня, их внимание сосредоточено только на закрытых дверях первого этажа особняка.

— Мы провалились в прошлый раз, но теперь мы точно попадем внутрь, — говорит шестьдесят шестой. — Как ты думаешь, каким будет испытание на этот раз?

— Пока это не игра разума с Красной или Оранжевой Маской, мы будем в порядке.

— Ты прав. Эти двое жестоки. — Шестьдесят семь делает паузу. — Но даже Белая Маска может стать хитрой, если захочет.

— Будем надеяться, что на этот раз все будет физически, но даже это заставит нас предстать перед этим зверем. Своим появлением мы дали ему полное согласие использовать нас как грушу для битья.

Чего?

Я снова смотрю на закрытые ворота и жалею, что не уехала, когда у меня был шанс. Конечно, они дадут нам шанс отступить, верно? Потому что я точно не собираюсь ввязываться в насилие, которое устраивают эти скучающие ублюдки.

Кроме того, разве бойцовский клуб — это не место для насилия?

Тишина опускается на участников, когда верхние двери с церемониальным шумом открываются. Затем открываются и нижние, и бесчисленное множество мужчин в жутких масках кроликов обступают нас.

И это мужчины. Я отказываюсь верить, что некоторые студенты колледжа построены как древнегреческий храм.

Из верхних дверей выходят пять фигур, одетых в черное, все в черных масках в стиле «пурген» с неонового цвета прошитыми лицами.

Оранжевый занимает центральное место, зеленый стоит справа от него, а красный — слева. Белый и желтый занимают боковые стороны.

Как и все присутствующие, я не могу не пялиться на них. Они ничего не сделали и не сказали, но их ауры достаточно, чтобы посеять страх и ужас в каждом, кто смотрит.

Я почти уверен, что это Джереми, Киллиан, Николай и Гарет. Но кто пятый?

Есть ли еще один член их клуба, о котором они забыли упомянуть?

Не то чтобы это имело значение сейчас. Видеть Киллиана с этой позиции, находясь полностью во власти его игр — на этот раз в буквальном смысле — заставляет пот струйками стекать по моему позвоночнику.

Статика заполняет воздух, прежде чем громкий измененный голос раздается вокруг нас.

— Поздравляю вас с тем, что вы прошли высококонкурентную инициацию Язычников. Вы — избранная элита, которую лидеры клуба считают достойной присоединиться к их миру власти и связей. Цена, которую приходится платить за такие привилегии, выше, чем деньги, статус или имя. Причина, по которой все носят маски, заключается в том, что в глазах основателей клуба вы все одинаковы.

Люди начинают роптать друг на друга, вероятно, какие-то богатые дети, которые не привыкли к тому, что им говорят, что они такие же, как и все.

— Цена за то, чтобы стать Язычником, — это отдать свою жизнь. В прямом смысле этого слова. Если вы не готовы заплатить за это, пожалуйста, выйдите через маленькую дверь слева от вас. Как только вы уйдете, вы потеряете всякий шанс присоединиться к нам снова.

Я мотнула головой в сторону двери и почувствовала, как мои ноги дергаются, призывая меня бежать отсюда.

Несколько участников, не более десяти, струсили, склонили головы и вышли. Наружные кролики отдают им свои телефоны и забирают маски и браслеты.

Через мгновение дверь закрывается с тихим скрипом, и человек в динамике снова говорит.

— Еще раз поздравляю вас, дамы и господа. Теперь мы должны начать наше посвящение.

Тишина и предвкушение наполняют воздух, когда он продолжает:

— Сегодняшняя игра — хищник и жертва. За вами будут охотиться члены-основатели клуба. Их будет пять к девяноста, так что у вас преимущество. Если вам удастся добраться до края участка до того, как они вас выследят, вы станете Язычником. Если нет, тебя уничтожат и выпроводят.

Выследят?

Что это, черт возьми, такое? Они что, принимают нас за животных?

— Основатели имеют право использовать любые доступные методы, чтобы выследить вас — включая насилие. Если выбранное ими оружие коснется вас, вы будете автоматически уничтожены. Телесные повреждения могут и будут нанесены. Вам также разрешено применять насилие к членам-основателям — если вы можете. Единственное правило — не лишать жизни. По крайней мере, не намеренно. Никакие вопросы не допускаются, и пощады не будет. Нам не нужны слабаки в наших рядах.

Подождите. Оружие? Что, черт возьми, он имеет в виду под оружием?

Может, мне все-таки стоило уйти?

— У вас десятиминутная фора. Я предлагаю вам бежать. Инициация официально началась.

Многие вокруг меня разбегаются во все стороны, а я остаюсь на месте — серьезность ситуации наконец-то дошла до меня.

Я смотрю на людей в масках, которые не двигаются с места, наблюдая за разворачивающейся суматохой, шарканьем ног и возбужденными звуками.

Мои пальцы дергаются, но я поворачиваюсь и делаю то, чего никогда раньше не делала.

Я позволяю своим инстинктам взять верх.

Я бегу.

Глава 15

Киллиан

— Посмотрите, как они ведут себя, словно скот, — бормочу я себе под нос, пока мы впятером стоим на месте, наблюдая за разбегающейся в хаосе добычей.

В воздухе пахнет жадностью, страхом и потенциальным преступлением. Любимые ароматы моих демонов.

Вся концепция клуба для меня ни хрена не значит. Такие случаи — единственная причина, по которой я вообще участвую.

— Ебаное слюноотделение — вот слово, которое ты ищешь, Килл. Я собираюсь сломать несколько костей и протащить ублюдков по земле. Если кто-то посмеет остановить меня, его постигнет та же участь. — Николай сжимает и разжимает кулак, не в силах скрыть свое возбуждение от охоты.

Когда мы впервые обсуждали это посвящение, я предложил эту игру. После того, как Джереми поставил вопрос на голосование, остальные — в том числе и мой скучный брат — единогласно согласились.

Учитывая лук и стрелы, пристегнутые к его спине, он, возможно, не так ненавидит насилие, как я думал раньше. Он просто предпочитает делать это в закрытых кругах.

Как когда-то давно мы ходили с папой на охоту.

— Это резина на стрелах, Газ? — Николай тычет в наконечники. — Это, наверное, будет не так больно. Выбери что-нибудь другое.

— Подойдет. — Мой брат осматривает Николая. — Где твое оружие?

Он бьет кулаком по воздуху.

— Я предпочитаю кулаки.

— Ты не сможешь победить кулаками. — Джереми размахивает клюшкой для гольфа, показывает на мою бейсбольную биту, а затем на цепь, которую держит Белая Маска. — Мы сможем охотиться больше, чем ты.

— Это ты так думаешь. — Он хватается за перила, прижимает маску к одной из камер и кричит на охрану, которая следит за каждым уголком участка. — Вам лучше вести правильный подсчет для каждого из нас, ублюдки, или я сниму кожу с ваших яиц.

— Ганнибал Лектер? — Прорычал Гарет.

Голова Николая качается в его сторону.

— Ты! Даже не думай вмешиваться или играть в долбаного пацифиста сегодня, кузен. Я серьезно.

Перекинув биту через плечо, я шагаю в сторону двери.

— Куда ты идешь? — Спрашивает Джереми сзади меня. — Десять минут еще не истекли.

Я ухмыляюсь из-под маски, но не оборачиваюсь.

— С каких пор мы играем честно?

Его негромкий смешок и крики Николая о том, что нужно спрыгнуть вниз, смешиваются, а затем исчезают в небытие.

Мои уши наполняются гулом охоты.

Когда я был маленьким, и отец понял, что у него в руках «дефект», он взял меня на охоту, вероятно, решив, что это поможет притупить мои желания.

Он научил меня преследовать добычу и направил мою энергию на то, чтобы стать человеческой гончей. Но с годами азарт охоты на животных постепенно угас и стал скучным.

А вот с людьми все иначе.

Сегодняшний вечер — один из немногих случаев, когда мне не нужно подавлять свои навязчивые желания и я могу позволить своим влечениям нарушить границы и разгуляться.

Обычно однообразные эмоции и бесконечный круг скуки затягивают меня в свои тиски. Мои демоны скандируют, кривляются и извиваются, побуждая меня совершить любой мерзкий поступок, лишь бы прогнать все это.

Но только не сегодня.

Сегодня им не нужно ни кричать, ни брыкаться, ни барахтаться в страданиях. Сегодня у них есть полный контроль, чтобы действовать в соответствии со своей природой.

Моей природой.

Поздний вечер вступает в свои права. Из-за того, что солнце скрылось за густыми облаками, лес стал темно-зеленым, а в воздухе витает мой любимый запах.

Страх.

Несмотря на «игровой» характер этой охоты, добыча прекрасно осознает, что за ней охотятся хищники. Их поры открыты, они переполнены потом, адреналином и чистым ужасом.

Я стою посреди двора, закрываю глаза и вдыхаю запах глубоко в легкие.

Необъяснимое опьянение бурлит в моих венах от того, что я могу почувствовать вкус страха, зная, что именно я являюсь причиной его появления. Эти периодические дозы разврата позволяют мне быть достаточно уравновешенным, чтобы влиться в общество и не превратиться в серийного убийцу.

Я останавливаю себя от убийства охотой и планированием охоты.

А в последнее время — обещанием обладать определенной девушкой.

Мои мышцы напрягаются, а в мозгу медленно формируется кощунственная мысль. Например, может, мне стоит пробраться в комнату Глиндон вместо того, чтобы охотиться на подражателей?

Нет.

Я ждал сегодняшнего дня несколько месяцев и не позволю отвлекающим факторам поколебать меня.

Бросив взгляд на грунтовую дорожку, я направляюсь на север и ухмыляюсь, обнаружив в грязи бесчисленные следы обуви, ведущие в лес, окружающий участок.

Люди биологически созданы для того, чтобы следовать направлению своего внутреннего компаса — на север. Те, кто выбирает другое, либо имеют искаженное чувство направления, либо просто идут против течения, чтобы чувствовать себя умными.

— Номера семьдесят четыре и восемнадцать исключены. — Диктор уходит вдаль.

Хм.

Похоже, остальные уже начали.

Это ничуть не влияет на меня. Победа — это только бонус, а не цель. А вот охота — да.

Я не спеша иду за группой людей, которые решили, что создать племя — хорошая идея.

Отслеживание шагов стало для меня естественным с тех пор, как я начал охотиться в детстве. Главное — искать самую уязвимую добычу. Тех, чьи ботинки проделывают самые глубокие дыры в земле, потому что они так напуганы, что весь свой вес направляют на бегство.

Я бегу в том направлении, куда они направились, мое дыхание отрегулировано и нормально, как будто я не напрягаюсь физически. Из-за дерева впереди доносится шорох, я замахиваюсь битой и бью.

Сначала раздается мужской вопль, а затем тело падает с грохотом, зажимая плечо. Хрустящий звук, эхом отдающийся в воздухе, заставляет мою кровь кипеть, а уровень эндорфинов во мне повышается.

Он продолжает плакать, как маленькая сучка, и я просто наступаю на него, продолжая свой бег.

— Номер пятьдесят один уничтожен, — доносится из динамика.

Я замедляюсь, когда достигаю поляны, на которой нет деревьев, и позволяю своей бите вгрызаться в землю, наклоняя голову в сторону.

Шаги идут по кругу, затем взрываются в разных направлениях.

Подождите.

Нет.

Это камуфляж. Судя по преувеличенным шагам, они знали, что некоторые из нас могут их выследить, поэтому создали иллюзию, чтобы я поверил, что они ходят повсюду.

О, они хороши. Должно быть, они уже участвовали в других инициациях.

Судя по количеству полуприкрытых шагов, а не вперед, они должны быть...

В ухе раздается стук, и тут я чувствую обжигающую боль в черепе. Теплая жидкость стекает по моему лбу под маской, делает мое зрение красным, затем скользит по подбородку и капает на землю.

Я медленно поворачиваюсь лицом к группе из пяти студентов в белых масках. Один из них держит камень, которым он меня ударил, и дышит так же тяжело, как свинья, которую ведут на убой.

— Молодец. — Я ухмыляюсь под маской, и хотя они не видят, насколько я взбешен, они должны услышать это в моем голосе.

Я поднимаю биту, и они все отшатываются назад, но я использую ее, чтобы постучать по своему затылку.

— Ты должен был ударить здесь и с большей силой, чтобы у тебя было хотя бы семьдесят процентов шансов вырубить меня. О, и твоя рука дрожит. Пока ты ее не выровняешь, ты не сможешь нанести успешный удар.

Маска двенадцать смотрит на свою руку, я поднимаю биту и бью его по голове, отчего он отлетает в сторону.

— Вот так.

Он замирает, а его друзья бегут вперед, все вместе, как гребаное стадо.

Я размахиваюсь битой и целюсь им в ноги, всем одновременно, и они падают в кучу на землю.

Одному из них удается убежать, но вместо того, чтобы бежать, он оборачивается и бормочет:

— Я сдаюсь! Я сдаюсь! Вы можете просто стукнуть меня.

— Зачем мне это делать? Ты подписался на это, нет? Твой долг — сделать это более увлекательным. — Я волочу биту по земле, давая ему услышать хруст дерева о мелкие камешки, затем, оказавшись перед ним, я бью его по голове. — Скучная киска.

— Номера одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать и пятнадцать выбывают, — объявляет диктор.

Я смотрю на серое небо и хмыкаю.

— Ну же, дайте мне настоящий вызов.

Кто-то проносится мимо меня, и я бросаю биту так, словно это стрела, ударяя ее сзади.

Серьезно? Я внутренне вздыхаю, все еще глядя на небо. Я сказал «вызов», а не бродячий кролик.

Тот, в кого я попал, не падает. Я жду, когда динамик объявит их номер, но ничего не происходит.

Я снова смотрю на него и вижу, что он использовал одно из других бессознательных тел в качестве щита. Бита ударила по пятнадцатому номеру и упала на землю.

Участник не оглядывается, он продолжает бежать, медленно исчезать в деревьях.

Я даже не успел его толком рассмотреть.

Ну и хрен с ним.

Вот оно. Вызов.

Я хватаю с земли свою биту и смотрю вниз в поисках шагов.

Они... легкие. Едва слышные.

Либо это женщина, либо очень стройный мужчина.

И это определенно кто-то, кто знает, как бегать.

Я приседаю на корточки, чтобы изучить узор их обуви. Кроссовки Nike.

Так, так. Не слишком ли он подготовился к этому?

Тем не менее, медленная ухмылка растягивает мои губы, пока я иду в том направлении, куда он направился. Затем я перехожу на бег, адреналин напрягает мои мышцы. Обещание действительно вкусной добычи заставляет мой уровень злости снижаться.

Я редко дышу, синхронизируясь с ритмичным сердцебиением.

Когда люди возбуждены, их тело и мозг работают в хаотичном режиме. Их нервная активность достигает пика, а сердцебиение учащается.

Но не у меня.

Волнение приносит мне такой уровень спокойствия, которого не может достичь ничто другое.

Самое близкое, что у меня есть... покой.

Точно такое же чувство я испытывал, когда разделывал тех мышей или когда отправился на свою первую охоту. Или когда я начал фотографировать, чтобы запечатлеть эти моменты полного восторга.

Или когда Глиндон полностью в моей власти, и не отрывает от меня глаз.

Это ощущение того, что мне не нужно подавлять ни одну часть моей истинной природы, что я позволяю ей вырваться на свободу, как всеохватывающему дыму.

Когда ты видишь это, уже слишком поздно.

Сзади меня раздается крик, а сбоку — еще один, смешиваясь, как симфония насилия. Номера уничтожения сцепляются друг с другом, пока не пересекаются.

Дьявол работает быстро, но Язычники работают еще быстрее.

Я не обращаю внимания на их старания. Вместо этого я продолжаю преследовать хитрую тварь, которая продолжает бежать зигзагами между деревьями.

Чем больше я гонюсь за ним, тем сильнее разгоняется моя кровь и выравнивается дыхание.

Только дождись, когда я тебя поймаю, и я устрою настоящий праздник.

Передо мной проносится фигура, и я резко останавливаюсь, несмотря на высокую скорость, чтобы не врезаться в него.

Участник номер восемьдесят девять тоже с визгом останавливается. Мужчина — судя по его фигуре. Он стоит на месте, как статуя, но его неконтролируемо трясет.

Сзади появляется Николай, его неоново-желтая маска немного кривая, кровь размазана по простроченным линиям улыбки и крестикам у глаз. Даже руки у него красные, что говорит о его веселье.

Восемьдесят девять смотрит ему вслед, и на мгновение он совершает ошибку, делая шаг в мою сторону, вероятно, думая, что я меньшее из двух зол.

— Слушай, я поймал бродячую кошку. — оворит— Говорит мне Николай с легкой маниакальностью. Он определенно сейчас в режиме кайфа. — Он просто не переставал бегать, знаешь ли, и у него вспыльчивый характер. Бросил мне в лицо целую ебучую ветку и чуть не вырубил меня. Надо любить таких, мать их, вздорных. Их так весело разбивать на куски.

Расскажи мне об этом.

Я скольжу взглядом по восемьдесят девятому, потом по его ботинкам. Не Nike. Он не может быть тем, кто сбежал раньше.

И моя работа здесь закончена.

Я поднимаю биту, чтобы схватить его, когда он продолжает приближаться ко мне, но Николай практически набрасывается на него сзади, держит в удушающем захвате и тащит обратно в темноту между деревьями.

Восемьдесят девять пытается бороться, упираясь локтями и кусая руку Николая. Он боец, надо отдать ему должное, но он просто не сравнится с безумной силой моего кузена.

Николай без труда тащит его, и ноги восемьдесят девятого оставляют длинный след в грязи, а его крики заглушаются чем-то, что сделал Николай.

Покачав головой, я продолжаю свой путь в погоне за собственным бродячим кроликом. Не успеваю я сделать и двух шагов, как тишину нарушает свист. Я пригибаюсь, когда стрела попадает в дерево, прямо надо мной.

Я мотнул головой в сторону, но ничего не увидел. Когда я вытаскиваю стрелу, то вижу, что она настоящая, а не резиновая, которую Гарет использует для охоты.

Так, так. Похоже, мой старший брат может быть в настроении убить меня.

То есть, если это он стрелял, в чем я сомневаюсь — он слишком труслив для такого смелого поступка.

Я отламываю наконечник от стрелы и кладу его в карман, чтобы исследовать его позже — если тот, кто стрелял в меня, не вернется заново.

Мои шаги размерены с единственной целью — найти маленького кролика. Попытки убийства могут подождать.

Мы с Джереми встречаемся, когда бежим в разных направлениях, и вместе убиваем около шести участников.

Затем я мельком вижу Гарета, который идет с одним из участников и стреляет в каждого, кто переходит им дорогу.

Он даже не пытается устранить этого участника. Если уж на то пошло, он как будто... защищает их.

Нет, сопровождает их.

Хм... Интересно, кто привлек внимание моего брата до такой степени?

Я откладываю это на потом и продолжаю свою охоту.

По какой-то причине я чувствую, что бродячий кролик убегает в районе, параллельном мне.

Поэтому я следую своим инстинктам и иду глубже в лес. Это более сложный путь, но те, кто считает, что длинный и безопасный путь лучше короткого и опасного, обязательно пойдут в этом направлении.

Я осторожно иду по следам, мое зрение становится острее с каждой секундой.

Мои ноги медленно останавливаются между тремя деревьями. Кроссовки сделали здесь круг, но в отличие от тех любителей, что были раньше, он, очевидно, не знает, что я слежу за шагами, поэтому он не пытался их скрыть.

Он шёл и шёл по кругу, а потом...

Я уставился на тропинку впереди. Самое логичное объяснение — он прыгнул на камень передо мной и ушли в кусты.

Ухмыляясь, я иду в том направлении, давая им понять, что попался на их уловку.

Пришло время снять с кролика шкуру живьем.

Глава 16

Глиндон

С тех пор как началась эта дурацкая инициация, я чувствую себя Алисой в стране чудес.

Количество хуйни, свидетелем которой я стала в своих попытках не высовываться, просто поражает.

Я и раньше задавалась этим вопросом, но теперь я уверена.

Члены Язычников — сумасшедшие.

Я видела, как человек в неоново-желтой маске в одиночку избил до полусмерти около десяти человек, без оружия, а потом безумно смеялся, если кто-то пытался его ударить.

Затем кто-то, одетый во все черное, включая маску, наклонил голову ко мне и медленно, маниакально помахал рукой, и я поклялась, что никогда в жизни не бегала быстрее.

Я думала, что это высшая степень безумия, но мне доказали, что я ошибалась. Спрятавшись за камнем, я увидела, как человек в белой маске обвязывает цепью трех человек, которые умоляли и причитали.

А затем самый буйный из них добил пятерых бейсбольной битой, и я совершила ошибку, решив, что бежать в тот момент было лучше, чем оставаться на месте, чтобы он меня не нашел.

Когда он бросил биту в мою сторону со смертоносностью снайпера, я понятия не имею, как я сообразила достаточно быстро, чтобы использовать одного из потерявших сознание студентов в качестве щита, а затем продолжить свой бег.

Я определенно лучше всего работаю под давлением, черт возьми. Потому что я даже не сосредоточилась на том, как горят мои мышцы, когда я бежала, прыгал и тратила столько энергии, что ее хватило бы на месяцы.

Несмотря на статус студента-художника, я хорошо бегаю и люблю бегать трусцой, так что я могу, по крайней мере, доверять себе в том, что буду продолжать, когда это станет слишком тяжело.

Только как, черт возьми, изящный Девлин смог пробраться в эти джунгли? Хотя, наверное, во время инициации, в которой он участвовал, это не было полноценной охотой.

И самое страшное во всем этом? Нет, это не крики, не вопли, не приглушенные звуки — хотя и от них я каждый раз вздрагиваю. Это не звук обезличенных динамиков, объявляющих об уничтожении номеров.

Дело в том, что я чувствую себя добычей этой чертовой красной маски, которая следит за каждым моим шагом, как профессиональный охотник. Я ходила по косой, по кругу и даже в хаотичном порядке, но он каждый раз оставался по горячим следам.

В качестве последнего средства я выбрала пустынную каменистую дорогу, заросшую высокими деревьями. Я чувствовала его близко позади, поэтому нашла свое нынешнее укрытие.

Дерево.

Я залезла на него, представляя, что это домик на дереве дома, по которому Лэндон научил меня лазить ради спортивного интереса.

Эта сосна просто гигантская. Она такая высокая, что когда я смотрю вниз, меня охватывает легкая акрофобия.

Но я объясняю это тем, что на самом деле я не боюсь высоты, и это просто моя тревога выходит на первый план.

Глубоко вдыхая, я жду мгновение, прежде чем выпустить длинный выдох. Красная Маска идет по каменистой тропе, вероятно, думая, что я продолжаю свой путь к финишу.

Я так рада, что решила остановиться и пока спрятаться здесь. Слыша все эти выбывания, я сомневаюсь, что осталось много участников. Так что я лучше не буду торопиться и в итоге проиграю.

А если серьезно, то я никуда не смогу деться, если этот придурок будет неустанно висеть у меня на хвосте. Разве он не должен охотиться на других, вместо того, чтобы сосредоточиться на одном?

Самое главное, что его уже нет. Я смотрю, как его спина исчезает за деревьями, и сужаю глаза. Я на девяносто процентов уверена, что это Киллиан, особенно из-за цвета маски, но он не мог знать, что я буду здесь, или специально выбрать меня в качестве цели, верно?

Я содрогаюсь при мысли о том, что он сделает, если узнает, что я пришла на посвящение в его клуб.

Он сказал мне вести себя хорошо, и я определенно не послушалась. Если мое прошлое общение с ним о чем-то говорит, это плохо кончится.

Внезапный озноб проходит через меня, и я вытираю руку о бок своих шорт, а другой держусь за ветку.

Забудьте об этом. Я просто не собираюсь думать о Киллиане прямо сейчас.

Я жду несколько минут, пока у меня не начинают болеть ноги и руки, а потом, когда я убеждаюсь, что он точно ушел, я медленно слезаю вниз. Лазать по деревьям легко. Нужно только убедиться, что у тебя крепкая опора и что ты держишься за прочную ветку.

Оказавшись на полпути, я выглядываю вниз, чтобы измерить расстояние, и вскрикиваю, когда вижу неоново-красную маску, смотрящую на меня с леденящим спокойствием.

Дерьмо.

Дерьмо.

Этот засранец, должно быть, ждал, когда я выйду из своего укрытия. Я не обманула его, думая, что пошла в противоположном направлении. Он знал, где я была все это время, и это он обманул меня, заставив показаться.

Я принимаю мгновенное решение и взбираюсь наверх. Неважно, останусь ли я на вершине этого дерева на всю ночь, лишь бы подальше от этого сумасшедшего ублюдка.

Я не успеваю подняться на метр, когда что-то ударяется о ветку, за которую я держусь. Бита.

Он бросил ее в ветку, в результате чего она переломилась надвое. Моя нога соскальзывает, и я хватаюсь за пустоту в попытке поймать другую ветку. Падение происходит в замедленной съемке, и я чувствую каждый удар воздуха о мою кожу и ужасающую скорость, с которой я тону.

Я закрываю глаза, чтобы не упасть. Я определенно собираюсь сломать кость или две.

Однако вместо земли, которая, как я ожидал, встретит меня, все мое тело обхватывает крепкая хватка. Кокон, в котором я оказалась, слегка покачивается от толчка при падении, но остается прочным.

Холодный воздух ударяет мне в лицо, и я понимаю, что это потому, что с меня сняли маску.

— Так это ты. У меня было предчувствие, когда я увидел твои маленькие белые трусики через шорты, но не мог быть уверен. — Его голос темнеет до леденящих душу ноток. — Я думал, что сказал тебе вести себя хорошо и оставаться дома сегодня вечером.

Я медленно открываю глаза и обнаруживаю себя полностью завернутой в объятия Киллиана. Неоново-красная маска с пришитой улыбкой делает его пугающим, даже маниакальным.

Его мышцы обхватывают меня так, что я почти задыхаюсь, и я ненавижу то, как я рада, что он поймал меня. Или как тепло мне в его объятиях. Это не должно быть так.

Не тогда, когда он самый ледяной человек из всех, кого я знаю.

— О чем, черт возьми, ты думал, когда ломал ветку? — Я резко выдыхаю, все еще находясь в жутком состоянии от ощущения падения. — Я могла бы упасть на камень.

— Но ты не упала, потому что я поймал тебя. А теперь скажи мне, Глиндон. Какого хрена ты здесь делаешь?

— Я получила приглашение.

Он молчит, но я вижу, как он сужает глаза сквозь маску.

— Чушь.

— Я действительно получила. Ты можешь найти его в моем телефоне, который конфисковали твои жуткие кролики. Серьезно, почему это должны были быть именно кролики? Они должны быть милыми, а вы, ребята, испортили их образ, сделав гротескными.

— Это ты милая, когда нервничаешь. Не можешь перестать говорить, да?

— Заткнись и проведи меня.

— Не могу. Как еще ты заплатишь за то, что бросила мне вызов, если я тебя отпущу?

— Почему... я должна за что-то платить?

— Попробуй еще раз и менее испуганным тоном, потому что твоя нервозность меня заводит.

— Ты болен.

— А ты — заезженная пластинка. — Он прижимает свое лицо к моему горлу, так что буквально дышит мне в шею, его горячее дыхание провоцирует мои сбивчивые вдохи. — Почему ты здесь, Глиндон?

— Я же сказала тебе, я получила приглашение, — я стараюсь говорить нормально, но мой голос тише , чем обычно.

— Ты посещаешь каждое опасное мероприятие, на которое тебя приглашают?

— Мне просто... стало любопытно. — Я ни за что не расскажу ему о Девлине, когда он может быть в заговоре с остальными членами клуба по поводу его смерти.

Его глаза темнеют за маской, а с неоново-красным цветом они становятся просто ужасающими. Как будто он слишком серьезно относится к своей роли хищника.

А может быть, это не его роль. Может быть, это его истинная сущность, а то, что он показывает внешнему миру, и есть настоящая роль.

Его голос звучит в тишине вокруг нас, как извращенная мелодия.

— Может быть, тебе было не только любопытно. Может быть, ты хотел опасности и увидеть своими глазами, что значит быть на этом облаке адреналина. Может быть, ты просто хотела, чтобы на тебя охотились, как на животное, а потом схватили и изнасиловали самым варварским способом. Ты этого хотела, маленький кролик?

Я неистово трясу головой, не желая смириться с мурашками, покрывающими мое тело, и с пульсацией между ног, которая усиливалось с каждым его словом.

— Ты хочешь сказать, что если я разорву твои шорты и дотронусь до твоей киски, то не найду ее мокрой, как тогда, когда я влез в твое окно прошлой ночью?

Я замерла.

Подожди... что?

Он только что сказал, что прошлой ночью он влез в мое окно? То есть, этот кошмар был реальностью?

Он ставит меня на ноги, и под моими ботинками хрустят камешки, я слегка покачиваюсь, как от шока осознания, так и от потери его тепла.

Клянусь Богом, этот ублюдок разыгрывает меня.

Он должен быть таким.

Ведь так?

Он возвышается надо мной, вид его маски еще больше усиливает его ужасающее существование.

— Твое маленькое тело извивалось подо мной, ты пыталась оседлать мою руку, помнишь?

— Это неправда, — шепчу я больше для себя, чем для него. — Я не пыталась.

— Ты ненавидишь это, не так ли? Как сильно ты хочешь того, что я могу предложить, как ты жаждешь того чувства, когда ты отпускаешь меня, когда тебя опустошают целиком. На мгновение ты хочешь перестать быть хорошей девочкой и просто дать волю всему, что таится внутри тебя, не так ли?

— Я не хочу тебя. — Я снова и снова качаю головой, отступая назад. — Я не хочу. Я отказываюсь. Я не буду

— Посмотри, как ты очаровательна. — В его тоне слышится и мрак, и веселье. — Разве я не говорил, что твоя нервозность меня заводит? Давай добавим сюда еще и твое отрицание.

Мой взгляд автоматически переходит на его брюки, и я чуть не задыхаюсь при виде выпирающего материала.

— Не надо, Киллиан.

— Ммм. Мне действительно нравится, как ты произносишь мое имя своим сладким голосом.

Я продолжаю отступать, но он отвечает мне бесстрастными шагами.

— Ты остановишься, если я буду умолять тебя?

— Нет.

— А если я закричу?

— Я просто заглушу крик.

— Если я тебя ударю?

— Это просто разозлит меня, и мои действия станут радикальными. Крайне не рекомендуется.

Мои ботинки ударяются о камень, и я вскрикиваю, спотыкаясь, но он хватает меня за локоть, удерживая в вертикальном положении.

— Прекрати вести себя так, будто ты этого не хочешь, Глин. Вся эта драматизация начинает действовать мне на нервы.

— Пожалуйста, — шепчу я.

— Умоляй, мне все равно.

— Тогда что для тебя важно?

— Прямо сейчас? Ты и твоя девственная киска.

Мне хочется закричать, как от разочарования, так и от злости на свою реакцию на его слова. Как я могу хотеть того, кого ненавижу? Того, кто, без малейшего сомнения, чертовски пугает меня?

И в глубине души я знаю, что он не остановится, пока не лишит меня девственности. Это завоевание, а он настоящий хищник.

Не знающий границ.

Сделав глубокий вдох, я выбираю другой подход.

— Что, если я скажу тебе, что мне нужно больше времени?

— Хм. — Его палец постукивает по боковой стороне моего локтя. — Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? Ты тянешь время, чтобы найти решение, как от меня избавиться, но я говорю тебе прямо сейчас, это не сработает.

— Я просто... хочу больше времени, пожалуйста.

Его глаза вспыхивают раздражением, вероятно, он слишком привык получать то, что хочет, только когда ему говорят «нет», и я почти уверена, что он все равно наклонит меня и трахнет, но он отпускает мой локоть.

— Раз уж ты вежливо попросила, то хорошо.

— Правда?

— Ты хочешь, чтобы я передумал?

— Нет. — Я улыбаюсь. — Спасибо.

— Видишь? Я могу быть милым.

Я фыркаю, затем выдыхаю и шепчу:

— Милая — моя задница.

— Я все слышал.

Я ухмыляюсь, пытаясь отмахнуться от ситуации.

— Зачем ты все это делаешь?

— Все это?

— Быть частью Язычников, охотиться на людей. Все это.

— Почему ты спрашиваешь?

Несмотря на мои попытки этого не делать, мое тело расслабляется.

— Ты продолжаешь преследовать меня, но я ничего не знаю о тебе, кроме того, что ты состоишь в Язычниках и являешься студентом-медиком.

В его глазах вспыхивает отблеск света.

— Ты спрашивала обо мне, детка?

— Не пришлось. Анника не перестает говорить, как только у нее появляется тема для разговора.

— Но ты слушала. — Его злорадный тон выводит меня из себя.

— И что?

— Я думал, тебе неинтересно.

Меня явно тянет к нему так, что я не могу понять, но будет холодный день в аду, прежде чем я признаюсь в этом.

— А может быть, ты просто не хочешь признавать это вслух. — Его позиция становится бесстрастной, так как он, кажется, наслаждается собой.

— Ты собираешься ответить на мой вопрос?

— На вопрос?

— Разве студенты-медики не должны защищать свои руки? И все же ты дерешься, охотишься и занимаешься всякой ерундой, из-за которой ты можете пораниться.

Он поднимает руки и изучает их под мрачным светом, как будто видит их впервые.

— Мир окрашен в разные цвета, в зависимости от того, под каким углом ты его видишь. Каждый идеал можно превратить в чудовище, если довести его до предела. Я — предел. Я — те края, от которых людей предупреждают держаться подальше, но их все равно тянет туда, потому что это так отличается от того, что они знают. И поскольку я постоянно нахожусь на грани, мне нужны постоянные стимулы, чтобы оставаться работоспособным. Борьба, охота и работа врачом — вот эти стимулы.

Так что это его навязчивая идея. Он пытается избавиться от пустоты нетрадиционными методами. Я понимаю, почему он так поступает, хотя и не согласна с этим.

Его взгляд на мир завораживает, и если бы я не хотела сбежать от него, я могла бы слушать его разговоры об этом целый день.

— Почему именно медицина? Ее коды подразумевают, что ты должен спасать людей.

— И я спасаю, после того как увижу их изнутри. —Его губы кривятся в жестокой ухмылке. — Посмотри на свое лицо, на котором застыл ужас. Я пугаю тебя, детка?

— Нет. — Я поднимаю подбородок. — Я Кинг. Мы рождены не для того, чтобы бояться людей.

— Хм. Мне нравится этот семейный девиз. Ты близка с ними? С твоей семьёй, я имею в виду?

— Ну и что с того?

— А они знают, что ты думала о том, чтобы броситься со скалы?

Я вздрагиваю, все мое тело становится твердым.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— В ту ночь у тебя был такой мертвый взгляд, как у человека, который устал — не от скуки, а просто чертовски устал. — Он делает шаг ко мне, и я отступаю, повторяя его шаги. — Ты думала о том, каково это — оказаться на дне океана, разбив голову о камни? Как ты будешь задыхаться от воды несколько минут подряд? Смерть от утопления — самая сложная. Ты откроешь рот, поплывут пузырьки, но вода — единственное, что попадет в твои легкие. Ты думаешь, что хочешь умереть, но чем больше ты вдыхаешь воду и захлебываешься ею, тем больше ты об этом жалеешь. Так скажи мне, Глиндон, ты представляла, что все закончится, если ты просто... отпустишь?

Он... действительно психопат, не так ли?

Нормальный человек ни за что не стал бы так непринужденно говорить на такую тему, да еще и с большими подробностями.

Я ударяю обеими руками по его груди.

— Прекрати.

— Ты дрожишь, детка. Я задел какой-то нерв?

Я смотрю на него.

— Ты не имеешь права судить меня.

— Я и не сужу. Я пытаюсь узнать тебя получше, как ты сделала это со мной раньше.

Этот ублюдок снова пошел на обострение. Ему не понравилось, что я задаю вопросы, и он решил сделать это, чтобы преподать мне урок.

Жаль для него, но я не отступлю.

— Разве ты не мог просто спросить, какой у меня любимый цвет, группа и фильм?

— У тебя нет любимого цвета, так как ты носишь их все. Твоя любимая группа — Nirvana, так как их песни есть во всех твоих историях в Instagram. Твой любимый фильм — «Зачатие», согласно картине, которую ты опубликовала год назад на своем IG с подписью: «Вдохновение от моего любимого фильма «Зачатие»». Ты также любишь мороженое со вкусом шоколада и вишни — вместе, с твоим дедушкой по отцовской линии, а также стиль «шорты и майка». У тебя комплекс неполноценности из-за таланта матери и братьев, из-за чего со временем ты выглядишь се более неловко на семейных фотографиях. Вероятно, это началось в раннем возрасте и накапливалось годами, пока не довело тебя до этого обрыва.

Мои ногти впиваются в его грудь, желая — нет, нуждаясь — причинить боль.

— Откуда... откуда, черт возьми, ты все это знаешь?

— Я хорошо наблюдаю и связываю закономерности.

— Преследуешь, ты имеешь в виду.

— Если ты предпочитаешь этот ярлык. — Он обхватывает мою руку, прижимая ее к своей груди. — Ты все еще дрожишь. Хочешь, чтобы я оставил эту тему и позволил тебе вернуться в свой безопасный кокон, как маленькая мисс Острич...

— Я не хотела убивать себя. — Я прервала его. — Да, я часто думала об этом, когда боль становилась слишком сильной, и я хотела, чтобы она просто прекратилась, но все равно не сделала бы этого, потому что бы пожалела об этом. Я буду чувствовать себя дерьмово из-за того, что подвергаю свою семью и друзей такому испытанию, и, возможно, это не сработает. Что, если боль не прекратится? Что если она станет в десять раз хуже?

— Ты ничего не почувствуешь после смерти.

Я фыркнула, на самом деле чувствуя облегчение от того, что разговариваю об этом с бессердечным монстром, а не с кем-то, кому мои слова причинят боль.

— Ты так думаешь об утешении?

— Я не знаю, как это сделать, но вот что я знаю. —Он гладит мою руку, которая лежит под его. — Я сделаю так, что у тебя больше никогда не будет таких мыслей.

— Это говорит тот, кто просил меня сброситься со скалы, чтобы он мог сфотографировать мое падение.

— Но ты этого не сделала. Как ты сказала, ты не хочешь убивать себя, и я тебе верю.

Мои губы разошлись. Он... что?

Почему он мне верит? Даже я сама себе иногда не верю. В моей голове сидит ненадежный рассказчик, который постоянно бросает меня во все стороны.

Забудьте об этом.

Я просто не попаду в паутину, которую плетет Киллиан.

Стараясь оставаться бесстрастной, я вырываю руку из его.

— Ты можешь позволить мне закончить инициацию сейчас?

Он постукивает пальцем по своему бедру.

— Почему ты так заинтересована в том, чтобы вступить в наш клуб?

— Разве не туда ходят все крутые ребята?

— Хорошая попытка, но нет, это явно не твоя сцена.

— Потому что я девочка?

— И зануда, и боязливая, и интроверт. Называй как хочешь.

— Я... могу измениться.

— Зачем?

— Что значит «зачем»?

— Зачем тебе меняться? Ты прекрасна такой, какая ты есть.

Дыхание застряло в горле. Я уверена, что он не имел в виду комплимент, поэтому это звучит еще более как комплимент. Проклятье.

То, как он на меня влияет, уже не смешно.

— Я просто хочу вступить в клуб и добавить больше веселья в свою жизнь.

— Я буду всем весельем, которое тебе нужно.

— Высокомерный урод.

— Слышал и похуже.

— Давай, позволь мне вступить.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что я так сказал. Кроме того... — Он пихает меня к дереву, и его руки обхватывают меня с двух сторон. — Ты должна мне кое-что за то, что я был мил.

Его рука обхватывает мою талию, и он толкает свою эрекцию к моему животу. Воздух трещит от напряжения, когда его член скользит вверх и вниз по чувствительной плоти моего центра.

Одежда разделяет нас, но я чувствую каждый удар до самой глубины души.

— Ты... сказал, что дашь мне время. — Я задыхаюсь на этом слове, не в силах узнать свой голос из-за его густоты.

— И я дам. Это не имеет к этому никакого отношения. — Он тянет вниз бретельку моего топа, обнажая кружево лифчика. — Ммм. Красный. Думала ли ты обо мне, когда покрывала эти сиськи моим любимым цветом? Ты трогала себя перед зеркалом и кончала с моим именем на губах.

— Н-нет... — Мои дрожащие пальцы шлепают по его груди, такие абсолютно слабые. — И как это может быть связано с тем, что ты явно прикасаешься ко мне?

— Я никогда не говорил, что не буду. Я просто сказал, что не буду лишать тебя девственности - пока. — Он стягивает вторую бретельку и скользит пальцами по моему лифчику, пока не находит кончики моих грудей. — Посмотри, какие эти маленькие соски твердые, я даже не успел к ним прикоснуться.

Он стягивает лифчик до живота, и я ненадолго закрываю глаза, когда мои груди вырываются на свободу. Мои соски болят от желания, твердые и пульсирующие.

Может быть, он прав, и я гораздо хуже, чем думала.

Его большой и указательный пальцы обхватывают сосок и выкручивают его. Я вздрагиваю и сжимаю губы, чтобы не застонать, когда струйка удовольствия пробегает по моему животу к пульсирующей киске.

— Твои сиськи великолепны, детка. Все кремовые и розовые, не говоря уже о том, что они идеально сидят в моих руках. — Он берет их обе, каждую в сильную ладонь, словно доказывая свою точку зрения. — Ммм. Такие упругие и красивые, что я хочу их немного помучить.

Он щиплет сосок, я хнычу и делаю вид, что отталкиваю его, но он щиплет снова, сильно.

Я вскрикиваю, моя спина вздрагивает от жесткости дерева. Он гладит сосок, напевая темным голосом:

— Такая чувствительная, мой маленький кролик. Мне это нравится.

Он щиплет и дергает с грубой силой, а затем поглаживает, как заботливый любовник. От чередования боли и удовольствия я теряю сознание, а дрожащие ноги грозят уронить меня.

— Держу пари, ты вся мокрая. — Он тянется к моим шортам, и я прикусываю губу, когда его рука встречается с моими трусами. — Так чертовски мокрая, детка. Может, мне все-таки стоит познакомить твою киску с моим членом? Они явно нуждаются в представлении

Я напрягаюсь, мое сердцебиение подскакивает.

— Ты сказал, что дашь мне время.

— Время пропорционально и не точно. На самом деле, время может быть пятнадцатью минутами.

Мое сердце сжимается от разочарования, которое расширяется до самого желудка.

Я не должна была ему верить. Мне действительно не следовало этого делать.

Несмотря на страх, пронизывающий меня насквозь, я смотрю на него.

— Делай, что хочешь, мать твою. Просто знай, что я никогда не буду тебе доверять. Никогда.

— Расслабься. — Его голос непринужденный, легкий, даже когда он трется пальцами и эрекцией о мою киску. — Я сдержу свое слово.

По какой-то причине он звучит искренне, но я знаю лучше, чем слепо доверять этому психованному ублюдку.

— С другой стороны, ты дашь мне свой рот.

— Что?

Он показывает на мою маску, лежащую на земле.

— Шестьдесят девять — красивое число. Это судьба, тебе не кажется?

Мое лицо пылает, и я пристально смотрю на него.

— Скорее, неудачное совпадение.

Он усмехается и медленно толкает меня на землю. Я осматриваю наше окружение, мое сердце колотится сильнее обычного.

— Что, если кто-то появится?

— Я ослеплю им глаза за то, что они смотрят на тебя голую

Я хочу думать, что он шутит, но я уже знаю, что Киллиан — самый худший тип монстра, который когда-либо существовал.

Великолепный монстр.

Ужасающий монстр, ради которого мое тело таинственным образом оживает.

Спина упирается в траву, и я поднимаю голову, чтобы увидеть неоновую маску, смотрящую на меня сверху вниз, его колени по обе стороны от моего лица.

С этой позиции он выглядит как персонаж из фильмов. Гедонистический, бездушный дьявол.

Он расстегивает брюки и достает свой очень твердый член с фиолетовыми венами по бокам. У меня кружится голова, и я не могу не думать о том первом разе на утесе — как он входил в меня, как в конце концов взял себя в руки и трахал мой рот.

Сейчас кажется, что это было целую вечность назад.

И, наверное, я могу признать, что странное возбуждение было вызвано тем, что мне угрожали смертью, если я не дам ему то, что он хочет.

Это все тот же Киллиан из тех времен, темный, не в себе Киллиан. Теперь, когда я знакома с его натурой, я узнала, насколько он может быть безумен, так почему же я больше не испытываю такого страха?

Напротив, мои бедра дрожат и сжимаются от предвкушения того, что будет дальше.

Неужели он промывает мне мозги?

Или, может быть, мрачная, жуткая обстановка играет с моей головой?

— Ты не можешь снять маску?

— Почему? Она тебя пугает?

Если я скажу «да», он точно не снимет ее, а если я скажу «нет», то у него не будет причин снимать ее.

— Я хочу увидеть твое лицо, — пробормотала я. Потому что да, его лицо, каким бы пугающим оно ни было, лучше, чем маска.

— Я подумаю об этом, если ты сделаешь это хорошо. А теперь откройся. Мне нужны твои губы на моем члене, детка.

Я медленно делаю это, мое сердце колотится. Он проникает внутрь, дюйм за дюймом, и я начинаю лизать. Я все еще совершенно не знаю, как делать минет, но ведь я должна это делать, верно?

Он вытаскивает, причитая.

— Не надо просто лизать, как будто это мороженое.

Киллиан засовывает три своих пальца мне в рот и делает глубокий глоток, цепляясь за мой язык и вращая его. Мои ноги дергаются, и я клянусь, что никогда в жизни не была так возбуждена, как сейчас.

— Используй свой язык для трения и ускорь темп. Не волнуйся, если тебе покажется, что ты слишком торопишься. Ты не причинишь мне боли. — Он вынимает пальцы, оставляя след слюны между ними и моим ртом, и прежде чем я успеваю что-то сказать, он снова вводит свой член внутрь.

На этот раз сильнее.

Сильнее.

У меня срабатывает рвотный рефлекс, но я дышу и не останавливаюсь, кручу языком, как он велел, снова и снова, пока моя челюсть не начинает болеть, но я не останавливаюсь. Я вылизываю его со всей силы.

— Черт, детка, вот так. Ммм. Ты молодец. — Его пальцы путаются в моих волосах, впиваясь в мой череп. Он держит меня неподвижно, пока вводит и выводит, с каждым разом все глубже.

Я тянусь, чтобы получше ухватиться за его огромную эрекцию, но он снова отстраняется.

— Никаких прикосновений, только рот.

Мои брови сгибаются, и я позволяю своим рукам упасть по обе стороны от меня. Похоже, довольный тем, что я отказалась от идеи прикоснуться к нему, Киллиан снимает маску со своего лица и отбрасывает ее.

И я жалею о своих словах, сказанных ранее.

След крови стекает с его виска, по векам, по щеке и челюсти, придавая ему поразительно опасный вид.

Вероятно, он получил ее во время охоты, но я жалею не поэтому, что попросила его показать мне свои черты, а из-за его лица, черт возьми.

И то, насколько он красив.

Если раньше он выглядел жутковато, то теперь, когда он жестоко входит и выходит из моего рта, он превратился в настоящего жестоко красивого монстра.

Он определенно не из тех, кто быстро кончает, даже с тем сумасшедшим ритмом, в котором он двигается.

Он сжимает мою челюсть и проводит пальцем по моей нижней губе.

— Я люблю твой рот, когда он заполнен моим членом. Ты моя идеальная маленькая дырочка, не так ли?

По логике, я должна обидеться, но происходит прямо противоположное. Моя киска сжимается, и я сжимаю ноги вместе в шоке и смущении.

— Этот рот теперь принадлежит мне, и ты позволишь мне использовать его, когда я захочу, не так ли? — Он крепко сжимает мою челюсть и заставляет меня кивнуть. — Это значит «Да, Киллиан, мой рот и все остальные мои дырочки — твои, чтобы использовать их и наполнять спермой».

Мне кажется, я собираюсь кончить от одних только его грязных слов.

Неужели он не может комментировать все? Хотя я определенно на грани от того, как мрачно, эротично и в то же время совершенно непринужденно он говорит подобные вещи.

Он сам по себе как другой вид.

У меня болит челюсть от того, как долго я ему отсасываю. Он явно наслаждается этим, судя по стонам и случайному «Вот так, детка». Но нет никаких признаков того, что он скоро кончит.

Его ритм просто сумасшедший, и я не могу отделаться от восторга и мои соки капают в трусики, наблюдая за его наслаждением. Разве это нормально, что одной мысли о его оргазме достаточно, чтобы я приблизилась к собственному?

Киллиан выходит из моего рта, и я думаю, что он сейчас кончит, но тут он делает маневр, чтобы мы лежали боком. Затем он снова входит в меня. Моя челюсть все еще болит, поэтому я вздрагиваю и чуть не кусаю его.

Я остановилась, мои глаза расширились.

— Никаких зубов. Делай это правильно, маленький кролик. Если только ты не хочешь, чтобы я переключился на твою киску? — Я качаю головой и ускоряю ритм.

Он стонет, и я вздыхаю, но он застревает у меня в горле, когда он спускает мои шорты и трусики.

Я не понимаю, что происходит, пока в воздухе не раздается громкий сосущий звук. Я задыхаюсь вокруг его члена, когда все мое тело воспламеняется.

— Остановись, и я остановлюсь, — шепчет он напротив моих складок. — Мне бы не хотелось, чтобы эта маленькая тугая киска осталась неудовлетворенной.

Я собираю все свои силы и сосу с таким энтузиазмом, на какой только способна.

Он целует мои складочки, а затем сосет их с мастерством нечестивого секс-бога. Я еще не совсем привыкла к этому, когда он вылизывает всю мою щель, а затем снова спускается вниз. Он шепчет, касаясь моей самой чувствительной кожи:

— Как ты быстро учишься, моя Глиндон.

Затем он вводит свой язык внутрь меня и щиплет мой клитор.

Не знаю, из-за этого или из-за того, что он назвал меня своей Глиндон, но я кончаю неконтролируемо, без малейшего стыда.

Мои бедра дергаются в его дьявольском рту, а он продолжает входить и выходить. Мои стоны заглушаются его членом, и это так эротично, что я не могу удержаться от облизывания, пока стону.

Думаю, ему это тоже нравится, потому что я чувствую, как он утолщается в моем рту с каждым стоном.

Киллиан выводит язык из моей киски, и я сжимаюсь, как будто пытаясь удержать его там.

— Ты на вкус как мое новое любимое блюдо. — Он выскальзывает из моих губ, берет меня за волосы и переводит в сидячее положение. Мои глаза расширяются, когда он встает и снова погружается в мой рот с безжалостностью, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Так чертовски хорошо, — бормочет он между безжалостными толчками. — Неплохая идея сначала насытить тебя. Ты сочишься сексуальностью и все больше и больше похожа на мою любимую новую игрушку. Милая маленькая девочка, которая никогда раньше не сосала член, никогда раньше не занималась сексом, теперь получает от меня в глубокую глотку. Тебе нравится, как я забираю весь твой контроль и использую тебя, чтобы получить удовольствие. На самом деле, тебе это так нравится, что ты сжимаешь свои ноги для очередного оргазма.

Я замираю, осознав, что я делаю, и мрачная усмешка Киллиана наполняет наше окружение.

— Посмотри, какая ты очаровательная. — Запустив руку в мои волосы, он делает последний толчок, и я чувствую, как он напрягается, прежде чем соленый вкус врывается в мое горло.

Киллиан держит свой член глубоко внутри, пока я пытаюсь все проглотить.

— Вот и все, — размышляет он. — Все до последней капли. Пропустишь хоть одну, и мы начнем все сначала.

Его глаза светятся темным садизмом и странным удовлетворением, когда я делаю то, что он говорит, отчасти потому, что на этот раз я не возражаю.

Отчасти потому, что у меня нет выбора.

Он достает свой телефон, вытирая пальцами полоску спермы с моего подбородка, прежде чем снова ввести их в мой рот, а затем шепчет:

— Ты можешь спрятаться от всего мира, но тебе не нужно делать это передо мной, детка.

Вспышка.

Глава 17

Глиндон

Мне требуется несколько мгновений, чтобы собрать свою одежду. Мои пальцы дрожат, а температура тела, похоже, не понимает, что веселье закончилось.

Киллиан уже привел себя в порядок, выглядит безупречно, как дьявол.

Кажется, заметив мою борьбу, он незаметно отталкивает мою руку и скользит лифчиком по моей груди.

— Должен сказать, мне больше нравится раздевать тебя.

— Почему я не удивлена?

— Потому что ты начинаешь узнавать меня лучше.

— Ты так говоришь, как будто это привилегия.

— Это не так?

— Нет. Я узнаю о тебе только для того, чтобы знать, как с тобой обращаться.

— Умный маленький кролик. — Он позволяет ремням защелкнуться на моих плечах, его голос понижается. — Чертовски красный.

Мой желудок напрягается, мгновенно реагируя на изменение его тона.

Я смотрю на него из-под ресниц, пока он продолжает собирать мою одежду. Но сколько бы я ни смотрела, я не могу прочесть выражение его лица. Он — самая страшная загадка, когда-либо ходившая по земле, и в такие моменты мне становится интересно, о чем он думает.

Он определенно не думает о каких-либо эмоциональных последствиях своих действий, учитывая, что у него нет эмоций, и, кажется, он доволен этим фактом.

Он владеет этой частью себя, гордится ею и использует ее для совершения развратных поступков, таких как сегодняшняя охота.

Например, вырубить тех людей и выследить меня, как животное.

Могу ли я когда-нибудь почувствовать себя в его присутствии чем-то большим, чем животное? И что я могу сделать, чтобы он потерял ко мне интерес? Если Илай и Лэн —подают хоть какие-то признаки, то у его него короткий промежуток внимания ко всему.

Если только мы не говорим об Илае, когда речь идет об Аве.

Или Лэн, когда речь идет о скульптурах.

Но эти увлечения начались довольно рано как для Илая, так и для Лэна. Они практически выросли вместе с их личностями, поэтому их нельзя сравнивать с внезапной фиксацией Киллиана на мне.

В конце концов, ему надоест, и он переключится на какую-нибудь другую несчастную душу.

Он должен это сделать.

Иначе я полностью и окончательно обречена.

— О чем ты думаешь? — Его ровный голос кружится вокруг меня, когда он зацепляет пальцами край моего топа и притягивает меня к себе. Я начинаю понимать, что ему нравится постоянно прикасаться ко мне каким-то образом.

— Эффект, о котором однажды упомянула Сесили.

— И что это такое?

— Ты когда-нибудь слышал об эффекте подвесного моста? Это когда люди испытывают психологические реакции, связанные со страхом, но ошибочно считают их романтическим возбуждением. На самом деле этот термин называется «неправильная атрибуция возбуждения», я думаю.

Его пальцы поглаживают кожу моего живота круговыми движениями, и он хмыкает:

— Дай угадаю. Твой маленький занятой мозг думал об этом как о способе избежать того, чтобы на самом деле хотеть меня?

— Я совершенно уверена, что не хочу тебя. Я уже говорила. Моя реакция на тебя — это, вероятно, я неправильно оцениваю страх и тревогу как возбуждение. Подумай об этом. Каждый раз, когда ты прикасался ко мне, мне было как-то страшно.

Чем больше я об этом говорю, тем больше в этом смысла. Я бы ни за что не захотела этого ублюдка, в теле которого нет ни одной человеческой кости.

— Разве ты не умная? — Он тянет за мой топ, и я с воплем ударяюсь о его грудь. Он поднимает другую руку и заправляет прядь волос мне за ухо. Этот жест кажется заботливым, но в нем чувствуется угроза. — Ну и что, если это страх? Главное, что ты хочешь меня.

— Это не реально. Это иллюзия.

— Если тебе так будет спокойнее спать по ночам, пусть будет так.

— Я могу хотеть кого-то другого, если я почувствую страх в его присутствии или увижу его после того, как испугаюсь.

— Поверь мне, маленький кролик, этого не произойдет. Только если ты не хочешь, чтобы на этой безупречной коже остались брызги его крови. Хотя я уверен, что это будет выглядеть красиво, как ты думаешь?

Я вздрагиваю, пытаясь и безуспешно пытаясь предотвратить появление этого образа в моей голове. Этот придурок знает все правильные кнопки, на которые нужно нажать.

— Тебя действительно не волнует, что я не хочу тебя? — Я понимаю, что провоцирую его, и не знаю, что на меня нашло. Я знаю только, что сегодня меня охватило странное чувство храбрости.

Я больше не пугливая Глин — это ни к чему меня не привело, — так что я могу принять эти перемены.

— Ты не хочешь меня, да?

— Нет. Ты не в моем вкусе.

Он делает паузу, прежде чем снова погладить мой живот.

— А кто в твоем вкусе?

— Кто-то хороший.

— Я могу быть хорошим.

— Да, точно.

Его голос понижается до вызывающего дрожь диапазона.

— Я уделил тебе время, как ты и просила, и это было натяжкой с моей стороны, поскольку, повторяю, я не даю. Так что если это не считается хорошим, может, мне стоит отказаться от своего обещания и стать противоположностью хорошего?

— Не... — Этот засранец — большая головная боль. Я никогда не смогу выиграть у него.

— Значит ли это, что я хороший?

— Можешь быть, — бормочу я.

— Посмотри на это. Я вдруг стал в твоем вкусе. — Я поднимаю на него глаза, и в ответ слышу негромкое хихиканье. — Ты такая очаровательная, я бы тебя съел.

— Я не съедобна.

— Судя по вкусу твоей сладкой маленькой киски, ты определенно съедобна.

Тепло поднимается к моей шее и ушам, и мне требуется все, чтобы продолжать смотреть в его сверкающие глаза. Ублюдок наслаждается этим. Возможно, даже слишком.

— Я удивлена, что тебя еще не убили из-за того, как ты меня бесишь. — Я хриплю.

Он целует меня в макушку.

— Это потому, что я умею драться.

— Мы можем идти? — Я начинаю отходить от него, и он удивленно отпускает меня.

Я ускоряю шаг по тропинке, и он догоняет меня, маска у него на шее. Он поднимает с земли биту и закидывает ее на плечо.

Мое сердце сжимается, когда я различаю пятна крови на дереве.

— Ты не знаешь, с теми, кого ты ранил, все в порядке?

— Должны быть.

— Значит ли это, что они не могут быть в порядке?

— Возможно.

— И... ты не собираешься ничего делать, чтобы убедиться в этом?

— Почему я должен? Джереми и охранники Николая позаботятся об этом.

— Тебе... действительно все равно, если ты ранишь кого-то смертельно?

— Опять же, почему? Они добровольно подписались на это.

— А если бы это была я, которою ты отправил в полет своей битой?

— Я этого не делал.

— А если бы ты это сделал?

Он наклоняет голову в сторону, внезапная тупость делает его глаза приглушенными.

— Ты действительно хочешь знать ответ на этот вопрос?

Мысль о том, что он не имеет для меня абсолютно никакого значения, заставляет мою кровь холодеть, но в то же время, будет лучше, если я этого не сделаю, верно? Я просто буду ненавидеть его еще больше, а мне определенно нужно углубить эти чувства.

Поэтому я киваю.

— Я бы не ударил тебя в первую очередь, потому что я бы узнал тебя.

— А что, если ты сделал это случайно? В середине твоего приступа насилия?

— Применение насилия не означает потерю головы, так что я бы все равно тебя узнал.

— А если бы кто-то из твоих друзей ударил меня?

— Я бы использовал свой статус студента-медика и выхаживал бы тебя. Правда, сразу после этого все могло бы обернуться извращением, как в дешевом порно.

— Неужели все должно вращаться вокруг секса с тобой?

— Хм. Хороший вопрос. — Он наклоняет голову в мою сторону. — Я думаю, что это так, только когда дело касается тебя.

— Потому что ты хочешь моей девственности?

— Это есть, но это не единственная причина.

— А что тогда?

— Ты еще не готова к этому.

Его тон говорит о том, что он покончил с этой темой и, вероятно, будет игнорировать любые дальнейшие вопросы.

Но мне нужно, чтобы он продолжал говорить.

Мы так близко к финишу, и у меня все еще есть шанс победить.

— Ты больше не собираешься охотиться? — Спрашиваю я.

— Ты отвлекла меня. Как ты собираешься взять на себя ответственность за мой проигрыш?

— Я не просила тебя бросать всех остальных и следовать за мной.

— Я не мог просто так отпустить маленького бродячего кролика на свободу. Кроме того, желание пропало.

— Желание?

— То, что мне нужно насытить с помощью какого-то стимула. Обычно я охочусь на тебя, но сегодня... ты была достаточно удивлена. Это интересно или как?

Нет, это прямо ужасает. Я не хочу быть его навязчивой идеей или катализатором его безумия.

Просто не хочу.

Мои пальцы дрожат, и я потираю ладонью бок своих шорт.

— Что я говорил об этой привычке?

Я останавливаюсь и я опускаю руки по бокам. Наступила ночь, и темнота заявляет свои права, навевая на лес гнусную энергию. При других обстоятельствах это было бы мечтательное свидание.

Однако с Киллианом это похоже на эпизод сериала «Ганнибал». Всегда есть пятидесятипроцентная вероятность, что он набросится на меня и убьет.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты тиран?

— Ты первая.

— Видимо, они не видят тебя с этой стороны.

— Этой стороны?

— Контролирующую, деспотичную сторону.

— Видят. Просто с ними это более тонко. С тобой мне не нужно прилагать таких усилий.

— Потому что я легкая добыча?

— Потому что ты уже знакома со мной. Было бы пустой тратой времени и энергии пытаться одурачить тебя.

Смысл его слов поражает меня. Ему не нужно прятаться в моем присутствии.

Я не знаю, смеяться мне или плакать. Быть особенной для психопата — это худшее положение, в котором я могла бы оказаться.

И все же моя грудь вздымается при мысли, что ему не нужно прятаться передо мной.

Я могу быть уверена, что всегда буду видеть его чистую версию. Какой бы извращенной или бесплодной она ни была, она всегда будет правдивой.

Даже когда на нем была неоново-красная маска, он оставался на виду, ни разу не попытавшись спрятаться.

— Должна ли я праздновать тот факт, что я единственная, кого ты не считаешь нужным обманывать?

— Если только твой праздник закончится тем, что я окажусь у тебя между ног, то непременно.

— Чертов урод.

— Разве я не говорил, что твои ругательства меня заводят? Возможно, тебе стоит немного сбавить тон, если ты не настроена на второй раунд.

— Есть ли что-нибудь, что тебя не возбуждает?

— То, что ты врешь и придумываешь психологический мусор, чтобы отрицать то, что у нас есть, точно не возбуждает. На самом деле, это бесит меня до усрачки.

Порыв ветра заставляет волосы на моем затылке встать дыбом. Эта его темная версия заставляет меня бояться так, как я никогда не чувствовала раньше.

И да, я полностью солгала. Темная, нездоровая сторона Киллиана пугает меня до смерти.

И все же мне удается сказать:

— У нас ничего нет. У нас нет отношений.

Он поднимает плечо.

— Отношения это или нет, для меня не имеет никакого значения. Этот ярлык не имеет никакого значения.

— Тогда что имеет?

— Тот факт, что ты моя.

— Я не... — Слово замирает у меня в горле, когда он внезапно преграждает мне путь, его глаза сверкают ядовитым намерением.

Он медленно качает головой.

— Не заканчивай это, если только ты не в настроении разозлить меня.

Я сглатываю слюну, которая собралась у меня во рту, но мой подбородок остается высоко поднятым.

— Ты не можешь заставить меня стать твоей.

— Наблюдай.

— Я буду бороться на каждом шагу.

— Во что бы то ни стало. Это сделает конечный результат слаще.

— Я тебя ненавижу.

— Позволь мне найти, на что я способен. — Он делает вид, что изучает свое окружение.

Я проталкиваюсь мимо него и некоторое время топаю, прежде чем заставить себя сохранять спокойствие и идти нормально.

Киллиан, мать его, Карсон догоняет меня, конечно, и непринужденно спрашивает:

— Почему ты торопишься? Разве ты не должна наслаждаться нашим вторым свиданием?

— Второе что?

— Свидание. Его можно считать третьим, но у меня такое чувство, что ты не считаешь свиданием ту первую встречу на утесе.

— Ни хрена подобного.

— Значит, озеро светлячков — наше первое свидание, а это — второе.

— Свидание проходят в ресторане или веселом месте, где я не буду чувствовать себя на грани каждую секунду.

— Разве не на такие свидания ходят скучные пары, которым приходится симулировать оргазм друг для друга? Кроме того, тебе было весело оба раза. Не пытайся отрицать это.

— О да, быть все время под угрозой — это так весело.

— Мне бы не пришлось угрожать тебе, если бы ты не вела себя так, так что, может быть, это ты мешаешь себе получать удовольствие.

— Я не могу в это поверить. Так это теперь моя вина?

— Я этого не говорил. — Он усмехается. — Ты сказала.

Наглость этого ублюдка просто запредельная. Как раз когда я думаю о том, какое оскорбление лучше придумать, мы достигаем поляны. Открывается вид на обширный участок земли, покрытый травой, а вдалеке возвышается небольшое здание.

Здание службы безопасности, если мы доберемся до него, то победим.

Киллиан не кажется сосредоточенным на этом, и я подавляю чувство отчаяния, пока мы продолжаем идти в ровном темпе.

Я уверена, что он может учуять любое изменение эмоций, как какая-нибудь собака. То, что он не чувствует эмоций, как все мы, не означает, что он не может их распознать или даже понять.

Если я что-то и узнала о Киллиане, так это то, что он хорошо приспособленный психопат. Он очень хорошо контролирует импульсы и расчетлив до мелочей.

Возможно, в его прошлом было время, когда он потерял этот контроль, как это иногда делает Лэн, но они оба могут так хорошо приспосабливаться к обстоятельствам и вливаться в общество, как будто они там свои.

И чем больше они живут, тем труднее проникнуть внутрь их прочного пузыря. Тем более невозможно заставить их потерять контроль, когда они им овладели.

Поскольку они постоянно контролируют ситуацию, они наблюдают за всем. Киллиан может казаться отстраненным, но у него наблюдательность, как у ястреба. Ничто от него не ускользает.

Поэтому я изо всех сил стараюсь оставаться бесстрастной и не обращать внимания на звуки отменяемых номеров, которые объявляют вокруг нас.

— Кто владелец этого места? — спрашиваю я и делаю чертовски хорошую работу, чтобы казаться нормальной.

— Мы все. Это подарок от кампуса, потому что наши родители жертвуют кучу денег на учебное заведение.

— Я полагаю, «мы» — это ты, Джереми, Николай и Гарет?

— Верно.

— А кто тот, кто скрывается за пятой маской?

— Не тот, о ком тебе не стоит беспокоиться.

— Ты всегда ходишь вокруг темы, когда не хочешь отвечать на вопрос?

— Возможно.

— Это нечестно.

— Жизнь несправедлива, почему я должен быть справедливым?

Я украдкой смотрю на здание перед нами. Два метра. Нет, наверное, полтора.

Киллиан останавливается, но я делаю вид, что не заметила, и продолжаю идти вперед. Да, члены группы чудовищны, судя по тому, что я сегодня увидела, но мне надоело бояться и прятаться.

Если я окажусь в их внутреннем кругу, то смогу выяснить, что случилось с Девлином и...

Что-то коснулось моего плеча, и я замерла, когда динамик эхом разнесся вокруг нас:

— Номер шестьдесят девять уничтожен.

Я обернулась, чтобы посмотреть на Киллиана, который только что стукнул меня своей битой.

— Думаешь, я не догадался, что ты задумала, маленький кролик?

— Почему... ты... ты...

— Дыши глубже. — Забава в его голосе выводит меня из себя. — Вот и все. Мы не хотим, чтобы в таком юном возрасте у тебя каким-то образом случился инсульт.

— Почему ты ждал до сих пор, чтобы устранить меня?

Он поднимает плечо.

— Было забавно наблюдать, как ты пытаешься отвлечь меня и ведешь себя как любитель в шпионском фильме класса «Б». Ты бы посмотрела на свое очаровательное лицо. — Он достает из кармана телефон и делает снимок. — Теперь это выражение останется со мной навсегда.

— Я собираюсь убить тебя.

— А я тем временем тебя поцелую.

Я уже собираюсь схватить его дурацкую биту и обрушить ее ему на голову, когда позади меня открывается дверь дома охраны.

— Киллер!

Подожди, что? Киллер?

Мне требуется секунда, чтобы понять, что женский голос адресовал это прозвище Киллиану.

Выходит высокая стройная фигура в белой маске номер один. Прямые светлые волосы спадают на обнаженные плечи, на ней облегающий топ без бретелек, подчеркивающий талию песочных часов.

Она оттягивает маску от лица, и я замираю от того, насколько она сногсшибательна. Как модель или актриса, или и то, и другое.

А когда она улыбается, это настолько ослепительно, что мне трудно смотреть прямо на нее.

Она неуловимо отталкивает меня и бросается к Киллиану, обвивая его шею руками с легкостью человека, который делал это бесчисленное количество раз.

— Я скучала по тебе, — бормочет она, а затем ее губы встречаются с его губами.

Глава 18

Глиндон

Я ошарашенно смотрю на происходящее.

Знаете этот момент, когда ты застываешь и не знаешь, можно ли двигаться или даже дышать?

Вообще-то, к черту.

Главная эмоция, которая разрывает мою грудь, — это не ощущение себя третьим лишним или то, что меня ударили по лицу — это нечто худшее.

Прилив энергии проносится по моим венам, так похожий на... ярость.

Клянусь, я не из тех, кто ревнует.

В средней школе я застала своего парня целующимся с одноклассницей, просто закрыла дверь и порвала с ним по СМС.

Я не чувствую никакой обиды на Брэна за то, что он мамин любимчик, за то, что он вместилище ее таланта. Как и за то, что она делает все возможное, чтобы защитить его от Лэна.

Я также не обижаюсь на Лэна за то, что она получает все внимание в нашей семье. Или на Аву за то, что она выглядит как богиня и совершенна во всем, что делает. Или на Сесили за то, что она самый уравновешенный человек из всех, кого я знаю.

Короче говоря, я не чувствую ревности.

Так почему, черт возьми, я чувствую потребность вырыть себе яму в земле и исчезнуть в ней?

Это не ревность. Я отказываюсь классифицировать это как таковое. Потому что если я ревную, значит, мне не все равно, а это и близко невозможно.

Я даже придумала подходящее объяснение этому с помощью теории эффекта подвесного моста.

В ней есть смысл. А вот во всей этой ситуации — нет.

Ногастая блондинка почти прижимает свой язык к губам Киллиана. Я знаю, потому что вижу, как ее останавливают сомкнутые губы, истонченные в линию.

Если бы это была я, явно отвергнутая таким образом, я бы вырыла эту яму глубже и исчезла бы в ней еще дальше. Может быть, похоронила бы себя заживо, пока я это делаю. Однако блондинка не останавливается и даже прикусывает нижнюю губу.

Вместо того чтобы просить о поцелуе, она требует его.

Не в силах смотреть дальше, я уставилась на землю, в глазах помутнело, а в ушах так жарко, что кажется, они сейчас лопнут. Есть ли где-нибудь выход? Может быть, он в другом конце дома?

Периферийным зрением я вижу, как рука Киллиана вырывается, хватает девушку за волосы и оттаскивает ее от себя. Затем он отступает назад, позволяя руке упасть на бок.

Думаю, это значит, что он не дикарь только со мной.

Я жду, что она заскулит или вскрикнет — я бы точно вскрикнула от того, как больно это выглядело, — но она просто облизывает губы, показывая пирсинг на языке.

— Мне нравится, когда ты груб. Ррр.

Она с ума сошла? Какого черта ей нравится жестокость этого ублюдка?

О, подождите.

Разве нет людей, которые получают от этого удовольствие? Как Киллиан, например.

Я поднимаю голову и открыто смотрю на них, не пытаясь скрыть этот факт.

— Что ты здесь делаешь, Черри?

Конечно, ее зовут Черри. Она выглядит как Черри.

Соблазнительная ухмылка кривит ее губы.

— Мне всегда было интересно узнать о вашем тайном клубе, и я решила, что должна присоединиться. Смотри. Я выиграла.

Мое сердце замирает при напоминании о том, что я не выиграла, а этот ублюдок устранил меня в последнюю секунду. Однако эта Черри уже член клуба.

Выражение лица Киллиана остается безучастным, поэтому она подходит к нему, покачивая бедрами и покусывая уголок нижней губы.

— Как насчет праздничного траха, чтобы поприветствовать меня в Язычниках? Можешь меня придушить.

Я отступаю назад, как будто мне дали пощечину. Я больше не могу здесь оставаться. Моя грудь болит от мысли, что он делал то, что делал со мной, с кем-то еще.

Он и их душил.

Возможно, он устраивал засады и заставлял их чувствовать себя живыми только для того, чтобы бросить их, когда ему надоест.

Я знаю все это, знаю, так какого черта мне хочется плакать?

Одно я знаю точно, я точно не останусь смотреть, как они трахаются.

— Я... пойду. — Мой шепот едва слышен.

Отказываясь опустить голову, я поворачиваюсь и начинаю идти туда, откуда пришла.

Хотя, может быть, я могу зайти в дом и посмотреть, есть ли там выход...

Сильная рука обхватывает мой локоть, останавливая меня. Я смотрю на Киллиана, который прижимает меня к себе.

— У меня есть кое-кто другой для праздничного траха. Удачи в следующий раз, Черри.

Я хочу сказать, что нет, никакого траха не будет и праздновать абсолютно нечего, но почему-то молчу.

Это связано с тем, как меняется выражение лица Черри — от правильного флирта до пугающего расчета.

— И кто же этот заблудший ягненок?

— Скорее маленький кролик. Она быстро бегает. — Вместо насмешки в его тоне звучит намек на... гордость. Но прежде чем я успеваю прокомментировать это, он убирает свою ладонь с моего локтя, чтобы обернуть ее вокруг моей талии. Навязчиво. — Дверь слева от тебя, как и члены, которые ты можешь отсосать.

— Ты все еще злишься из-за этого? Мы не были вместе, Киллер.

— Мне должно быть не все равно, чтобы злиться.

Черри вальсирует в нашу сторону, пока не приклеивается к Киллиану с другой стороны.

— Ты действительно думаешь, что сможешь заменить меня этой... скучной овечкой? Она выглядит так же обыденно, как бабушка из сказок, и у нее нет того, что нужно, чтобы стимулировать твой разум и тело. Она никогда не поймет тебя так, как я, и не даст тебе тех острых ощущений, которые даю я. Так что не трать свое драгоценное время на какого-то нейротипичного человека, который не достоин твоего внимания. А ты, — она направила на меня свой злобный взгляд, — Перестань бегать за ним. Ты не на его уровне.

— Кто тебе сказал, что это я бегаю за ним? — Я удивлена, что мой голос остается спокойным. — На самом деле, это он меня достает, хотя я бесчисленное количество раз просила его оставить меня в покое. — Я упираюсь локтем в его бок и пытаюсь отстраниться от него. — А теперь, если ты меня извинишь, этот нейротипичный человек уходит.

Горячее дыхание щекочет мне ухо и вызывает дрожь по телу. Я застываю, когда Киллиан шепчет:

— Если ты уйдешь, я ее трахну.

— Мне плевать! Можешь идти к черту, для меня это ни черта не значит, — почти кричу я, а затем со сверхчеловеческой силой — вероятно, это результат адреналина — отталкиваю его и несусь в сторону дома.

Мои пальцы дергаются, и я вытираю руку о шорты, когда врываюсь в холл.

Я приостанавливаюсь, когда обнаруживаю внутри две неоновые маски для очистки.

Зеленая маска стоит в углу, наблюдая за происходящим снаружи. Желтая Маска, однако, сидит на диване с участником на коленях.

Без шуток. Тот, у кого номер восемьдесят девять, использует Желтую Маску как стул.

Судя по его форме, это определенно мужчина, и... он выглядит немного знакомым. Я пытаюсь встретиться с ним взглядом, но он опускает голову, оставаясь неподвижным.

Желтая Маска, который все это время наблюдал за ним, переключает свое внимание на меня. Я проглатываю крик при виде крови на его маске и руках, которыми он обхватил талию восемьдесят девятого.

— Потерялась?

Я вздрагиваю от звука, доносящегося сзади меня, и оборачиваюсь, чтобы увидеть Зеленую Маску, смотрящую на меня сверху вниз.

— Э, да. Можешь сказать мне, где выход?

— Следуй за мной.

Он идет впереди, и я колеблюсь, но под взглядом Желтой Маски медленно следую за зеленой.

Язычники — это полное шоу уродов, и никто не сможет убедить меня в обратном. Меня пробирает дрожь при мысли о том, что они могут сделать в темноте.

Выходя из зала, я не могу отделаться от чувства вины за восемьдесят девятого. С ним все будет в порядке, верно?

Может быть, именно это чувствовал Девлин в руках этих парней, прежде чем решил съехать с обрыва.

Он не враг, и если бы они заставили его предаться насилию или играм разума, это могло бы сломить его.

— Ты не должна быть здесь.

Я выныриваю из своих мыслей, чтобы сосредоточиться на Зеленой Маске, который ведет меня по едва освещенному коридору с красными обоями в готическом стиле.

По какой-то причине я жду, что вот-вот появится жуткая рука и затащит меня в одну из комнат, в стиле фильма ужасов.

Зеленая Маска высок, но худощав, и от него исходит успокаивающее присутствие, определенно не угрожающее, как от желтого.

— Почему бы и нет? — Спрашиваю я.

— Ты была ликвидирована, а это место исключительно для членов клуба.

Восемьдесят девять — член клуба? Не может быть. Желтая маска выглядела так, будто он мог легко устранить ее.

— Я не знала этого и просто хочу уйти сейчас, — говорю я, надеясь, что он отстанет.

Я пытаюсь, и, вероятно, безуспешно, не думать о сцене, которую я оставила позади.

Зеленая Маска останавливается возле шкафа, открывает его и смотрит на мое запястье. Я не шевелюсь, пока он роется в нем, а затем достает мой телефон. Он завернут в пластиковый пакет с номером «69» на нем.

— Спасибо, — бормочу я, засовывая его в карман.

Зеленая Маска только кивает, а затем продолжает свое молчаливое шествие. Мы доходим до двойных дверей, которые ведут во внутренний дворик с лестницей. На небольшом расстоянии от них находятся черные ворота — меньше, чем парадные, вероятно, это черный вход.

Он останавливается передо мной и медленно снимает маску, позволяя ей упасть на шею.

Человек за воротами — не кто иной, как Гарет.

То есть, старший брат Киллиана — Гарет.

Если у Киллиана темные волосы, выражение лица и все такое, то Гарет — блондин, со светло-зелеными глазами и менее резким чертами лица.

Тем не менее, есть несколько черт, которые делают его похожим на брата Киллиана. Только он кажется более надежным возможно, из-за своего спокойного вида.

— Спасибо, — шепчу я.

— Тебе следует держаться подальше от Килла. Он— плохой во всех смыслах.

— Так все мне говорят, но он единственный, кто не оставляет меня в покое.

Выражение его лица смягчается, и он испускает долгий вздох.

— Тогда мои соболезнования.

— Почему?

— Потому что он не остановится, пока не получит то, что хочет, а то, что он хочет, не часто известно.

— Он не сможет подойти ко мне теперь, когда у него есть кто-то еще. — Я вскидываю руки вверх в неопределенном жесте. — Например, эта Черри.

Он собирается трахнуть ее, как и обещал, и я больше никогда не подпущу его к себе.

Даже если мне придется страдать из-за этого.

Даже если мне придется натравить на него Лэна.

Вообще-то, и Лэна, и Илая, и Крейтона, если я буду в настроении. Раньше я не хотела их впутывать, потому что искренне боялась причинить им боль, но на этот раз я пойду против своей природы и попрошу их о помощи.

Гарет отстегивает маску с шеи и поглаживает жуткую неоновую улыбку.

— Я бы на твоем месте не был так уверен. Я знаю Килла всю свою жизнь и до сих пор не могу понять, о чем, черт возьми, он думает большую часть времени.

Мой интерес возрастает.

— Как... вы с ним общаетесь? Если ты не возражаешь, что я спрашиваю, конечно.

Грустная улыбка растягивает его губы, напоминающие оттенки осени. Это то, что ему подходит — смесь теплых, умирающих цветов.

— Мой способ справиться с ним не впечатляет. Ты уверена, что хочешь это услышать?

— Да, пожалуйста.

— Я просто избегаю быть предметом его развлечений.

— Ты боишься его?

— Нет, но меня пугает отсутствие у него эмпатии. Я также боюсь, что он может причинить необратимую боль нашим родителям, поэтому я стараюсь следить за ним, насколько это возможно, но при этом не мешать ему.

— Ты имеешь в виду, как старший брат.

— Нет, как адвокат. — Он вздохнул. — Он начинающий преступник, и то, что наши родители отказываются это видеть, не означает, что я этого не вижу. Киллиан начал с убийства мышей, потом перешел на причинение вреда своим одноклассникам, потом мне. Потом он ввязался в мафиозный бизнес, чтобы воочию убедиться в жестокости. Не говоря уже об этих инициациях, интенсивность которых он увеличивает с каждым сезоном. В какой-то момент всех этих стимуляторов будет недостаточно для его разума, и он закончит тем, что убьет. Это вопрос «когда», а не «если». И когда это случится, он не сможет насытиться вкусом завершения жизни. Он будет делать это снова и снова, просто чтобы испытать это пьянящее возбуждение, пока его в конце концов не поймают. Так что я просто жду, когда он упадет в эту яму.

Я хмурюсь.

— Это неправда.

— Что неправда?

— То, что он обязательно станет преступником. У него больше контроля, чем у кого-либо из тех, кого я знаю.

— Или он хочет, чтобы все так думали. Килл не полностью контролирует себя — он просто подавляет свои истинные желания, и однажды они будут управлять им.

Нет.

Гарет видит его только в темном свете, возможно, из-за их истории. В Киллиане есть нечто большее, чем его жестокие намерения.

И нет, я не защищаю его. Я просто думаю о нем так же, как о Лэне.

Хотя мой брат немного другой. Я думаю. Он любит наших родителей и нас. Или, может быть, он так хорошо притворяется, что мы не замечаем этого.

— Будь осторожна там. — Гарет указывает на дверь.

И я принимаю это как сигнал к тому, чтобы идти.

Как только я оказываюсь на улице, я не могу не оглянуться назад. Гарет держит обе руки в карманах и смотрит на меня с пустым выражением лица, которое почему-то вызывает у меня беспокойство.

Я ухожу с мыслями о Черри и Киллиане в голове. Даже когда я заставляю себя думать, что мне абсолютно все равно.

Мне все равно.

Верно?

* * *

Может быть, мне не все равно.

Или очень сильно.

Учитывая, что я не могла уснуть.

После того, как я пробралась в квартиру, мне показалось, что я слышу стоны боли. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что это всего лишь виолончель Авы. У Сесили свет не горит, так что она, должно быть, спит.

А я? Я полчаса ворочаюсь в постели, представляя Киллиана на этой блондинке. В моем воображении он входит в нее и делает это грубо, как ей нравится, и...

Я закрываю лицо подушкой, пытаясь отогнать этот образ.

Затем я переворачиваюсь на спину и открываю приложение Instagram. Первое появившееся изображение — это селфи Анники, которая дуется, опираясь на одну руку, а солнце светит из-за высоких французских дверей позади нее.

Есть красота, а есть фотогеничная красота, как у Ани.

Она подписала свою фотографию «Скучно. Расскажи мне что-нибудь о себе».

Первый комментарий, который появился, был от lord-remington-astor.

«Мое незнание греческой литературы всегда было моей ахиллесовой пятой»

Анника отвечает строчкой эмодзи, вызывающих смех. Затем она и Реми продолжают говорить туда-сюда в течение двадцати комментариев, в середине которых они отмечают Крея пять раз, но он не удостаивает их ответом.

Подождите. Эти двое действительно завели аккаунт в Instagram для Крейтона?

Я прокручиваю страницу вниз, чтобы найти еще один комментарий от знакомого имени.

nikolai_sokolov: Наверное, стоит удалить это, пока Джереми не устроил свой ночной патруль.

Я нажимаю на его профиль и обнаруживаю, что у него десятки тысяч подписчиков. Без шуток.

В профиле Николая царит мрачное мрачное настроение. Он полон прокуренных фотографий, фотографий с драками, и среди них есть странные семейные фотографии, которые не подходят. На одной из них он окружен двумя потрясающими одинаковыми блондинками, которые смеются в камеру, пока он хмурится.

Все еще пытается обмануть меня, но я знаю, что та, что слева, — Майя... Так?

Есть скриншот из, похоже, группового чата с интересной надписью.

В окружении идиотов.

Гарет: Групповое занятие?

Николай: У меня есть идея получше. Групповой секс.

Гарет: Отвратительно.

Джереми: Попробуем еще раз через сто лет.

Киллиан: Я блокирую тебя.

Я почти слышу монотонный голос Киллиана, когда он говорит это, и у меня сводит живот, но я выхожу из этого поста и продолжаю листать аккаунт Николая.

На последней фотографии, которую он опубликовал, Николай держит в удушающем захвате сопротивляющегося Гарета и скучающего Киллиана.

Застрял с этими ублюдками на всю жизнь. Не то чтобы я жаловался... ладно, может быть, немного.

Я нажимаю на раздел тегов, мой палец дрожит, когда я нажимаю на killian.carson.

Мое сердце чуть не выпрыгивает из горла, когда я нахожу кнопку « Ваш подписчик».

Когда, черт возьми, он успел на меня подписаться?

Хотя он упомянул, что видел мою картину в стиле «Inception» и мои истории ранее.

Я возвращаюсь к своим уведомлениям и обнаруживаю, что ему понравились многие мои фотографии. Я прокручиваю вниз и вниз, и, черт возьми, этому сумасшедшему ублюдку понравились все пятьсот фотографий, которые я выложила в Instagram.

Все до единой.

Час назад.

Разве это не примерно в то время, когда я вернулась в квартиру? Значит ли это, что он не продолжил свой план, или я просто ищу оправдания?

Я возвращаюсь к его профилю.

Если я ожидала, что у него примерно такая же аудитория, как у Николая, я жестоко ошиблась — она гораздо больше. На двести тысяч больше.

Конечно, этот урод популярен. Ничего удивительного.

Его профиль описывает: студент-медик. Любитель изысканных вещей.

Аккаунт Киллиана менее хаотичен, чем у Николая. На самом деле, он эстетически приятный, с теплыми тонами и большим количеством положительной энергии. Вечеринки. Собрания студентов-медиков. Друзья. Семья. Люди.

Много-много людей, лиц, улыбок и жизни.

Это идеальный фасад для его гнилых внутренностей.

На фотографиях он либо улыбается, либо смеется, либо ухмыляется. Некоторые из них сделаны в экзотических местах, другие — в грязных богатых домах. Не только у его семьи есть деньги, но и он любит их показывать.

Чем больше я листаю, тем больше убеждаюсь, что Киллиан — это мужская версия социальной бабочки, которая захватила Аву и Аннику, но без их искренности.

Киллиан полностью подражает одержимости молодежи социальными сетями, и у него это получается гораздо лучше, чем у них, поскольку харизма дается ему естественно.

Но я знаю, что каждая из его улыбок, несомненно, фальшивая.

Просматривая его профиль, я понимаю, почему он так привлекает людей. Вокруг много красивых мужчин, но лишь немногие обладают его уровнем непринужденной привлекательности. Ему не нужно стараться привлечь внимание людей, он как магнит.

Они слетаются к нему, как мотыльки на пламя, не зная, что сгорят, если подойдут слишком близко.

Или если он на них нацелится.

Я нажимаю на семейную фотографию, на которой элегантно одетая женщина, которая, как я предполагаю, является его матерью, сидит на барном стуле с высокой спинкой. Она держит руку мужчины, который опирается на ее плечо. Ее муж — учитывая его сходство с Гаретом и Киллианом — стоит прямо за ней и ухмыляется. Однако лица и Гарета, и Киллиана полны ужаса.

Я прокручиваю в сторону другую фотографию, на которой она смеется, выражение лица ее мужа торжественное, а Гарет выглядит облегченным. Киллиан откидывает голову назад в смехе.

В отличие от другой фотографии, этот смех не кажется полностью фальшивым. Но он и не искренний — как раз посередине.

Мое внимание переключается на надпись.

«Разница между «Может быть, я все-таки подарю вам, мальчики, сестренку» и «Шутка, посмотрите на свои лица».

Я заметила закономерность: Киллиан чаще публикует семейные фотографии с мамой и тетей, маминой однояйцевой близняшкой, которая также является матерью Николая, чем с отцом или Гаретом.

Фактически, единственный раз, когда он публикует фотографию своего отца, это когда его мать рядом.

И только один раз он разместил фотографию Гарета, который вышел на пробежку под дождем.

«В такую погоду день пробежки моего старшего брата может превратиться в день плавания. Соберись, Англия.»

Однако есть масса фотографий его матери. На последней из них он запечатлел, как она пытается накормить его печеньем, а он корчит рожицу.

«Я сказал своей любимой женщине, что перестал быть шестилетним более десяти лет назад, а она ответила: «Не в мою смену», запихивая в меня печенье. Как убедить маму, что ты вырос?»

Затем у него есть еще одна фотография, где он стоит между своей мамой и тетей. Его мама щиплет его за челюсть, смеясь, а тетя ухмыляется.

«Угадайте, кто будет сопровождающим королевы на эту ночь? С ума сойти @nikolai_sokolov.»

Мои глаза затуманиваются от всех этих похожих образов. Нормальная, абсолютно завораживающая документация его жизни.

О, он хорош.

Он настолько хорош в том, чтобы слиться с толпой, что даже я начинаю сомневаться, что все это реально.

Я возвращаюсь к последней фотографии, которую он выложил около пяти часов назад: пять неоновых масок для очистки.

«Ночь озорства.»

Я прокручиваю вверх и замираю, когда профиль обновляется. Во время моих поисков он разместил еще одну фотографию.

Она черно-белая, на ней изображены его средний и безымянный пальцы внутри рта.

Моего рта.

Это фотография, которую он сделал раньше, когда я была под ним, когда он сказал мне, что я могу спрятаться от всего мира, но не от него.

Ничего не видно, кроме моей шеи и губ, но я знаю, что это я.

Будь он проклят.

Будь он проклят.

Мои пальцы дрожат, когда я перехожу к подписи.

«Поймал сегодня маленького кролика и решил оставить его себе.»

Оставь его себе, моя задница.

Я в ярости, и все эти комментарии «это горячо» и «святой черт» не помогают. Поэтому я закрываю приложение и бросаю телефон на кровать.

Затем я думаю об этом получше. Как этот ублюдок посмел выложить мою фотографию после всего шоу с Черри?

Он хочет поиграть?

Я сыграю.

Мне требуется пять минут, чтобы найти эскиз, с которым я играла во время обеда. Я кладу его рядом с чистым холстом и беру свои теплые краски.

Я лишь смутно представляю себе, куда я собираюсь это направить, но мазок за мазком, изображение приходит в фокус.

Впервые я благодарю себя за то, что у меня нет проблем с рисованием людей, и я делаю это с блеском.

Мое творение смотрит на меня с мягким выражением лица. Это воображаемый мужчина, у которого, в отличие от Киллиана, светлые волосы, лесные глаза и улыбка с ямочками. В его взгляде чувствуется мягкость, и он выглядит так мило, что у меня появляется огромная ухмылка.

Настроив свет, я фотографирую картину и выкладываю ее на IG с подписью «Мой тип».

Первой комментирует Анника.

annika-volkov: Очень мило *сердечные глазки эмодзи*.

the-ava-nash: Сука, что? Я имею в виду ЧТО? Где этот прекрасный экземпляр и почему мы его еще не допросили?

cecily-knight: То, что сказала Ава.

ariella-jailbait-nash: Иди, девочка.

lord-remington-astor: Нет, нет, вернуться? Я оставляю за собой право вето на эту киску, которая выглядит не заслуживающей доверия.

Сесили и Ава набрасываются на него. Ариэлла защищает его, а Анника продолжает лебезить и создает отдельную тему для их с Авой колонки общения.

Я улыбаюсь, довольная собой. Миссия выполнена.

Как только я сажусь, мой телефон вибрирует.

Я вздрагиваю, когда на экране появляется сообщение:

Псих: Как, блядь, он.

Глава 19

Киллиан

Я отпихиваю с дороги какого-то парня, которого привел Николай.

На самом деле, это два парня и случайная девочка.

У моего кузена обычно больше женщин, чем мужчин, но он ведет себя странно после вчерашнего посвящения.

Парни навеселе, вероятно, под кайфом, и даже не хнычут, когда я толкаю их ногой.

Николай, однако, между ними не задерживается, первым делом с утра радует нас порно-шоу. Эксгибиционизм — основа его души, и хотя я не против вуайеризма, меня раздражает, когда они все начинают кричать и раздражать своим шумом мои чувствительные уши.

После того как посвящение закончилось, Уайт ушел, не потрудившись посмотреть, кто вошел. В этом нет ничего удивительного, поскольку его волнует только игровая часть, а не административная.

Гарет и Джереми остались, чтобы поприветствовать двух наших новых членов. Первая — Черри. У меня такое чувство, что она та самая, которую мой брат-идиот провел в комплекс и ходил за ней по пятам, как будто он ее щенок.

Второй — опрятно шикарный человек из КЭУ. Мы пригласили ровно пятерых, не считая неожиданного приглашения Глиндон. Мы не пускаем детей из КЭУ в наши ряды, но в этот раз сделали исключение ради схемы, которую мы с Джереми замышляли.

Все пятеро отклонили приглашение, не явившись. Мы ожидали этого, учитывая их близкие отношения с Элитой. Участник, которого приняли, не один из них; это тот, кому Николай лично послал приглашение, а затем устроил засаду и держал в удушающем захвате еще в лесу. Тот, кого, я был уверен, он убьет за наглость, но чей номер так и не был назван диктором. Поскольку Николай использовал только кулаки, ему пришлось бы самому обновлять базу данных о каждом из тех, кого он устранил.

Очевидно, он не стал этого делать для восемьдесят девятого и даже проводил его обратно в наш комплекс, чтобы объявить, что он стал новым членом. Джереми это не понравилось, поэтому он предупредил Николая и охранников, чтобы они следили за ним на случай, если он окажется шпионом, а затем перешел к противостоянию с ним.

Восемьдесят девять ушел вскоре после этого дерьмового шоу, несмотря на попытки Николая оставить его здесь на время празднования.

Черри, однако, нагло засунула себя на ночь в одну из спален — вероятно, в спальню Гарета. Она пыталась попасть в мою комнату, но я выгнал ее, так как был занят тем, что несколько часов подряд смотрел на свой телефон, ожидая ответа от маленького кролика.

Но ответа не последовало.

Я не сомневаюсь, что она увидела мой пост в Instagram и решила придумать свою скучную картину «Мой тип"» С тех пор я подумываю о том, чтобы завести тысячу аккаунтов в Instagram только для того, чтобы сообщить о ней и попросить убрать ее.

Она действительно понятия не имеет, с чем имеет дело, да?

Всю оставшуюся ночь я просидел в диспетчерской, просматривая записи камер наблюдения. Я видел каждое движение моего кролика, начиная с того, как она появилась в особняке, словно испуганная кошка, и заканчивая тем, как она постепенно набиралась храбрости.

Не было никаких записей того, как я съел ее на ужин, поскольку я позаботился о том, чтобы отвести ее туда, где нет камер. Если бы кто-нибудь из охранников увидел ее обнаженной или стал свидетелем ее сексуального лица, они бы уже сейчас проводили совещание со своим создателем.

Я слишком собственник? Да. Даже я это признаю, потому что раньше мне было наплевать на своих сексуальных партнеров.

Но я кое-что понял.

Дело не только в сексе с Глиндон. У меня такое чувство, что я буду испытывать потребность владеть ею еще долго после того, как она раздвинет ноги.

Во время своего сеанса наблюдения я проверил, что ее приглашение на посвящение в язычники действительно было отправлено с наших серверов.

Никаких следов взлома или тайных методов.

Джереми эти детали не волнуют, и он оставляет их своей охране. Николай более отстранен, если только нет бойца, которому он хочет бросить вызов.

Наиболее вероятный виновник — не кто иной, как мой брат. Который выпроводил Глиндон, как гребаный рыцарь.

Если я спрошу его об этом, он будет все отрицать. Поэтому я буду искать доказательства и бить его ими по голове. По логике, у него нет причин впутывать ее в это дело — разве что чтобы насолить мне.

Дело в том, что Гарет — хороший мальчик и не любит использовать людей.

А еще есть инцидент со стрелой, которому я до сих пор не могу найти объяснения. Кто бы ни пытался в меня выстрелить, он делал это под таким углом, чтобы не попасть в кадр.

Это кто-то, кто хорошо осведомлен о работе наших внутренних систем.

Кто-то... близкий.

После целой ночи просмотра видеозаписей и одержимости своим телефоном, как подросток, я наконец спустился по лестнице.

Отпихнув прочь дружков Николая, я продолжаю свой путь. Я наступаю на что-то черное, делаю паузу, потом тыкаю в это ногой. Неужели произошло убийство, пока я спал или пытался?

Что это за богохульство? Я требую переделки.

Я толкаю фигуру еще целую минуту, прежде чем она со стоном переворачивается на спину, являя собой не кого иного, как моего безумного кузена.

Его руки все еще покрыты засохшей кровью, которую будет непросто удалить, а лицо нахмурено, как у шлюхи, мечтающей о скучном трахе.

Я снова пинаю его.

— Здесь есть кровати, ты же знаешь.

— Отвали, ебаный ты в рот, — бормочет он, но голос у него не сонный, скорее задумчивый. — Я что, мешал тебе спать на моем собственном чертовом полу? Дай мне спокойно подумать.

Я снова подталкиваю его, просто чтобы поиздеваться над ним.

— С каких пор ты используешь слово «думать»? Ты головой не ударился? Давай-ка я отвезу тебя в больницу, чтобы тебя проверили, может, у тебя действительно есть мозг, пока мы тут возимся.

Он громко стонет и садится с вялостью бессмертного монстра. Он открывает свои налитые кровью глаза, окруженные темными кругами. У кого-то была тяжелая ночь.

— Отвали, пока я не убил тебя и не обнял тетю Рейну на твоих похоронах, пока она плачет над своим бесполезным сыном.

— Из-за чего у тебя трусики надулись, Нико? Плохая ночь?

— Скорее, ночь отсутствия траха.

— Правда? — Я наклоняю голову в сторону трех отрубившихся наркоманов. — У тебя буквально бесконечное количество вариантов. Что не так? Эректильная дисфункция?

Он рычит на меня.

— Блядь. Это так?

— Отвали, наследник Сатаны. Это называется отсутствие интереса.

— Это называется импотенция. Бедный наш Нико. Может, принести тебе синие таблетки? Не волнуйся, это будет наш маленький секрет.

Николай поднимается и спускает штаны и боксеры, обнажая свой очень твердый, очень проколотый член.

— Я же говорил тебе, что это отсутствие интереса, блядь. А теперь отъебись, пока я не проткнул тебя им.

— Настоятельно не рекомендую, ты просто сломаешь свою палку радости. — Я бросаю скучающий взгляд на его спутников на эту ночь. — Никто из них не подойдет?

Он натягивает брюки, затем пощупывает задний карман, достает смятую сигарету и говорит вокруг нее, пытаясь прикурить, но его Зиппо не работает.

— Они такие же соблазнительные, как зараженные венерическими заболеваниями шлюхи. Ни одна из них не умеет правильно сосать член.

Я достаю свою Зиппо и прикуриваю его сигарету, затем достаю свою.

— Тогда иди к тому, кто умеет.

Он затягивается сигаретой, затем обхватывает меня рукой за плечо, практически выдавливая из меня всю хуйню.

— Ты, блядь, гений, Килл.

— И ты только сейчас это понял?

Он продолжает миссию приставучего ебаря.

— Ты прав, мне стоит сменить обстановку. Хочешь несколько уроков стрельбы? Этот инструктор хорошо умеет вставать на колени.

— Не могу. Занят. — Я выскользнул из его осьминожьей хватки, затем быстро отпихнул его.

— Бу. Я пойду со своим любимым кузеном, Газом. Ты можешь любезно отвалить.

Я отмахиваюсь от него по пути к выходу, а затем, вместо того чтобы прикурить сигарету, выбрасываю ее.

Что-то в ней не так.

После посещения первого занятия я сдаю пробный тест, от которого мои коллеги просто офигевают. С их темными кругами и утомительной драматичностью, можно подумать, что они не подходят для того, чтобы быть элитой элиты.

Если эти сучки не могут успокоить себя из-за какого-то теста, то как они могут не сломаться в пприёмной палате или на операции?

Ну и что, что я не готовился к тесту сам? Мои гениальные нейроны позаботились о половине, а профессор помогла мне с оставшейся половиной, когда я на нее накинулся.

Умнее, а не сильнее. Или, не дай Бог, эмоциональнее.

Что такого хорошего в эмоциях? Всю свою жизнь я видел, что они приносят больше вреда, чем пользы. Если бы люди немного сбавили обороты, им не нужны были бы лекарства для борьбы с этим ядом.

Как только заканчивается первый урок, я проверяю свой телефон и игнорирую бесчисленные бессмысленные уведомления, кроме одного.

Мама: Доброе утро, малыш! Надеюсь, у тебя будет отличный день. Мама любит тебя до Нептуна и обратно.

Я хмыкаю. Я думаю, мама просто отказывается верить, что мы уже выросли.

Когда мы были маленькими, люди говорили своим детям, что любят их до луны и обратно, но мама выбрала самую далекую планету в Солнечной системе и сказала нам, что именно так она нас любит.

Я черкаю на своем черновом листе несколько слов, которые обычно не использую, но притворяюсь, что делаю это ради мамы. По крайней мере, так она будет думать, что ее сын нормальный и борется с дерьмом.

Это не на сто процентов эффективно, но определенно помогает разбавить ее интерес.

Затем я делаю снимок и отправляю его.

Киллиан: Утром был тест. Думаешь, я справился?

Мама: Я знаю, что ты справился. Даже если весь мир перестанет верить в тебя, я не перестану.

Я наклоняю голову в сторону, читая и перечитывая ее сообщение. Думаю, она обязана по своей природе любить меня безоговорочно, даже если какая-то ее часть всегда будет меня бояться.

По крайней мере, она пытается, и я уважаю это в ней.

Я также уважаю потребность отца установить четкие границы. На его месте я бы, наверное, сделал то же самое.

Разница лишь в том, что я не хочу находиться с ним в одной комнате.

Не после того дня.

— Мы должны были взять только Гарета. — Я слышал, как он сказал маме, когда я ударил одного из своих одноклассников, потому что он издевался над моей кузиной.

Мама расплакалась.

— Ашер! Если ты меня любишь, никогда больше не говори ничего подобного. Киллиан тоже наш сын.

— Неполноценный.

Вот кем я был. Неполноценным.

Я не слышал, что мама сказала после этого, потому что папины слова имели смысл. Я дефектный по сравнению с Гаретом и даже Николаем.

Но все равно я самый лучший, просто говорю.

Я проверяю другие уведомления, но не нахожу ответа от надоедливого кролика.

Переключившись на ее теги, я нахожу фотографию, которую Анника разместила сегодня утром, вероятно, после того, как Джереми проводил ее обратно в КЭУ.

Это селфи, сделанное в их квартире. Ава опирается на огромную виолончель, которая почти проглотила ее, делает знаки мира и слегка закрывает глаза, ухмыляясь.

Анника практически зеркально отражает ее. А девушка с серебристыми волосами наполовину прячется за Авой и позволяет своим волосам маскировать другую сторону. С этого угла видно только ее тело и книги, которые она прижимает к груди.

Мое внимание переключается на Глиндон, которую поймали, когда она качала рюкзак на плече и неловко улыбалась. Она самый неспонтанный, ужасно необщительный человек, которого я знаю.

Но она настолько реальна, что это меня чертовски бесит.

Она явно живая и добровольно решила проигнорировать мое сообщение.

annika-volkov: Разные специальности. Одно сердце. Люблю этих девушек до безумия xxx

Я приостанавливаюсь, когда нахожу еще один тег для Глиндон, который был размещен пятнадцать минут назад. На этот раз она совершенно не замечает, что ее фотографируют, поскольку Ремингтон показывает половину своего надутого лица, а она и Крейтон стоят на заднем плане с книгами на коленях.

Она сосредоточенно нахмурила брови, как будто ее окружения не существует.

lord-remington-astor: В свою защиту скажу, что когда я сказал, что нам стоит позаниматься, я был в полубессознательном состоянии и совершенно не это имел в виду. Теперь я застрял с этими ботаниками. Пришлите помощь.

Я постукиваю пальцем по задней панели телефона один раз, затем бросаю второй урок и еду в другой кампус.

Мне требуется некоторое время, чтобы добраться до художественной школы, поскольку КЭУ практически отбросил ее на задворки.

Когда я приезжаю, Крейтона и Ремингтона нигде нет. Вместо них мальчик со светлыми волосами и блестящими карими глазами сидит с Глиндон на краю фонтана.

У него даже волосы уложены, как будто он на каком-то официальном мероприятии. О, и на нем свитер с кардиганом и брюки цвета хаки.

Чертов кляп.

Но этот план резко прерывается, когда я мельком замечаю, что она смеется. Не улыбается, не притворяется милой, как королева, которой ее воспитывали, а смеется.

Каковы шансы утопить мальчика в фонтане так, чтобы никто не заметил? Вероятно, нулевые, поскольку для того, чтобы умереть от утопления, требуется много времени. А вот за бульканье, борьбу и медленную смерть, наверное, стоит посадить в тюрьму.

Выбор. Варианты.

Вид ее сияния, когда она одета в свой обычный топ, шорты и джинсовую куртку, вызывает тревожное чувство.

Возможно, это потребность в разрушении — предпочтительно его лица — или тошнота, к которой я не привык.

Может быть, и то, и другое.

Я медленно, насколько это возможно, иду в их сторону, затем сажусь рядом с Глиндон и обхватываю ее плечо рукой. Когда она замечает меня, уже слишком поздно.

Теперь, когда она в моих лапах, ничто в этом мире не заставит меня отпустить ее.

Разве что, когда мне станет скучно.

А это просто не входит в ближайшие планы.

Ее губы раздвигаются, сегодня они розовые, как оттенок ее любимых малиновых духов. Светлая прядь выбилась из прически, и я медленно заправляю ее за ухо, позволяя пальцам задержаться на ее полупрозрачной коже.

Мой член напрягается, когда красный оттенок покрывает ее щеки.

Черт.

Я знал, что красный — мой любимый цвет.

— Что... что ты здесь делаешь? — Вот это голос, который я мог бы слушать весь день напролет. Сладкий, низкий, определенно не из ряда вон выходящий.

— На что это похоже? Я пришёл повидаться с тобой, детка. Разве ты не собираешься познакомить меня со своей компанией?

Огонь, который пожирает ее глаза, явно больше не шокированные, еще больше закаляет мой член.

Возможно, она права, и все, что она делает, способно погладить мое либидо.

Глиндон пихает меня локтем, и я позволяю ей это сделать, принимая удар и притворяясь, что вздрогнул.

— Нет, — шепчет она.

— Ты же знаешь, что это слово не имеет для меня никакого значения, — шепчу я в ответ, а потом смотрю на парня с красивым лицом. Джереми и Николай говорят, что у меня самое пугающее лицо «отвали», и я в полной мере использую его, когда понижаю голос. — Киллиан Карсон, парень Глиндон. А ты?

— Ты не... — Настала моя очередь крепче сжать ее плечо, заставляя ее вздрогнуть и замолчать.

Парень в стиле «преппи — совершенно не тот— прочищает горло, выражение его лица меняется.

— Стюарт. Мы с Глин вместе ходим в школу.

Стюарт. Пфф. Конечно, его зовут чертовым Стюартом.

С усилием я подавляю смех.

— Приятно познакомиться, Стюарт, такое милое имя. Как твои родители?

— Э-э, хорошо. Я думаю?

— Может, стоит проверить их. Я бы не стал доверять безопасность людей с такими способностями к именованию.

На этот раз Глиндон ударила меня локтем достаточно сильно, чтобы я хрюкнул, и улыбнулся ему.

— Не обращай внимания на Киллиана. У него извращенное чувство юмора.

— Хорошо, Глин.

— Глиндон. — Мой юмор исчезает. — Это ее имя.

— А, точно. — Стюарт, который все еще не в себе, рассеянно достает свою сумку и встает. — Я... мне нужно выполнить задание. Увидимся, Глин... дон.

Ублюдок убегает, как будто его задница горит, а я продолжаю смотреть ему вслед, пока он не исчезает в здании, одновременно думая об эффективных способах не дать ему больше дышать рядом с ней.

Глиндон пытается освободиться от меня и терпит неудачу, что заставляет ее хрипеть, и даже этот звук восхитителен.

Что, черт возьми, заставляет ее так себя вести?

Эта загадка начинает меня чертовски бесить.

— Что, черт возьми, с тобой не так? Почему ты спугнул Стюарта? Он немного деликатный.

Я хихикаю и качаю головой.

— Конечно, он деликатный. Я бы удивился, если бы он был не нежным цветочком с таким именем. Должна быть петиция, чтобы посадить его родителей за это.

— Ты чертов мудак. Оставь меня в покое.

— Разве ты не слышала? Мы теперь парень и девушка. Я не могу просто оставить тебя в покое.

— Я не хочу быть твоей девушкой. На самом деле, я хочу быть никем для тебя.

— Хорошо, что у тебя нет права голоса. Кроме того, ты игнорировала меня.

— У меня не было настроения разговаривать с тобой, пока ты трахаешь свою девушку.

— Посмотри, как ты очаровательно ревнуешь. Ты расстроилась из-за того, что я разрывал ее киску своим членом? Ты представляла, как я ем ее киску и заставляю ее захлебываться своей спермой, как я делал это с тобой? Тебе было больно?

Она мотнула головой в мою сторону, ее губы сжались в линию.

— Пошел ты.

— Нет, ты вообще-то сказала мне пойти трахнуть Черри. — Я достаю свой телефон и прокручиваю контакты. — Она обычно на расстоянии одного звонка. Если она придет, ты останешься и посмотришь на этот раз или снова убежишь, как маленький испуганный кролик?

Она отталкивает меня, на этот раз сильнее, и хотя она использует всю свою силу, я все равно прижимаю ее к месту, мой голос теряет всякую беспечность.

— Сядь, блядь, на место. Мы еще не закончили.

Ее лицо искажается, и слеза скатывается на веки.

— У тебя уже есть игрушка, почему бы тебе не оставить меня в покое?

— Не Черри моя игрушка, а ты. Если ты снова будешь строить из себя недотрогу и говорить, что тебе все равно, если я ее трахну, я засуну в нее свой член, пока ты будешь смотреть, а потом я отменю свою приятную фазу и дефлорирую тебя на месте. Я не терпеливый человек, Глиндон, но я пытался привить тебе эту черту. Если ты не проявишь благодарности за мои усилия, я просто позволю своей дьявольской стороне взять верх.

Ее губы разошлись, часть борьбы рассеялась.

— Ты... не спал с ней?

— Нет. А ты хочешь, чтобы я спал?

Она смотрит в сторону, на землю. Куда угодно, только не на меня. Однако я вижу, как ее горло поднимается и опускается при глотании.

Я кладу руку ей на плечо, чтобы переключить ее внимание обратно на меня.

— Ответь на вопрос. Мне позвонить Черри?

— Нет. — Ее голос — едва слышный шепот, поглощенный суматохой вокруг нас, но я слышу его.

Она впервые освободилась от моральных оков и отпустила себя.

Не слишком ли рано трахнуть ее на краю этого же фонтана, а потом придумать быстрый способ избавиться от свидетелей?

Нет.

Репрессировать.

Я не хочу отпугнуть ее, когда она наконец-то скажет правду.

— Что ты только что сказала? — Я прикидываюсь дурачком. — Я не слышал.

Она смотрит на меня, на этот раз более настойчиво.

— Я не хочу, чтобы ты трахал Черри.

— Я нравлюсь тебе, детка?

— Нет. Если ты не оставишь меня в покое, я отказываюсь быть твоей или чьей-либо еще девушкой.

— Как скажешь.

— Я серьезно.

— Да, конечно.

— Если ты прикоснешься к любой другой женщине, я пойду и найду свой тип.

— Разновидность Стюарта? Я уверен, что твоя семья наняла бы кого-нибудь, чтобы убить его, прежде чем добавить это имя в свой репертуар. Может, я могу оказать им такую услугу?

Она надулась, в ее глазах плескалось чистое озорство.

— Вот тут ты ошибаешься. Моя семья всегда хотела, чтобы я встретила прекрасного принца. Я уверена, что они одобрили бы Стюарта.

Моя челюсть сжимается.

— Нет, если он каким-то образом окажется изуродованным.

— Тебе во всем приходится прибегать к насилию?

— Не во всем, нет. Во всем, что стоит на моем пути. — Я глажу ее по щеке. — Не будь такой, детка. Хорошо?

— Я не боюсь тебя.

Я растягиваю губы в ухмылку, когда вижу себя в ее ярких, решительных глазах. Это единственный раз, когда я с нетерпением жду, когда посмотрюсь в зеркало.

— Именно это мне в тебе и нравится, мой маленький кролик.

Ее губы раскрываются в форме буквы «О», затем она закрывает их и тянется к своей сумке, чтобы достать сэндвич.

Я выхватываю его у нее из рук и отталкиваю в сторону.

— Отдай, — ворчит она. — Я голодна.

— Это мусор.

— Лучше, чем голодать.

— Я знал, что у тебя проблемы с заботой о своих физических потребностях. Держу пари, ты из тех, кто не спит всю ночь, занимаясь каким-нибудь страстным проектом, спит два часа, а потом идет на занятия с темными кругами.

— Откуда... черт возьми, ты это знаешь? — Она сужает глаза. — Ты экстрасенс?

— Когда это касается тебя? Всегда. — Я лезу в рюкзак, достаю контейнер, который приготовил рано утром, и кладу его ей на колени.

Она выжидающе смотрит на него.

— Я найду в нем дохлую крысу?

— Шшш. Это сюрприз.

— Ты не смешной.

— Так ты мне постоянно говоришь, но я обещаю, что это не входит в мои планы. Теперь открывай.

Ее глаза превратились в щели, но она медленно открывает контейнер и делает паузу. Я с особой тщательностью приготовил рис, креветки, два вида салата и несколько яиц.

— Вау. — Ее губы раздвигаются. — Ты... приготовил это?

— Да. Смотри, я даже сделал смайлик с овощами на рисе.

Ее плечи трясутся от смеха.

— Это очень жуткая улыбка и выглядит более ужасающе.

— По крайней мере, я старался. — Я передаю ей посуду. — Теперь ешь.

Она откусывает кусочек риса, изо всех сил стараясь не испортить улыбку, потом берется за салат и креветки.

— Это так вкусно. Я не ела домашней еды с моего последнего визита домой.

— Это потому, что ты хреново справляешься со своими физическими потребностями.

— Эй, не надо быть придурком. — Она проглатывает ложку риса. — Кроме того, ты, наверное, пытал своего повара, чтобы он тебе это приготовил.

— Нет, на самом деле я сделал это сам.

Она поперхнулась, и я достал бутылку воды, открыл ее и дал ей. Я похлопываю ее по спине, пока она пьет.

— Я знаю, что ты тронута, но ты должна держать себя в руках, детка.

Глиндон заканчивает пить и смотрит на меня из-под ресниц.

— Ты... сделал это?

— Я так и сказала.

— Но это так вкусно.

— И кто-то вроде меня не может приготовить что-то вкусное?

— Это не то, что я сказала. Я просто удивлена.

— Тому я обращаю внимание на твои физические потребности?

— И что ты готовишь.

— Я не готовлю. Это первый раз, когда я попробовал.

— Что? — Она снова чуть не подавилась, и я держу бутылку с водой наготове. — Я имею в виду, что? Как ты можешь приготовить что-то настолько вкусное с первой попытки?

— Рецепты из интернета. Слышала о таких?

— Мои попытки приготовить по интернет-рецептам были очень неудачными, до такой степени, что мама выгнала меня из кухни. После того, как я подожгла плиту.

— К счастью для тебя, я хорошо готовлю.

— Ты пытаешься разозлить меня своей скромностью? Ты просто гений.

— Так все говорят сегодня, как будто это новое открытие. Я родился гением, детка.

— Не будь самоуверенным.

— Это мое обаяние.

Она закатывает глаза, но продолжает есть, время от времени издавая довольный звук. Это похоже на стон, но не совсем, и я могу наблюдать за ней весь день.

Глиндон обладает грацией, даже во время еды. В ее движениях есть элегантность, а в ее присутствии — царственная аура. Какая-то часть меня жаждет запятнать ее всеми худшими способами.

И защитить ее тоже.

— Не могу поверить, что это первый раз, когда ты готовишь, — пробормотала она, проглотив содержимое своего рта.

— Сильно ревнуешь, мой маленький кролик?

Ее голова наклоняется в мою сторону, из-за чего светло-медовые пряди маскируют половину ее лица.

— Что это за прозвище?

— Ты вчера быстро бегала. Мне понравилось.

— Ну, мне не понравилось то, что ты сделал потом. Какого черта ты выложил эту фотографию на IG?

— Боже, детка. Ты преследуешь меня? — Я ухмыляюсь. — Мам, забери меня. Мне страшно.

Она улыбается, потом прячет улыбку.

— Все должно быть наоборот, придурок.

Я шутливо ударяюсь плечом о ее плечо.

— Нужно претендовать на то, чтобы никто не смел приближаться к тому, что принадлежит мне. Как старый добрый Стюарт.

— Прекрати смеяться над ним. Ты невероятен.

— Как и твоя картина «мой тип». Удали это.

— Нет.

— Мне обязательно идти по сложному пути?

Ее губы снова расходятся, и она перестает ковыряться в салате, чтобы осмотреть окружающую обстановку.

— Ты не можешь ничего сделать. Мы на людях.

— Подумай еще раз. — Я беру ее телефон с коленей и кладу его перед ее лицом, разблокируя его.

Когда она выходит из оцепенения, я уже в ее Instagram и приступаю к удалению фотографии «мой тип».

— Ты когда-нибудь слышал о конфиденциальности?

— Не верю в это слово, когда речь идет о тебе. — Пока я это делаю, я захожу в ее контакты и смотрю, как она меня назвала.

— Псих — это мило. — Я целую ее в щеку, и она замирает, когда я делаю селфи, а затем помещаю его в качестве фотографии на дисплее. — Вот. Намного лучше. Ты можешь любоваться этим, когда скучаешь по мне.

— Как будто!

Я хихикаю, пока она пытается достать свой телефон и терпит неудачу. Снова и снова.

Наконец, она сдается и бросает гневные взгляды в мою сторону.

— Ух. Член.

— Вижу, твой репертуар оскорблений стал богаче.

— Училась у лучших.

— Рад помочь. Как ты собираешься мне заплатить? Я голосую за минет.

— В твоих мечтах.

— В моих мечтах твоя кровь размазана по всему моему члену, так что если ты не хочешь воссоздать этот образ, я предлагаю тебе сменить тему. — Я хватаю ее руку и кладу на свою выпуклость.

Ее щеки становятся пунцовыми, когда она быстро убирает руку назад.

— Извращенец.

— Если ты считаешь это оскорблением, подумай еще раз.

Она делает вдох, но предпочитает продолжать есть.

Тогда я подсказываю.

— Кстати, куда нам потом пойти?

— Почему мы должны куда-то идти?

— Потому что мы встречаемся, или какой бы ярлык ты ни навесила на это. В ретроспективе это означает, что ты моя.

Она издала прерывистый вздох.

— Приходи в особняк. Нико устраивает вечеринку.

— Пас. Это не моё.

— Хм. Тогда что же?

— Тихие вечера. Уютные одеяла и фильм, наводящий на размышления. Такие вещи.

— Твое представление о развлечениях еще хуже, чем твой вкус в мужчинах.

— Жаль, что я не спросила твоего мнения.

— Жаль, что ты его получишь. Какой фильм мы будем смотреть сегодня вечером? Я принесу закуски.

— Мы ничего не будем смотреть.

— Тогда приходи на вечеринку.

— Нет.

— Я не спрашивал, Глиндон. Либо вечер кино, либо вечер вечеринки. — Я наклоняю голову в сторону. — Кстати, если ты снова будешь игнорировать, я запрыгну на твой балкон и прерву приятную фазу.

Глава 20

Глиндон

— О, пожалуйста, это такая убогое желание.

Я останавливаюсь у входа в квартиру, услышав голос Авы.

После дальнейшего осмотра я обнаруживаю, что все три девушки сгрудились в гостиной, а по телевизору идет «Гордость и предубеждение», версия 2005 года.

Навязчивая идея Анники, помимо Чайковского.

Я бросаю сумку в ближайший угол и присоединяюсь к ним. Сесили встает, разглаживает складки на моей сумке и вешает ее, а затем возвращается с чашкой чая в руках.

На ее сегодняшней футболке написано «Манифестирую способность бить людей в интернете».

— Глин! — Ава прислоняется ко мне, потому что у нее нет чувства границ. — Поддержи меня в этом.

— Что мы обсуждаем?

— Желания, — говорит Анника. — Сесили сказала, что ее желание — найти хорошего, нормального мужчину, ведь это такая редкость в наше время.

— Так и есть. — Сесили делает глоток чая. — Прости, я неумеха.

— Ты лжешь. — Ава скрещивает руки над своей пушистой пижамой. — Год назад ты сказала, что твоё желание — это засада в темном месте и похищение против твоей воли.

Чашка чая дрожит в руке Сесили, и она бледнеет.

— Эй...

Я подхожу к Сесили и кладу руку ей на плечо, затем смотрю на Аву:

— Мы договорились больше не говорить об этом.

— Не строй из себя высокомерную и могущественную. Ты тоже сказала что-то подобное. Что это было? О, ты хочешь бороться с этим и быть вынужденной принимать это, даже когда ты говоришь «нет». Я не могу быть единственной, кто это помнит.

Мои щеки краснеют, когда воспоминания возвращаются. Я определенно сказала это на дне рождения Реми, когда мы втроем напились и говорили о наших запретных желаниях.

Потом мы поняли, насколько глупо это звучало, и договорились больше никогда о них не говорить. До того, как Ава исчезла от нас посреди ночи.

Предвидела ли я, что произойдет с Киллианом?

Не могу поверить, что я попала в классический сценарий «будь осторожен в своих желаниях».

Сесили дрожит. Она не из тех, кто дрожит. Сейчас, когда я думаю об этом, она выглядит бледнее, чем обычно, как будто ей везде мерещится призрак.

Я крепче сжимаю ее плечо.

— Мы были пьяны, Ава.

— Это была самая правдивая вещь, которую вы, два ханжи, когда-либо говорили. — Она пожимает плечами, потом усмехается. — Какое у тебя желание, Ани?

— А разве у меня должно быть желание?

— Конечно, должно. Что было первым, о чем ты подумала, когда росла, и решила для себя: «Черт, мои родители никогда не должны узнать об этой моей стороне»?

— О. Ты серьезно. — Анника проводит пальцами по сверкающему фиолетовому корпусу своего телефона. — Наверное, я всегда хотела, чтобы меня похитили.

Мы все смотрим на нее, ошарашенные.

Только Ава усмехается.

— Чертова девчонка, вот что я называю «иди по-крупному или иди домой».

— Это не в том смысле, как вы думаете. Я не хочу, чтобы меня навсегда лишили жизни и семьи, я просто... хочу, чтобы меня похитили в день моей свадьбы. Знаешь, как в тех фильмах? Да, я знаю, что это хреново, но, думаю, в моем понимании, это лучше, чем брак по расчету.

— Мне жаль, — шепчу я.

— Все в порядке. Это моя судьба. — Она пренебрежительно вскидывает руку. — На более радостной ноте, кто хочет повеселиться?

— Тебе вообще нужно спрашивать? — Ава вскакивает, и они обе исчезают в ее комнате.

Сесили все еще дрожит.

— Сес? — Я улыбаюсь ей. — Ты в порядке?

— Что? Да. Я в порядке. Абсолютно в порядке.

— Ты дважды сказала «в порядке». Ты уверена, что все в порядке?

Она кивает.

— Ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной?

Ее светлые глаза блестят, когда она смотрит на меня слишком долго. Я думаю, что она что-то скажет, но потом она качает головой.

— Ты кукла, ты знала об этом?

— И ты что-то скрываешь.

— Мы все скрываем, Глин, — говорит она с ноткой грусти.

— Я не скрываю ничего от вас, ребята.

— Да, точно. Похоже, я пропустила разговор, в котором некий Киллиан стал центром твоего внимания.

— Это... неправда.

— Тогда Ани, должно быть, приснился весь этот флирт, который произошел вчера за обедом.

— О, Ани.

— Точно. Ани. Она не хотела об этом молчать.

— Это ничего не значит, Сес.

— Ничего, если значит. — Ее выражение лица смягчается. — Я рада видеть тебя более уравновешенной в эти дни, даже если это вызвано ублюдком из Королевского университета.

— Почему ты их так ненавидишь?

— Ты пропустила часть про ублюдков?

Я отстраняюсь от нее, думая о кошмаре двухдневной давности.

Я собирался поговорить с ней и Авой об этом с тех пор, как поняла, что это мог быть не кошмар, в конце концов.

— Эй, Сес.

— Хм? — Говорит она через край своей чашки.

— Думаешь, в эти дни я лучше сплю?

— Абсолютно.

— Я слышала, как ты сказала это Брэну и Аве в тот вечер, когда Реми принес рыбу и чипсы.

Ее чашка замирает на полпути ко рту, но потом она делает глоток.

— О? Я должно быть, забыла.

— Сесили.

— Что?

— Посмотри на меня.

Она бросает на меня мимолетный взгляд, затем снова сосредотачивается на своей чашке.

— Я знаю, как выглядит твое лицо и люблю его, Глин. Нет необходимости смотреть на него.

— Ты что-то скрываешь от меня.

Она неловко хихикает.

— Ты, наверное, все перепутала.

— Я слышала тебя. Есть какая-то гадость, которую ты, Ава и Брэн скрываете от меня. Что это?

Она молчит.

— Сес, пожалуйста. Я не маленькая девочка.

Моя подруга вздыхает, ставит чашку на стол и берет мои руки в свои.

— Ты права. Нам не следовало скрывать это, но мы все думали, что ты находишься в хрупком психическом состоянии после... Девлина.

— Что это?

— Мы выбросили ее, потому что это дерьмо отвратительно, но я сделала снимок. — Она достает свой телефон и прокручивает фотографию, сделанную несколько недель назад.

Мое сердце замирает, когда я вижу чистый холст, хаотично измазанный красной краской. Слова едва различимы, но я вижу их четко.

Почему ты все еще дышишь, Глиндон?

Мой рот открывается в бессловесном порыве, и я смотрю между ним и Сесили.

— Где... ты это нашла?

— Перед нашей квартирой. Мы позвонили Брэну, и он сказал, чтобы мы избавились от этого, потому что, ну, это могло сломать тебя.

Так и есть.

— Зачем кому-то это делать? — Сесили резко вздохнула.

—Ты наименее антагонистичный человек на земле. Не имеет смысла, чтобы кто-то выбрал тебя в качестве мишени.

Это не так.

Если только я не попала в более серьезные неприятности, чем думала.

* * *

Я на вечеринке.

И не просто на вечеринке.

Это та самая вечеринка.

На которую Киллиан просил меня прийти, а я категорически отказалась. Теперь у меня есть хорошее оправдание для изменения моего решения. Я не могу мыслить здраво, когда он рядом — он просто слишком сильно меня раздражает.

Но как только он ушел, или, скорее, как только я вошла в класс и отделилась от него, я серьезно задумалась. При этом наполовину сосредоточившись на том, что говорит профессор.

Я до сих пор не избавилась от горечи, что меня исключили из инициации в последнюю секунду по той простой причине, что я привлекла внимание психопата. Но это не значит, что я не могу подобраться к внутреннему кругу и расследовать участие Девлина в работе клуба.

Мои шансы избавиться от Киллиана начинают казаться невозможными, так что я вполне могу использовать его. Если бы это был кто-то другой, мое воспитание вмешалось бы, и мне было бы стыдно использовать его, но это не обычный человек.

Киллиан — яростный монстр, не знающий ограничений. Он напал на меня первым, так что будет справедливо, если он попробует свое собственное лекарство.

— Не могу поверить, что нам выпал шанс оказаться здесь! Это просто дерьмо! — Потрясенный возглас Авы едва доносится до меня из-за громкой музыки и бесконечной болтовни.

Бесчисленные студенты окружили массивный бассейн, некоторые плещутся в джакузи, поют, кричат и производят всевозможный шум.

Сказать, что я достигла сенсорной перегрузки всего за десять минут, было бы преуменьшением.

В качестве оружия я пришла со своими партнерами по преступлению — Авой, Сесили и Анникой.

На самом деле, это не та вечеринка, на которую Анника и Ава планировали пойти раньше, учитывая сомнения Анни по поводу того, что она бросит вызов своему брату. Именно Ава умоляла, упрашивала и подкупила ее помадой специального выпуска, и она привела нас сюда. Так как студентам КЭУ не разрешается находиться в кампусе Королевского университета или в комплексе Язычников, нам пришлось использовать Аннику как наш билет сюда.

Если бы я сказала Киллиану, что приду, он бы дал мне доступ, но я не буду ничего просить у этого придурка.

Единственный невольный человек здесь — Сесили, которую нам пришлось тащить с собой. Она не только страстно ненавидит студентов Королевского университета, но и любит тихие ночи, как я.

Мы все надели платья, кроме нее — или, на самом деле, Ава заставила меня выбрать одно из своих. Я остановилась на темно-красном, которое прилегает к моему телу и останавливается прямо над коленями. Затем Ани сделала мне макияж, дымчатые глаза и помаду в тон платью, затем уложила мои волосы так, чтобы они спадали прямо до середины моей полуобнаженной спины.

Эти двое определенно выглядели гордыми своим творением, в то время как я была наполовину в ужасе, наполовину в сомнении, что та, что в зеркале — это я.

Сесили, однако, нельзя было заставить надеть платье. Она в джинсах и футболке с надписью «Извините за сучье лицо. Не хотела быть здесь.»

Ее волосы собраны в хвост, а губы плотно сжаты.

Сегодня она действительно была угрюмой, и у меня такое чувство, что это не из-за экзаменов, как она утверждает.

— Кто будет ответственным взрослым, когда эти две светские бабочки напьются и нам придется возвращать их домой? — Вот что я сказала Сесили, чтобы она согласилась пойти с нами.

Я такая лицемерка, потому что на самом деле мне нужно, чтобы они были рядом. Сесили всегда была нашей опорой. Девушка «сначала мозговой штурм, потом действия». Друг «я здесь, чтобы выслушать».

Она как мать, и то, что она здесь, придает мне уверенности.

— Ани!!! Почему ты не сказала мне, что эта вечеринка — твоя обычная? — Ава хватает ее за плечо. — Я сейчас влюбилась в девушку.

На них одинаковые тюлевые платья. У Авы кораллово-розовое, а у Анники — пастельно-фиолетовое. Клянусь, они каждый час что-то покупают.

— На самом деле, нет. — Ани окидывает взглядом наше окружение. — Обычно меня не пускают на вечеринки Джера, и, говоря «обычно», я имею в виду «никогда». Охранник впустил нас раньше, потому что я вроде как умоляла.

— Не волнуйся, мы защитим тебя. — Ава подталкивает Сесили. — Разве не так?

Та берет красную чашку Solo со стола рядом с нами и издает нечленораздельный звук.

— Видишь? Сес всегда тебя прикроет. — Ава говорит Ани с искренним смехом.

Я подхожу ближе к Сесили, которая навязчиво следит за лестницей. Вчера я думала, что снаружи особняк огромный, но изнутри это настоящий замок.

В нем царит царственная атмосфера, смешанная с готическими штрихами. Он, несомненно, старый, возможно, старше обоих университетов.

Я слышала, что три особняка, разбросанные по острову, были замками, которые использовались в качестве оборонительных линий в средневековых войнах. Теперь они используются как резиденции для тайных орденов, незаконных организаций и извращенной молодежи.

Элита, единственный клуб КЭУ, который входит в их нечестивый союз, вероятно, является более скромным по сравнению с клубами Королевского университета.

Хотя я бы не была так уверена, учитывая, что Лэн возглавляет Элиту.

— Ты в порядке? — спрашиваю я Сесили.

Она мотает головой в мою сторону, и алкоголь проливается на ее руку.

— Что такое?

— Я просто спрашиваю.

Она широко улыбается, делая ужасную работу по скрытию своего дискомфорта.

— Я в порядке, правда. Не волнуйся, Глин.

— Это только заставит меня волноваться еще больше.

— Я большая девочка, я могу о себе позаботиться. Правда, не обращай на меня внимания.

Моя грудь сжимается, и я сглатываю слюну, собравшуюся во рту. Не обращай на меня внимания, Глин. Такие люди, как я, просто не важны.

Слова Девлина возвращаются в мое сознание со смертоносностью урагана. Красный цвет медленно вползает в мое зрение. Капля.

Капает.

Капает.

— Ты важна, Сес, — задыхаюсь я. — Ты даже не представляешь, насколько ты важна.

Тень недоверия прокрадывается в ее черты, но затем они смягчаются,

— Спасибо, Глин. Ты самая милая.

— Что это за гребаное предательство? Я самая милая! — Врывается Ава, хлопая ресницами. — Глин — куколка.

Сесили поднимает бровь.

— Нет, это ты ругаешься, как пират.

— И я чувствую себя настолько обделенным, что лишаю права дружбы всех вас сучки.

Мы оборачиваемся, услышав характерный голос Реми. Он поднимает вверх свой очень аристократичный и в данный момент взбешенный нос на нас, одновременно откидывая назад свои шикарные волосы.

Крей, он же его невольная тень, стоит на небольшом расстоянии от нас, засунув обе руки в карманы.

— Как вам, ребята, удалось попасть в «Королевский университет»? — спрашивает Сесилия.

— Ани — куколка и замолвила за нас словечко перед охранниками. — Тон Реми становится резко обиженным. — С каких это пор ты устраиваешь вечеринки без меня?

— С тех пор, как, ну, я не знаю, ты все время веселишься без нас? — Ава показывает пальцем на его грудь. — Ты же не видишь, что мы лишаем тебя права на дружбу?

— Я не могу в это поверить. Значит, это моя вина, что ты не идешь с нами, когда я прошу?

— Да. Если ты забыл, то в итоге ты уходишь от нас, чтобы трахнуть что-нибудь в юбке.

— Какого хрена, Ава? Конечно, я бы выбрала секм, а не твои мимозы и пьяные разглагольствования о каком-то психопате. Трахаться — вот суть этих вечеринок, а не твои неразрешенные чувства!

— Да пошли вы, ваша милость.

— Вообще-то ваша светлость, но я согласен на повышение титула. — Он ухмыляется. — Итак, кто настроен на оргию?

— Фу, — в унисон сказали Ава, Сесили и я.

Крей поднимает одну руку. Анника морщится.

— Не понимаю, что вы, ребята, нашли веселого в этой вечеринке. Может выберемся отсюда? Я готова на все, что предложит Реми.

— Анни, милая. — Ава схватила ее за плечо. — Ты никогда, никогда не должна соглашаться на планы Реми. Он оставит тебя в неизвестном месте с неизвестными людьми и уйдет, чтобы намочить свой член.

— Я не оставлял тебя в неизвестном месте с неизвестными людьми! — Реми кричит. — Меня выгнал из моего собственного дома этот ублюдок...

Ава захлопывает ему рот ладонью, заставляя его замолчать на полуслове, а затем смотрит на него, но он лишь подергивает бровями.

Освободившись от хватки Авы, Анника усмехается и скользит к Крею, а затем толкает его плечо своим.

— Не знала, что ты придешь. Я бы выбрала платье получше.

Его выражение лица остается пустым.

— Почему?

Она закатывает глаза, затем поправляет тюль на юбке.

— Тебе нравится это?

Он ничего не говорит, продолжая, как обычно, смотреть на Реми, препирающуегося с Сесилией и Авой.

Кажется, не обращая внимания на то, как Крейтон откровенно игнорирует ее, Анника продолжает:

— Я не знала, что тебе нравятся оргии.

— Нет, — говорит он, по-прежнему не глядя на нее.

— Ты просто поднял руку, когда Реми предложил это.

— Он заплатил мне за это.

— О, значит, они тебе не нравятся. Ха. А я-то думала привлечь твое внимание каким-то образом.

Он наконец наклоняет голову в ее сторону.

— Почему?

Ее улыбка расширяется, когда он смотрит на нее.

— Потому что я точно собираюсь вытащить тебя из твоей раковины, так как Реми явно не справляется. Интересно, ведет ли он список всех методов, которые он пробовал, чтобы я могла сократить бесконечные варианты, которые у меня на уме?

— Ты слишком много говоришь. — Крей просто поворачивается и уходит.

Плечи Анники сгорбились, но вскоре она оживилась.

— Я действительно должна уйти отсюда, пока Джер не увидел меня. Или хотя бы спрятаться.

Я подавляю улыбку, наблюдая за ними, но она медленно исчезает, когда я мельком вижу Гарета, направляющегося наверх.

Это непроизвольная реакция, но я проскальзываю между остальными и крадусь за ним.

Поскольку вокруг так много людей и так много хаоса, мне удается незаметно слиться с толпой.

Однако, когда я поднимаюсь наверх, зловещее чувство медленно ползет по моему позвоночнику. Я подавляю его и остаюсь на хвосте у Гарета, пока он ускользает незамеченным.

Он обладает тихим присутствием, которое почти не ощущается, когда его окружают такие божественные существа, как Джереми, Киллиан и Николай.

Однако, когда он один, он кажется... угрожающим. В какой-то степени непредсказуемым. Но, опять же, нельзя ожидать, что единственный брат Киллиана будет абсолютно нормальным.

Чем глубже он заходит в зал, тем меньше людей там остается. Он поворачивает, и я следую за ним, но за долю секунды я понимаю кое-что о людях, стоящих у стен.

Они другие.

Если внизу полно студентов, то сейчас их возраст значительно старше.

У них также злые, угловатые черты лица, и они смотрят на меня в угрожающей позе.

В одно мгновение я чувствую себя в окружении тех жутких кроликов-охранников с инициации. И это не менее жутко теперь, когда на них нет масок.

— Что-то ищешь?

Я вздрагиваю, когда на мое плечо опускается рука. Я оборачиваюсь и вижу, что Гарет смотрит на меня сверху вниз.

Как...

Я ищу дорогу впереди себя. Могу поклясться, я видела, как он свернул на ту дорогу. Как он появился позади меня?

Есть ли здесь тайная тропа?

— Нет, — говорю я в ответ на его вопрос, изо всех сил стараясь скрыть свою реакцию.

— Потеряться один раз может быть совпадением, но два раза — это уже перебор. Так что, может, расскажешь мне, почему ты следила за мной.

Я не упускаю из виду тт, что охранники начинают подходить ко мне со всех сторон, кружа вокруг меня, как группа хищников, набрасывающихся на свою жертву.

— Дело не в том, что я следила за тобой, — спасибо, что мой голос звучит достаточно нормально.

— Нет?

— Нет.

Он делает паузу, наблюдая за мной без изменений в выражении лица.

— Есть одна проблема, с которой сталкиваются специалисты в дикой природе. Некоторые животные возвращаются в ловушку, потому что знают, что найдут пищу, поэтому они продолжают попадать в живую ловушку снова и снова, и... — Он подходит ближе. — Снова.

— Что это значит?

— Я не знаю, Глиндон. Ты скажи мне. В конце концов, это ты следила за мной в моем собственном доме.

Безумная идея, которую я вынашивала с самого вечера, медленно проявляется, и я сглатываю.

— Как насчет услуги?

— Какого рода услуги?

— Тебе... не нравится Киллиан — или, скорее, его наглость и постоянная потребность превратить твою жизнь в ад. Я могу помочь вам отстранить его от тебя.

Он приподнял бровь.

— И как ты собираешься то сделать?

— Занимая его.

Он разразился смехом, звук эхом разнесся вокруг нас, как призрачный напев.

— Либо ты шутишь, либо не имеешь ни малейшего представления о том, с кем имеешь дело.

— Вообще-то имею. Он постоянно мучает меня с первой нашей встречи.

Выражение лица Гарета ожесточается.

— И ты думаешь, что это что-то значит в великой схеме вещей? Как долго ты его знаешь? Неделю? Месяц? Это не имеет никакой ценности или достоверности.

— Он одержим мной или чем-то, связанным со мной, и пока он одержим, у меня есть власть над ним. — Я поднимаю грудь. — Ты можешь дискредитировать меня весь день, но мы с тобой оба знаем, что Киллиан не из тех, кто бросает дело на полпути.

Легкое сужение глаз — единственное изменение в поведении Гарета, но я знаю, что пробила его броню, когда он спрашивает:

— И что ты хочешь взамен?

— Я сразу перейду к делу.

— Во что бы то ни стало.

— Я расследую смерть моего друга, и мне сказали, что он был частью первой инициации Язычников в этом году. Ты — один из лидеров и наверняка имеешь доступ к записям с камер и тому подобному?

— Что дальше?

— Если ты предоставишь мне их, я стану твоим союзником против Киллиана.

— Откуда мне знать, что ты не пойдешь против меня? На самом деле, откуда мне знать, что это не очередная больная игра Киллиана?

— Я бы никогда не использовала жизнь своего друга в качестве игры. — Я нащупываю свой телефон и прокручиваю до одной из последних фотографий, которые у меня есть с Девлином. Селфи в машине. Я улыбаюсь. Он — нет. Затем я показываю ее Гарету. — Конечно, ты его помнишь.

Он делает паузу, губы истончаются в линию.

— Девлин.

— Да. — Я вздохнула. —Он умер после инициации.

— Разве полиция не квалифицировала это как самоубийство?

— Да, но...

— Ты не веришь в это.

Я медленно качаю головой.

— Как и ты, я не верю в существование слишком большого количества совпадений.

— Отлично.

— Правда?

— Да. Я помогу тебе собрать все, что у нас есть в ночь перед его смертью.

— Спасибо. Я буду вечно благодарен

— Твоя благодарность не имеет для меня ценности. Взамен ты станешь моим оружием против Килла.

— Я бы не назвала себя оружием...

— Поверь мне. — Легкая ухмылка искривляет его губы. — Так и есть.

Это совершенно неправда, но я забываю об этом, когда замечаю, что мужчины — возможно охранники, медленно отступают в тень.

— Как хорошо ты знал своего друга? — Спрашивает Гарет из ниоткуда.

— Я знала его лучше, чем кто-либо другой.

—тОн когда-нибудь упоминал о нас?

— Нет... не совсем. Просто в мимолетных разговорах и сплетнях, как будто все в кампусе превозносят, гламурят, поклоняются в ноги эксклюзивным клубам Королевского университета.

— Тогда я сомневаюсь, что вы вообще его знала, — говорит Гарет.

— Может, хватит говорить загадками?

— Скажем так, Девлин был гораздо хуже, чем вы думаешь. Я знал его лично, а я мало кого знаю лично.

— Это невозможно. Он был застенчивым и интровертом.

— Это неправда. Но он был чертовым гением, надо отдать ему должное. — Гарет смотрит в сторону, потом улыбается. — Теперь о твоей части сделки.

Он проскальзывает в мое пространство, прежде чем я успеваю моргнуть. Его пальцы поднимают мой подбородок, и мои глаза расширяются, когда он опускает голову.

В тот момент, когда его губы касаются моих, он мгновенно отстраняется от меня.

Я смотрю в полном неверии, как Киллиан посылает своего брата в полет в стену.

Глава 21

Глиндон

Сцена разворачивается в замедленной съемке.

В один момент Гарет стоит передо мной, а в следующий — его отбрасывают к стене с Киллианом на буксире.

Сырая сила кипит в нем, как смертоносный вулкан. Тот тип, который дремал веками и решил извергнуться в доли секунды. Я видела Киллиана бездушным дьяволом, безжалостным монстром и эротическим богом, но впервые я вижу его таким разъяренным.

И самое страшное, что выражение его лица остается бесстрастным, даже пустым. Несмотря на солидный внешний вид, одна вещь выдает состояние его ярости — его мертвые глаза.

Они уже не голубые, а скорее черные, почти такого же цвета, как его узкие зрачки. Мама как-то сказала мне, что некоторые люди смотрят на меня «отстраненно», и это никогда не следует игнорировать.

Это хуже, чем «отвали». Это не что иное, как объявление войны и жажда пролить кровь.

Сырая сила сотрясает меня до костей, хотя она направлена не на меня.

Гарет, однако, улыбается, и это самая широкая улыбка, которую я видел на его обычно спокойном лице.

— Что у нас тут? Могучий Убийца разразился эмоциями? Мы должны позвонить папе по FaceTime и сообщить ему новости.

— Слушай сюда, ублюдок. — От резкого голоса Киллиана у меня свело живот. — Мне плевать на все твои золотые поступки, но тронь то, что принадлежит мне, и я позабочусь о том, чтобы ты поплатился в десятикратном размере. Ты знаешь это, я знаю это, и твои оставшиеся функционирующие нейроны будут знать тоже, прежде чем я их вырублю к чертовой матери. Я прекрасно понимаю, что ты пытаешься сделать, и это не сработает, так что как насчет того, чтобы прижать свой хвост к месту, а?

— Я бы сказал, что он отлично работает. Посмотри на всю эту ярость, этот огонь, эту разрушительную энергию. Каково это, потерять маску, младший брат? Ты хочешь убить меня, не так ли? Ты боролся со своей природой девятнадцать лет — целых девятнадцать лет ты сливался с ней, обманывал маму и папу, дедушку, тетю... Всех. Ты так хорошо справлялся и легко вливался в толпу. Ты даже стал хорошим мальчиком. Гребаной социальной иконой, которой все хотят либо подражать, либо трахаться, но это не имеет никакого значения, если ты не более чем оболочка, не так ли?

Мои губы дрожат, и это точно не из-за насилия, которое было несколько минут назад. По сравнению с этим, это выглядит детской игрой.

Как будто я наблюдаю войну двух титанов за место на солнце. Гарет специально спровоцировал Киллиана, как будто он долго ждал, чтобы сказать это.

И самое ужасное, что Гарет не должен быть таким. Он не родился злым, но годы жизни с таким человеком, как Киллиан, должны были научить его кое-чему. А сейчас? Он использует слова, которые, как он знает, причинят его брату наибольшую боль.

Но в то же время, правильно ли использовать чью-то слабость против него? Как мы можем отличаться от манипуляторов и нарциссов, если ведем себя так же?

Верхняя губа Киллиана приподнимается в оскале, а затем на лице появляется жестокая ухмылка.

— Ну и что, если я — оболочка? Что такого грандиозного в ядре? Может, мне получить такое же, как у тебя? Легко ушибиться, сломаться и выбросить? Легко... забывается?

Все это время Гарет держал руки по бокам, но теперь он вцепился в футболку Киллиана с такой силой, что у него вздулись бицепсы.

— Это тебя легко забыть. В конце концов, твоя девушка предпочитает меня.

— Это неправда, — говорю я четким, удивительно ровным голосом. — Я не его девушка, и не предпочитаю никого из вас.

Оглядываясь назад, я не должна была вставать между братьями, даже если речь идет о Девлине. Есть много плохих примет, связанных с братьями.

— Ты уверена, Глин? — Гарет обращается ко мне, но все его внимание приковано к Киллиану. — Разве ты не говорила мне, что хочешь узнать, каковы на вкус мои губы?

Мои щеки пылают, но прежде чем я успеваю что-то сказать, Киллиан бьет Гарета по лицу с такой силой, что кровь брызгает на обои.

Я вскрикиваю, все еще не в силах пошевелиться, но ищу по обе стороны от себя прежних телохранителей. Никого из них не видно, или, может быть, они по опыту знают, что не стоит вмешиваться в их ссоры.

— Еще раз тронешь ее, и я убью тебя на хрен, Гарет. Я сделаю так, что это будет выглядеть как несчастный случай, и моя рука будет лежать на плече мамы, пока она будет плакать на твоих похоронах. Я даже стану золотым мальчиком отца и заставлю его забыть о твоем существовании. Через несколько лет никто больше не будет навещать твою могилу, и я стану единственным ребенком. Тебя сотрут так легко, что о тебе не останется ни единого воспоминания. Так что хорошенько подумай об этом мрачном финале, когда в следующий раз вздумаешь прикоснуться к тому, что, блядь, принадлежит мне.

Я хочу думать, что это пустая угроза, как те, которые Реми кидает все время, но в его тоне нет и намека на шутку.

Нет и намека на... сомнения.

Тот факт, что он, вероятно, имел в виду каждое свое слово, заставляет меня автоматически сделать шаг назад, затем еще один.

Я не смотрю на то, что находится позади меня, боясь, что одного лишь моргания будет достаточно, чтобы меня обезглавили.

Сделав несколько шагов, я разворачиваюсь и бегу.

Я понятия не имею, куда и как я бегу, но это не имеет значения, лишь бы убраться отсюда. Я бегу и бегу, наверное, выгляжу как сумасшедшая, но все равно не могу убежать достаточно быстро.

Или достаточно далеко.

Наверное, мне стоит убедиться, что с Гаретом все в порядке, но не похоже, что он действительно убьет его. Кроме того, он жил с Киллианом все эти годы, уверена, что и этот выживет.

Верно?

Мои ноги подкашиваются вскоре после того, как я огибаю угол. Я ни за что не вернусь туда, но, может быть, я смогу найти Джереми или Николая и сказать им, чтобы они разняли драку.

Я не успеваю сделать и шага, как безжалостная рука обхватывает мою шею и толкает меня назад с такой силой, что дыхание выбивается из легких.

Мой позвоночник ударяется о твердый край, дверь, прежде чем она откидывается назад, и я оказываюсь внутри спальни.

— Куда это ты собралась, мой маленький кролик?

Темно-синие глаза врезаются в мои со смертоносностью стихийного бедствия, крушения поезда и войны. Вместе взятых.

Нет другого слова, чтобы описать Киллиана, кроме как «интенсивный», и я нахожусь в самом центре его безумия. Глаз урагана.

Я впиваюсь ногтями в его запястье, хотя он не сжимает его. Я просто не хочу быть на его милости — или отсутствии таковой.

— Ты хочешь драться? Я дам тебе повод для драки. — Его хватка крепнет, и он просовывает колено между моих ног, раздвигая их и упираясь бедром в мою сердцевину. — Я могу задушить тебя до смерти прямо сейчас, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Ты этого хочешь?

Я пытаюсь покачать головой, но не уверена, что она двигается. От недостатка кислорода у меня кружится голова. Хорошее. Такое, которое пульсирует в моем сердце и в его джинсах.

Черт.

Пожалуйста, не говорите мне, что это то, о чем я думаю.

Мои чувства обострены до такой степени, какой я никогда не испытывала раньше. Моя голова пульсирует в неровном ритме, заставляя мои глаза опускаться, но я чувствую его запах глубоко в своих костях. Лесной, янтарный аромат ничем не отличается от опьяняющего вещества. Как алкоголь.

Или наркотики.

Нет, наверное, хуже.

Мой живот вздрагивает, когда я вдыхаю каждую мучительную затяжку, все дальше и дальше, мой живот опускается, наполняется и опустошается в ритме, за которым я не успеваю.

Но самое худшее — это мои руки, которые хватаются за любую часть, до которой я могу дотянуться, но я больше не думаю, что это для того, чтобы оттолкнуть его от себя. Я просто хочу, чтобы подушечки моих пальцев были на его коже, мои тупые ногти оставляли на нем такие же следы, как и на мне.

— А может, тебе это нравится. — Он прижимает большой палец к моей точке пульса с жестокостью дикого животного. — Может быть, то, что тебя душат, заводит тебя так же, как меня.

Я должна быть потрясена этим предложением, должна попытаться выцарапать ему глаза, но что-то совершенно другое вылетает из моего рта.

Стон.

Я хочу найти оправдания, сказать, что это стон боли или дискомфорта, но я не могу мыслить здраво, не говоря уже о том, чтобы пытаться обмануть свой мозг.

Губы Киллиана растягиваются в жестокой ухмылке. Его это не радует, наоборот, в бурных голубых глазах медленно накапливается гнев.

Теперь они стали еще темнее.

Угольный, черный и все холодные оттенки, которые не видели солнца.

— Я знал, что ты нечто большее, чем можно предположить по твоей внешности. У тебя была такая чистая, невинная и очень красивая аура, но на самом деле ты не более чем грязная маленькая шлюха, не так ли? Все эти драки, беготня и гребаные махинации были лишь способом спровоцировать меня, чтобы я повалил тебя и трахал на четвереньках, как гребаное животное. Или, может быть, чтобы я прижал тебя головой к ближайшей поверхности, например, к этой стене, и наполнил тебя своей спермой.

Его свободная рука скользит по моим ноющим грудям, и он яростно сжимает одну из них.

— Скажи мне, ты думала обо мне, когда надевала это красное платье, или это было для Гарета?

Наслаждение начинается там, где он трогает мою грудь, и заканчивается в моем ядре, и все, что я могу сделать, это сосредоточиться на нем.

— Ответь на гребаный вопрос, Глиндон. Ты хотела, чтобы он пощупал эти милые маленькие сиськи и сделал эти бойкие соски твердыми? — Он щипает один, и я задыхаюсь. — Ты всегда хотела хорошего парня; жаль, что ты получила гребаного злодея.

— Это не для него… — задыхаюсь я.

— Еще раз, — он ослабляет хватку, чтобы я могла нормально дышать.

— Платье для... тебя, — признаюсь я на вдохе.

Мне кажется, это приведет его в восторг, но его лицо остается на грани.

— Это для меня, да? — Его рука скользит от моей груди к бедру, затем он задирает юбку моего платья до талии, обнажая мои бедра и нижнее белье. — Ты даже надела кружевные трусики и пришла готовая к тому, что тебя будут трахать. — Он теребит их пальцами, и я не могу притвориться, что закрываю глаза от ужаса. — Ты уверена, что это для меня? Или ты говоришь это, чтобы доставить мне удовольствие?

Я качаю головой.

— Мысль о том, что ты наряжаешься, чтобы соблазнить моего брата, сводит меня с ума. Мысль о том, что ты представляешь его гребаные пальцы на своей киске, заставляет меня злиться.

Его пальцы сжимаются на моем горле, и я словно снова задыхаюсь, хватая воздух через соломинку.

И самое неловко, что мои трусики полностью промокли, и я думаю, он это чувствует. Я думаю, он точно знает, какой эффект он производит на меня.

— Неужели ты думала, что я позволю ему трогать то, что принадлежит мне, и буду жить и рассказывать об этом? — Он обнимает меня за шею и наклоняет голову вниз, пока его губы почти не касаются моих, и я вижу свое отражение в его диких глазах.

Я действительно выгляжу настолько возбужденной?

Я вскрикиваю, когда он стягивает с меня нижнее белье и вводит в меня три пальца одновременно.

Из моего горла вырывается сдавленный всхлип, и хотя он должен быть вызван болью или дискомфортом, на самом деле он вызван облегчением.

С тех пор как он задушил меня, я постоянно нахожусь в режиме стимуляции, и со временем мне становится только хуже.

— Чувствуешь это? Это твоя киска принимает мои пальцы. Это твоя киска знает, кто, блядь, владеет ею, прикасается к ней и доставляет ей удовольствие. Если кто-то осмелится посмотреть на нее, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к ней, он станет статистикой МВД, я понятно обьясняю?

Из меня вырывается хныканье, и это тошно.

Меня тошнит.

Он явно угрожает причинить боль людям, но я не могу принять это во внимание.

Я капаю на его пальцы, раскачивая бедрами сначала бессознательно, потом намеренно.

— Это моя киска. — Толчок. — Моя собственность. — Толчок. — Блядь, моя.

Глухой вздох вырывается из моего горла, когда моя сердцевина пульсирует в ожидании оргазма. Но как раз когда я готова закричать, он вытаскивает свои пальцы.

Мои глаза расширяются, я смотрю на него, затем на то место, которое он определенно не удовлетворил.

— Ты не сможешь кончить после этого своего маленького шоу. Это не награда.

В воздухе раздается разочарованный звук, и я понимаю, что это я, когда он поднимает меня и бросает на кровать.

Я впервые могу дышать, но не сосредотачиваюсь на животных звуках.

Звуках, вырывающихся из меня, или боли между ног. Есть кое-что гораздо хуже. Киллиан.

Он стягивает рубашку через голову, обнажая твердые плоскости пресса и живота. При нынешнем напряжении его телосложение кажется массивным, оружием, способным причинить как удовольствие, так и боль.

Даже птицы с обломанными перьями, взлетающие по его бокам, кажутся более зловещими. Разрушительными.

Киллиан с бесконечной легкостью снимает брюки и боксеры. Он действительно не торопится с этим занятием, как будто точно зная, насколько меня нервирует его методичное спокойствие.

Я снова прижимаюсь к матрасу.

— Что, по-твоему, ты делаешь?

— Что, я делаю? — Он подходит ко мне с грацией черной пантеры. —Заканчиваю то, что начал.

— Киллиан...

— Да, Глиндон?

— Прекрати... Я имею в виду, давай поговорим об этом.

— С меня хватит разговоров.

— Я буду кричать.

— Во что бы то ни стало, кричи. Никто тебя не услышит, а если и услышит, то мы можем трахаться на их крови, если ты не брезгуешь.

Кажется, меня сейчас вырвет. Я бы хотела, чтобы это он пытался напугать меня и что в глубине души это были пустые слова, но это Киллиан, в конце концов.

Он уже на мне, его рука сжимает мое платье. Я пытаюсь остановить его, когда он стягивает одежду через голову и отбрасывает ее. Я пытаюсь бороться, когда он расстегивает мой лифчик и бросает его на пол. И в своих попытках я не думаю о том, что делаю — мои руки летают повсюду, пока я не оказываюсь обнаженной в его руках.

Это паника, думаю я.

Если я не возьму себя в руки, то проиграю еще до того, как начну бороться. Киллиан лежит на мне сверху, и его пальцы перебирают мои соски так, что они оба затвердели до чувствительных пиков.

— Я никогда не насыщусь твоими великолепными сиськами.

Я кладу дрожащую руку на его грудь, на физическое совершенство, которое представляет собой его живот и рельефные мышцы, и стараюсь максимально смягчить свой голос.

— Ты сказал, что дашь мне время.

Он не убирает мою руку, но и не толкает меня вниз и не раздвигает мои ноги. Его пальцы продолжают перебирать мой сосок туда-сюда, туда-сюда в мучительном ритме.

— Это было до того, как ты решила, что соблазнить моего брата — хорошая идея.

— Я не соблазняла его.

— Его губы были на твоих.

— Как губы и язык Черри были на твоих.

— Твоя ревность меня чертовски возбуждает, но я не целовал Черри. Она поцеловала меня.

— И я не целовала Гарета.

— Хм. —тОн сильно щипает мой сосок, и я хнычу. — Это так?

— Да, я клянусь. Я не хотела его целовать.

— Или узнать, какие у него губы на вкус?

— Или это. — Я смягчила свой голос.

— Хорошая мысль. Они, наверное, отвратительны. — Он ласкает мои соски. сейчас, больше удовольствия, чем боли, но это мягкий тип удовольствия, удовольствие, которого недостаточно, чтобы стимулировать мое ядро, но я могу смириться с этим, если смогу приручить тигра.

— Киллиан, пожалуйста. — Я пробую и толкаю его. Он с удивлением позволяет мне, и я делаю это снова, пока он не оказывается почти на спине.

Но прежде чем он ложится, он становится твердым, как гранит.

— Хорошая попытка, детка. Ты почти довела меня до этого. Я так чертовски горжусь тем, как проявляется твоя хитрая натура.

У меня перехватывает дыхание, когда он широко раздвигает мои ноги и устраивается между ними.

— Но нам нужно свести счеты. Видишь ли, вокруг тебя постоянно плавают всякие паразиты, потому что я еще не предъявил свои права, и это нужно изменить.

Я медленно закрываю глаза, признавая свое поражение. И в тот момент, когда я это делаю, меня охватывает чувство, которое я никогда не думала испытать при данных обстоятельствах.

Облегчение.

Полное, абсолютное и ни с чем не сравнимое облегчение.

— Ты собираешься причинить мне боль? — Пробормотала я.

— Ты хочешь этого?

— Да. — Мое слово едва слышно, но оно кажется таким правильным, таким освобождающим.

— Я постараюсь не делать тебе больно... сильно.

Не старайся, хочу сказать я, но держу это при себе.

— Смотри на меня, когда я буду трахать тебя, детка.

Я не хочу.

Это просто напомнит мне о том, кто я есть. О том, какой девиантной я стала.

Киллиан — самый страшный монстр, которого я знаю, но он единственный человек, которого я желала с извращенной решимостью.

Единственный человек, который провоцирует скрытую часть меня из тени и заставляет меня смотреть на нее под светом.

Сначала это некомфортно, но со временем это... так спокойно.

— Я сказал, — его пальцы сжимают мое горло, когда он высоко поднимает мою ногу и входит в меня одним безжалостным движением. — Посмотри на меня.

Мои глаза распахиваются, сталкиваясь с его глазами, когда жгучая боль разрывает меня изнутри.

— Черт, — ворчит он. — Я знал, что ты будешь такой тугой и чертовски идеальной для меня, детка.

Я вскрикиваю от боли и чего-то еще, чего я не могу определить. О Боже, я мокрая как никогда в жизни, но мне все равно больно.

Так больно, что слезы текут по моим щекам.

Больно настолько, что удовольствие разливается между ног.

Прикосновения его пальцев на моей шее добавляет примитивный тип стимуляции, которая лишает меня дыхания и мыслей.

Это похоже на внетелесный опыт, когда я плыву в параллельной вселенной, которая доступна только моему разуму.

— Твоя кровь пачкает простыни, — простонал Киллиан. — Ты видишь церемонию приветствия, которую твоя киска устраивает для меня?

Я качаю головой, но он приподнимает меня за шею и заставляет увидеть пятна крови на белых простынях. Он заставляет меня видеть, как входит и выходит его член, покрытый кровью и возбуждением, когда он входит в меня.

Его интенсивность нарастает с каждой секундой, и так же крепко, он держит меня за шею.

— Ммм. Я знал, что красный — мой любимый цвет.

Он снова толкает меня на спину и прижимает к себе так легко, что я вздрагиваю.

Причудливые эмоции проплывают во мне, чем больше он контролирует меня. Чем больше он доминирует надо мной, делая меня совершенно беспомощной.

Без слов он говорит мне, что у меня нет права голоса, что если он хочет разрушить меня, он это сделает. Если он хочет сломать меня, он это сделает.

Вместо того чтобы причинить мне боль, он предпочитает трахнуть меня.

Не так красиво, определенно без нежности в его теле, но я могу сказать, что он сдерживался, когда впервые вошел в меня.

Я также могу сказать, что это не пришло к нему естественно, и он, вероятно, боролся со сдерживанием своего зверя.

Я вижу это по тому, как его толчки стали более интенсивными. Мое тело скользит по матрасу, и если бы не его ладонь, огибающая мое бедро, и не его хватка на моем горле, я бы свалилась с кровати.

Он прикасается с таким неоспоримым превосходством, что единственное, что я могу сделать, это сдаться и полностью отпустить его.

С каждым толчком он входит глубже, сильнее. Звук моего возбуждения и движения, входящие и выходящие, доводят меня до исступления и безумия.

Никто не говорил мне, что через меня будет проходить бесконечное количество эмоций одновременно.

Никто не говорил мне, что это будет так... потусторонне.

Наслаждение разливается между моих бедер, и острая боль утихает. Боль еще есть, возможно, из-за его размеров, но ее заглушает пульсирующее эротическое трение, которое возникает сразу после этого.

Затем он ударяет по тайному месту, раз, два. Мой рот открывается в бессловесном крике, прежде чем из меня вырываются всевозможные звуки.

— Посмотри, как ты запуталась, маленький кролик. Ты уверена, что не хотела, чтобы я трахнул тебя совсем недавно? Потому что ты создана для моего члена. — Он оседает на колени и закидывает мою ногу себе на плечо. — Держи его там, детка, и, возможно, тебе захочется подержаться за простыни.

Я не понимаю, что он делает, пока он не выходит почти до конца, а затем снова входит. Другой угол придает ему новую глубину, которая заставляет мои губы раскрыться.

Мое сердце бьется все чаще и чаще, пока я не боюсь, что оно упадет на пол.

Я не могу сдержать звуки, которые вырываются у меня изо рта, и даже когда я хватаюсь за простыни, невозможно удержаться посреди его животного ритма, который становится все более интенсивным с каждой секундой.

— Киллиан... помедленнее...

Его глаза пылают цветом, которого я никогда раньше не видела — светло-голубым, живым голубым. Такой яркий синий, что почти невозможно представить его на ком-то вроде него.

Он вводит снова, глубже.

— Я не думаю, что смогу сдержать свое обещание и не причинять тебе сильной боли, детка.

Я покачиваю бедрами и отпускаю простыни, чтобы положить дрожащую ладонь на его грудь, приподнимаясь. Я думаю, что он отшлепает мою руку, так как ему не очень-то понравилось, как я прикасалась к нему вчера.

Но он позволяет мне немного приподняться, ослабляя свою хватку на моей шее, хотя он не отпускает меня. Мы меняем положение так, что я оказываюсь в его объятиях, так как сижу еще выше.

— Все хорошо… — шепчу я, стараясь соответствовать его входу и выходу.

— Если ты думаешь, что это поможет мне быстрее кончить и отвлечет меня от твоего дела…, — он прерывается, его ритм немного сбивается, когда я скольжу ладонью от его груди к шее, а затем к щеке. — Какого хрена ты сейчас делаешь?

— Связь, когда-нибудь слышала об этом?

— Не будь дурой. Если ты влюбишься в меня, тебе будет только больно.

— Того, что ты беспокоишься о том, что мне будет больно, уже достаточно.

— Не беспокойся. — Толчок. — Думай.

— По крайней мере, ты думаешь обо мне. —тМой голос ломается.

— Не романтизируй меня, иначе будешь съедена заживо.

— Разве ты уже не ешь меня?

— Это не еда. Это закуска.

Я верю каждому его слову, и я знаю, что то, что будет дальше, возможно хуже, но я все равно сокращаю расстояние между нами и прижимаюсь губами к его губам. Они удивительно мягкие, хотя тонкие и немного грубые, как и у него.

— Как насчет этого? — Шепчу я ему в губы.

— Все еще не ешь. — Он пихает меня к себе на колени и впивается в меня снизу. — Открой рот.

Когда я открываю, он большим пальцем подгибает мою челюсть.

— Высунь язык.

Я медленно высовываю его, и он засасывает его в рот, прикусывает и целует меня с открытым ртом, его губы сталкиваются с моими в том же ритме, в котором его член входит в меня.

Я никак не могу продержаться долго.

И не продержусь.

Все мое тело погружено в транс, полностью и без остатка изнасилованное монстром.

Полное и абсолютное насыщение.

Я кончаю с криком, который он глотает своими губами, давая мне лишь фрагменты воздуха.

Но он продолжает и продолжает, пока я не думаю, что он никогда не кончит.

Он останавливается каждые несколько минут, чтобы сменить положение. Сначала я лежу на боку, потом я лежу лицом вниз, а он сверху. Затем я встаю на четвереньки, и он позади меня. Все это время он кусает меня за грудь, плечи, бедра, ляжки — везде, куда только может дотянуться его рот.

Наконец, он снова кладет меня себе на колени, и его спина выпрямляется. Его рука на моем горле сжимается, а его губы захватывают и засасывают мои, превращая их в синяки.

— Блядь, — ворчит он, пока его бедра дергаются. — Блядь, блядь, я мог бы оставаться в твоей киске вечно.

Затем я чувствую, как он дергается и высвобождается глубоко внутри меня. Он вырывается, затем собирает свою сперму пальцами и снова вводит их в меня. Снова и снова, пока я не думаю, что снова кончу.

— Мы не можем допустить, чтобы ты утратила капли.

Я наполовину оцепенела, не в состоянии разобраться в окружающей обстановке, но я чувствую, как он кладет меня на матрас.

Я также чувствую, как уходит его тепло, прежде чем он снова возвращается и что-то нежное кладет мне между ног.

Я вздрагиваю всем телом, когда он целует мои складочки и шепчет им:

— Ты сохранила эту киску для меня, потому что только я могу владеть ею, детка.

Глава 22

Киллиан

Постукивание.

Нажатие.

Постукивание.

Звук моих пальцев, барабанящих по подлокотнику кресла, течет с ровным ритмом.

Но в моих костях нет ни малейшего проблеска спокойствия. На самом деле, бушующий ранее шторм усилился до такой степени, какой я еще не испытывал.

Хаос в доме утих, все ушли или разбежались по участку, как крысы.

А я здесь.

В полумраке — моей естественной среде обитания — смотрю на девушку, которая испортила всю мою систему.

Глиндон крепко спала с тех пор, как я наполнил ее своей спермой. Когда я вышел из нее, ее кровь была вся на моем члене и на простынях, и эта сцена заставила меня напрячься снова и снова. Но поскольку она устал, то сразу отключилась.

Я не стал менять простыни. Я оставил ее лежать там, обнаженную, с раздвинутыми ногами и засохшей кровью между бедер. За этой сценой я наблюдал со своего места на стуле напротив кровати, прикуривая одну сигарету за другой.

Глиндон не замечает раздражающих изменений, происходящих во мне, которые имеют мало общего с состоянием моего полутвердого члена, поскольку она продолжает дремать. Ее пухлые губы слегка приоткрыты, щеки слегка покраснели, а фиолетовые следы покрывают ее сиськи, бедра, шею, живот, бедра.

Везде.

Она — карта моего творения. Потенциальный шедевр в процессе создания, и все же, этого... недостаточно.

С самого начала я понял, что мне нужна стимуляция, чтобы заглушить постоянную потребность в большем.

И больше.

И еще, блядь, больше.

Отец заметил мои наклонности и отдал меня в спорт с высокими нагрузками и взял меня на охоту. Это были его решения для удовлетворения моей бесчеловечной потребности в эйфории.

Однако они не могли продержаться долго, и желание затмило их. Поэтому я начал бороться и трахать каждого движущегося человека. Я дошел до такого жесткого насилия, которое бывает только в фильмах про снафф.

Но секс был лишь временным решением. Пластырем. Обезболивающее, которое теряло свой эффект вскоре после окончания акта. А иногда и во время.

Я терял интерес, и единственная причина, по которой я продолжал трахаться, заключалась в том, чтобы все закончилось, надеясь и разочаровываясь в бездарной разрядке.

Часто секс надоедал мне до слез, даже с кнутом, кляпом и веревками.

Часто я обходился без него неделями, потому что хлопоты и драма, связанные с поиском подходящей для траха дырки, того не стоили.

И только в ту ночь на утесе я испытал самую сильную и быструю разрядку за... целую вечность.

Я решил, что трах будет более приятным, но я не знал, что это приведет меня на неизвестную территорию. У меня достаточно хорошие навыки дедукции, чтобы понять, насколько сильно Глиндон меня заводит, даже не пытаясь — до сих пор не могу точно определить, почему, — но влечение, несомненно, есть.

Но чего я не осознавал, так это уровня разрядки, которую я могу получить с ней. Это похоже на тот первый раз, когда я разрезал мышей и увидел, что у них внутри. Это кайф обладания чьей-то жизнью между пальцами. В буквальном смысле.

Я мог бы одним движением руки перерезать ее хрупкое горло и отправить ее в другую вселенную. Но вместо того, чтобы бороться, как обычно, она сдалась и даже пришла благодаря этому.

Глиндон поверила мне, что я не сломаю ей шею.

Ей не следовало этого делать. Я обычно не душу голыми руками, потому что даже я не доверяю своей собственной силе или жажде крови. Мои демоны могут взять верх в любой момент и заставить меня случайно убить кого-нибудь. И тогда возникнут проблемы со скрытием преступления и бла-бла-бла.

Контроль импульсов — моя сильная сторона, но это было не так, когда я был внутри этой гребаной девчонки. Мои импульсы вышли из-под контроля, и я знаю это, потому что я подумывал задушить ее до смерти, пока она разваливалась на моем члене.

Но она сделала кое-что.

То, что я обычно не позволяю, потому что это разрушает мой контроль. Глиндон, кажущияся невинной, абсолютно невежественным кроликом, прикоснулась ко мне.

Снова и снова.

И, блядь, снова и снова.

Сначала она была нерешительной, дрожала, как хрупкий листок, но стоило мне позволить ей хоть дюйм, как она становилась смелой и брала милю.

Ее ладони были на моей груди, шее и по всему лицу. Она не переставала прикасаться ко мне, пока я целовал ее, кусал ее губы и пробовал на вкус ее кровь.

Она не переставала прикасаться ко мне, прижиматься ко мне, впрыскивать свой яд в мои вены, пока я не стал дышать только ее возбуждением и ее гребаными фруктовыми духами.

Я выпускаю длинную струйку дыма, наклоняю голову, когда она переворачивается на спину, слегка раздвинув ноги. Ее розовая киска находится на виду, выполняя какой-то бессловесный талисман, чтобы притянуть меня ближе.

Мысль о том, что кто-то, кроме меня, видит ее в такой позе, сжимает мои мышцы, вызывая потребность в насилии.

Моя кровь закипает при воспоминании о том, как Гарет коснулся ее губ, прижался к ней, попробовал ее на вкус, прежде чем у меня появился шанс.

Может быть, мне стоит вывести его из строя, в конце концов, сбить с него спесь. Или, может быть, мне нужно сыграть на его бесполезной гордости и хрупком гребаном эго, чтобы он больше не думал о том, чтобы прикоснуться к тому, что принадлежит мне.

Мысль о насилии проносится по всему моему организму, я докуриваю сигарету и медленно поднимаюсь со стула.

Теперь я должен отметить, что дискомфорт от моего стояка доставляет хлопоты, но мне удается подавить желание ворваться в ее киску.

Если бы это был кто-то другой, мне было бы похуй — вообще-то, я бы не хотел их сразу после того, как трахнул их.

Но по какой-то причине я не хочу причинять ей еще больше боли... пока. Она умоляла меня притормозить, плакала в подушку и говорила мне своим сладким голоском, что больше не может этого вынести.

И хотя это заводило меня и заставляло ее кончать больше раз, чем любой из нас может сосчитать, я, вероятно, толкнул ее за пределы ее возможностей.

Я сажусь на колени у края кровати и хватаю ее за лодыжки, подталкивая ее к себе.

Низкий стон срывается с ее губ, но она не двигается, когда я закидываю ее ноги себе на плечи.

Подушечки моих пальцев нежно впиваются в плоть ее ног, раздвигая их, прежде чем я облизываю внутреннюю поверхность ее бедра.

Я привел ее в порядок раньше. Опять же, то, чего я обычно не делаю, но я хотел сделать это для нее, но все же есть немного ее засохшей крови. Так что я слизываю и это тоже, мой язык наслаждается вкусом ее возбуждения.

Вид моей спермы, смешанной с ее соками, наполняет меня неистовым чувством собственничества, и я скольжу от ее щели к отверстию ее влагалища.

Стоны Глиндон эхом разносятся в воздухе, а маленькие пальчики запутываются в моих волосах. Я поднимаю голову, и, конечно же, ее глаза все еще закрыты, но ее сиськи поднимаются и опускаются в усиленном ритме. Одного вида ее набухших розовых сосков достаточно, чтобы мне захотелось ее трахнуть.

Я оставляю эту мысль на другой день и дразню ее складки свободными пальцами. Она выгибает спину, ее температура повышается. Когда я чувствую, что она близко, я засовываю свой язык в ее отверстие.

Глиндон дергается в моих объятиях и хнычет. Мои движения становятся более контролируемыми, когда я вхожу и выхожу из ее отверстия, трахая ее языком, как будто мой член глубоко внутри нее. Затем я съедаю ее до тех пор, пока она не начинает дрожать, а ее пальцы не дергают меня за волосы.

Когда я чувствую, что волна спадает, я поднимаю голову и встречаюсь с ее полуоткрытыми глазами.

— О, Боже мой, — выдыхает она.

— Правильно, твой бог. Поклоняйся моему алтарю, детка.

Я облизываю губы, демонстративно высовывая язык, чтобы поймать каждую каплю ее пьянящего возбуждения. Мне никогда не нравилось есть киску, но я мог бы наслаждаться ее киской целую гребаную вечность.

— Ты наконец-то проснулась, солнышко. Мне стало скучно. Хотя шоу обнаженной натуры было приятным развлечением. Я уже упоминал, что мне нравится, когда ты голая? Но только для меня, потому что, если кто-нибудь еще увидит тебя голой, у нас на руках будет убийство, и это будет просто трагично и сложно.

Ее живот и сиськи все еще поднимаются и опускаются в нерегулярном ритме, когда она глотает.

— Ты... не сделал этого.

— Что? Совершал убийство? Пока нет, но мой брат считает, что это вопрос времени, а не «если».

— Я серьезно. — Она пытается оттолкнуться, но моя хватка на ее бедрах удерживает ее на месте. — Ты только что набросился на меня, пока я спала?

Улыбка приподнимает мои губы.

— Ты не могла бы так уснуть, если бы кончила мне на язык. Кроме того, я сказал тебе, что твой отвратительный, красивый рот заводит меня, так что, если ты не в настроении для двадцатого раунда, тебе следует немного сдержаться.

Пунцовый румянец покрывает ее щеки, и она поворачивает голову в сторону, ее пальцы впиваются в простыни. Затем, поскольку ей нравится провоцировать меня ради спортивного интереса, она снова пытается вырвать свою ногу из моей хватки.

— Не делай этого. — Я ущипнул ее за клитор, и она ахнула, звук подействовал на меня сильнее, чем следовало бы. — Если ты снова попытаешься отстраниться от меня, это только разозлит меня.

— О, мне очень жаль. Должна ли я радоваться тому, что ты прикасаешься ко мне? Устроить вечеринку или что-то в этом роде?

— Осторожно, — моя челюсть сжимается.

— Или что? Ты трахнешь меня? — Она фыркает. — Ты уже избавился от девственности.

— Это только начало, а не конец, детка. — Я позволяю ее ногам упасть на матрас и ползу по ее телу, пока моя грудь не накрывает ее. Затем, понимая, что я, вероятно, раздавлю ее, я переворачиваю нас так, что моя спина соприкасается с матрасом, и она оказывается на мне сверху.

Чтобы убедиться, что она не попытается выкинуть что-нибудь смешное, я зажимаю ее ноги между своими и позволяю своим пальцам запутаться в ее волосах, немного их растрепав.

Немного запутал ее.

Иногда она настолько совершенна, что меня это чертовски бесит.

Потому что, хотя слова Гарета для меня ничего не значат, он прав насчет оболочки. У него есть стержень. Тот факт, что наши разногласия всегда будут стеной между нами, наполняет меня еще большей яростью.

Она опирается на свои руки, которые лежат у меня на груди, и поднимает голову, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, нахмурив брови.

— Начало, а не конец? Что это должно означать?

— Я не знаю, — рассеянно говорю я, наблюдая за тем, как мои пальцы прокладывают путь по ее каштановым светлым волосам и вниз по горлу. Мои чувства сейчас одержимы бурлящей точкой пульса, которая почти выпирает из ее зеленоватой вены.

Интересно, как она выглядит изнутри, посреди всей этой крови? Что еще я могу найти?

Но это означает, что мне придется вскрывать ее, как всех этих посмертных пациентов, и эта мысль вызывает тошноту в моем желудке.

Если я загляну внутрь нее, я потеряю ее голос, ее тепло, ее темперамент и даже наши раздражающие ссоры. Все.

Я не хочу, чтобы она умерла.

Черт.

Я действительно не хочу ее смерти и готов бороться со своими демонами, чтобы они отказались от желания заглянуть внутрь нее.

— Ты хотел моей девственности и ты ее получил. Что еще тебе нужно? — Ее испуганный голос делает меня чертовски твердым, и это неудобно, учитывая мои попытки не напрягаться.

— Я никогда не говорил, что мне нужна только твоя девственность. Это твое собственное предположение, и я не несу за него никакой ответственности. Кроме того, теперь, когда девственной плевы нет, я могу трахать тебя когда угодно и как угодно, не обращая внимания на твою излишнюю драматичность.

Она издала дрожащий вздох.

— Как долго я должна раздвигать ноги, чтобы ты получил достаточно?

— Я еще не решил, и перестань вести себя так, будто тебе это не нравится, когда твой вкус все еще на моем языке, а твои крики удовольствия отдаются эхом в моих ушах. Я могу выглядеть спокойным, но твое поведение действует мне на нервы.

Ее взгляд остается на месте, и я знаю, что это требует от нее некоторых усилий, потому что она дрожит на мне, явно напуганная, но все еще отказывается отступить.

— Посмотри на это. Теперь ты знаешь, что я чувствую все время.

— Твоя игра в сарказм улучшилась.

— Училась у лучших. — Вероятно, поняв, что ей некуда деваться, она расслабляется и кладет голову на руки. — Это твоя комната?

Я издаю утвердительный звук, и она долго осматривает всю черно-белую мебель, шторы и стол. Единственное цветовое пятно — это красная игрушечная машинка, которая была у меня с детства.

— Это... безлико, — шепчет она.

— Личное переоценивают.

— Ты можешь хоть на секунду не быть прагматичным?

— Как еще я могу заставить тебя покраснеть, как девственницу? О, прости, ты больше не девственница.

— Очень смешно.

Я ухмыляюсь, зажав белокурую прядь между пальцами.

— Я живу, чтобы развлекать. —Она бросает на меня взгляд.

— Ты выглядишь таким довольным собой.

— Это потому, что я доволен. — Я потираю свою полутвердую эрекцию о ее живот. — Ты достаточно отдохнула для еще одного раунда?

— Пожалуйста, не надо. Мне так больно, что я едва могу дышать, не чувствуя дискомфорта.

— Ты имеешь в виду ощущение моего члена внутри тебя. — Я улыбаюсь, когда она снова краснеет и хватаю ее за щеку одной ладонью, заставляя ее стонать.

— Что ты делаешь?

— Расслабься. Я не собираюсь тебя трахать.

Она смотрит на меня подозрительно.

— Ты правда не будешь?

— Нет, если тебе так больно. В конце концов, ты сказала «пожалуйста».

Я глажу кожу ее задницы, затем скольжу ладонью вверх к бедрам, пока не чувствую, как она расслабляется на мне.

Но она продолжает смотреть на меня с недоверием.

— Что?

— Я просто не могу поверить, что тебя может остановить «пожалуйста». Если бы я знала, я бы умоляла раньше.

— Это бы меня не остановило. Если я решу трахнуть твою киску, никто, включая тебя, не сможет меня остановить.

— Ты хочешь сказать, что не хочешь трахать меня сейчас?

— Хочу, но я также не хочу причинять тебе боли.

— Ты сделал это той ночью у обрыва. — Ее голос мягкий.

— Я знаю, ты не готова признать это, но я что-то почувствовал от тебя, иначе бы я не стал продолжать.

— Что-то вроде чего?

— Твое желание.

— Я бы ни за что не почувствовала желания к тебе при таких обстоятельствах.

— Ты просто оправдываешься.

— Нет, я просто рассказываю тебе свою версию истории. Так ты даже не сожалеешь?

— Ты знаешь, что я этого не чувствую. И я не буду извиняться за то, что нам обоим понравилось.

— Я не наслаждалась этим. — Ее плечи трясутся от того, как сильно она пытается подавить свою природу.

Я хочу подтолкнуть ее еще больше, заставить ее признать свою истинную сущность, но что, черт возьми, я буду делать, если она начнет плакать?

Ее слезы, вне секса, делают со мной дерьмо. Плохое дерьмо.

Когда я молчу, она извивается в моих руках, и, к моему удивлению, не для того, чтобы отстраниться, а скорее, чтобы найти более удобное положение.

— И еще, ты не использовал презерватив.

— И что? Я знаю, что ты принимаешь противозачаточные.

— Откуда ты это знаешь? Я уверена, что не писала об этом на IG.

— Но тебе вставляли внутриматочную спираль в больнице, где я интернируюсь. У меня есть доступ к записям.

— Когда-нибудь слышал о конфиденциальности?

— Да. Профессора постоянно об этом говорят.

— И ты все равно нарушил ее. Это незаконно, знаешь ли.

— Раньше меня это не останавливало.

— Тогда... как насчет венерических заболеваний, разве ты не похож на мистера Мужика или что-то в этом роде?

— Нет, мисс бывшая девственница. Я не мужчина-шлюха. На самом деле, у меня не было секса последние два месяца, и я чист. Я всегда пользуюсь презервативами.

— Не со мной.

— Не с тобой, — повторяю я. — Иначе как бы я почувствовал твою кровь на своем члене?

— Может, хватит говорить как гад?

— Горячий гад.

— Урод есть урод. — Она прочищает горло. — Я не могу поверить, что ты не занимался сексом целых два месяца.

— Чудеса случаются.

— Почему?

— Потому что секс стал скучным, а я бы не хотел быть скучным до смерти.

— Мне трудно в это поверить, учитывая, что ты упорно трахаешь меня.

— Ты другая.

Я чувствую, как учащается биение ее сердца о мою грудь, даже когда ее лицо остается прежним.

Новая резолюция — всегда быть в состоянии почувствовать ее пульс, потому что он, блядь, никогда не лжет.

В отличие от нее.

— Так вот почему ты даешь мне тайм-аут? Потому что я другая?

— Я же говорил тебе, я могу быть милым.

Она фыркнула.

— Тебе действительно стоит перестать называть свою пониженную версию милой, когда это всего лишь спокойная фаза.

— Пониженная версия?

— У тебя бывают моменты, когда ты немного дружелюбен, но они часто заглушаются твоей дьявольской стороной.

— Потому что ты ее провоцируешь.

— Значит, это моя вина, что твоя натура дьявольская.

— Нет. Но ты можешь пробудить мою хорошую сторону, если захочешь. Это потребует усилий, поскольку это не дается мне естественно, но это можно сделать.

— И как мне это сделать?

— Иногда тебе не нужно пытаться. Как сейчас. Просто иметь тебя такой послушной в моих объятиях — этого достаточно.

Ее губы раздвигаются, что свидетельствует либо об удивлении, либо о прикосновении к ее душе, либо и то, и другое. Надеюсь, и то, и другое.

Мне нравится проникать под ее кожу. Это так близко к тому, чтобы увидеть ее изнутри без того, чтобы ее кровь украшала мой ковер.

Она прочищает горло.

— Могу я спросить тебя кое о чем?

— Ты уже спросила.

Она закатывает глаза.

— Могу я задать другой вопрос?

— Тебе не нужно спрашивать разрешения, чтобы спросить меня о чем-либо.

Ее горло работает вверх и вниз, сглатывая, и я едва могу сопротивляться желанию необходимости обхватить пальцами ее шею. Это плохо.

Обычно я не люблю удушение вне секса. Но, возможно, статус наготы наших тел — это то, что провоцирует меня.

Или я хочу в это верить.

— Раньше, если бы я сказала «нет"»и попросила тебя остановиться, ты бы остановился?

— Почему ты задаешь гипотетический вопрос, когда все уже сказано и сделано?

— Потому что

— Чушь. Ты чувствуешь вину за то, что хотела меня, и пытаешься убедить себя, что не смогла бы остановить это, даже если бы попыталась.

— Могла бы я это остановить? — Шепчет она.

— Может быть, а может быть, и нет.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который ты можешь получить.

Она издает разочарованный звук, затем замолкает, вероятно, обдумывая методы, как получить желаемое или вывести меня из себя. Похоже, она знает толк в этом.

После некоторого времени полной тишины она протягивает руку в мою сторону. Сначала нерешительно, но потом становится смелее и скользит пальцами по моей коже.

— Почему ты сделал татуировку в виде вороны?

— Это ворон, а не ворона.

— Не такая уж большая разница.

— Наоборот. Вороны — это все о плохих предзнаменованиях и плохой судьбе, терминология, в которую я не верю.

— А разве у ворон нет такой же символики?

— Нет. Вороны связаны со смертью — скорее духовной, чем физической. Я сделал эти татуировки после того, как я убил импульсивного, неспособного к самоконтролю, откровенно жестокого Киллиана. Он был позором для уравновешенного меня из настоящего.

— Или он просто хотел, чтобы его поняли. — Ее тихое бормотание эхом отдается в воздухе, затем она поджимает губы, словно сожалея о сказанном.

Мое тело напрягается. Это первый гребаный раз, когда кто-то сказал такое о моей менее утонченной версии.

И я не знаю, стоит ли мне задушить ее за это.

Я обхватываю руками ее талию и поднимаю ее на ноги.

Она задыхается и машинально прижимается ко мне, когда я делаю шаг к ванной.

— Что ты делаешь?

— Я собираюсь позаботиться о этой назойливой боль, прежде чем трахнуть тебя снова.

Глава 23

Глиндон

— Я ожидал предательства от кого угодно на свете, но только не от тебя, Глин. Ты действительно бросаешь меня?

Мои глаза открываются, и в воздухе раздается гортанный звук. Это мое дыхание, понимаю я, сглатывая слюну, собравшуюся во рту.

Я пытаюсь встать, но какая-то тяжесть удерживает меня на месте.

Киллиан.

Или, скорее, его огромное тело.

Я смываю сон с глаз, ощущая его голую кожу на своей. Я все еще на его груди, моя мягкость драпируется на его твердости. Я чувствую себя такой маленькой в его объятиях, но в то же время... такой защищенной.

Я даже не подумала о его чудовищной природе, когда заснула в его объятиях после ванны.

То, что началось как лечение моей боли, закончилось тем, что я трахалась на краю ванны с задницей в воздухе и пальцами, держащимися за стену. В буквальном смысле.

Хотя я кончила дважды, Киллиан не торопился, даже больше, чем в первый раз, и я честно думала, что потеряю сознание от всего этого возбуждения, пронизывающего меня насквозь.

Когда он наконец кончил, то поцеловал меня в лоб, как обожаемый любовник, и оставил меня отмокать в воде, полуоцепеневшую, более болезненную, чем в первый раз, но такую безмерно счастливую.

Потом он вышел из ванной и вернулся, чтобы помочь мне ополоснуться, а затем отнес меня на кровать, простыни на которой были заменены.

Когда я хотела одеться, он оттолкнул мою руку.

— Не надо. Я хочу иметь доступ к твоей киске в течение ночи.

— Нет, если только ты не в настроении отвезти меня в отделение скорой помощи утром.

Он лишь усмехнулся, пробормотал:

— Очаровательно, — а затем прижал меня к себе, как будто это была самая естественная поза в мире.

Я из тех, кто почти не спит в незнакомых местах. Это защитный механизм, чтобы я могла убежать при любой возможности.

Так как же я могу спать в объятиях дьявола?

Хотя он великолепный дьявол со стальным телом. Даже когда он спит, я чувствую твердость его живота и груди напротив моей груди и живота и его... член между моих ног. Он определенно полутвердый и готов к большему.

Ему когда-нибудь бывает достаточно?

Вообще-то, нет. Я не хочу знать ответ на этот вопрос.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Это почти как если бы он проснулся — то же самое вечное выражение, пустота в нем, жесткие грани его черт, которые принадлежат модели.

Его привлекательная внешность всегда была оружием в его играх на уничтожение, поэтому я старалась не обращать на нее внимания, но он так красив. Так жестоко красив. Я могла бы смотреть на него весь день.

И я начинаю сексуализировать этого ублюдка.

А это опасно.

Потянувшись сзади, я потянула его за руку, лежащую на моей спине и медленно опускаю ее на матрас.

Я жду секунду, затаив дыхание, на случай, если он пошевелится.

Когда он не делает этого, я кладу ладони по обе стороны от его лица и приподнимаюсь. Его член скользит между моих бедер, и с его губ срывается низкий хрюкающий звук.

Я замираю, ожидая, что меня прижмут его смертоносные глаза и огромный вес, но он остается на месте.

Фух.

Боже, я могла бы убить его прямо сейчас. Может быть, задушить его, пока он спит, и избавить мир от его зла.

Но даже если я допускаю такую мысль, это просто не я.

С огромным дискомфортом и всплесками боли мне наконец удается, спотыкаясь, встать с кровати. Мне требуется несколько попыток, много вдохов и внутренних проклятий, чтобы надеть свою одежду — без нижнего белья, потому что я не могу его найти.

Вероятно, оно все равно испорчено.

Подняв с пола телефон, я морщусь от дюжины сообщений от друзей, затем засовываю его в лифчик и замираю, когда понимаю, что от меня пахнет им. Древесным, как его гель для душа, которым он меня намазал, но я также пахну сексом.

Который я начинаю ассоциировать только с ним.

Я бросаю последний взгляд на комнату.

Она такая же клиническая, как и Киллиан. Настолько безличная, что это могла бы быть спальня любого другого человека, если бы не медицинские книги на полках.

Я отступаю назад, не сводя с него глаз. Я ни за что не отдам ему свою спину после того, что было раньше.

Это стоило мне девственности.

Не то чтобы я считала это чем-то особенным. Я действительно никогда не находила никого, кому бы я хотела отдать ее, даже если это сделало меня изгоем в моей предыдущей школе и среди моих друзей.

Не говоря уже о том, что все парни, которые были у меня в школе, проверялись лично Лэндоном, и что-то мне подсказывает, что он угрожал им убийством, если они дотронутся до меня.

Меня это немного беспокоило, но не настолько, чтобы я закатила истерику.

Правда в том, что я была слишком апатичной, и, как бы мне ни было неприятно это признавать, я никогда не хотела никого с тем же огнем, который я чувствую к Киллиану.

Но я начинаю понимать, что ему нужна не только моя девственность, как я думала вначале.

Киллиан будет идти по нарастающей, как на войне — он будет хотеть все больше и больше, пока я не буду полностью истощена.

Пока у меня не останется ничего, чтобы отдать.

У него такой тип интенсивности. Шторм, который ты чувствуешь только тогда, когда он разрушает тебя изнутри.

В прямом и переносном смысле.

Поэтому я должна стараться держаться подальше и защищаться. Это будет истощать меня, и я, вероятно, буду ненавидеть себя за это, но это нормально.

Я могу это сделать.

Медленно, я открываю дверь и выхожу на улицу босиком, держа в руках свои ботинки.

Оказавшись на безопасном расстоянии, я надеваю их и направляюсь туда, где, как я помню, находится лестница.

Я прохожу несколько комнат — гораздо больше, чем нужно четырем людям. В этом особняке легко могла бы разместиться целая армия.

Или, может быть, призраки.

Готический стиль с его барочными обоями, мрачной мебелью и старинными канделябрами определенно придает ему атмосферу, подходящую для встреч с преступным миром.

Единственный свет исходит от тусклых хрустальных люстр, висящих над залами и над круговой лестницей.

Жуткая тишина пронизывает воздух, и не помогает то, что сейчас четыре часа утра. Я начинаю отчетливо слышать стук своего сердца.

Успокойся. Я же не делаю ничего плохого. Я просто пытаюсь уйти.

Хотя, может, я могу пошарить вокруг, вдруг там есть что-то, что можно раскрыть о Девлине.

Я быстро отбрасываю эту мысль. Меня просто поймают, будь то охранники или Киллиан. А я действительно не могу позволить себе снова оказаться в плену у этого монстра после того, как мне наконец удалось вырваться из его разрушительной орбиты.

Кроме того, мы с Гаретом договорились. Он уже поцеловал меня, доставил мне неприятности с Киллианом и использовал свою часть сделки по своему усмотрению.

— Что значит «они на моей территории»?

Мои ноги замирают у основания лестницы от того, что, я уверена, что это голос Джереми.

В нем есть различимая суровость, край, которой тихо скрывается под поверхностью.

Уже поздно, но для Джереми это, очевидно, не имеет значения, поскольку он бодрствует.

— Все сходится с хронологией. — Голос Гарета звучит в воздухе с вечным спокойствием.

Я чувствую себя шпионом-новичком, пот струйками стекает по моей спине, и я задерживаю дыхание, с трудом вдыхая кислород.

Судя по голосам, они находятся в комнате внизу, недалеко от лестницы.

— Это знакомая нам Змея? — Спрашивает Джереми.

— Возможно.

— Тараканы становятся смелыми, если думают, что могут врываться на мою территорию, как им вздумается.

Змеи?

Они имеют в виду Змей? В смысле, другой могущественный тайный клуб, который является полной тайной для общественности? Я не думаю, что они проводят инициации, как Язычники или Элита.

Единственное, что о них известно, это то, что Змеи существуют, и они заявляют о своем присутствии актами полной анархии.

Как только общественность начинает забывать о них, поджоги, порча имущества и другие преступления попадают в заголовки газет.

— Что ты собираешься с этим делать? — спрашивает Гарет.

— Верну им их взносы, конечно.

— Твой отец не будет счастлив, если узнает, что ты активно вредил кому-то из Братвы.

— Именно поэтому он и не узнает. Кроме того, он, как никто другой, понимает, что если я не убью, меня убьют. Борьба за вершину начинается прямо сейчас, Газ. Подожди…

Значит ли это, что Змеи тоже русская мафия? Я догадывалась о том, что они что-то вроде мафии, но как получилось, что они активно конкурируют с Джереми и Николаем, которые из одной организации?

Я делаю шаг вперед, мое любопытство берет верх. Возможно, я не должна быть посвящена в эту информацию, но что-то подсказывает мне, что это важно в великой схеме вещей.

Моя нога спотыкается о что-то большое и твердое, и я вскрикиваю, падая вперед, хватаясь за перила, чтобы не упасть лицом вперед.

Человек. Вот о кого я споткнулась.

И он лежит внизу лестницы. Без шуток. Он лежит на ковре, лицом вниз.

Когда я случайно задела его, он ворчит:

— Неужели никто не может поспать в этом долбаном доме?

Я крепче вцепилась в перила, уставившись не на кого иного, как на Николая. Он в боксерах. Вот и все.

Его грудь и спина — сплошная карта татуировок. Если добавить к этому его длинные волосы в беспорядке, угловатые черты лица и нахмуренные брови, то у него есть все, что нужно, чтобы вселить страх в душу любого человека.

— Прости, я тебя не заметила, — шепчу я и не решаюсь добавить, что не ожидала найти кого-то спящим внизу лестницы, учитывая все комнаты наверху.

Николай сужает один глаз, затем одним быстрым движением вскакивает во весь рост и врывается в мое пространство.

Я автоматически делаю шаг назад, но мои ботинки ударяются о ступеньку, и я оказываюсь в ловушке под его пристальным взглядом.

Как будто меня прикидывают на обед — или на что-то более гнусное. Я могу поклясться, что в его глазах появился блеск, какой появляется у охотников, когда они видят добычу, но он вскоре исчезает.

— Нет, не та. — Разочарование в его тоне заставляет меня сделать паузу.

Но я не успеваю обдумать его слова, как Джереми и Гарет входят, откуда ни возьмись.

Слава Богу, полностью одетые.

— Не знал, что у нас гость, — непринужденно говорит Джереми, и его голос теряет всю напряженность, которая была минуту назад.

Гарет засовывает руку в карман, выражение его лица не поддается прочтению.

— Гость Киллера.

Я чувствую, как нагреваются мои уши. Он наверняка знает, чем мы занимались. Боже, может ли земля разверзнуться и поглотить меня, пожалуйста?

Джереми изучает меня, не меняя выражения лица.

— Наименее раздражающая соседка

— Мои друзья не раздражают, — говорю я, не задумываясь, определенно смелее, чем я когда-либо действовала, особенно учитывая тот факт, что меня окружают три хищника, и еще один находится наверху.

Не говоря уже о том, что Николай все еще находится в моем пространстве, наблюдая за мной своим суженным маниакальным взглядом.

— У блондинки комплекс социальной бабочки, а сереброволосая... —Джереми прервался. — Мягко говоря, безвкусная. Она также прививает Анушке плохие привычки. Когда я сказал надоедливая, я был добр.

Серьезно, что с этими придурками, которые говорят, что они милые, когда сами демонстрируют антисоциальное поведение?

Тем не менее, я держу подбородок вверх.

— Быть ли Аве социальной бабочкой или нет — это ее дело. Она не переступала ни твоих, ни чьих-либо границ, делая это, так что у тебя нет права осуждать ее. И Сесили не безвкусная. Она самая чистая, самая бескорыстная душа, которая когда-либо существовала.

— Синоним слова «безвкусная», — выстреливает он в ответ, и я готова выцарапать ему глаза.

И ничего, если в это время меня убьют.

Мне может быть все равно, если в мою сторону бросают оскорбления, но за своих друзей я готова зарезать суку.

В тот момент, когда я открываю рот, чтобы выплеснуть словесную рвоту, Николай продвигается ближе ко мне, чтобы оказаться на одной ступеньке со мной.

Все слова, которые я хотела сказать, замирают в моем горле, когда я смотрю на него сверху. Он такой высокий, что моя шея почти отвисает назад из-за угла. Его голая грудь почти касается моей, и я вижу поры на его коже.

— Я говорю, есть некоторые сходства. Думаешь, я смогу нарисовать котенка, используя другого котенка? — Он протягивает открытую ладонь к моему лицу, словно намереваясь накрыть его и ударить меня о ближайший предмет.

Прежде чем я успеваю попытаться увернуться, что-то ударяет Николая по лбу. Его череп поворачивается назад, и он летит на землю.

Он падает на спину с громким, призрачным стуком, и орудие преступления, американский футбольный мяч, катится рядом с ним.

— И он забил гол, — говорит Джереми с нескрываемым весельем.

Внезапный холодок пробегает по моему позвоночнику, но я не успеваю оглянуться.

У меня нет возможности пошевелиться.

Рядом со мной появляется нечто большее, чем жизнь. Я ненавижу тепло, которое сопровождает древесно-амбровый аромат. Это дымовая завеса, под которой скрывается человек, хотя я на собственном опыте убедилась, что это не так.

Я мельком взглянула на его голую грудь, татуировки и неестественно выпуклые мышцы. Как будто он что-то подавляет.

Или, может быть, он не пытается скрыть свою истинную сущность.

Но, по крайней мере, он надел штаны.

Я не осмеливаюсь посмотреть на него, и вместо этого сосредоточиваюсь на Николае, который вскакивает, как будто его не вырубили.

— На самом деле, мать твою, наследник Сатаны? Что это за привычка кидать в меня предметами? Тебе, блядь, жить надоело? — Киллиан хватает меня за горло, и я вскрикиваю, когда он прижимает меня спиной к перилам и захватывает мои губы своими.

Затем он использует мое состояние недоумения, чтобы просунуть свой язык внутрь. Он доминирует надо мной, делает меня полной и абсолютной податливой в его руках.

Я беспомощна, но все еще пытаюсь бороться. Я кладу руки ему на грудь, чтобы оттолкнуть его, но это только заставляет его грубость достичь нового, волнующего уровня.

Его пальцы сплелись на моей шее, и он целует меня с лихорадочным контролем.

Он целует так, будто трахает меня, будто снова хочет мной полакомиться, и у меня нет иного выбора, кроме как принять это.

Но я не его игрушка.

Я прикусываю его губу, а он прикусывает мой язык, еще сильнее, пока во рту не появляется металлический привкус.

Его кровь или моя, я понятия не имею.

Я уверена лишь в том, что война языков, губ и зубов с каждой секундой становится только сильнее, пока я не буду уверена, что моя голова взорвется.

Другая его рука обхватывает мое бедро, и он прижимает меня к себе.

Мои изгибы сминаются от его безжалостной суровости, и, оглядываясь назад, я понимаю, что никакие крепости, которые я могла бы построить, не смогли бы противостоять войне, которую ведет Киллиан Карсон.

Он всегда был создан для того, чтобы разбить меня на куски и заставить наслаждаться каждой минутой.

Может быть, бороться бесполезно.

Может быть, мне следовало покончить с потерями в самом начале. Ведь очевидно, что мое сопротивление — это то, что заинтересовало его во мне в первую очередь.

Как животное с острыми инстинктами, Киллиан, должно быть, чувствует, как я сопротивляюсь, потому что он погружается глубже, его язык опустошает мой, пока я не хнычу от яростной силы.

Его поцелуй — это проклятие в чистом виде, и хотя я думала, что он — не тот, кто мне нужно, возможно, этот монстр — именно тот, кто мне нужно.

Как только он чувствует, что довел свою мысль до конца, Киллиан отступает назад, его губы оставляют мои опухшие, распухшие и определенно с порезами, которые жгут.

Затем он медленно разжимает пальцы на моем горле и притягивает меня к себе, крепко схватив за бедро, чтобы мы оказались лицом к лицу с остальными.

Мое лицо становится похожим на сауну, когда я понимаю, что предыдущее шоу произошло перед его друзьями.

Черт.

Неужели уже слишком поздно раствориться в ничто?

Брови Гарета морщатся. Джереми улыбается, а у Николая открыт рот.

— Она моя и, следовательно, под запретом, — объявляет Киллиан спокойным, угрожающим голосом, глядя между братом и кузеном. — Вне, блядь, ограничений.

А потом он перекидывает меня через плечо, как чертов пещерный человек, и несет обратно наверх.

Я толкаю его в спину, когда кровь приливает к моей голове.

— Что ты делаешь? Спусти меня!

— Не могу. Ты, очевидно, решила, что выскользнуть из моей постели, как гребаный вор, думая, что это хорошая идея, но мы должны доказать обратное.

Я пытаюсь бить ногами по воздуху.

Шлепок.

Я замираю, когда жжение ощущается в моей заднице. Он только что отшлепал меня?

Мои глаза расширяются, и я замираю в оцепенении, когда он пинком открывает дверь в свою комнату и бросает меня на кровать.

Я не обращаю внимания на боль или неприятные ощущения, когда смотрю на него.

— Тебе следует стать пещерным человеком в качестве хобби.

Киллиан пинком закрывает дверь и подходит ко мне с мрачным выражением лица.

— Заткнись, Глиндон. Ты не хочешь провоцировать меня, когда я останавливаю себя от того, чтобы вернуться туда и убить своего брата и кузена за то, что они подобрались к тебе так близко.

Я сглатываю, серьезность ситуации заставляет мое сердце подскакивать.

— Ты бы не стал, верно?

— Это ты мне скажи, раз уж ты решила, что выставить себя напоказ перед ними — прекрасная идея.

— Я только хотела уйти.

— Ты не можешь уйти, когда ты спишь в моих гребаных объятиях, Глиндон. Я ослабил бдительность, потому что ты была со мной, но я должен был знать лучше и доверять хитрому кролику. Может, я теперь прикую тебя к себе. Повесить колокольчик на твою гребаную шею, чтобы я слышал, как ты уходишь. А может, электрошокер, чтобы никто не трогал тебя, пока меня нет рядом. — Он проводит рукой по волосам.

— Блядь. Я все-таки вернусь. Ублюдок Николай все ещё не в крови.

Он разворачивается, чтобы уйти и сделать то, что обещал.

И хотя мне на самом деле плевать на Гарета или Николая, я не хочу, чтобы на моей совести была чья-то кровь.

Кроме того, вот как он выглядит, когда его контроль конфискован. Это первый раз, когда я вижу его не в духе, и осознание того, что причина этого — я, наполняет меня странной силой.

Он холоден, расчетлив, не допускает никаких эмоций в своей броне, но он дал мне эту власть над ним.

Неумышленно, но она есть, и я хочу ее.

— Киллиан, подожди, — шепчу я, прежде чем успеваю как следует обдумать свои слова. Он наклоняет голову в мою сторону, держа руку на дверной ручке.

Я постукиваю по матрасу.

— Давай снова спать.

Он сужает глаза.

— Какого хрена, ты сейчас играешь?

— Нет, я просто хочу спать

— Ты хочешь, чтобы я поверил, что у тебя нет скрытых мотивов за твоей необычной просьбой?

— Нет, — говорю я и тоже верю в это. —Пожалуйста.

Он смотрит на меня минуту, его тело все еще повернуто к двери, и я думаю, что он проигнорирует меня и продолжит свой план насилия, но он отпускает ручку двери и шагает в мою сторону.

Мое сердце едва не падает в желудок, когда он снимает брюки и скользит ко мне, а затем тянет меня на себя.

— Еще раз уйдешь, и я, блядь, привяжу тебя к себе, — шепчет он мне в лоб.

— Я не уйду, — бормочу я в ответ и сопротивляюсь желанию поцеловать его грудь. Какого черта?

Это просто неестественная реакция на то, что он позволил себе остановить меня.

В этом нет абсолютно ничего больше.

Верно?

Губы Киллиана встречаются с моим лбом, и я уверена, что в моем сердце что-то дрогнуло, когда он прошептал:

— Это моя девочка.

Глава 24

Глиндон

— Ты все равно опоздаешь, так что, может, вернемся к моей очень логичной идее остаться в постели на весь день?

Я уставилась на Киллиана со своего места на пассажирском сиденье его машины.

— Ты шутишь?

Он постукивает пальцем по рулю.

— Странно, я редко шучу, но ты все равно так думаешь. Нам нужно поработать над твоими проблемами с отрицанием.

Я закатываю глаза и смотрю в окно.

— Ты только что закатила глаза?

— А что насчет этого? Нам нужно поработать и над этим?

— Да. Это чрезвычайно ювенальный жест.

— Вау. Посмотри, как ты прилично себя ведешь. Королева ищет своего инструктора по этикету.

— Сомневаюсь, что он ей нужен.

— Это был сарказм.

— Я знаю. — Он дарит мне одну из своих редких улыбок. — Я также знаю, что ты используешь его когда нервничаешь. Бесполезно беспокоиться о том, что ты опоздаешь на урок, ведь ты все равно опоздаешь.

Мои губы раздвигаются.

Я хорошо знаю его наблюдательность и умение читать эмоции, но я не готова испытывать их снова и снова.

— Я не такая, как ты. Я не могу не волноваться, гений. Кроме того, профессор Скайс уже считает меня посредственностью. Я не хочу давать ему повод ненавидеть меня еще больше.

Он снова постучал указательным пальцем по рулю.

— Это тот самый профессор, который поощряет твои издевательства?

— Он не поощряет издевательства...

— Но и не прекращает, — заканчивает он за меня.

Я молчу, и он, очевидно, воспринимает это как подтверждение.

В машине повисает неловкая тишина, подчеркнутая, пульсирующая между ног.

Ранее я проснулась от того, что очень твердый член Киллиана пристроился между моих бедер.

Он определенно намеревался войти в меня. Когда я сказала ему, что у меня все еще болят ноги и я, вероятно, не смогу сегодня двигаться, он ответил:

— Это еще одна причина, чтобы остаться в постели на весь день.

— Киллиан, нет. У меня занятия. Не говоря уже о том, что мои друзья, должно быть, очень волнуются за меня.

— Убийственная радость.

— Значит ли это, что ты не будешь меня трахать?

— Зависит от обстоятельств. Ты возьмешь мой член в рот и отсосешь мне, как грязная маленькая шлюшка?

Клянусь, моя киска запульсировала от того, как легко он говорит такие грубые вещи, но я все равно прочистила горло.

— А что я получу взамен?

— Я не буду тебя трахать.

— Нет, я хочу кое-что другое.

— Посмотри, как ты учишься вести переговоры. Давай послушаем. Чего ты хочешь?

— Дай мне подумать об этом.

— Сделай это, пока стоишь на коленях, детка.

В итоге я отсасывала ему до боли в челюсти, а потом он заставил меня проглотить все до последней капли его спермы, глядя на меня сверху вниз с темным, кажущимся спокойным вожделением.

Он засунул два пальца мне в рот и оттрахал мой язык остатками своей спермы.

— Вот так. Проглоти все. Пропустишь хоть каплю, и я не смогу сдержать обещание не трахать тебя.

Потом он принес мне завтрак в постель. Без шуток. Он сам все приготовил и заставил меня все съесть, потому что, видимо, я хреново справляюсь с потребностями своего тела.

И теперь, когда я думаю обо всем этом, пульсирующая дрожь зарождается в моем сердце и отказывается уходить.

Киллиан достает сигарету и засовывает ее между губами, затем ищет свою Зиппо.

Я хлюпаю носом:

— Разве ты не сказал, что бросишь, если я буду держать твои руки и губы занятыми?

Я жду, что он рассмеется, но он просто выбрасывает сигарету в окно и раскрывает ладонь.

— Рука.

Сглотнув, я кладу свою в его ладонь.

Его рот кривится в небольшой ухмылке.

—Теперь губы. — Когда я колеблюсь, он смотрит на меня. — Ты не была такой застенчивой, когда впервые поцеловала меня прошлой ночью.

— Заткнись. —ьЯ чмокаю его в губы и ненавижу то, как мне это нравится. Ненавижу, как мне нравится ощущать его губы, как они раскрываются, посасывают и покусывают. Ненавижу осознание того, что до сих пор мне никогда не нравилось целоваться.

Когда я чувствую, что слишком увлеклась, я отталкиваю его и прочищаю горло, отчаянно пытаясь сменить тему.

— Разве у тебя тоже нет занятий?

— Я не обязан посещать их все, и мне точно не нужно беспокоиться о том, что профессор внесет меня в свой список дерьма.

— Держу пари, они все считают тебя примерным студентом.

— Я и есть примерный студент. Как, по-твоему, я попал в медицинскую школу?

— Манипулируя бедной душой или двумя?

Он хихикает, и это звучит забавно и легко для слуха.

Не так, как его обычный садистский смех, который является проявлением его дьявольской стороны.

— Я не могу манипулировать своим путем в медицинскую школу.

— Ты можешь обмануть.

— Не совсем. В конце концов, это меня настигнет. Кроме того, я пропустил два года. Уровень Бога трудно достичь.

— Твое высокомерие просто ошеломляет.

— Спасибо.

— Это был не комплимент.

— Мой гениальный нейрон, и я решаю воспринимать его как таковой.

Я останавливаю себя, прежде чем снова закатить глаза и заставить его начать раздражающую лекцию.

— Неужели трудно быть гением?

— На самом деле, это не требует усилий. Мне не нужно думать, прежде чем действовать. Все приходит ко мне естественно.

— Тогда почему ты сказал, что уровня Бога трудно достичь?

— Люди обычно лучше относятся к трудностям, и они, конечно, хорошо реагируют на дымовые завесы, полуправду и хорошо продуманную ложь.

— Не все.

— Это то, что ты говоришь сейчас. Попробуй узнать суровую правду и посмотри, не захочешь ли ты никогда о ней не знать.

— Я бы все равно искала правду. Да, это может быть больно, но я бы нашла способ примириться с этим. Грустить и бороться какое-то время — это бесконечно лучше, чем жить фальшивой жизнью.

— Слова. Слова.

— Я имею в виду каждое из них.

— Хмм.

— Что должно означать «хмм»?

— Просто «хмм».

— Вау, спасибо за разъяснение.

— Не за что.

— Ты родился таким раздражительным или это пришло со временем?

— Понемногу и то, и другое. Хотя у моего отца есть раздражающие черты, так что, возможно, у меня есть ген.

— Почему меня не удивляет, что ты плохо отзываешься о своем отце?

— Я не отзываюсь о нем плохо. Я просто констатирую факт.

Я смотрю на его неизменное выражение лица. Кажется, его не беспокоит разговор об отце, и это первый раз, когда он открыто говорит о своих родителях.

— Я так понимаю, у вас натянутые отношения с отцом?

— И как, скажи на милость, ты это поняла?

— Ранее ты сказал, что Гарет — папин золотой мальчик, значит, ты нет. Ты также сказал, что у него есть раздражающие черты характера. О, и ты никогда не выкладывала фото только вас двоих на свой Instagram.

— Сталкер. Не знал, что ты просматриваешь все мои посты, детка. — Мои щеки горят.

— Дело не в этом.

— Тогда в чем?

— В твоих отношениях с отцом.

— Ни о каких отношениях не может быть и речи. Ему никогда не нравилась ни идея обо мне, ни сам факт моего существования.

— Конечно, ты неправильно понял.

— Нет ничего плохого в том, чтобы сказать моей матери, что они должны были остановиться на моем дорогом старшем брате — также пишется скучном — потому что я дефектный.

По моему телу проходит дрожь. Хотя тон Киллиана остается прежним, я чувствую изменения в его поведении. Эта тема задевает его не в ту сторону, и я хочу знать больше.

Я хочу впиться ногтями в его неудобную часть и вырвать ее, потому что я знаю, что это, вероятно, единственный настоящий он, которого я когда-либо увижу.

Теперь, я начинаю думать, что Киллиан включил Гарета в свой список дерьма из-за его отца.

Чем больше Гарет благоволит их отцу, тем больше он его преследует.

Не то чтобы это было правильно, но это защитный механизм.

— Ты, наверное, неправильно понял. Большинство родителей не ненавидят своих детей.

— Ключевое слово — большинство. А теперь брось это.

— Но...

— Я сказал. Брось. Это.

Мрачный тон не оставляет места для переговоров, но прежде чем я успеваю придумать, как вернуться к теме, он спрашивает своим бесстрастным голосом:

— Вернемся к теме. Я вызываю у тебя восхищение?

— Из-за чего?

— Из-за того, что я первоклассный гений.

Моя грудь сжимается, и я ненавижу то, что я в восторге от того, что он хочет моего восхищения.

Ненавижу, что это первое, что приходит на ум.

— Скорее, ты пытался хитростью добиться восхищения. Извини, что я тебя огорчаю, но тебе нужно больше стараться.

Ухмылка приподнимает его губы.

— Всегда готов бросить вызов.

— Так вот кто я для тебя? Вызов?

— Может быть. Может быть, нет.

Я застонала.

— Ты знаешь, что это не ответ. Ты делаешь это специально? — Он ухмыляется.

— Может быть. А может и нет.

— Фу. Ты чертов мудак.

— А. Не надо. Ты знаешь, что меня заводит твой нецензурный язык. Особенно с твоим сексуальным акцентом.

Я поджимаю губы и смотрю на него, что только усиливает его ухмылку.

Мы подъезжаем к общежитию, он паркуется и смотрит на меня.

— Хорошо, ладно, я буду вежлив и отвечу на твой вопрос. Ты — вызов, маленький кролик. Худший из всех, самый въедливый из всех, но, самое главное, самый занимательный из всех.

Мой желудок опускается, и ужасное, мерзкое чувство впивается мне в горло. Мне требуется мгновение, чтобы попытаться дышать нормально.

Попытаться не поддаться влиянию.

Попытаться не позволить его словам обрести вес.

Но это бесполезно. Они уже пустили корни и начали разветвляться в хаотические узоры.

— Рада, что могу быть твоим развлечением, — выдохнула я.

— Не делай длинное лицо и сарказм. И ты та, кто проповедовала о том, что всегда хочет знать правду, как две минуты назад? Я мог бы солгать тебе, но я этого не сделал.

Когда я молчу, его голос темнеет до такой степени, какой я никогда раньше не слышала.

— Ты хочешь, чтобы я лгал тебе? Ты хочешь, чтобы я носил вокруг тебя маску, притворялся кем-то, кто будет принят твоей милой маленькой моралью, да, Глиндон? Потому что я могу быть твоим гребаным прекрасным принцем, рыцарем в сияющих доспехах, и гребаной фантазией — все в одном, в то время как я испоганю твою жизнь.

— Мне ничего от тебя не нужно. — Я открываю дверь машины и практически бегу внутрь.

Он окликает меня по имени, но я игнорирую его, радуясь, что портье не впустил его без пропуска.

Мое сердце бьется быстрее с каждым шагом. Оно стучит, ревет и пульсирует в моих ушах в жутком ритме.

Мне приходится прислониться к стене, чтобы перевести дух.

Будь он проклят.

И будь я проклята за то, что позволяю ему оказывать на меня такое влияние. Занимательный вызов.

К черту его.

Я достаю телефон из лифчика, чтобы достать карточку, которая у меня там лежит, и останавливаюсь на количество уведомлений на экране.

Ава: Где ты?

Сесилия: Ответь нам.

Реми: Ты трахаешься? Да или нет. Или стони в голосовом сообщении, и мы примем это как «да» и оставим тебя в покое.

Анника: Каковы возможные причины, по которым Крейтон игнорирует меня, последние... пять раз, когда я писала ему? А, он ненавидит меня до глубины души. Б, он такой со всеми.

Анника: Пожалуйста, проголосуйте за Б. Моя гордость все еще уязвлена после того, как он сказал, что я слишком много говорю. Я слишком много говорю?

Анника: То есть, я знаю, что да, но не так много, верно?

Анника: Где ты, Глин? Мы беспокоимся.

Брэн: Позвони мне, когда увидишь это.

Я провожу по карте и делаю паузу, когда на экране появляется сообщение.

Лэн: Где ты, блядь, находишься?

Я сглатываю.

В то время как мы с Брэном общаемся и встречаемся почти каждый день, у нас с Лэном странные отношения. Это может быть только плохой новостью, если он ищет меня.

— Вот она!

Я вздрагиваю на входе, когда меня окружают три девушки в пижамах, определенно ожидающие засады.

Мой план пробраться внутрь, переодеться, взять учебники и уйти провалился.

Позорная прогулка.

— Привет, — говорю я с достаточной неловкостью, чтобы вызвать секундное смущение.

— Не здоровайся с нами. — Ава переполняет мое пространство, наблюдая за мной суженными глазами. — Ты бросила нас прошлой ночью, и мы почти не спали, очень волновались за тебя, только чтобы узнать, что ты получила двойку.

Я подавилась слюной.

— Ч-что?

— Ты в порядке? — Сесили гладит мою руку.

— Я не знаю. Я честно, черт возьми, серьезно.

— Я бы тоже не знала с Киллом. Ты можешь оказаться где-нибудь в канаве. Никаких промежуточных вариантов.

Анника обнимает меня.

— Обнимаю. Я здесь.

— Не утешай ее. — Ава отталкивает Аннику от меня. — Ей нужно многое объяснить.

— Кто-нибудь может сказать мне, что происходит? — Спрашиваю я, всерьез думая, что схожу с ума.

— Проверь свой Instagram, — тихо, почти извиняясь, говорит Сесили.

Я бросаю на них последний язвительный взгляд, затем нажимаю на приложение Instagram. Первая фотография, которая появляется в моей ленте, была опубликована час назад, и у нее более ста тысяч лайков и десятки тысяч комментариев.

Мои пальцы дрожат, когда я смотрю на неподвижную фотографию.

В этот момент Киллиан поцеловал меня на лестнице. Его рука обхватила мое горло, другая легла на бедро, и он, по сути, съел меня на ужин. Его обнаженная грудь прижата к моей, и то, как он прикасается ко мне, настолько собственническое, что само собой показывает, какие у нас отношения.

Посторонний человек, взглянув на это, понял бы, что Киллиан не только трахает меня, но и настолько доминирует и владеет мной, что никто не посмеет приблизиться.

Он закрепил это надписью.

Отключил границы.

— Нет, это не так, — шепчу я.

— Он так сделал, и еще, еще! Он отметил тебя. Вот как мы это увидели. — Анника нажимает на экран, чтобы показать имя моего аккаунта на фотографии.

— Все могли это видеть, — говорю я сама с собой. — Как и все, включая...

Я вскакиваю, когда на моем телефоне загорается сообщение.

Лэн: Давай сделаем по-твоему, маленькая принцесса. Не показывайся на глаза этому ублюдку, или я его убью.

Глава 25

Глиндон

Я отказываюсь от посещения своих занятий ровно через два часа после прибытия в медицинский колледж.

И да, они важны, и я, вероятно, должен присутствовать, мириться с общей тревожной атмосферой моих коллег и самолюбием профессоров, которые считают себя особенными только потому, что они старше и имеют некоторый опыт.

Дело в том, что я чертовски рассеян. Такого чувства я не испытывал... ну, никогда. Я склонен быть сосредоточенным до мелочей, методичным до такой степени, чтобы отсеять любую потребность в импульсивных действиях.

И тем не менее, мои системы, мои шаблоны, активность моего мозга, и мою жизнь нарушает какой-то гребаный кролик.

Я провожу рукой по волосам, слушая гудок в десятый раз за это утро.

Когда звонок переходит на голосовую почту, я убираю трубку от уха и смотрю на нее, постукивая по задней стенке один, два раза. Три раза.

Может, мне все-таки стоило приковать ее к себе, чтобы я мог задушить ее на хрен, когда она ведет себя сложно без причины.

— Ты не придешь? — Спрашивает Стелла, коллега с явно фальшивыми рыжими волосами, по дороге из школы, неся свой белый халат.

У нас должен был быть урок патологии в морге, и обычно это было бы главным событием моей недели — увидеть внутри мертвых людей.

Но не сегодня, очевидно.

— У меня есть более важные дела. — Я все еще смотрю на свой телефон и серьезно размышляю о том, что если потрясти его, то это заставит собеседника наконец-то взять трубку.

— Как насчет позже? Я могу дать тебе код от моего общежития. — Рука касается моей, и этого достаточно, чтобы я прервал свою гиперфокусировку на телефоне. Стелла ухмыляется, думая, что привлечь мое внимание — это хорошо.

Единственная умная девушка — это Глиндон, мать его, Кинг. Она никогда не хотела моего внимания. На самом деле, она пыталась сделать все, чтобы избежать его.

Она еще не знает этого, но настанет день, когда она побежит в мою сторону, а не наоборот.

— Когда я давал тебе разрешение прикасаться ко мне? — Спрашиваю я закрытым тоном, не пытаясь скрыть свою истинную сущность.

Стелла, с которой я, вероятно, трахался один раз — и она определенно забыла, кто я, — вздрагивает и отступает назад.

— Прости, я просто подумала, что это нормально.

— Ты думала неправильно. — Я прохожу мимо нее и направляюсь к парковке.

Мои ноги подкашиваются, когда я вижу, что кто-то прислонился к передней части моей машины, ноги скрещены, а пальцы возились с ключом так близко к краске. Неподалеку от него стоит копия.

Лэндон и Брэндон Кинг.

Хотя их внешность идентична, все остальное — нет. Кто, как я полагаю. Брэндон одет, как мальчишка в стиле преппи: брюки цвета хаки и рубашка-поло. Его волосы тоже уложены, и кажется, что он прямо из команды по лакроссу.

Волосы Лэндона беспорядочны, не поддаются контролю, он одет в джинсы и джинсовую куртку, не говоря уже о том, что взгляд его глаз более бесстрастный.

Более... пустой.

Возможно, такой же пустой, как и мой.

Интересно.

— Отличная машина, — говорит он, все еще позволяя ключу висеть в нескольких дюймах от машины в виде угрозы.

— Спасибо, — бесстрастно отвечаю я. — Это специальная серия.

— Впечатляет, — говорит он без малейшего намека на удивление.

— Я знаю.

— Тогда ты также должен знать, что я испорчу его, а затем и твою жизнь, если ты не будешь держаться подальше от моей сестры.

Так что это насчет той фотографии в Instagram. Я понимал, что это взъерошит некоторые перья людей, но это произошло гораздо быстрее, чем я думал.

— Я бы с удовольствием помог тебе с этим, но что делать? —Я показываю свою хорошую улыбку. — Ты же видел, как сильно она была увлечена. Я имею в виду, мной.

— Это неправда. — Брэндон делает шаг в мою сторону. — Глин никогда бы не выбрала кого-то вроде тебя, так что ты, должно быть, каким-то образом принудил ее.

— Такого, как я? — Я наклонил голову. — Ты имеешь в виду студента четвертого курса медицинского факультета в девятнадцать лет, наследника империи и лидера одного из самых престижных колледжей в мире? О, и парня твоей сестры.

— Это не так, — говорит Брендон.

— Отрицание — это первая стадия. — Я улыбаюсь. — Я уверен, что со временем ты дойдешь до стадии принятия.

Медленный хлопок заставляет меня посмотреть на Лэндона, который маниакально ухмыляется.

— Браво. Я в чертовых слезах от твоего выступления. — Его хорошее настроение исчезает вместе с хлопками. — Но я не буду повторяться в другой раз. Отпусти мою сестру, или я буду склонен принять меры против тебя, твоего статуса лидера и твоей гребаной маленькой империи. Когда я покончу с тобой, ты посмотришь в зеркало и не узнаешь себя. Может быть, тогда ты поймешь, что не стоило связываться с моей семьей.

Хм, интересно.

У него есть преданность. Нет, это не преданность. Чувство собственности. Вероятно, он считает Глиндон и Брэндона своими людьми — собственностью, прикосновение к которым плохо отразится на его имидже.

— Что, если она захочет быть со мной? — Спрашиваю я. — Что ты тогда будешь делать?

— Она забудет о тебе, —я усмехаюсь.

— Боюсь, я не из тех, кого можно забыть.

— И я тоже.

Мы смотрим друг на друга, не моргая. Неудивительно, что Глиндон сказала, что ее брат похож на меня. Так и есть, но меня беспокоит, что сейчас он против меня.

Какой самый простой способ заставить его принять меня? Сомневаюсь, что на него подействует любая форма манипуляции.

И он, вероятно, не потеряет к этому интерес, поскольку считает, что Глиндон под его защитой.

— Просто найди кого-нибудь другого, — говорит Брэндон успокаивающим голосом. — Я уверен, что в твоем распоряжении бесконечное множество вариантов.

Лэндон понимает, куда именно переключается мое внимание в тот момент, когда его брат говорит. Его ключ опускается в машину, и я ухмыляюсь.

Бинго.

Он не хотел, чтобы Брэндон был здесь. Он считает его слабым, возможно, слишком милым для собственного блага. Возможно, он и сам не может держать себя в руках.

В отличие от моих отношений с Гаретом, Лэндон защищает Брэндона.

И сейчас он знает, что я иду за ним, чтобы он оставил нас с Глиндон в покое.

— Брэндон, верно? — Я одариваю его самой яркой, самой фальшивой улыбкой, которую только могу изобразить.

Он настороженно кивает.

— Глиндон все время говорит о тебе, говорит, что ты ее любимый брат. Не совсем так, но она бы точно пошла на это, если бы это было так. А я бью двух зайцев одним выстрелом.

Брэндон почувствует себя особенным. Лэндон будет отвергнут из положения фаворита. Не думаю, что его это сильно волнует, но это гордость, а мы заботимся о гордости.

— Она также сказала, что хотела бы, чтобы вы все лучше ладили, — продолжаю я почти успокаивающим голосом, подражая маминому тону, когда она разговаривает с нами. — У нее разрывается сердце, когда вы ссоритесь, и она хотела бы сделать больше, чтобы стать мостом между вами.

Поза Брэндона медленно расслабляется, и уголки его глаз смягчаются.

— Соберись, мать твою, — прошипел Лэндон. — Он манипулирует тобой, Брэн.

— С чего бы это? — Я говорю все тем же тоном. — Я ничего не прошу у тебя, не так ли? Я просто передаю то, что сказала мне Глиндон. Мне было жаль ее, когда она сказала, что оказалась зажатой между вами двумя, поэтому она предпочитает ужины в доме твоего деда, а не дома.

Это то, что я узнал из ее Instagram. У нее больше фотографий с дедушкой и бабушкой, чем с родителями. У нее больше фотографий с Брэном, чем с Лэном.

У нее больше фотографий с друзьями, чем с братьями.

Забавно, как люди подсознательно рассказывают о своей жизни через социальные сети. Вот почему я создаю свой собственный рассказ, который никто не в силах прочесть.

Кроме гребаной Глиндон, которая собрала все воедино из-за отсутствии папы в моем Instagram.

Поза Брэндона теряет всю прежнюю жесткость, и призрачный звук ключа о капот заставляет меня приостановиться. Но не надолго.

Я знал, что Лэндон приехал с планами поцарапать мою машину, и как бы мне ни хотелось разбить его голову о металл и залить царапины его кровью, на кону стоят более важные вещи.

Например, одобрение Брэндона.

— Твой брат, очевидно, не понимает причин, но я уверен, что ты понимаешь. — Я делаю шаг вперед. — Я на вашей с Глин стороне.

— Отвали, блядь, — говорит Лэндон, продолжая вандализировать мою машину.

В гараже это исправят. Но только я могу сохранить этот рычаг в нынешней ситуации.

— Откуда мне знать, что ты не используешь ее? — Брэндон задает очень логичный вопрос.

— Если бы я использовал ее, я бы заскучал в течение первых двух дней и отпустил ее.

И это правда.

Блядь.

Если я не использую ее, тогда что я с ней делаю?

Для меня люди делятся только на три категории.

Стоят того, чтобы их использовали.

Не стоит использовать.

Нейтральные.

Она не относится ни к одной из вышеперечисленных.

Но я уверен, что она где-то там, потому что она занимает достаточно места, чтобы испортить мой день.

— Это не так обнадеживающе, как ты пытался сказать, — говорит Брэн, приподняв бровь.

— Я мог бы солгать, но решил этого не делать. Глин сказала, что ей нравится моя честность.

До того, как она, блядь, бросила меня из-за этого.

Брэндон слегка улыбается, вероятно, зная, насколько правдиво это утверждение, и мне требуется усилие, чтобы скрыть ухмылку, когда я смотрю на другого брата.

Уничтожай мою машину сколько хочешь, но угадай, кто выиграет, Лэндон?

Не ты.

Да, Брэндон может не сразу прийти в себя, но он придет к этому.

Если только Глиндон не разинет рот и не испортит все.

Но даже если она это сделает, я начну с нуля, чтобы заслужить одобрение милого брата.

Все усилия, которые я прилагаю ради этого долбаного кролика, начинают меня бесить, но все равно, это забавно.

Я собираюсь продвинуться еще немного, просто потому что могу, но тут к нам умеренными шагами приближается крошечная фигурка, совершенно не обращая внимания на напряжение в воздухе.

Ее светлые волосы собраны в длинный хвост с хреновой тонной лент, совпадающих с лентами на ее черном платье, сапогах и сумке.

Она похожа на чертову готическую Барби, только без черных волос, и на жуткую 2.0 версию мамы и тети Рай.

О, и это самое неудачное время, чтобы найти меня.

Моя кузина Мия, которая на год младше меня, держит контейнер с едой и ярко улыбается мне, и я знаю, что не стоит принимать это дерьмо как должное.

Я знаю, что я один из немногих, кому она улыбается.

Ее шаги останавливаются, когда она видит, что Лэндон сделал с моей машиной, и смотрит на него, нахмурив брови, потом на ключ в его руке, потом на карту ужаса на красной краске.

Будь готов к тому, что твою тачку сбросят в кювет, ублюдок.

Она перекидывает ремешок контейнера с едой через плечо, чтобы он висел у нее на боку, и говорит:

— Почему этот гребаный мудак испортил твою машину и почему он еще дышит?

Я ухмыляюсь. Хороший вопрос, кузина.

Хотя ответ на него — это то, в чем я не хочу признаваться даже себе. Я, вероятно, буду исключен из черного списка жизни Глин, если причиню вред ее брату — даже если он мерзкий ублюдок. Но это не значит, что я не сделаю жизнь этого засранца несчастной.

— И теперь в наших рядах есть немой. — Лэндон улыбается, прекрасно понимая, что это меняет сложившийся ранее баланс сил. — Блестяще.

— Лэн, прекрати, — предупреждает Брэн.

— Еще раз назовешь ее немой, и я сдеру с тебя кожу живьем, — говорю я с достаточной угрозой, чтобы мое зрение стало красным.

Мияя — единственный человек на земле, который сказал мне, или, скорее, привил мне, что — Это нормально — быть другим, Килл. Я все еще люблю тебя.

И я готов убить ради нее. Без вопросов.

— Что плохого в том, чтобы назвать немого немым? — Лэндон продолжает улыбаться, уже забыв о том, что поцарапал мою машину. — Я уверен, она не будет против.

— Скажи ему, что я ни капли не против, и я также уверена, что он не будет против этого, — говорит мне Мия, а затем показывает ему оба средних пальца, мило улыбаясь.

Он сужает глаза, его юмор исчезает. Брэндон улыбается и поворачивается ко мне:

— Пожалуйста, извинись перед ней от имени моего брата.

— Она слышит вас, — говорю я. — Она просто не говорит.

Она дает мне знак, и я говорю Брэндону:

— Она сказала не извиняться от имени, цитирую, «долбаного мудака, который загрязняет воздух своим дыханием», потому что ты не отвечаешь за его действия.

— Вы правы. — Он протягивает ей руку. — Я Брэндон.

Она пожимает ее и смотрит на меня.

— Мия, — говорю я. — Моя кузина.

Они улыбаются друг другу, и кажется, что они уже поладили. Я не думал об этом раньше, но это еще одна возможность привлечь Брэндона на мою сторону в отношении его сестры.

Я твой должник, Мия.

Заметка для себя, купи ей больше ленточек.

— Как вы ругаетесь на языке жестов? — Спрашивает Лэндон, вероятно, чтобы быть мудаком, потому что он не может справиться с тем, что все в этот момент против него.

Она снова отмахивается от него, улыбаясь.

— Вот так, — отвечаю я за нее, а Брэндон безуспешно пытается скрыть свою улыбку.

— Пойдем поедим, — подписывает она, полностью игнорируя его. — Я приготовила тебе блинчики. Я пыталась найти Николая, но этот придурок пропал. А Майя такая: — Сука, убирайся, пока я тебя не прирезала. Блядь, большими буквами. Это дерьмо становится психическим, когда ее сон прерывается, и я ищу терапевта для нее. Это происходит по вторникам, если ты хочешь присоединиться. О, и Гарет не отвечает на мои сообщения, и я собираюсь сказать тете Рей, что он меня преследует.

— Значит, я твой последний выбор? — Я поднимаю бровь.

Она смеется, как маленькая чертовка, затем ударяет меня по плечу и говорит:

— Ты знаешь, что ты мой любимчик.

— Ага.

— Скажи Брэндону, чтобы шел с нами, — говорит она. — Он, очевидно, хороший близнец.

— Она приглашает тебя поесть с нами. — Я показываю на Брэндона, и он удивленно кивает и идет к нам.

Хорошо. Я могу задать ему вопросы о его трудной сестре, которая все еще не отвечает мне.

Клянусь, я поставлю маячок на ее телефон, когда увижу ее в следующий раз.

— У тебя есть семь дней, чтобы порвать связи с Глиндон, или мы сделаем это по-моему, — объявляет Лэндон, подчеркивая свои слова последней царапиной на моей машине, прежде чем уйти в другом направлении.

— Позволь мне пойти за ним, Килл, — говорит Мия. — Я откушу ему голову.

— Какого хрена? Ты не собака. — Я смеюсь, потом говорю более серьезно: — Не лезь в это. Я серьезно. Это моя битва, и я не хочу, чтобы ты была в центре.

Она дуется, но потом вздыхает и кивает.

Брэндон потирает затылок.

— Тебе, наверное, стоит отнестись к его угрозе серьезно.

— Нет, он меня не пугает.

— А должен. Не стоит его недооценивать.

— О, я не буду. Я также не позволю ему сунуть свой нос туда, где ему, блядь, не положено. — Я улыбаюсь. — Итак, кто хочет блинчиков?

Маленький кролик может игнорировать мне сколько угодно. Она отказывается со мной разговаривать?

Хорошо.

Но я сделаю так, чтобы это она прибежала, а не наоборот.

Глава 26

Глиндон

Сегодня просто не мой день.

Мало того, что девочки обсуждали со мной всю драму с Киллианом, так еще и я получила от профессора Скайс за опоздание. А глазурью на торте стало столкновение со стеклянной дверью после урока.

В свою защиту скажу, что последнее произошло из-за всех людей, которые смотрели на меня, как на экзотическое животное.

Внимание — это не моя сцена, но этот придурок пошел вперед и поставил меня в центр всеобщего внимания.

Они не переставали говорить обо мне за моей спиной, шептаться, роптать, заставляя мое беспокойство нарастать.

Я подумывала о том, чтобы спрятаться в ванной, но потом подумала, что на самом деле я ничего не должна людям и не должна стыдиться этого поцелуя.

Да, этот ублюдок находится на вершине моего списка дерьма, но это не значит, что я должна испытывать стыд в любой форме.

Так что я держала голову высоко, с трудом, закончила уроки, а потом пошла в художественную студию.

Сегодня мы должны были рисовать обнаженную натуру, одна модель на пятнадцать студентов, но на полпути я поняла, что черты лица и линии тела на моем холсте принадлежат не модели.

Далеко не так.

Чувство эротизма довело меня до кошмара, от которого я каждый раз пыталась убежать, и безуспешно.

Это заставляло меня наносить грубые мазки вокруг напряженных глаз и воссоздавать каждый порез на его животе, призрачно изломанные брови и даже легкие веснушки на верхней части его плеч.

Мне нужна помощь.

Когда мои коллеги делают перерыв, чтобы покурить, я использую эту возможность, чтобы проверить свой телефон.

Я полностью намерена игнорировать звонки Киллиана по той единственной причине, что мне нужно время для себя.

Но потом я нахожу сообщение от него.

Псих: Бегай сколько хочешь. Я просто займу себя...

Прилагается фотография моего брата, который ест из тарелки, опустив голову, так что я не вижу его выражения лица.

Мое сердце учащенно бьется.

Пожалуйста, не говорите мне, что он принуждал или угрожал Брэну чем-то?

Я не думаю об этом, когда выскальзываю из своего комбинезона для рисования, хватаю сумку, и еду в лагерь Язычников.

Судя по этой картине и обоям за ними, они должны быть где-то в особняке.

Я останавливаю машину перед закрытыми воротами.

Поспешив сюда, я забыла, что это частная собственность — охраняемая собственность с достаточным уровнем безопасности, чтобы королевские гвардейцы были посрамлены.

Два других раза, когда я приезжала сюда, во время инициации и вчерашней вечеринки, он был открыт для всех. Ну, не для всех, но охранники меня не остановили.

Прежде чем я успеваю придумать правдоподобную ложь, чтобы получить доступ, огромные ворота открываются с призрачным скрипом.

Мои руки вспотели на руле, но я решила воспользоваться возможностью и въехать внутрь. Обо всем остальном я смогу подумать после того, как удостоверюсь, что Брэндон в безопасности и вне досягаемости этой змеи.

Я пыталась звонить и писать Киллиану и Брэну, но ответа не было. О, и этот псих оставил мои сообщения без ответа.

Добравшись до особняка, я обнаружила, что входная дверь тоже открыта. На этот раз я осматриваю окрестности в поисках возможных охранников.

Готический воздух дома, смешанный с пустотой и тишиной, наполняет меня жутким ощущением, которое я не могу понять.

Ветер отбрасывает волосы мне на глаза, и я клянусь, что за мной крадется тень.

А может, я просто параноик.

Я ускоряю шаги внутри, предпочитая сосредоточиться на своей миссии.

Не успеваю я сделать и шага по лестнице, как слышу крик из комнаты внизу.

Моя рука дрожит, и я вытираю ее о шорты, медленно направляясь в направлении звука.

Пожалуйста, не говорите мне, что я опоздала.

Опять.

Всхлип застревает в моем горле и остается там, похищая мою способность дышать нормально.

Я толкаю огромные двойные двери, наполовину дрожа, наполовину в ярости.

Только не снова, пожалуйста...

Мои мысли обрываются, когда перед моими глазами разворачивается сцена. Я не знаю, почему я ожидала найти какую-нибудь камеру пыток, но то, что передо мной, далеко от этого.

На самом деле, это... игровая комната.

Золотисто-красные обои покрывают пространство, а красный ковер растекается по полу с густотой крови. Огромные экраны занимают большую часть стен, все в красных светодиодных лампах. В центре стоит элегантный бильярдный стол, а по углам расставлены настольные игры.

Причина шума — экраны.

— Завязывай уже, — говорит Киллиан со своего места на роскошном темно-красном кожаном кресле, сжимая в руках игровой контроллер.

Он обращается к девушке, которая сидит, скрестив ноги, на своем огромном кресле и маниакально стучит по контроллеру. Ее губы поджаты, а светлая кожа покраснела.

— Не слушай его. Ты можешь победить, — говорит Брэн, сидя на подлокотнике своего кресла.

Я медленно выдыхаю.

Он в порядке. Я не опоздала. Он выглядит нормально и... улыбается.

Мой тихий брат, который более асоциален, чем я, кажется, веселится. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, я сосредоточилась на сцене передо мной.

Они что, серьезно играют в игры, когда я так волнуюсь?

И еще, кто эта девушка? С моего бокового взгляда она кажется знакомой, но я не уверена, где я ее видела.

Почему мой брат общается с ней и Киллианом? С таким же успехом можно воткнуть нож мне в спину, Брэн.

Не то чтобы я ревновала.

Я отказываюсь верить, что я ревную.

— Не надо давать ей ложную надежду. — Киллиан нажимает на свои кнопки с той же скоростью, что и девушка, но он совершенно бесстрастен в этом, выглядя скучающим, но при этом эффективным. — И поверь мне, малышка Соколова, он болеет за тебя только потому, что предпочел бы играть в финале против тебя и победить.

Я делаю шаг внутрь, и, клянусь, он ловит меня периферийным зрением. Его скорость немного замедляется, и тут девушка вскакивает, снова и снова ударяя по своему контроллеру.

Затем она смеется и обнимает Брэна.

— Я знал, что ты справишься, — говорит Брэн, когда они расходятся.

Она дергает подбородком в сторону Киллиана и дает знак. Она не может говорить.

Теперь я чувствую себя ужасным человеком, потому что у меня была крошечная обида на нее раньше.

— Она говорит, что ты лучший болельщик на свете.

Мой брат ухмыляется.

— Не уверен, должен ли я быть польщен или чувствовать себя обеспокоенным. — Киллиан поднимает плечо.

— Наверное, и то, и другое.

Внезапно его глаза встречаются с моими. Они суровые и темные, и в них нет ничего от прежней беззаботности, которую он демонстрировал, когда играл.

По какой-то причине я думаю, что сейчас он проиграл нарочно. Брэн и девушка, вероятно, не заметили, но я видела, как Киллиан намеренно замедлился, чтобы дать ей время.

Он все еще сидит на стуле, но его позвоночник выпрямился и в его пустом выражении лица чувствуется напряжение, буря, которая медленно, но неуклонно нарастает — определенно не очень хорошие новости.

Но знаете что? Да пошел он.

Это я должна быть зла за все то дерьмо, которое он натворил с утра.

— Брэн. — Я скольжу в сторону брата и касаюсь его руки. — Ты в порядке?

— О, привет, маленькая принцесса. Конечно, в порядке. Почему бы и нет? — Он показывает на девушку, которая внимательно наблюдает за мной. — Познакомься с Мией, кузиной Киллиана и моим новым игровым мастером.

Она с энтузиазмом кивает, ее черты лица делают ее такой юной, намного моложе меня. Бесчисленные ленточки украшают ее волосы, платье, запястья и даже ее огромные сапоги. Она получает пять с плюсом за чувство моды.

Сейчас я чувствую себя совершенно глупо, считая ее романтическим интересом. Я знала, что где-то видел ее — она была на нескольких фотографиях с Николаем. Понаблюдав за мной некоторое время, Миа подает знак Киллиану.

— Что она сказала? — спрашиваю я, не глядя на него, потому что я просто не готова встретиться лицом к лицу с дьяволом прямо сейчас.

— Она спрашивает меня, не злая ли ты, как твой брат, Лэндон.

— Она... она встретила его? —Мой голос дрожит, и Брэн держит меня за руку.

Киллиан сужает глаза.

— Ранее, когда он появился в моей школе, разгромил мою машину и угрожал мне порвать с тобой, иначе он сделает еще хуже.

Ага, похоже на моего брата.

Миа снова подает знак Киллиану, и он переводит:

— Она говорит, что Лэндон — самое большое оружие, которое она встречала за последние годы, и это о чем-то говорит, поскольку она привыкла видеть все формы оружий. О, и это позор, что он делит внешность с таким милашкой, как Брэн. Если бы не это, она бы порезала ему лицо, пока он спит.

Брэн громко, искренне смеется, и я тоже улыбаюсь. Эта девушка не боится Лэна. Мне это нравится.

— Познакомься с Глин, Мия, — говорит Брэн, держа меня за плечо. — Она определенно больше похожа на меня, чем на Лэн.а

— Приятно познакомиться, — переводит Киллиан, гул его голоса раздается рядом с моим ухом, а затем становится ниже, пока его слышу только я. — Ты должна хорошо относиться к моему кузену — то есть ко мне.

Я смотрю на него.

— Ты уверен, что она сказала последнюю часть?

— Она бы сказала, если бы могла.

— Давай вернемся, Брэн. — Я хватаю его за руку и пытаюсь выбраться из ситуации, пока она не стала еще грязнее.

— У нас с Мией сейчас финальная игра. Просто подожди немного.

— Но...

Мия качает головой с чистой решимостью, хватает свой контроллер, и бросает другой Брэну.

Он ловит его и смотрит на меня.

— Мы можем уйти, если ты плохо себя чувствуешь. — Я действительно хочу уйти, но если я скажу это, то просто испорчу ему настроение. — Ты в порядке? — Брэн внимательно наблюдает за мной.

— Да.

— Ты уверена? Потому что тебе придется многое объяснить, маленькая принцесса.

Я вздрогнула.

— Я знаю. Мы поговорим позже. Иди и закончи свою игру.

Прошло так много времени с тех пор, как я видела Брэндона наслаждающимся собой, не чувствуя себя таким... грустным.

Миа что-то пишет Киллиану, а он тупо смотрит на нее.

— Я не скажу это..

Она нахмуривает брови и снова что-то пишет, на этот раз сердито.

— Что? — спрашиваю я.

— Она говорит, что твой акцент горяч, и трахнись тоже, малышка Соколова. — Он шагает в сторону моего брата. — Похоже, в этом раунде я болею за Брэна.

С каких пор он называет моего брата Брэном? И как они так близки, если сегодня они почти не общались?

Хотя, возможно, я недооцениваю способность Киллиана очаровывать людей.

— Я сейчас вернусь, — объявляю я, хотя не уверена, что кто-то из них слышит, поскольку видеоигра громко играет, и они спорят.

Еще одна причина, почему я выбрала этот момент, чтобы ускользнуть.

Я спрячусь в туалете, пока Брэн не закончит свою игру и мы не сможем уйти.

Мои шаги ускоряются до гостевого туалета на нижнем уровне, который находится рядом с игровой комнатой.

Позади меня раздаются шаги, и внезапный холодок пробегает по позвоночнику.

— Если ты убежишь, я буду гнаться за тобой. — Мрачный голос Киллиана пронизывает воздух с густотой дыма. — А если я буду гнаться за тобой, я тебя поймаю. Его голос становится ближе. — И если я поймаю тебя, я трахну тебя, детка.

Я не позволяю себе думать об этом, пока бегу в ванную и со всей силы захлопываю дверь.

Но рука проскальзывает сквозь нее, как в фильме ужасов, с испугом и вскриком.

Я пытаюсь захлопнуть дверь, но мои усилия не идут ни в какое сравнение с его грубой силой.

С извращенным намерением, покрывающим ее.

Я физически отшатываюсь назад, когда он с силой распахивает дверь, кажущуюся бесстрастным, без усилий, как будто ему не составило труда устранить препятствие на своем пути.

И я искренне думаю, что это не так.

Он пробирается в ванную, закрывая дверь с призрачной медлительностью.

Я в ловушке с монстром.

С прекрасными жестокими чертами лица, греховным телосложением и без маски.

Он даже не притворяется, что теперь не будет со мной церемониться, не так ли? Никаких обещаний, что я не сделаю тебе больно или не трахну тебя, если ты отсосешь. Это он без шрама.

Я бы хотела, чтобы это был просто шрам, который, если я попытаюсь содрать с него кожу, рухнет.

Но это его истинное лицо. Никаких шрамов, которые нужно скрыть, и никакой альтернативной реальности, которую нужно найти. И я должна быть вне его досягаемости.

Сейчас.

Я поворачиваюсь к двери туалета; мое последнее средство — запереться там.

Два шага — это все, что я успеваю сделать, прежде чем меня отбрасывает назад безжалостная хватка за волосы.

Я вскрикиваю, но звук заглушается жесткой рукой, зажавшей мне рот, когда моя спина ударяется о его грудь.

— Шшшш. — Его губы касаются моего уха, такие грешные и темные, что у меня сводит живот. — Ты же не хочешь, чтобы твой брат вошел и увидел, как его сестру трахают?

Я судорожно качаю головой, но не для того, чтобы согласиться с ним. А чтобы он прекратил этот гребаный фарс.

— Как он тебя назвал? — Его голос звучит непринужденно, но это не так. Это лава, выплескивающаяся из вулкана. Ураган, который выворачивает океан наизнанку. —Точно, маленькая принцесса. Думаешь, он все еще будет называть тебя так же, когда увидит, как его сестренку трахают моей спермой?

Мое ядро сжимается, и я пытаюсь оттолкнуться от него, но чем больше я это делаю, тем крепче его хватка сжимает мои волосы. Это очень больно, и на глаза наворачиваются слезы.

— Держу пари, ты мокрая, как маленькая грязная шлюшка. — Он без труда спускает мои шорты, так что они опускаются вокруг моих лодыжек, и просовывает безжалостную руку внутрь моего нижнего белья, обхватывая меня. — Я знал, что ты будешь мокрой для меня, детка. Тебе нравится, когда тебя ласкают, пока ты не можешь дышать. Тебе нравится, как я лишаю тебя воли. Тебя это заводит, не так ли? Признайся, тебе не нравится моя хорошая сторона. Ты гребаная шлюха для моей дьявольской стороны.

Я кричу «нет», но это вырывается как призрачный звук из-за его руки. Выходит как большая жирная ложь, в которую я уже не знаю, верю ли сама.

Киллиан отодвигает в сторону мое нижнее белье и вводит в меня три пальца одновременно. Мои глаза закатываются от безжалостной силы и удовольствия, пульсирующего в моем сердце. Тот факт, что он заглушает мой голос и дыхание, делает это еще более безумным.

Эротически греховным.

Киллиан использует свою власть над моим ртом, чтобы прижать мою голову вниз.

— Посмотри, как твоя киска возбуждается от моих пальцев. Ты хотела, чтобы я нашел тебя, прижал к себе и заставил кончить. Ты хотела, чтобы я сделал твою маленькую киску более чувствительной, чтобы ты чувствовала мой член при каждом шаге. Ты хочешь меня, детка.

Я качаю головой снова и снова.

Он просто пожимает плечами.

— Тебе решать, верить в это или нет, а мне решать, трахать твою киску, когда я захочу. Видишь, как ты капаешь на мою руку, грязная шлюха?

Он заставляет меня наблюдать за тем, как входят и выходят его пальцы и за моим неловким возбуждением. Он заставляет меня видеть каждое движение, каждый разврат, добавляя еще больше остроты акту.

— Вот так, заглатывай их. — Он добавляет четвертый палец, приставляя его к остальным, и я искренне думаю, что он порвет меня или что-то в этом роде. — Расслабься, ты принимала мой член, ты сможешь выдержать столько.

Он вводит их в меня одновременно, скрещивая, переплетая, углубляя.

Мои глаза опускаются, и на мгновение я искренне верю, что схожу с ума от натиска удовольствия.

— Думаешь, я смогу вместить туда всю свою ладонь? — шепчет он с темным вожделением, и мои глаза распахиваются, когда я поворачиваю голову, чтобы покачать ею.

Он лишь усмехается.

— Не падай в обморок, крольчонок. Мне еще есть за что тебя наказать. — Он щелкает большим пальцем по моему клитору, заставляя меня мгновенно увидеть звезды.

Смущает, как быстро я кончаю от стимуляции клитора.

— Ты не заслужила этот оргазм после тех трюков, которые ты сегодня вытворяла. — Он вынимает из меня свои пальцы, и я отказываюсь признавать пустоту, которая овладевает мной.

Я отказываюсь признавать потребность в большем, пульсирующую внутри меня.

— Если ты закричишь или позовешь на помощь, я заставлю твоего брата смотреть, как тебя трахают. Ты слышишь меня?

Горькие слезы застилают мне глаза, но я отказываюсь выпустить их, когда он освобождает мой рот, но сжимает в кулак мои волосы.

— Пошел ты, — выплюнула я.

— Этот нецензурный язык только раззадоривает мой член, детка. Так что если у тебя есть еще какие-нибудь оскорбления, которые ты хочешь выплеснуть из своего рта, то, конечно, делай это.

— Это ты первый начал, выложив эту фотографию.

— Миру нужно было знать, что ты моя. Я не буду извиняться за это. На самом деле, я бы сделал это снова и раньше, чтобы ни у кого не возникло мысли о том, чтобы заполучить тебя.

— Позволь мне угадать, потому что только ты можешь?

— Ты угадала правильно.

— Я никогда, никогда не выберу быть с тобой.

— Срочная новость. Ты уже выбрала.

— Не по своей воле.

— Мне все равно. — Он дергает меня за волосы. — А ты давишь на него. Твоя киска за это поплатится.

— О, прости. Тебе не нравится, когда тебе говорят суровую правду?

— Это тебе не нравится. Ты разозлилась еще до того, как узнала о фотографии, потому что я сказал тебе факты, которые твой маленький моральный компас не одобряет. — Он толкает меня к стойке, я бьюсь, но он прижимает меня к груди, так что у меня нет выбора, кроме как держаться за край мрамора. — Но вот в чем дело, я не собираюсь лгать, чтобы защитить твои хрупкие маленькие эмоции. Что такого особенного в эмоциях? Ты думаешь, что ты лучше, потому что они у тебя есть? Вот в чем дело, ты видишь меня и будешь продолжать видеть, Глиндон. Пустая оболочка, сторона дьявола, и все такое.

Он зол. Нет, наверное, в ярости.

Я начала замечать, что он называет меня по имени, только когда злится. Звук его молнии эхом отдается в ванной, за ним следует шлепок по моей заднице. Я вскрикиваю, но этот звук заглушается стоном, когда он входит в меня сзади.

Мне должно быть больно, но в тот момент, когда он полностью вошел в меня, я издала тоненький стон.

— Черт, я никогда не устану от этого, — бормочет он с явным вожделением, а затем вбивается в меня с ритмом сумасшедшего.

Мне хочется, чтобы земля поглотила меня, а не чувствовать натиск удовольствия и боли.

Внезапно он поднимает мою голову за волосы и заставляет меня посмотреть на незнакомца в зеркале.

Киллиан стоит позади меня, высокий, как Бог, и зловещий, как дьявол. Его лицо жесткое, черты темные от вожделения и господства.

А я?

Я нагнулась, он использует меня, издевается надо мной и полностью доминирует надо мной, но вместо боли мои глаза светятся эротическим удовольствием. Мои губы раздвинуты, а ноздри раздуваются.

Его хватка на моих волосах делает эту сцену еще более волнующей. Неправильно.

Плотско.

— Посмотри, как сильно ты хочешь этого, детка. Ты вот-вот заплачешь от этого. — Он замедляет ритм, но углубляет его, пока мои бедра не упираются в край стойки. — В следующий раз ты не будешь сомневаться в том, что ты моя, не будешь искать меня, и уж точно, блядь, не оттолкнешь меня. Это ясно?

Я впиваюсь ногтями в мрамор, чувствуя каждый удар, каждый всплеск удовольствия внутри.

Его зубы встречаются с кожей моего горла, и он прикусывает его, так сильно, что я вскрикиваю.

— Это, блядь, понятно, Глиндон?

— Нет... — Я смотрю на него в зеркало, и он кусает место рядом с ним.

На этот раз всхлип покидает меня, но приступ боли усиливает трение, которое вызывает его член.

— Мы попробуем еще раз. Это, блядь, понятно?

— Я не хочу быть твоей.

— Не тебе решать.

— Я не хочу терять себя, — признаюсь я, слезы собираются на моих щеках.

— Ты не потеряешь.

— Откуда мне знать? Ты добиваешься своего со мной.

— Это зависит от тебя, наказываю ли я тебя, и ты не получаешь удовольствия, или я действительно приношу тебе удовольствие. — Он покачивает бедрами и ударяет в точку внутри меня, от чего мое зрение на короткую секунду белеет. — Скажи, что ты моя, детка.

Я поджимаю губы, но борьба во мне давно утихла. Я все еще бормочу.

— Я никогда не буду твоей.

— Ужасная, блядь, ошибка. — Его ритм становится ужасным, и он интенсивным, настолько интенсивным, что я плачу.

Так сильно, что мне хочется умереть и испытать оргазм одновременно.

Но он заставляет меня кончать снова и снова, требуя, чтобы я произносила слова.

Я не хочу.

Он может убить меня, а я, блядь, не буду ничего говорить.

Это последняя часть меня самой, и я категорически отказываюсь отдавать её.

Он сказал, что не будет мне врать. Я буду.

Пока он наконец не отпустит меня.

Глава 27

Глиндон

Никогда не думала, что жизнь может быть такой суматошной, абсолютно чужой и прямо-таки... сюрреалистичной.

Прошла неделя с тех пор, как Киллиан трахнул меня о стойку в ванной — или, скорее, наказал меня.

Он наказывает меня с тех пор.

Да, он позволяет мне кончать, даже доходит до того, что заставляет меня умолять об оргазме, и хотя он получает удовольствие от того, что удовлетворяет меня, ему также нравится доказывать свое господство и то, что все карты в его руках.

Он поднимает меня и бросает вниз, его пальцы на моем горле, а его член сеет хаос внутри меня. Он кусает, шлепает и оставляет всевозможные засосы и синяки, особенно там, где все видят.

Он делает своей миссией прикосаться ко мне на людях, будь то его рука на моей талии или плече, или моя рука, зажатая в его руке. Все, что даст миру понять, что я принадлежу ему.

Что никто не смеет — Смотреть на то, что принадлежит ему, – как он так красноречиво сказал мне.

Однако, в отличие от того, что я предсказывала, он не пытался заставить моих друзей принять его. Вместо этого он использовал манипулятивный подход, подобный тому, как он склонил Брэна на свою сторону.

Он ворвался в наш круг, не спрашивая разрешения, и сидит с нами за обедом — который он готовит для меня каждый день. Он потакает интересам каждого и заставил их постепенно вылезти из своей скорлупы и принять его.

Он ни разу не применял насилие и не угрожал им — очевидно, это только для меня.

Что касается их реакции, то она разная. Ава за то, чтобы я переспала с ним, Сесили все еще не доверяет ему, Анника, похоже, жалеет меня больше всего на свете, Реми узнала об этом последний и стала очаровательно драматизировать, а Крейтону просто все равно.

Когда я сказала Киллиану, что Реми самый смешный на свете, он не выглядел забавным.

Если раньше Киллиан казался мне властным, то теперь я поняла, что он просто диктатор. Он не только хочет, чтобы все его приказы выполнялись, но и не терпит возражений.

Чем больше я говорю «нет», тем более безжалостным он становится. Чем сильнее я сопротивляюсь, тем суровее мое «наказание». И это может произойти в любое время и в любом месте. Будь то в его машине, которую он починил в рекордные сроки, в его комнате, в моей комнате — после того, как он пробирается туда с балкона, или на озере светлячков, которое стало местом наших встреч.

В итоге, я все глубже увязаю в паутине, которую он создал для меня, и не знаю, как выбраться.

Да и нужен ли мне вообще выход?

Киллиан не совсем дьявол и на самом деле может быть милым. Он готовит мне еду и следит за тем, чтобы я ела и пила воду — он говорил как доктор, когда приказывал это.

На днях я застал его за просмотром фильма «Начало», и он сказал, что хочет посмотреть его снова, и представил, как я смотрю его в первый раз. Ему совершенно не понравилось, когда я сказала, что Леонардо Ди Каприо — мой кумир.

В любом случае, он проявляет интерес к моим интересам, подписался на тонну художественных журналов и купил мне палитру премиум-класса, просто потому что ему так захотелось.

Потом он сказал мне нарисовать, как он трахает меня ею, ублюдок.

Как будто этого недостаточно, он всегда заставляет меня говорить о моем искусстве, моих друзьях и моей семье. Он даже предпочитает делать это, когда я ослабляю бдительность, после секса, потому что знает, что тогда я становлюсь более открытой.

Медленно, но верно он проникает мне под кожу до такой степени, что я не знаю, хорошо это или плохо.

Эта неделя была наполнена чувством... свободы. Да, это пугающий тип — тип, когда меня нужно стать беспомощной, чтобы я смогла прийти, но это все равно свобода.

Впервые я почувствовала, что могу отпустить себя и не думать об этом, не испытывать приступы паники по этому поводу, не смотреть на себя в зеркало и не испытывать отвращения.

Последняя часть в значительной степени связана с тем, что Киллиан часто трахает меня перед зеркалом и заставляет меня видеть свое полное удовольствия лицо. Он также заставляет меня называть его имя. Снова и снова, пока это не превращается в хриплое пение.

Но он все еще не может заставить меня признать, что я его, что каждый раз приводит его в ярость, и тогда он показывает мне, как сильно это его злит.

Но к черту его.

Я сохраню эту последнюю частичку себя, даже если умру. Возможно, это бесполезная гордость, но я знаю, я просто знаю, что если я откажусь от этой части, я должна быть полностью готова принять то, что он полностью контролирует меня.

Что однажды я проснусь и не узнаю себя, потому что меня превратят в его маленькую игрушку.

А это просто не я.

Так что моя борьба — это не бесполезное проявление моего эго. Это мой единственный способ выживания.

Идя в класс, я проверяю сообщения, которые получила сегодня утром.

Гарет: Фото, которые я отправил в прошлый раз, были единственными, что у нас есть о Девлине. Последним, кто видел его живым, кроме тебя, был человек в красной маске, и я уверен, что ты знаешь, кто это.

Мои пальцы дрожат, пока я читаю и перечитываю текст.

За последние несколько дней Гарет выполнил свою часть сделки и прислал мне записи камер наблюдения, на которых видно, как Девлин заходит в их особняк ровно за одну ночь до своей смерти. А кадры, о которых Гарет говорил только что, — это видео, на котором Девлин был введен в подвал одним из жутких кроликов. Тот, кто ждал его там, был в красной маске.

Киллиан.

Затем видео закончилось.

Во время инициации я слышала, как участники упоминали, что последний ролик был посвящен играм разума. И нет никого лучше в них, чем Киллиан.

Но почему Девлин решил сразу после этого съехать на своей машине с обрыва? Единственный, кто может ответить на этот вопрос, вероятно, Киллиан, но в последнее время, когда я чего-то от него хочу, он говорит:

— Сначала скажи, что ты моя.

Когда я отказываюсь, он пожимает плечами и оставляет меня в подвешенном состоянии.

В этом случае все будет по-другому. На самом деле, он, вероятно, будет мудаком, просто потому что может.

Я убираю свой телефон и мысли подальше, когда вхожу в класс профессора Скайса. Я готова к тому, что он отчитает меня за опоздание на пятнадцать секунд, но он просто смотрит на меня и ничего не говорит.

Подождите. Он не обращает на это внимания?

Мои движения медленны и неуклюжи, когда я занимаю место в задней части класса, благодарная за то, что меня скрывает мой холст.

В этот момент я понимаю, что картина, которую я нарисовала в прошлый раз, пропала, а на ее месте лежит пустая.

И тут происходит нечто совершенно неожиданное. Профессор Скайс достает картину, и не просто картину — мою картину — и демонстрирует ее всему классу.

Я навостряю уши, готовая к натиску его слов, которые на этот раз должны опозорить меня перед всем классом.

Но я не могу отвести взгляд от черных и красных теней, переплетающихся, сталкивающихся и врезающихся друг в друга, как силы природы. Я горжусь этой картиной, своим душевным состоянием, когда я ее создавала, но теперь профессор снова меня унизит.

Может быть, мне стоит убежать, пока не началась жара?

Нет. Я большая девочка. Я выдержу.

— Смесь холодного, мрачного, темного, плоского и абсолютно преувеличенного импрессионистского стиля может проявляться по-разному. — Он показывает на картину. — Это одна из них. Определенно не лучшая и не первая, но у нее уникальный стиль, который стоит изучить на предмет эмоциональной ценности. Отличная работа, мисс Кинг.

Внимание всего класса переключается на меня, но лучшее, что я могу сделать, это недоверчиво уставиться, как будто у меня инсульт.

Может быть, у меня инсульт.

Если это сон, то он слишком жесток. Разбудите меня, пожалуйста.

Я щипаю себя за бедро, и это чертовски больно.

— Продолжаем, — объявляет профессор и рассказывает о сегодняшнем уроке не отрываясь от картины. Моей картины.

Я все еще в оцепенении после окончания урока. Я честно ожидаю, что он позвонит мне и скажет, что все это была отвратительная шутка, но он просто уходит.

И все остальные тоже.

Только Стюарт остается и улыбается мне, немного неловко. Он воспринимает угрозы Киллиана всерьез и держит между нами достаточную дистанцию, чтобы поместились еще три человека.

— Поздравляю, Глин. Давно пора было.

— Спасибо... наверное... я все еще не могу в это поверить. Ты знаешь, как сильно он меня ненавидит и считает, что мое искусство — дрянь и плохое подражание маминому. Он даже сказал, что я недостойна быть ее дочерью и сестрой Лэндона.

Стюарт теребит светлые пряди на затылке.

— Он может быть снобом.

— Может быть?

— Ну, он такой, но эй, посмотри на светлую сторону. Он наконец-то видит твою ценность. — Он ухмыляется. — Если это что-то значит, я думаю, что твое искусство более провокационное, чем у твоей мамы и даже у Лэндона. Мне нравится.

— Спасибо. — Я не могу сдержать улыбку, которая разбивается на моих губах.

Это первый раз, когда кто-то сказал мне это, не считая моей мамы. Она пыталась заглушить мою неуверенность в себе в самом начале, но она моя мать. Она склонна относиться к своим детям одинаково, но я думаю, что в глубине души она больше всего любит Брэна, и она определенно считает Лэндона гением искусства, который даже превосходит ее.

Это то, чем она гордится.

Мы со Стюартом направляемся в кафетерий, чтобы влить кофеин в наши системы, но в холле нас останавливает очень знакомая, очень светловолосая, очень колоритная, в стиле Харли Квинн, девушка.

Черри сует мне в лицо жевательную резинку и смотрит на меня так, будто я не более чем грязь на ее ботинке.

В последнее время она бродит по ресторанам и паркам, куда я хожу, наверное, присматривает за мной или что-то в этом роде.

Это первый раз, когда она подошла близко, и сказать, что я не чувствую себя комфортно в ее присутствии, было бы преуменьшением.

— Тебе что-то нужно? — спрашиваю я нейтральным тоном.

У меня все утро было хорошее настроение, а она испортила его за долю секунды.

— Кыш, ботаник, — отмахивается она от Стюарта. — Взрослым нужно поговорить.

— Может быть, это тебе нужно уйти, пока ты не научишься хорошим манерам, — говорю я ей.

— Все в порядке... Я буду в кафетерии. — Стюарт практически убегает, оставляя меня наедине с Черри.

То есть с девушкой, которую Киллиан трахал долгое время и которой, очевидно, это понравилось настолько, поэтому она вернулась за добавкой.

Нет. Я просто не собираюсь думать об этой детали.

— Уф, чем больше я смотрю на тебя, тем больше убеждаюсь, что ты скучнее, чем погода в твоей стране, тебе не хватает индивидуальности, и ты, вероятно, такая же ханжа, как монашка. Какого хрена Киллиан в тебе нашел?

— Очевидно, то, чего он в тебе не видит. А теперь, если ты меня извинишь, у меня есть дела поважнее, чем потакать мелким мальчишеским драмам. Это не средняя школа, насколько я знаю.

— Слушай сюда, ты, маленькая снобистская сучка. — Она вцепилась мне в лицо, ее голос стал жестче. — Ты думаешь, что ты особенная? Думаешь, ты единственная, кого Киллиан заставил почувствовать себя королевой, прежде чем отбросить в сторону, как использованный презерватив? Была там, делала это, у меня есть гребаные следы, чтобы доказать это. Так что злорадствуй, пока можешь, потому что он скоро покончит с тобой, и когда это случится, он вернется в мою постель, потому что знает, что там его место. С кем-то вроде меня, а не с тупой, блядь, нейротипичной сукой вроде тебя.

Я чувствую, как кровь приливает к моему лицу, но я заставляю себя сохранять спокойствие, потому что знаю, что именно это будет действовать ей на нервы больше всего.

— Ты закончила?

— Нет, — рычит она. — Если ты не будешь держаться от него подальше, тебя убьют. Считай это первым и единственным предупреждением, которое я тебе сделаю.

— Дай угадаю, ты меня убьешь?

— Нет, он убьет. Знаешь ли ты, что Киллиан подавлял свою жажду крови и инстинкт убийства с раннего подросткового возраста? Конечно, не знала, потому что ты чертовски нормальна. Ты не можешь понять его истинную сущность, поэтому, чтобы удовлетворить твои тупые моральные принципы, он будет продолжать подавлять и подавлять, и подавлять, и подавлять. А знаешь ли ты, кто обычно становится первыми жертвами серийных убийц? Их девушки, жены и матери, то есть люди, которые заставляли их подавлять в первую очередь. Насколько я знаю, это ты.

Ее слова просверлили дыру в моей груди, и мне требуется больше усилий, чем нужно, чтобы нормально дышать и еще больше, чтобы говорить.

— Насколько я знаю, твои слова нничего не значат

— Тогда иди и спроси его. — Ее голос становится зловещим. — Как ты думаешь, почему его любимый цвет — красный? Это цвет крови.

Я сглатываю, а она смеется как маньяк.

— Какая пугливая кошка. У тебя есть шанс уйти. Воспользуйся им.

— Он мне не позволит, — говорю я без всякого смысла.

— Сделай ему больно, выбрав кого-то другого, и он больше к тебе не прикоснется. — Она постукивает по моему виску. — Подумай головой и признай, что ты хорошая девочка, которая ему не подходит. Ему нужен кто-то плохой до глубины души, чтобы соответствовать его энергии.

Ее слова продолжают звучать в моей голове по кругу еще долго после ее ухода. Я обдумываю их во время занятий, во время обеда — Киллиан отправил меня с Анникой, потому что у него занятия, — после обеда, когда я пытаюсь сосредоточиться в студии.

Даже когда я общаюсь по FaceTime с дедушкой и родителями. Мне пришлось прервать звонок, потому что они бы точно поняли, что со мной что-то не так.

Закончив работу, я отправляюсь в путь и каким-то образом оказываюсь перед его домом.

Я опускаю голову на руль и тяжело дышу. Какого черта я делаю?

Мы должны были встретиться позже за ужином, но я пришла на два часа раньше.

Я никогда не прихожу рано. На самом деле, я стараюсь приходить поздно, просто чтобы потрепать ему нервы. Это мой бунт против диктатора.

Хотя я не прихожу так поздно, чтобы он решил сам заехать за мной, потому что это определенно означает, что он сначала трахнет меня в машине.

Я подумываю пока уйти, но тут открываются ворота. Видимо, теперь у меня есть автоматический доступ в особняк вместе с четырьмя членами-основателями и пятым, которого я никогда не встречала.

Как только я попадаю внутрь, я слышу шум, доносящийся из бассейна.

Я направляюсь туда, и вижу, что Николай пытается столкнуть Гарета в бассейн, а Джереми пытается вмешаться, чтобы не утопить его.

— Ублюдок думает, что может оставаться чопорным и правильным после того, как разбудил меня от моей гребаной дремы. Готовься к тому, что твой труп отправят домой международной службой быстрой доставки.

Николай пинает своего кузена, и Гарет хватает его в последний момент. Вспыхивает водяная бомба и разбрызгивает воду во все стороны, намочив полностью одетого Джереми.

— Вам, ублюдки, надоело жить? — Он смотрит на них, а Николай просто обрызгивает его.

— Хватит быть скучными. Даже наследник Сатаны здесь, а не гоняется за юбкой.

Киллиан лежит на шезлонге в черных шортах и открытой рубашке, открывающей намеки на его подтянутую грудь, мускулистый живот и некоторые из его татуировок ворона. Он не обращает на сцену никакого внимания, глядя прямо сквозь них.

Его взгляд теряется вдали, наполовину задумчивый, наполовину... отсутствующий.

Интересно, о чем он думает в такие моменты? Что происходит в его ненормальном сознании?

Его голова наклоняется в мою сторону, как будто он знал, что я была там все это время. И точно так же, ухмылка разбивает его губы.

Ухмылки Киллиана отличаются от его улыбок. Последние обычно фальшивые. Однако его ленивые ухмылки игривы, озорны и привлекательны.

Это заставляет бабочек рассекать мой живот с единственной целью — обескровить меня.

— Глиндон! — кричит Николай из бассейна. — Скажи мне, что ты принесла свой купальник.

Я подхожу к Киллиану.

— Вообще-то нет.

— Ничего страшного. Мы все можем поплавать голышом. — Он вздергивает брови.

— Нет, если ты хочешь, чтобы это было твое последнее обнаженное шоу, — говорит ему Киллиан с мрачным тоном.

— Он стал более скучным, чем проститутки, клянусь. — Николай собирается обрызгать его, но Гарет прыгает на него, топит его под водой, а затем кивает в мою сторону.

Я уже привыкла к этим парням, хотя на самом деле держусь подальше, когда Николай в своем убийственном настроении или когда у Джереми меняется голос.

Но как бы я к ним ни привыкла, они все еще Язычники и могут стать и станут смертельно опасными.

Сильная рука обхватывает мое запястье и опускает меня на твердую поверхность. Я издаю удивленный звук, когда падаю на колени Киллиана. Он отпускает мое запястье и обхватывает меня за талию.

По коже разливается тепло, вызывающее озноб. Странно, что кто-то такой холодный может дать это чувство... покоя.

— Мне показалось, или ты пришла рано?

— Я была поблизости, поэтому решила прийти. — Я снова смотрю на ребят. — Не знала, что попаду на шоу в бассейне.

Его пальцы наклоняют мой подбородок и заставляют меня посмотреть ему в лицо.

—Смотри на меня, если не хочешь, чтобы вместо этого тебя ждала кровавая баня.

Я сглатываю, предыдущие слова Черри ранят меня все разом.

— Я предполагаю, что это не пустая угроза, и ты действительно размышляешь об убийстве.

— Ты правильно предполагаешь.

В горле собирается ком размером с мой кулак.

— Ты действительно хочешь убить?

Он поднимает бровь.

— Ты действительно хочешь знать или снова станешь призраком, если я скажу тебе то, что ты не хочешь слышать?

— Ты сказал, что не хочешь мне лгать, так не надо. Я могу справиться с твоей истинной сущностью.

Он сужает глаза.

— Кто ты и что ты сделала с моим маленьким кроликом с моральными устоями?

— Шшш, она сейчас спит. Не разбуди ее.

Он хихикает, звук раздается у меня под боком.

Я набираюсь храбрости и продолжаю более мрачным тоном:

— Я все еще предпочитаю правду, как бы больно мне ни было.

— В прошлый раз, когда ты так сказала, я стал призраком, которого ты игнорировала

— В этот раз такого не случится.

— Точно не случится, иначе я накажу тебя в два раза сильнее.

Мое ядро сжимается при упоминании этого слова, и я сопротивляюсь желанию прочистить горло.

— И что? Ты хочешь убить?

— Больше всего на свете. Забирать чью-то жизнь, чувствовать, как их последние вздохи превращаются в небытие, а затем разрезать их, чтобы увидеть, что у них внутри, — это единственное, чего я желал с тех пор, как мне было около семи лет.

Его тихо произнесенные слова потрясают меня до глубины души, и, должно быть, это видно по моему лицу, потому что его глаза потемнели.

— Видишь? Тебе противно.

— Нет, — пролепетала я.

— Не лги мне, Глиндон. —тЕго голос понижается до пугающего диапазона. — Ты выглядишь так, будто находишься на грани панической атаки.

— Ну, мне жаль, что я не дала той реакции, которую ты хотел. Мне не каждый день говорят что-то подобное. — Я глубоко вдыхаю, затем выдыхаю, заставляя себя расслабиться.

— Тогда беги, кролик. —ИОн начинает отпускать меня, голос пустой, скучающий, но я знаю, что это не более чем камуфляж для его ярости. — Не дай мне поймать тебя на этот раз, потому что, клянусь, блядь, наказание — это преуменьшение того, что я с тобой сделаю.

— Я не буду.

Он делает паузу.

— Что ты только что сказала?

— Я сказала, что не буду убегать. — Я хватаю его руку и кладу ее обратно вокруг своей талии, медленно регулируя дыхание. — Ты что-то говорил?

— Какого хрена ты делаешь?

— Слушаю тебя. Я хочу знать больше о том, почему ты чувствуешь потребность убивать.

— Это в моей природе. Это не нужно объяснять. — Он гладит кожу между моим топом и шортами, посылая дрожь по моему позвоночнику, когда он выглядит немного ошеломленным.

Мне нравится оказывать на него такое воздействие.

— Почему же ты до сих пор не сделал этого? У тебя должно быть бесчисленное количество шансов, особенно с друзьями-мафиози.

— Жажда крови мутит мне голову, и я плохо контролирую свои импульсы. Я отказываюсь быть рабом своих желаний, быть управляемым ими и развивать дурную привычку удовлетворять их. В конце концов, я потеряю контроль и окажусь за решеткой, а этого просто не произойдет. Поэтому я подавляю все, что могу.

— Разве это не... болезненно?

— Хм. Интересный выбор слов. Я бы поклялся, что ты испытаешь облегчение, услышав, что я подавляю свои желания.

— Нет, если тебе больно.

Он усмехается.

— Посмотри на моего маленького кролика, у которого появились чувства ко мне.

— Заткнись, я просто сопереживаю. То, о чем ты не знаешь.

— Tomayto, tomahto. — Он все еще ухмыляется. — Что касается боли, это намного лучше, чем боль от потери контроля. Та — безвозвратна, а эта — управляема.

— Как часто ты думаешь об убийстве?

— В день — двадцать четыре раза. Иногда больше в определенных раздражающих ситуациях. В последнее время реже.

Я не останавливаюсь на том, что шокирована большим числом, потому что есть кое-что более важное. Они могут уменьшаться.

— Как уменьшилось количество?

— С твоим присутствием.

— Ч-что?

Он скользит другой рукой по моему горлу и притягивает меня так, что его лоб прижимается к моему, и я вижу очертания его губ и резкие линии его челюсти.

Киллиан медленно вдыхает в меня воздух.

— Ты заставляешь демонов уйти, даже на время.

— Как?

— Не знаю. Что бы ты ни делала, продолжай делать это. Мне нравится, как здесь тихо. — Он поглаживает себя по голове.

Я так недоверчива и тронута, что чувствую, как влага собирается в моих глазах.

— Разве я не заставляю тебя подавлять больше, потому что я не такая, как ты?

— Наоборот, ты приносишь тишину. Долгую, блядь, тишину.

— Значит ли это, что я единственная в своем роде? — учу я.

— Ты думаешь, я бы потратил столько времени и усилий на такого раздражающего маленького кролика вроде тебя, если бы это было не так?

— Вау. Очаровательно.

— Я знаю, спасибо.

Я закатываю глаза, но не сопротивляюсь желанию улыбнуться.

— Я же просил тебя прекратить это делать.

— Нет, диктатор.

Он ворчит.

— Ты и это гребаное «нет». Клянусь, однажды я выбью его из твоей системы.

— Можешь попробовать. — Я делаю паузу, затем прочищаю горло. — Итак, у меня есть гипотетический вопрос.

— Давай. Мне любопытно.

— Если однажды я выберу кого-то другого, а не тебя, ты меня отпустишь?

— Я перережу им горло, заставлю тебя смотреть, а потом трахну тебя в его крови.

Дрожь пробегает по мне.

— Что случилось с подавлением?

— Не в этой гипотетической ситуации. — Его голос темнеет. — Ты размышляла о том, чтобы воплотить это в реальность, детка? Хм? Думаешь, это избавит меня от тебя?

— Нет, я имею в виду, Черри сказала, что если я выберу кого-то другого, ты больше никогда не прикоснешься ко мне.

— Это относится ко всем, кроме тебя. Слушай внимательно, детка. Я никогда тебя не отпущу.

Меня пробирает дрожь, но вместо страха, чувство, которое проникает в меня, так похоже на облегчение.

Плеск воды заливает нас, и я задыхаюсь, отталкиваясь от Киллиана.

— Я говорю, вы двое либо получаете гребаную комнату, либо идете сюда! — Кричит Николай, виновник торжества.

— Сейчас вернусь, детка. Дай мне пять минут, чтобы убить этого ублюдка. — Киллиан снимает свою мокрую рубашку и прыгает в бассейн, и я смеюсь, глядя, как он борется со своим кузеном в воде, а Джереми и Гарет пытаются разнять драку.

Мой телефон вибрирует, и я думаю, что это Сесили, так как я обещала пойти с ней за покупками.

Вместо этого я обнаруживала сообщение совсем не от нее.

Неизвестный номер: Осторожнее с теми, с кем ты общаешься, сучка.

Глава 28

Глиндон

— Крепко зажмурься и увидь эротический сон, в котором я ем твою тугую маленькую киску на ужин, детка. — Я заглядываю в окно машины. — Или наполняю ее своей спермой. Подойдет и то, и другое.

Глиндон останавливается и осматривает наше окружение на предмет возможных подслушивающих, затем смотрит на меня.

Я люблю, когда она смотрит. Это язык любви моей Глиндон.

И поскольку мне это нравится, я говорю:

— Если только ты не передумала и не хочешь провести ночь в моей постели, которую я очень рекомендую, пять звезд?

— Мечтай.

— Я же говорил тебе, что мои мечты намного мрачнее и извращеннее, чем реальность. Так что если ты хочешь исследовать больше своей сексуальности, я готов.

Она поворачивается ко мне лицом. Ее щеки раскраснелись, а волосы цвета меда развеваются на ветру. Я не знаю, как выглядят ангелы, и, наверное, никогда не узнаю — слава Богу, у меня есть свое место в аду, —ино она ближе всего к ангелу, которого я когда-либо видел.

Мой собственный ангел.

Глиндон смотрит на меня с укоризной детектива-любителя.

— Ты часто этим занимался? Исследовал свою сексуальность, я имею в виду.

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне просто любопытно.

— Если ты имеешь в виду, ходил ли я в секс-клубы и пробовал ли игрушки, то да, ходил.

Она подходит ближе, как любопытный котенок.

— Что ты пробовал?

— Веревки, цепи, трости, кляпы, бондаж, игру с дыханием, игру с ножом, игру с ударами, Д/с, С/М, объективацию, электростимуляцию — да все, что угодно.

Ее губы раздвигаются, и я взмахиваю рукой.

— Привет? Земля моему маленькому кролику.

— Вау, — наконец выдыхает она. — Я даже не знаю, что означает половина.

— Что именно? Я с удовольствием объясню.

— Нет, спасибо. Ты, наверное, в конце концов попробуешь их со мной.

— Нет, если тебе не интересно.

— Ты серьезно?

— Тебе действительно нужно бросить привычку подвергать сомнению все, что я говорю.

Она переминается с ноги на ногу.

— Я просто удивлена тому, что ты охотно отказался от возможности попробовать эти извращения со мной.

— Мне не нужно ничего из этого, когда я с тобой. — Она делает паузу.

Я делаю паузу.

Весь мир, блядь, делает паузу.

Именно так. Я нуждаюсь.

— Правда...? — Она прерывается, когда понимает, что повторяет эту гребаную привычку, а потом говорит: — То есть, почему бы и нет? Тебе они явно понравились.

— Я не уверен, что они мне действительно понравились. Я пошел на это только потому, что обычный секс не давал мне необходимой стимуляции.

— И... я даю?

— Да. А теперь перестань ухмыляться, как идиотка.

Она откидывает волосы назад, все еще улыбаясь.

— Я тебе, наверное, так нравлюсь, да?

— Кто теперь высокомерный?

— О, прости. Я не знала, что ты единственный, кому позволена такая привилегия.

— Не так давно ты была невинной девственницей, помнишь? Если бы я не познакомил тебя с эротикой, ты бы не знала, что означает это слово.

— Ты по-прежнему хочешь меня больше, чем все эти игрушки и секс-клубы.

— Похоже, я создал монстра. Может, нам все-таки стоит исследовать твою сексуальность?

— Исследовать мою сексуальность — это значит переспать, перепихнуться. Знаешь, случайный извращенный секс, который был у тебя, но который я не успела попробовать.

Моя ухмылка исчезает.

— Если ты согласна на трах в их крови, тогда конечно. У тебя есть зеленый свет, чтобы выбрать несколько бедных душ.

— Ты честно сделаешь это, не так ли?

— Я также сделаю фотографии всего этого и покажу их тебе после романтического ужина, чтобы ты дважды подумала, прежде чем вынашивать идею о другом члене или киске.

— Значит, ты можешь спать со другими, а я нет?

— Я сплю только с тобой.

— Я говорю о том, что было раньше.

— До — это в до. Ты не видишь, как я хожу вокруг, охочусь за твоей детсадовской влюбленностью или школьной. Я мог бы, но, наверное, не буду.

— Возможно? — говорит она с недоверием, достаточным, чтобы написать об этом книгу.

— Поскольку, я на самом деле твой первый я не держу на них зла. Я могу узнать их имена, порезать шины и причинить небольшой дискомфорт в их жизни, например, спрятать ключи и разбить окна. Мелкие преступления для мелких простушек.

— Я хочу, чтобы ты знал, что у моего школьного парня был огромный член.

— Ты сказала это, чтобы позлить меня, не так ли?

Она приподняла бровь.

— Это работает?

Эта маленькая гребаная ведьма учится быстрее, чем это допустимо. Могу сказать, что я полностью ожидал, что она побежит к холмам, когда я признался, что вчера мне понравилось убивать.

И я был готов гнаться за ней, привязать ее к моей кровати и, очевидно, заставить ее добавить еще больше ненависти к моему выделенному разделу в ее голове.

Так что представьте мое гребаное удивление, когда она осталась. Она была до смерти напугана, дрожала от страха, ее чуть не стошнило, но она осталась.

Однако, она сделала кое-что гораздо более интересное, чем просто осталась. Глиндон действительно слушала.

Она тоже задавала вопросы и была полностью в моменте со мной. Она хотела узнать эту сторону меня и отказалась от масок, которые весь мир — в том числе и мои родители — с которыми мне комфортно. Глиндон, мать ее, Кинг сказала, что хочет знать правду, и на этот раз она говорила серьезно.

— Это правда? — Спрашиваю я вместо того, чтобы ответить на ее вопрос. — Ты видела его самонадеянно огромный член?

— Да. Я была девственницей, но не совсем неопытной. Я дурачилась.

— Хм. Мне нужно имя.

— Глиндон Кинг. — Она протягивает мне руку. — Приятно познакомиться.

Я смотрю на ее руку, затем на ее лицо.

— Это должен быть сарказм?

— Ты должен быть таким грубым? — Она хватает мою руку и пожимает ее. — Вот, видишь, как легко быть милым.

Я дергаю ее за руку, и она вскрикивает, ударяясь о бок машины.

— Полегче, ковбой, — говорит она задыхающимся голосом.

— Не будь кокеткой, и не шути со мной, Глиндон. Как зовут этого ублюдка?

— Знаешь ли ты, что у тебя, типа, красивые черные крупинки в твоих голубых глазах? Это генетический шедевр.

— Ты тянешь время.

— А ты должен был уйти. Еще две минуты и суровый директор общежития придет и прогонит тебя метлой.

— Имя. Последний раз спрашиваю.

— Просто прекрати это, Киллиан. — Она наполовину возмущена, наполовину смирилась. — Ты не можешь просто выследить всех мужчин из моего прошлого.

— И твоего настоящего и будущего вместе взятых. Но мы начнем с якобы парня с большим членом. Простите, я имею в виду огромным.

— Он взял отпуск, чтобы поработать волонтером в правозащитных организациях в Африке.

— Ты даже следишь за его жизнью. Давай, дай мне больше причин выгравировать его в моем списке дерьма.

Она слегка смеется.

— Ты невозможен. Ты знаешь это?

— Конечно, знаю. Эта фраза — твоя ежедневная мантра.

— Это ты сказал, что прошлое в прошлом. Это я должна обижаться на твоих бесчисленных подружек, приятелей и игрушки, а не наоборот.

— У меня никогда не было девушки. До тебя, конечно. Хотя я предпочитаю термины «моя девушка», «моя женщина», «моя», которые ты, кстати, до сих пор не озвучила.

Ее щеки вспыхнули красным.

— А как же Черри?

— Черри была теплой дырочкой. Щелью, если быть более точным.

— Ты отвратителен. — Она вынимает свою руку из моей.

— Она обманщица и импульсивная анархистка, которая пристрастилась к большему количеству наркотиков, чем рок-звезды. Кроме того, разве ты не ревнуешь?

— Какими бы ни были мои чувства к ней, ты не должен так говорить о женщинах. Мы больше, чем просто дырки для твоего развлечения.

— Разве ты не маленькая феминистка?

— Не вешай на меня ярлыки, когда сам их ненавидишь. А теперь, спокойной ночи. Вообще-то, спокойной ночи тебе не желаю.

Она поворачивается, чтобы уйти, но я ловлю ее за запястье и тяну, пока она не захлопывает дверь.

— Ты не должна быть сложной во всем, Глиндон. Это начинает утомлять, повторяться и раздражать.

— Тогда отпусти меня, — промолвила она, ее глаза загорелись вызовом.

— Ты все еще на своем? Видимо, я недостаточно тебя наказал.

— Пошел ты.

— О, детка. Ты же знаешь, что этот грязный маленький ротик возбуждает меня.

Я ожидаю, что она бросит один из своих безвкусных ханжеских комментариев, но все выражения исчезают с ее лица, когда она наклоняется, приближает свое лицо к моему и шепчет:

— Тогда оставайся твердым.

А затем она быстро убирает руку и идет к двери своего общежития, соблазнительно покачивая бедрами.

Она только что это сделала?

Да, блядь, сделала, и я стал еще тверже, чем раньше.

Она, наверное, не думала, что я могу забраться к ней в окно и преподать ей пару уроков.

Мой телефон вибрирует от сообщения.

Глиндон: Даже не думай забираться ко мне в окно. Я буду спать сегодня между Авой и Сесилией.

На моих губах появляется улыбка. Моя Глиндон действительно быстро учится. Если бы кто-нибудь другой начал читать меня так легко, я бы вышвырнул его на другую планету.

С Глиндон я не возражаю.

Я знаю. Я шокировал себя этой информацией, прежде чем смог признаться себе в этом.

Киллиан: Ты говоришь так, как будто это меня остановит.

Глиндон: Не смей.

Киллиан: Нет, если только ты не скажешь, что мечтаешь пососать мой член.

Глиндон: Я буду мечтать сосать твой член до тех пор, пока ты не сделаешь глубокий толчок и я не задохнусь. Теперь доволен?

Блядь. Я чуть не кончил в штаны от ее редких грязных разговоров.

Киллиан: Надо было попросить тебя сказать, что ты моя.

Глиндон: Ни за что на свете.

Я стучу указательным пальцем по задней стенке телефона, чувствуя, как сжимаются сухожилия моей челюсти.

Эта ее сторона заставляет меня хотеть совершить гребаное убийство.

Мой телефон снова загорается, и я думаю, что это она, но это сообщение из группового чата Язычников.

Николай: Я говорю, одержимость Киллиана Глин дергает за мои несуществующие сердечные струны. Думаешь, он позволит мне трахнуть ее, когда закончит?

Киллиан: Иди, трахни труп, и пока ты здесь, превратись в него, пока я тебя не нашел.

Николай: Йоу, ублюдок, ты меня не заблокировал?

Джереми: Он разблокировал тебя, чтобы посмотреть, как ты разбойничаешь и нарываешься на неприятности. Прощай, засранец.

Николай: Что за гребаный RIP? У Киллиана внимание как у комара, и он отпустит ее до начала экзаменов. Что плохого в том, что я получаю объедки? Я делаю это по очень важной причине.

Киллиан: Скрести мое сердце и надейся умереть, кузен. Единственные остатки, которые ты получишь, это твои яйца после того, как я засуну их тебе в глотку. Я серьезно, брось это нахрен.

Николай: Стоп. Погоди. Ты только что угрожал моим яйцам убийством из-за киски? Кто ты такой и что ты сделал с нашим наследником Сатаны?

Гарет: Прекрати, Нико. На этот раз все по-другому.

Я тоже хочу вцепиться брату в глотку, но это только испортит мне настроение, поэтому я сую телефон в карман и выезжаю из КЭУ.

Через несколько секунд после того, как я выезжаю из главных ворот, я чувствую, что что-то не так. За мной едет машина.

Нет, две.

Пять.

Черт.

Я сворачиваю вправо и еду по грунтовой дороге, но проходит всего несколько секунд, как мне в лицо ударяет ослепительный свет.

Машина — или что-то больше, грузовик — мчится прямо в мою сторону с включенными ослепительными фарами. Я не пытаюсь уклониться, потому что врежусь в другие машины.

Я не пытаюсь смягчить удар, я даже нажимаю на газ. Хотите безумия? Я дам вам чертово безумие.

Последнее, что я слышу, это громкий треск и звук подушки безопасности, когда она отбрасывает мою голову назад.

Горячая жидкость стекает по моему лбу, а моя шея остается в откинутом назад положении.

Я не уверен, нахожусь ли я в сознании, без сознания или между ними, но я чувствую резкий укус боли, когда меня выдергивает из машины.

В воздухе звенит очень знакомый, очень раздражающий голос.

— Твои семь дней истекли, ублюдок.

В ушах звенит шум, похожий на подземный, а за моими оранжевыми веками пролетают теневые фигуры.

Я медленно открываю их, и внезапная пульсация пронзает мой череп.

Ублюдок.

Я не испытывал такой боли с тех пор, как группа неудачников набросилась на меня в старших классах.

Только на этот раз моя голова стала тяжелее, и мне трудно сосредоточиться. Это сотрясение?

Я почти уверен, что во время аварии я не получил никакой тупой травмы, так как удар был не очень сильным, и подушка безопасности защитила мою голову.

Хотя это могло произойти после.

Я трясу головой, чтобы прогнать размытость, и вижу красные точки. Я поднимаю руку, чтобы схватиться за виски, но они не двигаются.

Я смотрю вниз и убеждаюсь, что оба моих запястья связаны за спиной, а ноги пристегнуты к ножкам металлического стула, на котором я сижу.

Чертовски идеально.

Судя по угольному цвету стен и ярким неоновым огням, это подземелье.

Моя первая ставка, по логике, — Змеи. У них есть к нам претензии, и Джереми уже много лет бьет их по больному месту. В результате, их возмездие было вопросом «когда», а не «если».

Нападение и похищение меня кажется законным и предсказуемым.

Но это было бы применимо только в том случае, если бы меня похитили в пределах Королевского университета или если бы погоня произошла недалеко от наших комплексов.

В КЭУ, может быть, и полно шикарных людей, которые поклоняются чистым туфлям королевы, но у них есть свой клуб. И Змей или нет, они будут уязвимы здесь.

Это не их территория.

Это территория Элиты.

И я случайно разозлил одного из них, непреднамеренно — или может, и намеренно, учитывая все эти парные снимки, которые я в последнее время люблю выкладывать в социальных сетях.

На последней фотографии Глиндон спит у меня на коленях, ее лицо скрыто моей обнаженной грудью, и видна только половина моей. Она одета в шорты и красную майку, а ее руки обхватывают мою талию.

Она носит красное для меня.

Это может и будет злить его. Это одна из причин, по которой я это разместил, но не главная. Это была бы моя постоянная потребность претендовать на маленького кролика.

Конечно, когда дверь открылась, внутрь вошел Лэндон, одетый во все черное, с клюшкой для гольфа на плече.

Обычно Элита надевают белые и золотые маскарадные маски во время недели соперничества, но он, очевидно, считает, что в данной ситуации эта деталь не нужна.

Он хочет, чтобы я знал, что за этим стоит он.

Это личное.

— Доброе утро, Спящая красавица, — говорит он непринужденно. — Надеюсь, ты хорошо поспал потому что, возможно, ты не сможешь уснуть некоторое время.

— О боже, я дрожу. — Я повторяю его тон. — Это та часть, где я начинаю плакать?

— Я знаю, что ты не можешь, но спасибо за попытку. — Он оглядывается через плечо. — У нас есть вода?

— Достаточно, чтобы утопить слона.

Вот это сюрприз.

Обладатель последней строчки — не кто иной, как Илай Кинг. Он примерно одного роста с Лэндоном, одет в джинсы и сейчас тащит огромный шланг.

Увидев меня, он приостанавливается, но выражение его лица остается прежним.

— Ничего личного, Килл. Просто семейный бизнес.

— Я ранен. Я думал, у нас есть общая связь.

Он оперся локтем на плечо Лэндона.

— Не больше, чем та, которую я разделяю с ним. Представь, если я выпущу его на свободу? Господи. Мы бы устроили резню. Надо сыграть свою роль старшего Кинга и посадить его на какой-нибудь поводок. К тому же, ты стал призраком для меня, Килл. Я чуть не расплакался, когда мы были детьми.

— Оу. — Я подражаю его насмешливому голосу. — Я бы никогда так не поступил. Твои и мои родители раздражающе умны и рано поняли, что мы не должны находиться вместе, иначе им придется убирать кровавые бани. Во множественном числе. Если тебя это утешит, я скучал по тебе.

— Я тоже по тебе скучал, малыш Килл. Но не переходи на другую полосу после того, как ты тронул мою кузину. — Илай поднимает бровь. — Она бы расплакалась.

— Ты покончил с тем дерьмом, которым ты занимаешься? — Лэндон смотрит на нас обоих, вероятно, ослепленный моим знакомством с его кузеном.

Мы с Илаем познакомились, когда были маленькими, когда его родители приезжали к моим в Штаты. Мне тогда было около шести, а ему — двенадцать, и хотя мы были практически незнакомы, я впервые встретила человека, чьи взгляды были схожи с моими .

Это знакомство было увлекательным и раздражающим. В итоге я избил его брата, Крейтона, просто чтобы позлить его, и он бы разорвал меня, если бы Гарет, праведный золотой мальчик Гарет, не вмешался.

Веселые времена.

Как только я подумал, что все игроки здесь, внутрь вошел третий человек в одежде для бега. Без шуток. Крейтон выглядит так, будто случайно наткнулся на это место.

Илай отпускает Лэндона и хмуро смотрит на брата.

— Что ты здесь делаешь?

— Насколько я знаю, я член семьи Кинг. — Это действительно самое большее, что я слышал от этого эмо-мудака. Он обычно стоит на углу стола, с ним разговаривают, но он никогда не отвечает, и его постоянно достают и Реми, и Анника.

Этот факт я намеренно скрываю от Джереми до дальнейшего уведомления.

Это уведомление пришло сейчас.

Он пожалеет, что связался со мной, когда Джереми использует его кровь в качестве обоев в своей комнате.

Кроме того, я провел исследование семьи Глиндон, и, казалось бы, послушный, симпатичный мальчик на самом деле имеет темные вкусы, о которых никто не знает. Кроме, может быть, Илая.

— Я позвонил ему, — говорит Лэндон, не разрывая зрительного контакта со мной.

— Тогда, может быть, мне тоже стоит позвонить Брэндону, — объявляет Илай.

— Если ты хочешь, чтобы он лично сообщил о нас, то непременно.

— Должен сказать, я тронут. Ты собрал почти весь клан Кингов только ради меня. Если бы я знал, что будет семейная церемония, я бы надел смокинг.

Лэндон сворачивает шею до хруста костей.

— Ты думаешь, я играю?

— Я знаю, что нет. Но не кажется ли тебе, что это слишком экстремально для такого случая?

— Не так экстремально, как то, что ты спишь с моей сестрой, когда я четко сказал тебе этого не делать.

— Прости, я не знал, что мне нужно чье-то разрешение по поводу статуса наших развивающихся отношений.

— Теперь знаешь.

— Каковы ваши требования, Ваше Величество?

— Никаких требований, только пытки. — Он кивает на Илая и направляет воду под высоким давлением прямо мне в лицо.

Я был готов к этому, так как они продемонстрировали свое оружие, но на самом деле быть ослепленным водой и дышать ею вместо воздуха — совсем другое дело в практическом смысле.

Сила физически откидывает мою голову назад, и кто-то обхватывает меня сзади за плечи, удерживая на месте.

Мои легкие горят, и я глотаю больше воды, чем могу выдержать. Спазмы в конечностях усиливаются, пока не достигают уровня судорог.

Это чертовски раздражает, когда мой организм предпочитает подвести мой разум.

Как раз когда я думаю, что потеряю сознание, поток прекращается. Я кашляю, захлебываясь водой и втягивая ее и воздух через рот.

Мои волосы и одежда намокли, капли образовали лужу на земле.

Набрав достаточно воздуха, я разражаюсь смехом.

— Это все, что у тебя есть? Кто ты? Чертов любитель?

— Я бы на твоем месте не провоцировал его. — Илай говорит таким тоном, что я бы поверил в намерения хорошего мальчика, если бы уже не знал, что этот ублюдок оставил свою душу в чреве матери и чудом родился без нее.

— Если ты собираешься пытать меня, сделай это как следует и пусти немного крови. Это не какая-то детская игра.

Крейтон — тот, кто все это время хватал меня за плечи — отпускает меня и без единого слова идет к двери.

— Куда ты собрался, сопляк? — спрашивает Илай.

— На улицу. Мне скучно. — А потом он уходит, как будто его там и не было.

— Ублюдку нужно проверить голову, — говорит Илай с фальшивым сочувствием.

— Разве ты не должен показать пример и сделать это первым? — Дразню я с ухмылкой.

Он просто тупо смотрит на меня.

— Вот как это будет. — Лэндон волочит свою дубинку по земле, создавая скрипящий, раздражающий звук, и сохраняет ритм, пока говорит. — Как только мы закончим нашу маленькую встречу здесь, ты собираешься залечить свои раны, затем написать моей младшей сестренке, что она тебе больше не нужна, и ты будешь жесток в этом. Я хочу, чтобы ты заставил ее ненавидеть тебя, чтобы ей было легче забыть тебя.

— Вопрос. — перебиваю я супер серьезным тоном. — Я бы поднял руку, но они связаны. Если только ты не хочешь это изменить? — Когда он продолжает волочить клюшку для гольфа по земле, я продолжаю. — Не мешает спросить. Итак, мой вопрос в том, сработает ли этот план, если она уже ненавидит меня?

— Это чертовски хороший вопрос, — соглашается Илай.

— Спасибо, чувак.

— Неважно, что она чувствует к тебе сейчас. Я позабочусь о том, чтобы она оставила тебя позади. И я лично выберу следующего мужчину в ее жизни.

Впервые с тех пор, как началась вся эта чехарда, я хочу разбить череп Лэндона клюшкой для гольфа и смотреть, как его мозги разлетаются по стенам. Этот ублюдок может причинять мне боль сколько угодно, но отдав Глиндон кому-то другому — это то, что ставит под угрозу его жизнь.

— Ты имеешь в виду кого-то, кем ты можешь манипулировать? — Я ухмыляюсь. — Дай угадаю, ты лично одобрил всех ее предыдущих скучных бойфрендов, возможно, пригрозил им, чтобы они ее не трогали. Хм, не думаю, что она хорошо отреагирует на эту информацию.

— Не уверен, что ее это будет волновать, когда она узнает, что ты делал в своей старой школе.

Моя ухмылка остается на месте, но она немного ослабевает, и наступает очередь Лэндона ухмыляться.

— Верно, я провел свое исследование и даже трахнул скелеты в твоем шкафу. Немного суховато, но сойдет. Не уверен, что они так уж понравятся нашей маленькой принцессе. Не так ли, Илай?

— Я склонен согласиться. Наша Глин всегда была пугливой кошкой и никогда не любила скелеты.

— Или лицемеров.

— Или тебя. — Я ухмыляюсь.

— Что за херню ты только что сказал?

— Ты даже не нравишься собственным брату и сестре, поэтому ты заполняешь эту пустоту скульптурами и всем этим дерьмом. Очень грустно.

Он размахивается своей дубинкой и бьет меня по лицу. Илай открывает воду, и на этот раз я покачнулся и упал назад. Громкий стук эхом отдается в воздухе, когда мое тело ударяется о землю.

От недостатка воздуха мое зрение чернеет, а холодная вода заливает меня целиком.

Ах, черт.

Я сейчас потеряю сознание. Или, что еще хуже, может быть, умру.

Люди говорят, что в последние мгновения их жизнь промелькнет перед глазами, но это не то, что происходит.

Моя жизнь — это не то, что я вижу.

Это улыбающаяся Глиндон. Мне всегда нравилась ее милая улыбка, возможно, потому, что она редко была направлена на меня.

Сейчас она улыбается мне, зовет меня по имени, но я ее не слышу.

Какой-то шум вырывает меня из картины, которой я наслаждался.

Вода останавливается, и я переворачиваюсь на бок, кашляя и вдыхая воздух, словно через маленькую соломинку.

— Что с тобой? — Брэндон толкает Илая в грудь. — Как ты можешь помогать ему в этом?

— Он вежливо попросил. — Непринужденно говорит Илай.

— Прекрати!

Моя кровь застывает в ушах при звуке ее голоса. Глиндон.

Из моего затуманенного зрения я могу различить ее силуэт, впивающийся в лицо Лэндона.

— Я сказал ему держаться подальше, он не послушал, так что я просто преподаю ему ценный урок, маленькая принцесса.

— А кто ты, черт возьми, такой, чтобы преподавать людям уроки? Ты действительно считаешь себя богом? Новость, это не так.

— Он манипулирует тобой и в конце концов причинит тебе боль.

— Это все равно не повод для беспокойства.

— Ты не знаешь, что для тебя хорошо, Глин.

— Я достаточно взрослая, чтобы сделать свой собственный жизненный выбор, и я выбираю его. Я наконец-то выбираю кого-то сама, без того, чтобы они шли через твой процесс одобрения. Разве ты не можешь позволить мне это?

Могу ли я поцеловать ее и не умереть? Вообще-то, я не против умереть ради этого поцелуя.

— Нет, — пренебрежительно говорит Лэндон. — Теперь, возьми Брэна и уходи.

— Нет.

— Что, блядь, ты только что сказал?

— Я сказал нет, Лэн. Нет, блядь. Я устала от твоего контроля и хождения вокруг тебя на цыпочках, и избегания тебя. Я так чертовски устала. Просто остановись. Перестань вести себя так из ряда вон выходяще, перестань заставлять нас бояться тебя. Мы не должны бояться собственного брата.

— Глин... — Брэн подходит к ней, пытаясь притянуть ее обратно, но моя чертова девчонка выскальзывает из его рук.

— Нет, мы сделаем это, Брэн.

— Это мой билет на выход. — Илай машет рукой. — Счастливой семейной встречи, Кинги.

Брэн смягчает голос.

— Глин, сейчас неподходящее время.

— А когда наступит подходящее время? Как долго мы должны от него прятаться? Сейчас самое подходящее время сказать ему, что мы перестали притворяться, что он нравится маме и папе. Хватит прикрывать его действия и выставлять его идеальным гением, хотя он всего лишь бесчувственный человек. Ты должен быть на нашей стороне, а не против нас, Лэн. Мы семья, а не враги. Брэн — твой брат-близнец, а не соперник. Я твоя сестра, а не твоя чертова собственность.

— Словесная рвота закончилась? — Выражение лица Лэндона не меняется, но голос звучит раздраженно.

Все верно. Я надавила прямо туда, где больно.

Я сказал ему, что он не нравится братьям и сестре, и теперь он видит доказательство.

— Нет, — говорит Глиндон. — Ты отпустишь Киллиана и перестанешь вмешиваться в мои дела.

— А если я откажусь?

— Я расскажу дедушке, папе и дяде. Когда они узнают обо всех твоих поступках, они посадят тебя на поводок.

— Ты мне угрожаешь?

— Точно так же, как ты угрожал нам всю нашу жизнь. Вкус горечи от своей семьи, не так ли?

Затем она бежит ко мне, и я думаю, что тогда я отпустил ее. Она здесь.

Теперь все хорошо.

— Киллиан! Открой глаза… — она поднимает мою голову на колени, ластясь ко мне, с беспокойством, проникающим в каждое ее слово и прикосновение.

Она действительно мой ангел, сделанный на заказ, моя Глиндон.

Когда она обнимает меня, я встречаю взгляд Лэндона и ухмыляюсь.

Я знала, что Брэн придет, потому что Илай не любит, когда Крейтон вовлечен, и поскольку Лэндон выкрутил ему руку, он определенно приведет Брэндона в качестве ответной меры.

Как только появился Крейтон, Илай достал свой телефон и что-то набрал — вероятно, сообщение Брэндону, чтобы проинформировать его о текущей ситуации.

Если бы он знал, что я здесь, то наверняка привел бы Глиндон, что он и сделал.

Я мог бы сбежать раньше, воспользовавшись Зиппо в заднем кармане, но я уже знал, что рано или поздно Лэндон меня поймает.

Как только я увидел сдержанный гнев Илая, увидевшего, что Крейтон замешан в этом деле, я задумал это.

Эта сцена должна была произойти.

Если бы Глиндон увидела, как ее брат пытает меня, она определенно была бы на моей стороне, а не на его. Она будет сочувствовать мне, ненавидеть своего брата и захочет спасти меня.

То, что она выступит против него и снимет с себя весь этот груз, было лишь бонусом.

Рад служить, детка.

Лэндон сужает глаза, вероятно, раскусив мой план. Но сейчас он ничего не может сделать.

Он никогда, никогда не сможет встать между мной и Глиндон, если не хочет быть тем, кого ненавидят.

Один—ноль, ублюдки.

Глава 29

Глиндон

Я шагаю по комнате Киллиана, пытаясь успокоить дрожащие пальцев и терплю неудачу.

— Может, нам стоит снова позвать доктора, чтобы он убедился, что с ним действительно все в порядке.

— Он в порядке. — Гарет прислонился к стене, скрестив руки и ноги. — Потребуется больше, чем водяная струя, чтобы навредить ему.

— Я еще раз прошу прощения от имени моего брата. — Брэндон, который помог мне отнести и отвезти Киллиана в особняк Язычников, провел рукой по волосам. — Он просто... защищает.

— Хватит искать ему оправдания, Брэн. — Слова звучат гортанно, слетая с моих губ.

— Я знаю, что ты злишься на него, и я не пытаюсь оправдать его неправильные действия, но он все еще наш брат, Глин. Да, он слишком опекает нас и показывает это всеми разрушительными способами, но это потому, что он не хочет, чтобы мы были слабыми или, чтобы нас использовали в своих интересах.

— Это не дает ему права диктовать наши жизни. Даже не пытайся остановить меня, когда я наконец сниму его маску перед мамой и папой.

Брэн хватается за волосы на затылке с такой силой, что я начинаю беспокоиться, что он причиняет себе боль.

Это напоминает мне о том, что дедушка говорил о Брэне и о том, насколько он похож на его первую жену, маму дяди Эйдена.

Брэн так ненавидит конфликты, что позволяет своим эмоциям пожирать его изнутри. И эта его часть заставляет меня волноваться, потому что у мамы дяди Эйдена был ужасный конец.

Это просто несправедливо, что Лэн не чувствует, а Брэн чувствует слишком много.

Мой брат отпускает волосы, его голос звучит мягко.

— Мы поговорим об этом, когда ты успокоишься. Ты была на пике эмоций всю эту ночь.

И тут я понимаю, что потираю ладонью бок своих шорт взад-вперед, пока он не покраснел.

Мое дыхание стало более глубоким, грубым и ненормальным. Я глубоко вдыхаю и позволяю борьбе покинуть мой организм. Я медленно пробираюсь к Киллиану и сажусь на кровать, где он лежит.

Когда я добралась до общежития, позвонил Брэн и сказал, что недалеко от кампуса произошла авария с участием нескольких машин и что он уверен, что за этим стоит Лэндон.

Некоторое время спустя он сделал скриншот текста, в котором было указано местоположение.

Илай: По указу его величества короля (сегодня это твой брат), присоединяйся к нам, чтобы защитить честь Глин в стиле Средневековья.

Сначала я была настроена скептически, пока Брэн не упомянул, что Лэн дал Киллиану семь дней, чтобы он бросил меня, и сегодня как раз был последний день.

Нам не пришлось тратить время на поиски места, о котором говорил Илай, потому что Брэн уже был знаком с этим местом.

Я даже не хочу думать о том, почему он знает о камере пыток Лэна — или, что еще хуже, не случилось ли с ним там чего-нибудь раньше.

В разгар хаоса я подумывала позвонить друзьям Киллиана, но Гарету было бы все равно, а Джереми, и особенно Николай, несомненно, убили бы моего брата, а этого я не хотела.

Как бы я иногда не любила Лэна, Брэн прав. Он наш брат. Семья.

Киллиан выглядит спокойным, когда спит, на его вечно красивом лице застыло безмятежное выражение, которое мне хочется набросать и вдохнуть в него жизнь.

Когда мы привезли, я позвонила Гарету по дороге, и он ждал нас у ворот. Он помог Брэну отнести его наверх. Затем он сменил одежду брата на сухую и позвонил семейному врачу.

Тот сказал, что у него жар, прописал ему какие-то лекарства и ушел.

Я глажу полусухие пряди у него на лбу, и внезапный озноб пробегает у меня по позвоночнику.

Когда я увидела его на земле, всего мокрого, почти без сознания, а вскоре полностью потерявшего сознание, страх, подобного которому я никогда не испытывала, заставил меня потерять контроль над собой.

Не смелость, не гнев, а чистый страх заставил меня высказать Лэндону все, что я думаю. Именно чувство ужаса позволило мне наконец-то противостоять ему после многих лет избегания, умиротворения и жизни по его правилам.

Я была такой трусихой раньше. Теперь нет, и все из-за этого чертова ублюдка, лежащего без сознания.

С каких пор он стал настолько важной частью моей жизни, что я чувствую себя на грани при одной мысли о том, что он может пострадать?

Он принуждал, угрожал и не оставлял мне выбора, кроме как подчиниться ему. Он такой же злодей в этой истории, как и мой брат.

На самом деле, он гораздо хуже.

Но я могу признаться себе, что меня влечет к нему, меня привлекает то, как он конфискует мой контроль и не оставляет мне выбора, кроме как отпустить его.

Я также могу признать, что именно благодаря ему я выбралась из своей скорлупы. Что я больше не избегающая конфликтов, умиротворяющая, ничего не говорящая Глин.

Только когда я увидела его в опасности, я поняла, что он пробуждает во мне лучшие и худшие качества, и я зависима от этого чувства.

Я зависима от того, что он ставит меня выше всего остального, что он из кожи вон лезет, чтобы убедиться, что я ем — даже беспокоит об этом Ани. Я зависима от того, как он смотрит на меня, когда думает, что я не смотрю, и как он не послушал моего брата и вместо этого решил остаться со мной.

Я зависима от него.

Дверь распахивается без стука, и я вздрагиваю, когда Николай заглядывает внутрь.

— Слышал, Килла чуть не убили. Видишь, что я натворил? И еще, чью голову я должен вырезать из тела, вырвать кожу и повесить на палку...

Он прерывает себя и полностью входит внутрь с редким блеском в глазах. Он полуголый — клянусь, у парня аллергия на одежду — и все его татуировки выставлены напоказ, как карта разрушения. В сочетании с массивным телосложением он выглядит устрашающе.

По крайней мере, Киллиан иногда ведет себя спокойно, если его не провоцировать. Николай никогда не выглядит невозмутимым—- его жестокая внешность и есть его истинная сущность.

И он внимательно наблюдает за моим братом, с леденящим душу расчетом.

— Так, что у нас тут, блядь, такое? Неужели лотос заблудился?

Брэн остается неподвижным, но его пальцы снова нашли путь к волосам и дергают их сильнее, чем раньше.

— Это тот, кто ранил нашего Килла? — Николай спрашивает медленно, угрожающе, и выпуклости его мышц соответствуют враждебной энергии.

Он готовится к драке, к ссоре.

Или к любой форме насилия.

Мое сердце бьется в неровном ритме. Черт. Что если Гарет расскажет ему и Николай решит навредить Брэну, чтобы отомстить Лэну?

Прежде чем я успеваю вмешаться и попытаться сгладить ситуацию, Гарет говорит:

— Нет. Брэндон и Глиндон привезли его сюда. Они нашли его недалеко от своего кампуса. Чтобы узнать подробности о преступнике, нам придется подождать, пока Киллиан очнется.

Если бы я могла обнять Гарета, я бы обняла. А я даже не люблю обниматься. Он вытащил нас из этой ситуации с достаточной легкостью, чтобы озадачить меня.

— Это так? — Николай обращается к Брэну. —Ты тащил этого ублюдка в одиночку? Я думал, что ты изящный лотос, но, возможно, ты сильнее, чем кажешься.

— Я возвращаюсь, — говорит Брэн низким голосом. — Хочешь пойти со мной, Глин?

— Нет, я останусь на ночь. — Если бы я так поступила с самого начала, вместо того чтобы бороться за бесполезную независимость, то, возможно, ничего этого не случилось бы.

А может, я просто успокаиваю себя.

Брэн хмурится, но потом кивает, говорит, чтобы я позвонила ему, если что-то понадобится, и уходит. Николай молча следует за ним, и у меня такое чувство, что это не потому, что он просто хочет показать ему выход.

Может, мне все-таки стоило пойти с Брэном?

— Ты можешь идти, если хочешь. Я позабочусь о его лекарствах, — говорит мне Гарет со своего неподвижного места около стене.

— Я хочу это сделать. — Мой голос смягчается. — И спасибо, что прикрыл Лэна.

— Я лишь оставил мяч в руках Килла, чтобы он мог лично разобраться с ситуацией, когда очнется. Кроме того, Нико — тип «сначала убей, потом задавай вопросы», так что он не должен быть посвящен ни в какие детали, пока не будет разработан план.

— Справедливо.

На некоторое время воцаряется тишина, прежде чем он говорит спокойным тоном:

— Ты серьезно беспокоишься о нем?

— А ты нет?

Воздух вибрирует от продолжительности его вздоха.

— Нет. Он позаботился о том, чтобы убить эту часть меня десять лет назад, когда использовал мое беспокойство, чтобы переложить вину на меня за то, что он сделал. Спойлер, хотя и не совсем, но именно это он в конечном итоге сделает с тобой. Любые благородные чувства, которые ты испытываешь к нему, будут извращены, очернены, фальсифицированы, пока не станут такими же темными, как у него.

— Этого не будет.

— Я тоже так говорил когда-то давно.

— Ты сказал, но не предпринял никаких действий, Гарет. Я не собираюсь притворяться, что я понимаю, каково это — расти с ним, но у меня есть брат, который похож на него. Он пытался разрушить все прекрасное в нашей с Брэном жизни, чтобы мы зависели только от него и жили по его указке, но видишь ли ты нас такими, как он? Ты видишь, как мы манипулируем, причиняем боль, полностью отказываемся от своей морали, только чтобы приспособиться к нему?

Он приподнимает бровь.

— Это должно быть укол в мой адрес?

— Это забота. — Мой голос смягчается. — Киллиан, Лэндон и мой кузен, Илай, родились другими. У них нет возможности испытывать эмоции, как у нас, и да, из-за этого они склонны причинять боль другим, не смыкая глаз, но они такие, какие есть. А ты не такой, Гарет. Ты решил стать таким же, как они, и если ты не видишь в этом ничего плохого, то мне тебя жаль.

— То есть ты хочешь сказать, что я должен принимать манипуляции, удары и чистую гребаную ненависть Киллиана и ничего с этим не делать, да?

— Нет. Но ты можешь поговорить об этом. Он обижен на тебя, потому что чувствует себя ниже тебя.

Он смеется со зловещим смехом.

— Может быть, ты говоришь о другом Киллиане, а не о том, который спит на этой кровати?

— Он слышал, как твой отец сказал твоей маме, что у них должен был быть только один сын. Это автоматически заставило бы его затаить на тебя обиду.

Между бровями Гарета появляется линия. — Он может лгать, чтобы получить твое сочувствие.

— Он всегда был честен со мной. Жестоким, но честным.

— А может быть, он хочет, чтобы ты в это поверила. — Он отталкивается от стены и направляется к двери.

— Гарет, — зову я его вслед.

— Да?

— Наша сделка отменяется. Я не собираюсь вонзать нож ему в спину, чтобы ты мог причинить ему боль. В глубине души я знаю, что ты тоже этого не хочешь.

— Я предвидел это за милю. Это искренний совет, Глиндон. Будь осторожна. Ты можешь думать, что сейчас он тебе небезразличен, но потом будут моменты, когда ты захочешь убить его, и ты не будешь думать о его природе или о том, что он другой. Ты будешь думать только о том, что он долбаный мудак, который не должен существовать. А когда ты захочешь уйти? Он переломает тебе ноги, чтобы ты никогда не рассматривала такой вариант. А если ты вылечишься и попытаешься сделать это снова? Он их отрежет. — Он улыбается, но улыбка фальшивая, когда он выходит и закрывает за собой дверь.

Мое внимание снова переключается на Киллиана, и я сужаю глаза.

— Ублюдок. Когда ты успел взять меня в свою команду защиты?

Я виню чувство покоя, которое испытываю в его компании. Даже когда он душит меня, валит на землю и трахает как сумасшедший.

Я виню в этом больше то, что он тянет меня спать на себе после этого, или когда берет меня смотреть на светлячков, потому что знает, как много они приносят мне радости.

Не в силах игнорировать натиск чувств, бушующих в моей груди, я беру его блокнот и угольный карандаш, который Киллиан начал держать при себе, а затем сажусь в кресло напротив кровати. Я не смотрю на бумагу. Все мое внимание сосредоточено на нем, пока мои пальцы выводят строчку за строчкой, пока я не переношусь в другое пространство.

Как будто мое физическое тело перестает существовать, и я превращаюсь во взрыв эмоций, взмахов и проявлений крайне непредсказуемой музы.

Мне кажется, что от начала до конца у меня уходит всего десять минут, но когда я смотрю на время, уже два часа ночи.

Слава Богу, сегодня выходные, и завтра я смогу выспаться.

Зевнув, я раздеваюсь до трусиков. Затем я беру одну из футболок Киллиана, которая, по сути, служит мне ночной рубашкой.

Безумие, насколько это нормально и привычно, особенно когда я сравниваю это с тем, как всего несколько недель назад я была готова зарезать его до смерти.

Я проскальзываю под одеяло и замираю, когда чувствую его горячую кожу. Врач сказал, что температура спадет через некоторое время, но сколько времени прошло?

Я кладу голову ему на плечо и вскрикиваю, когда он полностью поворачивается в мою сторону и обхватывает меня обеими руками, а затем кладет меня на себя. Даже когда его глаза закрыты.

Наслаждение скапливается в моих трусиках, и я сжимаю бедра.

Думаю, этот ублюдок обучил меня оргазму или что-то в этом роде. Быть сверху на нем только после того, как он выебет мне мозги. Когда секс не является главным, он сажает меня между своих ног или на колени. Так что теперь, когда траха не было, а я сверху, мое тело ведет себя так, как надо.

Я трусь о его полутвердую эрекцию, потом останавливаюсь.

Какого черта я делаю? Он спит, его лихорадит, а я должна отправиться в ад за это.

Заставляя себя успокоиться, я закрываю глаза и позволяю сну унести меня прочь.

* * *

Стон вырывается из моего горла. За ним следует еще один.

И еще один.

О, Боже.

Его руки скользят по моему животу к соску, а затем снова вниз, но это еще не все.

Мое ядро сжимается от того, что его очень твердый член натирает меня все сильнее и сильнее.

Я такая извращенка, что мечтаю об этом, когда он болен, но, видимо, я недооценила свое сексуально фрустрированное состояние, когда ложилась спать.

— Ты такая чертовски красивая, детка. Иногда мне хочется посадить тебя в клетку, чтобы никто, кроме меня, не мог на тебя смотреть. — Даже его голос слегка невнятный, но такой восхитительно глубокий и темный, как когда он прикасается ко мне по-настоящему.

Сон получает десять из десяти за детализацию.

— Я хочу застрелить всех, кто осмелится посмотреть в твою сторону или причинить тебе боль. Я хочу искупаться в их гребаной крови и бросить их внутренности к твоим ногам. Я хочу трахнуть тебя там же, в их крови, чтобы предъявить свои права. Если я скажу тебе это прямо, ты, наверное, уйдешь, так что я не буду. Я просто буду владеть тобой снова и снова, пока ты не перестанешь думать о том, чтобы уйти от меня. Я буду твоей тенью, чтобы никто не посмел тебя обидеть.

Он подчеркивает свои слова трением о мою киску, щипком за сосок, укусом за живот. Он везде, и я хотела бы, чтобы это было единственной причиной моего возбуждения.

Его слова оказывают на меня странное воздействие, они заставляют меня бредить и жаждать большего.

Может быть, я тоже больна, раз меня так возбуждают его угрозы.

Его пальцы оставляют мои соски и скользят к горлу. В тот момент, когда они сжимают его, у меня пропадает воздух.

Киллиан подтягивает мою ногу к своей груди и одним восхитительным толчком входит в меня.

Это не сон.

Я открываю глаза и вижу, что я полностью обнажена. Мои ноги закинуты ему на плечи, он держит их одной рукой, а другой пытается задушить меня.

Не был ли этот сумасшедший ублюдок в лихорадке совсем недавно? Судя по его горячему прикосновению, он все еще лихорадит.

А может, это я.

Только как у него может быть столько энергии, даже больше, чем обычно, когда он болен?

Очевидно, мое тело не понимает этой логики, если учесть, с каким звуком его член входит и выходит из меня.

Тот факт, что ему было наплевать на то, что я сплю, и он все равно взял то, что хотел, делает меня беспорядочной.

Я впиваюсь пальцами в его запястье, пытаясь ослабить его хватку на моей шее, даже когда я пропитываю его член и простыни своим возбуждением.

— Вот так. Борись, детка. — Его выражение лица маниакальное, абсолютно ужасающее. — Чем больше ты это делаешь, тем сильнее я тебя трахаю.

Я впадаю в ярость, царапаю, и царапаю, пытаясь причинить ему боль везде, куда могу дотянуться.

И, как он и обещал, он трахает меня сильнее и быстрее, с силой, которая выбивает из меня дыхание.

— Это моя гребаная девочка, — ворчит он, его глаза полузакрыты, вероятно, от темной похоти и боли. — Ты самая красивая из всех, кого я когда-либо видел, когда ты берешь мой член, как маленькая грязная шлюха. —тОн отпускает мои ноги. — Держи их там. Если они упадут, мы начнем все сначала. — Затем он проникает между нами и скользит по моему возбуждению к задней дырочке, заставляя меня вздрогнуть, затем вводит палец внутрь. — Твоя попка чувствует себя одинокой. Посмотри, как она сжимается вокруг моего пальца, желая принять участие в веселье. Ты ведь позволишь мне трахать тебя до тех пор, пока не будешь выкрикивать мое имя?

Я задыхаюсь и не могу думать, только чувствовать.

И я погружаюсь в это ощущение, когда он полностью опустошает меня. Его рука, его член и его палец в моей заднице двигаются одновременно, создавая самый безумный хаос.

— Может, мне стоит трахнуть ее прямо сейчас, чтобы ты знала, что такое огромный член на самом деле.

Мои глаза расширяются, и я кончаю, просто так. Я думаю, что со мной не так, потому что это определенно один из самых сильных оргазмов, которые я когда-либо испытывала.

Мои стоны смешиваются с отрывистыми криками, и это продолжается и продолжается, пока я не думаю, что потеряю сознание.

— Такое невинное лицо для маленькой грязной шлюшки. Твой рот любит петь мелодию «нет», но ты душишь мой член обещанием, что я возьму твою задницу, как животное. — Его губы растягиваются в рычании. — И все же этот твой ублюдочный брат смеет говорить, что отдаст тебя кому-то другому. У него хватает наглости думать, что я позволю кому-то, кроме меня, видеть тебя такой.

Это снова ярость, она накатывает на него волнами, и он растягивает пальцем мое заднее отверстие, когда его ритм выходит из-под контроля.

— Единственная причина, по которой он не погребен под землей, — это ты, Глиндон.

Я верю ему. Всецело.

Черт.

Если бы не его привязанность ко мне и знание того, что я скорее умру, чем позволю ему причинить боль моему брату, он бы точно принял это на свой счет.

Он и принимает на свой счет.

Но я все еще чувствую крошечное облегчение от осознания того, что мысль обо мне, а не мои действия, способны остановить его.

Он ослабляет свою хватку на моем горле.

— Скажи, что ты моя.

— Прекрати, Киллиан. — Я задыхаюсь, дрожа от остатков оргазма. — У тебя жар.

— Я все еще могу наполнить тебя своей спермой, пока ты снова испытываешь оргазм. А теперь скажи эти гребаные слова, Глиндон.

Я качаю головой, даже когда слезы удовольствия собираются в моих глазах.

— Если это игра в недотрогу, то ты, блядь, зашла слишком далеко. Скажи это.

— Я не могу, — выдавливаю я из себя.

— Тогда ты можешь больше не говорить. — Его рука, обхватившая мое горло, захлопывает мне рот.

Киллиан раздвигает мои ноги, чтобы он мог поместиться между ними, наклоняясь ближе. Новая позиция дает ему больше глубины, и он трахает меня как сумасшедший и вводит еще один палец в мою задницу, растягивая меня до предела.

Я не могу ни кричать, ни стонать, и любой звук, который я издаю, выходит призрачным, приглушенным и абсолютно ужасающим.

Он, наверное, думает о том, чтобы убить меня, но я снова кончаю.

Одного его грубого обращения, не позволяющего даже закричать, достаточно, чтобы я разлетелась на куски.

Как бы я ни пыталась отрицать это, я люблю эту его часть.

Эту часть нас.

— Я знал, что ты создана для меня, детка. —ТОн все еще звучит сердито, но он возбужден. — Я собираюсь наполнить тебя своей спермой, чтобы ты точно знала, кому ты, блядь, принадлежишь.

Я вздрагиваю, когда тепло распространяется по моим внутренностям. Я жду, что он вырвется, но он остается на месте, полутвердый, и медленно покачивает бедрами, словно проверяя, чтобы ни одна капля не вылетела.

Киллиан наблюдает за мной, полусосредоточенно, его глаза почти закрыты, но он продолжает эротические движения.

— Может, мне стоит обрюхатить тебя, — бормочет он, так низко, что я едва слышу его. — Так ты не сможешь от меня убежать.

Затем он освобождает мой рот, рушится на меня сверху, абсолютно пылая, и полностью придавливает меня своим весом.

Я толкаю его в плечи, но он неподвижен, как буйвол.

— Киллиан, — напрягаюсь я.

Он ворчит и без усилий переворачивает нас так, что на него приходится мой вес, но он все еще глубоко во мне.

— Я могу спать на кровати, — шепчу я.

— Мое тело — лучшая кровать, — шепчет он в ответ, не открывая глаз.

— Прими лекарство, ты весь горишь.

— Ммм.

— Киллиан...

Его руки обвиваются вокруг моей талии, удерживая меня на месте, пока он вдыхает в меня.

— Ты выбрала меня.

— Что?

— Там, ты выбрала меня перед своим братом. Братьям, во множественном числе. И при этом ублюдке Илае.

Черт. Он был в сознании во время этого?

Киллиан целует меня в макушку, и прежде чем я успеваю отступить, он произносит слова, которые попадают прямо в мое сердце.

— Я позабочусь о том, чтобы ты всегда выбирала меня так же, как я выбираю тебя.

Глава 30

Глиндон

Я теряю часть себя.

И это происходит так быстро, что я не успеваю перевести дух во время процесса.

На самом деле, я поняла это только тогда, когда больше не могла спать в квартире, которую делила с девочками. Стало абсолютно странно и ужасно спать на любой другой кровати, кроме кровати Киллиана.

Прошло три недели с той ночи, когда я проснулась с его членом внутри себя и медленно слила свою жизнь с его.

Я теряю контроль — или все, что у меня ост.

Вот почему я пью сейчас вместе со всеми в тихом пабе в центре города. Ну, настолько тихом, насколько могут быть тихими пабы, в которые ходят дети из универа. По крайней мере, здесь не шумно, как в большом клубе на другом конце города.

На заднем плане играет неизвестная группа, музыку заглушает шум разговоров и стук бильярдных шаров. Запах алкоголя пронизывает воздух или, может быть, только мой нос.

Обычно я не пью, потому что это заставляет меня вести себя как глупо, но я же не делаю это с незнакомцами.

Убедившись, что у меня достаточно рюмок, чтобы впасть в кому, я пью пятую. Нет, думаю, это седьмая.

— Полегче с алкоголем, Глин, — укоряет Сесилия рядом со мной. Она выпила один стакан текилы с тех пор, как мы приехали.

— Оставь ее в покое. — Реми ставит рюмку в мою сторону. — Я люблю пьяную Глин.

Я улыбаюсь, приоткрыв один глаз, поднимаю рюмку и выпиваю.

— Одну в твою честь, Реми.

— Да, черт возьми. — Он вливает еще одну рюмку себе в глотку. — Моя светлость решила простить тебя за выбор этого скучного паба.

Я преувеличенно быстро вскидываю руку и кланяюсь.

— Очень признательна, Ваше Величество.

— Это ваше сиятельство, крестьянка

— У ее мамы титул леди. — Ава тычет в него щепкой. — Много невежества?

— Подожди, правда? Почему я узнала об этом только сейчас? — Реми поднимает глаза, ставя букву L на подбородок в комичном задумчивом жесте. — Наверное, потому что вы все ведете себя как крестьяне, кроме тебя, Брэн. Ты определенно аристократ. Красивый, обходительный, с неприкасаемой харизмой. Это у тебя после меня.

Брэн качает головой.

— Я родился раньше тебя, Реми.

— И что? Ты все еще можешь брать с меня пример. Разве не так, Крей Крей?

Мой кузен, кажется, больше всех за столом занят своим телефоном за столом.

Анника расположилась напротив него, похожая на Барби в реальной жизни. В последнее время она перестала болтать без умолку в компании Крея и даже начала отдаляться. Не знаю, потому ли это, что она не получает абсолютно никакого ответа, или потому, что ей больше нечем заняться. Иногда мне жаль ее. Она должна была заинтересоваться кем-то, кто не чувствует потребности в общении.

Именно поэтому он ладит с Брэном. Они могут сидеть часами напролет и не произносить ни слова. Без шуток. Ава и Реми однажды проверили это.

Раз Брэн ладит с Мией, то и Крей сможет, если встретит ее. Хотя за те несколько раз, что мы встречались за последние пару недель, я поняла, что она выразительная, просто не разговаривает. Киллиан сказал, что это связано с инцидентом, который произошел в ее детстве. И он стал ее личным переводчиком, когда мы с Брэном рядом.

Иногда он ведет себя как придурок и отказывается, поэтому сейчас она учит нас языку жестов.

Несмотря на его придурковатое поведение, мне нравится Киллиан, когда Мия рядом. Он относится к ней как к своей младшей сестре, как и Николай. Ее близнец, Майя, рассказала мне, что однажды он сломал челюсть школьнику, потому что тот продолжал издеваться над ней за то, что она «немая».

Николай был обижен тем, что услышал последнее, поэтому, когда мальчик поправился, он отправил его обратно в «Скорую помощь» с другими травмами.

И хотя рассказ о событиях на некоторое время поверг меня в шок, меня больше трогает его участие в жизни Мии.

Это его сторона, которая показывает, что он может заботиться. Что при правильных обстоятельствах он может считать что-то ценным.

Или, может быть, я просто обманываю себя.

Еще один выстрел.

— Серьезно, Глин, не слишком ли далеко ты зашла? — Сесили и ее двойник хмурятся.

— Когда это у тебя появился близнец? — Пробурчала я.

— Когда ты пьяна.

— Пфф, я не пьяна. Пойдемте, ребята. Давайте поиграем в игру.

— Как насчет игры «Я отшиваю своих друзей из-за члена», — ворчит Ава, вероятно, сама пьяная. Она не может удержать алкоголь, чтобы спасти свою жизнь.

— Не нужен был этот образ. — Брэн гримасничает, и она вздрагивает, затем обнимает его за плечо.

— Прости за это.

— Извинения приняты. Теперь, пожалуйста, перестань прикасаться ко мне, или у меня будут проблемы, если Илай узнает об этом.

Ее щеки покраснели.

— Илай может идти в жопу.

Все, кроме Крейтона, задыхаются. Я хихикаю.

— Давай, девочка.

Теперь ее очередь кланяться мне:

— Спасибо, миледи.

— По соображениям общественного порядка и страхования жизни, моя светлость не слышала этого. Я рекомендую всем вам сделать то же самое, если вы планируете прожить больше нескольких дней.

— Как бы мне ни было неприятно это говорить, я согласна с Реми, — говорит Сесили. — Давайте все притворимся, что Ава этого не говорила.

— Но я сказала это, и я скажу это снова. Пусть идёт...

Сесили зажимает ей рот рукой.

— Ты пьяна, маленькая дрянь. Когда ты проснешься утром, ты вспомнишь это и поблагодаришь меня и свои счастливые звезды.

— Ты слишком молода, чтобы устраивать похороны, Ава. — Брэн передает ей стакан холодной воды. — Выпей это и начни развивать амнезию.

Ава еще что-то ворчит о том, что мы все гребаные трусы, среди прочих красочных слов.

Я хлопаю ладонями по столу.

— Игра! Игра! Игра!

— Боже, это моя светлость просит тебя сделать постоянную пьяную версию Глин. Аминь. — Реми ухмыляется. — Что за игра?

— Не знаю. Никогда не пробовали?

— Давай сделаем это! — Ава держит воображаемый микрофон. — Я буду первой.

— Ты всегда первая, — говорит Сесилия.

— Верно. — Ава надувает грудь. — Глин хотела этого, так что пусть она играет первой.

— Поиграть во что?

Мой позвоночник дергается, и я думаю, что я определенно пьяна, потому что моя реакция чертовски запоздала. Мне требуется некоторое время, чтобы понять, что голос звучит не в моей голове.

Я осознаю, как сгущается воздух и как он смешивается с его одеколоном. Как его присутствие медленно, но верно съедает атмосферу и не оставляет кислорода для дыхания.

Это несправедливо. Сегодня я должна была попытаться выкинуть его из головы.

— Что ты здесь делаешь? — Пролепетала я, затем зажала рот рукой.

Он постукивает указательным пальцем по своему бедру, а затем физически выталкивает свою компанию на передний план.

— Николаю было скучно, вот я и вытащил его на прогулку.

— Жри дерьмо, ублюдок. Я не собака. Кроме того, это ему было так скучно, что он начал вандализировать дерьмо, — говорит мне Николай. — Меня вытащили против моей воли, потому что он отказывается признать, что скучает по тебе.

— Семантика, — небрежно говорит Киллиан. — Мы можем присоединиться к вам?

На стол опустилась осторожная тишина.

Они привыкли к Киллиану, но Николай — это совсем другая история. Они считают его ужасающим, и я согласна.

Он кипел от желания отомстить за Киллиана после похищения и пыток, которые устроил Лэн. Киллиан, однако, отмахнулся от него и сказал, что разберется с этим сам.

Я знаю, что он сделал это ради меня, потому что понимает, что я не хочу, чтобы Лэн пострадал, но это едва ли притупило потребность Николая в мести.

Он жесток, и это видно в каждом его поступке.

Но я вижу его каждый день и слушаю его занимательные пересказы о его детских приключениях с Киллианом, поэтому я не воспринимаю его в таком свете.

Все за столом определенно знают. Возможно, из-за его постоянной угрюмости и всех татуировок.

Анника физически отдалилась от места напротив Крейтона и незаметно поменяла место так, что оказалась рядом с Авой.

И впервые с тех пор, как мы здесь оказались, Крейтон поднимает голову, кладет свой телефон на стол лицом вниз и смотрит между Анникой и двумя новичками.

— Да, конечно! — Объявляет Ава, определенно набравшись храбрости. — Чем больше, тем веселее.

Киллиан притаскивает стул с соседнего стола и пристраивается рядом со мной, а Николай присоединяется к нему с торжественным лицом.

Я тыкаю Киллиана, прищурившись, чтобы получше рассмотреть его красивое лицо.

— Ты сказал, чтобы я повеселилась в свой вечер с друзьями.

— Никогда не говорил, что не нанесу визит. — Он подмигивает.

— Разве ты не должен быть занят в школе?

— Никогда не слишком занят для тебя, детка.

— Разве ты не очарователен?

— Только с тобой.

— Зачем ты привел Николая? — Шепчу я. — Он их пугает.

— Он не такой уж и страшный.

Я поднимаю бровь.

Он улыбается, затем говорит голосом, достаточно громким, чтобы все слышали:

— Так во что мы играем?

— Никогда, — говорит Брэн, слегка задыхаясь. — И Глин начнет.

Знаете что? Я просто собираюсь повеселиться и забыть обо всем сегодня вечером.

К черту Киллиана.

Я поднимаю рюмку.

— Я никогда не делала ничего противозаконного.

Николай поднимает плечо и опускает рюмку. Крейтон делает это без единного слова.

— Что ты сделал…, — спрашивает Анника, затем отступает назад, сглатывает и смотрит на Николая. — Николай?

— Ты знаешь, что делать.

Ава делает выстрел, а мы с Сесили ошарашенно смотрим на нее.

— Какие незаконные вещи ты совершил? — Спрашивает Сесилия.

— Простите, сучки, но нет правил, по которым я должна объяснять. Надо было установить это заранее.

Реми пригубил рюмку.

— Наркотики, эти мерзкие маленькие засранцы.

— Почему ты не пьешь? — спрашиваю я Киллиана.

— Потому что я не признаюсь, что делал что-то незаконное. Мои отец и дед — адвокаты, спасибо большое.

— Так не пойдет.

— У тебя есть доказательства того, что я совершил что-то незаконное?

— Тьфу, неважно. — Я закатываю глаза.

— Не делай этого, — шепчет он тихо, так, что слышу только я.

Я корчу ему рожицу, и в его глазах разгорается странный огонь, как будто он забавляется, но в то же время ему это не нравится.

Боже. Он — загадка.

— Твоя очередь, — пробормотала я, внезапно занервничав от того, что он скажет.

У него есть тенденция быть непредсказуемым, не заботясь о чувствах других.

— Я никогда... не был влюблен.

Мое сердце сжимается, и мне кажется, что меня сейчас вырвет. Он делает это специально, потому что чувствует изменения?

Он тоже видит это на моем лице? Как когда я смотрю на себя в зеркало?

Ава и Брэндон — единственные, кто пьет за это, и они получают дерьмо от всех и получают смертельные взгляды от Николая.

Или, может быть, эти взгляды достаются только одному из них.

Но весь шум заглушает моя внутренняя тикающая бомба.

Тик.

Тик.

Тик.

Я поднимаю рюмку дрожащими пальцами, чтобы выпить, но прежде чем она успевает коснуться моих губ,

Киллиан выхватывает ее и выпивает с абсолютной легкостью.

— Ты пьяна, я возьму твои рюмки.

— Ты мне не нужен. — И почему, черт возьми, он говорит так неодобрительно, за что?

— Обморок. — Анника складывает руки вместе, наблюдая за нами с выражением, полным благоговения.

— Нам нужно перевести эту игру на новый уровень. — Николай протягивает рюмку. — Я никогда не трахался и не экспериментировал с кем-то своего пола. — Затем он выпивает свою рюмку.

Ну, это странно.

Николай мог просто выбрать то, чего на самом деле никогда не делал.

— Поцелуй считается? — спрашивает Ава, и он кивает.

— Ну, к черту. — Она выпивает рюмку.

Реми хлопает себя по груди рукой, как будто у него вот-вот случится инсульт.

— Эта эта сучка действительно хочет, чтобы ее сегодня убили.

Киллиан поднимает рюмку, и я недоверчиво смотрю на него.

— Не смотри, ты упадешь в обморок, маленький кролик. Ты действительно веришь, что все эти перегибы были сделаны только с женщинами? Я часто экспериментировал.

Пока он пьет, я беру рюмку и выпиваю ее одним махом.

Он сужает глаза.

— Не удивляйся, Киллиан. Я тоже часто экспериментировала, — лгу я сквозь зубы, но, кажется, он верит, потому что кладет руку мне на бедро и сжимает. Сильно.

Затем его губы находят мое ухо:

— Мы поговорим об этом позже, когда я буду наказывать тебя до смерти.

— Как скажешь. — Я говорю безразлично, когда мои бедра измазаны возбуждением.

— Больше никого нет? — Николай играет со своей пустой рюмкой, затем хмыкает и достает сигарету, позволяя ей повиснуть в уголке губ. — Чертова скука. Я ухожу отсюда.

Он прикуривает сигарету по пути к выходу.

— Фух, это было напряженно. — Анника вздыхает. — Серьезно, Килл. Не приводи его в следующий раз. Он страшный.

— Ты уверена, что это не потому, что он может настучать твоему брату?

Она неловко смеется.

— Не будь смешным. Мне нечего скрывать от Джера.

— Ага, — говорит Киллиан с явной насмешкой.

— Так кто следующий? — говорит Брэн, его голос звучит хрипло.

— Я! — Анника смотрит на Киллиана. — Мне никогда не сосали член.

— Это низкий удар, блядь. — Реми пьет, и Брэн с Киллианом тоже. Слишком много информации о моем брате.

Заметка для себя, никогда не играть в эти игры, когда он рядом.

— Подожди минутку. — Реми смотрит на Крея. — Почему ты не пьешь, Крей? Крей? Ты что, пропустил этот раунд? — Когда он качает головой, Реми кажется возмущенной. — Тогда пей, Иисус, мать твою, Христос, отпрыск, пожалуйста, скажи, что тебе хотя бы раз сосали член? — Когда Крей молчит, Реми резко опускается на стул. — Думаю, мне нужна медицинская помощь. Мое собственное отродье все пропустило, а я не знал. Я теряю годы своей жизни, говорю тебе.

— Что такого особенного в том, чтобы тебе сосали член? — Крейтон произносит свое самое длинное предложение за вечер.

— А что такого особенного в солнце? Луне? Экосистеме? Я могу продолжать бесконечно. — Реми вздыхает. — Господи, отпрыск, ты выставляешь меня плохой наставником.

— А ты такой и есть. — Сесили корчит ему рожицу, и он корчит ее в ответ.

— Горжусь тобой, кузен, — говорю я Кри, и он кивает. — Я выпью за тебя. — Прежде чем я успеваю взять стакан, Киллиан выхватывает и опускает его от моего имени.

Его губы блестят от алкоголя, и я думаю, что что-то не так с моим сердце, потому что оно продолжает биться так сильно, когда он смотрит на меня сбоку и шепчет глубоким, низким тоном:

— Веди себя хорошо.

— Я думала, ты хочешь, чтобы я была плохой девочкой, — пробормотала я в ответ.

— Я хочу, чтобы ты была такой, какая ты есть. Без выпивки.

— Черри сказала, что тебе нужен кто-то вроде неё, чтобы он мог понять тебя лучше

Он поднимает бровь.

— И что ты ей сказала?

— Засунуть это туда, где никто не видит. Ну, не совсем, но я бы хотела сказать это.

Он хихикает.

— Мне нравится, когда ты ревнуешь.

— Эй, вы, голубки, мы тут играем. — Ава хлопает по столу.

— Не могу поверить, что тихая Глиндон — первая среди нас в отношениях.

— Эй! Я был в отношениях много раз, — говорит Реми.

— Ты не в счет.

— Эй, Реми, — зовет Киллиан, очевидно, имеющий прозвище среди моих друзей.

— Как дела, Килл?

— Расскажи нам анекдот.

— Оооо, что это вдруг за давление со стороны сверстников? У меня шок. Шучу. Зачем тебе анекдот? Чтобы похвастаться перед друзьями? Извини, приятель, мне нужно отдать должное.

— Я просто хотел посмотреть, насколько ты смешной, раз кто-то сказал, что ты уморительный. — Я не упускаю из виду то, как он произносит последнее слово.

А вот Реми это совершенно не замечает.

— У этого кого-то восхитительный вкус. О, вот еще один. Что одна щека сказала другой?.

Сесили закатывает глаза.

— Что?

— Вместе мы сможем остановить это дерьмо.

Анника, Ава, Брэндон и я разражаемся смехом. Крейтон слегка улыбается, а Сесили бросает в него лимон, но не может сдержать ухмылку.

— Ты клоун, кусок дерьма.

— Хаха, вы, сучки, любите меня. Если бы не моя светлость, вы бы жили скучной жизнью.

— Видишь? — говорю я Киллиану, пока они все говорят одновременно.

— Это не так уж и смешно.

— О, пожалуйста, ты просто придуриваешься.

— Осторожнее, детка. Ты перегибаешь палку.

Я откидываю волосы и опираюсь на ладонь, чтобы посмотреть на него.

— Ты все равно собираешься наказать меня, так что, возможно, я могу толкать тебя столько, сколько захочу.

— Когда ты научилась быть занозой в заднице?

Я погладила его по щеке.

— После того, как я встретила тебя.

Я чувствую, как его челюсть сжимается под моими пальцами.

— Ты больше никогда не будешь больше напиваться и говорить таким эротическим голосом на людях.

Моя голова падает назад со смехом, и он не дает мне закончить, так как он резко встает и подхватывает меня на руки.

— Глиндон слишком много выпила. Я забираю ее обратно. Она проведет ночь со мной.

— Нет, я хочу остаться.

Но мои слова не были услышаны, так как он вышел из паба. Я дуюсь, потом хватаю его за волосы.

— Забирай меня обратно, задница моя. Ты просто хочешь меня трахнуть, ты извращенец, садист, чертов дрочер.

— Рад, что ты с этим разобралась. У нас будет долгая ночь.

Я смеюсь, потому что не хочу плакать.

— Когда ты устанешь трахать меня?

— Я не уверен, но, наверное, никогда.

Он открывает пассажирскую дверь своей новой машины, еще одного красного Aston Martin, сделанного на заказ, который купил ему дедушка, и сажает меня внутрь, затем пристегивает ремень безопасности, его лицо в дюймах от моего.

— Что, если у меня появятся чувства к тебе, что тогда произойдет? — шепчу я, и я действительно слышу, как мое сердце разрывается на две части. Это преследует в темноте, леденящий и абсолютно ужасающий.

— Почему что-то должно произойти?

— Потому что так устроены отношения. Должны быть чувства.

— Я уже многое к тебе чувствую. Прямо сейчас, это чертово раздражение и злость за то, что позволяю им видеть тебя такой.

— Ты знаешь, что это не то, о чем я прошу.

— Тогда о чем ты просишь, Глиндон?

Я смотрю в противоположном направлении, слеза скатывается по щеке.

— То, чего у тебя нет.

— Не надо этого. — Он заставляет меня смотреть на него, его пальцы копаются в моем подбородке. — И никогда не используй этот гребаный аргумент со мной.

— Тогда, если я попрошу твое сердце, ты отдашь его? Конечно, не отдашь. У тебя его нет. Все твои эмоции заучены, так? Так что даже если ты скажешь, что я тебе нравлюсь, что ты меня обожаешь, что ты меня любишь, я никогда не поверю, потому что ты тоже не веришь. Ты все время говоришь маме «я люблю тебя», но ты сказал мне, что это только для того, чтобы успокоить ее. Ты никогда не чувствовал, что такое любовь. Ты не не знаешь, что такое любовь.

Его ноздри раздуваются. Это гнев, это ярость, но не по правильным причинам.

— Я даю тебе больше, чем кому-либо в своей жизни, Глиндон. Я даю тебе моногамию, свидания, на которые мне обычно наплевать, и я даже развлекаю твоих друзей и семью. Я пощадил твоего брата и предпочитаю не драться с твоим кузеном, как бы он меня ни провоцировал. Я чертовски терпелив к твоим раздражающим ссорам, отрицаниям и драматизму. Я говорил тебе, что моя терпимость и приятные фазы не приходят естественным образом. Ни капельки, ни даже, блядь, близко. Так что будь благодарна, прими то, что я предлагаю, и перестань быть чертовски трудной на каждом шагу.

Я не могу сдержать слезу, которая стекает по другой щеке.

— Того, что ты мне даешь, недостаточно.

— Глиндон, — выдавливает он из себя.

Я закрываю глаза.

— Я хочу домой.

— Открой свои гребаные глаза.

Я открываю, хотя через некоторое время повторяю, на этот раз напористо:

— Я хочу домой.

Его челюсть сжимается, но он медленно отпускает меня и идет к водительской двери.

Я засыпаю со слезами на глазах и осколком боли в душе.

Но по правде говоря, я должна винить только себя за чувства к психопату.

* * *

Рука похлопывает меня по плечу, и я просыпаюсь, думая, что мы приехали в общежитие. Вместо этого мы оказались перед самолетом.

Может быть, я слишком много выпила или мне кажется, что мы в аэропорту.

Киллиан появляется в моей двери, его лицо закрыто, он похож на темного лорда, которому нравятся маленькие девочки.

— Пора идти.

— Куда идти? — спрашиваю я, полуиспуганная, полупьяная.

Его указательный палец стучит по двери.

— Домой.

Глава 31

Киллиан

— Скажи мне, что ты шутишь. Я недостаточно трезва для твоих игр, Киллиан.

— Мы действительно летим. Боже мой, да что с тобой такое?

— Я звоню в полицию. Мы можем вызвать полицию с воздуха? Алло, офицер, меня похищает сумасшедший псих.

— Я не могу поверить, что Анника отдала тебе мой паспорт. Ты угрожал ей, не так ли?

— Я даже не люблю летать. Это страшно. Я не позвонила сначала дедушке. Что если я никогда больше не буду с ним разговаривать?

— Если я умру, то превращусь в страшное привидение и буду преследовать тебя до смерти, урод. Я буду жить в твоих кошмарах.

— Гарет, сделай что-нибудь!

Такова, в двух словах, была словесная рвота, которой Глиндон одарил нас во время полета. Ее чувство паники росло с каждой минутой, как и ее воображение.

Мне пришлось остановить ее после того, как она попросила Гарета о помощи. Потому что к черту этого парня.

Он не должен был присоединяться к нам. И что с того, что он должен был вернуться домой сам и даже попросил у Николая его частный самолет? И да, я мог угнать его самолет, но все равно, он постоянно возвращается. Он мог бы позволить нам взять самолет в свое распоряжение.

Самолет достаточно просторный, чтобы вместить небольшую армию со всем их снаряжением. Удобные кресла сделаны из высококачественной кожи и достаточно просторны, чтобы в них поместились два человека.

Дядя Кайл купил эту крошку в подарок тете Рае на одну из их годовщин, и Николай крадет его всякий раз, когда ему нужно лететь домой — и Гарет, оглядываясь назад.

Не я, потому что я возвращаюсь в Штаты только летом.

Зная, что его присутствие нежелательно, Гарет устраивается на сиденье у окна в нескольких рядах впереди нас, с наушниками в ушах и планшетом в руках.

Я у окна, а Глиндон рядом со мной, ее зрачки расширены, а губы надуты и приоткрыты. Но поскольку она скользкий кролик, она все равно наклоняет голову, чтобы посмотреть на пейзаж, несмотря на свою очевидную аэрофобию.

За полчаса, прошедшие с момента нашего отлета, она была скована, неоднократно выходила из себя и доводила себя до паники. И хотя внимание к ней притупило мои мысли о том, куда мы летим, мне не нравится видеть ее в таком состоянии.

Хорошо, что страх и чашка кофе немного отрезвили ее.

Она все еще немного пьяна, судя по медленному морганию и блеску в ее ярко-зеленых глазах.

— Перестань смотреть в окно, если тебе так страшно.

— Что если мы упадем, например, носом прямо в океан. Мы все умрем, нас съедят акулы, и они могут никогда нас не найти. Это будет так больно.

— Вообще-то нет, мы находимся на высоте более двадцати тысяч футов, так что если мы упадем с такой высоты, то от силы тяжести мы потеряем сознание примерно через двадцать секунд. Хорошая новость в том, что ты ничего не почувствуешь. Плохая новость — не останется никаких остатков для восстановления, поскольку сила падения дезинтегрирует нас и корпус самолета.

Она наконец-то оторвала свое внимание от окна и уставилась на меня так, как будто я убил ее любимого щенка.

— Это должно было заставить меня чувствовать себя лучше?

— Зависит от того, перестанешь ли ты думать, что мы разобьемся. Это не так уж часто случается.

— Но случается.

—ТТогда считай, что это твой последний боевой клич. Хочешь напоследок потрахаться?

— Ты не смешной. — Она сглатывает. — Полеты действительно заставляют меня нервничать. Поэтому я заставляю Сесили и Аву ехать со мной всю дорогу от Лондона до острова.

— Это потому, что твоя голова находится не в том месте. Вместо того чтобы сосредоточиться на аварии и самолете, тебе нужно занять свое время чем-то другим.

— Например?

— Сядь ко мне на колени.

— Я не в настроении для секса, Киллиан.

— Я не буду тебя трахать.

— Правда?

— Правда. Гарет мог бы услышать твои громкие стоны, и тогда мне пришлось бы выбросить его из самолета. Так что иди сюда.

Она колеблется какое-то время, прежде чем встать, потом останавливается.

— Ты только что сказал это. А Гарет прямо там.

— Но это не значит, что я не могу тебя трогать. — Я хватаю ее за запястье и тяну так, что ее ноги раздвинуты на моих бедрах.

Затем я обхватываю руками ее талию, поглаживая кожу под ее топом медленными круговыми движениями.

Она смотрит на меня минуту, ее дыхание медленно успокаивается. Тогда я целую ее лоб, наслаждаясь дрожью, которая проходит по ее телу.

— Лучше?

— Да. — Она дуется. — Но я все еще не хочу с тобой разговаривать.

— Ты все еще можешь использовать тепло моего тела, чтобы успокоиться.

— Ты позволишь использовать себя?

— Тебе? Абсолютно.

И я серьезно. Если эта женщина попросит меня вскрыть мою грудь и показать ей орган, который она просила, я вырву его из сухожилий и положу к ее ногам.

Хотя всей остальной херни, которую она попросила, не будет.

Это просто невозможно.

Ее шея краснеет, и я клянусь, она краснеет, возможно, от умиления, но затем она позволяет своему отвратительному рту взять верх.

— Это все равно не дает тебе права похищать меня.

— Разве ты не хотела от меня большего? Я веду тебя знакомиться с моими родителями.

Ее взгляд уходит в сторону, и я ненавижу, когда она разрывает зрительный контакт. Мне приходится видеть ее постоянно, и она никогда не уклонялась от меня, поэтому, когда она разрывает нашу связь, я чувствую странное чувство потери.

Словно почувствовав перемену, ее взгляд снова медленно встречается с моим.

— На скольких ты пробовал этот трюк?

— Ты первая.

— Я должна чувствовать себя особенной, потому что победила всех девочек и, по-видимому, мальчиков?

— Пять из пяти, но настоятельно рекомендую, и не будь гомофобом. Это плохо сочетается с остальной твоей моралью.

— Гомофобия не имеет к этому никакого отношения. Я просто думаю, может быть, в будущем я застану тебя в постели с мужчиной или женщиной.

— Возможно, с обоими одновременно. — Когда она бледнеет, я добавляю. — Это была шутка.

— Я думала, ты не шутишь.

— С тобой — да.

Она кладет руку мне на плечо, вероятно, для равновесия, но я предпочитаю думать, что она также хочет каким-то образом прикоснуться ко мне — так же, как я к ней.

— Ты бисексуал?

— Николай — да.

— А ты? Тебя привлекают мужчины?

— Не совсем. Меня привлекали любые доступные отверстия. Пол не имел имеет значения.

— А сейчас?

— Прошло несколько месяцев с тех пор, как я не заботился о сексе в целом, будь то с мужчинами или женщинами. Все они становились повторяющимися, безвкусными и болезненно скучными

— Пока ты не нашел меня, — шепчет она.

— Пока я не нашёл тебя. На вершине того утеса ты выглядела такой невинной и наивной, что мне захотелось как-то запятнать тебя, разрушить эту кажущуюся невинность и посмотреть, что за ней скрывается.

— Разве ты не романтик?

— Ты думаешь?

— Я сдаюсь. — Она испустила вздох. — Я явно не могу выиграть у тебя.

Если бы она только знала, насколько неверно это утверждение. Это больше похоже на то, что я не не могу победить с тех пор, как она появилась в моей жизни.

Мои пальцы запутались в ее волосах, и она закрыла глаза, не желая наслаждаться поглаживаниями, но все равно делает это.

— Ты больше не куришь, — неожиданно объявляет она.

— Я сказала, что брошу, если ты займешь мои губы и руки, и я сдержала свое слово, детка.

— Ты... действительно бросила из-за меня?

— Конечно. Пассивное курение — серьезная угроза для твоего здоровья.

— Ты представляешь серьезную угрозу для моего здоровья.

— Жаль, что ты не можешь бросить меня.

— Никогда не знаешь. Может быть, однажды я найду мужчину получше.

— Я единственный мужчина, который у тебя будет, так что привыкай к этому и перестань меня провоцировать. — Я глажу ее по волосам. — Спи, маленький кролик. До посадки осталось около семи часов.

Еще одна причина, почему я не возвращаюсь домой.

Я жду, что она будет бороться, но она сгибает ноги так, что они оказываются у меня на коленях, и кладет голову мне на грудь.

Это один из немногих случаев, когда она отпускает, не начиная драму из-за того, что находится в моей компании. Она говорит, что хочет большего, но как она может не видеть, что с тех пор, как она появилась, я веду больше сражений, чем раньше?

— Это несправедливо, что ты чувствуешь себя в безопасности, — ворчит она, когда ее тело расслабляется в моих руках, и ее дыхание выравнивается, когда она погружается в дрему. Мой нос гладит ее волосы, вдыхая аромат малины, смешанный с алкоголем, и я тоже позволяю себе заснуть.

Потому что она тоже чувствует себя в безопасности.

* * *

Эхо голосов кружится вокруг моей головы, как жужжание пчёл.

— Господи Иисусе, Глиндон. Ты не так должна это делать.

Мои глаза распахиваются, и первое, что я замечаю, это то, что вес, лежащий на мне исчез, и вместо него я обнимаю подушку. Очень гладко.

Наверное, кролик положил подушку, чтобы я не почувствовал пустоту и не проснулся сразу.

Но дело не в этом. Это Гарет стонет, называя имя Глиндон.

Я поднимаю голову и понятия не имею, как назвать это гребаное чувство, когда обнаруживаю, что они сидят за столом на несколько мест впереди и играют в гребаное «Уно».

Но я знаю, что оно слишком похоже на чертово облегчение.

Это уже даже не смешно. Я постоянно нахожусь на грани убийства из-за этой девушки, и самое ужасное, что именно она не дает моим демонам вырваться наружу.

Экран над моим креслом показывает, что до посадки осталось еще около трех часов.

— Ты не рассказывал мне об этом правиле раньше. — Она прижимает карты к груди. — Ты не можешь просто придумывать новые.

— Я не придумываю. — Он показывает ей карточку с правилами. — Оно прямо здесь.

— А как насчет «нет»? Ты жульничаешь!

— Потому что ты проигрываешь?

— Я могла бы выиграть, если бы ты не начал изобретать правила направо и налево.

— В миллионный раз повторяю, они здесь. Просто признай поражение и двигайся дальше. Где твой спортивный дух?

— Не в здании. Извини, я имею в виду чертовом самолете . Давай, просто забудем, ладно?

Он улыбается, а я сжимаю кулаки, и это происходит по многим причинам. Первая — это то, что я подумал, что он забыл, как на самом деле улыбаться, не притворяясь. О, и как чертовски комфортно Глиндон в его присутствии.

Он, как никто другой, должен был понять, что она теперь моя слабость, место по которому он может ударить, чтобы добраться до меня, и, зная Гарета, он так и сделает. Без пощады.

Не то, чтобы я винил его, но я бы проткнул его, прежде чем он смог бы даже пальцем к ней прикоснуться.

Подавив свое волнение, я иду к ним с беспечностью скучающего демона.

Я сажусь на подлокотник Глиндон и кладу руку ей на плечо.

— Во что мы играем?

Гарет начинает опускать свои карты.

— Я оставлю вас, ребята.

Правильно, старший брат. Иди нахуй.

— О, не будь глупцом, — говорит она ему. — Тебе не нужно уходить только потому что Киллиан здесь. Давай продолжим. — Этот маленький... — А ты иди сядь на стул и не подглядывай за моими картами. — Она прячет их у себя на груди и смотрит на меня, как мама-медведица.

Хм... Теперь я думаю, почему я не пристегнул ее к себе раньше.

Гарет держит свои карты, и у меня нет выбора, кроме как занять место рядом с Глин, потому что я, черт возьми, уверен, что буду играть и обыграю этих двоих.

В итоге они набрасываются на меня, жульничают и используют все возможные уловки, чтобы я проиграл.

Но я основатель школы этически черных, в которую они пытались поступить, так что в итоге я все равно выигрываю. Три раза подряд.

Глиндон бросает свои карты на маленький столик.

— Фу, это не весело. Тебе обязательно выигрывать каждый раз?

— А как еще он может быть мудаком?

— Не будьте неудачниками, это выглядит некрасиво. — Я ухмыляюсь.

— О, да пошел ты. — Она выпускает вздох.

— Мы должны сыграть раунд только вдвоем, Гарет.

— Просьба отклонена, — говорю я.

— Ну, ты просто продолжаешь выигрывать. Так игра становится скучной.

— Не обращай на него внимания. Киллер просто физически не понимает, что такое сдерживаться, особенно когда он ревнует. Это его территориальное поведение, чтобы доказать свою точку зрения.

— Я собираюсь убить тебя, — говорю я, а он только улыбается, фальшиво.

— Серьезно? — Глиндон смотрит на меня. — Ты ведешь себя как полный чертов придурок из-за беспочвенной ревности?

— Мы увидим, насколько она беспочвенна, когда мой дорогой старший брат будет парить в воздухе.

— Хватит угрожать жизни людей только потому, что ты можешь, Киллиан. И это твой брат, так как насчет того, чтобы относиться к нему как к таковому, а не как к какому-то врагу? — Она показывает пальцем на меня. — И еще, либо ты играешь нормально, либо ты потеряешь все привилегии, чтобы когда-либо играть с нами.

Я раздумываю, хочу ли я поцеловать ее в задницу или задушить прямо сейчас. Возможно, и то, и другое одновременно.

Гарет поднимает бровь.

— Похоже, ты наконец-то встретил свою пару. Мама и папа будут в восторге от нее.

— Ты уверен? — Глиндон собирает карты, ее тон неловкий. — Он не сказал мне заранее, поэтому я даже не смогла переодеться в подходящую одежду.

— А что не так с твоей одеждой? — Я краду карту, потому что нет, я определенно не позволю им выиграть в ближайшее время.

— Ты не имеешь права на мнение. — Она корчит гримасу, потом хватает меня за руку, лезет под рукав и выхватывает обратно карту, которую я украл. — И никакого мошенничества. Серьезно, ты не можешь принять таблетку спокойствия?

— Могу, когда трахаю твои мозги. Хочешь сходить в туалет?

— Слишком много информации, — говорит Гарет.

— Ты всегда можешь уйти и вернуться к своим ботаническим занятиям.

— Нет, нет и нет, а я разве не говорил, что нет? — говорит Глиндон насмешливым голосом, хотя ее шея покраснела. — А теперь давайте играть.

Гарету удается выиграть один раз, только потому, что Глиндон действительно обыскала мои штаны в поисках украденных карт.

Сказать, что она стала смелой, значит преуменьшить. И это точно не потому, что я к ней отношусь спокойно.

Она просто все больше вживается в себя и в эту разрушительную силу, которая идет за моей жизнью.

К тому времени, когда мы готовимся к посадке, ей удается победить, она втирает нам это в лицо и злорадствует до тех пор, пока мы не думаем, что она будет делать это до самого пришествия короля.

— Приятно быть победителем. — Она пристегивает ремень безопасности по призыву стюардессы.

Я еще туже затягиваю его на ее талии.

— На самом деле ты выиграла меньше всех из нас троих, и только потому, что украла больше карт, чем мы.

— Прости, что? Я не слышу тебя из-за победного фейерверка в моей голове.

Я хихикаю, качая головой.

— Прекрати быть очаровательной, пока я не трахнул тебя прямо здесь и сейчас.

— Не делай этого, — шепчет она. — Ух. Я не могу перестать вспоминать, что многие авиакатастрофы случались при попытке приземлиться.

— Тогда, наверное, тебе стоит взять меня за руку, а? — Я протягиваю ей свою ладонь, и она берет ее, продевая свои пальцы сквозь мои и укладывая их себе на колени.

Полное удовлетворение наполняет меня при мысли о том, что я буду ее якорем.

Это не какой-то там прекрасный принц, скучный тип или другой мужчина.

Я.

Чувство полной эйфории медленно утихает с напоминанием о том, куда мы едем.

Домой, блядь.

* * *

Удивительно, как мозг классифицирует события и складывает их в архивные коробки. Некоторые забываются через день или неделю.

Другие остаются там навсегда. Фактически, они проникают в подсознание и делают все, чтобы о них никогда не забыли.

Дом моей семьи на окраине Нью-Йорка — это современный особняк, который мог бы войти в список домов мечты большинства американцев.

В нем даже есть белая изгородь, о которой моя мама, вероятно, мечтала, когда была маленькой.

Он огромен, индивидуализирован до мельчайших деталей и подходит для того, чтобы стать домом Ашера и Рейны Карсон. То есть, американских короля и королевы, которые мгновенно становятся предметом обсуждения всех СМИ, как только появляются на публике.

В этом доме у меня было все, что люди считают счастливыми воспоминаниями. Любящая мать, присутствующий отец — больше, чем нужно — вечеринки по случаю дня рождения, беготня, как цыплята без головы, с Гаретом, Николаем, Мией и Майей.

И мое пробуждение, когда я охотился и убивал тех мышей.

Люди склонны романтизировать прошлое, я — нет. Потому что эти воспоминания? Они не более чем пожелтевшие страницы старой забытой книги.

Единственное, что я помню из этого дома, это испуганное выражение лица мамы, хмурый взгляд отца и, в конце концов, его слова «нам не следовало заводить Киллиана» и «он дефектный».

Отъезд в колледж было лучшим, что когда-либо случалось со мной. Мне нужно было держаться подальше от папиной орбиты, подальше от постоянной тикающей бомбы, которая взрывается в моей голове всякий раз, когда он появляется в поле зрения.

Поэтому последнее место, где я хочу быть — это его дом.

Но раз уж я доказываю свою точку зрения этому въедливому маленькому дерьму Глиндон, то мы, блядь, идем.

Она остается на шаг позади нас, отвлекаясь на дома своими пытливыми глазами.

И да, она определенно заставила нас зайти в магазин, чтобы она могла переодеться в цветочное платье, пригладить волосы и макияж и купить подарок.

— Мои родители учили меня никогда не приходить в чужой дом с пустыми руками, — сказала она, когда я сказал ей, что подарок не нужен.

Сначала до нас доносится негромкий звук «тап-тап-тап», а затем появляется похожая на модель женщина с блестящими светлыми волосами, спускающаяся по лестнице.

Мамина улыбка — самая заразительная вещь, которую я когда-либо видел. Обычно эмоции других людей не имеют для меня значения. Да, я могу различить их, могу даже понять их, когда их хозяева не могут, но мне на них наплевать.

Рейна Эллис Карсон — исключение из этого правила.

А теперь и Глиндон тоже.

Мама обнимает нас с Гаретом, ее голова лежит на наших плечах. Она ниже нас ростом, поэтому нам приходится опускаться, чтобы обнять ее, чтобы она не напрягалась, или, что еще хуже, не болталась между нами.

Без шуток, однажды она так и сделала.

— Я так по тебе скучала! — Она отстраняется, чтобы провести рукой по нашим плечам. — Дай-ка я посмотрю на тебя. Ты стал выше или что? Я не могу в это поверить. В следующий раз я куплю лестницу, чтобы достать до тебя. Ааа, мои мальчики вернулись домой вместе. Я не могла поверить, когда Гарет сказал мне об этом раньше.

Она снова обнимает нас, и я обмениваюсь взглядом с братом.

Ну вот, опять.

После того как она практически душила нас в течение пяти минут, она наконец замечает Глиндон, которая изо всех сил старался оставаться на заднем плане во время маминой церемонии приветствия.

Я не думала, что это возможно, но выражение лица мамы становится еще ярче.

— А кто ты?

— Здравствуйте. Меня зовут Глиндон. — Она протягивает ей завернутый подарок. — Спасибо, что приняли меня.

— О, спасибо. Ты такая милая и воспитанная. — Мама принимает подарок. — Ты с...

— Со мной. — Я обхватываю ее за талию и притягиваю к себе. — Она моя девушка.

— Та, из-за которой у тебя в тот раз были синяки на губах?

— Единственная и неповторимая. — Это было не из-за поцелуя, но я был таким из-за драки, которую устроил, так что это считается.

— Ч-что? — спросила Глиндон с достаточной неловкостью, чтобы покраснела ее шея.

— Ничего. — Мама притворяется невинной. — Я так рада, что Киллиан наконец-то привел кого-то домой. Я думала, он умрет в одиночестве. Не пойми меня неправильно, я знаю, что он спит с кем попало, но это никогда не бывает только с одним человеком, и я волновалась, что это вернется и укусит его за задницу.

— Мама! — Я вопросительно вскидываю руку.

— Что? Ты знаешь, что у тебя аллергия на моногамию. Или была до того, как ты встретил эту прекрасную молодую леди. — Выражение ее лица становится серьезным. — Если он доставит тебе неприятности, дай мне знать, и я воспользуюсь привилегиями матери, чтобы вбить ему в голову кое-какие мысли.

— Спасибо, я обязательно это сделаю.

— Так вы теперь на меня ополчились? Предатели, вы оба.

Мама просто откидывает волосы.

— Мы, девочки, должны заступаться друг за друга, верно, Глин? Можно я буду называть тебя Глин?

— Да, конечно. И я согласна насчет поддержки друг друга.

— Папа.

Мое хорошее настроение медленно рассеивается, когда Гарет преодолевает расстояние до лестницы и встречается с папой для братского объятия.

Иногда мне нравится думать о нем как о моем отчиме. Человеком, который женился на маме и отцом Гарета, но ему наплевать на чужого сына — меня.

Конечно, это все воображение, потому что я точно сделал тест ДНК, чтобы убедиться, что мы действительно родственники по крови и генетике. К сожалению, мама слишком сильно любит этого мужчину, чтобы изменять ему.

Он одет в темно-серый костюм, который подчеркивает его телосложение, даже в его возрасте. И да, вероятно, он снова работал в субботу, хотя обычно он считает выходные священным временем для своей семьи.

Его темные волосы уложены в прическу с небольшим количеством белых прядей по бокам. В остальном, он определенно хорошо постарел. Лучше, чем дедушка, это точно.

Обняв своего любимого сына, он кивает мне.

— Килл.

Я киваю в ответ.

— Папа.

— Чем мы обязаны этому визиту? — спрашивает он почти без эмоций.

Интересно, буду ли я таким же, как он, когда вырасту? Совершенно пустым и холодным до такой степени, что вся атмосфера будет леденеть.

Или, может быть, в моем нынешнем возрасте у меня это прекрасно получается?

— Разве не ты сказал прийти в следующий раз, когда это сделает Гарет? — Я повторяю его тон. — Я пришёл.

— Осторожно, — предупреждает он, его голос не терпит возражений.

В этом он отличается от Гарета. Мой брат либо избегает, либо игнорирует мои провокации, а папа не допускает ни одной из них.

Даже намека на пассивную агрессивность нет.

Мама улыбается в слабой попытке убить напряжение, пронизывающее воздух.

— Ашер, посмотри, кого Килл привел. Его девушка.

— Привет, я Глиндон, — говорит она с большей неловкостью, чем когда представлялась маме. И возможно, просто возможно, она чувствует напряжение, исходящее от меня.

— Ты выглядишь знакомой... — Папа прерывается. — Ты случайно не Кинг, не так ли?

— Да. — Она слегка улыбается, напряжение немного спадает. — Моего отца зовут Леви Кинг.

— Как вы связаны с Эйденом?

— Он мой дядя. Ну, технически, он двоюродный брат отца, но мы всегда считали его дядей.

— Понятно. — Он немного помолчал. — Ты кажешься хорошим человеком, поэтому я не понимаю, почему ты с моим сыном. Если только он не угрожал тебе?

— Ашер! — Щеки мамы краснеют, и все попытки спасти это поганое семейное собрание вылетают в окно.

— Ты знаешь, что он вполне на это способен. Я не позволю, чтобы невинная девушка из престижной семьи попала в его сети и ничего с этим не сделала.

Гарет нахмурился, вероятно, ненавидя, что я пришёл с ним. Это не может быть из-за того, что сказал его пример для подражания.

Я делаю шаг вперед, готовый к разборке, которую мы с отцом должны были устроить давным-давно. Я даже не думаю о том, как мама будет расстроена. Я утешу ее позже.

Но Глиндон сжимает мою руку в своей и переплетает наши пальцы. Ее голос чист, когда она говорит.

— Он не угрожал мне. Я хочу быть с ним, и у меня был шанс уйти от него, когда вмешался мой брат, но я решила этого не делать.

Моя грудь сжимается, и я не знаю, что это за чувство. Все, что я знаю, это то, что я хочу поцеловать ее до смерти.

— Ты уверена, что это самый мудрый выбор? — Отец продолжает, как будто он допрашивает оппозицию в суде.

— Ашер, хватит. — Мама использует свой строгий голос. — Это такая редкость, когда Килл дома, и мы не собираемся превращать это в спор. — Она бросает взгляд на Глиндон. — Вы, ребята, наверное, устали и проголодались. Может, отдохнете, пока я приготовлю обед?

— Нет, пожалуйста, позвольте мне помочь. — Глиндон бросает на меня ободряющий взгляд, затем ее пальцы отпускают мои, и она уходит с мамой.

— Мы поговорим позже, — говорит мне папа под дых, прежде чем они с Гаретом следуют за ними.

Я предсказывал это, но теперь я уверен. Я чертовски ненавижу этот дом.

Глава 32

Глиндон

Сказать, что во время обеда и ужина здесь царит напряженная атмосфера, было бы преуменьшением.

Мне всегда было интересно, какие родители были бы у такого человека, как Киллиан. Я думал, что, возможно, кто-то из них будет похож на него, потому что я где-то читала, что психопатия генетическая и, следовательно, может передаваться по наследству.

Но я бы вообще не назвала его родителей психопатами. На самом деле, Рейна — так она настояла, чтобы я ее называла — была просто замечательной. Она напоминает мне тетю Сильвер — маму Аву. У нее просто элегантная экстравертная энергия и природный талант заставлять всех вокруг чувствовать себя непринужденно.

В ее глазах видна забота и абсолютное обожание, с которым она относится к своему мужу и детям.

Мистер Карсон немного сдержан, но не в холодном смысле. Я думаю, он больше похож на Гарета — должно пройти много взаимодействий, прежде чем он достаточно потеплеет к вам, чтобы позволить вам приблизиться.

Во время ужина Рейна спрашивает о школе и впечатляется, когда я говорю ей, что изучаю искусство. Затем она рассказывает, что однажды выставила на аукцион одну из маминых картин для благотворительности.

Конечно, она так и сделала.

Киллиан быстро вмешивается, как будто знает, что мне становится неловко, и показывает ей мой Instagram с некоторыми из картин, которые я выложила.

Мне хочется спрятаться под столом.

— Это... другое. — Она проводит пальцем по ободку своего бокала с вином, просматривая каждый пост. — В уникальном смысле. У тебя и твоей матери даже разные стили. Это освежает.

Я проглатываю кусок фрикадельки.

— Правда?

— Да, любой, кто хоть немного разбирается в искусстве, может это увидеть. Хотя, я не более чем любитель, который покупает красивые вещи. — Она смеется.

— Нет, ты права. — Я выпускаю вздох. — Мама сказала это, когда мне было около девять, но я не послушала.

И я продолжала держать тайную обиду на нее, потому что думала, что она не передала мне правильные гены.

— Ты отличаешься от своих братьев, Глин. Брэн — день, Лэн — ночь. Ты более особенная, потому что в тебе смешалось и то, и другое.

Это были ее слова, и я упрямо отбросила их на задний план.

Мне нужно поговорить с мамой позже. Это уже давно назрело.

— Я рада, что ты наконец-то можешь слушать, — говорит она. — Не то что эти двое. Они никогда меня не слушают. Мне надо было родить девочек.

— Ты никогда не позволишь нам смириться с тем, что ни одна из нас не является девочкой, да? — спрашивает Гарет.

— Ну, нет. У Раи самые идеальные девочки-близнецы, а у меня нет.

— Ты права, мама. Килл должен был быть девочкой.

— Почему не ты, старший брат?

— Потому что ты выглядел милым, как дерьмо, в этом крошечном платьице в младенчестве.

— Мама! — Киллиан хлопнул тарелкой по столу. — Мы договорились, что никогда не будем говорить об этом.

— О чем говорить? — спрашиваю я, чертовски любопытно.

— Ну, видишь ли... — начинает Гарет.

— Не смей, — предупреждает Киллиан.

— Оставь это, Газ. — Говорит мистер Карсон.

— О, она может узнать. В конце концов, она единственная, кого Килл привел домой. Итак, Глин, ни для кого не секрет, что я всем сердцем хотела девочку, поэтому, когда я узнала, что беременна, я накупила всякой крошечной девчачьей одежды и милых платьиц для новорожденного. Я не пошла узнавать пол, потому что была уверена, что в этот раз будет девочка. Излишне говорить, что родился Киллиан. Для похода в клинику у меня была только одежда для девочки, поэтому мне пришлось одеть его в нее. Клянусь, это было только один раз, и я должна была запомнить этот момент и похоронить вместе с ним свою мечту «матери девочек». Но Гарет нашел фотографию позже и просто не захотел об этом молчать. Серьезно, оставь своего младшего брата в покое.

— Младшего? Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь. — В словах Гарета сквозит редкое веселье. — Ты бы видела фотографию, прежде чем он ее сжег, Глин. Килл выглядел как прекрасная принцесса.

Я не могу сдержать подавленный смех, который сотрясает мое плечо при мысли о Киллиане в платье.

Он, однако, кажется, крайне недоволен этим разговором, так как смотрит на брата и мать, постукивая пальцем по столу.

— Ты чувствуешь себя состоявшимся или что-то в этом роде? — спрашивает он брата.

Гарет поднимает бровь.

— Очень.

Ужин продолжает быть легкомысленным, веселым, но немного напряженным всякий раз, когда когда Киллиан и его отец обмениваются какими-либо словами.

Но мне нравится, как он общается со своей семьей. Со стороны кажется, что он ничем не отличается от обычного человека, и я думаю, что это самое страшное в Киллиане. Может быть, это и самое печальное. Потому что все его действия и слова — это заученное поведение, которое он совершенствовал, чтобы его мать была счастлива.

Буду ли я такой же, как она, в будущем? Совершенно не обращая внимания на знаки и на то, что ни одно из действий или слов Киллиана не исходит изнутри него?

Буду ли я счастлива просто от того, что он рядом?

После ужина мы смотрим фильм, и Рейна постоянно приносит нам всевозможные закуски.

В конце концов она засыпает на половине фильма, и мистер Карсон несет ее на руках, не говоря ни слова остальным.

Как только они исчезают на лестнице, Киллиан берет меня за руку.

— Пойдем-пойдем.

— Но фильм еще не закончился.

— К черту фильм. Ты сможешь посмотреть его позже.

— Киллиан, — шепчу я. — Мы в доме твоих родителей.

— И что? Они постоянно занимаются сексом. Они, вероятно, занимаются им сейчас, пока мы разговариваем.

Гарет бросает подушку в голову Киллиана.

— Спасибо за картину, ублюдок.

Киллиан бросает ее обратно. Сильнее.

— Как, по-твоему, ты родился,солнышко? С помощью радуги? — Он берет меня за руку. — Мы уходим. Сейчас же.

Я бросаю на Гарета извиняющийся взгляд и позволяю Киллиану увести меня вверх по лестнице.

— Знаешь, мы могли бы немного задержаться и досмотреть фильм, как нормальные люди, прежде чем ты начал думать своим членом, — говорю я, когда мы достигаем того, что я полагаю, его комната.

Она выглядит как копия той, что была в особняке Язычников, но здесь есть зеркало во весь рост, а на противоположной стене полка с несколькими наградами по американскому футболу.

Я не могу побороть желание проверить эту его часть. Странно, как мне нравится узнавать о нем такие вещи.

Однажды он сказал мне, что американский футбол помогает ему контролировать импульсы, но это все.

Как и все в его жизни, его никогда ничего не волнует слишком глубоко.

Даже медицина кажется ему ступенькой, но, по крайней мере, она ему нравится.

Киллиан захлопывает за собой дверь.

— Приятно знать, что твое чувство сарказма может быть улучшено. А насчет нормальных людей — это полная чушь. Если бы ты была нормальной, то не стала бы издеваться над собой, как маленькая грязная шлюха.

Мои щеки пылают, когда я отпускаю награду и поворачиваюсь к нему лицом.

— Киллиан!

— Что?

— Ты можешь?

— Что?

— Не называть меня шлюхой вне секса, ты, извращенный урод.

— Давай сначала разденем тебя, а потом я подумаю.

— Сначала я хочу кое-что набросать.

— Сделай это после.

— Нет, я должна сделать это сейчас, пока это не ускользнуло от меня. Я набросаю это очень быстро и перерисую позже.

— Что это?

— У меня только предчувствие, так что я не буду знать наверняка, пока не перенесу это на бумагу. — Я ухмыляюсь. — Я странная и не такая, как все.

— Возможно, это обнаженная натура?

— Обычно я их не рисую.

— Обычно?

— Иногда в классе.

— Мне нужно поговорить с твоим колледжем, чтобы они запретили тебе рисовать голых людей.

— Прекрати, ты тиран. — Я не могу удержаться от смеха. — Ты не видишь, как я плачу от того, что ты трогаешь пациентов и видишь их голыми.

— Это другое. Они пациенты.

— И это искусство.

— Мне все равно не нравится.

— Ты привыкнешь.

— Тогда начни меня убеждать.

— Что?

— Разве ты не говорила, что хочешь рисовать? — Он достает пачку большой, белой бумаги из ящика стола, достает механический карандаш и бросает их на ковер напротив огромного зеркала. — Набросок.

Я сажусь на пол, скрестив ноги, и сужаю глаза.

— Значит ли это, что ты будешь ждать, пока я закончу?

— Ты знаешь, что я не терпеливый человек. По крайней мере, не когда дело касается тебя. — Он встает на колени позади меня и встречает мой взгляд в зеркале, темный и суровый, как самый сильный шторм из сезона ураганов. Его палец цепляется за бретельку моего платья и скользит по руке. — Как насчет того, чтобы нам обоим заняться своими делами?

— Я не собираюсь делать наброски, пока ты трогаешь меня. — Мой голос становится низким, определенно с примесью возбуждения.

— Это была не просьба, Глиндон. Либо мы будем делать это, пока ты делаешь наброски, либо без них. Меня устроит любой вариант.

— Ты чертов диктатор. — Я смотрю на него через зеркало. — Я собираюсь притвориться, что тебя нет.

Низкий смешок наполняет комнату.

— Во что бы то ни стало. Я с удовольствием посмотрю на твою попытку.

Я разглаживаю страницу, намереваясь полностью игнорировать его, пока механический карандаш скользит по странице непрерывными, сжатыми штрихами.

Периферийным зрением я вижу, как Киллиан ухмыляется мне в зеркале, стягивая рубашку через голову и отбрасывая ее в сторону, а затем снимая брюки и боксеры.

Моя рука замирает на бумаге, и его ухмылка расширяется, когда он стоит на виду перед зеркалом.

— Нравится то, что ты видишь, детка?

Этот ублюдок знает, как жестоко он красив, и без колебаний использует этот факт как оружие.

Но я отказываюсь смотреть на него или восхищаться им прямо сейчас. В этот раз он не получит своего.

Он протягивает руку к моим волосам, и я думаю, что он оттащит меня за них, потому что он не любит, когда его игнорируют, но он просто гладит их.

— Знаешь ли ты, что когда я впервые увидел тебя, я хотел схватить тебя за волосы, когда ты захлебывалась моим членом?

Я поджимаю губы и продолжаю рисовать, даже не понимая, к чему я веду.

Он встает на колени позади меня и проводит рукой по моему горлу.

— Я также хотел ухватить этот нежный пульс и почувствовать его под своими пальцами, зная, что у меня есть сила ослабить, а затем в конечном итоге остановить его... как сейчас.

Мое сердце замирает, а потом снова оживает, когда он сжимает его. Я встречаюсь с его глазами в зеркале, моими выпуклыми, его темными.

— О, посмотри на это. Наконец-то я привлек твое внимание. — Он ослабляет свою хватку настолько, чтобы дать мне воздух, в то время как его другая рука скользит по другой бретельке через мое плечо. — Я также думал о том, чтобы сорвать с тебя одежду и овладеть тобой там и тогда.

Он берет в руку сзади горсть моего платья и тянет с дикой силой, разрывая его, позволяя ему рассыпаться в клочья вокруг нас.

— Вот так.

— К-Киллиан...

— Шшш, сосредоточься на рисунке.

Мои пальцы дергаются, и я позволяю карандашу растекаться по бумаге в симфонии хаоса, который соответствует моим внутренностям.

Он использует возможность, чтобы расстегнуть мой лифчик, позволяя моей ноющей груди свободно выпрыгнуть.

Я готовлюсь ущипнуть себя за чувствительный сосок, но он нежно гладит мою грудь, вызывая эротическую дрожь в глубине моей души.

— Я не трогал твои сиськи в тот день, помнишь? Но эти соски были твердыми, выглядывали из-под рубашки, умоляя, чтобы их трахали так же безжалостно, как и твой рот.

Я качаю головой, но он сжимает мой сосок, и я задыхаюсь от укола удовольствия. Оно пронзает меня до глубины души.

— Ложь. — Он сжимает снова и снова, пока я не начинаю стонать и слезы собираются в моих глазах. — Посмотри, как ты стонешь и плачешь одновременно. Выбирай, моя маленькая шлюшка.

— Пошел ты.

Его эрекция упирается в мою прикрытую нижним бельем задницу, и он стонет.

— Мы перейдем к этому через некоторое время. Но сначала нам нужно кое-что уладить.

Он продолжает щипать мои соски, чередуя эти два действия, пока мое зрение не затуманивается, и я готова умолять его остановиться.

По какой-то причине я этого не делаю.

По какой-то причине, эта его часть заводит все мои извращения.

— Теперь, мой маленький кролик, ты можешь сколько угодно изображать ненависть к той ночи и ко мне, но то, что тебя возбудило то, что у тебя конфисковали контроль, — это факт. Я видел это в твоих блестящих глазах и дрожащих конечностях. Я видел это в твоих твердых сосках и румяных щеках. Держу пари, ты сама этого не понимала, но, к счастью для тебя, я понял

— Это неправда, — задыхаюсь я, мой голос такой похотливый, что даже стыдно.

— Опять ложь. — Он отпускает мой сосок и скользит рукой вниз к моему нижнему белью, стонет. — Держу пари, ты была такой же мокрой, как сейчас. Ты была разочарована, что я не лишил тебя девственности, как пещерный человек, не так ли? Держу пари, ты тоже думала об этом всю ночь

Прежде чем я успеваю осмыслить его слова, он поднимает меня, держа за горло, так что я стою на коленях, а он стоит прямо за мной.

— Не прекращай делать наброски.

— Киллиан...

— Набросок? — Его приказ заставляет меня дрожать, но я позволяю своей руке делать свое дело, пока я не могу отвести взгляд от зеркала.

Он освобождает меня от трусиков, так что мы оба полностью обнажены, затем берется за мое ядро.

— Наверняка эта маленькая киска чувствовала себя обделенной, пока я набивал твой рот своим членом. Мы должны загладить свою вину перед ней, как ты думаешь? Раздвинь ноги как можно шире.

В таком положении это трудно, но я стараюсь, и он просовывает свой член в мое отверстие. Я прикусываю нижнюю губу, готовясь к проникновению, но он лишь скользит эрекцией по моим складочкам.

Один раз.

Дважды.

Трижды.

Я вот-вот кончу от одного только трения, но этого недостаточно.

Я поняла, что, хотя мне нравится просыпаться от его губ на моей груди или от того, как он случайно доводит меня до оргазма во время поездки в машине, я люблю в десять раз больше, когда его член разрушает меня изнутри.

Я никогда не признаюсь в этом, но мне также нравится просыпаться или засыпать с его членом внутри меня.

Обычно он быстро переходит к этой части, но, очевидно, не сегодня. Он продолжает тереться членом о мои чувствительные складочки, клитор, вход, но так и не вводит его внутрь.

— Киллиан, пожалуйста...

— Пожалуйста, что?

— Вставь его...

— Посмотри, какая ты чертовски очаровательная и умоляешь об этом. Разве ты не должна была делать наброски?

— Вставь, — требую я, покачивая бедрами, чтобы поймать его.

— Перед этим мы поиграем в игру.

— Сейчас не время для игр.

— Еще как время. Итак, мой маленький ролик. Я хочу, чтобы ты призналась в одном из двух вещей. Первое — это очевидное заявление о том, что ты моя. Второе — что ты хотела меня в тот первый раз.

Я смотрю на него через зеркало.

— Нет.

Шлепок.

Я задыхаюсь, когда жжение регистрируется в моей сердцевине и распространяется на все тело. Срань господня. Этот ублюдок только что отшлепал мою киску?

Да, отшлепал, и это так больно, что, кажется, я немного кончила. Какого черта со мной не так?

— Попробуем еще раз. Скажи.

— Я не хотела тебя, ты с ума сошел? — рычу я.

— Тогда скажи, что ты моя.

— Нет.

Шлепок. Шлепок. Шлепок

Прерывистый всхлип, смешанный со стоном, эхом отдается в воздухе, и я понимаю, что он мой, когда оргазм угрожает взять меня в заложники.

— Ты капаешь мне на руку и на ковер, детка. Возможно, нам стоит изменить метод наказания, если ты получаешь от этого слишком много удовольствия. А теперь скажи что-то одно.

Я задыхаюсь, встречая его взгляд в зеркале, затем медленно опускаю голову и качаю ею.

На этот раз шлепки продолжаются так долго, что я думаю, что потеряю сознание от смеси удовольствия и боли.

— Блядь, скажи это, Глиндон.

— Я хотела тебя, — плачу я. — Я не понимаю почему, но я хотела тебя, ты, гребаный ублюдок.

— Вот. — Его голос темнеет, когда он медленно, но глубоко входит в меня, и этого достаточно, чтобы перевести меня через край.

Мои вздохи и стоны сливаются в симфонию наслаждения, которая и близко не сравнится с его хаотичным насилием.

Он будет моей смертью.

В прямом и переносном смысле.

— Не переставай рисовать, мой маленький кролик. Покажи мне, что эти руки могут пока ты заполнена моим членом.

Я рисую хаотично, в том же ритме, в котором он трахает меня. Глубоко, грубо, и настолько неуправляемо, что я едва могу дышать.

Никогда бы не подумала, что секс может быть таким животным, таким совершенно безумным.

Он разрушил мое представление о сексе.

Я не думаю, что когда-нибудь смогу найти удовольствие, если меня не задушат, не повалят на землю и не потребуют, чтобы я не имела права голоса.

Я не думаю, что когда-нибудь смогу наслаждаться этим с кем-то, кроме Киллиана.

Потому что, как бы мне ни было неприятно это признавать, я доверяю ему. Ему нравится причинять мне боль, но он не хочет сломать меня.

Он всегда говорил, что хочет бороться со мной, доминировать надо мной, удерживать меня и добиваться своего, но он также получает удовольствие от того, что я наслаждаюсь каждой секундой этого.

Я вот-вот снова кончу, я чувствую это. Я чувствую вкус в воздухе с каждым прерывистым вдохом и выдохом. Мое тело подстраивается под его, под то, как он раздвигает мои ноги и скользит моей влагой от места нашего соединения к моей задней дырочке.

— Что делать, детка? Я думаю, твоя попка сейчас чувствует себя обделенной. Мы не можем позволить ей пропустить удовольствие, нет?

Стон — это все, что я могу выпустить, потому что я вот-вот снова упаду. Как раз когда я на грани, он вытаскивает свой член из меня.

Мой стон разочарования эхом отдается в воздухе, а ублюдок имеет наглость хихикать.

— Не будь жадным кроликом. Мы должны и твою задницу немного поласкать.

Он толкает меня на четвереньки, но я все еще держу карандаш на бумаге. У меня все сжимается внутри, когда он раздвигает ягодицы и вводит два пальца внутрь. Я прикусываю губу, привыкшая к подобной игре, когда он входит в меня. Только теперь он добавляет третий палец и растягивает мою заднюю дырочку до тех пор, пока переизбыток ощущений не разрывает меня на части.

Другая его рука скользит по моему возбуждению к заднице снова и снова, пока я не начинаю извиваться и бить бедрами. В тот момент, когда я думаю, что кончу от того, как он растягивает меня, его пальцы исчезли.

— Это может быть больно. — Его член проскальзывает между ягодицами и входит внутрь одним движением.

Я физически дергаюсь вперед со стоном, слезы проливаются на ковер. Это слезы облегчения, понимаю я. Я определенно сломлена, потому что испытываю огромное облегчение от того, что он не успокоился.

И я плачу сейчас от боли и ощущения того, что я полностью в его власти, что я не могу найти выход.

— Шшш, расслабься. Не выталкивай меня. — Он покачивает бедрами и делает неглубокие толчки, которые вновь пробуждают мое прежнее возбуждение. Я покачиваю бедрами, выгибая спину. — Вот, это моя гребаная девочка.

Он находит свой ритм и вколачивается в меня с настойчивостью, которая пробирает меня до костей. Каждое мое существо настроено на него, на его мощь, на его силу.

И я не могу убежать от него, я понимаю.

Хуже всего то, что я не думаю, что хочу сбежать.

Может быть, в глубине души я никогда и не хотела.

— Твоя задница так же хороша, как и твоя киска, детка. Чувствуешь, как она заглатывает мой член? — Он немного выходит, затем снова входит. — Ты принадлежишь мне. — Толчок. — Эта задница принадлежит мне. — Он вводит три пальца в мою киску. — Эта киска тоже моя. — Он хватает меня за челюсть и вводит указательный и средний пальцы между моих губ. — Этот рот первый стал моим. — Оставшимися пальцами он поднимает мою челюсть вверх, так что я уставилась в зеркало, затем он тянет меня так, что я прижимаюсь спиной к его груди, и его зубы прикусывают мочку моего уха, прежде чем он пробормочет мрачные слова. — В следующий раз, когда ты скажешь, что того, что я предлагаю, недостаточно, я хочу, чтобы ты вспомнила этот вид. Я хочу, чтобы ты помнила, как каждая часть тебя, блядь, моя.

Со мной покончено.

Я не протяну.

Я не могу.

Он заполняет меня так, как я никогда раньше не чувствовала, и это не только физически. Я готова ко всему остальному. И я свободна.

Я смотрю на него в зеркало, когда оргазм захлестывает меня.

Это больше, чем оргазм. Это разрушительная сила, и я разлетаюсь от нее на куски.

— Чертовски красивая, — ворчит он, бросая меня обратно вниз, так что мое лицо касается пола, и хватает меня за волосы. — Сейчас ты будешь очень хороша для меня, чтобы я мог наполнить тебя своей спермой, детка.

И затем он трахает меня дальше и дальше, пока я не могу больше терпеть, пока мои вздохи не становятся неслышными, а громкие не переходят в тихие стоны.

Тогда он кончает. По всей моей заднице, затем размазывает ее по бедрам, спине и везде, куда может дотянуться.

Он метит меня, понимаю я. Каждую часть меня.

— Я знал, что из тебя получится шедевр, маленький кролик.

Я смотрю на то место, куда он указывает, сквозь затуманенное зрение, и мои глаза расширяются, когда я вижу, что я нарисовала.

Сквозь размытые линии и резкие тени объект виден четко.

Это мы. Обнаженные, соединенные и абсолютно ужасающие.

И... мы тоже правы.

— Да. — Я улыбаюсь сквозь дымку. — Шедевр.

Я вот-вот упаду, но он ловит меня и несет на руках. Его губы встречаются с моим лбом, и я замираю.

Одинокая слеза скатывается по моей щеке, потому что я знаю, что этот тип навязчивой и интенсивной связи — единственное, что он может предложить.

Он будет трахать меня, ловить, пока я не упала, и целовать мой лоб, но он никогда не полюбит меня.

А я всегда буду хотеть этого.

Глава 33

Астрид

Зловещий сон вырывает меня из глубокого сна.

Я просыпаюсь, обливаясь потом, и обнаруживаю, что меня обнимает массивное тело.

Мое сердцебиение медленно приходит в норму, когда я смотрю на спящее лицо моего мужа и вдыхаю его дыхание.

Подсознательно я протягиваю руку и поглаживаю несколько непокорных волос со лба. Как жаль, что ни у кого из наших детей нет такого оттенка яркого блонда, за исключением естественного балаяжа Глин.

Ужас постепенно утихает, чем больше я прикасаюсь к нему и погружаюсь в его присутствие.

Я живу с этим человеком уже тридцать лет, а он все еще вызывает трепет в моей груди и замирание в животе.

Когда я вспоминаю, как впервые встретила его — точнее, привлекла его внимание — на вечеринке, на которой я даже не хотела быть, мне кажется, что это было вчера.

Тот день закончился трагическим несчастным случаем, но это было и началом нашей жизни, и я бы ни за что не изменила его.

Мы прошли долгий путь от тех подростков, которыми были когда-то. Да, это не всегда было легко, особенно с детьми, но пока он рядом со мной, я могу победить все.

Начиная с кошмара, который живо проносится в моей голове.

Все мои дети были пойманы в мутной воде, черные руки тянулись к ним со всех сторон, дым проникал в их отверстия.

— Ты можешь спасти только одного, — сказал искаженный голос, и я закричала.

В этот момент я проснулась.

Медленно я отцепила руку Леви от своей талии, схватила свой телефон и тихо вышла из нашей спальни.

Сейчас почти шесть утра, поэтому сначала я пишу смс ранним пташкам, Лэну и Брэну. Потом Глин — хотя ей понадобится несколько часов, чтобы проснуться и ответить. И я делаю это отдельно.

У нас есть семейный групповой чат, но есть одна хитрость, которой я научилась в самом начале. Мои дети охотнее разговаривают со мной, если это личное общение. У них есть внутренние войны, и маленькие секреты, о которых они не хотят, чтобы их братья и сестры знали.

Особенно Брэн и Глин. Им комфортнее разговаривать со мной и их отцом один на один.

Астрид: Доброе утро, малыш. Все в порядке?

Первый ответ следует незамедлительно.

Брэндон: Доброе утро, мама. Все замечательно. Готовлюсь к пробежке.

Астрид: Ты действительно в порядке? Ты знаешь, что можешь говорить со мной обо всем, что беспокоит тебя или твоих братьев и сестер. Я здесь, чтобы выслушать.

Точки появляются и исчезают, все дальше и дальше, пока я шагаю по залу.

Брэн всегда был самым хитрым, самым молчаливым и самым склонным к саморазрушению. Причина, по которой я постоянно спрашиваю о нем, не в том, что я люблю его больше всех, как мог бы подумать кто-то со стороны.

Это скорее связано с тем, что он уже давно не разговаривал со мной, по-настоящему не разговаривал, и я чувствую, что он ускользнет из моих пальцев, как песок, как только я не проведаю его.

Брэндон: Не драматизируй, мама. Все в порядке. Мне нужно идти.

Моя грудь сдувается от разочарованного вздоха, но я посылаю ему эмодзи с сердцем.

Астрид: Будь в безопасности, хорошо? Я люблю тебя.

Брэндон: Я тоже тебя люблю, мама.

Мне все еще не нравится его сообщение, когда еще одно появляется в верхней части моих уведомлений.

Лэндон: Я хорош как дьявол и так же красив. Доброе утро, мам.

Я улыбаюсь, качая головой. Мой старший никогда не изменится.

Астрид: Доброе утро, негодяй, и серьезно, откуда в тебе столько высокомерия?

Лэндон: Алло? Ты не видела своего мужа? Почти уверен, что он заправляет генами. Почетное упоминание дяди Эйдена.

Астрид: Он твой отец. Перестань называть его «твой муж». А теперь скажи мне, все ли в порядке с твоим братом и сестрой?

Лэндон: Ты более очевидна, чем начинающий агент МИ-6. Разве ты не можешь получить информацию, которую Глин ежедневно посылает дедушке? И да, я все об этом знаю. Эта маленькая дрянь не может не шпионить, чтобы спасти свою жизнь.

Астрид: ЛЭНДОН! ТЫ ТОЛЬКО ЧТО НАЗВАЛ СВОЮ СЕСТРУ МАЛЕНЬКОЙ ДРЯНЬЮ?

Лэндон: Так и есть, и от этих букв у меня с утра глаза болят. Вообще-то, я слышу твой крик в своих ушах. Успокойся, мама.

Астрид: В следующий раз, когда я тебя увижу, я потяну тебя за ухо.

Лэндон: Фу. В обозримом будущем я к тебе не приду.

Лэндон: И отвечая на твой вопрос, Брэн ведет себя странно в последнее время — скрытный, странный. Я дам тебе знать, когда у меня будет больше информации. Что касается твоей малышки-дочери, гордости и радости...

Он присылает фотографию, на которой Глин сидит на коленях у какого-то мальчика в ресторане, запрокинув голову назад и смеясь.

Мои губы разъезжаются.

Это первый раз, когда я вижу, чтобы она так свободно смеялась с подросткового возраста. С тех пор, как она начала отдаляться от нас, и мне пришлось отвести ее к психотерапевту.

Ее глаза сияют, напоминая мне более молодую версию меня, когда я впервые встретила Леви.

Астрид: Она выглядит такой счастливой.

Лэндон: На твоем месте я бы не стал выбирать дату свадьбы. Это Киллиан Карсон, и он — плохие, блядь, новости. У него есть история связанная с насилия в его школе, не говоря уже о сомнительных мероприятиях, в которых он сейчас участвует.

Астрид: Язык.

Лэндон: Ты серьезно сосредоточилась только на этом? Контролируй своего ребенка и заставь ее прекратить с ним встречаться. Она бы меня не послушала.

Астрид: Она достаточно взрослая, чтобы принимать решения. Никакого контроля не будет. Ты слышишь меня?

Лэндон: Ты не можешь быть на ее стороне?

Астрид: Я впервые вижу ее такой счастливой за многие годы, Лэн, и я не позволю никому, включая тебя, разрушить это счастье. А теперь пообещай мне, что оставишь ее в покое.

Лэндон: Держу пари, что папа не будет в таком восторге, как ты, когда увидит эту фотографию. И дедушка тоже.

Астрид: Я разберусь с ними, когда Глин будет готова представить его нам. А сейчас обещай.

Лэндон: Хорошо, обещаю. Не вини меня, когда это счастье превратится в слезы, мама.

Я тщательно обдумываю, что ему сказать, но ход моих мыслей прерывается, когда на экране телефона загорается видеозвонок не от кого иного, как от моей младшей.

Нацепив свою самую яркую улыбку, я беру трубку.

— Глин! Я как раз думала о тебе. Что ты делаешь в такую рань?

Я делаю паузу, когда понимаю, что она стоит на том, что кажется внутренним двориком, освещенным только садовыми фонарями.

— Где ты? Почему там темно, как ночью?

Она пожевала нижнюю губу.

— Потому что так и есть. Я в Нью-Йорке.

— Что?

Она наклоняется ближе к телефону.

— Потише. Уже поздно, мам.

— Боже мой, тебя похитили? Кивни, если это правда.

— Я могу говорить. — Она хихикает. — И нет, технически это не так.

— Технически?

— Нет , нет. Я просто... прилетела сюда, чтобы познакомиться с родителями Киллиана. Это их дом. — Она прочистила горло. — Киллиан... мой парень. Прости, что я долго не могла тебе сказать.

— Сейчас самое время.

— Ты... ты знала?

— Конечно, знала. Я твоя мать, я все знаю.

Прошло несколько недель с тех пор, как я узнала, что у Глиндона были отношения. С тех пор, как она начала больше улыбаться и на ее щеках появился румянец. Такого у нее никогда не было раньше.

Но я была терпелива, уважала ее границы и ждала, когда она сама расскажет о себе.

— Теперь расскажи мне об этом Киллиане.

Выражение ее лица смягчается, но в нем сквозит грусть.

— Он заставляет меня чувствовать себя живой, мама. Я не знала, что кто-то может заставить меня чувствовать себя живой, как будто... как будто...

— Ты никогда не жила до него? — заканчиваю я за нее.

Она кивает, ее лицо очаровательно застенчиво.

— В то же время, я не уверена, безопасно ли падать так сильно, как сейчас.

— Падать никогда не безопасно, Глин. Ты знаешь, что можешь сломать себе кости или потерять жизнь, но все равно делаешь прыжок, потому что веришь, что он тебя поймает.

— А если он не поймает?

— Тогда я буду той, кто сломает ему кости.

— Мама!

— Ладно, ладно. Если говорить серьезно, было бы хорошо узнать, что он достоин твоего доверия на ранней стадии, чтобы ты могла двигаться дальше.

Она вздыхает.

— Ты права. Лучше выяснить это, чем оставаться в неведении.

— Это верно.

— Спасибо, мама, и не только за это... но и за все. И прости, что я наименее талантливая из твоих детей. — Она поперхнулась последними словами.

— Глиндон...

— Нет, дай мне закончить. Мне потребовалось много мужества, чтобы решиться сказать тебе это, так что просто выслушай меня. Я рано поняла, что я не похожа на Лэна и Брэна, и это раздавило меня, мама. Я не могла говорить с тобой об этом, потому что знала, что ты успокоишь меня. Ты должна, потому что ты моя мать. Я думаю, ты тоже это чувствовала, потому что ты сказала папе, чтобы он построил мне отдельную студию, и заставляла меня снова взять в руки кисть. И я люблю тебя за то, что ты пыталась, но ничего не вышло. Этот комплекс неполноценности довел меня до опасной черты, и я всерьез подумывала о самоубийстве, просто чтобы покончить с этим. Я дважды подходила к обрыву, но я не хотела этого делать, мама, и именно поэтому я могу говорить об этом сейчас. Я больше не хочу быть той версией себя. Я понимаю, что даже если я менее талантлива, чем Лэн и Брэн, я все равно важна для тебя, папы, дедушки, бабушки и всех остальных. И это то, что помогает мне идти вперед каждый день. Так что спасибо тебе, мама, спасибо, что сказала мне, что я другая, что отвела меня на терапию, что ждала, пока я сама приду в себя и поговорю с тобой. Мне это было необходимо.

Слезы собираются в моих глазах, и я быстро вытираю их тыльной стороной ладони. Я не могу позволить ей видеть, как я плачу. Не тогда, когда она наконец-то открылась мне.

Прошли годы.

Я ждала не неделю или две, не месяц или несколько, а целые годы. Я использовала все уловки, чтобы заставить ее открыться мне, но она только еще больше замыкалась в себе.

Мы были лучшими подругами, но она решила, что выросла и не нуждается в моем плече для слез.

Она решила идти в одиночку, бороться со своей болью в одиночку и отрезала меня от себя. Это не потому, что она мне не доверяла, а скорее потому, что она не хотела меня беспокоить.

Моя малышка всегда была ангелом, который отказывался причинять кому-либо дискомфорт. Даже если это причиняло ей боль.

До сих пор.

— Это я должна благодарить тебя, Глин. Спасибо, что доверила мне все это. Как бы я хотела, чтобы ты была здесь, чтобы я могла тебя обнять.

— В следующий раз, хорошо?

— Хорошо. И приведи Киллиана домой, чтобы мы могли с ним познакомиться.

У меня такое чувство, что он — причина ее перемен. Она наконец-то снимает с себя оковы один за другим после встречи с ним, и я хочу поблагодарить его за это.

За то, что вернул мою младшую дочь.

— Сначала подготовь папу морально.

— Не волнуйся за отца, я о нем позабочусь. Он будет строг, но я заставлю его одуматься.

— Потому что он любит тебя?

— Наверное.

— Как папа влюбился в тебя, мама?

— Я не знаю и думаю, что у него тоже нет ответа на этот вопрос. Любовь нельзя найти или объяснить, она просто случается, Глин.

Она выглядит задумчивой, затем кивает и заканчивает разговор, после того как она информирует меня о школьной жизни и заверила меня, что они собираются вернуться к концу выходных.

Моя грудь раздувается от вздоха, и я наконец-то могу улыбнуться после этого кошмара.

Из-за этого голоса я никогда не буду выбирать между своими детьми.

Кроме того, у меня есть муж, который сложен как викинг. Вдвоем мы сможем спасти их троих — без вопросов.

Улыбаясь, я возвращаюсь в нашу кровать и погружаюсь в объятия Леви.

Наши дети уже выросли и идут по жизни разными путями, но этот мужчина всегда будет моим навсегда.

Глава 34

Глиндон

У меня на сердце стало легче после разговора с мамой по душам.

Этого давно следовало ожидать, и я наконец-то получила возможность высказать все, что таилось внутри меня. Мне просто повезло, что у меня такая терпеливая, понимающая мама, как она.

Когда я проснулась полчаса назад с больной киской и задницей и нашла сообщение от нее, я не смогла удержаться и позвонила.

Правда, сначала я надела шорты и футболку. Говорить о Киллиане — это одно дело, но позволить маме увидеть дикие следы, которые он оставил на моем теле — совсем другое.

Слава Богу, я сохранила свою одежду после того, как купила платье, которое порвал этот грубиян.

После звонка у меня пересохло в горле, поэтому я на цыпочках выхожу из комнаты и крадусь вниз по лестнице.

Мои шаги останавливаются на пороге кухни, и я крепче сжимаю телефон, когда понимаю, что там кто-то есть.

Черт.

— О, Глин. Входи. — Рейна говорит мне с улыбкой.

Она одета в великолепный голубой атласный халат, подходящий к цвету ее глаз.

— Тебе что-то нужно?

Я прочищаю горло, чтобы побороть чесотку.

— Только немного меда и лимона, если они у вас есть.

— Как насчет того, чтобы сделать тебе травяной чай с медом? Он успокоит твое горло в мгновение ока.

— Это было бы здорово, спасибо.

Она наливает мне чашку чая, похожего на свой, и кладет в нее немного меда.

Мы садимся напротив друг друга, я делаю первый глоток и вздрагиваю.

— Он горячий, будь осторожна. — Она протягивает мне стакан с водой, и я беру его.

— Спасибо. Ты всегда просыпаешься посреди ночи, чтобы выпить травяной чай?

— Только когда я слишком взволнована, чтобы спать. — Она улыбается. — Это такая редкость, когда и Газ, и Килл посещают нас одновременно.

Ее выражение лица становится отстраненным, и грустная улыбка приподнимает ее губы.

— Никто не говорил мне, что они так быстро вырастут и покинут меня. Я бы хотела, чтобы они снова стали моими маленькими мальчиками.

Я делаю глоток из чашки, и, к счастью, она не такая горячая.

— Мама тоже так говорит о нас.

— Все мамы так говорят.

Мы немного помолчали, пока я обдумывала, как лучше затронуть тему, которая не давала мне покоя с тех пор, как я впервые о ней услышала.

Видимо, сегодня настал день мужества, потому что я пробормотала:

— Могу я тебя кое о чем спросить?

— Конечно.

— Это об инциденте, который произошел, когда Киллиану было семь лет.

Она крепче сжимает чашку.

— Он рассказал тебе об этом?

— Да, и еще он сказал, что с тех пор ты его боишься. Это правда?

Она делает паузу, затем отпивает длинный глоток чая.

— Он так думает?

— Да.

— Это неправда. Я бы никогда не испугалась собственного сына. Я просто... боюсь того, что он может сделать—. Ее взгляд теряется вдали, пока ее палец проводит по ободку ее чашки. — В тот момент я поняла, что он другой, что у него нет границ и никто не может навязать их ему. Скажем так, у меня плохие воспоминания о таких людях. Но это не значит, что я его боюсь.

В моей груди расцветает надежда. Если это все недоразумение, то, возможно, Киллиан сможет забыть об этой части своего детства.

Да, это не исцелит его, поскольку он на самом деле не болен, но это, по крайней мере, поможет ему забыть. В конце концов, это его родители, и как бы он ни хотел притвориться, что это его не трогает, я знаю, что трогает, хотя бы немного.

— Я не знала, что Килл так думает. Я поговорю с ним.

— Пожалуйста, не говори, что я рассказала тебе об этом.

— Не волнуйся. Мы, девочки, должны заступаться друг за друга, помнишь? — Она улыбается и кладет свою руку на мою. — Спасибо тебе, Глин.

— За что?

— За то, что привела моего мальчика домой и вернула свет в его глаза. Он потерял его много лет назад, и я думала, что больше никогда его не увижу.

Я уже собираюсь сказать, что она все выдумывает и что я не могу быть причиной, когда из коридора раздается мужской голос:

— Королева бала? Где ты? Ты же знаешь, что я не могу заснуть без тебя рядом.

— Тссс, держи наш разговор в секрете. — Она прикладывает палец к губам. — Это мой сигнал, чтобы уйти.

Рейна выскальзывает из кухни, и я украдкой следую за ней, чтобы увидеть, как мистер Карсон обнимает ее, целует в макушку и смотрит на нее так, как папа смотрит на маму.

Как будто он действительно не может жить без нее.

Боже, будет ли на меня когда-нибудь кто-то так смотреть?

После того, как они исчезают на лестнице, я возвращаюсь на кухню, чтобы допить свой чай и проверить свои сообщения.

На самом верху — одно от неизвестного номера. Я собираюсь удалить его, не желая больше попадаться на их игры разума, но <<<видео>> под именем привлекает мое внимание.

Я открываю текст и нажимаю на видео.

Мое сердце бьется так быстро, когда я вижу Девлина, сидящего в маленькой комнате за столом напротив красной маски.

Девлина трясет, он выглядит опустошенным до глубины души. От изменившегося голоса, доносящегося из красной маски, кожа на моей шее затягивается.

— Ну и слабак. Как насчет того, чтобы упасть замертво?

Мои пальцы дрожат, когда я смотрю на то, как вся надежда исчезает из глаз Девлина. Видео заканчивается.

Мой рот наполняется солью, и в этот момент я понимаю, что слеза проскользнула в мой рот.

— На что ты смотришь?

Чашка в моей руке падает и разбивается вдребезги, позволяя жидкости размазаться по столу и капать на пол.

Я медленно оглядываюсь назад и вижу, что Киллиан стоит у меня за спиной, одна из его рук напряжена, так как он вцепился в край стула.

Его грудь обнажена, подчеркнутая изломанным, преследующим вороном, а лицо хранит мрак готической часовни.

Я всегда считала Киллиана красивым в суровом смысле, но это первый раз, когда я вижу его как настоящий кошмар.

Моя рука дрожит, когда я поднимаю ее, чтобы показать ему видео.

— Это ты?

Он смотрит его, не меняя выражения лица. Мой позвоночник снова и снова покрывается мурашками, когда повторяются эти слова.

Слова о том, как довести самоубийцу до смерти.

Слова, которые никто не должен говорить нормальному человеку, а тем более тому, кто борется с депрессией.

Когда он молчит, я повторяю, на этот раз более решительно:

— Тот, кто был в красной маске, был ты, Киллиан?

— И что с того, если это был я?

Мне кажется, меня сейчас вырвет.

Или я потеряю сознание.

Или и то, и другое.

Я встаю на шаткие ноги и начинаю уходить. Я не знаю куда, но мне нужно идти.

Сейчас же.

Он хватает меня за плечо, но я отшатываюсь назад и отпихиваю его.

— Не трогай меня, блядь, ты, чудовище.

— Осторожно, — вырывается у него.

— Не приближайся ко мне, или я пойду в комнату твоих родителей и закричу на весь чертов дом. Я серьезно.

Потом я бегу, бегу, плачу и бегу.

Я чувствую зуд под кожей, потребность вытащить все это наружу, покончить со всем этим, как это сделал Девлин.

Но я делаю что-то другое. Я продолжаю бежать.

Глава 35

Киллиан

Я бью кулаком по стене.

Боль взрывается по всем костяшкам пальцев, но она не имеет никакого значения по сравнению с тиканьем в моей голове.

Я приближаюсь к обрыву, к краю, а это опасно.

Мои действия становятся непредсказуемыми, когда реальность противоречит моим желаниям, а прямо сейчас они являются определением катастрофы.

Я глубоко вдыхаю, но тяжелое дыхание не помогает прогнать черные точки, выстраивающиеся перед моим взором.

И все же я заставляю себя не броситься за Глиндон. Даже я не представляю, как я отреагирую, если поймаю ее прямо сейчас.

Знаете что? К черту.

Я снова и снова говорил Глиндон, что сбежать от меня — не вариант. Она должна была вычеркнуть эту мысль из своего репертуара, но она решила уйти. Она решила бросить мне вызов и спровоцировать дьявольскую сторону, которую она так ненавидит.

Я накидываю одежду, собираю вещи Глин и беру ключи от маминой машины.

По дороге в гараж я проверяю приложение на своем телефоне. Красная точка движется в умеренном темпе—- она не идет пешком, но и не едет на машине.

Похоже, мой кролик взяла на вооружение свою любимую привычку бегать.

И да, как и обещал, я, черт побери, установил трекер на ее телефон после того, как она в тот раз ушла от меня.

Я догоняю ее через две минуты езды, когда она бежит трусцой по обочине дороги. Сзади мерзкая ночь поглощает ее маленький силуэт.

Если бы я был хищником, ищущим свою следующую добычу, она была бы чертовски идеальным кандидатом.

Моя челюсть сжимается при мысли о том, что другой хищник может увидеть ее. Он увидит, какая она маленькая и слабая, и примет решение наброситься на нее.

Я резко торможу на обочине дороги и распахиваю дверь.

Она не останавливается, чтобы посмотреть на суматоху, кажется, даже не обращает внимания на свое окружение.

Еще одна гребаная причина для того, чтобы ее утащили в темноту окружающего леса.

Особняк моих родителей расположен в безопасном районе высшего класса на окраине Нью-Йорка, но никогда не знаешь, что таится в темноте.

Я бегу трусцой за Глиндон, падаю в шаге, затем скольжу перед ней. Она врезается мне прямо в грудь, и я хватаю ее за локоть, чтобы она не упала набок.

Оранжевые огни дороги бросают теплый отблеск на ее осунувшееся, залитое слезами лицо. Обычно яркий зеленый цвет ее глаз потускнел и стал таким же безжизненным, как в тот первый раз, когда я увидел ее на обрыве.

Увидев меня, она бросается назад и отбрасывает мою руку.

Мои пальцы дергаются, чтобы придушить ее, но у меня такое чувство, что это произведет эффект, прямо противоположный тому, что я задумал.

Я скрежещу зубами.

— Это второй и последний раз, когда ты отталкиваешь меня, ясно?

Она начинает обходить меня, но я преграждаю ей путь, понижая голос.

— Мы, блядь, разобрались?

— Пошел ты. Ты все это время играла с моими эмоциями, прекрасно зная, какие у нас с Девлином были отношения.

— Отношения? — Мне требуется усилие, чтобы не вытрясти из нее всю эту хуйню. — Это преувеличение. ты знала его не более двух месяцев до его смерти. Единственная причина, по которой ты чувствовала близость с ним, это то, что он питался твоими неуверенностями, заставлял тебя чувствовать себя родственной душой и бла-бла-бла. Он манипулировал твоей глупой эмпатией и получил от этого удовольствие. Я до сих пор не могу понять, почему, но я знаю манипуляцию, когда вижу ее.

— О, потому что ты лучший в этом? — Свежие слезы каскадом текут по ее щекам, и мне хочется их убрать, но если я дотронусь до нее, она ударит меня по руке или толкнет, и я превращусь в бешеное животное.

Поэтому я постукиваю пальцем по бедру, призывая терпение, которого у меня нет.

— Ну и что, что я лучший в этом? Это должно быть комплиментом.

— Ты слышишь себя? — Ее голос повышается. — Ты даже не оправдываешься. Вместо этого ты делаешь классический ход, перекладывая вину на кого-то другого. Этот кто-то сейчас мертв и дошел до этого благодаря тебе.

— Я не убивал его.

— С таким же успехом ты мог бы! — Все ее тело сотрясается от силы ее слов. — Неужели ты не понимаешь, насколько твои слова могут быть режущими для человека в депрессивном, суицидальном состоянии?

— У него не было ни депрессии, ни мыслей о самоубийстве. Этот мерзкий ублюдок мог обмануть тебя, но он никогда не сможет обмануть меня.

Ее губы дрожат.

— Ты никогда не изменишься, не так ли? Вместо того, чтобы признать это, ты перекладываешь вину.

— Вместо того, чтобы быть рациональной, ты становишься чертовски эмоциональной, Глиндон.

— Прости, что я не такой робот, как ты!

— Осторожно, — пробурчал я. — Это может не выглядеть так, но я зол, блядь, и я сдерживаю себя. Еле-еле. Так что перестань давить на меня. Я серьезно.

Ее плечи сгорбились, подбородок задрожал, а руки сжались в кулаки.

— Я хочу домой. В Лондон.

— Как ты собиралась это сделать? Бежать всю дорогу? Ты даже не взяла свой гребаный паспорт или сумку.

Она поджимает губы.

— Я могу позвонить дедушке.

— До или после того, как кто-то нападет на тебя посреди ночи? Ты даже не знаешь Штаты и Нью-Йорк. Что, и я не могу это подчеркнуть, происходит у тебя в голове?

— Я хочу сбежать от тебя. — Бесстрастность в ее голосе царапает мой рассудок. — Просто оставь меня в покое.

— Не могу. Садись в машину.

— Нет.

— Ты можешь уйти по-хорошему или не очень по-хорошему.

— Я не хочу сейчас видеть твое лицо, Киллиан, — пробормотала она и ударила по груди. — Больно. Вот здесь. И если ты будешь продолжать принуждать меня, я выброшусь из машины.

Постукивание моих пальцев становится все интенсивнее, но я останавливаю себя от того, чтобы перекинуть ее через плечо.

Я сказал ей, что больше никогда не позволю ей думать о самоубийстве, но в этот момент я провоцирую её.

И хотя это может быть гнев, я не хочу, чтобы она действовала в соответствии с этими эмоциями.

Не сейчас. Никогда.

— Садись в машину, —ьповторяю я с напряжением, достаточным для взрыва страны.

— Я сказала...

— Я знаю, что ты, блядь, сказала. Я отвезу тебя к частному самолету и проинструктирую пилота, чтобы он отвез тебя обратно в Лондон.

— Ты... действительно позволишь мне вернуться одной?

— Я не хочу, но позволю.

Потому что впервые я ненавижу то, как она смотрит на меня. Это не страх, не раздражение или вызов.

Это отвращение, смешанное с гневом.

И я не готов узнать, выполнит ли она свою угрозу.

Я просто дам ей немного времени, чтобы остыть, прежде чем последовать за ней.

Она смотрит на меня подозрительно, но забирается в машину.

Во время всей поездки она скрещивает руки на груди и смотрит в окно, отказываясь произнести хоть слово.

Я тоже не провоцирую ее, предоставляя ей все необходимое пространство.

Как только она закончит свою истерику, она отыграется сполна.

Мы ждем час, пока самолет и экипаж будут готовы. Все это время она вставляет в уши наушники и игнорирует мое существование.

За один час я столько раз был близок к убийству, что это больше, чем в любое другое время в моей жизни.

Глиндон не смотрит на меня, когда поднимается в самолет, кажется, что она забыла о своем страхе перед полетами.

После того, как я убедился, что экипаж защитит ее своей жизнью, я нехотя спускаюсь и смотрю, как самолет уносит ее.

Я ударяю кулаком по боку машины.

Это не изгоняет ярость, бурлящую в моих венах. Пора выплеснуть ее на того ублюдка, который послал ей это видео.

Глава 36

Ашер

Что-то не так.

Я не знаю точно, что и почему, но я уверен, что это тревожные сигналы, когда моя жена обхватывает меня руками, ее дыхание неровное, а тело напряжено.

Ее пальцы рассеянно гладят мою грудь, но она не засыпает. Или разговаривает.

Она просто впала в транс. Фаза, в которой я не смог бы найти ее, даже если бы попытался.

Это навевает ужасные воспоминания о том, как она обходила меня стороной, отдалялась от меня и оставляла меня в порыве агрессии, когда все, чего я хотел, — это ударить все, что движется поблизости.

Но мы прошли этот этап. Уже более двадцати шести лет.

После того, как мы официально стали вместе, бывали моменты, когда Рейна расстраивалась из-за мелочей и предпочитала использовать свою раздражающую привычку создавать дистанцию между нами.

Мы говорили об этом в первые несколько месяцев, и я научил ее никогда больше так не делать. Я сказал ей, как сильно меня бесит, когда она не считает меня частью своей жизни, в то время как она является центром моей.

С тех пор она стала лучше говорить о своих чувствах, о своих сомнениях по поводу определенных вещей и обо всем, что между ними.

В нашем браке мы достигли такого уровня, что нам не нужно говорить, чтобы понять друг друга.

Сегодня вечером все по-другому.

Моя жена не была прежней с тех пор, как выскользнула из постели. И хотя я хочу вытрясти из нее ответы, я заставляю себя ждать.

И ждать.

И, блядь, ждать.

Невозможно заснуть, если она не скажет мне.

Тишина в нашей спальне вскоре становится удушающей, и я запускаю пальцы в ее блестящие светлые волосы.

Неважно, сколько времени я был с этой женщиной, я все еще не могу насытиться прикосновениями к ней. Я все еще думаю обо всех годах, которые мы потеряли и не можем вернуть.

Я все еще нахожусь в ловушке того момента, когда думал, что потеряю ее навсегда. Маленький вздох срывается с ее губ, и ее поглаживание приостанавливается.

— Эш?

— Хм?

— Я думаю, мы совершили ошибку.

— В чем?

Она продолжает зарываться лицом в мою грудь.

— Помнишь, когда Килл принес нам высушенных мышей и сказал: — Смотри, я могу видеть внутри них?

Моя челюсть сжимается.

— Это было, когда мы впервые поняли, что он похож на нее. Конечно, я помню.

— Ему было всего семь, Эш.

— И он уже показывал признаки.

— Дело не в этом. Наш сын был так мал, и мы, должно быть, смотрели на него, как на монстра. — Она смотрит на меня с неестественным блеском в глубоких голубых глазах. — Он сказал Глиндон, что с тех пор я его боюсь. Наш малыш думает, что я боялась его все это время, Эш. Что же нам делать?

— Эй. — Я сажусь и притягиваю ее к себе, и она фыркает, ее щеки промокают и мой большой палец тоже, когда я пытаюсь их вытереть.

— Все в порядке.

— Нет. — Ее голос ломается. — Это не нормально, когда семилетний ребенок думает, что его родители боятся его. И совершенно не нормально, что он вынашивал эту мысль более двенадцати лет. Вот как возникает травма.

— Он не восприимчив к травме. Ты чувствуешь эти ужасные эмоции, но он не в состоянии их переработать, Рейна. Ты не должна проецировать свои чувства на него. Он не такой же.

— Но он наш сын, и мы могли его подвести.

— Ты слишком много думаешь об этом. Кроме того, ему все равно.

— Конечно, он любит. Я знаю, что ты хочешь, чтобы он этого не делал, и пытаешься доказать, что он просто монстр без каких-либо искупительных качеств, но это неправда, Эш. Если ему все равно, разве он будет отвечать на мои сообщения, регулярно звонить мне и рассказывать о своей жизни в кампусе? Если ему все равно, разве он привел бы свою девушку, чтобы познакомить нас?

— Это все фасад и заученное поведение. Он на сто процентов социализирован и уже давно научился обманывать окружающий мир. Ты можешь сколько угодно отказываться видеть это, но это не отрицает его сущности.

— Что, черт возьми, значит то, что он из себя представляет? Он наш сын. Наша плоть и кровь. Он не подопытный кролик и не урод, перестань анализировать его так, как будто он им является.

— Не тогда, когда он склонен потерять контроль в любую секунду.

Она отталкивается от меня, ее тонкие брови хмурятся, затем начинает уходить с кровати.

Я сжимаю ее запястье.

— Куда ты идешь?

— Куда угодно, только не рядом с тобой, пока ты не перестанешь говорить о нашем сыне, как о психологическом исследовании.

— Как будто, блядь, ты уйдешь. — Я прижимаю ее к себе, и она задыхается, падая обратно в мои объятия. — Ты можешь злиться на меня, пока говоришь со мной.

Моя жена выдыхает.

— Пожалуйста, постарайся увидеть в нем нечто большее, чем твое предубеждение относительно его типа. Мне тоже было больно, чрезвычайно, до безумия больно от нее, но это не значит, что Килл похож на нее или что я вымещу свою боль на нем.

Я собираюсь успокоить ее, просто чтобы вывести из этого настроения, когда громкий взрыв раздается из комнаты рядом с нашей хозяйской спальней.

Рейна вскакивает, накидывая халат, и я следую за ней, надевая футболку.

Мы оба выбегаем и останавливаемся в коридоре, когда снова раздается взрыв. Мы с женой переглядываемся. Гарет.

Мы спешим в его комнату, и, к нашему удивлению, дверь оказывается открытой.

Перед нами разыгрывается сцена прямо из фильма ужасов.

Рейна зажимает рот двумя руками, и перед нашими глазами разворачивается то, что, как я предсказывал, должно было произойти.

Киллиан держит брата за локоть у горла, прижав его к стене. Звук удара раздается, когда он оттаскивает его, чтобы снова прижать к стене.

Дикое выражение лица Киллиана напоминает мои самые страшные кошмары и не похоже на то, что я видела раньше. Даже когда он редко попадал в неприятности в школе. Весь свет из его глаз, о котором не умолкала Рейна, и которым он одарил нас во время этого визита, исчез.

Вместо этого его лицо покрывает полный мрак.

— Я не собираюсь спрашивать снова. Зачем ты послал ей это видео? — Несмотря на мрачные черты лица, Киллиан звучит собранно, в своей стихии, абсолютно не на грани.

Что является тревожным сигналом, поскольку он из тех, кто становится спокойнее, чем больше он разъярен.

Смертельный тип спокойствия.

— Я же говорил тебе не вмешиваться, не так ли? Я говорил тебе не лезть в мои дела, если не хочешь, чтобы я перерезал твое гребаное горло, но ты пошел вперед и сунул свой тупой гребаный нос туда, где ему не место.

Гарет поднимает кулак и бьет его по лицу. Рейна задыхается от силы удара, кровь запеклась на губах Киллиана, но он не отпускает брата. Даже наоборот, его хватка становится еще крепче.

Рейна подбегает к ним, кладет руку на руку Киллиана и пытается говорить твердо, но мягко.

— Отпусти его, Килл.

— Не вмешивайся, мама. Мы с моим дорогим братом должны свести счеты.

— Ты делаешь ему больно.

— Сначала он обидел меня, и это расплата.

— Киллиан, пожалуйста. — Ее пальцы впиваются в его руку, но ее как будто не существует.

— Не умоляй, мама. Просто не надо.

— Отпусти своего брата, Киллиан. — Я шагаю вперед, приближаясь к ним уверенным шагом.

Когда он не подает никаких признаков того, что слышит меня, я хватаю его за загривок и дергаю его назад с силой, достаточной для того, чтобы он отлетел к стене, если я его отпущу.

Но я этого не делаю.

Потому что, как бы я ни был жестоким человеком в молодости, я больше не использую это дерьмо — особенно в отношении своей семьи.

Гарет наклоняется, ударяет обеими ладонями по коленям и кашляет. Цвет лица медленно возвращается к нему, дыхание успокаивается. Рейна наливает ему стакан воды из своего мини-бара, который он выпивает одним глотком.

Киллиан смотрит на него, его указательный палец маниакально постукивает по бедру.

— Такой золотой мальчик, Гарет, — насмехается он, его тон на грани взрыва. — Посмотри, как тебя снова спасают мамочка и папочка.

Я крепче прижимаюсь к его шее.

— Перестань.

— Я знаю, что ты мне не веришь. — Гарет высоко держит голову. — Но я этого не делал.

— Ты прав, я тебе не верю. Потому что в прошлый раз, когда ты встал между нами, ты хотел погубить меня через нее. Это был твой шанс сделать это.

— Это было до того, как я понял, что она — лучшее, что когда-либо случалось с тобой, придурок. Мне не нужно было разрушать тебя, потому что ты оставил меня в покое с тех пор, как она появилась. Ты не пытаешься активно превратить мою жизнь в ад, как раньше, и ты начал казаться приличным человеком. Но, возможно, я просто обманывал себя.

— Пошел ты со своей речью жертвы. Это быстро надоедает.

— Киллиан Патрик Карсон. — Рейна постучала ногой по земле. — Я понимаю, что ты расстроен, но ты не будешь разговаривать со своим братом в таком тоне.

— Расстроен? — повторяет он. — Попробуй еще раз, мама. Твой дорогой старший сын показал Глиндон то, что она не должна была видеть, и теперь она ушла.

— Я же сказал тебе, что не показывал ей этого. Я даже удалил его из архива. — Голос Гарета повысился от разочарования. — Спроси Джереми, он был там и сказал мне зарыть топор войны. Кроме того, ты же не ожидал, что она будет оставаться в неведении всю жизнь? В конце концов, она бы узнала. Если не от меня, то от кого-то другого.

Киллиан дергается в моей хватке, пытаясь снова вцепиться в горло брата.

— Успокойся, — говорю я с терпением, которого сейчас не чувствую. — Избавь меня от этого дерьма. — Он с силой вырывается из моей хватки.

— Ты никогда не хотел, чтобы я родился? Замечательно. Знаешь что, папа? Я никогда не хотел быть твоим сыном. Вот, я сказал это, и знаешь что? Мне даже не жаль, мама. Я должен был сказать ему об этом давным-давно.

Рейна отступает назад от шока, ее губы дрожат, как будто она наконец увидела, каким чудовищем на самом деле является ее сын.

Тот тип, который нападает на своего брата, издевается над отцом и эмоционально уничтожает свою мать, не моргнув глазом.

Но я даже не могу собраться с силами, чтобы сказать «я же тебе говорил», потому что слова Киллиана и гнев, скрывающийся за ними, застают меня врасплох.

Моя первая мысль в отношении Киллиана — всегда как-то усмирить его, заковать в кандалы, сбить с него спесь, чтобы он так и не смог полностью стать тем, кто он есть.

Когда я впервые узнал о его наклонностях, я взял его на охоту и записал в спортивные секции с высоким уровнем конкуренции. Я научил его направлять эту разрушительную энергию в нужное русло и усмирять ее, но он часто выходил из-под контроля.

В конце концов ему надоело подавлять свою истинную природу, и он взбунтовался. Он бил своих одноклассников, устраивал драки с бандитами и отправил нескольких человек в больницу.

Я отказался порицать его поступки или позволять ему пользоваться какими-либо привилегиями. В первый раз, когда директор вызвал меня, я сказал ему, чтобы он отстранил его от занятий. Во второй раз мой отец замел следы.

И так продолжалось все последующие разы.

Мой отец — причина, по которой Киллиан так и не усвоил урок. Он продолжал вытаскивать его из неприятностей, чтобы не запятнать фамилию Карсон, даже когда я говорил ему, что он только делает его еще более неприкасаемым.

— Что плохого в том, чтобы быть неприкасаемым? — спросил мой отец, не моргнув глазом. — По крайней мере, он будет могущественным.

Мой старик всегда заботился только об этом — о силе. Не имело значения, как она была достигнута, лишь бы фамилия оставалась в престижном положении.

Излишне говорить, что я не был с ним согласен, и тот факт, что Киллиан перестал звонить мне и начал ходить к своему деду, положил начало разрыва между нами.

Однако я впервые слышу эти слова, а точнее, бомбу, которую он бросил только что.

Я стою к нему лицом.

— Что ты только что сказал?

Его плечи напряглись, а выражение лица — самое дикое из всех, что я видел. Он теряет контроль.

Я чувствую это.

Он, должно быть, тоже это чувствует.

Но он по-прежнему говорит тем же вечно непринужденным тоном.

— Я слышал тебя той ночью, когда мне было девять лет и я избил того парня, который обзывал Мию. Мама была в депрессии, пила вино поздно вечером на кухне, и ты пришел, чтобы найти ее. Я был прямо за дверью, когда ты сказал ей, что у тебя должен был быть только Гарет и что я дефективный. И знаешь что? Я слышал, как мама злилась, слышал, как она говорила тебе, чтобы ты никогда больше так не говорил, если любишь ее, но твои слова — единственное, что я помню. Спасибо за прекрасные детские воспоминания, папа. Ты ненавидишь меня всем своим существом, но ты должен быть благодарен. Если бы эти слова были направлены на твоего золотого мальчика, у него бы развилась травма. Разве мы все не должны быть благодарны, что я не нейротипичный гребаный слабак?

— О, Килл. — Рейна делает шаг к нему, но он поднимает руку.

— Оставь меня, мама. Я не хочу слышать, как ты его защищаешь.

— Мне жаль, малыш. — Она хватает его за руку. — Мне жаль, что тебе пришлось слышать это и думать, что я боялась тебя из-за инцидента с мышами. Мать не может бояться своего собственного ребенка. Единственная причина моего ужаса тогда была в том, что я поняла, что ты похож на кого-то из нашего прошлого. Кто-то, кого мы с Ашером любили всем сердцем, но в итоге он нанес нам удар в спину. Поэтому он тоже сказал те слова. Мы знали, что есть вероятность рождения ребенка, который унаследует гены этого кого-то, и это случилось с тобой. Ашер сказал, что у нас должен быть только Гарет, но это я хотела еще одного ребенка, я всем сердцем хотела тебя, Килл. Я знаю, что его слова были неправильными, но он даже не имел их в виду. Это было из-за гнева. Ашер любит тебя так же сильно, как и Гарета, Килл. Но это ты отдалился от него.

И теперь я знаю, почему.

Не потому, что отец замел следы вместо меня, и не потому, что я думал, что, возможно, он меня недолюбливает.

Оказывается, он искренне меня недолюбливает.

Укол боли взорвался за моей грудной клеткой и распространился по всей груди. Я не могу говорить, даже если бы захотел, поэтому мне нужно время, чтобы привести в порядок дыхание.

Взгляд Гарета мечется между мной и его братом, словно он не может поверить в то, что слышит.

— Так это теперь моя вина? — Киллиан разражается жестоким смехом, а затем он угасает так же резко, как и начался. — Ух ты, мам, я чувствую, что меня сейчас обстреливают, и тебе это определенно не идет.

— Разве ты не помнишь, как ты перестал проводить время со своим отцом? Ты даже перестал обнимать его при приветствии и часто уходил из-за стола первым. — Она смягчает свой голос.

— Это потому, что он предпочитает своего золотого мальчика.

— Неправда, — говорит Гарет. — Всякий раз, когда мы приглашали тебя с собой, ты отказывался.

— Прости меня, если мне не нравится проводить время с отцом, который никогда не хотел меня.

— Киллиан, — зову я, и он медленно поворачивается ко мне лицом, челюсть сжата.

Он думает, что мы снова собираемся воевать, что это будет еще одна драка, и я буду отстаивать свою родительскую позицию, снова подавляя его.

Я кладу руку ему на плечо, и он напрягается, готовый к удару или к тому, что, как он думает, я сделаю.

— Мне жаль.

Его глаза немного расширяются, и это единственная реакция, которую он демонстрирует, но прежде чем он успевает подумать об этом дальше, я продолжаю.

— Я не знал, что мои слова, какими бы импульсивными они ни были, произведут на тебя такой эффект, и я прошу прощения за то, что не изучил причину, по которой ты методично прервал отношения со мной. Но если тебя это утешит, дело не в тебе, сынок. Твое поведение напомнило мне болезненные воспоминания и молодого горького меня, и я плохо на это отреагировал. Это не твоя вина, а полностью моя. Мне жаль, что я не смог стать для тебя лучшим отцом.

Рейна тихо плачет, а Гарет держит ее за плечо, прижимая к себе.

Киллиан сужает глаза, но жесткость исчезла.

— Ты дважды извинился.

— И что?

— Ты никогда не извинялся раньше. Ни перед кем.

— Я сделал это однажды перед твоей матерью, и я сделаю это снова перед своим сыном. Моя семья, члены моей семьи — единственные, перед кем я буду извиняться, когда это необходимо. И, Килл?

— Да?

— В моих глазах вы с Гаретом ничем не отличаетесь, даже немного. Я суровее с тобой только потому, что у тебя более суровый характер.

Он пожимает плечами.

— Гарет тоже может быть занозой в заднице. Просто ты этого не замечаешь.

— Эй! — протестует мой старший сын.

Рейна улыбается со слезами на глазах и гладит его по груди.

— Я хочу семейных объятий.

А потом она обнимает всех нас, потому что она может быть такой сентиментальной вот так. Все трое из нас предпочли бы этого не делать, но если мы в чем-то и согласны, так это в нашей заботе об этой женщине.

Она может заставить меня и наших парней сжечь для нее целый город, просто сказав эти слова.

Затем она обнимает Килла, практически душит его, рассматривая выражение его лица, затем шепчет что-то ему на ухо.

Впервые за все время его черты лица смягчаются, и он становится похож на того шестилетнего мальчика, который сидел на качелях и смотрел в пространство, как старик.

— На что ты смотришь, Килл? — спросил я его однажды.

Он вздохнул с отчаянием человека, который все это видел.

— Как все скучно. Как сделать все менее скучным, папа?

Я уже тогда должен был понять, что у нас на руках особенный ребенок. Кто-то, кому не нужен ни мир, ни даже мы.

Я не сомневаюсь, что если бы он был сам по себе, то жил бы прекрасно, может быть, даже свободнее, чем сейчас. Ему не пришлось бы беспокоиться о том, чтобы скрывать свою истинную сущность или подавлять свои желания ради меня и своей матери.

Он был бы настоящим чудовищем, и, возможно, ему бы это сходило с рук какое-то время, пока его в конце концов не посадили бы за решетку.

Но он нужен нам в нашей жизни, включая его хладнокровие и манипулятивность.

Да, он может быть монстром, но дома он обычно предпочитает этого не делать. Это зрелый выбор, который он сделал давным-давно, после того как прекратились драки, и который он будет делать и дальше.

Но даже если он этого не сделает, мы справимся с этим, когда это произойдет.

Одно могу сказать точно: Киллиан всегда будет моим сыном.

Я никогда не забуду слезы в глазах Рейны, когда она держала его на руках в первый раз.

— Посмотри на него, наш малыш такой красивый, Эш.

— Да.

— Он был бы еще красивее, если бы был девочкой, но что ж, мы всегда можем попробовать еще раз. — Она поцеловала его в лоб. — Я люблю тебя до безумия, малыш.

— Можно ему поиграть со мной в футбол, папочка? — спросил Гарет, поворачивая шею, чтобы увидеть своего брата.

— Конечно. Мы можем научить его.

— Да! — Он поцеловал брата в щеку. — Я научу тебя всему.

Кажется, что этот момент произошел вчера. Я думаю, причина, по которой он вспоминается мне сейчас, в том, что эта сцена до жути похожа на него.

Прошло так много времени с тех пор, как мы четверо чувствовали себя единой семьей. Киллиан всегда, без сомнения, разрушал это.

Сейчас я понимаю, что он вел себя так, требуя внимания, которое, по его мнению, ему полагалось.

В данный момент, похоже, он не чувствует в этом необходимости.

— Теперь, — Рейна отступает назад. — Ты сказал, что Глин уехала?

Похоже, вспомнив причину, по которой он вел себя как зверь посреди ночи, Киллиан сжимает челюсти и кивает.

— Это был не я, — говорит Гарет, на этот раз мягче. — Если бы я хотел сделать это, я бы сделал это в кампусе, а не здесь.

Моя жена гладит руку Киллиана.

— Она злилась на тебя?

— Очень.

— Если ты извинишься, она, возможно, прислушается.

— Не думаю, что извинения помогут. Она… — Он прервался, затем опустил голову. — Она выглядела одновременно испуганной, и чувствовала отвращение по отношению ко мне. Она никогда раньше так на меня не смотрела, и я не знаю, как это исправить.

— Прежде всего, не будь собой. Это принесет больше вреда, чем пользы, — говорит ему Гарет, а Киллиан отмахивается от него.

— Наоборот, — говорю я. — Будь самим собой. Если она не сможет справиться с тобой в твоем худшем состоянии, то ты в конце концов задушишь ее, и она возненавидит тебя. И ты, вероятно, тоже возненавидишь ее, и это превратится в замкнутый круг.

— Если она тебе действительно дорога, то добивайся ее, Килл, — предлагает Рейна.

— Ты думаешь?

— Я уверена. Как, по-твоему, твой отец заполучил меня? Он просто отказался оставить меня в покое, и мне пришлось согласиться. — Она вздохнула, глаза наполнились мерцающими эмоциями. — Хотя помогло то, что я любила его с подросткового возраста.

Я женат на этой женщине уже более двадцати пяти лет, а она все еще заставляет меня влюбляться в нее сильнее с каждым днем.

Каждое мгновение.

Она не причина моего счастья — она определение этого слова.

Киллиан подходит к Гарету и обхватывает его за плечи.

— Мы возвращаемся в кампус.

— Почему я должен идти с тобой?

— Ты должен показать мне все архивы той ночи. У меня есть теория.

— А это не может подождать до утра?

— С чего бы это?

— А почему бы и нет?

После нескольких споров они, наконец, соглашаются отправиться в обратный путь. Они даже разбудили моего отца посреди ночи, чтобы взять его личный самолет.

После того как они переоделись, мы с Рейной проводили их до входа. Она обнимает их вместе, потом по очереди, разглаживая невидимые складки на их одежде.

— Но я все еще не насытилась вами, мальчики.

— Мы вернемся, мама. — Гарет схватил Киллиана в удушающий захват. — Я обязательно приведу и этого идиота.

— Кого ты называешь идиотом, хочешь умереть? — Килл пытается вырваться из захвата и терпит неудачу.

Гарет отпускает его только тогда, когда он обнимает меня на прощание.

— Увидимся, папа.

— Увидимся, сын.

Киллиан собирается повернуться и уйти, но я хватаю его за плечи и впервые с тех пор, как он стал ребенком, я обхватываю его руками и прижимаю к себе.

Проходит мгновение, прежде чем он неловко похлопывает меня по спине. Это займет у него некоторое время, но он справится.

— Не лезь в неприятности, сынок.

Он усмехается, когда мы расходимся.

— Как еще ты будешь спрашивать обо мне? — Я сужаю глаза, и он смеется. — Это была шутка.

Затем они садятся на заднее сиденье машины, чтобы мой шофер мог отвезти их в аэропорт.

Мы с Рейной остаемся у двери еще долго после их отъезда, обхватив друг друга руками, пока она сопит.

— Почему они так быстро растут? — ворчит она, но потом вздыхает и улыбается мне. — Я так рада, что мы сегодня поговорили, как бы больно это ни было.

— Я тоже.

Она гладит меня по щеке, ее прикосновение мягкое, любящее и единственное, что мне нужно.

— Я знаю, что это, должно быть, вызвало ту ужасную травму, но я так рада, что ты смог посмотреть на это сквозь пальцы и поговорить с Киллом. Я так горжусь тобой.

Я могу умереть счастливым человеком, если моя жена гордится мной. Без вопросов.

— Я люблю тебя, Эш.

— Я тоже тебя люблю, королева бала. — Я притягиваю ее ближе. — Как ты думаешь, он сможет вернуть Глиндон?

— О, я уверена, что сможет. Он смотрит на нее так же, как ты смотришь на меня.

Я поднимаю бровь.

— И как я на тебя смотрю?

— Как будто ты уничтожишь весь мир, лишь бы я была в безопасности.

— Это правда. А теперь скажи мне, что ты шепнула Киллу раньше?

Она улыбается, глядя вдаль.

— Что мы любим его, независимо от того насколько он другой.

Глава 37

Глиндон

Я самый ужасный лжец на свете.

Но когда я прихожу ночью в особняк нашей семьи, мне удается проскользнуть внутрь, никого не разбудив.

Мне помогает то, что я знаю код безопасности.

А вот что не помогает, так это свет, который включается автоматически, когда я двигаюсь. Боже.

Тем не менее, мне удается украсть баночку мороженого и спрятаться за столом в бальном зале.

Этот маленький уголок настолько безопасен, насколько это вообще возможно. Он напоминает мне о том, как в детстве я бегала по дому дедушки, как он носил меня на плечах, рассказывал мне истории и учил шахматам.

Свет не гаснет, но примерно через минуту погаснет.

Открываю мороженое, вишневое и шоколадное, мое любимое — потому что я единственная, кто ест его здесь, — набиваю рот двумя ложками, от которых болят зубы.

Но я делаю это снова.

И снова.

Слезы начинают собираться в моих глазах, но я отказываюсь их выпускать. Я плакала во время полета домой, пока у меня не разболелась голова, а стюардесса смотрела на меня как на ненормальную. Я осталась в аэропорту на несколько часов, чтобы собраться с мыслями.

Я никогда не летала самостоятельно, но, заботясь о своем разбитом сердце, я даже не думала об авиационных катастрофах.

И это могло заставить меня плакать сильнее, вспоминая, как Киллиан устроил меня поудобнее, обнял меня, даже не пытался удовлетворить свое либидо, как всегда. Он просто был рядом со мной платонически.

А потом он разбил меня на куски.

Хотя, судя по тому, что я видела в видео, это произошло еще до того, как мы с ним познакомились.

Он всегда должен был разбить мне сердце, оставить меня в пустоте и конфисковать все, что у меня есть.

— Глиндон, это ты?

На голос дедушки я вытираю глаза тыльной стороной ладони и выхожу из-за стола с мороженым в руках и неловкой улыбкой на лице.

Дедушка стоит у входа, одетый в шелковую серую пижаму и распахнутый халат. Бабушка выглядывает из-за его спины, ее черные волосы спадают на плечи, на лице нет косметики, кроме красных губ. На ней такой же пижамный комплект.

— Видишь, я же говорила тебе, что это, скорее всего, Глин, Джонатан.

— Привет. Я не хотела приходить так поздно.

— Ерунда. — Дедушка обнимает меня. — Ты никогда не мешала нам, принцесса.

Мои пальцы впиваются в его спину, и мне требуется все, чтобы не разрыдаться.

— Я скучала по тебе, дедушка.

— Так вот почему ты не отвечала на мои звонки последние... два дня?

— Твоя цепкость дает о себе знать, — Джонатан. Бабушка вырывает меня из дедушкиных объятий, чтобы обнять меня самой. — Как ты, милая?

— Хорошо, наверное.

Она смотрит на мороженое, потом снова на меня.

— Забудь об этом и давай я принесу тебе что-нибудь более успокаивающее.

Затем она исчезает с моей нездоровой пищей, оставляя меня наедине с дедушкой.

— А теперь скажи мне, кто заставил мою принцессу плакать, чтобы я мог его кастрировать.

Я вытираю слезы.

— Я не плакала. Просто что-то попало мне в глаза.

— Ага, в последний раз, когда что-то попало тебе в глаза, твой парень умер, и мы чуть не потеряли тебя, оглядываясь назад.

— Девлин не был моим парнем.

— Ты прошла через все это ради не-парня?

— Он был другом, дедушка.

— Дружба идет в обе стороны. Если он только пользовался твоей поддержкой и добрым сердцем, он не был твоим другом, он был паразитом.

— А откуда тебе знать? У тебя есть только дядя Итан в качестве друга.

— И его муж, Агнус, тоже.

— Он тебя ненавидит.

Дедушка ухмыляется.

— Ну и что? Мне нравится его раздражать, так что это делает его моим другом. Никому не говори об этом, но заставить этого человека злиться — это главный момент моей недели.

Я улыбаюсь, мне нравится, каким беззаботным он становится, когда говорит о своих друзьях, деловых партнерах и родственниках.

Хотя друзья — это сильно сказано.

Они в основном ссорятся.

— Ты можешь быть таким злым, дедушка.

— Могу? Я изобрел зло, принцесса. — Он гладит меня по щеке. — А теперь поговори со мной.

Я потираю рукой свои шорты, потом делаю паузу, вспоминая, что пытаюсь избавиться от этой отвратительной привычки.

— Я просто... потерялась, наверное. Ты когда-нибудь доверял кому-нибудь, а он обманул твое доверие?

— Не совсем, но, возможно, мне придется проверить морг на наличие предателей, о существовании которых я, возможно, забыл.

Я фыркнула.

— Ну, я так и сделала. И я знаю, что должна быть зла, и я зла, но у меня больше разбито сердце. Я больше... злюсь из-за того, что меня не заметили. Понимаешь, я с самого начала знала, что он ненормальный, и Лэн даже дал мне выход, но я не воспользовалась им. Я была упряма, под кайфом от дофамина и силы собственного выбора, но в итоге это навредило мне, дедушка. В конце концов я узнал, что Лэн был прав, а он всегда прав. — Я задыхаюсь. — И теперь я настолько сломлена, что не знаю, какие осколки собирать. То есть, если вообще что-то осталось.

— Иди сюда. — Он берет меня на руки, и на этот раз я позволяю слезам каскадом стекать по моим щекам.

— Это больно, дедушка.

— От удара ножом в спину так бывает. — Он гладит меня по волосам. — Но помни, Глиндон, они не единственные, кто может нанести удар.

Я отстраняюсь, фыркая.

— Ч-что ты имеешь в виду?

— Ты — Кинг. Мы не лежим, чтобы принять удар. Мы сразу бьем в ответ.

— Я не могу. Он... намного сильнее.

— Никто не может быть сильнее Кингов. Он достает свой телефон и набирает номер, затем включает громкую связь.

Мои глаза расширяются, когда я вижу имя Леви на экране.

— Почему ты звонишь моему отцу? — шепчу я.

Дедушка прикладывает палец к губам, когда мой отец берет трубку сонным голосом.

— Дядя? Почему ты звонишь так поздно? Ты умер?

— Очевидно, нет, —- говорит дедушка своим фирменным жестким голосом. Я рано узнала, что он смягчается только по отношению к бабушки и меня.

— Тогда перезвони мне утром. И в следующий раз, когда у тебя будут поздние вечерние приступы, позвони этому ублюдку Эйдену.

— Есть срочное дело по поводу твоей дочери.

Мои глаза расширяются, и папа делает паузу, прежде чем проснуться.

— Что случилось? Вчера она прекрасно переписывалась со мной.

— Кто-то разбил ей сердце, и нам нужно переломать ему ноги.

— Дедушка! — Я пытаюсь повесить трубку, но он держит телефон вне досягаемости.

— Понятно. — У отца задумчивый голос.

— Будь здесь через двадцать минут.

— Уже еду. Позволь мне сначала отругать моих мальчиков за то, что они не смогли защитить свою сестру.

— Папа, не надо!

— Мы поговорим через несколько минут, Глин.

Бип. Бип. Бип.

Я стону.

— Дедушка, зачем ты это сделал?

— Ты сказала, что не можешь сам ударить по этому придурку, поэтому мы с радостью сделаем это.

И тут меня осенило. Дедушка пытался преподать мне урок, сказать, что я должна сделать это, чтобы все получилось.

— Если вы ударите его за меня, я всегда буду чувствовать себя беспомощной.

Он поднимает бровь.

— Может быть.

— Но если я сделаю это сама, я получу завершение.

— Кто знает?

Я протягиваю руку и целую его.

— Спасибо, дедушка! Можешь попросить Моисея отвезти меня обратно в кампус?

— Я сделаю лучше и отправлю тебя на своем личном самолете. Это если ты сможешь выдержать полет?

— Нет, не надо летать три раза за два дня. И не мог бы ты позвонить папе и сказать ему, что план отменяется?

— Кто сказал, что он отменяется? — Он ухмыляется. — Мы всегда можем ударить его после того, как ты с ним покончишь. Никто не связывается с Кингами и не живет, чтобы об этом рассказать.

* * *

К тому времени, когда я добираюсь до кампуса, во мне кипит энергия, которой меня подпитывал дедушка.

Потому что он прав.

Почему я должна разбивать сердце, плакать и чувствовать себя несчастной, когда этот ублюдок не чувствует ничего из этого и никогда не почувствует?

Самое меньшее, что я могу сделать, это ударить его по больному месту, чтобы доказать, что он не имеет на меня никакой силы.

А место, где больно, — это его эго размером с гору. Сначала я думаю о том, чтобы ткнуть ему в лицо другого мужчину, потому что знаю, как ему ненавистна сама мысль о том, что рядом со мной может дышать хоть один мужчина.

Но потом я вспоминаю, что он может и убьет их, а я не готова иметь это на своей совести. Поэтому лучший способ — заставить его поверить в это, не подвергая риску конкретного человека.

После того как Мозес, доверенный водитель и телохранитель дедушки, отвозит меня, я спрашиваю его, можно ли мне сделать фотографию, на которой я держу его руку на подлокотнике машины, и он отвечает:

— Все, что нужно, чтобы отомстить неудачнику.

Тогда я делаю снимок и выкладываю его в Instagram с подписью:

Я наконец-то нашла свой тип. Мужчины постарше, ням.

Прежде чем я успеваю отступить и подумать о последствиях, я выкладываю фото.

Затем я иду к своей машине перед общежитием, забираюсь внутрь и барабаню пальцами по рулю.

Проходит минута.

Мой телефон загорается тысячным звонком от Киллиана, который я игнорирую, как и все остальные.

Тогда он переключается на смс.

Киллиан: Кто это и знает ли он, что умрет, как только я найду тебя? Я знаю, что ты специально провоцируешь меня, и это чертовски работает. Мое обещание, что ты будешь скакать на моем члене в его крови, тоже все еще в действии.

Киллиан: Удали это и поговори со мной, пока я не начал показывать свою дьявольскую сторону, Глиндон.

Киллиан: Я говорил тебе, что если ты снова будешь игнорировать меня, то все изменится к худшему.

Киллиан: Ты выбрала войну, детка, и я здесь, чтобы выиграть.

Я бросаю телефон в карман шорт и еду к месту, где все началось и, где все закончится.

Как только я подъезжаю к обрыву на дальнем конце леса, я встаю на краю и смотрю вниз.

На бурные волны, разбивающиеся о суровые скалы, на то, как сильно вода сделала их острыми, крутыми — чудо природы, способное украсть жизнь.

И стать местом поганой встречи.

Дедушка был прав — как обычно. Чем больше я думаю о своей дружбе с Девлином, тем больше это не похоже на дружбу.

Он определенно не радовался за меня, как Сесили, Ава, Реми и даже Анника, когда я рассказывала им о чем-то, что сделало меня счастливой.

Не говоря уже о том, что он всегда любил говорить о себе, о том, как он был сиротой, как всю жизнь боролся с депрессией и как никто его не понимал.

Я всегда слушала его, потому что думала, что мы с ним родственные души и разделяем одни и те же проблемы.

Наши личности не понимают. Нашу депрессию не замечают.

Но теперь я больше ничего не знаю.

Я думаю, его смерть ударила по мне сильнее, потому что я была здесь, когда это случилось.

Прямо рядом с ним в машине.

Ветер откидывает мои волосы назад, когда на меня нахлынули воспоминания о той ночи.

— Пойдем со мной, Глин, — сказал он. — Мы можем покончить с болью раз и навсегда.

— Я... не знаю, Дев. Я не хочу этого. Я... не могу так поступить со своей семьей.

— Разве тебе не повезло, что у тебя есть люди, которые тебя любят?

— Дев, не говори так. У тебя есть я.

— И с каких пор ты думаешь, что тебя достаточно? Ты не более чем гребаный трусиха, Глин. Ты поешь эту песню о том, что тебя не понимают, и говоришь, что твое искусство сравнивают с искусством твоей матери и братьев, но ты никогда не думала, что это потому, что ты бездарна, как черт, и не должна рисовать вообще. Первую очередь? Какой тип художника до смерти боится закончить свою жизнь? Как насчет того, чтобы начать практиковать то, что ты проповедуешь?

Слезы текли по моим щекам, и я не могла поверить, что смотрю на того самого Девлина, которого знала уже несколько месяцев.

Его лицо тоже было мрачным, совсем не похожим на того добродушного друга, которого я знала.

— Д-Девлин, как ты мог такое сказать?

— Вылезай из моей машины, трусиха. — Когда я осталась а месте, он крикнул. — Убирайся на хрен!

Я открыла дверь, но покачнулась на ногах, и я помню, что почувствовала головокружение, потому что прислонилась к дереву для равновесия.

Не знаю, как долго я оставался в таком положении, мое зрение было затуманено, а конечности шаткие, вероятно, из-за выпитого ранее.

Затем, в медленном, искаженном движении, Девлин рванул вперед на полной скорости и кувыркнулся с обрыва.

Тогда я был так потрясена, что долго не двигалась, думая что, возможно, это сон, и если я останусь неподвижной, то проснусь.

Потом я кричала его имя и ползла к краю обрыва, потому что ноги меня подвели.

Машина тонула в воде внизу, а я плакала, звала полицию и кричала о помощи. Все было в полном беспорядке.

Через два дня нашли его тело, и его опознали соседи по комнате.

Помимо его смерти, его слова оказали на меня самое сильное влияние. Это усугубило мою депрессию и сделало мой экзистенциальный кризис критическим.

Пока не появился некий ублюдок.

Каким бы обидчивым ни был Девлин, Киллиан не имел права говорить ему те слова, которые могли подтолкнуть его покончить со всем этим.

Хотя я хочу игнорировать его и дальше, за всей его встречей с Девлином должна быть какая-то история.

Но я готова навести на него морок и заставить его потерять рассудок, как он делает это со мной каждый день.

Расплата — сука, и я тоже, Киллиан.

— Скучаешь по мне?

Я вздрагиваю от очень знакомого голоса, и крик вырывается у меня из горла. когда я оборачиваюсь и вижу, кто стоит позади меня.

Нет, нет, нет...

Это, должно быть, игра моего воображения. Или, может быть, я стала экстрасенсом и начала видеть призраков?

Иначе... иначе, как Девлин может быть передо мной?

Он тоже выглядит по-другому. Одет в черную кожу, как член рок-группы, волосы распущены, а нижняя губа и нос проколоты.

Если бы я еще не знала, что Девлин — единственный ребенок, я бы поклялась, что это его злой близнец или что-то в этом роде.

— Д-Девлин?

— Ты видишь здесь еще кого-нибудь? — Даже его голос изменился. Он более жесткий, как у Девлина из машины в тот последний день.

— Но ты…— Я смотрю на утес, а потом снова на него. — Я видела, как ты упал. Ты упал с обрыва, и они нашли твое тело...

— Ты видела, как упала машина, когда ты была под наркотиками, потому что ты такая доверчивая, это раздражает. Что касается новостей о теле, ничего такого, о чем не могли бы позаботиться некоторые связи, и я солгал, я не сирота. Моя семья вполне жива, нагружена и связана с мафией.

Моя голова забилась от натиска информации, но я в силах удержать ее.

— Твое посещение места моей смерти — очень трогательное признание в любви, которое имело бы значение, если бы ты не была гребаной шлюхой, — продолжает Девлин своим надменным тоном. — Ты должна была позволить Киллиану немного поиграть с тобой, а не занимать место моей сестры.

— Твоя сестра?

— Ты уже познакомилась с ней. Черри.

Мое сердце сильнее забилось в груди.

— Почему... почему ты пошел на инсценирование своей смерти? Только ради клуба?

— Клуба? Нет, это ради гребаной власти, Глиндон. Мне не нужно было быть частью Язычников, ведь я уже Змей. И знаешь, чего мы хотим? Чтобы эти гребаные Язычники и Элита были стерты с планеты. Ты послужила мне открытием для Лэндона, и это единственная причина, по которой я сблизился бы с таким тупым человеком, как ты. Но потом я подумал, почему бы не сделать этого ублюдка Киллиана тоже частью уравнения? Ему нравится твой тип — наивный, невинный, ожидающий коррупции. Так что я немного поговорил о тебе, закинул ему наживку и подтолкнул его любопытство. Сюрприз, сюрприз. Он попал прямо в точку.

Боже мой. Киллиан пришел на этот утес из-за смерти Девлина, не так ли? Вот почему мы встретились. Из-за этого... этого человека, которого я больше не знаю.

Не думаю, что знала вообще.

— Пришло время тебе сыграть свою роль как следует, Глин.

Он поднимает меня за волосы, и я вскрикиваю, когда корни почти вырываются, но я не обращаю на это внимания, когда он впечатывает свой кулак мне в лицо.

Все мое тело дергается назад, когда раскаленная боль взрывается в моих нервных окончаниях. Мой рот наполняется кровью, и я захлебываюсь ею.

Я пытаюсь вырваться из его захвата, но он бьет меня по ребрам, выбивая дыхание из моих легких.

— Видишь, они все играют друг с другом, и мне это не нравится. Что такого интересного в могущественных тайных обществах, если они не находятся в состоянии постоянной войны? И я не говорю о мелких стычках, ночных набегах, неделе соперников и прочей скучной чехарде. Я говорю о настоящей крови, Глиндон, ты меня понимаешь?

Я набираю в рот столько крови, сколько могу, а затем выплевываю ее ему в лицо.

— Мне жаль, что я потратила на тебя слезы. Я думала, что ты борешься с психическим расстройством, но ты использовал мое сострадание, чтобы устроить свою извращенную анархию. Тебе это никогда не сойдет с рук, больной ублюдок.

Он вытирает кровь ладонью, затем поднимает ее и бьет меня по лицу с такой силой, что я вижу белые точки.

— Глиндон, Глиндон, дорогая гребаная Глиндон. Скучная, милая и абсолютно забываемая Глиндон. Ты упускаешь всю суть. Дело не в том, сойдет мне это с рук или нет, дело в гребаной войне. Видишь ли, когда ты прибежишь к Киллиану, он будет знать, что это сделали мы, так как мы уже давно действуем им на нервы. Если ты пойдешь к Лэндону, Элита будет жаждать крови. Будет еще веселее, если ты втянешь Илая и Крейтона. Слышишь? — Он насмешливо прижимает ухо. — Это звук беспроигрышного варианта.

Я улыбаюсь, а затем долго, сильно и так маниакально смеюсь, что даже мне начинает казаться, что я сошла с ума.

Он трясет меня, держа за волосы.

— Какого хрена ты, сука?

Я снова плюю ему в лицо.

— Ты никогда не получишь того, чего хочешь, Девлин.

Он бьет меня достаточно сильно, чтобы повалить на землю. У меня потемнело в глазах, и мне кажется, что я слышу, как он смеется, смеется и смеется.

Кто смеется последним, тот смеется лучше всех, засранец.

Если он думает, что я пойду к Киллиану или Лэндону и начну войну, то он сильно ошибается. Я подожду, пока вылечусь, а потом поговорю с Джереми и Гаретом, чтобы они позаботились о нем.

Они достаточно разумны, чтобы не проявлять излишнюю жестокость и не начинать войну.

Я думаю, что у меня уже все готово, пока не чувствую, как сильные руки поднимают мою голову.

На мгновение я думаю, что мне все привиделось, что в момент слабости именно он первым приходит на ум.

Но когда я напрягаюсь, чтобы открыть глаза, на меня смотрит темное лицо Киллиана, его пальцы гладят мои щеки, а его голос — яростный вулкан.

— Кто, блядь, сделал это с тобой?

Не в силах держать глаза открытыми, я закрываю их, и с моих губ срывается болезненный стон. По какой-то причине я чувствую себя в безопасности, когда он здесь.

Я не хочу этого, но это так.

И я наконец-то могу это признать.

— Блядь, детка. Открой глаза. Скажи мне, кто это сделал.

Я сжимаю губы и позволяю темноте поглотить меня в свои тиски.

Глава 38

Киллиан

Из всех чувств, которые есть в моем арсенале, раздражение и гнев занимают первое место.

Особенно чертов гнев.

Должен быть выход, чтобы выплеснуть постоянную ярость, таящуюся во мне. Немного насилия, немного хаоса.

Немного анархии.

Я думал, что знаю гнев так хорошо, что я уже знаком с ощущением бурлящей крови в венах, напряжением конечностей и красным цветом, застилающим зрение.

Оказывается, я никогда не знал, что такое настоящий гнев, пока не нашел полубессознательное тело Глиндон у обрыва.

После того трюка с размещением ее руки в руке другого мужчины на IG, я уже планировал убийство — все красноречивые мысли, которые мама посеяла в моей голове, чтобы вернуть Глиндон, давно исчезли.

А может, и нет. Я просто использовал другой способ преследовать ее.

А поскольку она не отвечала на мои звонки, мне пришлось воспользоваться трекером, который я установил в ее телефон, чтобы узнать, куда она поехала.

Когда я понял, куда она едет, тревожное беспокойство пробрало меня до костей и оставило на грани. Я ехал с безрассудством безумца, который намеревался рискнуть своей жизнью.

Однако сцена, которую я обнаружил, не похожа на то, что я мог представить в своем безумном воображении.

Сначала, когда я вижу свернувшуюся фигуру, лежащую под деревом, я отказываюсь верить, что это она.

Свет раннего утра отбрасывает голубоватый оттенок на ее ноги, подтянутые к груди.

Мое сердце колотится, когда я опускаюсь на колени рядом с ней, так нежно, так спокойно, как будто другая сущность завладела моим телом.

Я касаюсь ее плеча и осторожно потягиваю. Ее голова поворачивается и ударяется о мое колено.

Лицо, которое я вижу перед собой, почти неузнаваемо. На ее щеках расплылась карта фиолетовых синяков, а один из ее глаз синий, опухший и слегка приоткрытый. Кровь портит ее некогда полупрозрачную кожу и оставляет сухие следы под носом и ртом.

Как будто кто-то использовал ее как грушу для битья.

Кто-то, кто будет желать смерти, когда я доберусь до него своими гребаными руками. В этот момент я понимаю, что понятия не имел, что такое гнев. Те вспышки гнева, которые я чувствовал раньше? Их можно назвать сильным раздражением или волнами легкого гнева в лучшем случае.

Но они не идут ни в какое сравнение с этой всеохватывающей яростью, текущей в моих венах вместо крови.

Красные пятна застилают мне зрение, и я с трудом вижу Глиндон сквозь них, но все равно хватаю ее лицо и прижимаю к себе. Она такая маленькая и слабая в моих руках. Я всегда думала, что ее легко сломать, но это не имело значения, когда я решила, что она находится под моей защитой.

Я просто никогда не думал, что у кого-то хватит наглости дотронуться до нее.

Мои руки не дрожат, пока я осматриваю ее тело на предмет других повреждений. Мои профессора всегда выражали благоговение перед моей способностью сохранять собранность в стрессовой ситуации. То, как я приглушенно реагирую на угрозы и катастрофы, позволяет мне находить решение быстрее, чем мои коллеги.

Сейчас эта приглушенная реакция дает сбои, но я всеми силами держусь за нее. Это единственный способ оценить состояние Глиндон.

Хорошая новость — она дышит.

Плохая новость в том, что она делает это с усилием.

— Кто, блядь, сделал это с тобой? — Я не узнаю замаскированную ярость в моем смертельно спокойном тоне.

Или потребность вырваться из ада.

Словно осознав, что я здесь, Глиндон моргает, и одинокая слеза скатывается по щеке, а с губ сорвался болезненный стон.

Я протягиваю палец и вытираю слезу, но она снова вырывается.

— Черт, детка. Открой глаза. Скажи мне, кто это сделал.

Нет ответа.

Я держу ее руки в своих, они окровавлены, несколько ногтей сломаны.

Она боролась, моя Глиндон. Она не позволила мерзавцам зверски издеваться над ней без того, чтобы не навредить им в ответ.

Понятно, что она проиграла, но все равно, я чертовски горжусь ею.

Когда я начинаю поднимать ее, что-то проскальзывает между ее животом и ногой. Раньше это было скрыто ее свернутой позой. Маска.

Мои пальцы скользят по латексному материалу и по гротескным деталям маски в виде черепа ужаса с зубастой ухмылкой.

Гребаные змеи.

Логически я понимаю, что это провокация к войне, которую я обещал Джереми не провоцировать.

Но это было до того, как они прикоснулись к тому, что принадлежит мне.

Они просят войны, но получат гребаное уничтожение.

* * *

После личной оценки состояния Глиндон я не нахожу ничего страшного, кроме внешних повреждений. Я все равно везу ее в больницу на осмотр и, конечно, использую все уловки, чтобы ее сначала осмотрели.

Один из моих профессоров подтверждает, что это, в конце концов, только внешние повреждения, выписывает ей обезболивающие и говорит, что ему придется сообщить об этом в полицию. Я позволяю Джереми разобраться с ним и отвожу ее обратно в особняк.

Мое тело застыло, готовое разорваться на две части, и я был абсолютно неприступен с тех пор, как нашел ее.

Нет, с тех пор, как она получила видео и бросилась на меня.

Я ничего не хочу делать больше, чем оставаться рядом с ней и ждать, пока она очнется, но сначала мне нужно испортить несколько жизней.

Поэтому я звоню Брэндону, чтобы он приехал и остался с ней. Единственная причина, по которой я доверяю ему, это то, что он ее родной брати явно заботится о ее благополучии.

Не ее второй брат, потому что нахуй его.

Но они появляются вместе в моей спальне, и этот ублюдок Гарет впускает их.

— Что? —Он притворяется невинным, когда я смотрю на него. — Они ее братья. Я не мог впустить одного и выгнать другого.

— Глин! — Брэндон бежит к ней, на его лице написано выражение шока, когда он приседает у ее кровати, затем смотрит на меня. — Она...

— Она будет жить. Не могу сказать того же о том, кто сделал это с ней. — Я смотрю на Лэндона, который заходит внутрь с невозмутимостью хозяина дома, а потом его глаза сужаются, когда он видит состояние своей сестры. — И какого хрена ты здесь делаешь?

— Я пришел за своей сестрой, и если бы ты попытался не пустить меня, я бы сжег все это гребаное место дотла — после того, как вытащу ее, конечно. Я также получил сообщение. — Он достает свой телефон и показывает мне сообщение с неизвестного номера.

Мы плюем на твою могилу.

Прилагается фотография Глиндон, вся избитая, с маской черепа, лежащей рядом с ней.

Эти ублюдки явно хотят умереть молодыми.

— Я хочу участвовать во всем, что вы планируете, — сообщает мне Лэндон.

— И почему ты думаешь, что я тебе позволю?

Он подходит ко мне так, что мы смотрим друг на друга.

— Я не спрашиваю, Карсон. Я буду участвовать, нравится тебе это или нет. Я мог бы сделать это сам, подключить свой клуб и стереть этих подонков с лица земли, но у тебя больше информации о Змеях, чем у меня, и эта операция не из-за какой-то пустяковой обиды, поэтому она должна быть тщательной. Никто не будет возиться с моей сестрой, даже ты, слышишь меня?

— Это твой способ попросить о помощи?

— Как я уже сказал, я не просил. Я буду участвовать, даже если мне придется перехватить твою операцию.

— Я плохо реагирую на угрозы..

— А я не очень хорошо реагирую на то, что меня не пускают.

Мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность, прежде чем Брэндон прерывает:

— Разве нельзя решить это по-другому?

— То есть, вместо того, чтобы обезглавливать их, мы разрежем их на куски? — говорю я

Он морщится.

— Нет, я имею в виду вызвать полицию, как настоящие цивилизованные люди?

— К черту копов.

— Это личное, — говорит Лэндон.

— Не уверен, должен ли я радоваться или пугаться, что вы двое заканчиваете фразы друг друга. — На лице Брэндона застыл ужас. — Как насчет того, чтобы договориться со Змеями о передаче Глин того, кто это сделал, чтобы вы оба могли избежать войны? Это явно дело рук одного человека.

— Нет, мне нужны все их головы, — говорит Лэндон.

— Я согласен с этим ублюдком. — Я показываю большой палец в его сторону. — Присмотри за ней и дай мне знать, если что-нибудь случится. Есть кое-кто, о ком мне нужно позаботиться в первую очередь.

Я выхожу из комнаты и хватаю Гарета за воротник.

— Ты следуй за мной. — Лэндон опускается на ступеньку рядом с нами, руки в карманах, выражение лица пустое. Я смотрю на него боковым зрением. — Тебе что-то нужно?

— Это трудно сделать, но притворись, что меня здесь нет.

Я игнорирую его, потому что у меня есть более важные дела, о которых нужно позаботиться.

Мои шаги легкие, почти неслышные, пока мы идем к пристроенному дому. В нем могут жить новые члены. В главный дом их пускают только во время вечеринки или если мы приглашаем их к себе.

Невысокая фигура, одетая в черные брюки и толстовку, крадется к заднему входу.

— Разве она не должна была быть заперта? — спрашиваю я Гарета.

— Так и было, с тех пор как мы сюда прилетели, но она, очевидно, использовала какой-то трюк, чтобы убедить охранников отпустить ее.

Я ускоряю шаг, хватаю ее за капюшон и тяну назад с такой силой, что она вскрикивает. Ее отбеленные светлые волосы рассыпаются в беспорядке, когда я стою за ней, как Мрачный Жнец.

Мои пальцы сжались, и я душил ее капюшоном, пока ее лицо не покраснело.

— Уходишь куда-то, не попрощавшись, Черри? Я так ранен, что, наверное, потом буду рыдать в подушку.

Я ослабляю хватку, но не отпускаю ее, и она кашляет, глядя мне в лицо, затем выдыхает:

— Килл.

— Твой убийца точно. Неужели ты думала, что я не узнаю о твоих глупых маленьких играх?

— Я... я не знаю, о чем ты говоришь.

— Ты прекрасно знаешь, о чем он говорит, — рычит Гарет. — Ты использовала меня, чтобы попасть в клуб и получить доступ к внутренним коммуникационным панелям.

— Затем ты украла записи с камер наблюдения и передали их. О, и ты пригласил Глиндон на посвящение через внутреннюю панель с доступом Гарета.

Факт, который он признал после того, как я привел избитую Глиндон с собой в дом. Очевидно, он хотел сказать мне об этом в самолете, поскольку у него были свои подозрения относительно того, кто может иметь доступ к записям внутренней безопасности.

Охранники Джереми и Николая преданнее собаки, поскольку много лет были с отцами. Эти двое исключены.

Значит, наиболее вероятные люди — из клуба.

А тот, с кем Гарет оказался в постели, — не кто иной, как манипулирующая, на грани срыва Черри.

После этого мы смогли заполнить пробелы.

Черри начинает плакать, ее подбородок дрожит, а глаза красные. Если бы я мог дать деру, это казалось бы почти реальным.

Почти.

— Я не хотела, — всхлипывает она. — Он... он заставил меня сделать это. Он знает о моей наркозависимости, и если бы я не сотрудничала, он собирался рассказать папе, который запер бы меня в какой-нибудь реабилитационный центр. Клянусь, я не знала, что он так навредит Глиндон. Клянусь.

Я зеваю.

— Расскажи это кому-нибудь, кому не все равно.

— Гарет. — Она хватает его за руку с отчаянием в голосе, прекрасно зная, что он единственный, кто сможет вытащить ее из этого. Это точно не я. — Я бы не сделала этого, если бы мне не пришлось. Ты должен мне поверить.

Он убирает ее руку и отбрасывает ее в сторону.

— Ты использовала меня один раз. Никогда больше.

— Гарет, пожалуйста. Я люблю тебя.

— Нет, не любишь, — говорит Гарет с полуулыбкой. — Я был просто заменой Киллу. Ты даже не любишь его. Ты любишь идею о нем и чувство грандиозности, которое это дает тебе.

— Это неправда, клянусь...

— Заткнись, блядь. Твое нытье действует мне на нервы, и это играет не в твою пользу, Черри. — Я наклоняю голову. — Знаешь, что сыграет? Назови мне имя и перескажи события.

Она усмехается, вся жалостливая девчонка исчезает.

— Ты все равно причинишь мне боль, так почему я должна тебе рассказывать?

— По крайней мере, ты достаточно умна, чтобы понять это. Сохраняй эту энергию и говори мне то, что я хочу. Есть огромная разница между отправкой на реабилитацию и отправкой в неизвестное место, скажем, под землю, где ты медленно, но верно сойдешь с ума и начнешь есть свое собственное дерьмо. О, и я позабочусь о том, чтобы там не было охранников, которых ты можешь соблазнить.

Ее губы дрожат, на лице появляется уродливое выражение.

— Почему она, а не я? Я пришла первой, я имела тебя первой.

— Не знаю. Наверное, лицо. Ее лицо лучше твоего, даже в синяках. И голос. У Глиндон самый приятный из всех, что я слышал. Знаешь что? Все. У нее аура королевы, в то время как ты всегда будешь ничтожной крестьянкой, Черри. Когда я смотрел на тебя в прошлом, я чувствовал безразличие, но теперь у меня появилось желание разбить твой гребаный череп, так что скажи мне то, что я хочу, прежде чем я начну действовать в соответствии с этими чувствами.

Проходит несколько мгновений тщетной борьбы, прежде чем она излагает всю ситуацию. Начиная с того, как она сблизилась с Гаретом и подговорила его принять ее в Язычники, и заканчивая тем, как она помогла своему брату получить приглашение во второй раз. Очевидно, это он стрелял в меня стрелой, а она пыталась его остановить.

Она также рассказывает мне об угрожающих текстовых сообщениях, которые он все это время посылал Глиндон, чтобы держать ее в напряжении.

Ее словесная рвота продолжается и продолжается о том, как ее брат контролировал ее и бла-бла-бла.

Затем она упоминает имя, от которого я краснею еще больше, чем раньше. Девлин Старлайт.

Предположительно мертвый Девлин. Я знал, что этот ублюдок не из тех, кто совершает самоубийство. У него было слишком много разрушительной энергии, чтобы соответствовать такой концепции членовредительства, как завершение жизни.

Меня нелегко удивить — если вообще возможно — но я был удивлен, когда услышал новость о его смерти. Именно поэтому я постоянно приходил на тот утес, чтобы увидеть эту смерть вблизи.

Но вместо этого я встретил гребаного ангела.

Теперь, когда я знаю о его действиях, я предполагаю, что его план с самого начала состоял в том, чтобы заинтересовать меня Глиндон. То, как он говорил о своем «лучшем друге», было наполнено правильными прилагательными.

Невинная, защищенная, принцесса.

Или последнее, что он упомянул.

Иногда она чувствует себя человеком, который только и ждет, чтобы его испортили.

Я собираюсь испортить ему жизнь, не только за то, что он думал, что может манипулировать мной, но и за то, что он посмел наложить свои грязные руки на то, что принадлежит мне.

* * *

План прост, но жесток.

В сумерках Джереми, Николай, Гарет и я надеваем наши неоновые, прошитые маски с добавлением антигаза и пробираемся в лагерь Змей.

За нами следует какой-то вредитель в золотой маске, но я не обращаю на него внимания.

Если бы это было несколько месяцев или даже недель назад, мы бы и не мечтали о налете на их особняк. Но Черри хорошо сыграла свою роль, с некоторым подталкиванием со стороны Гарета. Она пытается добиться его расположения, чтобы мы не преподнесли ее папочке на блюдечке с голубой каемочкой. Она выжила и не собирается предавать своего брата ради этого.

Излишне говорить, что я позаботился о том, чтобы она была заперта с Уайтом в качестве охранника.

Она может соблазнить любого из наших охранников, но не Уайта. Как только мы закончим здесь, я прослежу, чтобы люди ее отца вывезли ее из особняка.

Повеселись в реабилитационном центре, сучка.

Теперь пришло время воздать должное другой суке, люди отца которой проводят его до гроба.

Особняк, который они используют в качестве базы, похож на наш, только немного более готичен и меньше, как и их члены.

И сегодня, как сказала нам Черри, они выбирают лидера. Гарет, Лэндон и я смотрим на монитор системы безопасности после того, как Джереми и Николай вырубили охранников.

Все пять лидеров Змей носят маски-черепа, похожие на те, что я нашел на Глиндон ранее. Они образовали круг на какой-то сатанинской звезде и бормочут, как чертовы ведьмы.

— Кто из них Девлин? — спрашивает Гарет.

— Их маски похожи, так что я не знаю. — Я пожимаю плечами. — Нам просто придется взять их всех.

— Да, всех. — Глаза Николая сверкают из-за его маски, когда он ударяет кулаком по своей открытой ладони. — Я поимею их всех.

— Всех, кроме Девлина, — говорю я. — Его жизнь — моя.

— Ты имеешь в виду моя, — говорит мне Лэндон, а я отмахиваюсь от него.

— Как бы мне ни нравилась эта идея, — вмешивается Джереми, — это было бы вызов на войну.

Я поднимаю бровь.

— Не знал, что война тебя пугает.

— Ничуть. Но некоторые из вас могут быть к ней не готовы.

— Если вы согласны с этим планом, поднимите руку, — говорю я, затем поднимаю свою.

Николай поднимает обе, и Гарет следует за ним.

— Думаю, на этом все.

Мы оставляем Гарета в комнате управления на случай любого нежелательного вмешательства, и он поддерживает с нами связь через наушники.

Затем мы вчетвером следуем его инструкциям, чтобы добраться до их подвала, где они проводят свои сатанинские ритуалы.

Я закручиваю пробку на металлической канистре и смотрю, как она катится к ним. Они все смотрят на нее, затем расходятся в разные стороны, когда понимают, что это слезоточивый газ.

Один из них падает на землю, кашляет, снимает маску. Николай бьет его ногой в челюсть, отправляя в полет.

— Привет, ребята, рад вас снова видеть. Я скучал по окровавленным лицам ваших кисок.

Это не Девлин.

Джереми и Лэндон разделяются, ловят остальных, избивают их и снимают маски, но Девлина не видно.

— Килл, за тобой! — кричит Гарет мне в ухо.

Я разворачиваюсь и поднимаю руку как раз вовремя, чтобы бейсбольная бита опустилась на мою руку.

В воздухе раздается треск, грохот боли ослепляет мое зрение, и моя рука падает безвольно.

Определенно сломана.

Тот, что в противогазе с черепом, смеется со смехом сумасшедшего.

— Привет, Киллиан. Ты думал, я не предвижу этого?

— Привет, Девлин. Готов встретить своего создателя? — Я бью его ногой в живот, позволяя бесполезной руке качнуться в мою сторону.

Он ойкнул, но опомнился и снова нацелился на мою сломанную руку.

На этот раз я уклоняюсь, и он смеется.

— Значит ли это, что ты получил мой подарок? Я позаботился о том, чтобы обернуть ее в красивые синяки для тебя. Она выглядела изысканно.

На этот раз это я разражаюсь смехом так громко и маниакально, что он делает паузу. Это продолжается так долго, что он злится и начинает целиться в меня без всякой стратегии.

— Такой слабый маленький мальчик. — Я уклоняюсь. — Мама тебя не любила, да? Бросила тебя, пока ты был маленьким и беспомощным, и теперь ты превратился в мужчину-ребенка.

— Заткнись, блядь. — Его гнев нарастает и нарастает, и он падает прямо на мои колени.

— Какая жалость. Она бы взяла веревку и завязал вокруг горла, если бы увидела твое нынешнее состояние. О, точно. Она уже это сделала.

— Я сказал заткнуться нахрен! — Он замахивается, и я ловлю биту своей здоровой рукой, вырываю ее из его рук и быстро бью его по голове.

Он издает призрачный, болезненный звук, падая на землю. Он ползет, потом поднимается на ноги, но как только он встает, я снова и снова бью деревяшкой по его ногам, пока он не издает только булькающие звуки.

Я медленно снимаю с него маску, заставляя его кашлять и задыхаться от слезоточивого газа, затем я смотрю на него сверху вниз.

— Пока не падай в обморок. Мы только начинаем. Ты будешь истекать кровью, кричать и умолять о каждой отметине, которую ты оставил на ее коже. Тебя будут резать за каждую ложь, которую ты ей сказал, и за использование ее добрую природу. Ты будешь молиться каждому божеству на земле, но я буду твоим безжалостным Богом, созданным по твоему заказу. Возможно, я не могу нормально воспринимать эмоции, но если ты причинишь вред тому, что принадлежит мне, я буду тем, кто плюнет на твою гребаную могилу.

У меня нет ни тени сомнения в том, что этот маленький кролик переворачивает мой мир с ног на голову.

И я позволю ей это.

Потому что она моя.

И я подожгу весь гребаный мир, чтобы убедиться, что она остается в безопасности.

Глава 39

Глиндон

Мне больно.

Это первая мысль, которая приходит в голову, когда я открываю глаза... точнее, глаз.

Другой глаз опух и остается полузакрытым.

Болит не только моя кожа. Боль прорвала сухожилия и достигла мозга моих костей.

Мой язык остается приклеенным к небу, чувствуя себя большим, тяжелым и абсолютно чужым.

Я ожидаю, что окажусь на вершине скалы, но меня встречает мягкий свет, за которым следует очень характерный запах янтарного дерева. Конечно, безликие обои из комнаты Киллиана медленно проступают в фокусе.

— Глин? — Появляется обеспокоенное лицо Брэна. — Как ты себя чувствуешь?

— Больно, — простонала я.

— Вот, выпей обезболивающее. —Он берет с тумбочки таблетку и помогает мне сесть, чтобы принять ее.

Голова болит, когда я проглатываю лекарство. Брэн садится на кровать, и его движения туманны, почти бессвязны.

— Я так волновался за тебя. — Он осторожно прикасается к моей руке. — Тебе что-нибудь нужно?

Я качаю головой, чувствуя, как дискомфорт немного утихает.

— Где Киллиан?

Его выражение лица теряет всякую мягкость.

— Он пошел за тем, кто сделал это с тобой.

— Нет… — выдохнула я.

— К сожалению, да. Лэн пошел с ним, и все лидеры его клуба, естественно.

Я отбрасываю покрывало и пытаюсь встать. Очевидно, я переоцениваю свою способность двигаться, потому что падаю обратно.

Брэн ловит меня прежде, чем я ударяюсь об пол, и заставляет вернуться на кровать.

— Что, черт возьми, ты делаешь?

— Я должна остановить их. Они упадут прямо ему в руки. Он сделал это, чтобы выманить и Киллиана, и Лэна, чтобы начать войну и спровоцировать хаос. Я не хочу быть причиной этого, Брэн.

— Я думаю, уже слишком поздно, маленькая принцесса.

Комок застрял у меня в горле, и я не знаю, хочу ли я закричать или заплакать.

Дверь открывается, и мы оба поворачиваемся, чтобы увидеть Киллиана, стоящего там, одна его рука висит. Брызги крови покрывают его руку, шею и воротник рубашки, но его лицо кажется чистым, неземным.

Искаженным.

Именно так, как я представляю, выглядят серийные убийцы, когда возвращаются домой: совершенно отрешенные, возможно, даже воодушевленные тем, что удовлетворили свою жажду крови.

Он проводит окровавленными пальцами по волосам, словно подтверждая образ, который у меня только что возник.

В этот момент я должна почувствовать страх, ужас, но вместо этого мое сердце разрывается.

Без розовых очков я ясно вижу, к чему все идет. Или, может быть, я действительно это видела, но продолжала лгать себе.

Увидев меня, он замирает на месте, и в его глазах загорается огонек, когда он доходит до меня за несколько шагов.

Я никогда не смогу привыкнуть к тому, насколько всеохватывающим является присутствие Киллиана. Как он способен поглощать мое внимание, даже не пытаясь.

Когда он рядом, я теряю смысл всего остального. Все мое существо слетается к нему, как вороны слетаются в зловещие места.

Брэн уступает ему дорогу и говорит, что сейчас подойдет.

Киллиан, кажется, даже не замечает, что мой брат вышел из комнаты и закрыл дверь, он садится на кровать и берет мою руку в свою. Его большой палец — окровавленный большой палец — проводит по тыльной стороне. Другая его рука остается неподвижной, висящей на боку.

— Ты чувствуешь себя лучше? Ты принимала обезболивающее?

Я беззвучно киваю, моя грудь болит с каждым вдохом, когда я шепчу:

— Это ты убил его?

Кажущаяся мягкость исчезает, позволяя его демонам показать свои уродливые головы.

— А что, если так?

Мой желудок опускается, и звук разрывающегося сердца, который я слышала ранее, становится громче, даже оглушительнее. Я пытаюсь отдернуть свою руку от его руки, но он только крепче сжимает пальцы.

— Не надо. Ты прекрасно знаешь, что мне не нравится, когда ты захлопываешь дверь у меня перед носом.

— И ты думаешь, мне нравится, когда я вижу тебя вот так, в крови?

— Ты ожидала, что я останусь сидеть после того, как он посмел не только прикоснуться к тебе, но и избить тебя?

— Нет, но я думала, что ты побьешь его, возможно, и, видит Бог, он этого заслуживает, но не то, что ты убьешь его. Я думала, что ты подумаешь об этом с моей точки зрения. Если бы это было так, то ты бы понял, что чувство вины за чью-то смерть раздавит меня.

— А как насчет моей перспективы? Ты та, кто держит моих демонов в узде, та, кто заставляет меня с нетерпением ждать новых дней. Ты — единственный красный цвет в моем черно-белом мире. Ты — моя гребаная цель, но он причинил тебе боль. Он наложил свои руки на то, что принадлежит мне. На мою девочку. — Он обхватывает рукой мое горло. Не резко, но достаточно, чтобы дать мне понять, кто контролирует ситуацию. — Слушай меня и слушай хорошо, Глиндон. Я всю жизнь подавлял свою истинную природу, но ради тебя я готов принять своих демонов. Я превращусь в дьявола, монстра и любое другое оружие, если это означает, что я смогу защитить тебя. Ты никогда, никогда не будешь спрашивать меня об этом, слышишь?

Мой подбородок дрожит, несмотря на мои попытки сомкнуть челюсти.

— Значит, я должна смотреть, как ты становишься бесчеловечным, и молчать об этом?

— Если речь идет о твоей безопасности, то да. Кроме того, я не убивал Девлина, но он точно будет желать смерти в течение месяцев реабилитации, которую ему придется пройти, чтобы снова стать работоспособным. — Он прищурился. — А твой брат лишил меня части удовольствия, настояв на участии в пытках. Я уже говорил, что не выношу его?

Мои губы раздвигаются.

— Ты... действительно оставил Девлина в живых?

— Пока что.

— Почему?

— Потому что я планирую превратить его жизнь в ад. Я подожду, пока он полностью восстановится, и снова избью его. Он будет дрожать от страха при одном только упоминании моего имени, он будет оглядываться на свою спину и иметь целую армию в качестве охраны, но никто из них не остановит меня. Я стану его кошмаром, сделанным на заказ.

У меня пересохло во рту, но я все равно спрашиваю:

— И это все?

Он выпускает длинный вдох и гладит мое горло.

— Я также не хотел, чтобы ты чувствовала себя виноватой за жизнь, которую я отнял ради тебя. Потому что, в отличие от твоих утверждений, я действительно думаю с твоей точки зрения. И я также прекрасно понимаю, что если я заберу одну жизнь, то мне придется испытывать этот порыв снова и снова, пока меня за это не поймают. И хотя в прошлом этот вариант мог быть обсуждаемым, сейчас он абсолютно невозможен, поскольку это означает, что мне придется оставить тебя.

Я фыркнула.

— Я не знаю, должна ли я чувствовать себя особенной или ужасаться.

Он отпускает мое горло и заправляет прядь волос мне за ухо.

— Определенно первое.

— Я особенная?

— Если бы ты не была особенной, стал бы я тратить свое время, пытаясь взглянуть на вещи с твоей точки зрения? Я не альтруист, никогда им не был и не буду, но теперь ты часть меня, так что я привыкну думать так же, как ты.

Мое ранее разбитое сердце, сердце, которое считало, что Киллиан перешел черту и что мне придется просить дедушку и даже Лэна запереть меня от него, медленно возрождалось. Сейчас оно бьется резко, как будто прилив кислорода слишком велик для него.

Как будто все это несбыточная мечта.

Я пытаюсь говорить, но так задыхаюсь, что у меня уходит несколько попыток.

— Ты это серьезно, или ты говоришь это только потому, что знаешь, что я хочу это услышать?

— Хватит подвергать сомнению все, что я говорю или делаю. Это действительно действует мне на нервы. Да, я манипулирую, но не с тобой. Я всегда прямо говорил, чего я хочу от тебя.

— И что же это?

— Ты будешь моей. Взамен я дам тебе весь мир.

— Мир? — Слеза скатилась по моей щеке. — Что определяет мир для для тебя, Килл? Потому что для меня это просыпаться рядом с человеком, которого я люблю, и быть уверенной, что он тоже любит меня. Я не знаю, когда и как это произошло, но я знаю, что влюбилась в тебя. Так сильно, что мне больно осознавать, что ты никогда не будешь чувствовать то же самое.

— Кто сказал, что я никогда не буду?

— Твоя природа. Дело не в том, что ты не хочешь меняться, а в том, что ты искренне не можешь.

— Не навешивай на меня ярлыки. Видишь ли, то, что я понял о любви, это то, что она благородна, нежна и означает, что если ты любишь кого-то достаточно сильно, тебе, возможно, придется отпустить его. Пойми, Глиндон, в том, что я чувствую к тебе, нет ничего благородного или нежного. Это бурный вулкан одержимости, обладания и безумной похоти. Если ты хочешь любви, то я люблю тебя, но это неортодоксальная версия любви. Я люблю тебя достаточно, чтобы позволить тебе войти в мои стены. Я люблю тебя настолько, чтобы позволить тебе говорить с моими демонами. Я люблю тебя настолько, чтобы позволить тебе иметь власть надо мной, когда я никогда не позволял никому разрушить меня изнутри.

Мое сердце бьется так сильно, что кажется, оно пытается вылететь из моей груди и каким-то образом соединиться с его.

Это не может быть заученным поведением, не тогда, когда его глаза — расплавленная лава, и он смотрит на меня с интенсивностью, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Киллиан...

— Даже не думай снова сомневаться в моих словах.

— Я не... Я просто тронута.

— Конечно, тронута. Держу пари, тебе понравилась лакомая часть о том, что ты имеешь власть надо мной.

— Это справедливо, учитывая всю ту власть, которую ты имеешь надо мной. — Я поднимаю руку и погладила его по щеке, улыбаясь, а потом поморщилась, когда у меня запульсировала губа.

Похоже, ему это не нравится, судя по тому, как вскидываются его брови. Затем он берет мою руку и целует мою ладонь, вызывая дрожь в глубине моей души.

— Я обещаю, что больше никому не позволю причинить тебе боль.

Я верю ему.

С кровью на его пальцах и руке это звучит более зловеще, но это все часть Киллиана. И когда я влюбилась в него, я должна была принять это.

Хорошего, уродливого и чертовски плохого.

— Ты уверен, что я тебе не наскучу, в конце концов? — спрашиваю я.

— О, детка. Даже после смерти.

Я улыбаюсь, потому что знаю, что он имеет в виду каждое слово.

— Хорошо, потому что угадай что?

— Что?

Я наклоняюсь и шепчу:

— Я твоя.

Его ноздри раздуваются, а челюсть сжимается.

— Повтори это.

— Я твоя, Киллиан. Думаю, я была твоей с тех пор, как мы впервые встретились.

Обхватив его за талию, я медленно прислоняюсь к его груди, чтобы не было больно.

Не знаю, куда мы пойдем дальше, но я готова к миру, который Киллиан положит к моим ногам.

Я также готова вырасти в смелую девушку, которой я становлюсь, когда я с ним.

Глава 40

Леви

ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Я сижу рядом с дядей на кожаном диване в своем кабинете, а мои мальчики стоят позади нас со стойкой солдат-новичков.

Или Брэн. Лэн излучает разрушительную энергию, из-за которой люди гибнут.

Все четверо смотрят на человека, который сидит в кресле напротив нас. Несмотря на гипсовую повязку на правой руке, он выглядит непринужденно и презентабельно в темных брюках и рубашке на пуговицах.

Его волосы уложены, выражение лица напоминает выражение мудрого монаха, и у него есть все признаки, чтобы сойти за респектабельного человека.

Но я знаю лучше.

Я никогда не думал, что настанет день, когда я буду разговаривать с парнем, который спит с моей дочерью.

Я думал об этом с тех пор, как мы с Астрид узнали, что ждем девочку, и этот образ всегда, без сомнения, затуманивал мое зрение.

Не слишком ли поздно просить какую-нибудь ведьму вернуть нас в прошлое, чтобы моя дочь осталась вечно маленькой? Потому что мне очень трудно с этим смириться.

Состояние дяди еще хуже, но выражение его лица более расчетливое. Видимо, он имел в виду это, когда предлагал избить этого ублюдка в клочья и отправить его обратно в Штаты с билетом в один конец.

Я не против такого варианта, поскольку это означало бы, что я избавлюсь от парня, которого Глиндон так нагло представила нам:

— Мама, папа, познакомьтесь с моим парнем, Киллианом.

Да, у нее и раньше были парни, но она не считала нужным приводить их домой. Кроме того, я знал, что они держат дистанцию, потому что Лэн позаботился об этом. Очевидно, с этим Киллианом он не может.

— Леви, — обращается ко мне дядя, не разрывая зрительного контакта с Киллианом. — Тебе не кажется, что этот парень достаточно бесстыден, чтобы показаться в твоем доме после того, как он разбил сердце Глиндон?

— Действительно, дядя. Он мог бы держаться подальше и избегать нас, но он, видимо, решил, что нанести нам визит — это правильно.

— Кто скажет ему, что его родители могут не узнать его, когда мы с ним покончим?

— Давайте не будем его слишком сильно бить, дядя. В конце концов, ты знаком с его отцом. — Я опускаю глаза на Киллиана, который следил за всем разговором с тем же пустым выражением лица. — Вот что я тебе скажу, парень. Если ты порвешь с Глиндон, и она поймет, что это все твоих рук дело, мы избавим тебя от пыток.

— При всем уважении, сэр, эти угрозы на меня не действуют, — говорит маленький засранец с небольшой улыбкой. — Вам стоит спросить у Лэндона. Он пробовал и похуже и потерпел неудачу.

— Я не потерпел неудачу, если не перестал пытаться, — говорит Лэндон. — И тебе стоит послушать папу, потому что он предлагает тебе легкий выход.

— Совершенно точно, — говорю я. — Дядя, при других обстоятельствах, как мы поступим с человеком, который думает, что может быть с моей дочерью после того, как разбил ей сердце?

— Поправка. — Киллиан приподнимает бровь. — Я не разбивал ей сердце. Она подумала, что я сделал это после того, как увидела клип из вырезанного видео, в котором я сказал ее фальшивому другу, что он может упасть замертво. Чего она не видела, так это остальной части видео, где он спрашивает меня, что бы я сказал ему, если бы он хотел умереть. И после этого, когда он рассмеялся и сказал, что, возможно, он возьмет кого-нибудь с собой. Кстати, этим кем-то была Глиндон. Он хотел сброситься вместе с ней с обрыва, но в последний момент она спаслась. Из-за его поступка она несколько месяцев чувствовала себя ужасно, думая, что подвела его, когда он больше всего в ней нуждался, и поэтому он покончил жизнь самоубийством. Как я уверен, Лэндон и Брэндон сказали вам, он не умер, но сейчас он желает смерти.

Я поднимаю бровь на его уверенную, напористую манеру говорить. Это поразительное, абсолютно ужасающее напоминание о том, каким был мой кузен, когда ему было примерно столько же лет, сколько этому ублюдку.

Дядя, должно быть, тоже уловил связь, потому что его губы сжались в линию.

— Лэндон сказал мне, что у тебя есть история связанная с насилием, мальчик.

— И у него тоже, но ты же не видишь, что я вывешиваю его грязное белье на всеобщее обозрение. Должен сказать, что тебе это не идет, Лэндон.

Я чувствую напряжение, исходящее от моего старшего сына, но Брэн похлопывает его по плечу — или, может быть, хватает его за плечо в попытке остановить его, чтобы он не вылетел, как пуля.

Из нас четверых Брэн определенно единственный, кто на стороне маленького засранца.

— Глиндон уже выбрала его, папа, и он делает ее счастливой, так что, может, тебе не стоит вмешиваться, — вот что он сказал мне раньше.

Как, блядь, я не буду вмешиваться.

Чем больше я с ним разговариваю, тем меньше он мне нравится.

Я просто не для того растил свою единственную дочь все эти годы, чтобы в итоге отдать ее этому уроду.

— Послушайте, я понимаю ваши сомнения на мой счет, — продолжает он серьезным тоном. — Но я прибегал к насилию в подростковом возрасте, когда над контролем импульсов нужно было еще поработать. Сейчас я прибегаю к насилию только тогда, когда мне приходится защищать Глиндон. Оно никогда не направлено на нее или ее друзей и семью.

— Это красивые слова, — говорит дядя.

— Я имею в виду каждое из них и обещаю, что буду оберегать ее всю жизнь.

— Это если ты случайно не потеряешь свою жизнь в это время, — бормочет Лэндон.

— Сейчас, Лэндон. —ТЯ стараюсь звучать строго. — Никаких угроз при посторонних. Это может быть использовано против тебя позже.

Киллиан просто улыбается, как будто не слышал последних слов.

— Глиндон сказала, что вам будет трудно принять меня, но я готов попытаться получить ваше одобрение ради нее — за вычетом тебя, Лэндон. Мне плевать на твое мнение. Мистер и мистер Кинг, я уважаю вас за то, что вы воспитывали Глиндон все эти годы. На самом деле, я преклоняюсь перед вами за то, что вы защищали ее в то время, когда меня не было в ее жизни, но знайте — вы никогда не сможете забрать ее у меня. Вы можете сломать мне ноги и руки, но я все равно смогу ползти к ней.

— Так ты говоришь нам, что не отступишь от моей дочери?

— Даже близко, ни на йоту.

— Очень хорошо. — Дядя встает. — Я буду присматривать за тобой, мальчик. Пусть это будут глаза, во множественном числе, и если я узнаю, что ты хоть как-то обидел мою принцессу, я сделаю так, что ты больше никогда не сможешь нормально дышать.

— Вот тебе совет, Киллиан — единственный, который я тебе дам. Если ты причинишь боль моей дочери, то лучше тебе добровольно исчезнуть, потому что я убью тебя, когда найду.

— Пожалуйста. У вас есть разрешение делать все, что пожелаете, если я перейду черту, но вам не разрешается вмешиваться или саботировать наши отношения.

— Ты угрожаешь мне? — спрашиваю я.

— Конечно, нет. — Он улыбается в своей раздражающей манере. — Я просто передаю информацию.

Дядя смотрит на него, затем выходит, и я следую за ним, оставив своих сыновей с паразитам.

Когда мы выходим, я слышу, как Киллиан и Лэндон обмениваются пассивно-агрессивными замечаниями, пока Брэндон пытается разрядить обстановку.

— Мне нужно, чтобы ты внимательно следил за этим мальчиком, Леви, — говорит дядя, как только мы выходим в коридор.

— Ты не должен мне говорить. Каковы шансы, что Глиндон действительно бросит этого ублюдка?

— Нулевые. Она сказала, что влюблена в него и что он делает ее лучше, смелее.

Маленький гребаный говнюк.

— Как будто этого недостаточно, он уже нравится Авроре, и она говорит, что я слишком опекаю её.

— Ерунда. Такого не бывает, когда дело касается Глиндон.

— Я так и сказал.

— Если тебя это утешит, Астрид уже несколько недель ведет компанию в его пользу. Она даже предупредила меня не быть муровым и не говорить с ним так, будто он преступник. Разве она не знает, что я не отдам свою дочь без жесткой встряски?

— Мы не передаем ее. Мы пока наблюдаем за его действиями.

— Может быть, через несколько месяцев они расстанутся, и мы покончим со всей этой чехардой.

Дядя отпускает вздох.

— На твоем месте я бы не стал так надеяться. Они оба слишком глубоко вляпались. То, что ты отказываешься это видеть, не означает, что этого нет.

Я ругаюсь себе под нос, когда мы входим в столовую. Аврора, которая наблюдала за тем, как персонал накрывает на стол, улыбается, увидев нас, и оставляет их.

— Ну что? — Она наблюдает за нами. — Вы достаточно помучили бедного мальчика?

— Плохая новость в том, что пытать его невозможно, — говорит дядя. — Хорошая новость в том, что мы знаем, что его слабое место — Глиндон.

— О, Джонатан. — Она соединяет свою руку с его. — Позволь им быть вместе. Молодая любовь так прекрасна.

Мы с дядей обмениваемся взглядами, потому что, черт возьми, это почти то же самое, что Астрид сказала ранее.

Говоря о моей жене, я оставляю дядю и Аврору и направляюсь к ее любимому месту, после нашей кровати.

Конечно, когда я открываю дверь в ее художественную студию, я обнаруживаю, что она стоит посреди нее с Глиндон.

Я привык быть незаметным, когда прихожу сюда, поэтому не прерываю ее творческое время. Иногда я наблюдаю за ней часами, просто чтобы увидеть ее в режиме фокусировки. В других случаях я чувствую, что ей нужен перерыв, и отвлекаю ее. Такие случаи часто заканчиваются тем, что я трахаю ее посреди ее кистей и палитр, и обычно это приводит к тому, что мы выглядим беспорядочно.

Прошло почти три десятилетия с тех пор, как я встретил эту женщину, а я все еще чувствую прилив крови к голове и члену всякий раз, когда смотрю на нее.

Неважно, сколько нам лет, она все еще та женщина, которая укрощает мою дикую сторону, приносит свет в мою тьму и мир в мои дни.

Она все еще самый свободный дух, который я когда-либо видел.

Прямо сейчас она обнимает Глин за плечи, и они смотрят на хаотичную черно-красную картину на стене.

Я говорю «хаотичная», потому что я художественно безграмотен, как любят говорить мне Астрид и наши сыновья. Только Глин говорит:

— Все в порядке, папа, тебе не нужно понимать искусство, чтобы чувствовать его.

Потому что она особенная, моя маленькая Глиндон. И сострадательная до безобразия. Как ее мать.

Только она уже не маленькая и привела домой парня-уголовника, который меня раздражает всякий раз, когда он приходит на ум.

— Почему ты не показала мне это раньше? — спрашивает Астрид, мягко нахмурив брови.

Глиндон проводит ладонью по ее шортам. Когда они стоят бок о бок, они выглядят такими похожими и в то же время такими разными. Они одинакового роста, у них одинаковые глаза, но все остальное их отличает.

У моей жены зрелая красота, та, что оттачивается годами, когда она становится крутой бизнесвумен, художницей, женой и, самое главное, матерью.

Я бы никогда не смог стать хорошим отцом, если бы она не была матерью моих детей. Она понимает разницу между ними тремя и делает все возможное, чтобы не подавить ее.

Она никогда не одевала Лэндона и Брэндона в одинаковую одежду. Даже ни разу.

И когда люди говорили ей, что они будут выглядеть мило в одинаковой одежде, она отвечала, что она не готова пожертвовать их чувством индивидуальности только для того, чтобы все считали их симпатичными.

— Наверное, я не думаал, что это достаточно хорошо, — говорит Глин. — Брэн не должен был показывать тебе это.

— Он и не показывал. На самом деле я пробралась в твою художественную студию. Я знаю, знаю. Я не должна была, но ты почти год ничего мне не показывала. — Она крепко сжимает пальцы на плече нашей дочери. — А это не просто хорошо, это эмоциональный шедевр. Когда я увидела его в первый раз, у меня на глаза навернулись слезы от потока эмоций.

— Правда?

— Я тебе когда-нибудь врала?

— Спасибо. — Ее голос дрожит. — Ты не знаешь, как много это значит для меня.

— Не всем понравится то, что ты делаешь, и это нормально, Глин. Просто отвлекись от чужих мнений и сосредоточься только на своем творчестве. Это если ты все еще хочешь продолжать идти по этому пути.

— Конечно, хочу.

— Ты всегда лучше всего выражала себя с кистью в руках и лукавой ухмылкой на губах.

Глин хихикает, затем обнимает мать.

— Спасибо, мама, правда. За все.

Астрид поглаживает ее по спине с выражением любви на лице.

— Значит ли это, что отныне ты будешь показывать мне свои творения?

— Буду.

— Хорошо. А теперь расскажи мне, о чем ты думала, когда делала это?

Глин смущенно улыбается.

— О прекрасном кошмаре.

— Мне это нравится.

— Мне тоже.

— Также я поговорила с профессором Скайсом, так как Лэндон сказал мне, что он не дает тебе покоя.

— Лэн сказал?

— Да, — медленно говорит Астрид. — Но самое странное, что профессор Скайс сказал, что его уже посетил какой-то человек в маске, который пригрозил ему, что если он продолжит тебя доставать, то ему лучше начать считать свои дни. Будь честна со мной. Как ты думаешь, это был Лэн?

Глин издал вздох и покачал головой.

— А я-то думала, почему он вдруг изменил свое отношение ко мне. Он даже похвалил мою картину перед всем классом, чего раньше никогда не делал. Теперь я знаю, что это все из-за угрозы, и нет, мама, я не думаю, что это был Лэн.

— О, хорошо. Если твой старший брат создаст какие-либо проблемы, ты дашь мне знать, верно?

— Нет, мама, извини, но я не буду. И Брэн тоже не будет, вообще-то. Лэн — большой мальчик. Он может справиться сам, без твоего контроля.

— Глиндон! Откуда у тебя привычка отнекиваться?

— Я просто... чувствую себя лучше, когда говорю все вслух, а не закапываю это в себе.

Моя жена улыбается.

— Ну, как раз вовремя. Я горжусь тобой, малыш. И я так рада, что ты нашла кого-то, кто понимает и любит тебя такой, какая ты есть.

Слабый румянец покрывает ее щеки.

— Ты думаешь, Киллиан любит меня?

— Любит тебя? Нет, это нечто большее. Он выглядит так, будто готов ради тебя посеять хаос, и поверь мне, когда я говорю, что такую любовь редко встретишь.

— Ты думаешь?

— Я уверена.

— Он не один из нас.

Я выбрал этот момент, чтобы зайти внутрь и затем обхватываю рукой талию моей жены.

Она прекрасно сидит в моих объятиях. Эта женщина была создана для меня, и я отказываюсь думать иначе.

— Папа. — Глин дуется. — Почему ты так говоришь?

— Потому что он маленький псих, вот почему. Представь, кем он станет когда вырастет.

— Эйденом? — спросила Астрид с озорной улыбкой. — Ты все еще любишь его.

— Терплю его, а не люблю, принцесса.

— О, пожалуйста. Ты слишком опекаешь Эйдена с самого детства. В любом случае, Эйден из тех людей, которые ставят свою семью выше всего на свете, так что не осуждай его.

— Да, папа, не осуждай.

— Теперь мы играем два на один, да?

— Ну, ты сам поставил себя в такое положение, — говорит мне Астрид, беззастенчиво принимая сторону нашей дочери.

— Все еще люблю тебя, папа. — Глин чмокает меня в щеку, затем ухмыляется. — Я пойду, пока вы не начали целоваться.

Ее смех эхом разносится в воздухе, когда она покидает студию.

Моя жена скользит рукой по моим ребрам и груди, в ее глазах мерцает свет.

— Мы начнем целоваться, мой король?

Достаточно нескольких ее ударов, чтобы превратить меня в бушующий вулкан.

— Не уверен. Ты только что приняла сторону этого ублюдка Киллиана, а не мою.

— Потому что ты неразумен, и ты это знаешь. Он вернул нашу дочь с того света, и только за это я ему благодарна. — Ее рука путешествует к моей щеке, ее голос смягчается, когда она говорит: — Ты действительно не собираешься меня поцеловать?

— Я никогда не откажу тебе, принцесса.

Я буду проигрывать ей снова и снова, если мне придется.

Мои пальцы поднимают ее подбородок, и мой рот встречается с ее ртом. Я целую ее с благодарностью, любовью и абсолютной потребностью иметь ее в своей жизни. Она и есть моя жизнь.

Моя жена.

Мать моих детей. Моих.

Кретины

Леви: Я ТОЛЬКО ЧТО ПОТЕРЯЛ СВОЮ ДОЧЬ.

Ксандер: Пожалуйста, скажи мне, что это образное выражение и Глин на самом деле в порядке?

Леви: Если под словом "в порядке" ты подразумеваешь дыхание, то, конечно, она в порядке. Но она привела домой мальчика и сказала страшные слова «Я люблю его».

Эйден: Ты, конечно, знал, что она в конце концов это сделает? Ей, блядь. девятнадцать, Лев, а не девять.

Леви: Говорит тот, у кого есть только сыновья. Ты не понимаешь, так как насчет того, чтобы любезно отвалить?

Эйден: Что плохого в том, чтобы иметь сыновей? Не завидуй.

Ронан: Согласен. Сыновья — это дерьмо. И еще, я с нетерпением жду, когда же Реми представит нам своего особенного человека.

Коул: Насколько я понял, особые люди будут. Интересно, откуда у него эта склонность к бабству?

Ронан: Пошел ты, Нэш. Мой сын живет своей жизнью здорового студента университета, и я никому не позволю его позорить.

Ксандер: Мои соболезнования по поводу Глин, капитан. Это мой худший кошмар — представить, что какой-то ублюдок заберет мою Сесили.

Эйден: Алло? Они достаточно взрослые, чтобы быть независимыми, так что мы можем нормально позволить им жить своей жизнью?

Коул: Кроме моей Ариэллы. Ей всего шестнадцать. Моя Ава тоже под запретом. Ты слышишь это, Эйден? Пусть Илай знает.

Эйден: Ты заблуждаешься, думая, что можешь остановить Илая от чего-либо. Даже я больше не могу диктовать его действия.

Коул: Это мы еще посмотрим. Не обвиняй меня в насилии, которое произойдет, когда он приблизится к моей дочери.

Ронан: Позвольте мне принести попкорн.

Коул: Ты тоже, Рон. Держи своего сына подальше от моей Ари.

Ронан: Это я должен сказать, ублюдок. Она как маленький адский сталкер. Господи, я боюсь за жизнь Реми.

Эйден: Можете отмахиваться от меня сколько угодно, но я буду смеяться, когда вы «потеряете» своих детей.

Эпилог 1

Глиндон

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

— Ты пьяна?

Я смотрю на Киллиана с широкой ухмылкой и прищуриваю глаз.

— Ты знаешь, что у тебя такой сексуальный голос, когда ты злишься?

— Глиндон, — выдавил он из себя.

— Еще ты звучишь сексуально, когда произносишь мое имя.

Он постукивает пальцем по стойке, явно ожидая ответа.

— Что? Я выпила всего две рюмки. Верно, Нико? Я смотрю на своего партнера в преступлении, пока мы сидим на кухонной стойке, а Гарет смешивает нам напитки.

Ладно, возможно, алкоголя было больше, чем я сказала, но это все вина Киллиана. Мне стало скучно ждать, когда он вернется домой после смены в больнице, поэтому, когда Николай начал пить, я присоединилась к нему.

И я все еще ждала, потому что сейчас уже одиннадцать вечера, я устала, а завтра рано на занятия. Но я не могла вернуться в общежитие, потому что этот ублюдок полностью приучил меня спать только на нем.

Или это то, что я говорю себе.

Печальная правда в том, что за последние несколько месяцев я влюбилась в этого мужчину с головой и наслаждалась каждой секундой.

Киллиан всегда будет Киллианом, с его неортодоксальными методами, задумчивым характером и мрачными мыслями, но он ухмыляется, когда видит меня, он целует мой лоб после того, как доставит мне удовольствие. Он трахает меня так, будто не может дышать без меня.

Он показывает мне части себя, о которых не знает весь мир, например, фотографии, которые он делал в течение многих лет. В последнее время его красная комната заполнена нашими фотографиями, а точнее, моими. В самых разных позах. Во время секса. Вне секса. Когда я смотрю. Когда я не смотрю.

Он сказал, что я — его шедевр.

Мне даже не нужно беспокоиться о других людях, потому что он не видит никого, кроме меня. Я знаю, потому что на днях я пришла к нему в мединститут, чтобы сделать сюрприз, и девушка практически терлась грудью о его руку, пока он читал из учебника.

Он просто положил руку ей на лоб и оттолкнул ее, как будто она была вредителем, не отвлекаясь от своей задачи.

Когда я рядом, ему трудно сосредоточиться на чем-то другом — на его словах, не на моих.

Только когда я была в нескольких шагах от него, он поднял голову с этой ухмылкой, от которой замирает сердце. Это серьезно вредит моему здоровью в данный момент.

Теперь он точно не ухмыляется. На самом деле, его глаза слегка сузились.

— Что я говорил о том, чтобы напиваться, когда меня нет рядом?

— Я говорю, ты ревнуешь, что мы с Глин связаны узами брака, наследник Сатаны? — Его двоюродный брат направляет в его сторону полупустой стакан, его рот кривит дерьмовая ухмылка.

Киллиан полностью игнорирует его, затем обхватывает меня за спину и без труда перекидывает меня через плечо.

Боже.

Это поведение пещерного человека однажды станет моей смертью.

Но я все еще хихикаю, когда кровь приливает к моей голове и я держусь за его спине.

— Мне нравится ощущать твои мышцы, — говорю я, поглаживая руками все, до чего могу дотянуться.

Он ворчит, звук низкий и сексуальный, а может, я просто возбуждена сейчас.

— Гребаный алкоголь.

Затем он хватает подушку по дороге к лестнице и бросает ее в Николая, попав ему в затылок.

Гарет хихикает.

Николай вскакивает.

— Да что с тобой, блядь, ублюдок? Хватит кидаться в меня дерьмом.

Киллиан даже не смотрит на него, продолжая подниматься по лестнице в свою спальню.

Он осторожно кладет меня на кровать, и я хнычу в ответ, приподнимаясь на локтях. Я замираю, когда вижу, как он снимает футболку, чтобы обнажить твердый пресс и призрачно красивые татуировки ворона. Затем он сбрасывает брюки, и остаются только боксеры.

Я никогда не смогу привыкнуть к его физическому совершенству и к тому, что все это мое.

Или к тому, как счастлива я была последние пару месяцев.

Киллиан забирается на кровать, поднимает меня на себя и закрывает глаза.

Я переворачиваюсь так, что мой живот встречается с его полупроснувшейся эрекцией, и упираюсь подбородком на сцепленные руки на его груди.

Под глазами у него темные круги, и он выглядит уставшим, больше, чем обычно.

В этом году у него много занятий в медицинской школе, и, как будто этого недостаточно, вся эта война между клубами становится все хуже.

Мне не нравится, что Девлин получил то, что хотел, и спровоцировал хаос между всеми. В результате у ребят в последнее время появилось много других забот. Джереми почти не бывает рядом, потому что он очень занят, а Николай и Гарет только получили сегодня выходной, чтобы выпить.

Все считают Киллиана машиной, которая не устает независимо от того, сколько бы заданий он ни выполнял, но он человек.

Он получает травмы, как та сломанная рука, и хотя он гений, он определенно не робот.

— Ты устал? — пробормотала я.

— Я не устал. — Его голос гулко отдается в моей груди, но он не открывает глаза. — Я злюсь на тебя за то, что ты пила с этими засранцами, когда меня не было рядом.

— Это просто выпивка.

— Просто ты сексуально разговаривала бог знает сколько времени. Я становлюсь убийцей при одной мысли о том, что кто-то может представить тебя во время секса.

Точно. Он становится невозможным при мысли о том, что кто-то еще прикасается ко мне. Он до сих пор ищет владельца руки, которую я выложила на IG. Без шуток, каждый раз, когда он встречает кого-то из моей семьи или знакомых, он проверяет их руки.

Слава Богу, Моисей обычно носит перчатки.

Я погладила его по груди.

— Я не думала об этом с такой точки зрения.

— Тогда начни.

— Может, Николай был прав.

На этот раз он открывает один глаз.

— В чем?

— Он сказал, что я для тебя настолько важна, что страшно представить, как ты будешь без меня.

— Мне и не нужно, потому что без тебя не будет меня, кролик.

Мое сердце снова делает дикое сальто, то самое, когда я чувствую, что оно вот-вот разорвет кожу от нахлынувших эмоций.

Прежде чем я успеваю сформулировать ответ, он продолжает:

— И разве тебе не удобно говорить обо мне за моей спиной?

— Ты постоянно делаешь это с Брэном. Кроме того, с Ани мне не нужно спрашивать. Она предоставит любую информацию и даже больше, если ты только дашь ей тему. Она сказала мне, что ты жестокий.

— Анника должна беспокоиться о себе, потому что она увидит, что такое жестокость, когда Джереми узнает о ее маленькой влюбленности.

— Нет! Не говори ему. Кроме того, не похоже, что Крей интересуется ею. Хотя я уже не уверена в этом. В последнее время они ведут себя странно, просто супер-странно.

Темный взгляд проходит через его теперь уже открытые глаза.

— Не лезь в это.

— Что? Почему?

— Просто не лезь в их дела. Поверь мне, это кроваво.

Я сужаю глаза, почему-то чувствуя, что он утаивает информацию от меня.

С другой стороны, он близок с Джереми, так что, конечно, он будет на его стороне, а не на стороне Ани. Но почему мне кажется, что в этой истории есть что-то еще?

Он снова закрывает глаза.

— Теперь спи.

— Но я не хочу спать.

— Спи или я тебя трахну. И это будет не нежный трах. Я заставлю тебя кричать, а потом заглушу твой голос, чтобы никто не услышал.

Я глотаю, но это не от страха. Мое ядро сжимается, а удовольствие между моих бедер.

Глубоко внутри этого мужчины скрывается хладнокровный монстр, который часто заманивает его на край. Он говорит, что я удерживаю его от падения.

До меня он был бесцельным монстром.

Теперь он — мой монстр.

И та первая нестандартная встреча была тем, что держит меня на плаву по сей день.

Я была слишком вялой, слишком не в себе, чтобы даже думать о ком-то. Я ненавидела жизнь и себя, и это событие вернуло мои чувства в болезненной вспышке.

Мой психиатр сказал бы, что я нахожу себе оправдания. А я говорю: я нашла себя через этого дьявола.

Не всем девушкам нравится герой. Мне суждено было влюбиться в злодея.

Потому что я знаю, просто знаю, что он поставит меня выше всех. И себя в том числе.

Поэтому я хватаю его лицо и прижимаюсь губами к его губам. Обычно я не так откровенна в вопросах секса или привязанности, в основном потому, что мне нравится, когда он берет то, что хочет.

Так мы функционируем.

Но сейчас я хочу поцеловать его, показать ему, что даже если я буду бороться, я никогда и ни за что не хотела его.

Всегда хотела.

Всегда.

Он ворчит, прикусив мою нижнюю губу, а затем переворачивает нас, обхватив рукой мое горло.

— Я дал тебе выход, но ты отказалась. Теперь ты в полной заднице, детка.

— Кто сказал, что мне нужен выход? — Я ухмыляюсь.

— Это моя девочка. А теперь скажи мне то, что я хочу услышать.

Моя ладонь касается его щеки.

— Я твоя, мой монстр.

— И я твой, маленький кролик.

И тогда он показывает мне, насколько мы принадлежим друг другу.

Эпилог 2

Киллиан

ДВА ГОДА СПУСТЯ

Я понял, что в нашей с Глиндон жизни слишком много раздражающих людей.

Точнее, людей, которые считают, что это отличная идея — украсть у меня ее время.

Мой уровень терпимости к этому медленно, но верно иссякает, и я не могу нести ответственность за ад, который разразится, когда я достигну своего предела.

На самом деле, этот предел был полностью нарушен около двух лет назад, вскоре после начала наших отношений, но я совершил ошибку, пообещав посмотреть на вещи с ее точки зрения.

В то время это было единственное, что могло заставить ее доверять мне настолько, чтобы быть со мной. Но теперь я должен признать, что ей действительно нужны друзья.

Что она хочет, чтобы ее признавали такой, какая она есть.

Что как бы я ни хотел проводить каждое свободное мгновение, зарывшись глубоко внутри нее или просто держа ее в своих объятиях, ей нужно что-то столь же кощунственное, как прогулки с друзьями и коллегами и вся эта гребаная чехарда.

Но я понимаю.

Не совсем.

Даже не совсем.

Тем не менее, я позволяю ей эти раздражающие вещи, в основном потому, что она скучает по мне, и мне нравится, как она проявляет инициативу, когда скучает по мне. Как сегодня.

Я не видел ее целый день, и хотя это было не что иное, как пытка, я должен был кое-что спланировать.

Ранее я сказал ей, чтобы она встретила меня на вершине скалы, а потом спрятался за деревом.

И стал ждать.

Глин приезжает на пятнадцать минут раньше и глушит двигатель своей машины у дороги, но не выключает фары.

Мой маленький кролик идет прямо к обрыву, ее бедра плавно покачиваются. Сегодня на ней джинсовая куртка и платье — такое, что доходит до середины бедер и колышется при каждом движении. Она даже накрасила губы красной помадой — мой любимый цвет, мать его.

Для меня Глиндон — самая красивая женщина на земле. Каждый раз, когда я смотрю на нее, я вспоминаю, как она изменила мою жизнь.

Если бы не она, я бы давно скатился на деструктивный, преступный путь и никогда бы не открылся своей семье и не нашел бы с ней общий язык.

Мы с Гаретом не получим премию «Братья года», и я никогда не буду ласков с отцом, но мы садимся и разговариваем. Мы даже вернулись к охоте. Единственное занятие, которым мы втроем занимаемся вместе — несмотря на мамину нелюбовь к этому хобби.

Глиндон останавливается недалеко от обрыва, оглядывается по сторонам, вероятно, ищет меня. Воздух сегодня мягкий — ни ветра, ни грохота волн.

Ее волосы закрывают лицо, когда она достает свой телефон. Вскоре после этого мой телефон вибрирует в кармане. Вероятно, это сообщение от нее, спрашивает, здесь ли я.

Вместо того чтобы ответить словами, я открываю огромный контейнер, который принес с собой.

Мягкий желтый свет медленно осветляет мрачный утес, пока в воздухе роятся светлячки.

Глиндон смотрит вверх, и ее телефон забыт, поскольку она впала в транс. Я люблю, когда она в восторге, когда ее губы приоткрываются, а глаза расширяются. Это похоже на то, когда я бьюсь в ней, и она не может больше терпеть, но все равно наслаждается каждой секундой.

Желтый свет образует ореол вокруг нее, когда я подкрадываюсь к ней сзади. В тот момент, когда она чувствует мое дыхание на своей шее, она пугается и поворачивается так быстро, что поскальзывается.

Ослепленная, она сжимает мою грудь обеими руками, а ее телефон шмякается на землю.

— Эта сцена странно похожа на нашу первую встречу, — шепчу я.

— Ты напугал меня, — выдыхает она, определенно не так испуганно, как тогда.

— Ты доверяешь мне, детка?

Она делает паузу, ее дыхание учащается, прежде чем она отпускает меня. Я протягиваю руку и притягиваю ее назад, обхватывая ее талию.

Ее грудь прижимается к моей, и она ухмыляется.

— Это ответ на твой вопрос?

Я скрежещу челюстями.

— Больше так не делай.

— Тогда не задавай больше глупых вопросов. Зачем мне было оставаться с тобой все это время, если я не доверяла тебе?

— Мое обаяние?

— Ты даже не знаешь значения этого слова.

— Ты любишь меня?

Она вздыхает, качая головой.

— К сожалению.

— К сожалению?

— Да, я могла бы выбрать кого угодно другого, но это должен был быть ты.

— Чертовски верно. — Я откидываю ее волосы с лица. — Ты здесь рано.

— Ну, помнишь ту досадную фразу о том, как сильно я тебя люблю?

По этой причине я скучаю по тебе, когда не вижу тебя определенное время.

— Это действительно очень прискорбно.

— Но вид стоит того, чтобы подождать. Как тебе удалось собрать здесь всех этих светлячков?

— Я просто сделал это. Заслуживаю ли я награды за всю тяжелую работу?

— Ты сделал это, чтобы произвести на меня впечатление или ради награды?

— И то, и другое.

Она улыбается, качая головой.

— Что ты хочешь в награду?

— Выходи за меня, Глиндон.

Ее улыбка остается застывшей.

— Ч-что?

— Я хочу, чтобы ты вышла замуж за меня. Нам уже по двадцать одному году, а ты все еще не закончила свое образование, а я хочу продолжить обучение в магистратуре.

— Когда я говорю «что», я имею в виду, ты серьезно?

— Когда это я не был? Мы можем пожениться после того, как устроимся в карьере, если хочешь, а пока ты будешь носить мое кольцо на пальце.

Она, кажется, оправилась от шока, и редкий блеск застилает ее глаза.

— Когда ты вообще это планировал?

— После того, как я отвез тебя к своим родителям. Конечно, я бы женился на первой девушке, которую представил бы своим родным.

Она сужает глаза.

— Это было до или после анала? — Я усмехаюсь.

— Во время, детка.

Она пытается скрыть улыбку, но у нее не получается.

— Чертов извращенец.

— Это значит «да»?

— Ты даже не спросил.

— Если я спрошу, значит, ты сможешь сказать «нет», а ты знаешь, что я не принимаю это за ответ. Не об этом.

Она обхватывает меня за шею.

— Я думаю, что я обречена.

— Почему?

— Потому что думаю, что ты единственный мужчина, за которого я могла бы выйти замуж.

— Ты только что это поняла?

— О, заткнись. — Она смеется и целует меня в щеку. — Я выйду за тебя замуж, мой монстр.

— Хорошо. — Я надеваю ей на палец сделанное на заказ кольцо с моим именем. — Теперь ты официально моя.

Она смотрит на него под светом светлячков.

— Оно такое красивое. Спасибо.

— У меня есть лучший способ выразить мне свою благодарность. — Я хватаю ее за руку и тяну за собой.

Ей приходится бежать трусцой, чтобы выдержать мой темп, и обычно я замедляюсь, но сейчас я слишком нетерпелив для этой женщины.

Мне нужно быть внутри нее больше, чем мне нужна следующая порция кислорода.

Как только мы достигаем дерева, я прижимаю ее к нему — не настолько сильно, чтобы причинить ей боль, но достаточно, чтобы она поняла мое намерение.

Глиндон сглатывает.

— Мы на людях, Киллиан.

Я хватаю ее за бедра и притягиваю к своей эрекции.

— И что? Нам нужно отпраздновать нашу помолвку. — Я просовываю вторую руку под ее платье. — Кроме того, красная помада — это явное приглашение трахнуть этот рот, а ты уже надела платье, чтобы у меня был лучший доступ к твоей киске, не так ли?

Мои пальцы находят ее киску, и я делаю паузу.

— Что у нас тут, моя маленькая шлюшка? Нет трусиков?

— Я же говорила тебе, что скучала по тебе, — выдыхает она.

— Ты сводишь меня с ума, детка. — Я дразню ее клитор, и она со стоном откидывает голову к дереву. — Обхвати меня ногой за талию. Прижмись ко мне.

Обе ее руки и нога обхватывают мою шею и талию, но она все равно шепчет:

— Любой может увидеть.

— Нет, если они хотят остаться в живых. — Я освобождаю свой бушующий твердый член и поднимаю ее другую ногу. — Смотри на меня, когда я буду трахать тебя, детка.

Ее глаза встречаются с моими, полуприкрытые, почти закрытые, но они так полны огня, что я хочу пройти прямо сквозь них и почувствовать каждый ожог.

Я вгоняю в нее с нетерпением священника-целибата. Она сжимается вокруг моего члена со вздохом, ее тело прижимается к моему.

Может, мне стоит заставить ее скучать по мне в будущем? Если подумать, то нет. Я все еще переживаю ломку после всего лишь одного дня.

Мои пальцы обхватывают ее шею, и она крепче прижимается ко мне. Ей нравится, когда я душу ее, пока трахаю ее, моя Глиндон. Она сказала мне, что это заставляет ее терять контроль, потому что это я.

Потому что она доверяет мне.

Я увеличиваю ритм, пока ее стоны и вздохи удовольствия не начинают эхом отдаваться вокруг нас, кружась вместе со светлячками и тишиной ночи.

— Ты станешь моей женой. — Толчок. — Моим партнером. — Толчок. — Моим всем.

— Да, да. — Ее голос ломается от силы моих толчков в нее.

— Однажды я заполню эту киску своей спермой, и ты родишь мне детей, правда, детка?

Ее глаза блестят, когда она стонет:

— Да!

Ее оргазм вызывает во мне смесь эмоций. Может быть, это капитуляция, или тот факт, что на ней теперь мое кольцо, или то, что никто и ничто не отнимет ее у меня. А может быть, это обещание, что в будущем я наполню ее своим ребенком.

Какова бы ни была причина, я со стоном проникаю в нее до конца.

Глиндон прижимается ко мне, ее пальцы гладят меня по щеке, а губы покрывает девичья, счастливая улыбка.

— Я люблю тебя, мой монстр.

— И я люблю тебя, детка.

Больше, чем она когда-либо сможет понять, подумать или узнать. Я люблю ее до безумия.

КОНЕЦ

Следующая книга цикла «Наследие богов» — «Бог Боли».

Вся информация о новых книгах Рины Кент https://t.me/dreambooks1