Коротко об авторе

Автор фотографии © Шейн Леонард

Стивен Кинг — автор более семидесяти книг, все они являются мировыми бестселлерами. Среди его последних работ — «Билли Саммерс», «Если будет кровоточить» и «Институт».

Многие из его работ были превращены в знаменитые фильмы, сериалы и трансляции, в том числе «Останься со мной» и «Искупление в Шоушенке», который является самым рейтинговым фильмом IMDb всех времен.

Он является лауреатом премии Ассоциации аудиоиздателей за пожизненные достижения за 2020 год, премии PEN America Literary Service Award за 2018 год, Национальной медали искусств за 2014 год и медали Национального книжного фонда за 2003 год за выдающийся вклад в американскую литературу. Он живет в Бангоре, штат Мэн, со своей женой, писательницей Табитой Кинг.

Произведения Стивена Кинга

РОМАНЫ И ПОВЕСТИ:

Кэрри

Салем

Сияющий

Противостояние

Мертвая зона

Воспламеняющая взглядом

Куджо

Цикл оборотня

Кристина

Кладбище домашних животных

Оно

Глаз дракона

Мизери

Томмикнокеры

Темная Половина

Необходимые Вещи

Игра Джеральда

Долорес Клейборн

Бессонница

Роза Марена

Отчаяние

Мешок с костями

Девушка, которая Любила Тома Гордона

Ловец снов

Почти как «бьюик»

Мобильник

История Лизи

Дьма-Ки

Под куполом

11.22.63

Доктор Сон

Мистер Мерседес

Возрождение

Кто нашёл, берёт себе

Пост сдал

Гвенди и ее шкатулка (совместно с Ричардом Чизмаром)

Спящие красавицы (с Оуэном Кингом)

Чужак (Аутсайдер)

На подъёме

Институт

Билли Саммерс

Последнее задание Гвенди (с Ричардом Чизмаром)

Темная башня:

Темная Башня I: Стрелок

Темная башня II: Собрать Трех

Темная Башня III: Пустынные земли

Темная башня IV: Колдун и кристалл

Темная башня V: Волки Каллы

Темная башня VI: Песнь Сюзанны

Темная башня VII: Темная башня

Ветер в замочной скважине: Роман о Темной башне

Под псевдонимом Ричарда Бахмана

Худеющий

Бегущий человек

Книги Бахмана

Регуляторы

Блейз

СБОРНИКИ РАССКАЗОВ:

Ночная смена

Времена года

Команда скелетов

Четыре часа после полуночи

Ночные кошмары и фантастические сновидения

Сердца в Атлантиде

Все возможно

После заката

Стивен Кинг идет в кино

Тьма, — и больше ничего

Лавка дурных снов

Если оно кровоточит

ПУБЛИЦИСТИКА:

Пляска смерти

Как писать книги

СКАЗКА

Думаю о РЭГ, ЭРБ и конечно же ГФЛ[1]

И всегда позволяйте своей совести быть вашим проводником.

Голубая Фея

Глава первая

Чертов Мост. Чудо. Вой.

1

Я уверен, что смогу рассказать эту историю. Я также уверен, что никто в это не поверит. Меня это вполне устраивает. Рассказать об этом будет достаточно. Моя проблема – и я уверен, что она есть у многих писателей, а не только у новичков вроде меня, – заключается в том, чтобы решить, с чего начать.

Моя первая мысль была о сарае, потому что именно там на самом деле начались мои приключения, но потом я понял, что сначала мне придется рассказать о мистере Боудиче и о том, как мы сблизились. Только этого никогда бы не случилось, если бы не чудо, случившееся с моим отцом. Можно сказать, самое обыкновенное чудо, которое случилось со многими тысячами мужчин и женщин с 1935 года, но ребенку это казалось чудом.

Только это тоже неподходящее место, потому что я не думаю, что моему отцу понадобилось бы чудо, если бы не этот чертов мост. Так вот с чего мне нужно начать, с проклятого моста Сикамор-стрит. И теперь, думая об этих вещах, я вижу четкую нить, ведущую сквозь годы к мистеру Боудичу и сараю с висячим замком за его ветхим старым викторианским домом.

Но нить легко порвать. Так что не нить, а цепочка. Очень сильный. И я был ребенком с кандалами, зажатыми вокруг его запястья.

2

Река Литтл-Румпл протекает через северную оконечность Сентри-Рест (известная местным жителям как Сентри), и до 1996 года, когда я родился, через нее был перекинут деревянный мост. Это было в тот год, когда государственные инспекторы из Департамента дорожного транспорта осмотрели его и сочли небезопасным. Мой отец сказал, что люди в нашей части Сентри знали это с 82-го года. Мост был выставлен на продажу за десять тысяч фунтов, но горожане с полностью загруженным пикапом в основном избегали его, предпочитая объездную магистраль, что было раздражающим и отнимающим много времени объездом. Мой папа говорил, что даже в машине можно почувствовать, как доски дрожат, трясутся и грохочут под тобой. Это было опасно, государственные инспекторы были правы в этом, но вот в чем ирония: если бы старый деревянный мост никогда не заменили стальным, моя мать могла бы быть все еще жива.

Маленький Румпель действительно маленький, и установка нового моста не заняла много времени. Деревянный пролет был снесен, а новый был открыт для движения в апреле 1997 года.

«Мэр разрезал ленточку, отец Кофлин благословил эту чертову штуку, и все», — сказал мой отец однажды вечером. В то время он был изрядно пьян. — Для нас это было не слишком большим благословением, Чарли, не так ли?

Он был назван мостом Фрэнка Эллсворта в честь героя родного города, погибшего во Вьетнаме, но местные жители называли его просто мостом Сикамор-стрит. Сикамор–стрит с обеих сторон была вымощена красивым и гладким камнем, но настил моста — сто сорок два фута длиной – представлял собой стальную решетку, которая издавала гудящий звук, когда по ней проезжали машины, и грохот, когда по ней проезжали грузовики – что они могли сделать, потому что мост теперь оценивался в шестьдесят тысяч фунтов. Недостаточно большой для груженого полуприцепа, но дальнобойщики все равно никогда не пользовались Сикамор-стрит.

Каждый год в городском совете велись разговоры о том, чтобы вымостить площадку и добавить хотя бы один тротуар, но с каждым годом казалось, что есть и другие места, где деньги нужны более срочно. Я не думаю, что тротуар спас бы мою мать, но мощение могло бы это сделать. Нет никакого способа узнать, не так ли?

Этот чертов мост.

3

Мы жили на полпути вверх по холму Сикамор-стрит, примерно в четверти мили от моста. На другой стороне был небольшой магазин товаров первой необходимости под названием «Зип Март». В нем продавались все обычные товары, от моторного масла до Чудо-хлеба и пирожных «Маленькая Дебби», но также продавалась жареная курица, приготовленная владельцем, мистером Элиадесом (известным в округе как мистер Живчик). Эта курица была именно такой, как гласила вывеска в витрине: ЛУЧШАЯ В СТРАНЕ. Я до сих пор помню, как это было вкусно, но после смерти мамы я так и не съел ни кусочка. Я бы подавился, если бы попытался.

Однажды в субботу в ноябре 2003 года – городской совет в очередной раз обсуждал вопрос о прокладке тротуара на мосту и решил, что это может подождать еще год – моя мама сказала нам, что собирается сходить в «Зиппи» и приготовить нам на ужин жареного цыпленка. Мы с отцом смотрели футбольный матч, шедший в колледже.

— Ты должна взять машину, — сказал папа. — Собирается дождь.

— Мне нужно размяться, — сказала мама, — но я надену плащ Красной Шапочки.

И это то, во что она была одета, когда я видел ее в последний раз. Капюшон не был поднят, потому что дождя еще не было, поэтому ее волосы рассыпались по плечам. Мне было семь лет, и я думал, что у моей мамы самые красивые в мире рыжие волосы. Она увидела, что я смотрю на нее через окно, и помахала мне рукой. Я помахал в ответ, затем переключил свое внимание на телевизор, когда ЛГУ вел машину. Жаль, что я не смотрел дольше, но я не виню себя. Вы никогда не знаете, где находятся лазейки в вашей жизни, не так ли?

Это была не моя вина, и это была не вина папы, хотя я знаю, что он винил себя, думал, если бы он только поднял свою толстую задницу и подвез ее до этого чертова магазина. Вероятно, это тоже не было виной человека в грузовике с сантехникой. Копы сказали, что он был трезв, и он поклялся, что соблюдал ограничение скорости, которое составляло 25 в нашей жилой зоне. Папа сказал, что даже если бы это было правдой, мужчина, должно быть, отвел глаза от дороги, хотя бы на несколько секунд. Папа, вероятно, был прав насчет этого. Он был специалистом по страховым случаям и однажды сказал мне, что единственный чистый несчастный случай, о котором он когда-либо слышал, — это человек в Аризоне, который погиб, когда метеорит попал ему в голову.

— Всегда есть кто-то виноватый, — сказал папа. Что не то же самое, что обвинять.

— Ты винишь человека, который сбил маму? – спрашивал я.

Он подумал об этом. Поднес бокал к губам и выпил. Это было через шесть или восемь месяцев после смерти мамы, и он почти отказался от пива. К тому времени он уже был человеком Гилби.

— Я стараюсь этого не делать. И в основном я могу это сделать, если только не проснусь в два часа ночи, когда в постели никого, кроме меня. Тогда я виню его.

4

Мама спустилась с холма. Там, где заканчивался тротуар, был знак. Она прошла мимо указателя и пересекла мост. К тому времени уже стемнело и начал моросить дождь. Она зашла в магазин, и Ирина Элиадес (конечно, известная как миссис Живчик) сказала ей, что через три минуты, самое большее через пять, появится еще курица. Где-то на Пайн-стрит, недалеко от нашего дома, водопроводчик только что закончил свою последнюю работу в ту субботу и укладывал инструменты в кузов своего фургона.

Курица вышла горячей, хрустящей и золотистой. Миссис Зиппи упаковала восемь порций и дала маме еще одно крылышко, чтобы она съела его по дороге домой. Мама поблагодарила ее, расплатилась и остановилась, чтобы посмотреть на стойку с журналами. Если бы она этого не сделала, то, возможно, прошла бы весь путь по мосту – кто знает? Фургон водопроводчика, должно быть, сворачивал на Сикамор-стрит и начинал спускаться с холма длиной в милю, пока мама просматривала последний номер «Пипл».

Она положила его на место, открыла дверь и сказала миссис Зиппи через плечо:

— Спокойной ночи.

Она могла бы закричать, когда увидела, что фургон собирается ее сбить, и Бог знает, о чем она могла подумать, но это были последние слова, которые она когда-либо произносила. Она вышла. К тому времени моросил холодный и устойчивый дождь, серебристые полосы в свете единственного уличного фонаря на стороне Зип-Март моста.

Жуя куриное крылышко, моя мама вышла на стальную палубу. Фары выхватили ее из темноты и отбросили ее тень далеко позади. Водопроводчик прошел мимо знака на другой стороне, того, который гласит: «ПОВЕРХНОСТЬ МОСТА ЗАМЕРЗАЕТ ПЕРЕД ДОРОГОЙ!» ПОЖАЛУЙСТА, БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ! Смотрел ли он в зеркало заднего вида? Может быть, проверяет сообщения на его телефоне? Он сказал «нет» обоим, но когда я думаю о том, что случилось с ней той ночью, я всегда вспоминаю, как мой отец говорил, что единственный чистый несчастный случай, о котором он когда-либо слышал, — это человек, которому метеорит попал в голову.

Там было достаточно места; стальной мост был немного шире, чем деревянная версия. Проблема заключалась в стальной решетке. Он увидел мою мать на полпути через мост и нажал на тормоз не потому, что превышал скорость (по крайней мере, так он сказал), а чисто инстинктивно. Стальная поверхность начала замерзать. Грузовик с панелями занесло, и он начал заваливаться набок. Моя мать вжалась в перила моста, уронив свой маленький кусочек курицы. Грузовик с панелями проехал дальше, ударил ее, и она закружилась по рельсам, как волчок. Я не хочу думать о тех частях ее тела, которые были оторваны в том смертельном вращении, но иногда я бессилен не думать об этом. Все, что я знаю, это то, что нос грузовика с панелями в конце концов въехал в опору моста рядом с «Зип-Мартом» со стороны моста. Часть ее ушла в Маленький Румпель. Большая часть ее осталась на мостике.

Я ношу нашу фотографию в своем бумажнике. Мне было, может быть, три года, когда она была сделано. Я у нее на бедре. Одна из моих рук в ее волосах. У нее были красивые волосы.

5

Дерьмовое Рождество в том году. Тебе лучше поверить в это.

Я помню прием после похорон. Это было у нас дома. Мой отец был там, приветствовал людей и принимал соболезнования, а потом он ушел. Я спросил его брата, моего дядю Боба, где он.

— Ему пришлось лечь, — сказал дядя Боб. — Он был действительно измотан, Чарли. Почему бы тебе не выйти на улицу и не поиграть?»

Никогда в жизни мне так не хотелось играть, но я вышел на улицу. Я прошел мимо группы взрослых, которые вышли на улицу покурить, и услышал, как один из них сказал:

— Бедняга, пьян в стельку.

Даже тогда, глубоко скорбя по своей матери, я знал, о ком они говорили.

До смерти мамы мой отец был тем, кого я бы назвал «постоянным пьяницей». Я был всего лишь маленьким ребенком во втором классе, так что, полагаю, вы должны отнестись к этому с недоверием, но я стою на своем. Я никогда не слышал, чтобы он что-то невнятно говорил, он не спотыкался, не ходил по барам и никогда не поднимал руку на меня или мою мать. Он приходил домой со своим портфелем, и мама давала ему выпить, обычно мартини. У нее тоже был такой же мартини. Вечером, пока мы смотрели телевизор, он мог выпить пару кружек пива. Вот и все.

Все изменилось после проклятого моста. Он был пьян после похорон (в стельку), пьян на Рождество и пьян в канун Нового года (который, как я узнал позже, такие люди, как он, называют Любительским вечером). В течение недель и месяцев после того, как мы потеряли ее, он большую часть времени был пьян. В основном дома. Он по-прежнему не ходил по ночам в бары («Слишком много таких придурков, как я», — сказал он однажды), и он по-прежнему ни разу не поднял на меня руку, но выпивка вышла из-под контроля. Теперь я это знаю; тогда я просто принял это. Дети так делают. Собаки тоже.

Я обнаружил, что сам готовлю себе завтрак два раза в неделю, потом четыре, потом почти все время. Я ел «Альфа-Битс» или «Эппл Джэкс» на кухне и слышал, как он храпит в спальне – храпит огромная моторная лодка. Иногда он забывал побриться перед уходом на работу. После ужина (все чаще это был ужин на вынос) я прятала ключи от его машины. Если ему нужна была свежая бутылка, он мог спуститься в «Зиппи» и взять ее. Иногда я беспокоился о том, что он столкнется с машиной на чертовом мосту, но не слишком сильно. Я был уверен (по крайней мере, почти уверен), что оба моих родителя не могли быть уничтожены в одном и том же месте. Мой отец работал в страховой компании, и я знал, что такое актуарные таблицы: вычисление шансов.

Он был хорош в своей работе, мой отец, и он катался на коньках больше трех лет, несмотря на то, что пил. Получал ли он предупреждения на работе? Я не знаю, но, вероятно. Был ли он остановлен за неосторожное вождение, когда во второй половине дня началось пьянство? Если так, то, возможно, его отпустили с предупреждением. Сделать это, вероятно, потому, что он знал всех копов в городе. Иметь дело с копами было частью его работы.

В течение этих трех лет в нашей жизни был определенный ритм. Может быть, не очень хороший ритм, не тот, под который вы хотели бы танцевать, но на который я мог бы рассчитывать. Я возвращался домой из школы около трех. Мой отец появлялся около пяти, уже успев немного выпить (он не ходил по ночам в бары, но позже я узнал, что он был завсегдатаем таверны Даффи по дороге домой с работы). Он приносил пиццу, или тако, или китайскую еду из Джой Фан. Бывали вечера, когда он забывал, и мы заказывали … или, скорее, я бы так и сделал. А после ужина начиналась настоящая попойка. В основном джин. Другие напитки, если джин закончился. Иногда по ночам он засыпал перед телевизором. Иногда по ночам он, спотыкаясь, входил в спальню, оставляя мне свои ботинки и мятый пиджак. Время от времени я просыпался и слышал, как он плачет. Довольно ужасно слышать это посреди ночи.

Крах произошел в 2006 году. Это были летние каникулы. В десять утра у меня была игра в Лиге креветок – я сделал два хоум-рана[2] и сделал потрясающий улов. Я вернулся домой сразу после полудня и обнаружил, что мой отец уже там, сидит в своем кресле и смотрит телевизор, где старые кинозвезды устраивали дуэль на лестнице какого-то замка. Он был в трусах и потягивал белый напиток, который, как мне показалось, пах как натуральный гилбис [3]. Я спросил его, что он делает дома.

Все еще глядя на бой на мечах и почти не запинаясь, он сказал:

— Кажется, я потерял работу, Чарли. Или, если я могу процитировать Бобкэта Голдтуэйта [4], я знаю, где это находится, но это делает кто-то другой. Или скоро будет.

Я думал, что не знаю, что сказать, но слова все равно слетели с моих губ.

— Из-за твоего пьянства.

— Я собираюсь бросить, — сказал он.

Я просто указал на стакан. Потом я пошел в свою спальню, закрыл дверь и начал плакать.

Он постучал в мою дверь.

— Можно мне войти?

Я не ответил. Я не хотел, чтобы он слышал, как я рыдаю.

— Да ладно тебе, Чарли. Я вылил его в раковину.

Как будто я не знал, что остаток бутылки будет на кухонном столе. И еще один в винном шкафу. Или два. Или три.

— Ну же, Чарли, что скажешь?

Я ненавидел невнятность в его голосе.

— Пошел ты, пап.

Я никогда в жизни не говорил ему ничего подобного, и мне вроде как хотелось, чтобы он вошел и дал мне пощечину. Или объятия. Во всяком случае, что-то. Вместо этого я услышала, как он шаркает на кухню, где его должна была ждать бутылка «Гилби».

Он спал на диване, когда я, наконец, вышел. Телевизор все еще был включен, но приглушен. Это был какой-то другой черно-белый фильм, на этот раз со старыми автомобилями, мчащимися по тому, что, очевидно, было съемочной площадкой. Папа всегда смотрел TCM[5], когда пил, если только я не был дома и не настаивал на чем-то другом. Бутылка стояла на кофейном столике, почти пустая. Я вылил то, что осталось, в раковину. Я открыл шкафчик с напитками и подумал о том, чтобы вылить все остальное, но, глядя на джин, виски, водку, кофейный бренди, я просто устал. Вы бы не подумали, что десятилетний ребенок может так устать, но я устал.

На ужин я поставил в микроволновку замороженный обед Stouffer's[6] – бабушкину куриную запеканку, наше любимое блюдо, – и разбудила его, пока он готовился. Он сел, огляделся, как будто не знал, где находится, а затем начал издавать эти ужасные пыхтящие звуки, которых я никогда раньше не слышал. Он поплелся в ванную, прикрывая рот руками, и я услышал, как его вырвало. Мне казалось, что это никогда не прекратится, но в конце концов это произошло. Зазвенела микроволновка. Я достал курицу из духовки, используя прихватки с надписью «ХОРОШО ГОТОВЛЮ» слева и «ВКУСНО ЕМ» справа – один раз забываешь воспользоваться этими прихватками, когда достаешь что-то горячее из духовки, и больше никогда не забываешь. Я положил немного на наши тарелки, а затем пошел в гостиную, где папа сидел на диване, опустив голову и сцепив руки на затылке.

— Ты можешь есть?

Он поднял глаза.

— Может быть. Если ты принесешь мне пару таблеток аспирина.

В ванной воняло джином и чем-то еще, возможно, бобовым соусом, но, по крайней мере, он собрал все это в миску и смыл. Я опрыскал освежителем вокруг, затем принес ему пузырек с аспирином и стакан воды. Он взял три и поставил стакан туда, где раньше стояла бутылка «Джилби». Он посмотрел на меня с выражением, которого я никогда раньше не видел, даже после смерти мамы. Мне неприятно это говорить, но я собираюсь это сделать, потому что это то, что я тогда подумал: это было выражение собаки, которая нагадила на пол.

— Я мог бы поесть, если бы ты меня обнял.

Я обнял его и сказал, что сожалею о том, что сказал.

— Все в порядке. Наверное, я это заслужил.

Мы пошли на кухню и съели столько бабушкиной куриной запеканки, сколько смогли, а это было не так уж много. Собирая наши тарелки в раковину, он сказал мне, что собирается бросить пить, и в те выходные он это сделал. Он сказал мне, что в понедельник собирается начать искать работу, но он этого не сделал. Он сидел дома, смотрел старые фильмы по TCM, и когда я вернулся домой с бейсбольной тренировки и полуденного заплыва в бассейне, он был почти вменяем.

Он увидел, что я смотрю на него, и просто покачал головой.

— Завтра. Завтра. Я абсолютно точно обещаю.

-Я называю это чушью собачьей, — сказал я и пошел в свою комнату.

6

Это было худшее лето в моем детстве. Было ли это хуже, чем после смерти твоей матери? вы могли бы спросить, и я бы сказал «да», потому что он был единственным родителем, который у меня остался, и потому что все это, казалось, происходило в замедленной съемке.

Он действительно предпринял нерешительные попытки найти работу в страховом бизнесе, но из этого ничего не вышло, даже когда он побрился, принял ванну и оделся для успеха. Я думаю, слухи ходят повсюду.

Счета поступали и громоздились на столе в прихожей нераспечатанными. По крайней мере, от него. Я был тем, кто открывал их, когда стопка становилась слишком высокой. Я положил их перед ним, и он выписал чеки, чтобы покрыть их. Я не знал, когда эти чеки начнут приходить в норму из-за НЕХВАТКИ СРЕДСТВ, и не хотел знать. Это было все равно, что стоять на мосту и представлять, как на тебя несется неуправляемый грузовик. Интересно, какими будут твои последние мысли перед тем, как он раздавит тебя насмерть.

Он устроился на неполный рабочий день на автомойку «Джиффи» рядом с выездом на магистраль. Это продолжалось неделю, потом он либо уволился, либо его уволили. Он не сказал мне, что именно, а я не спрашивал.

Я попал в команду всех звезд Лиги креветок, но мы вылетели в первых двух играх турнира с двойным выбыванием. В регулярном чемпионате я сделал шестнадцать хоум-ранов, я был лучшим силовым нападающим «Стар Маркет», но в этих двух играх я семь раз наносил удары, один раз по мячу в грязи, а один раз сделал подачу так далеко над головой, что мне понадобился бы лифт, чтобы войти в контакт. Тренер спросил, что со мной не так, и я сказал, что ничего, ничего, просто оставьте меня в покое. Я тоже занимался плохим дерьмом – иногда с другом, иногда сам по себе.

И не очень хорошо спал. Мне не снились кошмары, как после смерти матери, я просто не мог заснуть, иногда до полуночи или часа ночи. Я начал переворачивать свои часы, чтобы мне не приходилось смотреть на цифры.

Я не то чтобы ненавидел своего отца (хотя уверен, что со временем пришел бы в себя), но я испытывал к нему презрение. Слабый, слабый, думала я, лежа в постели и слушая его храп. И, конечно, мне было бы интересно, что с нами будет. За машину было заплачено, и это было хорошо, но за дом — нет, и размер этих платежей привел меня в ужас. Сколько пройдет времени, прежде чем он перестанет получать ежемесячный доход? Это время, несомненно, наступит, потому что ипотеке оставалось еще девять лет, и не было никакого способа, чтобы деньги продержались так долго.

Бездомный, подумал я. Банк заберет дом, как в «Гроздьях гнева», и мы останемся бездомными.

Я видел бездомных в центре города, их было много, и когда я не мог заснуть, мои мысли обращались к ним. Я много думал об этих городских скитальцах. Носили старую одежду, которая мешковато сидела на их тощих телах или растягивалась на полных. Кроссовки скреплены клейкой лентой. Кривые очки. Длинные волосы. Безумные глаза. Пьяное дыхание. Я думал о том, как мы спали в нашей машине у старых железнодорожных вокзалов или на парковке Walmart среди внедорожников. Я подумала о своем отце, толкающем тележку с покупками, полную всего, что у нас осталось. Я всегда видела в этой корзинке свой прикроватный будильник. Я не знаю, почему это ужаснуло меня, но так оно и было.

Довольно скоро я вернусь в школу, бездомный я или нет. Некоторые ребята из моей команды, вероятно, начали бы называть меня Чарли-Страйк-Аут. Что было бы лучше, чем Соковыжималка «Малыш Чарли», но сколько времени прошло, прежде чем это вошло в моду? Люди на нашей улице уже знали, что Джордж Рид больше не ходит на работу, и они почти наверняка знали почему. Я не обманывал себя на этот счет.

Мы никогда не были церковной семьей или вообще религиозными в каком-либо общепринятом смысле. Однажды я спросил маму, почему мы не ходим в церковь – не потому ли, что она не верит в Бога? Она сказала мне, что да, но ей не нужен был служитель (или священник, или раввин), чтобы сказать ей, как верить в Него. Она сказала, что для этого ей нужно было только открыть глаза и осмотреться. Папа сказал, что он был воспитан баптистом, но бросил ходить, когда его церковь стала больше интересоваться политикой, чем Нагорной проповедью.

Но однажды вечером, примерно за неделю до того, как снова должны были начаться занятия в школе, мне пришло в голову помолиться. Желание было настолько сильным, что это было настоящее принуждение. Я опустился на колени рядом со своей кроватью, сложил руки, зажмурился и помолился, чтобы мой отец бросил пить.

— Если ты сделаешь это для меня, кем бы ты ни был, я кое-что сделаю для тебя, — сказал я. -Обещаю и надеюсь умереть, если не сдержу его. Ты просто покажи мне, чего ты хочешь, и я это сделаю. Я клянусь.

Потом я вернулся в постель и, по крайней мере, в ту ночь проспал до утра.

7

До того, как его уволили, папа работал в «Оверленд Нэшнл Иншуранс». Это большая компания. Вы, наверное, видели их рекламу с Биллом и Джилл, говорящими верблюдами. Очень забавная штука. Папа часто говорил:

— Все страховые компании используют рекламу «ха-ха», чтобы привлечь внимание, но смех прекращается, как только застрахованный подает иск. Вот тут-то я и вмешиваюсь. Я занимаюсь регулированием претензий, а это значит – никто не говорит этого вслух, – что я должен снизить договорную сумму. Иногда я так и делаю, но вот вам секрет – я всегда начинаю на стороне истца. Если, конечно, я не найду причин этого не делать.

Штаб-квартира «Оверленд» на Среднем Западе находится на окраине Чикаго, в том месте, которое папа называл Страховой аллеей. В те дни, когда он ездил на работу, до Сентри было всего сорок минут езды, а при интенсивном движении — час. В одном этом офисе работало по меньшей мере сто специалистов по урегулированию претензий, и однажды в сентябре 08-го к нему пришел один из агентов, с которыми он раньше работал. Его звали Линдси Франклин. Папа называл его Линди. Это было ближе к вечеру, и я сидела за кухонным столом, делая домашнее задание.

Тот день начался незабываемо дерьмово. В доме все еще слабо пахло дымом, несмотря на то, что я опрыскал освежителем. Папа решил приготовить на завтрак омлет. Одному богу известно, почему он встал в шесть утра или почему решил, что мне нужен омлет, но он уходил в ванную или включал телевизор и забывал о том, что было на плите. Без сомнения, все еще наполовину заряженный с прошлой ночи. Я проснулся от воя детектора дыма, побежал на кухню в нижнем белье и обнаружил, что дым поднимается облаком. То, что лежало на сковороде, было похоже на обугленное бревно.

Я соскреб его в мусоропровод и съел яблочные оладьи. На папе все еще был фартук, что выглядело глупо. Он попытался извиниться, и я что-то пробормотал, просто чтобы заставить его заткнуться. Что я помню о тех неделях и месяцах, так это то, что он всегда пытался извиниться, и это сводило меня с ума.

Но это был также незабываемо хороший день, один из лучших дней, из-за того, что произошло в тот день. Вы, вероятно, намного опередили меня в этом, но я все равно расскажу вам, потому что я никогда не переставал любить своего отца, даже когда он мне не нравился, и эта часть истории делает меня счастливым.

Линди Франклин работал на «Оверленд». Он также был выздоравливающим алкоголиком. Он не был одним из агентов по претензиям, которые были особенно близки с моим отцом, вероятно, потому, что Линди никогда не заходил в таверну Даффи после работы с другими парнями. Но он знал, почему мой отец потерял работу, и решил что-то с этим сделать. По крайней мере, попробовать. Он совершил то, что, как я позже узнал, называется визитом Двенадцатого шага[7]. У него была назначена куча встреч по претензиям в нашем городе, и как только он закончил с ними, он решил заехать к нам. Позже он сказал, что чуть не передумал, потому что у него не было поддержки (выздоравливающие алкоголики обычно посещают «Двенадцатую ступень» с партнером, вроде как мормоны), но потом он сказал, какого черта, и посмотрел наш адрес на своем телефоне. Мне не нравится думать, что могло бы случиться с нами, если бы он решил этого не делать. Я бы никогда не оказался в сарае мистера Боудича, это точно.

Мистер Франклин был одет в костюм с галстуком. У него была острая стрижка. Папа – небритый, в расстегнутой рубашке, босиком – представил нас. Мистер Франклин пожал мне руку, сказал, что очень рад со мной познакомиться, затем спросил, не пойду ли я прогуляться, чтобы он мог поговорить с моим отцом наедине. Я пошел довольно охотно, но окна все еще были открыты после катастрофы с завтраком, и я слышал довольно много из того, что сказал мистер Франклин. Особенно мне запомнились две вещи. Папа сказал, что пил потому, что все еще очень скучал по Джейни. И мистер Франклин сказал:

— Если бы выпивка вернула ее к жизни, я бы сказал, что все в порядке. Но этого не произойдет, и что бы она почувствовала, если бы увидела, как ты и твой мальчик живете сейчас?

Еще он сказал:

— Разве тебе не надоело быть больным и уставшим?

Вот тогда-то мой отец и заплакал. Обычно я ненавидел, когда он так делал (слабый, слабый), но я подумал, что, может быть, этот плач был другим.

8

Вы знали все, что должно было произойти, и, вероятно, вам известна и остальная часть истории. Я уверен, что вы так и делаете, если сами выздоравливаете или знаете кого-то, кто выздоравливает. В тот вечер Линди Франклин повел папу на собрание анонимных алкоголиков. Когда они вернулись, мистер Франклин позвонил своей жене и сказал, что останется на ночь у друга. Он спал на нашем раскладном диване, а на следующее утро повел папу на встречу в семь утра под названием «Трезвый восход». Это стало регулярным собранием папы, и именно там он получил свой медальон анонимных алкоголиков за первый год. Я прогулял школу, чтобы отдать его ему, и в тот раз я был единственной, кто немного поплакал. Никто, казалось, не возражал; на этих собраниях много рыданий. После этого папа обнял меня, и Линди тоже. К тому времени я уже называл его по имени, потому что он часто бывал рядом. Он был спонсором моего отца в этой программе.

Это было чудо. Теперь я много знаю об анонимных алкоголиках и знаю, что это случается с мужчинами и женщинами по всему миру, но мне это все равно казалось чудом. Папа не получил свой первый медальон ровно через год после звонка Линди «Двенадцатый шаг», потому что у него было несколько промахов, но он признался в них, и люди из АА сказали то, что они всегда говорят, продолжайте возвращаться, и он сделал, и последний промах – одно пиво из шести банок. он вылил воду в раковину – это было как раз перед Хэллоуином 2009 года. Когда Линди выступал на первой годовщине папы, он сказал, что многим людям предлагают программу, но они никогда ее не получают. Он сказал, что папа был одним из счастливчиков. Может быть, это было правдой, может быть, моя молитва была просто совпадением, но я предпочел верить, что это не так. В АА вы можете верить во что хотите. Это в том, что выздоравливающие алкоголики называют «Большой книгой».

И я должен был сдержать обещание.

9

Единственными собраниями, на которые я ходил, были папины юбилейные собрания, но, как я уже сказал, Линди часто была рядом, и я подхватил большинство лозунгов, которые всегда выкрикивают люди АА. Мне понравились «нельзя превратить соленый огурец обратно в огурец» и «Бог не делает мусор», но одна из них запомнилась мне – и запомнилась по сей день – это то, что однажды вечером Линди сказала папе, когда папа говорил обо всех неоплаченных счетах и о том, как он боялся потерять деньги. дом. Линди сказала, что то, что мой отец протрезвел, было чудом. Затем он добавил:

— Но чудеса — это не волшебство.

Через шесть месяцев после протрезвления папа снова подал заявление в «Оверленд», и при поддержке Линди Франклин и некоторых других, включая его старого босса, того, кто подставил его, он получил свою работу обратно, но он был на испытательном сроке и знал это. Это заставляло его работать в два раза усерднее. Затем, осенью 2011 года (два года трезвости), у него была дискуссия с Линди, которая длилась так долго, что Линди снова заснул на раскладном диване. Папа сказал, что хочет стать независимым, но он не сделает этого без благословения Линди. Убедившись, что папа не начнет пить снова, если его новый бизнес потерпит крах – во всяком случае, настолько, насколько это возможно; восстановление тоже не ракетостроение, – Линди сказала ему идти вперед и попробовать.

Папа усадил меня и объяснил, что это значит: работать без сети.

— Так что ты об этом думаешь?

— Я думаю, тебе следует попрощаться с этими говорящими верблюдами, — сказал я ему, и это заставило его рассмеяться. Тогда я сказал то, что должен был. — Но если ты снова начнешь пить, ты все испортишь.

Две недели спустя он уведомил «Оверленд» о своем увольнении, а в феврале 2012 года вывесил свою вывеску в крошечном офисе на Мейн-стрит: Джордж Рид, следователь и независимый специалист по претензиям.

Он не проводил много времени в этой дыре в стене; в основном он колотил по тротуару. Он разговаривал с копами, он разговаривал с поручителями («Всегда есть зацепки», — сказал он), но в основном он разговаривал с адвокатами. Многие из них знали его по работе в «Оверленде» и знали, что он на площади. Они давали ему задания – самые сложные, когда крупные компании либо резко снижали сумму, которую они были готовы заплатить, либо вообще отказывали в удовлетворении иска. Он работал долго, очень долго. Почти каждый вечер я приходил домой в пустой дом и сам готовил себе ужин. Я не возражал. Сначала, когда мой отец, наконец, вошел, я обняла его, чтобы тайком понюхать его дыхание, чтобы уловить незабываемый аромат джина Гиллбис. Однако через некоторое время я просто обнял его. И он редко пропускал Трезвую встречу на Рассвете.

Иногда Линди приходила на обед по воскресеньям, обычно принося еду на вынос, и мы втроем смотрели «Медведей»[8] по телевизору или «Уайт Сокс»"[9], если был бейсбольный сезон. В один из таких вечеров мой отец сказал, что бизнес растет с каждым месяцем.

-Дело пошло бы быстрее, если бы я чаще становился на сторону истца в делах о скольжении и падении, но так много из них плохо пахнут.

— Расскажи мне об этом, — попросила Линди. — Вы могли бы получить краткосрочную прибыль, но в конце концов эта работа укусит вас за задницу.

Как раз перед началом моего последнего года обучения в средней школе Хиллвью папа сказал, что нам нужно серьезно поговорить. Я приготовился к лекции о пьянстве несовершеннолетних или дискуссии о том дерьме, которым мы с моим другом Берти Бердом занимались во время (и – некоторое время – после) его пьянства, но ни то, ни другое не было тем, что он имел в виду. Он хотел поговорить о школе. Он сказал мне, что я должен хорошо учиться, если хочу поступить в хороший колледж. Действительно хорошо.

— Мой бизнес будет работать. Сначала это было страшно, было время, когда мне пришлось обратиться к своему брату за кредитом, но это почти окупилось, и я думаю, что скоро я буду на твердой почве. Телефон часто звонит. Хотя, когда дело доходит до колледжа...

Он покачал головой.

— Я не думаю, что смогу тебе чем-то помочь, по крайней мере, для начала. Нам чертовски повезло, что мы вообще платежеспособны. И это моя вина. Я делаю все, что в моих силах, чтобы исправить ситуацию...

— Я знаю.

— ...но тебе нужно помочь себе. Тебе нужно работать. Тебе нужно набрать высокие баллы по тестам, когда вы их будете проходить.

Я планировал сдать экзамен на академические способности в декабре, но не сказал об этом. Папа был в ударе.

— Тебе также нужно подумать о кредитах, но только в крайнем случае – эти кредиты будут преследовать тебя долгое время. Подумай о стипендиях. И занимайся спортом, это тоже путь к стипендии, но в основном это оценки. Оценки, оценки, оценки. Мне не нужно видеть тебя выпускником с прощальной речью, но мне нужно видеть тебя в первой десятке. Понимаешь?

— Да, отец, — сказал я, и он игриво шлепнул меня.

10

Я усердно учился и получал хорошие оценки. Осенью я играл в футбол, а весной — в бейсбол. Будучи второкурсником, я добился успеха в обоих видах спорта. Тренер Харкнесс хотел, чтобы я тоже играл в баскетбол, но я сказал ему «Нет». Я сказал, что мне нужно по крайней мере три месяца в году, чтобы заниматься другими делами. Тренер ушел, качая головой по поводу печального состояния молодежи в этот дегенеративный век.

Я ходил на какие-то танцы. Я поцеловал нескольких девушек. У меня появилось несколько хороших друзей, большинство из которых были спортсменами, но не все. Я обнаружил несколько метал-групп, которые мне нравились, и слушал их громко. Мой отец никогда не протестовал, но он подарил мне наушники на Рождество. В моем будущем были ужасные вещи – когда–нибудь я расскажу вам о них, — но ничего из того ужасного, что я воображал, лежа без сна, так и не произошло. Это все еще был наш дом, и мой ключ все еще открывал входную дверь. Это было хорошо. Если вы когда-нибудь представляли, что можете провести холодные зимние ночи в машине или в приюте для бездомных, вы знаете, о чем я говорю.

И я никогда не забывал сделку, которую заключил с Богом.

— Если ты сделаешь это для меня, я сделаю кое-что для тебя, — сказал я. Стоя на коленях, я сказал это. Ты просто покажи мне, чего ты хочешь, и я это сделаю. Я клянусь. Это была детская молитва, столько магического мышления, но часть меня (большая часть меня) в это не верила. Сейчас этого не происходит. Я думал, что моя молитва была услышана, прямо как в одном из тех банальных фильмов о жизни, которые показывают между Днем благодарения и Рождеством. Что означало, что мне нужно было выполнить свою часть сделки. Я чувствовал, что если я этого не сделаю, Бог заберет чудо обратно, и мой отец снова начнет пить. Вы должны иметь в виду, что старшеклассники – какими бы большими ни были мальчики, какими бы красивыми ни были девочки – внутри все равно остаются в основном детьми.

Я пытался. Несмотря на то, что дни были не просто заполнены учебой и внеклассными мероприятиями, но и переполнены ими, я делал все возможное, чтобы вернуть то, что мне причиталось.

Я присоединился к местному клубу Adopt-A-Highway commitment [10]. Мы проехали две мили по шоссе 226, которое по сути представляет собой пустошь из заведений быстрого питания, мотелей и заправочных станций. Я, должно быть, собрал миллион коробок с биг-маком, два миллиона банок пива и, по крайней мере, дюжину пар нижнего белья. Однажды на Хэллоуин я надел дурацкий оранжевый джемпер и пошла собирать пожертвования для ЮНИСЕФ. Летом 2012 года я сидел за столом регистрации избирателей в центре города, хотя до того, чтобы самому проголосовать, мне оставалось еще полтора года. Я также помогал в офисе моего отца по пятницам после тренировки, заполняя бумаги и занимаясь вводом данных на компьютере – ваша основная работа, – когда на улице темнело, и мы ели пиццу от Джованни прямо из коробки.

Папа сказал, что все это будет отлично смотреться в моих предложениях для колледжа, и я согласился, не сказав ему, что делаю это не для этого. Я не хотел, чтобы Бог решил, что я не справляюсь со своей задачей, но иногда мне казалось, что я слышу небесный шепот неодобрения: — Недостаточно хорош, Чарли. Ты действительно думаешь, что собирать придорожный мусор — это расплата за хорошую жизнь, которой вы с отцом живете сейчас?

Что подводит меня – наконец–то — к апрелю 2013 года, когда мне исполнилось семнадцать. И мистер Боудич.

11

Старая добрая школа Хиллвью! Теперь мне кажется, что это было очень давно. Зимой я ехал в автобусе, сидя сзади с Энди Ченом, моим другом с начальной школы. Энди был спортсменом, который продолжал играть в баскетбол за «Хофстру». Берти к тому времени уже ушел, уехал. Что было своего рода облегчением. Есть такая вещь, как хороший друг, который одновременно является плохим другом. По правде говоря, мы с Берти плохо подходили друг другу.

Осенью и весной я катался на велосипеде, потому что мы живем в холмистом городке, и езда на велосипеде была хорошим способом укрепить мышцы ног и спины. Это также давало мне время подумать и побыть в одиночестве, что мне нравилось. Направляясь домой из HHS, он проехал по Плейн-стрит до Гофф-авеню, затем по Уиллоу-стрит до Пайн. Пайн-стрит пересекалась с Платановой на вершине холма, который вел вниз к чертову мосту. А на углу Пайн-стрит и Сикамор был Психо-Хаус, названный так Берти Бердом, когда нам было всего десять или одиннадцать.

На самом деле это был дом Боудича, название было прямо на почтовом ящике, выцветшее, но все еще разборчивое, если прищуриться. И все же Берти был прав. Мы все видели этот фильм (наряду с другими обязательными для просмотра одиннадцатилетними детьми, такими как «Экзорцист» и «Тварь»), и он действительно был похож на дом, в котором жил Норман Бейтс со своей плюшевой матерью. Он не был похож ни на один из других аккуратных маленьких дуплексов и ранчо на Сикаморе и в остальной части нашего района. Психо-Хаус представлял собой беспорядочное викторианское здание с покосившейся крышей, когда-то, вероятно, белое, но теперь выцветшее до оттенка, который я бы назвал Серым, как у Дикого Барнкэта. По всей длине участка тянулся древний штакетник, местами накренившийся вперед, а в других прогнувшийся назад. Ржавые ворота высотой по пояс перегораживали разбитую брусчатку дорожки. Трава состояла в основном из буйно разросшихся сорняков. Крыльцо выглядело так, как будто оно медленно отделялось от дома, которому принадлежало. Все шторы были задернуты, что, по словам Энди Чена, было бессмысленно, поскольку окна все равно были слишком грязными, чтобы что-то видеть. Наполовину скрытый в высокой траве, был знак «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». На воротах была большая табличка с надписью «БЕРЕГИСЬ СОБАКИ».

У Энди была история об этой собаке, немецкой овчарке по кличке Радар, похожей на парня из телешоу M*A*S*H. Мы все слышали его (не зная, что этот Радар на самом деле был его), и иногда видели мельком, но Энди был единственным, кто видел собаку вблизи. Он сказал, что однажды остановился на велосипеде, потому что почтовый ящик мистера Боудича был открыт и так набит нежелательной почтой, что часть ее упала на тротуар и разлетелась по округе.

— Я собрал мусор и запихнул его обратно вместе с остальным дерьмом, — сказал Энди. — Я просто пытался оказать ему услугу, черт возьми. Потом я слышу рычание и лай, похожий на «ЯББА-ЯББА-РОУ-РОУ», и я поднимаю глаза, а вот и этот гребаный пес-монстр, должно быть, весил по меньшей мере сто двадцать фунтов, и у него все зубы в слюне, а глаза, блядь, красные.

— Конечно, — сказал Берти. — Собака-монстр. Как Куджо в том фильме. Риии-бегство.

— Так и было, — сказал Энди. — Клянусь Богом. Если бы не старик, кричавший на него, он бы прошел прямо через эти ворота. Который настолько стар, что нуждается в медикаментозном лечении.

— «Медикэр»[11], — сказал я.

— Как скажешь, чувак. Но старик вышел на крыльцо и закричал: «Радар, ложись!» — и собака упала прямо на брюхо. Только она не перестала смотреть на меня и не перестала рычать. Когда старик подошел, то спросил: «Что ты там делаешь, парень? Ты крадешь мою почту?» Я ответил: «Нет, сэр, она валялась вокруг, и я собирал ее. Ваш почтовый ящик ужасно переполнен, сэр.» О собрался уходить, а потом говорит: «Я позабочусь о своем почтовом ящике, а ты просто убирайся отсюда». Что я и сделал.» Энди покачал головой. " Эта собака разорвала бы мне глотку. Я это знаю.»

Я был уверен, что Энди преувеличивает, у него была такая привычка, но в тот вечер я спросил папу о мистере Боудиче. Папа сказал, что он мало что о нем знает, только то, что он был пожизненным холостяком, который жил в этом развалинах дома дольше, чем папа жил на Сикамор-стрит, что продолжалось двадцать пять лет.

— Твой друг Энди не единственный ребенок, на которого он накричал, — сказал папа. — Боудич известен своим скверным характером и своей не менее скверной немецкой овчаркой. Городской совет был бы рад, если бы он умер, чтобы они могли очистить это место, но пока он держится там. Я разговариваю с ним, когда вижу его – что случается редко, – и он кажется достаточно вежливым, но я взрослый человек. У некоторых пожилых парней аллергия на детей. Мой тебе совет, Чарли, держись от него подальше.

Что не было проблемой до того дня в апреле 13-го. О котором я вам сейчас расскажу.

12

По дороге домой с бейсбольной тренировки я остановился на углу Пайн и Сикамор, чтобы снять левую руку с руля велосипеда и встряхнуть ее. Она все еще была красной и пульсировала после дневных тренировок в спортзале (поле все еще было слишком грязным, чтобы играть). Тренер Харкнесс, который вел тренировки по бейсболу, поставил меня на место бьющего, в то время как несколько парней, пробовавшихся на роль питчера[12], отрабатывали отбивающие броски. Некоторые из этих парней бросали очень сильно. Я не скажу, что тренер мстил мне за отказ играть в баскетбол, где «Ежи» в прошлом сезоне проигрывали со счетом 5:20, но и не скажу, что это было не так.

Покосившийся и бессвязный старый викторианский дом мистера Боудича был справа от меня, и с этого ракурса он больше, чем когда-либо, походил на Психо-Хаус. Я обхватил рукой левую рукоятку своего велосипеда, готовый снова тронуться в путь, когда услышал, как завыла собака. Он доносился из-за дома. Я подумал о собаке-монстре, которую описал Энди, с огромными зубами и красными глазами над слюнявыми челюстями, но это не было «ЯББА-ЯББА-РОУ-РОУ» злобного атакующего животного; это звучало грустно и испуганно. Может быть, даже опустошенный. Я вспомнил об этом, задаваясь вопросом, не является ли это всего лишь ретроспективой, и решил, что это не так. Потому что оно пришло снова. И в третий раз, но низко и как бы раскручиваясь, как будто животное, делающее это, думало, какой в этом прок.

Затем, гораздо тише, чем этот последний, раскручивающийся вой:

— Помогите.

Если бы не эти вопли, я бы спустился с холма к своему дому и выпил стакан молока и полкоробки «Пепперидж Фарм Миланос», счастливый, как моллюск. Что могло плохо кончиться для мистера Боудича. Было уже поздно, тени удлинялись к вечеру, и это был чертовски холодный апрель. Мистер Боудич мог бы пролежать там всю ночь.

Я получил похвалу за его спасение – еще одну золотую звезду за мои заявления в колледж, если я отброшу скромность, как предложил мой отец, и приложу газетную статью, опубликованную неделю спустя, – но это был не я, не совсем.

Это Радар спас его с этими безутешными воплями.

Глава вторая

Мистер Боудич. Радар. Ночь в доме психов.

1

Я крутанул педали за углом, подъехал к воротам на Сикамор-стрит, и прислонил велосипед к покосившемуся штакетнику. Калитка – короткая, едва доходящая мне до пояса – не открывалась. Я заглянул за нее и увидел большой засов, такой же ржавый, как и ворота, которые он запирал. Я дернул за него, но он намертво приржавел. Собака снова завыла. Я снял свой рюкзак, который был набит книгами, и использовал его как подставку. Я начал перелезать через ворота, ударившись коленом о знак «ОСТОРОЖНО, СОБАКИ», я перебросил одну ногу через ворота, когда кроссовок на второй ноге зацепился за верх. Я подумал, смогу ли я прыгнуть обратно на тротуар, если собака решит преследовать меня, как это было с Энди. Я вспомнил старое клише о том, что страх дает кому-то крылья, и надеялся, что мне не придется выяснять, правда ли это. Я играл в футбол и бейсбол. Я оставил прыжки в высоту легкоатлетам.

Я побежал к задней части дома, высокая трава хлестала меня по штанам. Я не думаю, что видел сарай тогда, потому что я в основном искал собаку. Она была на заднем крыльце. Энди Чен сказал, что она, должно быть, набрала сто двадцать фунтов, и, возможно, так оно и было, когда мы были совсем маленькими детьми, а в будущем у нас была средняя школа, но собака, на которую я смотрел, не могла весить больше шестидесяти или семидесяти. Она была тощей, с пятнистой шерстью, потрепанным хвостом и мордой, которая была в основном белой. Она увидела меня, начала спускаться по шатким ступенькам и чуть не упала, избегая распростертого на них человека. Она бросился на меня, но это была не настоящая атака, а просто прихрамывающий, страдающий артритом бег.

— Радар отключен, — сказал я. На самом деле я не ожидал, что он послушается меня, но он лег на брюхо в сорняки и начал скулить. Я все равно обошел его стороной, направляясь к заднему крыльцу.

Мистер Боудич лежал на левом боку. Его брюки цвета хаки были завязаны узлом выше правого колена. Не нужно было быть врачом, чтобы понять, что нога сломана, и, судя по этой выпуклости, перелом должен был быть довольно серьезным. Я не мог сказать, сколько лет мистеру Боудичу, но довольно старый. Его волосы были в основном белыми, хотя в молодости он, должно быть, был настоящим рыжиком, потому что в них все еще виднелись рыжие пряди. Из-за них казалось, что его волосы ржавеют. Морщины на его щеках и вокруг рта были такими глубокими, что казались бороздками. Было холодно, но на лбу у него выступили капельки пота.

— Нужна помощь, — сказал он. — Упал с гребаной лестницы. — Он попытался показать как. Это заставило его немного пошевелиться на ступеньках, и он застонал.

— Вы звонили в 911? – спросил я.

Он посмотрел на меня, как на идиота.

— Телефон в доме, парень. Я здесь.

Я понял это только позже. У мистера Боудича не было мобильного телефона. Никогда не видел необходимости в их приобретении, едва ли знал, что это такое.

Он снова попытался пошевелиться и оскалил зубы.

— Господи, как больно.

— Тогда вам лучше оставаться на месте, — сказал я.

Я позвонил в 911 и сказал им, что мне нужна скорая помощь на углу Пайн и Сикамор, потому что мистер Боудич упал и сломал ногу. Я сказал, что это выглядело как открытый перелом. Я мог видеть кость, торчащую из штанины его брюк, и его колено тоже выглядело опухшим. Диспетчер спросил у меня номер дома, и я спросил мистера Боудича.

Он снова бросил на меня этот идиотский взгляд и сказал:

— Номер 1.

Я сказал об этом даме, и она сказала, что они немедленно пришлют скорую помощь. Она сказала, что я должна остаться с ним и держать его в тепле.

— Он уже вспотел, — сказал я.

— Если перелом так серьезен, как вы говорите, сэр, это, вероятно, шок.

— М-м-м, хорошо.

Радар, прихрамывая, отступил назад, прижав уши и рыча.

— Прекрати, девочка, — сказал Боудич. — Ложись.

Радар – она, а не он – легла на живот у подножия лестницы с чем-то похожим на облегчение и начала тяжело дышать.

Я снял свою почтовую куртку и начал накрывать ею мистера Боудича.

— Какого черта ты делаешь?

— Я должен держать вас в тепле».

— Мне тепло.

Но я видел, что на самом деле это было не так, потому что он начал дрожать. Он опустил подбородок, чтобы посмотреть на мою куртку.

— Ты старшеклассник, да?

— Да, сэр.

— Красный с золотом. Итак, Хиллвью.

— Да.

— Занимаетесь спортом?

— Футбол и бейсбол.

— Хедгехогс[13]. Что... — Он попытался пошевелиться и вскрикнул. Радар навострила уши и с тревогой посмотрела на него. — Что за глупое имя.

Я не мог не согласиться.

— Вам лучше постараться не двигаться, мистер Боудич.

— Я не могу двигаться. Мне следовало остаться на земле, но я подумал, что смогу добраться до крыльца. Затем внутрь. Должен был попытаться. Скоро здесь будет чертовски холодно.

Я думал, что уже чертовски холодно.

— Рад, что ты пришел. Думаю, ты слышал, как старушка выла.

— Сначала она, потом ваш стон, — сказал я.

Я посмотрела на крыльцо. Я мог видеть дверь, но не думаю, что он смог бы дотянуться до ручки, не встав на здоровое колено. Что я сомневался, что он был бы способен сделать.

Мистер Боудич проследил за моим взглядом.

— Собачья дверь, — сказал он. — Подумал, может быть, я смогу пролезть. — Он поморщился. — Я полагаю, у тебя нет никаких обезболивающих, не так ли? Аспирин или что-нибудь покрепче? Занимаешься спортом и все такое?

Я покачал головой. Я слышал вой сирены вдалеке.

— А как насчет вас? У вас они есть?

Он поколебался, затем кивнул.

— Внутри. Иди прямо по коридору. Рядом с кухней есть небольшая ванная комната. Я думаю, в аптечке есть флакон эмпирина[14]. Больше ничего не трогай

— Я не буду.

Я знал, что он был стар и страдал от боли, но я все равно был немного обескуражен этим намеком.

Он протянул руку и схватил меня за рубашку.

— Не смотри даже.

Я отстранился.

— Я сказал, что не буду.

Я поднялся по ступенькам. Мистер Боудич сказал:

— Радар! Иди с ним!

Радар, прихрамывая, поднялся по ступенькам и подождала, пока я открою дверь, вместо того чтобы воспользоваться откидной створкой, вырезанной в нижней панели. Она последовала за мной по коридору, который был тусклым и в некотором роде удивительным. Одна сторона была завалена старыми журналами, собранными в пачки и перевязанными канатом. Я знал о некоторых, таких как «Лайф»[15] и «Ньюсуик»[16], но были и другие – «Кольерс»[17], «Диг»[18], «Конфидентал»[19] и Олл Мэн, о которых я никогда не слышал. Другая сторона была завалена книгами, в основном старыми и с тем запахом, который бывает у старых книг. Наверное, не всем нравится этот запах, но мне нравится. Это затхлое, но хорошее сусло.

Кухня была полна старой бытовой техники, плита хотпоинт[20], фарфоровая раковина с кольцами ржавчины от нашей жесткой воды, краны со старинными ручками-спицами, линолеум на полу такой изношенный, что я не мог сказать, какой на нем рисунок. Но место было аккуратным, как булавка. В сушилке для посуды стояли одна тарелка, одна чашка и один набор столовых приборов – нож, вилка, ложка. От этого мне стало грустно. На полу стояла чистая тарелка с надписью «РАДАР» по краю, и мне тоже стало грустно.

Я зашел в ванную, которая была ненамного больше шкафа – ничего, кроме унитаза с поднятой крышкой и еще несколькими кольцами ржавчины вокруг унитаза, плюс раковина с зеркалом над ней. Я повернул зеркало назад и увидел кучу пыльных патентованных лекарств, которые выглядели так, словно их привезли на Ковчеге. На бутылке на средней полке было написано «Эмпирин». Когда я взял его, то увидел за ним маленькую гранулу. Я подумал, что это, это би-би-эс[21].

Радар ждал на кухне, потому что в ванной действительно не хватало места для нас обоих. Я взял чашку из сушилки для посуды и наполнил ее из кухонного крана, затем пошел обратно по Коридору со Старыми материалами для чтения, а Радар-сопровождающий прямо за мной. Снаружи сирена звучала все громче и ближе. Мистер Боудич лежал, опустив голову на одно предплечье.

— Вы в порядке? – спросил я.

Он поднял голову, чтобы я мог видеть его потное лицо и измученные глаза с темными кругами.

— Я нормально выгляжу?

— Не совсем, но я не уверен, что вам следует принимать эти таблетки. На бутылке написано, что срок их годности истек в августе 2004 года.

— Дай мне три.

— Господи, мистер Боудич, может быть, вам стоит подождать «скорую», они дадут вам...

— Просто отдай их мне. Все, что меня не убивает, делает меня сильнее[22]. Не думаю, что ты знаешь, кто это сказал, не так ли? В наши дни они ничему тебя не учат.

— Ницше, — сказал я. – «Сумерки идолов». В этой четверти я изучаю «Всемирную историю».

— Задание для тебя -. Он пошарил в кармане брюк, что заставило его застонать, но он не остановился, пока не достал тяжелую связку ключей.

— Закрой при мне дверь, мальчик. Это серебряный ключ с квадратной головкой. Передняя дверь уже заперта. Потом верни ключи мне.

Я снял серебряный ключ с брелка, затем вернул кольцо. Он сунул его в карман, еще немного постанывая при этом. Сирена была уже близко. Я надеялся, что им повезет с ржавым болтом больше, чем мне. В противном случае им пришлось бы сорвать ворота с петель. Я начал вставать, потом посмотрел на собаку. Ее голова лежала на земле между лап. Она не сводила глаз с мистера Боудича.

— А как насчет Радара?

Он снова одарил меня тем взглядом, каким-ты-родился-глупым.

— Она может входить внутрь через собачью дверь и выходить, когда ей нужно заняться своими делами.

Я подумал, что это может пригодиться ребенку или маленькому взрослому, который хочет осмотреться и что-нибудь украсть.

— Да, но кто будет ее кормить?

Наверное, мне не нужно говорить вам, что мое первое впечатление о мистере Боудиче было не очень хорошим. Я считала его сварливым брюзгой, и неудивительно, что он жил один; жена убила бы его или ушла. Но когда он посмотрел на стареющую немецкую овчарку, я увидел кое-что еще: любовь и тревогу. Знаешь поговорку о том, что ты на пределе своих возможностей? Лицо мистера Боудича говорило о том, что он был там. Должно быть, ему было мучительно больно, но в тот момент все, о чем он мог думать – все, что его волновало, – это его собака.

— Черт. Черт, черт, черт. Я не могу оставить ее. Мне придется отвезти ее в эту чертову больницу.

Сирена появилась перед входом и размоталась. Хлопнули двери.

— Они вам не позволят, — сказал я. — Вы должны это знать.

Его губы сжались.

— Тогда я не поеду.

«О, да, это так», — подумал я. А потом я подумал кое о чем другом, только это совсем не было похоже на мою мысль. Я уверен, что так оно и было, но мне так не показалось. У нас была сделка. Не берите в голову собирать мусор на шоссе, здесь вы выполняете свою часть работы.

— Алло? — крикнул кто-то. — Скорая помощь здесь, есть ли кто-нибудь, кто может открыть ворота?

— Позвольте мне оставить ключ, — сказал я. — Я покормлю ее. Просто скажи мне, сколько и...

— Алло? Кто-нибудь, ответьте, или мы входим!

—И как часто.

Теперь он сильно потел, а круги под глазами стали темнее, как синяки.

— Впусти их, пока они не выломали эти чертовы ворота. — Он испустил резкий, прерывистый вздох. -Что за гребаный бардак.

2

Мужчина и женщина на тротуаре были одеты в куртки с надписью «Служба скорой помощи больницы округа Аркадия». У них была каталка с дохрена наваленным на нее оборудованием. Они отодвинули в сторону мой рюкзак, и мужчина изо всех сил пытался отодвинуть засов. Ему повезло не больше, чем мне.

— Он за домом, — сказал я. — Я услышал, как он звал на помощь.

— Отлично, но я не могу открыть эти ворота. Давай попробуем вдвоем.

Я взялся за ручку, и мы потянули. Болт, наконец, отскочил назад, прищемив мне большой палец. Сгоряча я этого почти не заметил, но к ночи большая часть ногтя почернела.

Они пошли вдоль дома, каталка, подпрыгивая, прокладывала себе путь в высокой траве, оборудование, наваленное на нее, дребезжало и подпрыгивало. Радар, прихрамывая, вышла из-за угла, рыча и стараясь казаться устрашающей. Она старалась изо всех сил, но после всего произошедшего я видел, что у нее мало что получается.

— Ложись, Радар, — сказал я, и она легла на живот, выглядя благодарной. Врачи скорой помощи по-прежнему обходили ее стороной.

Они увидели мистера Боудича, распростертого на ступеньках крыльца, и принялись разгружать свое снаряжение. Женщина сделала успокаивающие комментарии о том, что все выглядит не так уж плохо, и они дадут ему что-нибудь, чтобы ему было удобнее.

— У него уже было что-то, — сказал я и достал из кармана пузырек с эмпирином. Мужчина-врач скорой помощи посмотрел на него и сказал:

— Господи, они древние. Любая польза, которая в них была, давно исчезла. Сиси, демерол [23]. Двадцати должно хватить.

Радар вернулась. Она символически зарычала на Сиси, а затем, поскуливая, пошла к своему хозяину. Боудич погладил ее по макушке сложенной чашечкой ладонью, а когда убрал ее, собака прижалась к ступенькам рядом с ним.

— Эта собака спасла вам жизнь, сэр, — сказал я. — Она не может пойти в больницу и не может голодать.

Я держал в руках серебряный ключ от черного хода. Он смотрел на него, пока Сиси делала ему укол, который он, казалось, даже не заметил. Он снова тяжело вздохнул.

— Ладно, какой, блядь, у меня есть выбор? Ее еда в большом пластиковом ведре в кладовке. За дверью. Она получает чашку в шесть, и еще одну в шесть утра, если меня оставят на ночь. — Он посмотрел на мужчину-врача скорой помощи. — А меня отпустят?

— Не знаю, сэр. Это выше моего уровня оплаты. — Он разворачивал манжету для измерения кровяного давления. Сиси бросила на меня взгляд, который говорил, что да, они оставят его на ночь, и это было только для начала.

— Чашка в шесть вечера, завтра в шесть. Понял.

— Я не знаю, сколько еды осталось в этом ведре -. Его глаза начали стекленеть. — Если тебе нужно будет купить, зайди в «Кладовую для домашних животных». Она ест «Ориджен реджионал ред»

[24]. Никакого мяса и никаких закусок. Мальчик, который знает, кем был Ницше, вероятно, может это запомнить.

— Я запомню.

Мужчина-врач скорой помощи накачал манжету для измерения кровяного давления, и что бы он ни видел, ему это не понравилось.

— Мы собираемся положить вас на каталку, сэр. Я Крейг, а это Сиси.

— Я Чарли Рид, — представился я. — Он мистер Боудич. Я не знаю его имени.

— Говард, — сказал мистер Боудич.

Они попытались поднять его, но он велел им подождать. Он взял собаку за щеки и заглянул в глаза.

— Будь хорошей девочкой. Увидимся очень скоро.

Она заскулила и лизнула его. По его щеке скатилась слеза. Может быть, это была боль, но я так не думаю.

— В банке из-под муки на кухне есть деньги, — сказал он. Затем его глаза на мгновение прояснились, а рот сжался. — Подождите. Банка из-под муки пуста. Я забыл. Если ты...

— Сэр, — сказала Сиси, — нам действительно нужно доставить вас в...

Он взглянул на нее и велел ей помолчать минутку. Затем он снова посмотрел на меня.

— Если тебе нужно купить еще один пакет еды, заплати за него сам. Я верну тебе деньги. Понимаешь?

— Да. — Я понял кое-что еще. Даже несмотря на то, что какой-то первоклассный наркобарон проделал с ним номер, мистер Боудич знал, что он не вернется ни сегодня, ни завтра вечером.

— Тогда ладно. Позаботься о ней. Она — все, что у меня есть.

Он в последний раз погладил Радар, потрепав ее за ушами, затем кивнул врачам скорой помощи. Он вскрикнул сквозь стиснутые зубы, когда его подняли, и Радар залаяла.

— Мальчик?

— Да?

— Не подглядывай.

Я не удостоил это ответом. Крейг и Сиси более или менее провезли каталку вокруг дома, чтобы не слишком его трясти. Я подошел и посмотрел на приставную лестницу в траве, затем на крышу. Я догадался, что он чистил сточные канавы. Или пытается это сделать.

Я вернулся на ступеньки и сел. Впереди снова завыла сирена, сначала громкая, а затем затихающая по мере того, как машина спускалась с холма к чертову мосту. Радар посмотрела на звук, навострив уши. Я попытался погладить ее. Когда она не укусила и даже не зарычала, я сделал это снова.

— Похоже, остались только ты и я, девочка, — сказал я.

Радар положила морду на мой ботинок.

— Он даже не сказал «спасибо», — сказал я ей. — Что за сопля.

Но на самом деле я не злился, потому что это не имело значения. Меня не нужно было благодарить. Это была расплата.

3

Я позвонил папе и ввел его в курс дела, пока ходил по дому, надеясь, что никто не украл мой рюкзак. Мало того, что он все еще был там, один из санитаров воспользовался моментом, чтобы перебросить его через ворота. Папа спросил меня, может ли он что-нибудь сделать. Я сказал ему, что нет, я останусь там, где был, и немного позанимаюсь, пока не придет время кормить Радара в шесть, а потом вернусь домой. Он сказал, что возьмет немного китайской еды и будет ждать меня. Я сказала ему, что люблю его, и он ответил мне тем же.

Я достал велосипедный замок из своего рюкзака, подумал о том, чтобы поставить «Швинн» со стороны дома, потом сказал «к черту» и просто пристегнул его к воротам. Я сделал шаг назад и чуть не споткнулся о Радар. Она взвизгнула и отползла в сторону.

— Прости, девочка, прости.

Я опустился на колени и протянул руку. Через минуту или две она подошла к ней, понюхала и слегка лизнула. Вот тебе и Куджо Ужасный.

Я обошел дом сзади, она шла прямо за мной, и тогда я заметил пристройку. Я решил, что это сарай для инструментов; он никак не мог быть достаточно большим для машины. Я подумал о том, чтобы положить сбитую лестницу внутрь, но решил не заморачиваться, поскольку дождь не ожидался. Как я узнал позже, мне пришлось бы тащить ее ярдов сорок или около того, но даром, потому что на двери был огромный висячий замок, а мистер Боудич забрал остальные ключи.

Я впустил в дом собаку, нашел старомодный выключатель, из тех, что поворачиваются, и прошел по Коридору со Старым Чтивом на кухню. Свет там обеспечивался потолочным светильником из матового стекла, который выглядел как часть декораций в одном из тех старых фильмов TCM, которые любил папа. Кухонный стол был покрыт клетчатой клеенкой, выцветшей, но чистой. Я решил, что все на кухне выглядит как декорации из старого фильма. Я почти мог представить, как мистер Чипс[25] входит в комнату в своей мантии и c мортарбордом[26]. Или, может быть, Барбара Стэнвик[27] говорит Дику Пауэллу[28], что он как раз вовремя, чтобы выпить. Я сел за стол. Радар нырнула под него и устроилась с тихим женственным ворчанием. Я сказал ей, что она хорошая девочка, и она захлопала хвостом.

— Не волнуйся, он скоро вернется. – «Может быть», — подумал я.

Я разложил свои книги, решил несколько математических задач, затем вставил наушники и включил задание по французскому языку на следующий день, поп-песню под названием «Rien Qu'une Fois», что означает что-то вроде «Только один раз». Не совсем в моем вкусе, я больше люблю классический рок, но это была одна из тех песен, которые с каждым разом нравятся все больше. То есть до тех пор, пока она не превратится в ушного червя, и тогда вы ее возненавидите. Я проиграл ее три раза, а затем подпел, как от нас требовали на уроке:

— Я suis sûr[29], потому что ты цел, потому что я хочу, чтобы ты присутствовал...

В одном куплете я случайно заглянул под стол и увидел, что Радар смотрит на меня с заложенными ушами и выражением, подозрительно похожим на жалость. Это заставило меня рассмеяться.

— Лучше не бросать мою дневную работу, верно?

Глухой удар хвоста.

— Не вини меня, это задание. Хочешь услышать это еще раз? Нет? Я тоже.

Я заметил четыре одинаковые банки, выстроенные в ряд на стойке слева от плиты, с надписями «САХАР», «МУКА», «КОФЕ» и «ПЕЧЕНЬЕ». Я был чертовски голоден. Дома я бы проверил холодильник и съел половину содержимого, но, конечно, меня не было дома и не будет еще – я посмотрел на часы – еще час. Я решил исследовать банку с печеньем, что, конечно, не будет считаться подсматриванием. Он был доверху наполнен смесью печенья с орехами пекан и зефирных джобби в шоколаде. Я решила, что раз уж я присматриваю за собакой, мистер Боудич не пожалеет одно. Или два. Даже четыре. Я заставил себя остановиться на этом, но это было трудно. Эти санди, безусловно, были восхитительны.

Я посмотрел на банку из-под муки и вспомнил, как мистер Боудич говорил, что там были деньги. Потом его взгляд изменился – стал острее. Стоп. Канистра с мукой пуста. Я забыл. Я чуть не заглянул, и не так давно было время, когда я бы это сделал, но те дни прошли. Я снова сел и открыл свою книгу по всемирной истории.

Я прочитал кое-что нудное о Версальском договоре и немецких репарациях, а когда снова посмотрел на часы (над раковиной висели часы, но они стояли), я увидел, что было без четверти шесть. Я решил, что это достаточно близко для взятых на себя обязанностей, и решил накормить Радар.

Я решил, что дверь рядом с холодильником должна быть кладовой, и я правильно понял. От него исходил приятный запах кладовой. Я потянул за свисающий шнур, чтобы включить свет, и на мгновение совсем забыл о еде Радара. Маленькая комната была заставлена консервами и галантереей сверху донизу и из стороны в сторону. Там был спам, печеные бобы, сардины, соленые оладьи и суп Кэмпбелл; макароны и соус для пасты, бутылки виноградного и клюквенного соков, банки с желе и джемом, банки с овощами десятками, а может, и сотнями. Мистер Боудич был полностью готов к апокалипсису.

Радар издала «не забудь собачий скулеж». Я заглянул за дверь и увидел ее пластиковую банку с едой. Она должна был вмещать десять или двенадцать галлонов[30], но дно было едва прикрыто. Если бы Боудич пробыл в больнице несколько дней – или даже неделю, – мне придется покупать корм.

Мерная чашка была в банке. Я наполнил ее и высыпал содержимое в тарелку с именем Радар. Она набросилась на нее с усилием, медленно виляя хвостом из стороны в сторону. Она была старой, но все еще с удовольствием ела. Я догадался, что это было хорошо.

— Теперь тебе полегче, — сказал я, натягивая куртку. — Будь хорошей девочкой, я приду утром.

Однако, произошло это раньше.

4

Мы с папой поужинали китайской едой, и я рассказал ему расширенную версию своего дневного приключения, начиная с Боудича на ступеньках, переходя к Залу Старого Чтива и заканчивая Кладовой Судного дня.

— Накопитель, — сказал папа. – Я видел имущество таких, обычно после их смерти. Но ты говоришь, у него порядок?

Я кивнул.

— По крайней мере, на кухне. Место для всего и все на своем месте. На старых бутылочках с лекарствами в маленькой ванной было немного пыли, но больше я ее нигде не видел.

— Машины нет?

— Нет. И в его сарае для инструментов нет места для машины.

— Ему, должно быть, доставляли продукты. И, конечно, всегда есть Amazon, которая к 2040 году станет мировым правительством, которого так боятся правые. Интересно, откуда у него деньги и сколько их осталось?

Я тоже задавался этим вопросом. Я думаю, что такое любопытство вполне нормально для людей, которые были на волосок от разорения.

Папа встал.

— Я купил и приготовил ужин. Теперь мне нужно разобраться с кое-какими бумагами. Ты убирайся.

Я навел порядок на кухне, а затем отрепетировал несколько блюзовых мелодий на своей гитаре. (Я мог играть почти что угодно, главное, чтобы это было в тональности E.) Обычно я мог репетировать до боли в пальцах, но не в ту ночь. Я поставил свою «Ямаху» обратно в угол и сказал папе, что пойду к дому мистера Боудича забрать Радар. Я продолжал думать о том, что она была там совсем одна. Может быть, собакам было наплевать на это, но, может быть, и нет.

— Хорошо, если только ты не решишь вернуть его обратно.

— Она.

— Хорошо, но мне неинтересно слушать вой одинокой собаки в три часа ночи, независимо от того, какого она пола.

— Я не верну ее обратно.

Ему не нужно было знать, что эта идея, по крайней мере, приходила мне в голову.

— И не позволяй Норману Бейтсу тебя достать.

Я удивленно посмотрела на него.

— Что? Ты думаешь, я не знал?

Он ухмылялся.

— Люди называли это Психо-Хаусом задолго до того, как ты и твои друзья родились, маленький герой.

5

Это заставило меня улыбнуться, но было труднее увидеть юмор, когда я добрался до угла Пайн и Сикамор. Дом, казалось, громоздился на холме, заслоняя звезды. Я вспомнил, как Норман Бейтс сказал:

— Мама! Так много крови! и пожалел, что вообще посмотрел этот чертов фильм.

По крайней мере, задвижку на воротах было легче отодвинуть. Я воспользовался фонариком своего телефона, чтобы обойти дом. Однажды я провел по нему вспышкой и пожалел об этом. Окна были пыльными, все шторы задернуты. Эти окна были похожи на слепые глаза, которые каким-то образом все еще видели меня и которым не нравилось мое вторжение. Я завернул за угол, и когда направился к заднему крыльцу, раздался глухой удар. Это испугало меня, и я уронила свой телефон. Когда он падал, я увидел движущуюся тень. Я не закричала, но почувствовала, как мои яйца поползли и плотно прижались к мошонке. Я замер, когда эта тень метнулась ко мне, а затем, прежде чем я успел повернуться и убежать, Радар заскулила, ткнулся носом в штанину моих штанов и попыталась запрыгнуть на меня. Из-за ее больной спины и бедер все, что она могла сделать, это сделать серию неудачных выпадов. Глухой удар, должно быть, был от захлопнувшейся собачьей двери.

Я упал на колени и схватил ее, одной рукой поглаживая по голове, а другой почесывая ее оборку под подбородком. Она лизнула меня в лицо и прижалась ко мне так крепко, что чуть не опрокинула меня.

— Все в порядке, — сказал я. — Тебе было страшно оставаться одной? Держу пари, что так оно и было. — И когда она в последний раз была одна, если у мистера Боудича не было машины, а все его продукты были доставлены? Может быть, не очень давно. — Все в порядке. Все хорошо. Давай.

Я взял свой телефон, дал яйцам секунду, чтобы они вернулись на свое место, затем пошел к задней двери, а она шла так близко от меня, что ее голова то и дело ударялась о мое колено. Однажды Энди Чен столкнулся с собакой-монстром во дворе этого дома, по крайней мере, так он сказал. Но это было много лет назад. Это была просто испуганная пожилая леди, которая услышала, что я иду, и выскочила через свою собачью дверь, чтобы встретить меня.

Мы поднялись по ступенькам заднего крыльца. Я отпер дверь и воспользовался поворотным выключателем, чтобы осветить Зал со Старым Чтивом. Я проверил собачью дверь и увидел, что там было три маленьких засова, по одному с каждой стороны и еще один сверху. Я напомнил себе, что нужно просмотреть их перед отъездом, чтобы Радар не заблудилась. Задний двор, вероятно, был огорожен, как и передний, но я не знал этого наверняка, и на данный момент она была моей ответственностью.

На кухне я опустился на колени перед Радар и погладил ее по щекам. Она внимательно посмотрела на меня, навострив уши.

— Я не могу остаться, но я оставлю свет включенным, а завтра утром вернусь и покормлю тебя. Хорошо?

Она заскулила, лизнула мне руку, а затем вернулась к своей тарелке. Тарелка была пуста, но она несколько раз лизнула ее, а затем посмотрела на меня. Сообщение было довольно ясным.

— До утра не больше, — сказал я.

Она легла и положила мордочку на лапу, не сводя с меня глаз.

— Ну...

Я подошел к банке с надписью «ПЕЧЕНЬЕ». Мистер Боудич сказал «никакого мяса и никаких закусок», и я решил, что он, возможно, имел в виду «никаких мясных закусок». Семантика — это замечательно, не так ли? Я смутно припомнил, что где-то слышал или читал, что у собак аллергия на шоколад, поэтому взял одно из печений с орехами пекан и отломила кусочек. Я предложил это. Радар понюхала, затем осторожно взяла его из моих пальцев.

Я сел за стол, за которым занималась, думая, что мне лучше просто уйти. Ради Бога, она была собакой, а не ребенком. Может, ей и не нравилось быть одной, но она не собиралась залезать в шкафчик под раковиной и пить отбеливатель.

Мой телефон зазвонил. Это был папа.

— Там все в порядке?

— Хорошо, но хорошо, что я пришел. Я оставил собачью дверь открытой. Она вышла, когда услышала меня. «Не нужно говорить ему, что, когда я увидел эту движущуюся тень, у меня мелькнула единственная вспышка Джанет Ли в душе, кричащей и пытающейся избежать ножа.»

— Это не твоя вина. Ты не можешь думать обо всем. Возвращаешься?

— Сейчас выхожу. — Я посмотрел на Радар, смотрящей на меня. — Пап, может, мне стоит...

— Плохая идея, Чарли. Тебе завтра в школу. Она взрослая собака. Ночью с ней все будет в порядке.

— Конечно, я знаю.

Радар встала, и наблюдать за этим процессом было немного больно. Когда она подобрала под себя задние лапы, то ушла в темноту того, что, вероятно, было гостиной.

— Я останусь всего на несколько минут. Она хорошая собака.

— Хорошо.

Я закончил разговор и услышал низкий писклявый звук. Радар вернулась с игрушкой во рту. Я подумал, что, может быть, это обезьяна, но она была так изжевана, что трудно было сказать. У меня все еще был телефон в руке, поэтому я сделал снимок. Она принесла мне игрушку и бросила ее рядом с моим стулом. Ее глаза сказали мне, что я должен был сделать.

Я мягко толкнул игрушку через всю комнату. Радар, прихрамывая, последовал за ней, подняла ее, заставил несколько раз пискнуть, чтобы показать, кто здесь главный, и вернула обратно. Она бросила ее рядом с моим стулом. Я мог представить ее молодой собакой, более тяжелой и гораздо более проворной, преследующей эту бедную старую обезьяну (или ее предшественницу) во весь опор. То, как Энди сказал, что она набросилась на него в тот день. Теперь ее дни бега закончились, но она старалась изо всех сил. Я мог представить, как она думает: «Видишь, как я хороша в этом? Оставайся здесь, я могу заниматься этим всю ночь! "

Только она не могла, а я не мог остаться. Папа хотел, чтобы я вернулся домой, и я сомневался, что смогу спокойно спать, если останусь здесь. Слишком много таинственных скрипов и стонов, слишком много комнат, где может скрываться что угодно... и подкрадываться ко мне, как только гаснет свет.

Радар вернула писклявую обезьянку обратно.

— Хватит, — сказал я. — Отдохни, девочка.

Я направился в задний холл, и тут мне в голову пришла идея. Я пошел в затемненную комнату, где Радар нашла свою игрушку, и нащупал выключатель, надеясь, что ничто (например, сморщенная мумия матери Нормана Бейтса) не схватит меня за руку. Выключатель издал щелкающий звук, когда я нашел его и щелкнул.

Как и кухня, гостиная мистера Боудича была старомодной, но опрятной. Там стоял диван, обитый темно-коричневой тканью. Мне показалось, что от него было мало толку. Большая часть времени здесь, по-видимому, была проделана в мягком кресле, стоявшем посреди старомодного тряпичного коврика. Я мог видеть пятно, оставленное тощими голенями мистера Боудича. Синяя рубашка из шамбре была перекинута через спину. Кресло было обращено к телевизору, который выглядел доисторическим. На нем была какая-то антенна. Я сфотографировал его на свой телефон. Я не знал, может ли работать такой древний телевизор, но, судя по книгам, сложенным по обе стороны от него, многие из которых были помечены заметками, им, вероятно, пользовались не часто, даже если бы работал. В дальнем углу комнаты стояла плетеная корзина, доверху набитая игрушками для собак, и это было все, что кому-либо нужно было знать о том, как сильно мистер Боудич любил свою собаку. Радар пересекла комнату и схватил плюшевого кролика. Она принесла его мне с выражением надежды на лице.

— Не могу, — сказал я. — Но ты можешь взять это. Наверное, это пахнет как твой парень.

Я схватил рубашку со спинки стула и расстелил ее на кухонном полу рядом с ее тарелкой. Она понюхала ее, затем легла на нее.

— Молодец, девочка, — сказал я. — Увидимся утром.

Я направился к задней двери, подумал еще раз и принес ей плюшевую обезьянку. Она пожевала его пару раз, может быть, просто чтобы доставить мне удовольствие. Я отступил на несколько шагов и сделал еще один снимок на свой телефон. Затем я ушел, не забыв запереть собачью дверь на засов. Если бы она напортачила внутри, мне просто пришлось бы все убрать.

Возвращаясь домой, я думал о желобах, без сомнения, забитых листьями. Нескошенный газон. Это место остро нуждалось в покраске, и это было выше моих сил, но я мог что-то сделать с этими грязными окнами, не говоря уже о покосившемся штакетнике. Конечно, если бы у меня было время, а учитывая предстоящий бейсбольный сезон, я этого не сделал. К тому же там была Радар. Это была любовь с первого взгляда. Может быть, как для нее, так и для меня. Если эта идея покажется вам странной, или банальной, или и то, и другое вместе, все, что я могу сказать, это смириться с ней. Как я сказал своему отцу, она была хорошей собакой.

В тот вечер, ложась спать, я поставила будильник на пять утра, затем написала мистеру Невиллу, моему учителю английского, сообщение, что меня не будет на первом уроке, и попросил передать мисс Фридлендер, что я могу пропустить и второй урок. Я сказал, что мне нужно навестить парня в больнице.

Глава третья

Визит в больницу. Лодыри никогда не ныигрывают. Сарай.

1

В первых лучах рассвета Психо-хаус выглядел менее психо, хотя туман, поднимающийся от высокой травы, придавал ему готический вид. Радар, должно быть, ждала, потому что она начала стучать в запертую собачью дверь, как только услышала меня на ступеньках. Которые были рыхлыми и губчатыми, еще один несчастный случай, ожидающий своего часа, и еще одна рутинная работа, ожидающая, когда кто-то это сделает.

— Полегче, девочка, " сказал я, вставляя ключ в замок. — Ты что-нибудь вывихнешь.

Она набросилась на меня, как только открылась дверь, подпрыгнула и положила передние лапы мне на ногу, будь проклят артрит. Она последовала за мной на кухню и, виляя хвостом, наблюдала, как я наскребаю последнюю полную чашку из ее уменьшающегося запаса еды. Пока она ела, я написал папе сообщение и спросил, не заедет ли он в обеденный перерыв или после работы в заведение под названием «Пет Пантри» и не купит ли пакетик собачьего корма: «Ориджен реджионал ред». Затем я отправил еще одно сообщение, что верну ему деньги, когда мистер Боудич заплатит мне. Я подумал и послал третью: «Лучше возьми большую упаковку».

Это не заняло у меня много времени, но Радар уже была готова. Она принесла мне обезьянку и бросила ее рядом с моим стулом. Потом рыгнул.

— Прошу прощения, — сказал я и мягко подбросил обезьянку. Она набросилась и вернула его обратно. Я снова бросил его, и пока она собиралась за ним, мой телефон зазвонил. Это был папа. «Без проблем», — сообщил он.

Я подбросил обезьяну еще раз, но вместо того, чтобы последовать за ней, Радар, прихрамывая, проковыляла по Коридору со Старым Чтивом и вышла на улицу. Не зная, есть ли там поводок, я отломил еще кусочек печенья с орехами пекан, чтобы при необходимости уговорить ее вернуться. Я был почти уверен, что это сработает; Радар была оригинальным чау-хаундом[31].

Затаскивать ее назад было не нужно. Она присела на корточки в одном месте, чтобы сделать свой номер один, а в другом — чтобы сделать свой номер два. Она вернулась, посмотрела на ступеньки так, как альпинист мог бы смотреть на трудный подъем, затем прошла половину подъема. Она посидела мгновение, затем справилась с остальным. Я подумал о том, как долго она сможет делать это без посторонней помощи.

— Мне пора, — сказал я. — Увидимся позже, аллигатор.

У нас никогда не было собаки, поэтому я не знал, насколько выразительными могут быть их глаза, особенно вблизи. Ее взгляд просил меня не уходить. Я был бы счастлив остаться, но, как говорится в том стихотворении, мне нужно было сдержать обещания. Я погладил ее несколько раз и сказал, чтобы она вела себя хорошо. Я вспомнил, что где-то читал, что каждая наша собака стареет на семь лет. Конечно, это просто эмпирическое правило, но, по крайней мере, способ выяснить, а что это значит для собаки с точки зрения времени? Если бы я вернулся в шесть, чтобы покормить ее, это заняло бы около двенадцати часов моего времени. Будет ли это восемьдесят четыре часа для нее? Три с половиной дня? Если так, то неудивительно, что она была так рада меня видеть. К тому же она, должно быть, скучала по мистеру Боудичу.

Я запер дверь, спустился по ступенькам и посмотрел в сторону места, где она делала свои дела. Охрана порядка на заднем дворе была еще одной рутиной, которую не мешало бы выполнять. Если только мистер Боудич не сделал это сам. Из-за высокой травы это было невозможно определить. Если он этого не сделал, то кто-то должен это сделать.

«Ты — кто-то», — подумал я, возвращаясь к своему велосипеду. Что было правдой, но так уж получилось, что я был очень занят. В дополнение к бейсболу я подумывал о том, чтобы попробовать себя в спектакле «Конец года: мюзикл для старшеклассников». У меня были фантазии о том, как я буду петь «Вырваться на свободу»[32] с Джиной Паскарелли, которая была старшеклассницей и великолепна.

Рядом с моим велосипедом стояла женщина, закутанная в клетчатое пальто. Я думал, она миссис Рэгленд. Или, может быть, — Рейган.

— Это ты вызвал «скорую»? — спросила она.

— Да, мэм, — сказал я.

— Насколько он плох? Боудич?»

— Я действительно не знаю. Наверняка, он сломал ногу.

— Что ж, это было твое доброе дело на сегодня. Может быть, на год. Он не очень хороший сосед, держится в основном особняком, но я ничего против него не имею. За исключением дома, который просто бельмо на глазу. Ты сын Джорджа Рида, не так ли?

— Да, верно.

Она протянула руку.

— Алтея Ричленд.

Я пожал ей руку.

— Рад с вами познакомиться.

— А как насчет дворняги? Это страшная собака, немецкая овчарка. Он обычно выгуливал его рано утром, а иногда и после наступления темноты. Если бы рядом были дети,— она указала на печально покосившийся штакетник. — Это, конечно, не удержало бы ее.

— Это она, и я забочусь о ней.

— Это очень любезно с твоей стороны. Надеюсь, тебя не укусят.

— Она уже довольно взрослая и не злая.

— Для тебя, может быть, — сказала миссис Ричленд. — У моего отца была поговорка: «Старая собака кусается в два раза сильнее». Репортер из местного еженедельника подошел ко мне и спросил, что случилось. Я думаю, что он тот, кто отслеживает звонки. Полиция, пожарные, скорая помощь и тому подобное. — Она шмыгнула носом. — Он был примерно того же возраста, что и ты.

— Я это учту, — сказал я, не зная, почему я должен это делать. — Мне лучше идти, миссис Ричленд. Я хочу навестить мистера Боудича перед школой.

Она рассмеялась.

— Если это Аркадия, часы посещения начинаются не раньше девяти. Они никогда не впустят тебя так рано.

2

Однако меня пустили. Объяснение того, что после этого у меня занятия в школе и бейсбольная тренировка, не совсем убедило даму на стойке регистрации, но когда я сказал ей, что это я вызвал скорую помощь, она сказала мне, что я могу подняться.

— Комната 322. Лифты справа от вас.

На полпути по коридору третьего этажа медсестра спросила меня, пришел ли я к Говарду Боудичу. Я сказал, что да, и спросил, как у него дела.

— Он перенес одну операцию, и ему понадобится еще одна. Затем ему предстоит довольно длительный период выздоровления, и ему потребуется много физической терапии. Мелисса Уилкокс, вероятно, будет той, кто возьмет это на себя. Перелом ноги был особенно тяжелым, и он также в значительной степени повредил бедро. Ему понадобится его замена. В противном случае он проведет остаток своей жизни на ходунках или в инвалидном кресле, независимо от того, сколько терапии он будет проходить.

— Господи, — сказал я. — А он знает?

— Врач, который делал операцию, сказал ему то, что ему нужно знать прямо сейчас. Ты вызвал «скорую»?»

— Да, мэм.

— Что ж, возможно, ты спас ему жизнь. Учитывая шок и, возможно, ночь, проведенную на открытом воздухе... — Она покачала головой.

— Это была собака. Я слышал, как выла его собака.

— Собака звонила в 911?

Я признал, что это был я.

— Если ты хочешь его увидеть, тебе лучше спуститься вниз. Я только что сделал ему обезболивающий укол, и, вероятно, он скоро уснет. Не считая сломанной ноги и бедра, у него сильно недостаточный вес. Легкая добыча для остеопороза[33]. У тебя может быть пятнадцать минут, прежде чем он уснет.

3

Нога мистера Боудича была поднята в хитроумном приспособлении, которое выглядело прямо как из комедийного фильма 1930-х годов... только мистер Боудич не смеялся. Я тоже. Морщины на его лице казались более глубокими, почти вырезанными. Темные круги под его глазами стали еще темнее. Его волосы казались безжизненными и тонкими, рыжие пряди в них казались выцветшими. Я предполагаю, что у него был сосед по палате, но я никогда его не видел, потому что другая половина палаты 322 была задернута зеленой шторой. Мистер Боудич увидел меня и попытался выпрямиться в своей постели, что заставило его поморщиться и с шипением выдохнуть.

— Привет. Напомни, как тебя зовут? Если ты мне и говорил, то я не помню. Что, учитывая обстоятельства, может быть простительно.

Я тоже не мог вспомнить, делал ли я это, поэтому я назвал его снова (или в первый раз), а затем спросил, как он себя чувствует.

— Крайне дерьмово. Просто посмотри на меня.

— Мне очень жаль.

— Не так жаль, как мне. — Затем, стараясь быть вежливым: — Спасибо, юный мистер Рид. Они говорят мне, что ты, возможно, спас мне жизнь. Сейчас кажется, что это не имеет большого значения, но, как якобы сказал Будда, «Все меняется». Иногда к лучшему, хотя, по моему опыту, это случается редко.

Я сказал ему – как и моему отцу, врачам скорой помощи и миссис Ричленд, – что на самом деле его спасла собака; если бы я не услышал ее вой, я бы проехал мимо на велосипеде.

— Как она? — спросил я.

— Прекрасно.

Я сел на стул у его кровати и показал ему сделанные мной фотографии Радар с ее обезьянкой. Он несколько раз переходил от одного фото к другому (мне пришлось показать ему, как это делается). На фотографиях она казался счастливее, хотя и не обязательно здоровее. Медсестра сказала, что ему предстоит длительный период выздоровления.

Когда он вернул телефон, улыбка исчезла.

— Мне не сказали, как долго я пробуду в этом чертовом лазарете, но я не дурак. Я знаю, что это займет какое-то время. Думаю, мне нужно подумать о том, чтобы усыпить ее. У нее была хорошая жизнь, но теперь ее бедра...

— Боже, не делайте этого, — сказал я, встревоженный. — Я позабочусь о ней. С удовольствием это сделаю.

Он посмотрел на меня, и впервые на его лице не было раздражения или смирения.

— Ты бы сделал это? Могу ли я доверять тебе в этом?

— Да. У нее почти закончилась еда, но мой папа сегодня купит пакет с этой дрянью от Ориджен. Шесть утра, шесть вечера. Я буду там. Рассчитывайте на это.

Он потянулся ко мне, возможно, намереваясь взять меня за руку или хотя бы похлопать по ней. Я бы позволила это, но он отдернул руку.

— Это... очень мило с твоей стороны.

— Она мне нравится. И я ей нравлюсь.

— А она знает? Хорошо. Она неплохой старый приятель. — Его глаза остекленели, голос стал немного хриплым. Что бы ни дала ему медсестра, это начинало действовать. — В ней нет ничего дурного, но она до смерти пугала соседских детей. Что я оценил по достоинству. Любопытные маленькие сопляки, большинство из них. Любопытный и шумный. Что касается грабителей? Забудь это. Если бы они услышали Радар, то направились бы к холмам. Но теперь она старая. — Он вздохнул, затем закашлялся. Это заставило его поморщиться. «И она не единственная.

— Я хорошо о ней позабочусь. Может быть, забрать ее вниз с холма ко мне домой?

Его глаза немного заострились, когда он обдумал эту возможность.

— Она никогда не была ни у кого другого с тех пор, как я взял ее щенком. Только мой дом... Двор...

— Миссис Ричленд сказала, что вы водили ее на прогулки.

— Та любопытная старуха через дорогу? Что ж, да, она права. Мы действительно ходили на прогулки. Когда Радар могла идти, не уставая. Теперь я бы побоялся отвести ее на большое расстояние. Что, если я отвезу ее на Пайн-стрит, а она не сможет вернуться?

Он посмотрел на себя сверху вниз.

— Теперь я тот, кто не смог вернуться. Никуда не смог добраться.

— Я не буду давить на нее. Ну, знаете, перенапрягать ее.

Он расслабился.

— Я заплачу тебе... за то, что она ест. И за твое время, это тоже.

— Не беспокойся об этом.

— Возможно, она еще какое-то время будет в порядке, когда я вернусь домой. Если я вернусь домой.

— Так и будет, мистер Боудич.

— Если ты собираешься... кормить ее... лучше зови меня Говардом.

Я не знал, смогу ли я это сделать, но согласился.

— Может, принесешь мне другую фотографию?

— Конечно. Я лучше пойду, мистер... Говард. Вам нужно отдохнуть.

— Выбора нет. Его глаза закрылись, затем веки медленно поднялись снова. — Что бы она мне ни дала... ууу! Штука с высоким напряжением.

Его глаза снова закрылись. Я встал и направился к двери.

— Мальчик. Напомни, как тебя зовут?

— Чарли.

— Спасибо, Чарли. Я подумал, может быть... дать ей еще один шанс. Не для меня... одного раза мне было достаточно... жизнь становится бременем... если ты проживешь достаточно долго, ты поймешь это сам. Но ее … Радар... А потом я состарился и упал с гребаной лестницы...

— Я принесу вам еще несколько фотографий.

— Хорошо.

Я повернулся, чтобы уйти, и тут он снова заговорил, но я не думаю, что это было обращено ко мне. — Храбрый человек помогает. Трус просто дарит подарки. — Он замолчал и захрапел.

На полпути по коридору я увидел медсестру, с которой я разговаривал, выходящую из палаты с чем-то похожим на пакет с мутной мочой. Она увидела меня и накрыла его полотенцем. Она спросила, хорошо ли я провел время в гостях.

— Да, но к концу разговор не имел особого смысла.

Она улыбнулась.

— Это действует демерол. Приходи еще, а теперь тебе в школу.

4

К тому времени, как я добрался до Хиллвью, второй урок продолжался уже десять минут, и школьные коридоры были пусты. Я пошел в офис, чтобы получить уведомление об опоздание от миссис Сильвиус, милой пожилой дамы со страшными синими волосами. Ей должно было быть по меньшей мере семьдесят пять, давно миновав обычный пенсионный возраст, но все еще достаточно сообразительная и с хорошим чувством юмора. Я думаю, что хорошее чувство юмора необходимо, когда имеешь дело с подростками.

— Я слышала, вы вчера спасли жизнь человеку, — сказала она, подписывая квитанцию.

— Кто вам это сказал?

— Маленькая птичка. Чирик-чирик-чирик. Ходят слухи, Чарли.

Я ответил.

— На самом деле это был не я, а собака того парня. Я слышал, как она выла. — Я уже устал рассказывать это людям, потому что мне никто не верил. Что было странно. Я думал, всем нравятся истории о собаках-героях. — Я только что позвонил в 911.

— Как скажешь. А теперь беги в класс.

— Могу я сначала вам кое-что показать?

— Только если быстро.

Я достал свой телефон и показал ей фотографию телевизора мистера Боудича, которую я сделал.

— Это антенна сверху, верно?

— Мы называли их «Кроличьи ушки», — сказала миссис Сильвиус. Ее улыбка была очень похожа на ту, что была у мистера Боудича, когда он рассматривал фотографии Радар с ее обезьянкой. -Раньше мы покрывали кончики наших пальцев фольгой, потому что предполагалось, что это улучшит восприятие. Но посмотри на телевизор, Чарли! Боже мой! Это действительно работает?

— Я не знаю. Я его не включал.

— Первый телевизор, который у нас когда-либо был, выглядел так. Настольная модель Zenith. Он был таким тяжелым, что мой отец напряг спину, поднимая его по ступенькам в квартиру, в которой мы тогда жили. Мы смотрели эту штуку часами! Энни Оукли[34], Дикий Билл Хикок[35], Капитан Кенгуру[36], Кролик-Крестоносец[37]... Боже, смотрели, пока не заболит голова! А однажды он сломался, картинка просто катилась и катилась, поэтому мой отец вызвал мастера по ремонту телевизоров, который приехал с чемоданом, полным тюбиков.

— Трубки?

— Вакуумные лампы. Они светились оранжевым, как старомодные лампочки. Он заменил ту, которая испортилась, и телевизор снова заработал нормально.

Она еще раз посмотрела на фотографию в моем телефоне.

— Конечно, трубки для этого давно бы перегорели.

— Мистер Боудич, вероятно, купил его на eBay или Craigslist[38], — сказал я. — В Интернете можно купить все, что угодно. Если, конечно, вы можете себе это позволить.

Только я не думал, что мистер Боудич пользуется Интернетом.

Миссис Сильвиус вернула мне телефон.

— Иди, Чарли. Физика ждет тебя.

5

Тренер Харкнесс был на мне в тот день на тренировке, как белый на рисе[39]. Или, точнее, как мухи на дерьме. Потому что дерьмово было то, как я играл. Во время упражнения с тремя конусами я постоянно двигался не в ту сторону, а однажды попытался двигаться в обе стороны сразу и оказался на заднице, что вызвало много веселья. Во время тренировки с двойной игрой меня сначала поймали с моей позиции, и мяч от второго игрока с низов просвистел мимо того места, где я должен был быть, и в итоге отскочил от стены спортзала. Когда тренер нанес мне удар дрибблером выше линии, я хорошо видел мяч, но не успел опустить перчатку, и мяч – просто зайчик, катящийся со скоростью пешехода – пролетел у меня между ног. Но Бантинг стал последней каплей для тренера Харкнесса. Я продолжал подбрасывать его к питчеру вместо того, чтобы класть его вдоль линии третьей базы.

Тренер вскочил со своего шезлонга и прошествовал к площадке, покачивая животом, а свисток подпрыгивал между его немаленькими грудями.

— Господи Иисусе, Рид! Ты выглядишь как старая леди! Перестань бить по мячу! Просто опусти биту и дай мячу попасть в нее. Сколько раз я должен тебе повторять?

Он схватил биту, оттолкнул меня локтем в сторону и столкнулся лицом к лицу с Рэнди Морганом, пробным питчером того дня.

— Бросай! И приделай к нему какие-нибудь чертовы волосы!

Рэнди бросил так сильно, как только мог. Тренер наклонился и положил идеальную булочку. Он просачивался вдоль линии третьей базы, просто справедливо. Стив Домбровски зарядил его, попытался поднять голыми руками и потерял ручку.

Тренер повернулся ко мне.

— Вот! Вот как это делается! Я не знаю, что у тебя на уме, но брось это!

Что было у меня на уме, так это Радар, вернувшаяся в дом мистера Боудича и ожидающая моего прихода. Двенадцать часов для меня, может быть, три с половиной дня для нее. Она не знала бы, почему ее оставили одну, а собака не могла бы играть с писклявой обезьянкой, если бы рядом не было никого, кто мог бы ее бросить. Пыталась ли она не устраивать беспорядок в доме, или – с запертой собачьей дверью – она уже где-то это сделала? Если это так, она может не понимать, что это не ее вина. Плюс этот тощий газон и покосившийся штакетник – все это тоже было у меня на уме.

Тренер Харкнесс вручил мне биту.

— Теперь положи одну и сделай это правильно.

Рэнди не пытался обмануть его, просто сделал тренировочный бросок, чтобы снять меня с крючка. Я развернулся... и вытащил его. Рэнди даже не пришлось вставать с тренировочного кресла, чтобы сделать это.

— Вот и все, — сказал тренер. — Дай мне пять.

Это означает пять кругов по спортзалу.

— Нет.

Вся болтовня в спортзале смолкла. Как на нашей половине, так и на женской волейбольной половине. Все смотрели. Рэнди прикрыл рот перчаткой, возможно, чтобы скрыть улыбку.

Тренер положил руки на свои мясистые бедра.

— Что ты мне только что сказал?

Я не бросил биту, потому что не был зол. Я просто протянул ее ему, и он, к своему изумлению, взял ее.

— Я сказал «нет». С меня хватит.

Я направился к двери, которая вела к шкафчикам.

— Вернись сюда, Рид!

Я даже не покачал головой, просто продолжал идти.

— Ты возвращаешься сейчас, а не когда остынешь! Потому что тогда будет слишком поздно!

Но я был спокоен. Прохладный и спокойный. Даже счастлив, как тогда, когда видишь, что решение сложной математической задачи и вполовину не так сложно, как кажется на первый взгляд.

— Черт возьми, Рид! — Теперь в его голосе звучала легкая паника. Может быть, потому, что я был его лучшим нападающим, или, может быть, потому, что это восстание происходило на глазах у остальной команды. — Вернись сюда! Победители никогда не сдаются, а лодыри никогда не выигрывают!

— Тогда называй меня неудачником, — сказал я.

Я спустился по лестнице в раздевалку и переоделся. Это был конец моей бейсбольной карьеры в средней школе Хиллвью, и сожалел ли я об этом? Нет. Сожалел ли я о том, что подвел своих товарищей по команде? Немного, но, как любил повторять тренер, в команде нет «я». Им придется обходиться без меня. У меня были другие дела, о которых нужно было позаботиться.

6

Я достал почту из ящика мистера Боудича – ничего личного, обычный мусор – и вошел через заднюю дверь. Радар не могла запрыгнуть на меня, наверное, у нее был плохой день, поэтому я осторожно взял ее за передние лапы, поднял и положил их себе на талию, чтобы погладить ее по запрокинутой голове. Я приложил несколько капель к ее седеющей морде для пущей убедительности. Она осторожно спустилась по ступенькам крыльца и занялась своими делами. Она еще раз окинула оценивающим взглядом ступеньки крыльца, прежде чем подняться по ним. Я сказал ей, что она хорошая девочка и тренер Харкнесс гордился бы ею.

Я несколько раз подбросил ей писклявую обезьянку и сделал несколько снимков. В ее корзинке для игрушек были и другие пищалки, но обезьянка явно была ее любимицей.

Она последовала за мной на улицу, когда я пошел убирать упавшую лестницу. Я отнес ее к сараю, увидел на двери тяжелый навесной замок и просто поставил ее под карниз. Пока я это делал, Радар начала рычать. Она сидела на корточках в двадцати футах перед запертой на висячий замок дверью, прижав уши и сморщив морду.

— В чем дело, девочка? Если туда забрался скунс или сурок, я ничего не могу с этим поделать...

Из-за двери донеслось царапанье, за которым последовал странный чирикающий звук, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом. Этот звук издавало не животное. Я никогда не слышал ничего подобного. Радар залаяла, затем заскулила, а затем попятилась, все еще прижимаясь животом к земле. Мне самому захотелось попятиться, но вместо этого я постучал в дверь тыльной стороной кулака и стал ждать. Там никто не ответил. Я мог бы списать эти звуки на свое воображение, если бы не реакция Радара, но в любом случае я ничего не мог с этим поделать. Дверь была заперта, а окон не было.

Я еще раз хлопнул по двери, надеясь, что этот странный звук повторится. Этого не произошло, поэтому я пошел обратно к дому. Радар с трудом поднялась на ноги и последовала за мной. Я оглянулся один раз и увидел, что она тоже смотрит назад.

7

Некоторое время я играл в обезьянку с Радар. Когда она легла на линолеум и посмотрела на меня взглядом, который говорил: «Я устала», я позвонил своему отцу и сказал ему, что бросил бейсбол.

— Я знаю, — сказал он. — Тренер Харкнесс уже звонил мне. Он сказал, что стало немного жарко, но он готов вернуть тебя при условии, что ты извинишься сначала перед ним, а затем перед всей командой. Потому что ты их подвел, как он сказал он.

Это было раздражающе, но и забавно.

— Папа, это был не финал штата, просто тренировка в спортзале. И он вел себя как придурок.

Хотя я привык к этому; мы все привыкли. Фотография тренера Х. могла бы быть рядом с Диком в словаре.

— Значит, никаких извинений, я правильно понял?

— Я мог бы извиниться за то, немного психанул, потому что это было не так. Я думал о мистере Боудиче. И Радар. И этом доме. Дом не разваливается пока, но готов к этому. Я мог бы многое сделать, если бы у меня было время, и теперь оно у меня есть.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы переварить это, затем он сказал:

— Я не уверен, что понимаю, почему это кажется тебе необходимым. Забота о собаке, как я понимаю, это мицва[40], но ты перепутал Боудича с Адамом.

И что я должен был ответить? Собирался ли я сказать своему отцу, что заключил сделку с Богом? Даже если бы он был достаточно любезен, чтобы не смеяться (он, вероятно, рассмеялся бы), он сказал бы мне, что такого рода мышление лучше оставить детям, евангелистам и наркоманам, смотрящим кабельные новости, которые действительно верят, что какая-то волшебная подушка или диета излечат все их болезни. В худшем случае он может подумать, что я пытаюсь претендовать на трезвость, которую он так усердно поддерживал.

Было и кое-что еще: это было личное. Моя фишка.

— Чарли? Все еще там?

— Я здесь. Все, что я могу сказать, это то, что я хочу сделать все, что в моих силах, пока он снова не встанет на ноги.

Папа вздохнул.

— Он не ребенок, который упал с яблони и сломал руку. Он старый. Он может никогда больше не встать на ноги. Ты думал об этом?

Я этого не делал и не видел никаких причин начинать.

— Ты знаете, что говорится в вашей программе – день за днем.

Он усмехнулся.

— Мы также говорим, что прошлое — это история, а будущее — тайна.

— Хорошая мысль, папа. Итак, мы разобрались с бейсболом?

— Да, но попадание в сборную штата в конце сезона хорошо смотрелось бы в твоих заявках на поступление в колледж. Ты ведь знаешь это, верно?

— Да

— А как насчет футбола? Ты тоже думаешь избавиться от этого?

— Не прямо сейчас. По крайней мере, когда дело доходило до футбола, мне не приходилось иметь дело с тренером Харкнессом. «Мистеру Боудичу может стать лучше к началу тренировок в августе.

— Или нет.

— Или нет, — согласился я. «Будущее — это загадка.

— Действительно, это так. Когда я думаю о той ночи, когда твоя мать решила прогуляться в «Зиппи»...

Он замолчал. Я тоже не мог придумать, что сказать.

— Сделай для меня одну вещь, Чарли. Пришел репортер из «Уикли Сан» и попросил твою контактную информацию. Я не отдавал ее ему, но я взял его. Он хочет взять у тебя интервью о спасении Боудича. Сделка в интересах человека. Я думаю, ты должен это сделать.

— На самом деле я не спасал его, это была Радар...

— Ты можешь сказать ему это. Но если у колледжей, в которые ты будешь подавать заявление, возникнут вопросы о том, почему ты бросил бейсбол, такая статья…

— Я понял. Дай мне его номер.

Он его назвал, и я записал это в свои контакты.

— Ты будешь дома к ужину?

— Постараюсь.

— Хорошо. Я люблю тебя, Чарли.

Я сказала ему, что тоже люблю его. Что было правдой. Хороший человек, мой отец. Было нелегко, но я справился с этим. Не все так делают.

8

После того, как я покормил Радар и сказал ей, что вернусь завтра, рано утром, я вернулся к сараю. На самом деле мне этого не хотелось, было что-то очень неприятное в этом маленьком здании без окон в наступающей темноте холодного апрельского вечера, но я заставил себя это сделать. Я стоял перед запертой на висячий замок дверью, прислушиваясь. Никаких царапин. Никакого странного чирикающего звука, как у какого-нибудь инопланетного существа в научно-фантастическом фильме. Я не хотел колотить в дверь кулаком, поэтому заставил себя сделать это. Дважды. Трудно.

Ничего. Что было облегчением.

Я сел на велосипед, поехал вниз по Сикамор-стрит-Хилл, бросил перчатку на верхнюю полку своего шкафа, затем некоторое время смотрел на нее, прежде чем закрыть дверь. Бейсбол -хорошая игра. Нет ничего лучше, чем подняться на девятое место и сократить отставание на одно очко, и нет ничего лучше, чем ехать домой на автобусе с выездной игры после крупной победы, когда все смеются, шумят и хватают друг друга за задницы. Так что да – немного сожалею, но на самом деле не сильно. Я подумал о том высказывании Будды: все меняется. Я решил, что в этих двух маленьких словах много правды. Чертовски много.

Я позвонил парню-репортеру. Еженедельник «Сан» был бесплатным изданием, в котором содержалось несколько местных новостей и спортивных репортажей, похороненных под кучей рекламы. У двери «Зиппи» всегда была куча таких же с табличкой «ВОЗЬМИ ОДНУ», к которой какой-то остроумец добавил «ВОЗЬМИ ИХ ВСЕ». Репортера звали Билл Харриман. Я ответил на его вопросы, еще раз отдавая большую часть заслуг Радар. Мистер Харриман спросил, может ли он сфотографировать нас двоих.

— Ну и дела, я не знаю. Мне нужно разрешение мистера Боудича, а он в больнице.

— Спроси его завтра или послезавтра, мог бы ты это сделать? Мне нужно в ближайшее время опубликовать статью, если она должна быть в номере на следующей неделе.

— Я спрошу, если смогу, но, по-моему, ему была назначена еще одна операция. В больнице могут не позволить мне навестить его, а я действительно не могу этого сделать без его разрешения. Последнее, чего я хотел, это чтобы мистер Боудич разозлился на меня, а он был из тех парней, которые легко выходят из себя. Позже я поискал слово для таких людей; это было «мизантроп»[41].

— Понял, понял. Дай мне знать так или иначе, как только сможешь. Эй, разве ты не тот парень, который забил победный тачдаун[42] в матче против «Стэнфорд Преп» на «Индюшачьем кубке» в ноябре прошлого года?

— Это был я, но это не было похоже на игру из десятки лучших в «Спорт Сентер» или что-то в этом роде. Мы были на их двухярдовой линии, и я просто пробил его.

Он рассмеялся.

— Скромный! Мне это нравится. Позвони мне, Чарли.

Я сказал, что так и сделаю, повесил трубку и спустился вниз, чтобы посмотреть телевизор с отцом перед занятиями. Мне было интересно, как поживает Радар. Ладно, я надеялся. Привыкаю к другой рутине. Я снова подумал об этом изречении Будды. За это было хорошо держаться.

Глав четвертая

В гостях у мистера Боудича. Энди Чен. В подвале. В других новостях. Собрание в больнице.

1

Когда я появился на следующее утро в доме номер 1 по Сикамор-стрит, приветствие Радар было бурным, но не таким бешеным. Это навело меня на мысль, что она привыкает к новому порядку. Она сделала все необходимое утром, съела свой завтрак (папа принес домой двадцатипятифунтовый мешок ее похлебки), затем захотела поиграть с обезьянкой. У меня еще оставалось немного времени, когда ей это надоест, поэтому я пошел в гостиную посмотреть, работает ли старинный телевизор. Я потратил некоторое время на поиски пульта, но, конечно же, идиотская коробка мистера Боудича была из эпохи домашних развлечений, предшествовавшей пультам. Под экраном были два больших циферблата. На той, что справа, были цифры – каналы, как я предположил, – поэтому я повернул ту, что слева.

Гул от телевизора был не таким тревожным, как шум из сарая, но все равно немного настораживал. Я отступил назад, надеясь, что он не взорвется. Через некоторое время в поле зрения появилось сегодняшнее шоу – Мэтт Лауэр[43] и Саванна Гатри[44] болтали об этом с парой политиков. Изображение было не 4K, оно даже не было 1K. Но, по крайней мере, это было хоть что-то. Я попробовал пошевелить антенной, которую миссис Сильвиус назвала кроличьими ушами. Я повернул его в одну сторону, и картинка стала лучше (незначительно лучше). Я повернул его в другую сторону и изображение исчезло в снежной буре в снежной буре. Я заглянул за телевизор. Задняя стенка была полна маленьких отверстий для отвода тепла – а это было немало, – и сквозь них я видел оранжевое свечение трубок. Я был почти уверен, что они издавали жужжащий звук.

Я выключил его, удивляясь, как это, должно быть, раздражало — вставать каждый раз, когда хочешь переключить канал. Я сказал Радар, что мне нужно идти в школу, но сначала мне нужна была еще одна фотография. Я протянул ей обезьянку.

— Ты не против подержать это во рту? Это довольно мило.

Радар была рада услужить.

2

Так как тренировки по бейсболу я больше не посещал, то до больницы я добрался к середине дня. На стойке регистрации я спросил, разрешено ли Говарду Боудичу принимать посетителей – медсестра сказала мне, что ему понадобится еще одна операция. Дежурная что-то проверила на своем мониторе и сказала мне, что для мены посещения разрешены. Когда я повернулся к лифтам, она попросила меня задержаться для заполнения какой-то формы. Это была моя контактная информация «на крайний случай». Обратившимся пациентом был Говард Адриан Боудич. Мое имя было указано как Чарльз Рид.

— Это — вы, не так ли? — спросила дежурная.

— Да, но фамилия написана неправильно. Я попросил ее исправить фамилию на «Рид» [45].

— Он сказал, чтобы вы связались со мной? Разве у него больше никого нет? Брата или сестры? Потому что я не думаю, что я достаточно взрослый, чтобы принимать какие-то важные решения, например, если... — Я не хотел заканчивать, и ей это было не нужно.

— Он подписал ДНР[46] перед тем, как лечь на операцию. Такая форма нужна только в том случае, если ему нужно, чтобы вы ему что-нибудь принесли.

— Что такое ДНР?

Она мне сказала. Это было совсем не то, что я действительно хотел услышать. Она так и не ответила на мой вопрос о родственниках, потому что, вероятно, не знала – с чего бы ей это знать? Я заполнил форму, указав свой домашний адрес, адрес электронной почты и номер мобильного телефона. Потом я поднялся наверх, думая, что есть целая куча вещей, которых я не знаю о Говарде Эдриане Боудиче.

3

Он не спал, и его нога больше не была подвешена, но, судя по его медленной речи и остекленевшему взгляду, он был изрядно под кайфом.

— Снова ты, — сказал он, что было не совсем приятно слышать.

— Опять я, — согласился я.

Затем он улыбнулся. Если бы я знал его лучше, я бы сказал ему, что улыбаться он должен чаще.

— Подтащи стул и я покажу тебе, как мои дела.

Одеяло доходило ему до пояса. Он отбросил его назад, обнажив сложное стальное приспособление, которое охватывало его ногу от голени до верхней части бедра. В его плоть входили тонкие стержни, места входа были закрыты маленькими резиновыми прокладками, которые были темными от засохшей крови. Его колено было забинтовано и выглядело большим, как хлебный рулет. Веер из этих тонких стержней прошел сквозь повязку.

Он увидел выражение моего лица и усмехнулся.

— Похоже на орудие пыток времен инквизиции, не так ли? Это называется внешним фиксатором.

— Это больно? -" Думая, что это был самый глупый вопрос года. Эти стержни из нержавеющей стали должны были войти прямо в его кости ног.

— Я уверен, что так и было бы, но, к счастью, у меня есть это -. Он поднял левую руку. В ней было устройство, похожее на пульт дистанционного управления, которого не было у его старого телевизора. — Обезболивающий насос. Предположительно, это позволяет мне достаточно заглушить боль, но недостаточно, чтобы получить кайф. Только поскольку я никогда не употреблял ничего более сильного, чем Эмпирин, мне кажется, что я под кайфом, как воздушный змей.

— Я думаю, может быть, вы и правы, — сказал я, и на этот раз он не просто хихикнул, он откровенно рассмеялся. Я смеялся вместе с ним.

— Полагаю, это будет больно. — Он дотронулся до фиксатора, который образовывал ряд металлических колец вокруг ноги, такой черной от синяков, что на нее было больно даже смотреть. — Врач, который прикреплял его сегодня рано утром, сказал мне, что подобные устройства были изобретены русскими во время Сталинградской битвы.

Теперь он прикоснулся к одному из тонких стальных стержней, прямо над окровавленной прокладкой.

— Русские сделали эти стабилизирующие стержни из велосипедных спиц.

— Как долго вам придется его носить?

— Шесть недель, если мне повезет и все хорошо заживет. Три месяца, если мне не повезет. Они дали мне какое-то навороченное оборудование, я думаю, что в этом был замешан титан, но к тому времени, как фиксатор снимут, моя нога намертво замерзнет. Физиотерапия предположительно разморозит ее, но мне сказали, что упомянутая терапия «будет сопряжена со значительным дискомфортом». Как человек, который знает, кем был Ницше, ты мог бы перевести это.

— Я думаю, это значит, что будет чертовски больно.

Я надеялся на еще один смех – по крайней мере, смешок, – но он только слабо улыбнулся и дважды щелкнул большим пальцем по устройству для доставки наркотиков. — Я полагаю, ты совершенно прав. Если бы мне посчастливилось покинуть эту смертную оболочку во время операции, я мог бы избавить себя от этого значительного дискомфорта.

-Вы не это имеете в виду.

Его брови – седые и кустистые – сошлись вместе.

— Не говори мне, что я имею в виду. Это принижает меня и заставляет тебя выглядеть глупо. Я знаю, с чем столкнулся. — Затем, почти неохотно: — Я благодарен тебе за то, что ты пришел повидаться со мной. Как поживает Радар?

— Хорошо. — Я показал ему новые снимки, которые я сделал. Он задержался на фотографии Радар, сидящей с обезьянкой во рту. Наконец он вернул мне телефон.

— Хотите, я распечатаю ее для вас, поскольку у вас нет телефона, на который я мог бы его отправить?

— Мне бы этого очень хотелось. Спасибо, что накормил ее. И за то, что показал свое участие. Я уверен, что она это ценит. Я тоже ценю.

— Она мне нравится. Мистер Боудич...

— Говард.

— Говард, верно. Я бы хотел подстричь вашу траву, если вы не против. В том сарае есть косилка?

Его глаза стали настороженными, и он положил обезболивающий контроллер на кровать.

— Нет. В этом сарае ничего нет. В смысле полезного.

Тогда почему он заперт? Это был вопрос, который я который я сообразил не задавать.

— Хорошо, я возьму нашу. Мы живем чуть дальше по улице.

Он вздохнул, как будто это было для него слишком большой проблемой. Учитывая день, который он провел, вероятно, так оно и было.

— Зачем тебе это делать? За плату? Ты ищешь работу?

— Нет.

— Тогда почему?

— Я не очень хочу об этом говорить. Бьюсь об заклад, есть вещи, о которых вы не хотите говорить, я прав? — Банка с мукой для одного. Сарай для другого.

Он не усмехнулся, но его губы скривились.

— Слишком правильно. Это что, китайская штука? Спас человеку жизнь и после этого несешь за него ответственность?

— Нет. — Я думал о жизни моего отца. – Я могу не ходить к сараю? Я подстригу вашу траву и, может быть, заодно починю забор перед домом. Если хотите.

Он долго смотрел на меня. Затем, с озарением, которое меня немного поразило:

— Если я скажу «да», окажу ли я тебе услугу?

Я улыбнулся.

— На самом деле вы бы так и сделали.

— Ладно, прекрасно. Но косилка съела бы один кусочек этого месива и умерла. В подвале есть несколько инструментов. Большинство из них предназначены для дерьма, но есть коса, которая может сократить его до размеров, пригодных для скашивания, если ты удалишь ржавчину и заточишь лезвие. На верстаке может быть даже точильный камень. Не позволяй Радар спускаться по лестнице. Там крутые ступеньки, и она может упасть.

— Ладно. А как насчет лестницы? Что мне с ней делать?

— Он лежала под задним крыльцом. Жаль, что я не оставил его там, тогда бы меня здесь не было. Чертовы врачи с их чертовыми плохими новостями. Что-нибудь еще?

— Еще … репортер из еженедельника «Сан» хочет написать обо мне статью.

Мистер Боудич закатил глаза.

— Эта тряпка. Ты собираешься это разрешить?

— Мой отец хочет, чтобы я это сделал. Он сказал, что это может помочь с моими предложениями для колледжа.

— Может быть, и так. Хотя … вряд ли это Нью-Йоркские преступления, не так ли?

— Парень просил о моей фотографии с Радар. Я сказал, что попрошу вас, но подумал, что вы не захотите, чтобы я это делал. Что меня вполне устраивает.

— Пес-герой, это тот ракурс, которого он хочет? Или тот, который тебе нужен?

— Я думаю, что она должна заслужить похвалу, вот и все, и она точно не может попросить об этом.

Мистер Боудич задумался.

— Хорошо, но я не хочу, чтобы она была дома. Ты стоишь с ней на дорожке. Он может сфотографироваться вас у ворот. За воротами во дворе. — Он взял обезболивающее устройство и пару раз накачал его. Затем – неохотно, почти со страхом: — На крючке у входной двери висит поводок. Я уже давно им не пользовался. Ей может понравиться прогулка с холма... на поводке, имей в виду. Если бы она попала под машину, я бы никогда тебе этого не простил.

Я сказал, что понимаю это, и я уверен, что понял. У мистера Боудича не было ни братьев, ни сестер, ни бывшей жены, ни той, которая умерла. Радар — вот все, что у него было.

— И не слишком далеко. Когда-то давно она могла пройти четыре мили, но те времена прошли. А сейчас тебе лучше уйти. Думаю, я буду спать, пока мне не принесут тарелку помоев, которые в этом заведении называют ужином.

— Ладно. Был рад вас повидать.

Так оно и было на самом деле. Он мне нравился, и мне, наверное, не нужно говорить вам почему, но я скажу. Он мне нравился, потому что он любил Радар, и я уже тоже любил ее.

Я встал, подумал о том, чтобы похлопать его по руке, но не стал и направился к двери.

-О Боже, есть еще кое-что, — сказал он. — По крайней мере, одно, о чем я могу сейчас вспомнить. Если я все еще буду здесь в понедельник – а я буду здесь, – продукты привезут.

— Доставка от Крогера?

Он снова бросил на меня этот идиотский взгляд.

— Тиллер и сыновь.

Я знал о Тиллере, но мы не ходили туда за покупками, потому что это было то, что они называют «рынком для гурманов», то есть дорого. У меня было смутное воспоминание о том, как моя мама принесла мне оттуда праздничный торт, когда мне было пять или шесть лет. Между слоями была лимонная глазурь и сливки. Я думал, что это лучший торт в мире.

— Этот человек обычно приходит утром. Можешь ли ты позвонить им и сказать, чтобы они отложили доставку до второй половины дня, когда ты будете там? У них есть распоряжение.

— Хорошо.

Он положил руку на лоб. Я не был уверен, потому что стоял в дверном проеме, но мне показалось, что он немного дрожит.

-И тебе придется заплатить. Ты можешь это сделать?

— Конечно. — Я бы попросил папу выписать мне незаполненный чек и указать сумму.

— Скажи им, чтобы они отменили еженедельный заказ после этого, пока не получат от меня известий. Следи за своими расходами.

Он медленно провел рукой по лицу, как будто хотел разгладить морщины – безнадежное дело, если таковое вообще было.

— Черт возьми, я ненавижу быть зависимым. Зачем я вообще взобрался на эту лестницу? Должно быть, я принимала дурацкие таблетки.

— С вами все будет в порядке, — сказал я, но, идя по коридору к лифтам, я продолжал думать о том, что он сказал, когда мы говорили о лестнице: чертовы врачи с их чертовыми плохими новостями. Вероятно, он только что говорил о том, сколько времени потребуется, чтобы его чертова нога зажила, и, возможно, о том, что в доме есть чертов физиотерапевт (возможно, чертов шпион в придачу).

Но я думал.

4

Я позвонил Биллу Гарриману и сказал ему, что он может сфотографировать меня и Радар, если все еще хочет. Я рассказал ему об условиях мистера Боудича, и Гарриман сказал, что это нормально.

— Он вроде отшельника, не так ли? Я ничего не могу найти о нем ни в наших файлах, ни в «Маяке».

— Я не знаю. Вам подходит субботнее утро?

Его устраивало, и мы договорились на десять часов. Я сел на велосипед и поехал домой, легко крутя педали и напряженно размышляя. Сначала о Радар. Поводок висит в прихожей, глубже, чем я когда-либо проникал в большой старый дом. Теперь, когда я подумал об этом, на ошейнике Радар не было идентификационной бирки. Что, вероятно, означало отсутствие лицензии на собаку, удостоверяющей, что она свободна от бешенства или чего-то еще. Была ли Радар когда-нибудь у ветеринара? Я предполагал, что нет.

Мистеру Боудичу доставляли продукты, что показалось мне высококлассным способом купить пиво и кегли, а «Тиллер и сыновья», безусловно, был высококлассным заведением, где делали покупки люди высокого класса с большим количеством складных зеленых вещей. Что заставило меня, как и моего отца, задуматься о том, чем мистер Боудич зарабатывал на жизнь до того, как вышел на пенсию. У него была элегантная манера говорить, почти как у профессора, но я не думал, что учителя, вышедшие на пенсию, могут позволить себе делать покупки на рынке, который хвастается наличием «винного погреба с понижением». Старый телевизор. Ни компьютера (я бы поспорил на это), ни мобильного телефона. И машины тоже нет. Я знал его второе имя, но не знал, сколько ему лет.

Вернувшись домой, я позвонил Тиллеру и договорился о доставке продуктов на три часа в понедельник. Я подумывал о том, чтобы отнести домашнее задание в дом Боудича, когда Энди Чен постучал в заднюю дверь впервые за не знаю сколько времени. В детстве мы с Энди и Берти Бердом были неразлучны, даже называли себя «Три мушкетера», но семья Берти переехала в Дирборн (возможно, это было хорошо для меня), а Энди был умником, который посещал кучу курсов AP[47], включая физику в соседнем филиале университета. Университет Иллинойса. Конечно, он также был спортсменом, преуспев в двух видах спорта, в которые я не играл. Теннис был одним из них. Другой был баскетбол, который тренировал Харкнесс, и я мог догадаться, почему Энди пришел.

— Тренер говорит, что ты должен вернуться и играть в бейсбол, — сказал Энди, проверив наш холодильник на предмет каких-нибудь вкусных закусок. Он остановился на остатках курицы «кунг пао», —н говорит, что ты подводишь команду.

— О-о, собирай свои вещи, мы отправляемся в путешествие с чувством вины, — сказал я. — Я так не думаю.

— Он говорит, что тебе не нужно извиняться.

— Я и не собирался.

— Его мозг практически сгорел, — сказал Энди. — Знаешь, как он меня называет? Желтая опасность. Как в «Иди туда, Желтая опасность, и охраняй этого большого ублюдка».

— Ты миришься с этим? Мне было одновременно любопытно и страшно.

— Он думает, что это комплимент, который я нахожу забавным. Кроме того, еще два сезона, и я уйду из «Хиллвью» и буду играть за «Хофстру». Отдел 1, я иду. Полный вперед, детка. Я больше не буду Желтой Опасностью. Ты действительно спас жизнь этому старику? Это то, что я слышал в школе.

— Собака спасла его. Я только что позвонил в 911.

— Она не разорвало тебе горло?

— Нет. Она милашка. И она старая.

— Она не была старой в тот день, когда я ее увидел. В тот день она жаждала крови. Там жутко внутри? Мягкие игрушки? Кит-Кот Клок, который следит за вами своими глазами? Бензопила в подвале? Дети говорят, что он может быть серийным убийцей.

— Он не серийный убийца, и дом не жуткий. — Это было правдой. Вот сарай был жутким. Этот странный шаркающий звук был жутким. И Радар: она знала, что этот звук тоже был жутким.

— Хорошо, — сказал Энди, — я передал тебе сообщение. Есть еще что-нибудь поесть? Печенье?

— Нет.

Печенье было в доме мистера Боудича. Шоколадно-зефирное печенье с орехами пекан, которое, несомненно, было от «Тиллер и сыновья».

— Ладно. Пока, чувак.

— Позже, Желтая Опасность.

Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. На минуту или две нам показалось, что нас снова одиннадцать.

5

В субботу я сфотографировался с Радар. В прихожей действительно был поводок, висевший рядом с зимним пальто, под которым виднелась пара старомодных галош. Я подумал о том, чтобы обшарить карманы пальто – просто чтобы посмотреть, что я могу увидеть, знаете ли, – и сказал себе не быть шпионом. К поводку был прикреплен запасной ошейник, но номерного знака не было; насколько было известно городским властям, собака мистера Боудича летала, ха-ха, под радаром. Мы спустились по дорожке перед домом и стали ждать, когда появится Билл Харриман. Он приехал на место, управляя старым потрепанным «Мустангом» и выглядя так, словно закончил колледж годом ранее.

Радар издала несколько символических рыков, когда он припарковался и вышел. Я сказал ей, что с ним все в порядке, и она успокоилась, только сунула нос в ржавую калитку, чтобы понюхать его штанину. Она снова зарычала, когда он просунул руку через ворота, чтобы пожать мне руку.

— Охранная, — заметил он.

— Думаю, так оно и есть.

Я ожидал, что у него будет большая камера – вероятно, я позаимствовал эту идею из какого–нибудь классического фильма Тернера о газетных репортерах-крестоносцах, — но он сфотографировал нас на свой телефон. После двух или трех он спросил, не хочет ли она присесть. -Если она захочет, встань на колени рядом с ней. Это было бы неплохо. Просто мальчик и его собака.

— Она не моя, — сказал я, думая, что так оно и есть на самом деле. По крайней мере, на данный момент. Я велел Радар сесть, не зная, согласится ли она. Она сделала это сразу же, как будто только и ждала команды. Я опустился рядом с ней. Я заметил, что миссис Ричленд вышла посмотреть, прикрывая глаза рукой.

— Обними ее, — сказал Гарриман.

Когда я это сделал, Радар лизнул меня в щеку. Это заставило меня рассмеяться. И это была фотография, которая появилась в следующем номере The Sun. И не только там, как оказалось.

— Как там в доме? — спросил Гарриман, указывая на него.

Я пожал плечами.

— Думаю, как и в любом другом доме. Нормально. — Не то чтобы я знал, так как видел только Зал со Старым Чтивом, кухню, гостиную и прихожую.

— Значит, ничего необычного? Потому что это выглядит жутковато.

Я открыл рот, чтобы сказать, что телевизор появился еще до появления кабельного телевидения, не говоря уже о потоковой передаче, но потом снова закрыл его. Мне пришло в голову, что Гарриман перешел от фотографирования к интервьюированию. По крайней мере, пытался; будучи новичком, он не отличался особой деликатностью.

— Нет, это просто дом. Мне лучше идти.

— Ты будешь присматривать за собакой, пока мистера Боудича не выпишут из больницы?

На этот раз я был тем, кто перым протянул руку. Радар не рычала, но внимательно следила за любым делом.

— Надеюсь, фотографии в порядке. Давай, Радар.

Я направился к дому. Когда я оглянулся, Гарриман переходил улицу, чтобы поговорить с миссис Ричленд. Я ничего не мог с этим поделать, поэтому я обошел дом сзади, а Радар следовала за мной по пятам. Я заметил, что после небольшой прогулки она размялась.

Я поставил лестницу под заднее крыльцо, где также была лопата для уборки снега и пара больших старых садовых ножниц, которые выглядели такими же ржавыми, как засов на воротах, и, вероятно, ими было бы так же трудно управлять. Радар смотрела на меня сверху вниз с середины лестницы, что было достаточно мило, чтобы я сделал еще один снимок. Я становился глупым из-за нее. Я знал это и был не против этого.

Под кухонной раковиной лежали чистящие средства и аккуратная стопка бумажных пакетов с логотипом Tiller. Там же были и резиновые перчатки. Я надел их, взял сумку и отправился чистить раковину.

В воскресенье я надел Радар поводок и повел ее вниз по склону к нашему дому. Сначала она двигалась медленно, как из-за своих пораженных артритом бедер, так и потому, что явно не привыкла находиться вдали от дома. Она продолжала смотреть на меня, ища поддержки, и это тронуло мое сердце. Однако через некоторое время она стала идти более легко и уверенно, останавливаясь, чтобы обнюхать телефонные столбы и присесть на корточки тут и там, чтобы другие проходящие собаки знали, что Радар Боудича была здесь.

Папа был дома. Радар сначала отпрянула от него, зарычав, но, когда папа протянул руку, она подошла достаточно близко, чтобы понюхать ее. Половинка ломтика болонской колбасы скрепила сделку. Мы пробыли там час или около того. Папа расспрашивал меня о моей фотосессии и смеялся, когда я рассказала ему, как Гарриман пытался взять у меня интервью о внутренней части дома и как я его отшил.

— Ему лучше оставаться в новостном бизнесе, — сказал папа. «Уикли Сан» — это как раз то место, где он начинает создавать свой альбом для вырезок.

К тому времени Радар дремала рядом с диваном, на котором папа однажды вырубился пьяным. Он наклонился и взъерошил ее мех.

— Держу пари, она была живчиком, когда была в расцвете сил.

Я вспомнил рассказ Энди об ужасном звере, с которым он столкнулся четыре или пять лет назад, и согласился.

— Тебе следует посмотреть, нет ли у него каких-нибудь собачьих лекарств от ее артрита. И, вероятно, ей следует принять таблетку от сердечного приступа.

— Я посмотрю. — Я снял с нее поводок, но теперь пристегнул его к ошейнику. Она подняла голову. -Мы должны вернуться.

— Не хочешь оставить ее здесь на день? Ей здесь вроде нравится.

— Нет, я должен отвести ее домой.

Если бы он спросил почему, я бы сказал ему правду: потому что я не думал, что Говарду Боудичу это понравится. Он не спрашивал.

— Ладно. Может ее нужно отвезти?

— Все в порядке. Я думаю, с ней все будет в порядке, если мы будем двигаться неспеша.

Так оно и было. На обратном пути вверх по склону она, казалось, была рада понюхать траву, которая не была ее собственной.

6

В понедельник днем подъехал аккуратный маленький зеленый фургончик с надписью «ТИЛЛЕР и СЫНОВЬЯ» на боку (золотом, не меньше). Водитель спросил меня, где мистер Боудич. Я сказал ему, и он передал мне сумки через ворота, как будто это было обычным делом, так что, думаю, так оно и было. Я вписал сумму в незаполненный чек, подписанный папой, – меня привела в ужас мысль о ста пяти баксах за три пакета продуктов – и вернул его обратно. Там были бараньи отбивные и фарш из вырезки, которые я положил в морозилку. Я не собирался есть его еду (за исключением печенья), но и не собиралась позволить ей пропасть даром.

Позаботившись об этом, я спустился в подвал, закрыв за собой дверь, чтобы Радар не попыталась последовать за мной. В нем не было ни капли серийного убийцы, только затхлый и пыльный, как будто там давно никто не был. Верхний свет представлял собой флуоресцентные полосы, одна из которых мерцала и была наполовину мертва. Пол был из грубого цемента. На колышках висели инструменты, в том числе коса, похожая на те, что носит Старик Смерть в мультфильмах.

В центре комнаты стоял рабочий стол, накрытый покрывалом. Я поднял его, чтобы взглянуть, и увидел частично собранную головоломку, которая, казалось, состояла из миллиона кусочков. Из того, что я мог видеть (не было никакой коробки, чтобы проверить это), это должен был быть горный луг со Скалистыми горами на заднем плане. На одном конце стола стоял складной стул, на котором была разложена большая часть оставшихся предметов. Сиденье было пыльным, из чего я сделал вывод, что мистер Боудич уже довольно давно не разгадывал свою головоломку. Может быть, он сдался. Я знаю, что сам бы не сдался: многое из того, что осталось собрать было обыденным голубым небом без единого облачка, нарушающего монотонность. Я говорю об этом более подробно, чем это заслуживает, может быть ... но опять же, может быть, и нет. В этом было что-то печальное. Тогда я не мог выразить причину этой печали, но сейчас я старше и думаю, что могу. Речь шла о головоломке, но можно было думать об антикварном телевизоре и Зале Старого Чтива. Речь шла об одиноких занятиях пожилого человека, и пыль – на складном стуле, на книгах и журналах – наводила на мысль, что даже они заканчиваются. Единственными вещами в подвале, которые выглядели так, как будто ими регулярно пользовались, были стиральная машина и сушилка.

Я снова накрыл головоломку покрывалом и проверил шкафчик между печью и водонагревателем. Он был старомодным, с множеством выдвижных ящиков. В одном я нашел шурупы, в другом -плоскогубцы и гаечные ключи, в третьем — пачки квитанций, скрепленных резиновой ленте, в четвертом — стамески и то, что должно было быть точильным камнем. Я положил точильный камень в карман, схватил косу и пошел наверх. Радар хотела прыгнуть на меня, и я сказал ей держаться подальше, чтобы случайно не ткнуть ее лезвием.

Мы вышли на задний двор, где, как я знал, я мог пользоваться своим телефоном. Я сел на ступеньки, а Радар села рядом со мной. Я открыл «Сафари»[48], набрал «Заточка с помощью точильного камня», посмотрел пару видеороликов, а затем приступил к работе. Много времени на заточку косы не понадобилось.

Я сделал снимок, чтобы показать мистеру Боудичу, а затем поехал на велосипеде в больницу. Он спал. Вернулся на велосипеде в предвечернем свете и покормил Радар. Немного скучал по бейсболу.

Ну... может быть, даже больше, чем немного.

7

Во вторник днем я начал косить высокую траву, сначала на переднем дворе, а затем на заднем. Примерно через час я посмотрел на свои красные руки и понял, что там скоро образуются волдыри, если я не сделаю перерыв. Я посадил Радар на поводок, проводил ее до нашего дома и нашел в гараже пару папиных рабочих перчаток. Мы пошли обратно в гору, двигаясь медленно из уважения к больным бедрам Радар. Я скосил траву на обочине, пока Радар дремала, затем покормил ее и отключился на весь день. Папа приготовил гамбургеры на гриле на заднем дворе, и я съел три. Плюс вишневый пирог на десерт.

Папа отвез меня в больницу и ждал внизу, читая отчеты, пока я поднималась навестить мистера Боудича. Я увидел, что ему принесли ужин — гамбургер, плюс макароны с сыром на гарнир, но он почти ничего не съел. Конечно, он не провел два часа, размахивая косой, и, хотя он старался быть любезным и посмотрел несколько новых фотографий Радар (плюс одна с косой и другая с его наполовину подстриженной лужайкой перед домом), мне было ясно, что ему очень больно. Он продолжал нажимать на кнопку, которая высвобождала наркотик. В третий раз, когда он это сделал, он издал низкий жужжащий звук, как когда участник игрового шоу дает неправильный ответ.

— Чертова штука. Я на пределе сил. Лучше уходи, Чарли, пока я не начал лаять на тебя только потому, что чувствую себя несчастным. Приходи в пятницу. Нет, в субботу. Может быть, к тому времени я почувствую себя лучше.

— Есть какие-нибудь новости о том, когда они собираются вас выписать?

— Может быть, в воскресенье. Пришла дама и сказала, что хочет помочь мне работать над...— Он поднял свои большие руки, покрытые синяками от капельниц, и заключил их в кавычки. — ... «план восстановления». Я сказал ей отвалить. Не совсем так сказал. Я пытаюсь быть хорошим пациентом, но это трудно. Это не просто боль, это... — Он сделал слабый круговой жест, затем опустил руки обратно на покрывало.

— Слишком много людей, — сказал я. — Вы к этому не привыкли.

— Ты понимаешь. Слава Богу, хоть кто-то это делает. И слишком много шума. Перед тем, как уйти, женщина – ее зовут что–то вроде Рейвенхаггер — спросила меня, есть ли у меня кровать на втором этаже моего дома. Кровати нет, но диван выдвигается. Хотя он уже давно не использовался в качестве кровати. Я думаю... может быть, никогда. Я купил его только потому, что он был на распродаже.

— Я все исправлю, если вы скажете мне, где простыни.

— Ты знаешь, как это сделать?

Как сын вдовца, который был очень активным алкоголиком, я это знал. А также как стирать одежду и покупать продукты. Я был хорошим маленьким созависимым.

— Да.

— Бельевой шкаф. Второй этаж. Ты уже был там наверху?

Я покачал головой.

— Что ж, я думаю, сейчас у тебя есть шанс. Это напротив моей спальни. Спасибо.

— Без проблем. И в следующий раз, когда эта дама придет, скажите ей, что я — ваш план восстановления. — Я встал. — Лучше пойду и дам вам немного отдохнуть.

Я направился к двери. Он произнес мое имя, и я обернулся.

— Ты — лучшее, что случилось со мной за долгое время. — Затем, как будто обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне: — Я начал доверять тебе, выбора то у меня нет.

Я рассказала папе, что он сказал обо мне как о лучшем, что с ним случилось, но не о доверии. Какой-то инстинкт заставил меня сдержаться. Папа крепко обнял меня одной рукой, поцеловал в щеку и сказал, что гордится мной.

Это был хороший день.

8

В четверг я заставил себя снова постучать в дверь сарая. Мне очень не нравилось это маленькое здание. Никто не стал стучать или царапать дверь в ответ. Я пытался убедить себя, что мне померещился этот странный шуршащий звук, но если так, то Радар он тоже померещился, а я не думаю, что у собак много воображения. Конечно, она могла отреагировать на мою реакцию. Или, если я собираюсь сказать правду, она могла почувствовать мой страх и мое почти инстинктивное отвращение.

В пятницу я покатил нашу газонокосилку вверх по улице и отправился работать на наполовину очищенный двор. Я подумал, что к выходным он будет выглядеть относительно шикарно. На следующей неделе были весенние каникулы, и я планировал провести большую их часть в Сикаморе номер 1. Я бы вымыл окна, а потом принялся за штакетник – чтобы он снова стоял ровно. Я думал, что, увидев все это, мистер Боудич приободрится.

Я косил вдоль дома со стороны Пайн-стрит (Радар была внутри, не желая иметь ничего общего с ревущим газонокосилкой), когда у меня в кармане завибрировал телефон. Я заглушил газонокосилку и увидел на экране «АРКАДИЯ». Я ответил на звонок с замиранием сердца, уверенный, что кто-нибудь скажет мне, что мистеру Боудичу стало хуже. Или, что еще хуже, скончался.

Звонок был о нем, но в этом не было ничего плохого. Дама по имени миссис Рейвенсбургер спросила, могу ли я прийти завтра в девять утра, чтобы поговорить о «выздоровлении мистера Боудича и последующем уходе». Я сказал, что могу, и тогда она спросила, могу ли я взять с собой родителя или опекуна. Я сказал «вероятно».

— Я видела вашу фотографию в газете. Со своей замечательной собакой. Мистер Боудич в неоплатном долгу перед вами обоими.

Я предположил, что она говорила «Сан», и, наверное, так оно и было, но мы с Радар оказались и в других местах. Или, может быть, мне следует сказать «везде».

Папа пришел поздно, как обычно по пятницам, и у него был экземпляр «Чикаго трибюн», открытый на второй странице, где в «Трибьюн» была небольшая врезка под названием «В других новостях». В нем были собраны небольшие статьи более жизнерадостного характера, чем материалы на первой странице. Песня с участием Радар и меня была озаглавлена «СОБАКА-ГЕРОЙ, ПОДРОСТОК-ГЕРОЙ». Я не был шокирован, увидев себя в «Трибьюн», но я был удивлен. Это довольно хороший мир, несмотря на все доказательства обратного, и тысячи людей каждый день совершают тысячи добрых дел (может быть, миллионы). Ребенок, помогающий старику, который упал с лестницы и сломал ногу, не был чем-то особенным, но картинка его раскрутила. На ней Радар застыла с открытой пастью, я обнимал ее за шею и запрокидывал голову от смеха. Выглядело это, осмелюсь сказать, довольно привлекательно. Что заставило меня задуматься, сталкивалась ли с этим Джина Паскарелли, девушка моей мечты.

— Видишь это? — спросил папа, постукивая по подписи. – АП. «Ассошиэйтед Пресс». Эта фотография, наверное, сегодня в пятистах или шестистах газетах от побережья до побережья. Не говоря уже о том, что по всему Интернету. Энди Уорхол[49] сказал, что в конце концов все в Америке станут знаменитыми за пятнадцать минут, и я думаю, что у вас есть свои четверть часа. Хочешь пойти в «Бинго», чтобы отпраздновать это событие?

Мы, конечно. Пошли в «Бинго», и пока я ел свои говяжьи ребрышки (двойной каре), я спросил папу, не пойдет ли он завтра со мной в больницу, чтобы поговорить с дамой по имени миссис Рейвенсбургер. Он сказал, что сделает это с удовольствием.

9

Мы встретились в офисе Равенсбургера. С ней была молодая женщина по имени Мелисса Уилкокс – высокая и подтянутая, ее светлые волосы были собраны в короткий, неброский хвост. Она собиралась стать физиотерапевтом мистера Боудича. Большую часть разговора вела она, время от времени заглядывая в маленькую записную книжку, чтобы ничего не забыть. Она сказала, что после «некоторого обсуждения» мистер Боудич согласился пускать ее к себе домой два раза в неделю, чтобы поработать над его диапазоном движений и снова поставить его на ноги, сначала с помощью канадских костылей – таких, с металлическими кольцами для поддержки рук, – а затем с помощью ходунков. Она также будет измерять его жизненные показатели, чтобы убедиться, что он «хорошо прогрессирует», и проверит то, что называется уходом за булавками.

— Что тебе и придется сделать, Чарли.

Я спросил ее, что это значит, и она объяснила, что стержни, входящие в его ногу, нужно регулярно протирать дезинфицирующим средством. Она сказала, что это болезненная процедура, но не такая болезненная, как инфекция, которая может привести к гангрене.

— Я хотела приходить четыре дня в неделю, но он этого не позволил, — сказала Мелисса. — Он очень четко представляет, что у него будет, а чего не будет.

Расскажи мне об этом, подумал я.

— Сначала ему нужно будет много помагать, Чарли, и он говорит, что ты это сделаешь.

— По его словам, — вставила миссис Рейвенсбургер, — вы — его план выздоровления.

Она разговаривала со мной, но смотрела на моего отца, как бы приглашая его возразить.

Он этого не сделал.

Мелисса открыла новую страницу в своем маленьком блокноте, который был ярко-фиолетового цвета с рычащим тигром на обложке.

— Он говорит, что на втором этаже есть ванная?

— Да -. Я не стал утруждать себя тем, чтобы сказать ей, что он действительно маленький. Она выяснит это во время своего первого визита в дом.

Она кивнула.

— Это очень хорошо, потому что какое-то время он не сможет подниматься по лестнице.

— Но в конце концов он сможет это делать?

— Если он будет усердно работать, конечно. Он пожилой – утверждает, что на самом деле не знает точно, сколько ему лет, – но он в хорошей форме. Не курит, говорит, что не пьет, не имеет лишнего веса.

— Это важно, — сказал папа.

— Держу пари, что так оно и есть. Избыточный вес вызывает огромную озабоченность, особенно у пожилых людей. План состоит в том, чтобы он покинул больницу в понедельник. До этого по бокам унитаза должны быть установлены предохранительные планки. Ты можешь сделать это в эти выходные? Если нет, мы перенесем его выписку на вторник.

— Я могу это сделать. – Нужно найти соответствующее видео на YouTube.

— Ему понадобится утка на ночь и ночной горшок на крайний случай. Тебя это не пугает?

Я сказал «нет», и так оно и было. Я не раз убирал рвотные массы; сброс какашек из горшка в унитаз на самом деле может быть шагом вперед.

Мелисса закрыла свой блокнот.

– Есть тысяча других вещей — по большей части, мелочей. Тебе поможет это.

Она достала брошюру из заднего кармана джинсов. Название не было «Уход на дому для чайников», но могло бы быть. Я сказал, что прочту его, и положил в задний карман.

— Я буду лучше знать, что нужно, когда увижу это место своими глазами, — сказала Мелисса. — Я думала пробежаться туда сегодня днем, но он очень настаивает, чтобы я не заходил внутрь, пока он не вернется.

Да, мистер Боудич мог быть очень настойчивым. Я понял это сразу.

— Ты уверен, что хочешь взяться за это, Чарли? — спросила миссис Рейвенсбургер. На этот раз она не стала сначала спрашивать моего отца.

-Да.

— Даже если для этого придется провести с ним первые три или четыре ночи? — спросила Мелисса. — Я пытался обсудить возможность помещения в реабилитационный центр – есть хорошее отделение под названием «Ривервью», где есть места, – но он и слышать об этом не хотел. Сказал, что просто хочет домой.

— Я могу остаться с ним. — Хотя мысль о том, чтобы, возможно, спать наверху в спальне, которую я до сих пор даже не видела, была странной. — Нет проблем. Сейчас школьные каникулы.

Миссис Рейвенсбургер повернулась к моему отцу.

— Вас устраивает это соглашение, мистер Рид?

Я ждал, не уверенный, что он скажет, но он пришел.

— Немного волнуюсь по этому поводу, что, вероятно, естественно, но Чарли ответственен, мистер Боудич, похоже, установил с ним связь, и у него действительно больше никого нет.

Я сказал:

— Мисс Уилкокс, насчет дома…

Она улыбнулась.

— Мелисса, пожалуйста. В конце концов, мы будем коллегами.

Мне было легче называть ее Мелиссой, чем мистера Боудичем Говардом, потому что она была ближе к моему возрасту.

— Насчет дома – не принимайте это близко к сердцу, как будто он боится, что вы собираетесь украсть вещи или что-то в этом роде. Он просто... ну...— Я не совсем знал, как закончить, но папа знал.

— Он частное лицо.

— Верно, — сказал я. — И вы должны сделать скидку на то, что он тоже немного ворчлив. Потому что...

Мелисса не стала дожидаться ответа.

— Поверь мне, если бы у меня был внешний фиксатор, удерживающий мою сломанную ногу, я бы тоже ворчала.

— Какая у него ситуация со страховкой? — спросил папа у миссис Рейвенсбургер. — Вы можете сказать?

Миссис Рейвенсбургер и Мелисса Уилкокс обменялись взглядами. Миссис Рейвенсбургер сказала: — Мне неудобно вдаваться в подробности финансового положения пациента, но я скажу, что, по словам казначея, он намерен лично позаботиться о своих расходах.

— А, — сказал папа, как будто это все объясняло. По его лицу было видно, что это ничего не объясняет. Он встал и пожал руку миссис Рейвенсбургер. Я тоже так думал.

Мелисса последовала за нами в холл, казалось, скользя в своих ослепительно белых кроссовках.

— ЛСУ[50]? – Спросил я.

Она выглядела удивленной.

— Откуда ты знаешь?

— Записная книжка. Баскетбол?

Она улыбнулась.

— И волейбол.

Учитывая ее рост, держу пари, у нее был адский удар.

Глава пятая

Поход по магазинам. Трубка моего отца. Звонок от мистера Боудича. Банка для муки.

1

Мы отправились в хозяйственный магазин за комплектом для установки предохранительной планки для унитаза, затем в зоомагазин, где также была ветеринарная клиника. Я приобрел жевательные таблетки от сердечного червя[51] и карпрофен от артрита Радар. Предполагалось, что это лекарство отпускается только по рецепту, но когда я объяснил ситуацию, дама дала его мне, но продаст она его только за наличные. Она сказала, что мистер Боудич купил у нее все вещи Радар, доплатив за доставку. Папа использовал свою кредитную карточку для покупки комплекта предохранительной планки. Я потратил свои собственные деньги на таблетки. Нашей последней остановкой была аптека, где я купил утку с длинным горлышком, таз, дезинфицирующее средство, которое я должен был использовать для ухода за булавками, и два баллончика с распылителем для мытья окон. Я тоже заплатил за это, но не наличными. У меня был лимит в 250 долларов на мою «Визу», но я не беспокоился, что в выдаче карты будет отказано. Я никогда не был тем, кого можно назвать человеком, который ходит по магазинам до упаду.

По дороге домой я все ждал, что папа заговорит со мной об этом обязательстве, которое я взял на себя... которое, в конце концов, было довольно большим для семнадцатилетнего ребенка. Однако он этого не делал; просто слушал классический рок по радио и иногда подпевал. Довольно скоро я узнал, что он просто решал, что он хотел сказать.

Я подошел к дому мистера Боудича, где меня встретила Радар. Я положила ее лекарства на стойку, затем заглянула в ванную. Я подумал, что тесные помещения действительно будут полезны, когда дело дойдет до установки защитных решеток (и для того, кто ими будет пользоваться), но это была завтрашняя работа. Я видел кучу чистых тряпок на полке над стиральной машиной в подвале. Я спустился вниз и схватил двойную пригоршню. Был чудесный весенний день, и моей первоначальной идеей было провести его на открытом воздухе, приводя в порядок забор, но я решила, что окна должны быть на первом месте, чтобы к возвращению мистера Боудича из дома выветрился запах моющего средства. Это также дало мне повод совершить пройтись по дому.

В дополнение к кухне, кладовой и гостиной – местам, где он на самом деле жил, – там была столовая с длинным столом, покрытым пыльной скатертью. Стульев не было, из-за чего помещение выглядело довольно пустым. Была также комната, предназначенная для кабинета, или библиотеки, или комбинации того и другого. С неподдельным ужасом я увидел, что потолок протекает, а некоторые книги промокли. Эти книги был хороши, дорогие на вид и в кожаном переплете, не то, что небрежные стопки в дальнем холле. Там было собрание Диккенса, собрание Киплинга, собрание Марка Твена и собрание кого-то по имени Теккерей. Я решил, что, когда у меня будет больше времени, я достану их с полок, разложу на полу и посмотрю, можно ли их сохранить. Вероятно, на «YouTube» были видеоролики о том, как это сделать. Той весной я фактически жил в «YouTube».

На втором этаже было три спальни, плюс шкаф для белья и еще одна, побольше, ванная комната. В его спальне было еще больше книжных полок, а на кровати, где он, очевидно, спал, стояла лампа для чтения. Книги здесь были в основном в мягких обложках – детективы, научная фантастика, фэнтези и криминальные ужасы 40-х годов. Некоторые выглядели действительно интересно, и я подумал, что, если все пойдет хорошо, я попрошу их, чтобы прочесть. Я предполагал, что Теккерею придется нелегко, но «Невеста в черном»[52] смотрелась прямо на моей улице. Дерзкая невеста на обложке была одета в черное, да, но не очень. На его прикроватном столике лежали две книги: книга Рэя Брэдбери в мягкой обложке под названием «Что-то злое приходит таким путем»[53] и толстый том в твердом переплете под названием «Происхождение фантазии и ее место в мировой матрице: юнгианские перспективы». На обложке была изображена воронка, заполняющаяся звездами.

В одной из других спален стояла двуспальная кровать, которая была застелена, но покрыта пластиковой простыней; третья была совершенно пуста и пахла затхлостью. Если бы я был в жестких ботинках, а не в кроссовках, мои шаги в этом случае издавали бы жуткие глухие звуки.

Узкая лестница (Психическая лестница, подумал я) вела на третий этаж. Это не был чердак, но он использовался как таковой. В трех комнатах было разбросано множество мебели, в том числе шесть причудливых стульев, которые, вероятно, должны были идти вместе с обеденным столом, и кровать из пустой комнаты с изголовьем, положенным поперек нее. Там была пара велосипедов (у одного не хватало колеса), пыльные коробки со старыми журналами, а в третьей и самой маленькой комнате — деревянный ящик с чем-то похожим на столярные инструменты тех времен, когда говорящие картинки были новинкой. Сбоку, выцветшие, были инициалы А.Б. Я выбрал дрель, думая, что это поможет с установкой предохранительной планки, но она намертво приржавела к полу. И неудивительно. Крыша в углу, где были оставлены инструменты, протекала, и все инструменты – дрель, два молотка, пила, устройство для выравнивания с мутным желтым пузырем посередине – отправилось в Ржавый город. Я подумал, что с протекающей крышей нужно что-то делать, и до наступления следующей зимы, иначе будут повреждения конструкции, которая, возможно, уже произошла.

Я начал с окон на третьем этаже, потому что они были самыми грязными. Очень грязными. Я понимал, что мне придется часто менять воду в ведре, и, конечно, внутренности — это только половина работы. Я сделал перерыв на ланч, разогрев банку чили на старой плите хотпоинт.

— Должен ли я позволить тебе вылизать миску? — спросил я Радар. Она посмотрела на меня своими большими карими глазами. — Я не скажу, если ты не скажешь.

Я положил ее на стол, и она принялась за дело. Затем я вернулся к окнам. К тому времени, когда я закончил, была уже середина дня. Мои пальцы выглядели сухими, а руки устали от постоянного растирания, но виндекс и уксус (совет с «YouTube») действительно помогли. Дом был наполнен светом.

— Мне это нравится, — сказал я. — Хочешь прогуляться до моего дома? Послушать, что думает папа?

Она рявкнула, что да.

2

Папа ждал меня на крыльце. Его трубка лежала на поручне вместе с кисетом табака. Что означало, что разговор все-таки у нас будет. Серьезный.

Было время, когда мой отец курил сигареты. Я не помню, сколько мне было лет, когда мама подарила ему трубку на день рождения. Это была не модная работа под Шерлока Холмса, но, по-моему, дорогая. Я точно помню, что она просила его бросить принимать раковые палочки, и он продолжал обещать (неопределенно, как это делают наркоманы), что он справится с этим. Трубка сделала свое дело. Сначала он сократил количество окурков, а потом и вовсе бросил курить сигареты незадолго до того, как мама пересекла чертов мост, чтобы купить нам коробку курицы.

Мне нравился запах «Трех парусов», которые он покупал в табачной лавке в центре города, но довольно часто пахнуть было нечему, потому что трубка курилась реже и реже. Возможно, это было частью маминого генерального плана, но у меня так и не было возможности спросить ее. В конце концов трубка попала в подставку для труб на каминной полке. По крайней мере, пока мама не умерла. После этого папа вновь достал трубку. Я никогда не видел его с сигаретой за те годы, когда он пил, но трубка всегда была с ним по ночам, когда он смотрел те старые фильмы, хотя он редко закуривал ее или даже наполнял табаком чашу. Однако он чертовски изжевал стебель и удила, и ему пришлось заменить и то, и другое. Он брал трубку с собой на собрания анонимных алкоголиков, когда начал ходить. Там не курили, поэтому он иногда жевал стебель (Линди Франклин рассказала мне об этом), перевернув чашу вверх дном.

Примерно во время его второй годовщины трубка вернулась в стойку на каминной полке. Однажды я спросил его об этом, и он сказал:

— Я два года не пью. Думаю, мне пора перестать ломать зубы.

Но трубка все равно время от времени выходила наружу. Перед некоторыми важными встречами агентов в чикагском офисе, если ему нужно было сделать презентацию. Всегда в годовщину маминой смерти. И теперь она вышел наружу. В комплекте с табаком, что означало, что это будет очень серьезный разговор.

Радар поднялась на крыльцо по-старушечьи, останавливаясь, чтобы осмотреть каждую ступеньку. Когда она, наконец, сделала это, папа почесал ее за ушами.

— Кто хорошая девочка?

Радар издал гав-гав и улеглась рядом с папиной качалкой. Я взял другую.

— Ты начал давать ей лекарства?

— Пока нет. Я подсыплю ей в ужин.

— Ты не взяли комплект для установки предохранительной планки.

— Это на завтра. Я прочитаю инструкции сегодня вечером. – А также брошюру «Уход на дому для чайников». — Мне нужно одолжить твою дрель, если ты не против. Я нашел чей–то ящик с инструментами – на нем инициалы А.Б., возможно, его отца или деда, — но все в нем ржавое. Крыша протекает.

— Пожалуйста, пользуйся. — Он потянулся за трубкой. Чаша была уже наполнена. В нагрудном кармане у него было несколько кухонных спичек, и он зажег одну из них ногтем большого пальца -умение, которое очаровывало меня в детстве. Он так и делал до сих пор.

— Ты же знаешь, я был бы счастлив поехать туда с тобой и помочь.

— Нет, все в порядке. Там довольно маленькая ванная, и мы бы просто мешали друг другу.

— Но на самом деле это не так, не так ли, Чип?

Сколько времени прошло с тех пор, как он так меня называл? Пять лет? Он поднес зажженную спичку – уже наполовину опущенную палочку – к чаше и начал посасывать. Конечно, он тоже ждал моего ответа, но у меня не было ответа. Радар подняла голову, вдохнула ароматный табачный дым, затем снова уткнулась мордой в доски крыльца. Она выглядела очень довольной.

Он погасил спичку.

— Там наверху нет ничего такого, чтобы ты не хотел мне показывать?

Это навело меня на мысль об Энди, который спрашивал, много ли там мягких игрушек и жуткий Кот Клок, который следил за тобой глазами. Я улыбнулся.

— Нет, это просто дом, довольно ветхий, с протекающей крышей. В конце концов, с этим нужно будет что-то делать.

Он кивнул и затянулся трубкой.

— Я говорил с Линди об этой... этой ситуации.

Я не был удивлен. Линди была его куратором, и папа должен был говорить о том, что его беспокоило.

— Он говорит, что, возможно, у тебя менталитет опекуна. С тех пор, как я пил. Бог свидетель, были времена, когда ты заботился обо мне, каким бы молодым ты ни был. Убирался в доме, мыл посуду, сам готовил себе завтрак, а иногда и ужин. — Он сделал паузу. — Мне трудно вспоминать те дни, и еще труднее говорить о них.

— Дело не в этом.

— Тогда в чем же дело?

Я все еще не хотел говорить ему, что заключил сделку с Богом и должен был выполнить свою часть сделки, но было кое-что еще, что я мог ему сказать. Что-то, что он поймет, и, к счастью, это было правдой.

— Ты знаешь, как они говорят в анонимных алкоголиках о поддержании отношения благодарности?

Он кивнул.

— Благодарный алкоголик не напивается. Так они говорят.

— И я благодарен тебе за то, что ты больше не пьешь. Может быть, я не говорю тебе все время, но это так. Так почему бы нам не сказать, что я пытаюсь заплатить вперед, и оставить все как есть?

Он вынул трубку изо рта и провел рукой по глазам.

— Хорошо, мы так и сделаем. Но я хочу в конце концов встретиться с ним. Чувствую, что это мой долг. Ты это понимаешь?

Я сказал, что знаю.

— Может быть, когда он немного отойдет после перелома?

Он кивнул.

— Да, хорошо. Я люблю тебя, малыш»

— Я тоже тебя люблю.

— До тех пор, пока ты понимаешь, что откусываешь от многого. Ты ведь знаешь это, верно?

Я так и думал, и я понимал, что не знаю, насколько сильно. Я подумал, что это было хорошо. Если бы я действительно знал, я мог бы пасть духом.

— Есть еще одна вещь, которую они говорят в вашей программе, о том, чтобы делать это день за днем.

Он кивнул.

— Хорошо, но весенние каникулы быстро закончатся. Ты должен продолжать учебу, независимо от того, сколько времени, по твоему мнению, тебе придется провести там, наверху. Я настаиваю на этом.

— Хорошо.

Он посмотрел на трубку.

— Эта штука погасла. Так всегда бывает.

Он положил его на перила крыльца, затем наклонился и почесал густую шерсть на загривке Радар. Она подняла голову, затем снова опустила ее.

— Это чертовски хорошая собака.

— Да.

— Ты влюбился в нее, не так ли?

— Ну что ж … да. Думаю, да.

— У нее есть ошейник, но нет бирки, а это значит, что мистер Боудич не заплатил налог на собак. Я предполагаю, что она никогда не была у ветеринара.

— Думаю, да.

— Никогда не была привита от бешенства. Среди прочего. — Он сделал паузу, затем сказал: — У меня есть вопрос, и я хочу, чтобы ты подумали над ним. Очень серьезно. Неужели окажемся на крючке из-за этого? Продукты, лекарства для собак, защитные решетки?

— Не забудь про утку, — сказал я.

— Неужели мы? Скажи мне, что ты думаешь.

— Он сказал мне следить, и он позаботится об оплате -. Это было в лучшем случае наполовину ответом. Я знал это, и папа, наверное, тоже. Поразмыслив, вычеркните «вероятно».

— Не то чтобы мы были в затруднительном положении из-за него. Пара сотен долларов — вот и все. Но больница... Ты знаешь, сколько стоит недельное пребывание в Аркадии? Плюс операции, конечно, и весь последующий уход? — Я этого знал, но папа, как страховой агент, знал.

— Восемьдесят тысяч. Минимум.

— Мы никак не можем быть на крючке из-за этого, не так ли?

— Нет, это все он. Я не знаю, какая у него страховка и есть ли она вообще. Я связался с Линди, и у него ничего нет с Оверлендом. Наверное, «Медикэр». Кроме того, кто знает? — Он поерзал на стуле. — Я его немного проверил. Надеюсь, это тебя не злит.

Меня это не злило не удивило, потому что проверка людей была тем, чем мой отец зарабатывал на жизнь. И было ли мне любопытно? Конечно.

— Что ты нашел? — спросил я.

— Почти ничего, что, я бы сказал, было бы невозможно в наши дни.

— Ну, у него нет ни компьютера, ни даже мобильного телефона, на котором установлен «Facebook» и любые другие социальные сети.

— У меня была мысль, что мистер Боудич не пользовался бы «Facebook», даже если бы у него был компьютер. «Facebook» был шпионом.

— Ты сказали, что на найденном тобой ящике с инструментами были инициалы А.Б., верно?

— Да.

— Это подходит. Участок на вершине холма занимает полтора акра, что является чертовски хорошим участком. Он был куплен неким Адрианом Боудичем в 1920 году.

— Его дедушка?

— Возможно, но, учитывая, сколько ему лет, это мог быть его отец. — Папа взял трубку с перил крыльца, пожевал ее пару раз и положил обратно. — Кстати, сколько ему лет? Интересно, он действительно не знает?

— Думаю, это возможно.

— Когда я видел его в прежние времена – это было до того, как он стал совсем отшельником, – он выглядел лет на пятьдесят. Я махал ему рукой, и иногда он махал мне в ответ.

— Никогда с ним не разговаривал?

— Наверное, мог бы поздороваться или сказать пару слов о погоде, если бы это стоило поговорить, но он был не из разговорчивых. В любом случае, по возрасту он мог бы быть во Вьетнаме, но я не смог найти никаких военных записей.

— Значит, он не служил.

— Наверное, не служил. Я, вероятно, мог бы узнать больше, если бы все еще работал на «Оверленд», но я не работаю, и я не хотел спрашивать Линди.

— Я понимаю.

— Я выяснил, что у него есть по крайней мере какие-то деньги, потому что налоги на недвижимость являются публичным делом, а счет за номер 1 «Сикамор» в 2012 году составил двадцать две тысячи с мелочью.

— Он платит столько каждый год?

— По-разному. Важно то, что он платит, и он был здесь, когда мы с твоей мамой переехали – может быть, я тебе это говорил. Раньше он бы выкладывал гораздо меньше, налоги на недвижимость выросли, как и все остальное, но речь идет о шестизначных цифрах. Это большие суммы. Чем он занимался до того, как вышел на пенсию?

— Я не знаю. Я действительно встретил его впервые, и он был удивлен, когда я стал ему помагать. У нас не было того, что ты назвали бы настоящим разговором по душам. — Хотя это должно было произойти. Я просто еще этого не знал.

— Я тоже не знаю. Я искал, но ничего не нашел. Что, стоит повторить, я бы сказал, было невозможно в наши дни. Я слышал о людях, уходящих из сети, но обычно в дебрях Аляски с культом, который думает, что наступит конец света, или в Монтане, как Унабомбер[54].

— Уна — кто?

— Домашний террорист. Настоящее имя — Тед Качински. Ты, случайно, не видели никакого оборудования для изготовления бомб вокруг дома Боудича? — Папа сказал это, шутливо приподняв брови, но я не была до конца уверена, что он шутит.

— Самой опасной вещью, которую я видел, была коса. Да, и ржавый топорик в ящике с инструментами на третьем этаже.

— Какие-нибудь фотографии? Его отца и матери? Или его, когда он был молод?

— Нет. Единственное, что я видел, — это фотография Радар. Она на столе рядом с его креслом в гостиной.

— Хм. — Папа потянулся за трубкой, но передумал.

— Мы не знаем, откуда берутся его деньги – если предположить, что они у него все еще есть, – и мы не знаем, чем он зарабатывал на жизнь. Что-то из дома, я полагаю, потому что он агорафоб[55]. Это означает...

— Я знаю, что это значит.

— Я предполагаю, что он всегда стремился к одиночеству, и это усугублялось с возрастом. В конце концов его крыша слегка поехала…

— Дама через дорогу сказала мне, что он часто прогуливался с Радар по ночам. — Она навострила уши при звуке своего имени. — Мне это показалось немного странным, большинство людей выгуливают своих собак днем, но...

— Ночью на улицах меньше людей, — сказал папа.

— Да. Он определенно не похож на парня, который любит здороваться с соседями.

— И еще кое-что, — сказал папа. — Немного странно... Но он немного странный, ты не находишь?

Я пропустил мимо ушей этот вопрос и спросил о другом.

— У него есть машина. Я не знаю, где она, но он у него есть. Я нашел регистрацию в Интернете. Это «Студебеккер» 1957 года выпуска. У него пониженная ставка акцизного налога, потому что машина зарегистрирован как антиквариат. Как и налог на недвижимость, он платит акциз каждый год, но это намного дешевле. Шестьдесят баксов или около того.

— Если у него есть машина, ты должен был найти и его водительские права, папа. Это скажет, сколько ему лет.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Хорошая попытка, но ни одна водительская лицензия штата Иллинойс никогда не выдавалась на имя Говарда Боудича. И, конечно, вам не обязательно иметь водительские права, чтобы купить автомобиль. Он может даже не заводиться.

— Зачем платить ежегодный налог на машину, которая не ездит?

– Вот что получше, Чип: зачем платить налог, если ты не можешь водить машину?

— А как насчет Адриана Боудича? Отец или дедушка? Может быть, у него была лицензия.

— Об этом я не подумал. Я проверю. — Он сделал паузу. — Ты уверен, что хочешь продолжать за ним ухаживать?

— Да.

— Тогда спроси его о чем-нибудь из этого. Потому что, насколько я могу судить, его там почти нет.

Я сказал, что так и сделаю, и на этом, казалось, дискуссия была закрыта. Я подумал о том, чтобы упомянуть странный скребущий звук, который я слышал в сарае – сарае с тяжелым висячим замком на двери, хотя в нем якобы ничего не было, – но я этого не сделал. Этот звук стал смутным в моем сознании, и мне уже было о чем подумать.

3

Я все еще думал об всем этом, когда снимал пластиковый чехол для пыли с кровати в комнате для гостей, где мне предстояло спать часть весенних каникул, а может быть, и все их. Эта кровать была застелена, но простыни пахли несвежестью и плесенью. Я снял их и надел свежие из бельевого шкафа. Насколько свежие, я не знал, но они пахли лучше, и там был еще один комплект для раскладного дивана вместе с одеялом.

Я спустился вниз. Радар сидела у лестницы и ждала меня. Я бросил постельное белье на мягкое кресло мистера Боудича и увидел, что мне придется передвинуть его и маленький столик рядом с ним, чтобы выдвинуть диван. Когда я передвинул стол, ящик наполовину открылся. Я увидел кучу мелочи, губную гармошку, такую старую, что большая часть хромированной отделки стерлась... и бутылку карпрофена[56]. Мне это очень понравилось, потому что мне не нравилось думать о том, что мистер Боудич игнорирует болезни своей стареющей собаки, и это, безусловно, объясняло, почему продавщица зоомагазина была готова продать мне лекарство, на которое нужен был рецепт. Что меня огорчило, так это осознание того, что лекарство действует не очень хорошо.

Я покормил Радар, подсыпав ей в еду таблетку из новой бутылочки – рассудив, что только что купленный продукт свежее и, возможно, более действенный, – затем вернулся наверх, чтобы взять подушку. Радар снова ждала у подножия лестницы.

— Господи, ты так быстро все проглотила!

Радар ударила хвостом и отодвинулась ровно настолько, чтобы я мог пройти мимо нее.

Я немного взбил подушку, затем бросил ее на то, что теперь было кроватью посреди гостиной. Он мог бы ворчать по этому поводу, вероятно, так и было бы, но я думаю, что все будет в порядке. Уход за его фиксатором выглядел достаточно простым, но я надеялся, что в «Домашнем уходе за манекенами» есть что-то о том, как перенести его с инвалидного кресла, в котором, как я предполагал, он прибудет, на кровать и обратно.

Что еще, что еще?

Засунуть снято белье в стиральную машину, но это может подождать до завтра или даже в понедельник. Телефон, вот что еще. Он должен быть под рукой. Его стационарный телефон был белым беспроводным, который выглядел так, как будто он принадлежал фильму TCM «Полицейские и грабители» 1970-х годов, из тех, где у всех парней бакенбарды, а у цыпочек пышные волосы. Я поднял трубку и услышал гудок. Я клал его обратно в подставку для зарядки, когда он зазвонил у меня в руке. Я испуганно вскрикнула и выронила его. Радар рявкнула.

— Все в порядке, девочка, — сказал я и поднял трубку. Там не было кнопки для принятия вызова. Я все еще искал ее, когда услышал голос мистера Боудича, металлический и далекий:

— Алло? Ты там? Алло?

Итак, нет кнопки «Принять» и нет возможности проверить, кто звонил. С таким старым телефоном вам просто нужно было рискнуть.

— Привет, — сказал я. — Это Чарли, мистер Боудич.

— Почему лает Радар?

— Потому что я закричал и уронил телефон. Я держал его в руке, когда он зазвонил.

— Это испугало тебя? — Он не стал дожидаться ответа. — Я надеялся, что ты будешь там, потому что Радар пора ужинать. Ты ведь кормил ее, верно?

— Верно. Она съела ужин примерно в три глотка.

Он хрипло рассмеялся.

— Это она умеет. Она немного шатается на ногах, но аппетит у нее такой же хороший, как всегда.

— Как вы себя чувствуете?

— Нога чертовски болит, даже несмотря на то, что мне дают наркотики, но сегодня они подняли меня с постели. Таская с собой этот фиксатор, я чувствую себя Джейкобом Марли[57].

— Это цепи, которые я носил при жизни.

Он снова хрипло рассмеялся. Я предполагал, что он был изрядно под кайфом. — Читал книгу или смотрел фильм?

— Фильм. Каждый Сочельник, на TCM. Мы часто смотрим TCM у себя дома.

— Не знаю, что это такое -. Он, конечно, не стал бы этого делать. Никаких классических фильмов Тернера на телевизоре, где нет ничего, кроме... Как их назвала миссис Сильвиус? Кроличьи ушки?

— Я рад, что ты у меня есть. Они собираются позволить мне вернуться домой в понедельник днем, и сначала мне нужно поговорить с тобой. Ты можешь прийти ко мне завтра? Мой сосед по палате будет внизу, в гостиной, смотреть бейсбольный матч, так что у нас будет только вдвоем.

— Конечно. Я приготовил раскладной диван для вас, а также кровать наверху для себя, и…

— Остановись на минутку. Чарли... — Долгая пауза. Затем: — Ты можешь хранить секреты так же, как заправлять постели и кормить мою собаку?

Я подумал о годах пьянства моего отца – о его потерянных годах. Тогда мне нужно было много времени для заботы о себе и нем, и я был зол. Злюсь на свою мать за то, что она умерла так, как она умерла, что было глупо, потому что она ни в чем не виновата, но следует помнить, что мне было всего семь, когда ее убили на чертовом мосту. Я любила своего отца, но я тоже был зол на него. Злые дети попадают в беду, и у меня был очень способный помощник в лице Берти Берда. У нас с Берти все было в порядке, когда мы были с Энди Ченом, потому что Энди был своего рода бойскаутом, но, когда мы были сами по себе, мы вытворяли довольно возмутительные вещи. Это были вещи, которые могли бы доставить нам много неприятностей, если бы нас поймали, некоторые из них были уголовными, но мы никогда не попадались. А мой отец так и не узнал. Никогда бы не сделал этого, будь моя воля. Действительно ли я хотела рассказать отцу, что мы с Берти размазали собачье дерьмо по лобовому стеклу машины нашего нелюбимого учителя? Просто записывая это здесь, где я обещал все рассказать, я съеживаюсь от стыда. И это было еще не самое худшее.

— Чарли? Ты все еще здесь?

— Я здесь. И да, я умею хранить секреты. До тех пор, пока вы не скажете мне, что убили кого-то и тело находится в том сарае.

Настала его очередь молчать, но мне не нужно было спрашивать, там ли он еще; я слышал его хриплое дыхание.

— Ничего подобного, но это большая тайна. Мы поговорим завтра. Ты кажешься прямой стрелой. Я надеюсь, ради Христа, что я прав насчет этого. Посмотрим. Кстати, сколько я должен тебе и твоему отцу?

— Вы имеете в виду, сколько мы потратили? Не так уж много. Продуктов было больше всего. Всего, я думаю, пара сотен. Я сохранил квитанции...

— Есть еще и твое время. Если ты хочешь мне помочь, тебе нужно заплатить. Как тебе пятьсот в неделю?

Я был ошеломлен.

— Мистер Боудич … Говард... вы не должны мне ничего платить. Я рад, что...

— Рабочий достоин своей платы. Книга Луки. Пятьсот в неделю, и, если все получится, премия в конце года. Договорились?

Чем бы он ни занимался в своей трудовой жизни, это было не рытье канав. Его устраивало то, что Дональд Трамп называет искусством заключения сделки, а это означало, что ему было комфортно преодолевать возражения. И мои возражения были довольно слабыми. Я дал обещание Богу, но если мистер Боудич хотел заплатить мне, пока я выполнял это обещание, я не видел никакого конфликта. К тому же, как всегда, напоминал мне мой отец, мне нужно было думать о колледже.

— Чарли? Мы договорились?

— Думаю, что да. — Хотя, если он все-таки окажется серийным убийцей, я не собирался хранить его секреты за пятьсот долларов в неделю. Для этого потребовалась бы по меньшей мере тысяча. (Шутка.) — Спасибо. Я не ожидал ничего...

— Я знаю это, — перебил он. Лучшим прерывателем был мистер Говард Боудич. — В некотором смысле ты довольно обаятельный молодой человек. Прямая стрела, как я уже сказал.

Я задавался вопросом, думал ли бы он по-прежнему так, если бы знал, что однажды, когда мы прогуливали школу, Берти и я нашли сотовый телефон в Хайленд-парке и сообщили по нему об угрозе взрыва в начальной школе Стивенса. Его идея, но я с ней согласился.

— На кухне есть банка для муки. Возможно, ты ее видели.

Мало того, что я ее видел, он упоминал о ней раньше, хотя мог и забыть; в то время ему было очень больно. Он сказал, что в ней были деньги, а потом сказал, что она пуста. Сказал, что забыл.

— Конечно.

— Возьми из него семьсот долларов, пять в качестве зарплаты за первую неделю и две на текущие расходы.

— Вы уверены, что...

— Да. И если ты думаешь, что это взятка, может быть, подслащивание тебя за какую-то возмутительную просьбу... это не так. Оказанные услуги, Чарли. Оказанные услуги. Насчет этого ты можешь быть совершенно откровенен со своим отцом. О том, что мы могли бы обсудить в будущем, нет. Я понимаю, что прошу о многом.

— До тех пор, пока это не преступление, — сказал я, а затем внес поправку. — Неплохое преступление.

— Ты можешь приехать в больницу около трех?

— Да.

— Тогда я пожелаю тебе доброго вечера. Пожалуйста, погладь Радар от глупого старика, которому следовало держаться подальше от этой лестницы.

Он повесил трубку. Я несколько раз погладил Радар по голове и провел пару длинных поглаживаний от затылка до хвоста. Она перевернулась, чтобы ей потерли живот. Я был счастлив услужить. Потом я пошел на кухню и снял крышку с банки из-под муки.

Она была набита деньгами. Сверху лежала куча купюр, в основном десятки и двадцатки, несколько пятерок и единиц. Я вытащил их. Они образовали приличную кучу на прилавке. Под россыпью банкнот были перевязаны пачки пятидесятидолларовых и сотенных. На лентах фиолетовыми чернилами был нанесен штамп FIRST CITIZENS BANK[58]. Я их тоже вытащил, и это потребовало некоторого усилия, потому что они были действительно забиты туда. Шесть переплетенных стопок пятидесятидолларовых купюр, по десять в каждой. Пять переплетенных стопок по сотне, также по десять в стопке.

Радар вышла на кухню и сидела у своей тарелки с едой, глядя на меня, навострив уши.

— Срань господня, девочка. Это восемь тысяч долларов, и это не считая того, что лежит сверху.

Я отсчитал семьсот долларов из рассыпавшихся банкнот, аккуратно расправил их, сложил и положил пачку в карман, который тут же оттопырился. Это было по меньшей мере в десять раз больше денег, чем у меня когда-либо было при себе. Я поднял перевязанные свертки, начал складывать их обратно в банку, затем остановился. На дне были три маленькие гранулы, какие-то красноватые. Я уже видел одну такую раньше, в аптечке. Я вытащил их и держал на ладони. Я подумал, что они слишком тяжелые, чтобы быть би-пи-си, и если я был прав в том, о чем думал, это могло бы во многом объяснить источник дохода мистера Боудича.

Я думал, они золотые.

4

Я не приехал на велосипеде, прогулка с холма до нашего дома занимала всего десять или двенадцать минут, но в ту ночь я шел дольше. Мне нужно было подумать и принять решение. Пока я шел, я все время трогал выпуклость в кармане, чтобы убедиться, что она все еще там.

Я бы рассказала папе о звонке мистера Боудича и его предложении о работе. Я показывал ему наличные: двести за то, что мы потратили, и пятьсот для меня. Я бы сказал ему, чтобы он положил четыре сотни на мой счет для колледжа (который случайно оказался в First Citizens) и пообещал вносить еще четыре сотни каждую неделю, пока я работаю на мистера Боудича... этого может хватить на все лето или, по крайней мере, до начала футбольных тренировок в августе. Вопрос заключался в том, должен ли я рассказать ему о том, сколько денег было в банке из-под муки. И, конечно же, эти золотые би-би-эс. Если бы они были золотыми.

К тому времени, как я вошел в наш дом, я приняла решение. Я решил не говорить о восьми тысячах в банке при себе, а также о би-би-эс, которые не были би-би-эс. По крайней мере, до тех пор, пока я не поговорю с мистером Боудичем на следующий день.

— Привет, Чарли, — сказал мой отец из гостиной. — С собакой все в порядке?

— С ней все в порядке.

— Приятно знать. Возьми себе «Спрайт» и садись. «Окно во двор»[59] на TCM.

Я взял «Спрайт», вошел и выключил телевизор.

— Я должен тебе кое-что сказать.

— Что может быть важнее Джеймса Стюарта[60] и Грейс Келли[61]?

— Как насчет этого? Я достал из кармана пачку денег и бросил ее на кофейный столик.

Я ожидал удивления, настороженности и беспокойства. Но получил только интерес и развлечение. Папа считал, что мистер Боудич, прячущий деньги в одной из своих кухонных банок, вполне соответствует тому, что он называл накопительским менталитетом агорафоба (я рассказывал ему о Зале со Старым Чтивом, не говоря уже о старом телевизоре и старой кухонной технике).

— Там было что-то еще?

— Немного, — сказал я. Что не было ложью.

Папа кивнул.

— Ты смотрел в другие банки? Там может быть несколько сотен вместе с сахаром. — Он улыбался.

— Нет.

Он взял две сотни.

— Немного больше, чем мы потратили на самом деле, но ему, вероятно, понадобятся другие вещи. Хочешь, я внесу на счет в колледж четыре сотни из твоих?

— Конечно.

— Хорошее решение. С одной стороны, ты обходишься ему дешево, по крайней мере, в первую неделю. Я думаю, что помощник по дому, работающий полный рабочий день, получал бы больше. С другой стороны, ты будешь зарабатывать, пока учишься, и будешь проводить там ночи только во время весенних каникул. — Он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. — Это тебе ясно?»

— Абсолютно, — сказал я.

— Ладно, хорошо. Деньги, которые Боудич копил, вызывают у меня некоторое беспокойство только потому, что мы не знаем, откуда они взялись, но я готов дать ему шанс. Мне нравится, что он доверяет тебе, и мне нравится, что ты готов взять это на себя. Ты думал, что будешь делать это бесплатно, не так ли?

— Да. Я так и собирался.

— Ты хороший парень, Чарли. Не уверен, что я достоит тебя.

Учитывая, что я утаивал – не только о мистере Боудиче, но и о том дерьме, которое я вытворял с Берти, – мне стало немного стыдно.

Лежа в постели той ночью, я представил себе, как у мистера Боудича в запертом сарае есть золотая жила, может быть, с кучей гномов, которые ее разрабатывают. Гномы с такими именами, как Сонный и Ворчливый. Это заставило меня улыбнуться. У меня была идея, что то, что находилось в сарае, могло быть большим секретом, о котором он хотел мне рассказать, но я ошибался. Я узнал о сарае гораздо позже.

Глава шестая

Посещение больницы. В Сейфе. Стантонвилл. Золото — жадность. Мистер Боудич возвращается домой.

1

Мы с мистером Боудичем поболтали, пока его сосед по палате был в холле на третьем этаже, наблюдая за игрой «Уайт Сокс» с «Тайгерс» вместе со своим кардиомонитором, прикрепленным к его груди.

— У него какая-то проблема с сердцебиением, которую они не могут полностью устранить, — сказал мистер Боудич. — Слава Богу, здесь мне беспокоиться. У меня и так достаточно проблем.

Он показал мне, как он мог ходить в ванную, опираясь на эти костыли в рукавах изо всех сил. Это, очевидно, причинило ему боль, и когда он вернулся после отлива, его лоб был мокрым от пота, но я был воодушевлен. Ему могла понадобиться утка с ее длинной и почему-то зловещей шеей для ночных звонков, но он выглядел неплохо для того, чтобы избежать горшка. До тех пор, пока он не упадет посреди ночи и снова не сломает ногу. Я видел, как мышцы на его тощих руках дрожат при каждом стремительном шаге. Он со вздохом облегчения сел на кровать.

— Не могли бы ты помочь мне с... — Он указал на скобяные изделия, обтягивающие его ногу.

Я приподнял ногу с фиксатором, и когда она была вытянута, он снова вздохнул и попросил пару таблеток из стаканчика «Дикси» на его ночном столике. Я отдал их ему, налил немного воды из его кувшина, и они полетели вниз, его кадык подпрыгивал на морщинистой шее, как обезьяна на палке.

— Они переключили меня с морфиновой помпы на это, — сказал он. – оксиконтин[62]. Доктор говорит, что я подсяду, если уже не подсел, и мне придется избавиться от этой привычки. Прямо сейчас это кажется честной сделкой. Просто дойти до туалета кажется гребаным марафоном.

Я это видел, и ванная комната в его доме была дальше. Возможно, ему все-таки понадобится судно, по крайней мере для начала. Я пошел в ванную, намочил мочалку и отжал ее. Когда я наклонилась над ним, он отстранился.

— Сюда, сюда! Что, по-твоему, ты делаешь?

— Смываю с вас пот. Стойте спокойно.

Мы никогда не знаем, когда наступят поворотные моменты в наших отношениях с другими людьми, и только позже я понял, что это был один из них для нас. Он задержался еще на мгновение, затем расслабился (немного) и позволил мне вытереть его лоб и щеки.

— Чувствую себя гребаным ребенком.

— Вы мне платите, дайте мне заработать свои гребаные деньги.

Это заставило его усмехнуться. В дверь заглянула медсестра и спросила, не нужно ли ему чего-нибудь. Он сказал, что нет, и когда она ушла, он попросил меня закрыть дверь.

— Здесь я прошу тебя заступиться за меня, — сказал он. — По крайней мере, пока я не смогу постоять за себя. И Радар тоже. Ты готов это сделать, Чарли?

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Да, может быть, так и будет. Это все, о чем я могу просить. Я бы не поставил тебя в такое положение, если бы не был вынужден. Ко мне приходила женщина по имени Равенсбургер. Ты с ней встречался?

Я сказал, что видел.

— Чертовски красивое имя, не так ли? Я пытаюсь представить себе бургер, приготовленный из мяса ворона, и у меня просто голова идет кругом.

Я не скажу, что он был под кайфом от окси, но и не скажу, что это было не так. Каким бы тощим он ни был, ростом шесть футов и наверняка не больше ста пятидесяти, эти розовые таблетки должны были доставить ему немало хлопот.

— Она поговорила со мной о том, что она назвала моими «вариантами оплаты». Я спросил ее, сколько я должен данный момент, и она дала мне распечатку. Она там, в ящике... — Он указал. -...но не беспокойся об этом сейчас.

— Я сказал, что это очень дорого, а она сказала, что хороший уход стоит очень дорого, мистер Боудич, и вы получили самое лучшее. Она сказала, что, если мне понадобится проконсультироваться со специалистом по платежам – что бы это ни было, когда все дома и сухо, – она будет рада организовать встречу либо до моего отъезда, либо после того, как я вернусь домой. Я сказал, что не думаю, что в этом будет необходимость. Я сказал ей, что могу заплатить полностью, но только если получу скидку. Затем мы перешли к переговорам. В конце концов мы остановились на двадцатипроцентной скидке, что составляет примерно девятнадцать тысяч долларов.

Я присвистнул. Мистер Боудич ухмыльнулся.

— Я пытался снизить ее до двадцати пяти процентов, но она не сдвинулась с двадцати. Я думаю, что это отраслевой стандарт, а больницы – это целая индустрия, если тебе интересно. Больницы и тюрьмы — не большая разница в том, как они ведут свой бизнес, за исключением того, что в случае с тюрьмами счета оплачивают налогоплательщики. — Он вытер глаза рукой. — Я мог бы заплатить все, но мне нравилось торговаться. Прошло много времени с тех пор, как у меня был шанс сделать что-нибудь. Дворовые распродажи в старые времена; купил много книг и старых журналов. Я люблю старые вещи. Я что, в бреду? Я. Вот в чем дело: я могу заплатить, но мне нужно, чтобы ты сделал это возможным.

— Если вы думаете о том, что в банке из-под муки...

Он отмахнулся от этого, как будто восемь тысяч долларов были мелкой наличностью. С точки зрения того, что он был должен больнице, так оно и было.

— Вот что я хочу, чтобы ты сделал.

Он сказал мне. Когда он закончил, он спросил меня, нужно ли мне, чтобы он это записал.

— Ничего страшного, если ты это сделаешь, при условии, что ты уничтожишь свои записи, когда работа будет выполнена.

— Может быть, просто безопасная комбинация. Я напишу это на своей руке, а потом смою.

— Ты сделаешь это?

— Да. — Я не мог себе представить, что не сделаю этого хотя бы для того, чтобы выяснить, правда ли то, что он мне рассказывал.

— Хорошо. Повтори мне те же шаги.

Я так и сделал, а затем воспользовался его прикроватной ручкой, чтобы написать серию цифр и поворотов на моем предплечье, где его прикрывал рукав моей футболки.

— Спасибо, — сказал он. — Тебе придется подождать до завтра, чтобы встретиться с мистером Хайнрихом, но ты можешь подготовиться сегодня вечером во время кормления Радар.

Я сказал «хорошо», попрощался и ушел. Я был – слово моего отца – ошеломлен. На полпути к лифту я кое о чем вспомнил и вернулся.

— Ты уже передумал? — Он улыбался, но в его глазах читалась тревога.

— Нет. Я просто хотел спросить вас о том, что вы сказали.

— Что это было?

— Что-то насчет подарков. Вы сказал, что храбрый человек помогает, а трус дарит подарки.

— Не помню, чтобы я это говорил.

— Ну, вы это сказали. Что это значит?

— Я не знаю. Должно быть, это заговорили таблетки.

Он лгал. Я прожил с пьяницей несколько лет, и я знал ложь, когда слышал ее.

2

Я поехал на велосипеде обратно на Сикамор-стрит, 1, сгорая от любопытства. Я отпер заднюю дверь и принял бурное приветствие Радар. Она могла вставать на задние лапы для поглаживаний, что навело меня на мысль, что новые таблетки, возможно, оказывают сильное воздействие. Я выпустил ее на задний двор, чтобы заняться кое-какими делами. Я продолжал посылать ей мысленные сообщения, чтобы она поторопилась и выбрала место.

Когда она вернулась, я поднялся наверх, в спальню мистера Боудича, и открыл его шкаф. У него было много одежды, в основном всякой всячины вроде фланелевых рубашек и брюк цвета хаки, но было и два костюма. Один был черным, другой серым, и оба они выглядели как костюмы, которые носили Джордж Рафт[63] и Эдвард Г. Робинсон[64] в таких фильмах, как «Каждый рассвет, когда я умираю»[65], двубортные и широкие в плечах.

Я отодвинул в сторону одежду и увидел закрытый сейф средних размеров, старомодный, около трех футов высотой. Я присел на корточки, и когда я потянулся к клавишам для набора комбинаций, что-то холодное ткнулось мне в спину, где моя рубашка вылезла из штанов. Я взвизгнула и повернулась, чтобы увидеть Радар, ее хвост медленно вилял взад-вперед. Холодным предметом был ее нос.

— Не делай этого, девочка, — сказал я. Она села, ухмыляясь, как бы говоря, что сделает все, что захочет. Я снова повернулся к сейфу. В первый раз я ошибся с комбинацией, но со второй попытки дверь распахнулась.

Первое, что я увидел, был револьвер, лежащий на единственной полке сейфа. Он был больше, чем тот, который мой папа давал моей маме в случаях, когда ему приходилось уезжать на несколько дней... или один раз на неделю, на корпоративный выезд. То был 32-й калибр, наверняка дамский пистолет, и я подумал, что он все еще может быть у папы, но не был до конца уверен. Были времена, когда он впадал в запои, я искал его, но так и не нашел. Этот был побольше, вероятно, револьвер 45-го калибра. Как и большинство вещей мистера Боудича, это выглядело старомодно. Я поднял его – осторожно – и нашел защелку, которая поворачивала цилиндр. Он был заряжен, все шесть камер. Я вернул цилиндр на место и вернул его на полку. Учитывая то, что он мне сказал, револьвер имел смысл. Охранная сигнализация могла бы принести еще больше шума, но он не хотел никаких звонков в полицию в доме номер 1 «Сикамор». Кроме того, в ее прежние дни Радар был отличной охранной сигнализацией – Энди Чен был тому примером.

На полу сейфа лежало то, что, по словам мистера Боудича, я должен был найти: большое стальное ведро, поверх которого лежал рюкзак. Я поднял рюкзак и увидел, что ведро почти доверху наполнено теми би-би-эс, которые были не би-би-эс, а гранулами из чистого золота.

У ведра была двойная ручка. Я схватил его и поднял. Сидя на корточках, я едва мог справиться с этим. Там должно было быть сорок фунтов золота, может быть, пятьдесят. Я сел и повернулся, чтобы посмотреть на Радар.

— Господи Иисусе. Это чертово состояние.

Она стукнула хвостом.

3

В ту ночь, покормив Радар, я поднялся наверх и снова посмотрел на ведро с золотом, просто чтобы убедиться, что мне это не померещилось. Когда я вернулся домой, папа спросил меня, готов ли я к возвращению мистера Боудича домой. Я сказал, что да, но мне нужно было кое-что сделать до его приезда.

— Все еще можно одолжить твою дрель? А это электрическая отвертка?

— Конечно. И я все равно был бы рад пойти и помочь тебе, если бы мог, но у меня встреча в девять. Это тот пожар в многоквартирном доме, о котором я тебе рассказывал. Оказывается, это мог быть поджог.

— Со мной все будет в порядке.

— Я надеюсь на это. У тебя все хорошо?

— Конечно. Почему?

— Ты просто кажешься немного не в себе. Беспокоишься о завтрашнем дне?

— Немного, — сказал я. Что не было ложью.

Вы можете задаться вопросом, было ли у меня какое-либо желание рассказать отцу о том, что я нашел. Нет. Мистер Боудич взял с меня клятву хранить тайну, это одно. Он утверждал, что золото не было украдено «в обычном смысле», и это было еще одно. Я спросил, что это значит, но все, что он сказал, это то, что никто в целом мире не искал этого. Пока я не узнал больше, я был готов поверить ему на слово.

Было еще кое-что. Мне было семнадцать лет, и это было самое волнующее, что когда-либо случалось со мной. Однозначно. И я хотел участвовать в этом.

4

В понедельник утром я подъехал на велосипеде к дому мистера Боудича рано утром, чтобы покормить Радар, и она внимательно смотрела, пока я устанавливал защитные решетки. Туалет уже уютно помещался в крошечной ванной, а предохранительные планки сделали бы спуск в положение разгрузки еще более уютным, и я подумал, что это хорошо. Я предвидел некоторое ворчание, но ему было бы трудно упасть. Он даже мог держаться за прутья, когда мочился, что, по-моему, было плюсом. Я попробовал пошевелить ими, они держались плотно.

— Что ты об этом думаешь, Радар? Хорошо идти?

Радар стукнула хвостом.

-Ты можешь взвесить золото на моих весах в ванной, — сказал мне мистер Боудич во время нашего разговора. — Это не будет точно, но на кухонных весах это будет слишком долго – я знаю это по опыту. Используй рюкзак для взвешивания и переноски. После взвешивания немного прибавь к полученному результату. Генрих взвесит его сам, на более точных весах. Диг-и-тал, ты же знаешь.

Он разбил его на такие слоги, что это прозвучало одновременно глупо и претенциозно.

— Как вы передаете это ему, когда вам нужно пополнить счет, или наличность?» Стэнтонвилл находился в семи милях отсюда.

— Я беру Убер[66]. Генрих платит.

С минуту я ничего не понимал, потом понял.

— Чему ты ухмыляешься, Чарли?

— Ничего. Вы проводите эти обмены по ночам?

Он кивнул.

— Обычно около десяти, когда большинство людей по соседству укладываются спать. Особенно миссис Ричленд из дома напротив. Этот — любопытный паркер[67].

— Так вы сказал.

— Это стоит повторить.

У меня сложилось такое же впечатление.

— Я не думаю, что мой бизнес — единственный, которым Генрих занимается по ночам, но он согласился закрыть магазин завтра, чтобы ты мог прийти утром, между половиной десятого и десятью. Я никогда не обменивал у него так много. Я уверен, что все будет в порядке, он никогда не пытался обмануть меня, но в сейфе есть револьвер, и если ты хочешь взять его – для защиты – это было бы прекрасно.

Я не собирался брать револьвер. Я знаю, что оружие заставляет некоторых людей чувствовать себя могущественными, но я не из тех парней. От одного прикосновения к нему мне становилось жутко. Если бы вы сказали мне, что я перенесу это не слишком далеко в будущем, я бы назвал вас сумасшедшим.

Я нашел совок в кладовке и поднялась наверх. Я смыл цифры со своей руки после того, как поместил их в защищенную паролем заметку на своем телефоне, но мне даже не нужно было сверяться с ней. Сейф открылся с первой попытки. Я снял рюкзак с ведра и просто подивился всему этому золоту. Не в силах сопротивляться порыву, я погрузила руки в воду по самые запястья и позволила золотым шарикам просочиться сквозь пальцы. Я сделал это снова. И в третий раз. В этом было что-то гипнотическое. Я потряс головой, как бы пытаясь прояснить ее, и начал собирать золото.

Когда я в первый раз взвесил рюкзак, весы показали чуть больше трех фунтов. Я добавил еще и довел его до пяти. В прошлый раз стрелка остановилась на семи, и я решил, что это хорошо. Если весы мистера Хайнриха показывали больше оговоренных шести фунтов, я мог бы вернуть лишние. Мне все еще нужно было кое-что сделать в доме до приезда мистера Боудича. Я напомнила себе, что нужно купить колокольчик, в который он мог бы звонить ночью, если ему что-то понадобится. Домашний уход за лежачими предполагал наличие домофона или радионяни, но я подумала, что мистеру Боудичу может понравиться что-нибудь более старомодное.

Я спросил его, сколько стоят шесть фунтов золота, одновременно желая и не желая знать, какую сумму я буду нести на спине, когда проеду на велосипеде семь миль – в основном по сельской местности – до Стантонвилля. Он сказал мне, что в последний раз, когда он проверял цены на золото в Техасе, оно стоило около 15 000 долларов за фунт.

– Но он может получить его за четырнадцать долларов за фунт — это цена, о которой мы договорились. Речь идет о 84 000 долларов, но он выдаст тебе чек на 74 000 долларов. Это покроет мой больничный счет с небольшим остатком для меня и хорошей прибылью для него.

Мило, мягко говоря. Я не знаю, когда мистер Боудич в последний раз обращался к Голд Прайс Групп, но по состоянию на конец апреля 2013 года он был очень низким. Я проверил цену золота на своем ноутбуке перед тем, как лечь спать в воскресенье вечером, и оно продавалось по цене более 1200 долларов за унцию, что составляло около 20 000 долларов за фунт. На бирже золота в Цюрихе шесть фунтов обошлись бы примерно в 115 000 долларов, а это означало, что этот чувак с Генрихом обойдется в 40 000 долларов. И золото не было похоже на горячие бриллианты, где покупатель настаивал бы на скидке из-за риска. Гранулы были немаркированными, анонимными, и их можно было легко переплавить в маленькие слитки. Или превратить в украшения.

Я думал о том, чтобы позвонить мистеру Боудичу в больницу и сказать ему, что он продает дешево, но не стал. По очень простой причине: я думала, ему будет все равно. Я мог бы отчасти это понять. Даже с шестью фунтами, взятыми из Ведра с золотом капитана Кидда, оставалось еще много. Моя работа (хотя мистер Боудич никогда об этом не говорил) заключалась в том, чтобы просто заключить сделку и не быть обманутым. Это была чертовски большая ответственность, и я был полон решимости оправдать доверие, которое он мне оказал.

Я застегнул клапан рюкзака, проверил пол между сейфом в шкафу и весами в ванной на предмет улетевших золотых шариков, но ничего не нашел. Я хорошенько погладил Радар (на удачу) и направился к выходу, неся 115 000 долларов в потрепанном старом рюкзаке.

Мой старый друг Берти Берд назвал бы это большим количеством чеддера.

5

Центр Стантонвилля представлял собой единственную улицу с дрянными магазинчиками, парой баров и закусочной, в которой весь день подают завтрак вместе с бездонной чашкой плохого кофе. Ряд магазинов были закрыты и заколочены досками, на вывесках было написано, что они продаются или сдаются в аренду. Мой отец говорил, что когда-то Стантонвилл был процветающим маленьким поселком, отличным местом для покупок для людей, которые не хотели ехать в Элджин, Нейпервилл, Джолиет или аж в Чикаго. Затем, в 1970-х годах, открылся торговый центр в Стантонвилле. И не просто торговый центр, а супермолл[68] с кинотеатром на двенадцать экранов, детским парком развлечений, скалодромом, батутной зоной под названием «Флайерс», комнатой побега и парнями, бродящими вокруг в костюмах говорящих животных. Этот блестящий торговый центр находился к северу от Стантонвилля. Это высосало большую часть жизни из центра города, а то, чего не хватало торговому центру, было высосано Walmart[69] и Sam's Club[70] на юге, на выезде с магистрали.

Будучи на велосипеде, я преодолел подъем и поехал по шоссе 74-А, двухполосному, проходящему мимо ферм и кукурузных полей. Пахло навозом и чем-то растущим. Это было приятное весеннее утро, и поездка была бы приятной, если бы я не осознавал, какое небольшое состояние несу на спине. Я помню, как думал о Джеке, мальчике, который взобрался на бобовый стебель[71].

Я был на главной улице Стантонвилля в девять пятнадцать, что было немного рано, поэтому я зашел в закусочную, купил кока-колу и потягивал ее, сидя на скамейке в парке на маленькой грязной площади с высохшим фонтаном, наполненным мусором, и статуей того, кого я никогда не видел, слышал об этом. Я думал об этой площади и сухом фонтане позже, в месте еще более пустынном, чем Стантонвилл.

Я не могу поклясться, что Кристофер Полли был там в то утро; я не могу поклясться, что его не было. Полли был из тех парней, которые могут раствориться в пейзаже, пока не будут готовы к тому, что вы его увидите. Он мог бы быть в закусочной, поглощая яичницу с беконом. Он мог бы быть на автобусной остановке или притворяться, что изучает гитары и бумбоксы в «Ломбард и кредит в Стантонвилле». Или он мог быть вообще нигде. Все, что я могу сказать, это то, что я не помню никого в ретро-шляпе «Уайт Сокс с красным кругом спереди. Может, он и не носил его, но я никогда не видел этого сукина сына без него.

Без двадцати десять я выбросил свой недопитый стакан в ближайшую мусорную корзину и медленно поехал по Мейн-стрит. Деловая часть в том виде, в каком она была, занимала всего четыре квартала. Ближе к концу четвертого, всего в двух шагах от вывески с надписью «СПАСИБО ЗА ПОСЕЩЕНИЕ ПРЕКРАСНОГО СТЭНТОНВИЛЛЯ», был магазин «Отличная ювелирка, которых мы покупаем и продаем». Он выглядел таким же убогими обветшалым, как и остальные предприятия этого умирающего города. В пыльной витрине ничего не было. Табличка, висевшая на пластиковой двери, гласила: «ЗАКРЫТО».

Рядом с дверью был звонок. Я нажал на него. Нет ответа. Я нажал его снова, очень чувствуя рюкзак на спине. Я прижался носом к стеклу и сложила ладони чашечкой по бокам лица, чтобы избавиться от яркого света. Я увидел потертый ковер и пустые витрины. Я уже начал думать, что либо я ошибся, либо мистер Боудич ошибся, когда по центральному проходу, прихрамывая, прошел маленький человечек в твидовой кепке, свитере на пуговицах и мешковатых штанах. Он был похож на садовника из британского детективного сериала. Он уставился на меня, затем захромал прочь и нажал кнопку возле старомодного кассового аппарата. От двери раздался звонок. Я толкнул ее и вошел внутрь, где пахло пылью и медленным разложением.

— Заходите сзади, заходите сзади, — сказал он.

Я остался там, где был.

— Вы мистер Хайнрих, верно?

— Кто еще?

— Могу я, эм, взглянуть на ваши водительские права?

Он нахмурился, потом рассмеялся.

— Старик посылает осторожного мальчика, и это хорошо для него.

Он достал из заднего кармана потрепанный бумажник и раскрыл его, чтобы я мог увидеть его водительские права. Прежде чем он снова захлопнул их, я увидел, что его зовут Вильгельм.

— Удовлетворен?

— Да. Спасибо.

— Заходи сзади. Шнелл.

Я последовал за ним в заднюю комнату, которую он отпер с помощью клавиатуры, тщательно скрывая ее от меня, пока набирал цифры. Внутри было все, чего не было на витрине, полки были забиты часами, медальонами, брошками, кольцами, подвесками, цепочками. Рубины и изумруды вспыхнули огнем. Я увидел диадему, усыпанную бриллиантами и заостренную.

— Они настоящие?

— Да, да, настоящий. Но я не думаю, что вы пришли сюда покупать. Вы пришли сюда, чтобы продавать. Возможно, вы заметили, что я не попросил показать ваши водительские права.

— Это хорошо, потому что у меня их нет.

— Я уже знаю, кто вы. Я видел вашу фотографию в газете.

— «Sun»?»

— «USA Today». Вы прославились на всю страну, молодой мистер Чарльз Рид. По крайней мере, на этой неделе. Вы спас жизнь старому Боудичу.

Я не стал утруждать себя тем, чтобы сказать ему, что это была собака, я устал от этого, я только хотел сделать свои дела и убраться восвояси. Все это золото и драгоценности немного напугали меня, особенно по сравнению с пустыми полками перед входом. Я почти пожалел, что не взял с собой револьвер, потому что начинал чувствовать себя не Джеком-Мальчиком из Бобового Стебля, а Джимом Хокинсом из «Острова сокровищ». Генрих был маленьким, коренастым и неопасным, но что, если у него где-то скрывался Длинный сообщник Джона Сильвера? Это была не совсем параноидальная идея. Я мог бы сказать себе, что мистер Боудич вел дела с Генрихом в течение многих лет, но сам мистер Боудич сказал, что никогда не совершал обмена такого масштаба.

— Давай посмотрим, что у тебя есть, — сказал он. В приключенческом романе для мальчиков он был бы карикатурой на жадность, потирающего руки и чуть ли не пускающего слюни, но его голос звучал просто по-деловому, может быть, даже немного скучающе. Я не доверял этому, и я не доверял ему.

Я положила рюкзак на прилавок. Рядом были весы, и это действительно был диг-и-тал. Я расстегнул клапан. Я держал ее открытой, и когда он заглянул внутрь, я увидел, как что-то изменилось в его лице: губы сжались, а глаза на мгновение расширились.

— Майн Готт. Посмотрите, что вы везли на своем велосипеде.

На весах был люцитовый желоб, подвешенный на цепях. Генрих насыпал в желоб маленькие пригоршни золотых гранул, пока на весах не показалось два фунта. Он отложил их в пластиковый контейнер, затем взвесил еще два. Когда он закончил взвешивать последние два и добавил их к остальным, в одной из складок на дне рюкзака все еще оставался небольшой ручеек золота. Мистер Боудич велел мне немного потяжелеть, и я так и сделал.

— Кажется, осталось еще четверть фунта, хайн? — спросил он, заглядывая внутрь.

— Вы продаете его мне, я даю вам три тысячи долларов наличными. Боудичу не нужно знать. Назовем это чаевыми.

Назови это чем-то, что он мог бы держать у меня над головой, подумал я. Я все равно поблагодарила и застегнула клапан.

— У вас есть чек для меня, верно?

— Да.

Чек лежал в кармане его старого свитера. Он был из чикагского отделения PNC Bank на Белмонт-авеню и выписан на имя Говарда Боудича на сумму семьдесят четыре тысячи долларов. В служебной записке напротив подписи Вильгельма Генриха было написано «Личные услуги». Мне это показалось нормальным. Я положил его в свой бумажник, а бумажник положил в левый передний карман.

— Он упрямый старик, который отказывается идти в ногу со временем, — сказал Генрих. — Часто в прошлом, когда мы имели дело с гораздо меньшими суммами, я давал ему наличные. В двух случаях — проверки. Я сказал ему: «Разве вы не слышали об электронном депозите?» И знаете, что он сказал?»

Я покачал головой, но догадаться мог.

— Он сказал: «Я не слышал об этом и не хочу слышать об этом». И теперь, впервые, он посылает zwischen gehen – эмиссара – потому что с ним произошел несчастный случай. Я бы сказал, что у него не было никого в мире, кому он мог бы доверить такое поручение. Но вот ты здесь. Мальчик на велосипеде.

— А вот и я, — сказал я и направился к двери, ведущей обратно в пока еще пустой магазин, где позже он может выставить витрины, а может и нет. Я почти ожидал, что дверь будет заперта, но это было не так. Я почувствовал себя лучше, как только вернулся туда, где мог видеть дневной свет. Тем не менее, запах старой пыли был неприятен. Похоже на склеп.

— Он вообще знает, что такое компьютер? — спросил Генрих, следуя за мной и закрывая за собой дверь в заднюю комнату. — Держу пари, что нет.

Я не собирался втягиваться в дискуссию о том, что мистер Боудич знал или не знал, и просто сказал, что было приятно с ним познакомиться. Что было неправдой. Я с облегчением увидел, что никто не украл мой велосипед – выходя из дома тем утром, я был слишком занят другими вещами, чтобы вспомнить о своем велосипедном замке.

Генрих взял меня за локоть. Я обернулся и теперь все-таки увидел внутреннего Длинного Джона Сильвера. Для полноты картины ему нужен был только попугай на плече. По словам Сильвера, его попугай повидал столько зла, сколько сам дьявол. Я догадывался, что Вильгельм Генрих повидал свою долю зла... Но вы должны помнить, что мне было семнадцать, и я по пояс увяз в вещах, которых не понимал. Другими словами, я был напуган до смерти.

— Сколько у него золота? — сказал Генрих низким, гортанным голосом. Его случайное использование немецких слов и фраз показалось мне наигранным, но именно тогда он действительно говорил по-немецки. И не очень приятный немец. — Скажи мне, сколько у него денег и где он их берет. Я сделаю так, чтобы это стоило вашего времени.

— Я пойду, — сказал я и пошел.

Наблюдал ли Кристофер Полли, как я сел на велосипед и уехал с оставшимися золотыми гранулами в рюкзаке? Я бы не знал, потому что оглядывался через плечо на бледное, пухлое лицо Генриха, висевшее над табличкой «ЗАКРЫТО» на пыльной двери его магазина. Может быть, это было воображение – возможно, так оно и было, – но мне показалось, что я все еще вижу жадность на его лице. Более того, я это понимал. Я вспомнил, как опускал руки в это ведро и позволял гранулам просачиваться сквозь пальцы. Не просто жадность, а жадность к золоту.

Как в пиратской сказке.

6

Около четырех часов дня к обочине подъехал фургон с надписью «АРКАДИЯ АМБУЛАТОРИЯ» на боку. Я ждал его на прогулке с Радар на поводке. Ворота – теперь без ржавчины и недавно смазанные – стояли открытыми. Санитар вышел из фургона и открыл задние двери. Мелисса Уилкокс стояла там позади мистера Боудича, который сидел в инвалидном кресле с вытянутой ногой в фиксаторе. Она отперла инвалидное кресло, подтолкнула его вперед и нажала на кнопку тыльной стороной ладони. Когда платформа и инвалидное кресло начали опускаться, мой желудок тоже опустился. Я вспомнил телефон, утку, даже звонок. Его чек от Генриха был в безопасности в моем бумажнике. Все хорошо, но пандуса для инвалидных колясок не было ни спереди, ни сзади. Я чувствовал себя идиотом, но, по крайней мере, мне не пришлось чувствовать им долго. У меня была Радар, чтобы отвлечь меня. Она увидела мистера Боудича и бросилась к нему. В тот момент у нее не было никаких признаков артрита в бедрах. Мне удалось вовремя натянуть поводок, чтобы не дать ей раздавить лапы спускающимся лифтом, но я почувствовал, как ее рывок отозвался всей моей руке.

Ярк! Ярк! Ярк!

Это был не рев большой собаки, который когда-то так пугал Энди, а такие жалобные и человеческие крики, что у меня сжалось сердце. «Ты вернулся!» — говорили эти ярки. Слава Богу, я думала, ты ушел навсегда!

Мистер Боудич протянул к ней руки, и она подпрыгнула, положив лапы на его вытянутую ногу. Он поморщился, потом рассмеялся и погладил ее по голове.

— Да, девочка, — промурлыкал он. Мне было трудно поверить, что он мог издавать такой звук, даже когда я его слышал, но он это сделал; этот ворчливый старик напевал. В его глазах стояли слезы. Радар издавала тихие звуки счастья, ее большой старый хвост размахивал взад-вперед.

— Да, девочка, да, я тоже по тебе скучал. А теперь ложись, ты меня убиваешь.

Радар снова опустился на четвереньки и, подпрыгивая и зевая, пошла рядом с инвалидным креслом, пока Мелисса катила его по дорожке.

— Пандуса нет, — сказал я.

— Извините, извините, я могу сделать один, я посмотрю, как это сделать в Сети, все есть в Сети. — Я лепетал и, казалось, не мог остановиться. — Я думаю, все остальное более или менее готово...

— Мы наймем кого-нибудь, чтобы установить пандус, так что хватит суетиться, — прервал мистер Боудич. — Тебе не нужно делать все подряд. Одно из преимуществ того, чтобы быть помощником, -это делегирование задач. И спешить некуда. Я не часто выхожу из дома, как ты знаешь. Ты позаботился о деловом вопросе?

— Да. Сегодня утром.

— Хорошо.

Мелисса сказала:

— Вы двое должны быть в состоянии поднять это кресло по ступенькам, такие сильные парни, как вы. Что ты об этом думаешь, Херби?

— Нет проблем, — сказал санитар. " Верно, приятель?

Я сказал «конечно» и встал на одну сторону. Радар вскарабкалась на полпути вверх по ступенькам, один раз остановилась, когда задние ноги предали ее, затем снова включила передачу и проделала остаток пути. Она посмотрела на нас сверху вниз, постукивая хвостом.

— И кто-то должен починить дорожку, если он собирается ею пользоваться, — сказала Мелисса. -Это хуже, чем грунтовая дорога в Теннесси, на которой я выросла.

— Готов, приятель? — спросил Херби.

Мы подняли инвалидную коляску на крыльцо. Я порылся в ключах мистера Боудича и наконец нашел тот, который открывал входную дверь.

— Привет, — сказал санитар. — Я не видел твою фотографию в газете?

Я вздохнул.

— Возможно. Я и Радар. Вон там, у ворот.

— Нет, нет, в прошлом году. Ты забил победный тачдаун в индюшачьем кубке. За пять секунд до того, как закончился тайм.

Он поднял одну руку над головой, держа невидимый футбольный мяч, как я сделал на фотографии. Трудно сказать, почему то, что он вспомнил эту фотографию, а не более свежую, меня порадовало, но это так.

В гостиной я ждал – нервничая больше, чем когда–либо, — пока Мелисса Уилкокс осматривала раскладной диван.

— Хорошо, — сказала она. — Это хорошо. Может быть, немного низко, но мы обойдемся тем, что у нас есть. Вам понадобится валик или что-то в этом роде, чтобы придать его ноге немного дополнительной поддержки. Ты застелил постель?

— Да, — сказал я, и ее удивленный взгляд меня тоже порадовал.

— Ты читал брошюру, которую я тебе дал?

— Да. У меня есть это антибактериальное средство для ухода за булавками...

Она покачала головой.

— Простой физраствор — это все, что тебе нужно. Теплая соленая вода. Ты чувствуете себя готовым перевести его?

— Алло? — сказал мистер Боудич. — Возможно, я мог бы принять участие в этом разговоре? Я прямо здесь.

— Да, но я не с вами разговариваю. — Мелисса сказала это с улыбкой.

— Хм, не уверен, — сказал я.

— Мистер Боудич, — сказала Мелисса, — теперь я обращаюсь к вам. Вы не возражаете, если Чарли проведет с вами тест-драйв?

Мистер Боудич посмотрел на Радар, которая сидела так близко, как только могла.

— Что ты об этом думаешь, девочка? Доверяешь этому парню?

Радар рявкнула один раз.

— Радар говорит «о'кей», и я говорю «о'кей». Не уроните меня, молодой человек. Эта нога поет высоко.

Я подвинул кресло поближе к кровати, нажал на тормоз и спросил, может ли он встать на здоровую ногу. Он частично приподнялся, позволив мне разблокировать и опустить подставку для ног, которая поддерживала его больную ногу. Он крякнул, но проделал остаток пути – слегка покачиваясь, но вертикально.

— Повернитак так, чтобы ваша задница была обращена к кровати, но не пытайся сесть, пока я вам не скажу, — сказал я, и Мелисса одобрительно кивнула.

Мистер Боудич сделал то, о чем я ему сказал. Я отодвинул инвалидное кресло с дороги.

— Я не могу долго стоять так без костылей. — Пот снова выступил у него на щеках и лбу.

Я присел на корточки и взялся за фиксатор.

— Теперь вы можете сесть.

Он не сел, он упал. И со вздохом облегчения. Он лег на спину. Я положил его больную ногу на кровать, и мой первый перенос был завершен. Я не потел так сильно, как мистер Боудич, но я потел, в основном от нервов. Это было более серьезное дело, чем принимать броски от питчера.

— Неплохо, — сказала Мелисса. — Когда он проснется, чтобы поднять его тебе нужно будет его обнять. Сплети пальцы вместе посередине его спины и приподними. Используй его подмышки...

— Для поддержки, — сказал я. — Это было в брошюре.

— Мне нравятся мальчики, которые делают свою домашнюю работу. Следи за тем, чтобы его костыли всегда были рядом, особенно когда он встает с кровати. Как вы себя чувствуете, мистер Боудич?

— Как десять фунтов дерьма в девятифунтовом мешке. Не пора ли мне принять таблетки?

— Вы приняли таблетку до того, как мы покинули больницу. Следующую можно принять в шесть.

— Кажется, это будет очень нескоро. Как насчет перкоцета[72], чтобы я пришел в себя?

— Как насчет того, что у меня его нет. — Затем, обращаясь ко мне: — У тебя это получится лучше, и у него тоже, особенно по мере того, как он поправляется и диапазон его движений увеличивается. Выйди со мной на минутку, хорошо?

— Говорите за моей спиной, — крикнул Боудич. — Что бы это ни было, этот молодой человек не будет ставить никаких клизм.

— Ого, — сказал Херби. Он сидел, согнувшись, положив руки на колени, и рассматривал телевизор. -Это самая старая идиотская коробка, которую я когда-либо видел, партнер. Это работает?

7

Вечернее солнце светило ярко, и в нем было немного тепла, что было чудесно после долгой зимы и холодной весны. Мелисса подвела меня к амбулаторному фургону, наклонилась и открыла широкую центральную консоль. Она достала пластиковый пакет и положила его на сиденье.

— Костыли в подсобке. Вот его лекарства, плюс два тюбика геля с арникой[73]. Здесь есть листок с точными дозировками, хорошо? — Она достала бутылки и показала их мне одну за другой. — Это антибиотики. Это витамины четырех разных видов. Это рецепт на Линпарзу[74]. Покупать в CVS[75] в Старом поселке. Это слабительные. Там нет суппозиториев[76], но ты должны прочитать о том, как их вводить, если они ему понадобятся. Ему это не понравится.

— Не так уж много ему нравится, — сказал я. — В основном Радар.

— И ты, — сказала она. — Ты ему нравишься, Чарли. Он говорит, что тебе можно доверять. Я надеюсь, он говорит это не только потому, что ты появился в нужное время, чтобы спасти ему жизнь. Потому что есть вот это.

Самый большой флакон был наполнен двадцатимиллиграммовыми таблетками оксиконтина. [77] Мелисса серьезно посмотрела на меня.

— Это плохой наркотик, Чарли. Очень затягивает. Однако, он чрезвычайно эффективен против той боли, от которой сейчас страдает твой друг и которая может продолжаться от восьми месяцев до года. Возможно, дольше, в зависимости от других его проблем.

— Какие еще проблемы?

Она покачала головой.

— Не мне говорить. Ты просто придерживаешься графика приема и оставляешь без внимания его требования о большем. На самом деле он может получить больше до наших сеансов терапии, и знание этого станет одной из его основных мотиваций – возможно, самой большой – продолжать терапию, даже когда это причиняет боль. И это будет больно. Тебе нужно держать их там, где он не сможет до них добраться. Ты можешь придумать какое-нибудь место?

— Да. — Это был сейф, о котором я думал. — Это сработает, по крайней мере, до тех пор, пока он не сможет подниматься по лестнице.

— Значит, три недели, если он будет продолжать лечение. Может быть, месяц. Как только он сможет подняться, тебе нужно будет подумать о другом месте. И тебе нужно беспокоиться не только о нем. Для наркоманов эти таблетки на вес золота.

Я рассмеялся. Я ничего не мог с этим поделать.

— Что? Что тут смешного?

— Ничего. Я сохраню их в безопасности и не позволю ему уговаривать меня на большее.

Она пристально смотрела на меня.

— А как насчет тебя, Чарли? Потому что я не имею права давать их несовершеннолетним; насколько известно врачу, который их прописал, их будет принимать взрослый человек, за которым осуществляется уход. У меня могут быть неприятности. Не возникнет ли у тебя искушения попробовать одну или две и немного покайфовать?

Я подумал о своем отце и о том, что с ним сделала выпивка, и о том, как я когда-то верил, что мы можем спать под мостами на шоссе, а все наши пожитки — в украденной тележке для покупок.

Я взяла большую бутылку с таблетками окситоцина и бросила ее обратно в сумку к остальным лекарствам. Потом я взял ее за руку и заглянул ей в глаза.

— Чертовски маловероятно, — сказал я.

8

Была еще небольшая инструкция, которую я вытащил, потому что нервничал, оставаясь с ним наедине – что, если что-то случится и этот дурацкий телефон 1970-х годов решит не работать?

«Тогда ты позвонишь в 911 со своего телефона двадцать первого века», — подумал я. Как ты сделал, когда нашел его на ступеньках черного хода. Но если у него будет сердечный приступ? Все, что я знал о искусственном дыхании, я узнал из телешоу, и если бы его мотор остановится, у меня не было бы времени посмотреть видео на YouTube на эту тему. Я видел много домашних заданий в своем будущем.

Я посмотрел, как они отъезжают, и вернулся в дом. Мистер Боудич лежал, прикрыв глаза рукой. Радар внимательно присела у кровати. Теперь нас было только трое.

— Вы в порядке? — спросил я.

Он опустил руку и повернул голову, чтобы посмотреть на меня. Выражение его лица было опустошенным.

— Я в глубокой яме, Чарли. Я не знаю, смогу ли я выбраться.

— Вы сделаете это, — сказал я, надеясь, что мой голос звучал более уверенно, чем я чувствовал на этот счет. — Хотите чего-нибудь поесть?

— Мне нужны мои обезболивающие таблетки.

— Я не могу...

Он поднял руку.

– Я знаю, что ты не можешь, и я не буду унижаться – или оскорблять тебя — выпрашивая их. Когда-либо. По крайней мере, я надеюсь, что нет.— Он снова и снова гладил Радара по голове. Она сидела совершенно неподвижно, ее хвост медленно двигался из стороны в сторону, ее глаза не отрывались от него. — Дай мне чек и ручку.

Я сделал это вместе с книгой в твердом переплете, которую он мог бы использовать для поддержки. Он написал «ТОЛЬКО ДЛЯ ВНЕСЕНИЯ ДЕПОЗИТА», затем нацарапал свою подпись.

— Ты отправишь это от меня завтра?

— Конечно. Первые граждане, верно?

— Верно. Как только он попадет в систему, я смогу выписать чек на покрытие моего пребывания в больнице. — Он протянул мне чек, который я положил обратно в бумажник. Он закрыл глаза, снова открыл их и уставился в потолок. Его рука не покидала головы Радара.

— Я так устал. И боль никогда не берет отпуск. Даже не делает гребаного перерыва на кофе.

— Обед?

— Не хочу, но мне говорят, что я должен есть. Может быть, немного сардин и соленых оладий.

Для меня это прозвучало ужасно, но я принес их вместе со стаканом воды со льдом. Он с жадностью выпил половину стакана. Прежде чем приступить к сардинам (безголовым и блестящим от жира), он спросил меня, собираюсь ли я все еще остаться на ночь.

— Сегодня вечером и всю неделю, — сказал я.

— Хорошо. Раньше я никогда не возражал против одиночества, но теперь все по-другому. Знаешь, чему меня научило падение с этой лестницы? Или, скорее, переучил меня?

Я покачал головой.

— Страх. Я старый человек, и я сломлен. — Он сказал это без жалости к себе, но как человек, констатирующий факт. — Я думаю, тебе следует сходить домой, чтобы убедить своего отца, что пока все хорошо, не так ли? Может быть, перекусите чем-нибудь на ужин. Потом ты можешь вернуться, накормить Радар и дать мне мои чертовы таблетки. Они сказали, что я стану зависимым, и мне не потребовалось много времени, чтобы доказать их правоту.

— Звучит как план. — Я сделал паузу. — Мистер Боудич … Говард … Я бы хотел познакомить с вами своего отца. Я знаю, что вы не очень-то любили общаться с людьми, даже в лучшие времена, но...

— Я понимаю. Он хочет успокоить себя, что вполне разумно. Но не сегодня, Чарли, и не завтра. Возможно, в среду. К тому времени я, возможно, почувствую себя немного лучше.

— Ладно, — сказал я. — И еще кое-что. Я написал номер своего мобильного на открытке и положил ее на маленький столик рядом с его кроватью — столик, который скоро будет завален мазями, марлевыми подушечками и таблетками (но не кислородом). — Звонок — это когда я наверху...

— Очень по-викториански.

— Но в любое время, когда меня не будет и я вам понадоблюсь, звоните мне на мобильный. Независимо от того, учусь я в школе или нет. Я расскажу миссис Сильвиус в офисе о сложившейся ситуации.

— Хорошо. Ступай. Успокой своего отца. Но не опаздывай, а то я попробую встать и сам найти эти таблетки. — Он закрыл глаза.

— Плохая идея, — сказал я.

Не открывая их, он сказал:

— Вселенная полна ими.

9

Понедельник — это дни наверстывания, упущенного для моего отца, часто его нет дома до половины седьмого или даже до семи, поэтому я не ожидал застать его дома, его там и не было. Он стоял у ворот мистера Боудича и ждал меня.

— Я рано ушел с работы, — сказал он, когда я вышел. — Беспокоюсь о тебе.

— Тебе не нужно было...

Он взял меня за плечи и крепко обнял.

— Так подайте на меня в суд. Я видел, как ты вышел и разговаривал с молодой женщиной, когда я был на полпути к вершине холма. Я помахал тебе рукой, но ты меня не видел. У тебя был такой вид, будто ты изо всех сил концентрируешься на том, что она тебе говорят.

— И с тех пор ты ждешь здесь?

— Я думал о том, чтобы постучать в дверь, но, думаю, в этой ситуации я похож на вампира. Я не могу войти, пока меня не пригласят.

— В среду, — сказал я. — Я говорил с ним об этом.

— Звучит неплохо. Вечером?

— Может быть, около семи. Он получает обезболивающие таблетки в шесть.

Мы начали спускаться с холма. Его рука все еще обнимала меня за плечи. Я не возражал. Я сказал ему, что не хочу надолго оставлять мистера Боудича одного, поэтому не могу остаться на ужин. Я сказал, что соберу кое–какие вещи – на ум пришла моя зубная щетка — и найду что-нибудь съестное в его кладовой (только не сардины).

— Тебе не нужно этого делать, — сказал папа. — Я привез сабы[78] из «Джерси Майк». Возьмешь ее с собой.

— Отлично!

— Как он? — спросил я.

— Испытывая сильную боль. Я надеюсь, что таблетки, которые он принимает, помогут ему заснуть. В полночь он получает больше.

— Окси?

— Да.

— Береги их. Не говори ему, где они. — Этот совет я уже получал, но, по крайней мере, папа не спросил, не возникнет ли у меня искушения попробовать его самому.

Дома я запихнул в рюкзак одежду на пару дней вместе с портативной точкой доступа Nighthawk – мой телефон был хорош, но Nighthawk обеспечивал потрясающий Wi-Fi. Я добавил свою зубную щетку и бритву, которыми начал пользоваться два года назад. Некоторые парни в школе в тот год щеголяли щетиной – это было модно, – но мне нравится чистое лицо. Я сделал это быстро, зная, что могу вернуться завтра за тем, что забыл. Я также думал о мистере Боудиче, одиноком в своем большом старом дырявом доме, компанию которому составляла только его пожилая собака.

Когда я был готов идти, мой отец еще раз обнял меня, а затем взял за плечи.

— Посмотри на себя. Берешь на себя серьезную ответственность. Я горжусь тобой, Чарли. Я бы хотел, чтобы твоя мама могла тебя видеть. Она бы тоже гордилась.

— Мне немного страшно.

Он кивнул.

— Я бы беспокоился, если бы это было не так. Просто помни что, если что-нибудь случится, ты можешь позвонить мне.

— Знаешь, я с нетерпением ждал, когда ты поступишь в колледж. Теперь уже не жду. Этот дом будет казаться пустым без тебя.

— Я всего в четверти мили отсюда, папа. — Но в горле у меня стоял комок.

— Я знаю. Я знаю. Давай, убирайся отсюда, Чип. Делай свою работу. — Он сглотнул. Что-то щелкнуло у него в горле. — И делайте это хорошо.

Глава седьмая

Первая Ночь. Теперь ты знаешь Джека. Простой дровосек. Терапия. Визит моего отца. Линпарза. Мистер Боудич дает обещание.

1

Я спросил мистера Боудича, можно ли посидеть в его кресле, и он сказал, конечно. Я предложил ему половину своего сэндвича и почувствовал некоторое облегчение, когда он сказал, что сабы Майка из Джерси самые лучшие.

— Я мог бы попробовать чашку супа после четырех часов. Куриная лапша. Посмотрим.

Я спросил, не хочет ли он посмотреть новости. Он покачал головой.

— Включи его, если хочешь, но я редко его включаю. Имена меняются, но чушь никогда не меняется.

— Я поражен, что это работает. Разве лампы не перегорают?

— Конечно. Так же, как изнашиваются светодиоды в фонарике. Или девятивольтовое напряжение в транзисторном радиоприемнике. — Я не знал, что такое транзисторный радиоприемник, но не сказал этого. — Тогда ты меняешь их на новые.

— Где вы берете лампы?

— Я покупаю у компании «RetroFit» в Нью-Джерси, но они становятся дороже с каждым годом по мере сокращения предложения.

— Ну, я думаю, вы можете себе это позволить.

Он вздохнул.

— Ты имеешь в виду золото? Тебе любопытно, конечно, любопытно, как и любому другому. Ты кому-нибудь рассказывал? Отцу? Может быть, учителю в школе, которому доверяешь?

— Я умею хранить секреты. Я же вам говорил.

— Ладно, не обижайся. Я должен был спросить. И мы поговорим об этом. Но не сегодня. Сегодня вечером я чувствую, что не в состоянии ни о чем говорить.

— Это может подождать. Но что касается телевизионных трубок... Как вы их достанете, если у вас нет Интернета?

Он закатил глаза.

— Неужели ты думал, что почтовый ящик там только для украшения? Может быть, что-нибудь, на что можно повесить Холли на Рождество[79]?

Он говорил не об электронной почте. Для меня стало откровением, что люди все еще используют обычную почту для ведения бизнеса. Я подумал о том, чтобы спросить его, почему он просто не купил новый телевизор, но мне показалось, что я знаю ответ. Он любил старые вещи.

Когда стрелки на часах в гостиной подползли к шести, я понял, что хочу дать ему таблетки почти так же сильно, как он хотел их принять. Наконец время пришло. Я поднялся наверх, взял две и дал ему их со стаканом воды. Он почти выхватил их у меня из рук. В комнате было прохладно, но на лбу у него выступили капельки пота.

— Я дам поесть Радар, — сказал я.

— Тогда выведи ее на задний двор. Она быстро делает все необходимое, но немного посидит снаружи. Подай мне утку, Чарли. Я не хочу, чтобы вы видели, как я пользуюсь этой чертовой штукой, а в моем возрасте требуется некоторое время, чтобы освоиться.

2

К тому времени, когда я вернулся и опорожнил утку, таблетки сделали свое дело. Он попросил куриный суп – еврейский пенициллин, как он его называл. Он выпил бульон и съел лапшу ложкой. Когда я вернулся, ополоснув кружку, он уже заснул. Меня это не удивило. Он провел адский день. Я поднялся к нему в комнату, нашел его экземпляр «Невесты в черном» и погрузился в чтение, пока он не проснулся в восемь часов.

— Почему бы тебе не включить телевизор и не посмотреть, сможешь ли ты найти это шоу с пением? — спросил он. — Нам с Радар иногда нравится это смотреть.

Я включил телевизор, пролистал несколько доступных каналов и нашел «Голос», едва различимый сквозь снежную бурю. Я поправил кроличьи ушки, пока картинка не стала настолько четкой, насколько это было возможно, и мы наблюдали, как несколько участников делали свое дело. Большинство из них были чертовски хороши. Я повернулся к мистеру Боудичу, чтобы сказать ему, что мне нравится деревенский парень, но он крепко спал.

3

Я оставил колокольчик рядом с ним на маленьком столике и поднялся наверх. Один раз я оглянулся и увидел Радар, сидящую у подножия лестницы. Когда она увидела, что я смотрю вниз, она повернулась и пошла обратно к мистеру Боудичу, где она провела ту ночь и каждую следующую ночь. Он спал на этом раскладном диване даже после того, как снова смог пользоваться лестницей, потому что к тому времени Радар было тяжело подниматься по лестнице.

В моей комнате все было в порядке, хотя единственная стоячая лампа отбрасывала жуткие тени на потолок, а дом скрипел как на шарнирах, как я и предполагал. Я догадался, что, когда подует ветер, это будет обычная симфония. Я подключил свой «Найтхаук» и вошел в сеть. Я думал о том, как несу этот груз золота на спине, и как это заставило меня вспомнить, как моя мама читала мне старую историю из «Маленькой Золотой книжки»[80]. Я говорил себе, что просто коротаю время, но теперь мне интересно. Я думаю, иногда мы знаем, куда идем, даже когда думаем, что это не так.

Я нашел по крайней мере семь разных версий «Джека и бобового стебля», читая их на своем телефоне при свете этой единственной лампы. Я напомнил себе взять с собой ноутбук на следующий день, но на сегодняшний вечер сойдет и телефон. Я, конечно, знал эту историю; как и «Златовласку» и «Красную Шапочку» — это часть культурной реки, которая несет детей вниз по течению. Я думаю, что видел мультфильм через какое-то время после того, как мама прочитала мне историю, но не могу вспомнить точно. Оригинальная история, любезно предоставленная Википедией, была намного более кровожадной, чем та, которую я помнил. Во-первых, Джек живет только со своей матерью, потому что великан убил его отца во время одного из многочисленных буйств великана.

Вы, наверное, тоже знаете эту историю. Джек и его мама на мели. Все, что у них есть, — это корова. Мама говорит Джеку отвести ее на рынок, продать по крайней мере за пять золотых монет (в этой истории гранул нет). По дороге в город Джек встречает говорливого разносчика, который уговаривает его обменять корову на пять волшебных бобов. Его мать в ярости и выбрасывает бобы в окно. За ночь из них вырастает волшебный бобовый стебель, который поднимается высоко в облака. Наверху находится огромный замок (то, как он парит на облаках, не входит ни в одну из версий мультфильмов), где живет великан со своей женой.

Джек крадет у великана золотые вещи – монеты, гусыню, несущую золотые яйца, золотую арфу, великана, которая служила великану сигнализацией. Но это не воровство в обычном смысле, потому что великан украл все золото для себя. Я узнал, что знаменитая песнь великана – Фи, фи, фо, фум, я чую кровь англичанина – была заимствована из «Короля Лира», где персонаж по имени Эдгар говорит, что Дитя Роланда пришло в темную башню, Его слова все еще звучали «Фи, фо, фум, я чую кровь англичанина». кровь британца. И еще кое-что, чего я не помню ни из одного мультфильма или «Маленькой Золотой книжки»: спальня великана усеяна детскими костями. От имени великана у меня по спине пробежал холодок, глубокий и предвещающий беду.

Гогмагог.

4

Я выключил торшер в одиннадцать и дремал, пока будильник моего телефона не разбудил меня без четверти двенадцать. Я еще не потрудилась положить таблетки окситоцина в сейф; они лежали на комоде, где я спрятал свою немногочисленную одежду. Я отнес двоих из них вниз. Радар зарычала на меня в темноте и села.

— Тише, девочка, — сказал мистер Боудич, и она послушалась. Я включил лампу. Он лежал на спине, уставившись в потолок. — Вот ты где, прямо в точку. Хорошо. Я действительно не хотел звонить в этот колокольчик.

— Вы спали? — спросил я.

— Немного. После того, как я проглочу эти чертовы штуки в свой пищевод, я, возможно, смогу снова погрузиться в воду. Может быть, до рассвета.

Я дал ему таблетки. Он приподнялся на локте, чтобы проглотить их, затем протянул мне стакан и снова лег. — Уже лучше. Полагаю, это психологический эффект.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Возвращайся в постель. Подрастающим мальчикам нужен отдых.

— Я думаю, что я уже вырос -. По крайней мере, я на это надеялся. Я был ростом шесть футов четыре дюйма и весил двести два фунта. Если бы я вырос еще немного, я был бы— Гогмагог -. Я сказал это, не подумав.

Я ожидал смеха, но даже не получил улыбки.

— Читал свои сказки?

Я пожал плечами.

— Доставка золота в Стантонвилл навела меня на мысль о волшебных бобах и бобовом стебле.

— Итак, теперь ты знаешь о Джеке.

— Наверное, да

— В Библии Гог и Магог — это воюющие народы мира[81]. Ты знал об этом?

— Нет.

— Книга Откровений. Соедини их вместе, и у тебя получится настоящий монстр. От которого лучше держаться подальше. Выключи свет, Чарли. Нам обоим нужно немного поспать. Ты получишь свое, я, возможно, получу свое. Было бы неплохо немного отдохнуть от боли.

Я похлопал Радар по холке, затем выключил свет. Я направился к лестнице, затем повернул назад. — Мистер Боудич?

— Говард, — сказал он. — Тебе нужно попрактиковаться в этом. Ты не гребаный дворецкий.

Я думал, что в некотором роде так и было, но не хотел спорить по этому поводу так поздно ночью. — Говард, верно. Чем вы зарабатывали на жизнь до того, как вышли на пенсию?

Он усмехнулся. Это был ржавый звук, но не неприятный.

— Я был землемером на полставки и лесорубом на полставки. Другими словами, простой дровосек. В сказках их полно. Иди спать, Чарли.

Я лег в постель и проспал до шести, когда пришло время принимать новые таблетки – на этот раз не только обезболивающие, но и все остальное. Я снова обнаружил, что он не спит и смотрит в потолок. Я спросил его, спал ли он. Он сказал «да». Я не уверен, что поверил ему.

5

На завтрак у нас были яйца, омлет от moi[82]. Мистер Боудич сидел на краю раскладного дивана, чтобы поесть, положив ногу с фиксатором на подушечку, которая шла в комплекте с его креслом. Он снова попросил меня уйти, пока он пользуется уткой. Когда я вернулся, он уже встал на костыли и смотрел в окно.

— Вам следовало подождать, пока я помогу, — сказал я.

Он издал какой-то странный звук.

— Ты поправил тот штакетник.

— Радар помогла.

— Держу пари, что так оно и было. Это выглядит лучше. Помоги мне вернуться в постель, Чарли. Тебе придется помочь мне с ногой, как ты делал это раньше.

Я уложила его в постель. Я взял Радар на прогулку по Пайн-стрит, и новые, более свежие лекарства, похоже, ей помогли, потому что она прошла довольно большое расстояние, отметив по пути телефонные столбы и один-два гидранта: Радар Боудича. Позже я отнес чек мистера Боудича в банк. Дома – папа к тому времени уже давно ушел – я прихватил еще кое-какую одежду и свой ноутбук. Обед состоял из «эс-энд-эс»[83] для мистера Боудича и хот-дог для меня. Замороженный ужин был бы очень кстати (мне нравится «Стауфферс»[84]), но у мистера Боудича не было микроволновки. Я выложил немного мяса от «Тиллер и сыновья» оттаивать. В будущем я мог бы посмотреть кулинарные видео на YouTube, если бы мы не собирались питаться консервированным супом и сардинами. Я дал мистеру Боудичу его дневные таблетки. Я позвонил Мелиссе Уилкокс, как она меня и просила. Я должен был сказать ей, сколько раз мистер Боудич вставал, что он ел и были ли у него дефекации. Последнее было решительным «нет», и она не удивилась. Она сказала, что оксиконтин — адское средство от запоров. После обеда я отнес конверт в его почтовый ящик и поднял флажок[85]. В конверте был его личный чек, выписанный на счет больницы Аркадия. Я мог бы взять его сам, но мистер Боудич хотел сначала убедиться, что чек Хайнриха оплачен.

Я рассказываю вам об этих вещах не потому, что они особенно интересны, а потому, что они установили рутину, которая продолжалась всю оставшуюся весну и большую часть лета. В некотором смысле это были хорошие месяцы. Я чувствовал себя полезным, нужным. Я нравился себе больше, чем когда-либо за долгое время. Только конец был ужасным.

6

В среду днем на неделе моих весенних каникул Мелисса приехала на первое занятие мистера Боудича по физподготовке. Она называла это физиотерапией; он называл это болью и пыткой. Он получил дополнительную дозу окситоцина, которая ему понравилась, и много потягивался и поднимал больную ногу, чего он не делал. Я в это время был на кухне. Среди других выкриков я услышал «хуесос», «долбоеб», «ублюдок» и «стоп». Он часто говорил «остановись», иногда добавляя «черт бы тебя побрал». Мелиссу это не смутило.

Когда все закончилось – двадцать минут, которые, вероятно, показались ему намного дольше, – она позвала меня. Я принес с третьего этажа пару дополнительных стульев (не те, с прямыми спинками, которые шли в комплекте с обеденным столом, которые казались мне орудиями пыток). В одном из них сидел мистер Боудич. Мелисса принесла с собой большую поролоновую подушку, и лодыжка его больной ноги покоилась на ней. Поскольку подушка была ниже, чем пуфик, его колено, все еще забинтованное, было слегка согнуто.

— Посмотри на это! — воскликнула Мелисса. — Уже пять градусов поворота! Я не просто доволна, я поражена!

— Чертовски больно, — проворчал мистер Боудич. — Я хочу вернуться в постель.

Она весело рассмеялась, как будто это была самая смешная вещь, которую она когда-либо слышала.

— Еще пять минут, а потом вставай на костыли. Чарли поможет.

Он просидел пять минут, затем с трудом поднялся и взял костыли. Он повернулся к кровати, но потерял один из них. Он с грохотом упал на пол, и Радар залаяла. Я вовремя поддержал его и помог закончить поворот. На несколько мгновений мы были прижаты друг к другу, я обнимал его, а он меня, я чувствовала, как сильно и быстро бьется его сердце. Свирепый — вот слово, которое пришло мне на ум.

Я уложил его на кровать, но в процессе его больная нога согнулась намного больше, чем на пять градусов, и он закричал от боли. Радар сразу же встрепенулась и залаяла, заложив уши.

— Я в порядке, девочка, — сказал мистер Боудич. Он запыхался. — Ложись.

Она легла на живот, не сводя с него глаз. Мелисса дала ему стакан воды.

— В качестве особого поощрения за хорошую работу ты можешь принять свои вечерние обезболивающие таблетки в пять вечера. Я вернусь в пятницу. Я знаю, что это больно, Говард; эти связки не хотят растягиваться. Но они это сделают. Если ты будешь делать упражнения.

— Господи, — сказал он. Затем неохотно: — Хорошо.

— Чарли, проводи меня.

Я так и сделал, неся ее объемистую спортивную сумку со снаряжением. Ее маленькая «Хонда Сивик» была припаркована за воротами. Когда я поднял крышку багажника и положил туда сумку, я увидел миссис Ричленд на другой стороне улицы, которая снова прикрывала глаза ладонью, чтобы лучше видеть происходящее. Она заметила, что я смотрю, и пошевелила пальцами.

— Ему действительно станет лучше? — спросил я.

— Да. Ты видел, как он согнул колено? Это невероятно. Я видел это раньше, но обычно у более молодых пациентов. — Она задумалась, затем кивнула. — Ему станет лучше. По крайней мере, на какое-то время.

— Что это значит?

Она открыла водительскую дверь.

— Сварливый старый хрыч, не так ли?

— У него точно нет навыков общения с людьми, — сказал я, прекрасно понимая, что она не ответила на мой вопрос.

Она снова весело рассмеялась. Мне нравилось, какой красивой она была в лучах весеннего солнца.

— Можешь повторить это еще раз, хосс[86]. Подведи его к окну. Я вернусь в пятницу. Другой день, та же рутина.

— Что такое линпарза? Я знаю о других лекарствах, которые он принимает, но не это. Что оно делает?

Ее улыбка погасла.

— Я не могу тебе этого сказать, Чарли. Конфиденциальные данные пациента. — Она скользнула за руль. — Но ты мог бы поискать это в Интернете. Все есть в Сети.

Она уехала.

7

В семь часов вечера мой отец открыл парадные ворота, которые я не запере на засов, и подошел по дорожке к тому месту, где я сидел на ступеньках крыльца. После сеанса физкультуры мистера Боудича я спросила его, не хочет ли он отложить знакомство с моим отцом. Я почти хотел, чтобы он сказал «да», но после минутного раздумья он покачал головой.

— Давай сделаем это. Успокоить его разум. Вероятно, он хочет убедиться, что я не растлитель малолетних.

Я ничего не сказал на это, хотя в его нынешнем состоянии мистер Боудич не смог бы приставать к детенышу-скауту[87], не говоря уже о шестнадцатилетнем галуте[88], который выступал в двух видах спорта.

— Привет, Чарли.

— Привет, пап. — Я обнял его.

Он нес шесть упаковок кока-колы.

— Думаешь, ему это пригодится? Я сломал ногу, когда мне было двенадцать, и не мог насытиться этим пойлом.

— Зайди и спроси его.

Мистер Боудич сидел на одном из принесенных мной стульев. Он попросил меня принести ему рубашку на пуговицах и расческу для волос. Если не считать пижамных штанов, нависающих над фиксатором, мне показалось, что он выглядит довольно подтянутым. Я нервничал, надеясь, что он не будет слишком ворчать на моего отца, но мне не стоило беспокоиться. Его лекарства действовали, но дело было не только в этом; у мужчины действительно были социальные навыки. Устаревшие, но есть. Я думаю, некоторые вещи похожи на езду на велосипеде.

— Мистер Рид, — сказал он. — Я видел вас в старые добрые времена, но приятно познакомиться с вами официально. Он протянул одну из своих больших жилистых рук. — Простите, если я не встану.

Папа пожал ему руку.

— Нет проблем, и, пожалуйста, зовите меня Джордж.

— Я так и сделаю. А я Говард, хотя мне было чертовски трудно убедить в этом вашего сына. Я хочу сказать вам, как он был добр ко мне. Бойскаут без всякого дерьма, если вы не против такого сравнения

— Вовсе нет, — сказал папа. — Я горжусь им. Как у вас дела?

— Ремонт … по крайней мере, так мне сказала Королева Пыток.

— Физиотерапия?

— Так они это называют.

— А вот и хорошая девочка, — сказал папа, наклоняясь к Радар и ласково поглаживая ее. — Мы с ней встречались.

— Я знаю. Если мои глаза меня не обманывают, это похоже на кока-колу.

— Да. Хотите немного со льдом? Боюсь, она теплая.

— Кока-кола со льдом была бы кстати. Было время, когда капля рома добавила бы немного пикантности.

Я немного напрягся, но папа только рассмеялся.

— Я понял.

— Чарли? Можешь взять с верхней полки три высоких стакана и наполнить их льдом?

— Конечно.

— Возможно, сначала их придется ополоснуть. Ими уже давно никто не пользовался.

Я не торопился, прислушиваясь к разговору, пока мыл стаканы и колол лед со старомодного подноса мистера Боудича. Мистер Боудич выразил папе соболезнования в связи с потерей его жены, сказал, что у него было несколько разговоров с ней на Сикамор-стрит («когда я чаще выходил из дома»), и она показалась ему милой женщиной.

— Этот чертов мост надо было заасфальтировать сразу, — сказал мистер Боудич. — Ее смерть была нелепой. Я удивлен, что вы не подали в суд на город.

Я подумал, что он был слишком занят выпивкой, чтобы думать о таких вещах. Мои старые обиды в основном исчезли, но не полностью. Испуг и потеря оставляют осадок.

8

Было темно, когда мы с папой шли по дорожке к воротам. Мистер Боудич был в постели, он лег с моей небольшой помощью, пока папа смотрел.

— Он не такой, как я ожидал, — сказал папа, когда мы вышли на тротуар. — Вовсе нет. Я ожидал ворчливости. Может быть, даже угрюмости.

— Он может быть таким. С тобой он был вроде как … Я не знаю, как это назвать.

Это сделал мой отец.

— Он подтянулся. Он хотел, чтобы он мне понравился, потому что ты ему нравишься. Я вижу, как он смотрит на тебя, малыш. Ты много значишь для него. Не подведи его.

— До тех пор, пока он не упадет.

Папа обнял меня, поцеловал в щеку и пошел обратно вниз по склону. Я наблюдал, как он появлялся в каждом пятне уличного света, а затем снова исчезал. Иногда я все еще обижался на него за его потерянные годы, потому что это были и мои потерянные годы тоже. В основном я был просто рада, что он вернулся.

— Все прошло хорошо, не так ли? — спросил мистер Боудич, когда я вернулся в дом.

— Все прошло нормально.

— И чем мы будем заниматься вечером, Чарли?

— У меня была идея на этот счет. Подождите минутку.

Я загрузил две серии «Голоса» на свой ноутбук. Я положил его на столик рядом с его кроватью, чтобы мы оба могли его видеть.

— Святой прыгающий Иисус, посмотри на эту фотографию! — воскликнул он.

— Я знаю. Неплохо, правда? И никакой рекламы.

Мы посмотрели первый фильм. Я не спал два часа, но он заснул через пять минут. Я взял свой ноутбук наверх и прочитал о линпарзе.

9

В пятницу я снова отнес сумку Мелиссы со снаряжением в ее «Сивик». Я закрыл крышку багажника и повернулся к ней. — Я искал информацию о линпарзе.

— Я так и думал, что ты это сделаешь.

— Она лечит четыре вещи. Я знаю, что он не принимает его от рака молочной железы или рака яичников, так что же это? Простата или другое? — Я молил Бога, чтобы это была не поджелудочная железа. У отца моего отца была эта болезнь, и он умер менее чем через шесть месяцев после постановки диагноза.

— Конфиденциальные данные пациента, Чарли, я не могу сказать. — Но ее лицо говорило мне кое-что еще.

— Да ладно, Мелисса. Ты не врач. И кто-то тебе сказал.

— Потому что мне приходится с ним работать. Для этого мне нужно знать общую картину.

— Я умею хранить секреты. Ты ведь это уже знаешь, верно? — Я имел в виду сильнодействующие обезболивающие, которые я не имел права давать пациенту.

Она вздохнула.

— Это рак простаты. Абрамс – ортопед, который с ним работал, — увидел это на рентгеновских снимках. Хорошо прогрессирующая, но без метастазов. Линпарза замедляет рост опухолей. Иногда даже поворачивает рост вспять.

— Разве он не должен принимать больше наркотиков? Как химиотерапия? Или лучевая терапия?

Миссис Ричленд снова стояла возле дома. Она помахала, и мы помахали в ответ.

Мелисса заколебалась, потом, должно быть, решила, что, зайдя так далеко, останавливаться нет смысла.

— Он виделся с доктором Паттерсоном, который возглавляет онкологическое отделение в Аркадии. Он изложил варианты, и Боудич отказался от всех из них, кроме линпарзы.

— Почему?

— Ты должен спросить его об этом, Чарли, но, если ты это сделаешь, не рассказывай ему об этом разговоре. Я, вероятно, не потеряю свою работу, но технически это возможно. И послушай, есть врачи – их много, – которые сказали бы, что он принял правильное решение. Рак предстательной железы замедляется у пожилых мужчин. С линпарзой у него могут быть годы.

10

В тот вечер мы посмотрели еще один эпизод «Голоса». Когда все закончилось, мистер Боудич с трудом поднялся на своих костылях.

— Это может быть важная ночь, Чарли. Я думаю, что на самом деле собираюсь посрать.

— Фейерверк готов, — сказал я.

— Прибереги это для своего выступления -. Когда я попытался последовать за ним в ванную, он повернул голову и рявкнул: — Ради бога, возвращайся и следи за своим гаджетом. Если я упаду, ты сможешь меня поднять.

Я вернулся. Я услышала, как закрылась дверь в маленькую ванную. Я ждал. Прошло пять минут. Потом десять. Я бросал Радар обезьянку, пока она больше не перестала за ней гоняться и не свернулась калачиком на своем коврике. Наконец я подошел к двери в ванную и спросил, все ли с ним в порядке.

— Отлично, — отозвался он. — Но мне бы не помешала динамитная шашка. Чертов оксиконтин.

В туалете наконец спустили воду, и когда он вышел, то был весь в поту, но улыбался.

— Орел приземлился. Слава Богу.

Я помог ему вернуться в постель и решил воспользоваться его хорошим настроением. Я показал ему бутылку линпарзы.

— Я читал об этом лекарстве, и вы мог бы сделать гораздо больше.

— Это как, доктор Рид? — Но в уголках его рта появилась слабая улыбка, и это придало мне достаточно смелости, чтобы продолжать.

— Сейчас у врачей есть много средств против рака. Я просто не понимаю, почему бы тебе не воспользоваться ими.

— Все очень просто. Ты знаешь, что мне больно. Ты же знаешь, я не могу спать без этих чертовых таблеток от запора. Ты слышал, как я кричал на Мелиссу, которая очень милая женщина. До сих пор мне удавалось избегать называть ее пиздой или сукой, но эти неприятные слова могут вырваться в любой момент. Зачем мне добавлять тошноту, рвоту и судороги к боли, которую я уже испытываю?

Я начала отвечать, но он приподнялся на локте и издал шикающий звук.

— Есть еще кое-что, молодой человек. Что-то, чего человек твоего возраста не может понять. С меня почти хватит. Не совсем, но почти. Жизнь становится старой. Ты можешь в это не поверить, я знаю, что я этого не делал, когда я... — Он сделал паузу. — ...когда я был молод, но это правда.

Он лег на спину, нащупал Радар, нашел ее, погладил. — Но я не хотел оставлять ее одну, понимаешь? Мы приятели, она и я. И теперь мне не о чем беспокоиться. Если она переживет меня, ты заберешь ее. Верно?

— Да, конечно.

— Что касается терапии... — Его улыбка стала шире. — Сегодня я согнулся на десять градусов, и я начал использовать эту резиновую ленту, чтобы согнуть лодыжку. Я буду усердно работать, потому что не хочу умирать в постели. Особенно не на этом гребаном раскладном диване.

11

Мы не обсуждали источник золота – это был слон в комнате, – но в воскресенье я понял, что нам нужно кое-что обсудить. Я все еще мог давать ему утренние и вечерние таблетки, но что он собирался делать с дневными, когда я вернусь в школу?

— Я думаю, Мелисса могла бы дать их вам в понедельник, среду и пятницу, когда она придет на физиотерапию, но времени, чтобы они начали действовать, будет не очень много, прежде чем вы начнете тренироваться. А как насчет вторников и четвергов?

— Я просто попрошу миссис Ричленд передать их мне. Она могла бы осмотреть это место, пока она здесь. Может быть, сделать несколько снимков и выложить их на ее «Facebook» или «Twitter».

— Очень смешно.

— Дело не только в полуденных таблетках, — сказал он. — Есть еще полуночные.

— Я буду здесь, чтобы...

— Нет, Чарли. Тебе пора возвращаться домой. Я уверен, что твой отец скучает по тебе.

— Я всего лишь через улицу от него!

— Да, и твоя спальня пуста. Когда он приходит домой, за обеденным столом сидит только один человек. Мужчины сами по себе иногда могут начать думать плохом. Я знаю об этом все, поверь мне. Ты оставишь мои дневные таблетки у меня, когда придешь утром, чтобы проверить меня и покормить, и ты оставишь мои полуночные таблетки, когда пойдешь вечером домой.

— Я не должен этого делать!

Он кивнул.

— На случай, если я схитрю. Что было бы искушением, потому что я пристрастился к этим чертовым вещам. Но я даю тебе слово. — Он приподнялся на обоих локтях и пристально посмотрел на меня. -В первый раз, когда я обману, я скажу тебе и полностью откажусь от таблеток. Переключусь на тайленол[89]. Это мое обещание, и я его сдержу. Ты сможешь с этим жить?

Я обдумал это и сказал, что могу. Он протянул руку. Мы пожали друг другу руки. В тот вечер я показал ему, как получить доступ к фильмам и телешоу, хранящимся на моем ноутбуке. Я положил две двадцатимиллиграммовые таблетки оксида в маленькую тарелочку на столике у его кровати. Я закинула рюкзак на плечо и подняла телефон.

— Если я вам понадоблюсь, звоните. Днем или ночью.

— Днем или ночью, — согласился он.

Радар проводила меня до двери. Я наклонился, погладил ее, обнял. Она лизнула меня в щеку. Потом я пошел домой.

12

Он никогда не жульничал. Ни разу.

Глава восьмая

Вода под мостом. Очарование золота. Старая Собака. Газетные новости. Арест.

1

Сначала я три раза в неделю обмывала мистера Боудича губкой, потому что в тесной ванной на первом этаже не было душа. Он разрешил это, но настоял на том, чтобы сам будет заняться своими интимными делами (я не против). Я вымыла его тощую грудь и еще более тощую спину, а однажды, после несчастного случая, когда он слишком медленно пробирался в ту тесную маленькую ванную, я вымыл его тощую задницу. Ругань и ненормативная лексика в тот раз были вызваны как смущением (горьким смущением), так и гневом.

— Не волнуйтесь об этом, — сказала я, когда он снова был в пижамных штанах. -Я все время убираю дерьмо Радар на заднем дворе.

Он одарил меня своим патентованным взглядом «ты родился глупым».

— Это другое дело. Радар — это собака. Она бы нагадила на лужайку перед Эйфелевой башней, если бы ты ей позволил.

Я нашел это слегка интересным.

— А перед Эйфелевой башней есть лужайка?

Теперь появилось запатентованное закатывание глаз Боудичем.

— Я не знаю. Я высказал свою точку зрения. Можно мне кока-колу?

— Конечно. — С тех пор как мой отец принес эту упаковку из шести банок, я всегда держал в доме кока-колу для мистера Боудича.

Когда я принес кока-колу, он уже встал с кровати и сидел в своем старом мягком кресле, Радар была рядом с ним.

— Чарли, позволь мне спросить тебя кое о чем. Все это ты делаешь для меня...

— Я получаю за это очень хороший чек каждую неделю, что я действительно ценю, даже если мне не всегда кажется, что я делаю достаточно, чтобы его заработать.

— Ты бы сделал это бесплатно. Ты сказал мне это, пока я был в больнице, и я верю, что ты говорил серьезно. Так ты стремишься к святости или, возможно, искупаешь свою вину за что-то?

Это было довольно резко. Я подумал о своей молитве – о моей сделке с Богом, – но я также подумал о том, чтобы позвонить с ложной угрозой взрыва в начальную школу Стивенса. Берти подумал, что это была самая смешная вещь на свете, но все, о чем я мог думать в ту ночь, когда мой пьяный отец храпел в соседней комнате, было то, как мы напугали целую кучу людей, большинство из которых были маленькими детьми.

Тем временем мистер Боудич внимательно наблюдал за мной.

— Искупление, — сказал он. — Интересно, за что?

— Вы дали мне хорошую работу, — сказал я, — и я благодарен вам. Вы мне нравитесь, даже когда ворчите, хотя я признаю, что тогда это немного сложнее. Все остальное — это вода под мостом.

Он подумал об этом, а потом сказал то, что я не забыл. Может быть, потому что моя мать погибла на мосту, когда я сам ходил в начальную школу Стивенса, может быть просто потому, что это казалось мне важным и до сих пор имеет значение.

— Время — это вода, Чарли. Жизнь — это просто мост, под которым она течет.

2

Время шло. Мистер Боудич продолжал ругаться, а иногда и кричать во время сеансов терапии, что так расстраивало Радар, что Мелиссе пришлось заставить ее выйти на улицу перед началом дневной физиотерапии. Сгибания вызывали боль, сильную боль, но к маю мистер Боудич согнул колено на восемнадцать градусов, а к июню его вес почти достиг пятидесяти. Мелисса начала учить его, как на костылях подниматься по лестнице (и, что более важно, как спускаться, не совершая катастрофического падения), поэтому я отнес его таблетки на третий этаж. Я хранила их в старом пыльном скворечнике с резной вороной на верхушке, от которой у меня мурашки побежали по коже. Мистеру Боудичу стало легче передвигаться на костылях, и он начал сам обтираться губкой (которые он называл «ваннами шлюхи»). У меня никогда не было другого случая подтереть ему задницу, потому что по дороге к туалету больше не было никаких несчастных случаев. Мы смотрели старые фильмы на моем ноутбуке, все, от «Вестсайдской истории» до «Маньчжурского кандидата» (который мы оба любили). Мистер Боудич говорил о приобретении нового телевизора, что показалось мне верным признаком того, что он возвращается к жизни, но передумал, когда я сказал ему, что это означает либо подключение к кабельному телевидению, либо установку спутниковой антенны (других вариантов просто не было). Я приходил в шесть каждое утро, и без бейсбольной тренировки или игр (тренер Харкнесс бросал на меня косые взгляды каждый раз, когда мы проходили мимо в холле), я возвращался в 1 Сикамор почти каждый день к трем. Я выполняла работу по дому, в основном убирала по дому, что меня не смущало. Полы наверху были чертовски грязными, особенно на третьем этаже. Когда я предложил почистить водосточные желоба, мистер Боудич посмотрел на меня как на сумасшедшего и сказал, чтобы я нанял кого-нибудь для этого. Итак, я нанял рабочих из «Сентри Хоум», и как только водосточные желоба были прочищены и мистер Боудича (он наблюдал с заднего крыльца, сгорбившись на костылях, а его пижамные штаны хлопали вокруг фиксатора) остался доволен качеством работы, он дал мне указание нанять их для ремонта крыши. Когда мистер Боудич увидел смету на это, он приказал мне поторговаться с ними («Разыграйте карту бедного старика», — сказал он). Я поторговался и сбил цену на двадцать процентов. Специалисты по ремонту дома также установили пандус перед крыльцом (которым ни мистер Боудич, ни Радар никогда не пользовались – она этого боялась) и предложили починить безумно наклоненную брусчатку, ведущую от ворот к крыльцу. Я отказался от этого предложения и сделал это сам. Я также заменил искореженные и расколотые ступеньки переднего и заднего крыльца (с помощью нескольких видеороликов на YouTube, сделанных своими руками). Это была напряженная уборка весной и летом на вершине холма Сикамор-стрит. Миссис Ричленд было на что посмотреть, и она смотрела. В начале июля мистер Боудич вернулся в больницу, чтобы удалить внешний фиксатор, на несколько недель опередив самые оптимистичные оценки Мелиссы. Когда она сказала ему, как гордится им, и обняла его, старик в кои-то веки растерялся. Мой отец приходил по воскресеньям после обеда – по приглашению мистера Боудича, без моего ведома, – и мы играли в джин-рамми на троих[90], в котором мистер Боудич обычно выигрывал. По будням я готовил ему что-нибудь поесть, спускался с холма на ужин с отцом, затем возвращалась в дом мистера Боудича, чтобы помыть его немногочисленную посуду, прогуляться с ним и посмотреть фильмы. Иногда мы ели попкорн. Как только фиксатор был снят, мне больше не нужно было ухаживать за штифтами, но я должен был содержать в чистоте заживающие отверстия в тех местах, куда вошли штифты. Я упражнял его лодыжки большими красными резинками и заставлял его сгибать ноги.

Это были хорошие недели, по крайней мере, в основном. Не все было хорошо. Для Радар были более короткие прогулки, прежде чем она начала хромать и повернула домой. Ей становилось все труднее подниматься по ступенькам крыльца. Однажды мистер Боудич увидел, как я несу ее, и сказал мне не делать этого.

— Нет, пока она может делать это сама, — сказал он. А иногда на краю унитаза оставались пятна крови после того, как мистер Боудич помочился, что занимало у него все больше и больше времени.

— Давай, бесполезная тварь, приготовь воды, — однажды я услышал, как он сказал через закрытую дверь.

Что бы ни должна была делать «Линпарза», дела у нее шли не так уж хорошо. Я попытался поговорить с ним об этом, спросил его, почему он так усердно работает, чтобы встать на ноги, если он собирается дать волю «тому, что с ним на самом деле не так» (мой эвфемизм), и он сказал мне следить за своим пчелиным воском. В конце концов, его убил не рак. Это был сердечный приступ. Только не совсем.

Это был чертов сарай.

3

Однажды – кажется, в июне – я снова поднял тему золота, хотя и косвенно. Я спросила мистера Боудича, не беспокоится ли он о маленьком хромающем немце, особенно после больших родов, которые я провел, чтобы мистер Боудич мог оплатить свой больничный счет.

— Он безобиден. Он ведет много дел в своей задней комнате, и, насколько я знаю, он никогда не привлекал никакого внимания со стороны правоохранительных органов. Или из налоговой службы, что кажется мне более вероятным.

— А вы не боитесь, что он с кем-нибудь заговорит? Я имею в виду, может быть, он ведет дела с людьми, у которых есть горячие бриллианты на продажу, грабителями и тому подобным, и он, вероятно, помалкивает об этом, но я должен думать, что шесть фунтов гранул чистого золота — это совершенно другой уровень.

Он издал насмешливый звук.

— Рисковать значительной прибылью, которую он получает от моих сделок с ним? Это было бы глупо, а глупость — это единственное, чем Вилли Хайнрих не страдает.

Мы были на кухне, пили кока-колу в высоких стаканах (с веточками мяты, которая росла вдоль дома со стороны Пайн-стрит). Мистер Боудич бросил на меня проницательный взгляд со своей стороны стола.

— Я не думаю, что ты вообще хотел говорить о Генрихе. Я думаю, что ты думаешь о золоте и о том, откуда оно берется.

Я не ответил, но он не ошибся.

– Скажи мне кое-что, Чарли, ты бывал там когда-нибудь? — Он указал на наверх. – Открывал сейф? У тебя возникает желание проверить, что там. Не так ли?

Я покраснела.

— Ну...

— Не волнуйся, я не собираюсь тебя ругать. Для меня то, что там наверху, — просто ведро с металлом, которое с таким же успехом может быть гайками и болтами, но я стар. Это не значит, что я не понимаю этого очарования. Скажи мне, ты приложил к этому свои руки?

Я подумал о том, чтобы солгать, но в этом не было смысла. Он бы знал.

— Да.

Он все еще смотрел на меня тем же проницательным взглядом, прищурив левый глаз, приподняв кустистую правую бровь. Но и улыбается тоже.

— Погрузил руки в ведро и позволил этим гранулам просочиться сквозь пальцы?

— Да. — Теперь румянец на моих щеках горел. Я не просто сделал это в первый раз; с тех пор я делал это несколько раз.

— Очарование золота — это нечто совершенно отличное от его денежной стоимости. Ты ведь знаешь это, не так ли?

— Да.

— Давайте предположим – просто ради обсуждения – что мистер Хайнрих слишком много болтал не с тем человеком после того, как слишком много выпил в том отвратительном маленьком баре на улице рядом со своим магазина. Я бы поспорил на этот дом и землю, на которой он стоит, что старый хромой Вилли никогда не пьет лишнего, возможно, вообще не пьет, но давай предположим. И предположим, что человек, с которым он разговаривал, возможно, сам по себе, возможно, с соратниками, однажды ночью дождался, пока ты уйдешь, а затем вломился в мой дом и потребовал золото. У меня есть револьвер. Моя собака, когда-то внушавшая страх... — Он погладил Радара, которая дремала рядом с ним. — ...теперь она даже старше меня. Что бы я сделал в таком случае?

— Я полагаю... отдать это им?

— Именно так. Я бы не пожелал им добра, но я бы дал им это.

Поэтому я задал этот вопрос.

— Откуда это взялось, Говард?

— Возможно, со временем я расскажу тебе об этом. Я еще не принял решения. Потому что золото не просто завораживает. Это опасно. И место, откуда оно взялось, опасно. Кажется, я видел баранью отбивную в холодильнике. А есть ли салат из капусты? Тиллер готовит лучший салат из капусты. Тебе стоит попробовать.

Другими словами, дискуссия окончена.

4

Однажды вечером в конце июля Радар не смогла подняться по ступенькам заднего крыльца, когда мы возвращались с прогулки по Пайн-стрит. Она попыталась дважды, а потом просто села внизу, тяжело дыша и глядя на меня.

— Давай, подними ее, — сказал мистер Боудич. Он вышел, опираясь на один костыль. Другим он почти не пользовался. Я посмотрел на него, чтобы убедиться, и он кивнул.

— Пора.

Когда я взял ее на руки, она тявкнула и оскалила зубы. Я постарался взять ее так, чтобы ей не было больно, и понес ее наверх. Это было легко. Радар похудела, ее мордочка стала почти белоснежной, глаза начали слезиться. Я осторожно опустил ее на пол кухни, и сначала ее задние ноги не держали ее. Она собралась с духом – я видел, как она это делала, – и очень медленно доковыляла до своего коврика у двери кладовой и более или менее рухнула на него с усталым хлюпающим звуком.

— Ей нужно к ветеринару.

Мистер Боудич покачал головой.

— Она бы испугалась. Я не стану заставлять ее проходить через это без всякой цели.

— Но...

Он говорил мягко, что напугало меня, потому что это было так на него не похоже.

— Ни один ветеринар не может ей помочь. Радар почти готова. Сейчас ей просто нужно отдохнуть, а мне нужно подумать.

— О чем, ради бога!

— О том, что лучше. Сейчас тебе нужно идти домой. Поешь чего-нибудь на ужин. Не возвращайся сегодня вечером. Увидимся утром.

— А как насчет вашего ужина?

— Я съем сардины и крекеры. Продолжай, а теперь… — Затем он повторил это снова: — Мне нужно подумать.

Я пошел домой, но почти ничего не ел. Я не был голоден.

5

После этого Радар перестала доедать утреннюю и вечернюю еду, и, хотя я нес ее по ступенькам черного хода – она все еще могла спускаться по ним сама, – в доме время от времени начинался беспорядок. Я знала, что мистер Боудич был прав насчет того, что ни один ветеринар не смог бы ей помочь... разве что в самом конце, потому что было ясно, что ей больно. Она много спала, а иногда визжала и хваталась за задние лапы, как будто пыталась избавиться от того, что кусало ее и причиняло боль. Теперь у меня было два пациента, одному становилось лучше, а другому хуже.

Пятого августа, в понедельник, я получил электронное письмо от тренера Монтгомери, в котором излагалось расписание футбольных тренировок. Прежде чем ответить на него, я сказал своему отцу, сказав ему, что решил не играть в свой последний год обучения. Хотя папа был явно разочарован (я сам был разочарован), он сказал, что понимает. Накануне он был у мистера Боудича, играл в джин, и видел, в каком состоянии была Радар.

— Там, наверху, еще много работы, — сказал я. -Я хочу что-то сделать с беспорядком на третьем этаже, и как только я почувствую что не буду волноваться, позволив Говарду спуститься в подвал, возникнет головоломка, которую нужно закончить. Я думаю, он совсем забыл об этом. О, и мне нужно научить его пользоваться моим ноутбуком, чтобы он мог путешествовать по Сети, а также смотреть фильмы, плюс…

— Прекрати это, Чип. Это из-за собаки. Верно?

Я подумал о том, как нес ее по ступенькам черного хода, и о том, как пристыженно она выглядела, когда наводила беспорядок в доме, и я просто не мог ответить.

— В детстве у меня был Кокер, — сказал папа. — Ее звали Пенни. Это тяжело, когда хорошая собака стареет. И когда они доберутся до конца... — Он покачал головой. — Это разрывает тебе сердце.

Вот и все. Это было именно так.

Это не мой отец разозлился из-за того, что я бросил футбол в выпускном классе, а мистер Боудич. И он был зол, как медведь.

— Ты с ума сошел? — почти закричал он. На его морщинистых щеках вспыхнул румянец. — Я имею в виду, ты что, совсем спятил? Ты станешь звездой в этой команде! Ты можешь играть в футбол в колледже, может быть, со стипендией!

— Вы никогда в жизни не видели, как я играю.

— Я читаю спортивные страницы в «Сан», какими бы дерьмовыми они ни были. В прошлом году ты выиграл этот чертов матч в Индюшачьем кубке!

— В той игре мы забили четыре тачдауна. Я сделал только по последний.

Он понизил голос.

— Я бы пришел посмотреть на ваши игры.

Это ошеломило меня и заставило замолчать. Исходящее от человека, который был добровольным затворником еще до несчастного случая, это было потрясающее предложение.

— Вы все еще можете прийти, — сказал я наконец. — Я пойду с вами. Вы покупаете хот-доги, а я -кока-колу.

— Нет, нет. Я твой босс, черт возьми, я плачу тебе зарплату, и я запрещаю это. Ты не бросишь свой последний школьный футбольный сезон из-за меня.

У меня действительно есть характер, хотя я никогда не показывал этого с ним. В тот день я так и сделал. Я думаю, было бы справедливо сказать, что я сорвался.

— Дело не в вас, дело не только в вас! Что насчет нее? — Я указал на Радар, которая подняла голову и беспокойно заскулила. — Вы собираетесь таскать ее вверх и вниз по ступенькам заднего крыльца, чтобы она могла помочиться и какать? Вы сами едва можете ходить, черт возьми!

Он выглядел потрясенным.

— Я... она может сделать это в доме … Я отложу бумаги...

— Вы же знаете, ей бы это не понравилось. Может быть, она просто собака, но у нее есть свое достоинство. И если это ее последнее лето, ее последняя осень... — Я почувствовала, как подступают слезы, и вы подумаете, что это абсурдно, только если у вас никогда не было собаки, которую вы любили. … Я не хочу быть на тренировочном поле и бить гребаную чирлидершу[91], когда она проходит мимо! Я пойду в школу, я должен это сделать, но все остальное время я хочу быть здесь. И если вас это не устраивает увольте меня.

Он молчал, сложив руки на груди. Когда он снова посмотрел на меня, его губы были сжаты так плотно, что их почти не было, и на мгновение я подумала, что он собирается именно уволить меня. Затем он сказал:

— Как ты думаешь, приехал бы ветеринар на дом и, возможно, проигнорировал тот факт, что моя собака не зарегистрирована? Сколько ему нужно заплатить?

Я выдохнула.

— Почему бы мне не попытаться это выяснить?

6

Я нашел не ветеринара, а помощницу ветеринара, мать-одиночку с тремя детьми. Нас познакомил Энди Чен, который знал ее. Она пришла, осмотрела Радара и дала мистеру Боудичу какие-то таблетки, которые, по ее словам, были экспериментальными, но гораздо лучше, чем карпрофен. Сильнее.

— Я хочу внести ясность, — сказала она нам. — Они улучшат ее самочувствие, но они также, вероятно, сократят ее жизнь -. Она сделала паузу. — Конечно, сократят. Не приходите ко мне, когда она умрет, и не говорите, что я вас не предупреждала.

— Как долго они будут помогать? — спросил я.

— Они могут вообще не помочь. Я же говорила тебе, они экспериментальные. Они у меня есть только потому, что остались после того, как доктор Петри закончил клинические испытания. За что ему хорошо заплатили, я могла бы добавить – это не то, что видеть их действие. Если они действительно помогут, состояние Радар может значительно улучшиться на месяц. Может быть, на два ли даже три. Она точно не будет снова чувствовать себя щенком, но ей станет лучше. Потом однажды... — Она пожала плечами, присела на корточки и погладила тощий бок Радар. Радар хлопнула хвостом. — А потом в один прекрасный день она уйдет. Если она все еще будет здесь на Хэллоуин, я бы очень удивилась.

Я не знал, что сказать, но мистер Боудич сказал, а Радар была его собакой.

— Достаточно хорошо. — Затем он добавил то, чего я тогда не понял, но понимаю сейчас: -Достаточно долго. Может быть.

Когда женщина ушла (двести долларов за добро), мистер Боудич подошел на костылях и погладил свою собаку. Когда он снова посмотрел на меня, на его лице была маленькая кривая улыбка.

— Никто из властей не собирается арестовывать нас за незаконную торговлю собачьими лекарствами, не так ли?

— Сомневаюсь, — сказал я. Было бы гораздо больше проблем с золотом, если бы кто-нибудь узнал об этом. — Рад, что вы приняли решение. Я бы не смог.

— Выбор Хобсона[92]. — Он все еще гладил Радара, длинными движениями руки от затылка к хвосту. — В конце концов, мне кажется, что один или два хороших месяца лучше, чем шесть плохих. Если, конечно, это вообще сработает.

Это действительно сработало. Радар снова начала есть всю свою похлебку, и она могла подняться по ступенькам крыльца (иногда с небольшой помощью с моей стороны). Лучше всего то, что она была хороша для нескольких игр в погоню за обезьяной и заставляла ее пищать по ночам. Тем не менее, я никогда не ожидал, что она переживет мистера Боудича, но она пережила.

7

Затем последовало то, что поэты и музыканты называют кодой. Состояние Радар продолжало... ну, не улучшаться, я не мог бы это так назвать, но она стала больше походить на собаку, которую я встретил в тот день, когда мистер Боудич упал с лестницы (хотя по утрам она все еще с трудом поднималась со своего коврика и подходила к миске с едой). Мистеру Боудичу действительно стало лучше. Он сократил потребление окситоцина и сменил единственный костыль, которым пользовался с августа, на трость, которую нашел в углу подвала. Там, внизу, он снова работал над своей головоломкой. Я ходил в школу, я проводил время со своим отцом, я проводил еще больше времени на Сикамор-стрит, 1. Футбольная команда «Ежи» начала сезон со счетом 0:3, и мои бывшие товарищи по команде перестали со мной разговаривать. Это был облом, но у меня было слишком много забот, чтобы расстраиваться. О, и несколько раз – обычно, когда мистер Боудич дремал на раскладном диване, который он все еще использовал, чтобы быть поближе к Радар, — я открывал сейф и опускал руки в это ведро с золотом. Ощущая его всегда удивительную тяжесть и позволяя гранулам маленькими ручейками просачиваться сквозь пальцы. В те моменты я вспоминал, как мистер Боудич говорил о очаровании золота. Можно сказать, я размышлял над этим. Мелисса Уилкокс теперь приходила только два раза в неделю и восхищалась успехами мистера Боудича. Она сказала ему, что доктор Паттерсон, онколог, хотел его видеть, но мистер Боудич отказался, сказав, что чувствует себя хорошо. Я поверил ему на слово не потому, что верил ему, а потому, что хотел этого. Теперь я знаю, что не только пациенты впадают в отрицание.

Спокойное время. Кода. Затем все произошло почти сразу, и ничего хорошего из этого не было.

8

Перед обедом у меня было свободное время, и я обычно проводил его в библиотеке, где мог сделать домашнее задание или почитать одну из интересных книг мистера Боудича в мягкой обложке. В тот поздний сентябрьский день я был глубоко погружен в «Название игры — смерть» Дэна Дж. Марлоу[93], которое было великолепно кровавым. Без четверти двенадцать я решил приберечь кульминацию для вечернего запоя и схватил наугад газету. В библиотеке есть компьютеры, но все газеты платные. Кроме того, мне понравилась идея читать новости в настоящей газете; это было очаровательно ретро.

Я мог бы выбрать «Нью-Йорк таймс» или «Чикаго Трибюн» и полностью пропустить статью, но газета на вершине стопки была «Элджин Дейли Геральд», и я взял именно ее. Главные статьи на первой полосе были о том, что Обама хочет начать военную операцию в Сирии, и о массовой стрельбе в Вашингтоне, в результате которой погибло тринадцать человек. Я просмотрел их, посмотрел на часы – до обеда оставалось десять минут – и пролистал страницы по пути к комиксам. Я никогда не заходил так далеко. Меня остановила статья на второй странице раздела Местных новостей. И я почувствовал холод.

УБИЙСТВО ЮВЕЛИРА ИЗ СТАНТОНВИЛЛЯ

Давний житель Стантонвилля и бизнесмен был найден мертвым в своем магазине «Превосходные ювелиры» прошлой ночью. Полиция отреагировала на телефонный звонок, в котором сообщалось, что дверь в магазин была открыта, хотя на ней висела табличка «Закрыто». Офицер Джеймс Котцивинкл нашел Вильгельма Генриха в задней комнате, дверь которой также была открыта. Когда его спросили, было ли мотивом ограбления, начальник полиции Стантонвилля Уильям Ярдли сказал: «Хотя это преступление все еще расследуется, это, по-видимому, несложно». Когда его спросили, слышал ли кто-нибудь звуки борьбы или, возможно, выстрелы, ни шеф Ярдли, ни детектив Израэль Батчер из полиции штата Иллинойс не дали никаких комментариев, кроме как сказать, что большинство помещений в западном конце главной улицы Стантонвилля пустовали с момента появления торгового центра за городом. «Превосходные ювелиры» были заметным исключением. Ярдли и Батчер пообещали «быстрое разрешение этого дела».

Прозвенел звонок к обеду, но я остался на месте и позвонил мистеру Боудичу. Он ответил, как всегда:

— Если это телемаркетинг, вычеркните меня из своего списка.

— Это я, Говард. Мистер Генрих убили.

Долгая пауза. Затем:

— Откуда ты знаешь?

Я огляделся. В библиотеке было запрещено обедать, и теперь там никого не было, кроме меня, поэтому я прочитал ему статью. Это не заняло много времени.

— Черт возьми, — сказал мистер Боудич, когда я закончил. — Где я теперь должен обменивать золото? Он был моим помощником почти двадцать пять лет. — Никакого сочувствия. Даже никакого удивления, по крайней мере, того, что я мог заметить.

— Я попробую поискать в Интернете...

— Только осторожно!

— Конечно, я буду чертовски осторожен, но, по-моему, вы упускаете главное. Вы заключили с ним большую сделку, огромную сделку, и теперь он мертв. Если бы кто-то вытянул из него ваше имя... если бы его пытали или даже пообещали, что его не убьют...

— Ты читал слишком много моих старых книг в мягкой обложке, Чарли. Ты обменял эти шесть фунтов золота для меня в апреле прошлого года.

— Не совсем Темные века, — сказал я.

Он не обратил на это никакого внимания.

— Мне не нравится обвинять жертву, но он просто не хотел покидать свой магазин в этом маленьком городке с отвисшей задницей. В последний раз, когда я заключал с ним сделку лично, это было, вероятно, за четыре месяца до того, как я упал с лестницы, я сказал ему: «Вилли, если ты не закроешь этот магазин и не переедешь в торговый центр, кто-то обязательно ограбит тебя». Кто-то, наконец, сделал это и убил его в придачу. Это простое объяснение.

— И все же мне было бы спокойнее, если бы вы спустился вниз со своим револьвером.

— Если тебе от этого станет лучше, хорошо. Ты придешь после школы?

— Нет, я подумал, что съезжу в Стантонвилл и посмотрю, смогу ли я получить немного крэка.

— Юмор молодых людей груб и редко бывает смешным, — сказал мистер Боудич и повесил трубку.

К тому времени, как я встал в очередь за обедом, она была длиной в милю, и какие бы помои ни подавали в кафе, они, вероятно, были холодными. Мне было все равно. Я думал о золоте. Мистер Боудич сказал, что в его возрасте это было просто металлическое ведро. Может быть, и так, но я подумал, что он либо лжет, либо лукавит.

Иначе зачем бы ему было так много?

9

Это было в среду. Я заплатил за элджинскую газету, чтобы получить ее на свой телефон, и в пятницу появилась еще одна статья, на этот раз на первой странице раздела местных новостей:

МУЖЧИНА ИЗ СТАНТОНВИЛЛЯ АРЕСТОВАН ЗА ОГРАБЛЕНИЕ ЮВЕЛИРНОГО МАГАЗИНА-УБИЙСТВО.

Арестованный был идентифицирован как Бенджамин Дуайер, 44 года, «без определенного места жительства». Что, как я предположил, означало бездомный. Владелец «Стэнтонвилл Поун & Лоан» вызвал полицию, когда Дуайер попытался заложить кольцо с бриллиантом «значительной ценности». В полицейском участке у него также обнаружили браслет, усыпанный изумрудами. Полиция справедливо сочла эти вещи довольно подозрительными для человека без определенного места жительства.

— Вот, видишь? — Сказал мистер Боудич, когда я показал ему статью. — Глупый человек совершил глупое преступление и был арестован, когда пытался превратить свою добычу в наличные деньги глупым способом. Из этого получилась бы не очень хорошая детективная история, верно? Даже в мягкой обложке — на скорую руку.

— Думаю, что нет.

— Ты все еще выглядишь обеспокоенным. — Мы были на кухне и смотрели, как Радар ест свой ужин. — Кока-кола может вылечить это.

Он встал и пошел к холодильнику, почти не хромая.

Я взял кока-колу, но беспокойство не прошло.

— Его задняя комната была набита драгоценностями. Была даже диадема с бриллиантами, как у принцессы на балу.

Мистер Боудич пожал плечами. Для него это было закрытое дело, решенная сделка.

— Ты становишься параноиком, Чарли. Настоящая проблема заключается в том, что делать с некоторым количеством золота, которое у меня все еще есть под рукой. Сосредоточься на этом. Но…

— Будь осторожен, я знаю.

— Благоразумие — лучшая часть доблести. — Он глубокомысленно кивнул.

— Какое это имеет отношение к делу?

— Абсолютно никакого. Мистер Боудич ухмыльнулся. — Мне просто захотелось это сказать.

10

В тот вечер я зашел в Твиттер и поискал Бенджамина Дуайера. То, что я получил, было кучей твитов об ирландском композиторе, поэтому я изменил свой поиск на подозреваемый в убийстве Дуайера. Это принесло мне полдюжины попаданий. Одно было от начальника полиции Стантонвилля Уильяма Ярдли, который, по сути, поздравлял себя с быстрым арестом. Другое было от кого-то, кто ИДЕНТИФИЦИРОВАЛ себя как 44-летняя Панкетта, и, как и многие в Твиттере, она была вдумчивой и сострадательной: «Я выросла в Стантонвилле, это нормально. Этот парень Дуайер мог бы убить всех в нем и оказать миру услугу.»

Но тот, который меня заинтересовал, был от BullGuy19. Он написал: «Бенджи Дуайер подозревается в убийстве? Не смеши меня. Он живет в Шитсвилле 1000 лет. Надо было сделать татуировку «ДЕРЕВЕНСКИЙ ИДИОТ» у него на лбу.»

Я подумал, что на следующий день покажу это мистеру Боудичу и предположу, что, если BullGuy19 был прав, это сделало бы Бенджи Дуайера идеальным козлом отпущения. Так получилось, что у меня так и не появилась такая возможность.

Глава девятая

То, что было в Сарае. Опасное Место. 911. Бумажник. Хороший Разговор.

1

Мне больше не нужно было приходить в шесть утра, чтобы накормить Радар; мистер Боудич мог делать это сам. Но я привык вставать рано и обычно поднимался на велосипеде в гору около четверти восьмого, чтобы вывести ее по делам. После этого, поскольку была суббота, я подумал, что мы могли бы немного прогуляться по Пайн-стрит, где ей всегда нравилось читать сообщения, оставленные на телефонных столбах (и оставлять несколько своих собственных). В тот день прогулки не было.

Когда я вошел, мистер Боудич сидел за кухонным столом, ел овсянку и читал книгу Джеймса Мишнера[94] размером с шлакоблок. Я налил себе стакан апельсинового сока и спросил его, как ему спалось.

— Пережил ночь, — сказал он, не отрывая глаз от книги. Говард Боудич был не таким уж «утренним человеком». Конечно, он тоже не был большим любителем вечерних развлечений. Или в полдень, если уж на то пошло.

— Сполосни стакан, когда закончишь.

— Я всегда так делаю.

Он хмыкнул и перевернул страницу в своей книге, которая назывался «Техас». Я допил остатки сока и позвала Радар, которая вошла на кухню, почти не прихрамывая.

— Радар? – сказал я. — «Ради, хочешь пойти погулять?

— Господи, — сказал мистер Боудич. — Хватит детских разговоров. В человеческих годах ей девяносто восемь.

Радар стояла у двери. Я открыл ее, и она спустилась по ступенькам черного хода. Я хотел последовать за ней, но потом вспомнил, что мне понадобится ее поводок, если мы собираемся прогуляться по Пайн-стрит. Я также не ополоснул свой стакан с соком. Я вымыл стекло и направлялся к колышку в прихожей, где висел поводок, когда Радар начала лаять, резко, быстро и очень, очень громко. Это было самое странное, что я слышал от нее, — лай белки.

Мистер Боудич захлопнул книгу.

— Что, черт возьми, с ней происходит? Тебе лучше пойти посмотреть.

У меня было очень хорошее представление о том, что с ней происходит, потому что я уже слышал этот звук раньше. Это был ее предупреждающий лай о вторжении. Она снова сидела на корточках в траве заднего двора, которая теперь была намного короче и в основном без какашек. Она стояла лицом к сараю, ее уши были заложены назад, а морда сморщена, чтобы показать зубы. С каждым лаем у нее изо рта летела пена. Я подбежал к ней, схватил ее за холку и попытался оттащить назад. Она не хотела уходить, но было ясно, что она также не хотела подходить ближе к запертому сараю. Даже сквозь громкий лай я мог слышать этот странный скребущий звук. На этот раз он был громче, и я увидел, как дверь немного сдвинулась с места. Это было похоже на видимое сердцебиение. Что-то пыталось вырваться наружу.

— Радар! — крикнул мистер Боудич с крыльца. — Вернись сюда, сейчас же!

Радар не обратил на это никакого внимания, просто продолжал лаять. Что-то внутри сарая ударило в дверь достаточно сильно, чтобы я услышал глухой удар. И раздался странный мяукающий звук, похожий на кошачий, но более высокий по тону. Это было все равно, что слушать скрип мела по доске, и мои руки покрылись гусиной кожей.

Я встал перед Радар, чтобы закрыть от нее сарай, и двинулся на нее, заставив ее отступить на шаг или два. Ее глаза были дикими, в них виднелись белые круги, и на мгновение я подумал, что она собирается укусить меня.

Она этого не сделала. Раздался еще один из тех глухих ударов, еще больше царапающих звуков, а затем это ужасное пронзительное мяуканье. С Радар было достаточно. Она повернулась и побежала обратно к крыльцу, не показывая ни единого признака хромоты. Она вскарабкалась по ступенькам и прижалась к ногам мистера Боудича, продолжая лаять.

— Чарли! Убирайся оттуда!

— Что-то внутри и пытается выбраться. Это звучит грандиозно.

— Вернись сюда, мальчик! Тебе нужно вернуться сюда!

Еще один глухой удар. Снова царапанье. Я прикрыл рот рукой, как будто хотел подавить крик. Я не помню, удалось ли мне это.

— Чарли!

Как Радар, я побежал. Потому что, как только я повернулся к нему спиной, было легко представить, как дверь срывается с петель и какой-то кошмар преследует меня, шатаясь и издавая эти нечеловеческие крики.

Мистер Боудич был в своих ужасных шортах-бермудах и старых тапочках, которые он называл потертостями. Заживающие раны там, где стержни фиксатора вошли в его плоть, были очень красными на фоне его бледной кожи.

— Иди внутрь! Иди внутрь!

— Но что...

— Не о чем беспокоиться, дверь выдержит, но мне нужно позаботиться об этом.

Я поднялся по ступенькам и успел услышать, что он сказал дальше, хотя он понизил голос, как это делают люди, разговаривая сами с собой.

— Сукин сын передвинул доски и блоки. Должно быть, большой.

— Я слышал что-то подобное раньше, когда ты был в больнице, но не так громко.

Он втолкнул меня на кухню, а затем последовал за мной, чуть не споткнувшись о Радар, которая съежился у его ног, а затем ухватился за дверной косяк.

— Оставайся здесь. Я позабочусь об этом.

Он захлопнул дверь на задний двор, затем, прихрамывая, шаркая и покачиваясь, прошел в гостиную. Радар последовала за ним, опустив хвост. Я услышал его бормотание, затем болезненное проклятие, за которым последовало кряхтение от усилия. Когда он вернулся, в руках у него был револьвер, который я попросил его принести вниз. Но не только револьвер. Он был в кожаной кобуре, а кобура крепилась к кожаному ремню, усыпанному серебряными раковинами. Это выглядело как что-то из перестрелки у О'Кей коррала[95]. Он затянул его вокруг талии, так что револьвер в кобуре оказался чуть ниже правого бедра. На его мадрасских шортах болтались веревки из сыромятной кожи – завязки. Это должно было выглядеть нелепо – он должен был выглядеть нелепо, – но это было не так.

— Оставайся здесь.

— Мистер Боудич, что … вы не можете...

— Оставайся здесь, черт возьми! — Он схватил меня за руку так сильно, что стало больно. Он дышал быстрыми хриплыми вдохами. — Оставайся с собакой. Я серьезно.

Он вышел, хлопнув за собой дверью, и бочком спустился по ступенькам. Радар прижалась головой к моей ноге, поскуливая. Я рассеянно погладил ее, глядя сквозь стекло. На полпути к сараю мистер Боудич сунул руку в левый карман и достал связку ключей. Он выбрал один и пошел дальше. Он вставил ключ в большой висячий замок, затем вытащил револьвер 45-го калибра. Он повернул ключ и открыл дверь, направив револьвер под небольшим углом вниз. Я ожидал, что что-то или кто-то набросится на него, но этого не произошло. Я действительно видел движение – что-то черное и тонкое. Потом он исчез. Мистер Боудич вошел в сарай и закрыл за собой дверь. Ничего не происходило в течение долгого, долгого времени, которое на самом деле не могло быть больше пяти секунд. Затем раздались два выстрела. Стены сарая, должно быть, были очень толстыми, потому что звуки, которые, должно быть, были оглушительными в этом замкнутом пространстве, доносились до меня как пара плоских, бесцветных ударов, похожих на удары кувалды с головой, обернутой войлоком.

Ничего не было намного дольше пяти секунд; больше похоже на пять минут. Единственное, что удерживало меня, — это повелительный тон голоса мистера Боудича и совершенно свирепый взгляд на его лице, когда он сказал мне оставаться здесь, черт возьми. В конце концов, даже это больше не могло меня удерживать. Я был уверен, что с ним что-то случилось. Я открыл кухонную дверь, и как только я вышел на заднее крыльцо, дверь сарая открылась, и вышел мистер Боудич. Радар промчалась мимо меня без всяких признаков артрита, и срезала путь через двор к нему, когда он со щелчком повесил на дверь висячий замок. Хорошо, что он это сделал, потому что это было единственное, за что ему пришлось держаться, когда Радар набросилась на него.

— Ложись, Радар, ложись!

Она легла на живот, бешено виляя хвостом. Мистер Боудич вернулся на крыльцо гораздо медленнее, чем спускался в сарай, заметно прихрамывая на больную ногу. Один из шрамов открылся, и кровь сочилась темно-красными каплями. Они напомнили мне рубины, которые я видел в задней комнате мистера Хайнриха. Он потерял одну из своих потертостей.

— Помоги мне, Чарли, — сказал он. — Чертова нога горит.

Я закинул его руку себе на шею, схватил за костлявое запястье и почти потащил его вверх по ступенькам в дом.

— Кровать. Придется лечь. Не могу отдышаться.

Я отвел его в гостиную – по дороге он потерял вторую потертость, потому что волочил ноги, – и уложил его на диван.

— Господи Иисусе, Говард, что это было? Что вы прогнали...

— Кладовая, — сказал он. — На верхней полке. За этими бутылками с маслом «Вессон». Виски. Вот так много. — Он слегка раздвинул большой и указательный пальцы. Они дрожали. Раньше я думал, что он бледный, но теперь, когда эти красные пятна исчезли с его щек, он был похож на мертвеца с живыми глазами.

Я пошел в кладовую и нашел бутылку «Джемисон»[96] там, где он сказал, что она должна быть. Несмотря на мой рост, мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до нее. Бутылка была пыльной и почти полной. Даже несмотря на то, что я был взвинчен — напуган, почти запаниковал, – запах, когда я откупорил ее, вызвал мерзкие воспоминания о моем отце, развалившемся на диване в полубессознательном состоянии или нависшем над унитазом, которого его рвало. Виски пахнет не так, как джин... и все же пахнет. Для меня весь алкоголь пахнет одинаково — печалью и потерей.

Я налил немного в стакан для сока. Мистер Боудич выпил, поставил стакан на стол и закашлялся, но краска вернулась на его щеки. Он расстегнул оружейный ремень.

— Убери от меня эту гребаную штуку.

Я потащил за кобуру, и ремень соскользнул с пояса, мистер Боудич невнятно выругался, когда пряжка, должно быть, оцарапала поясницу.

— Что мне с ним делать?

— Положи его под кровать.

— Где вы взяли пояс? — спросил я. Я раньше никогда его не видел.

— В месте получения. Просто сделай это, но перед этим перезаряди револьвер.

На поясе между раковинами были петли для пуль. Я свернул цилиндр большого револьвера, заполнил два пустых патронника, убрал револьвер в кобуру и положил его обратно под кровать. Мне казалось, что я сплю наяву.

— Что это было? Что там было?

— Я расскажу тебе, — сказал он, — но не сегодня. Не о чем беспокоиться. Возьми это. — Он дал мне свою связку ключей. – Положи их вон на ту полку. Дай мне две таблетки окситоцина, а потом я пойду спать.

Я принесла ему таблетки. Мне не нравилось, что он принимал таблетки с наркотой после виски, но это был всего лишь небольшой удар.

— Не ходи туда, — сказал он. — Возможно, со временем, но сейчас даже не думай об этом.

— Это то, откуда берется золото?

— Это сложно, как говорят в дневных мыльных операх. Я не могу говорить об этом сейчас, Чарли, и ты не должен говорить об этом никому. Кто-нибудь. Последствия … Я даже представить себе не могу. Обещай мне.

— Я обещаю.

— Хорошо. А теперь уходи и дай старику поспать.

2

Обычно Радар с удовольствием спускалась со мной с холма, но в ту субботу она не отходила от мистера Боудича. Я спустился вниз в одиночку и приготовил себе сэндвич с ветчиной на Чудо–хлебе — закуска чемпионов[97]. Мой отец оставил записку, в которой говорилось, что он собирается на встречу анонимных алкоголиков в девять утра, а потом поиграть в боулинг с Линди и парой других своих трезвых друзей. Я был рад. Я бы сдержал свое обещание мистеру Боудичу, несмотря ни на что – последствия, я даже представить себе не могу, сказал он, – но я почти уверен, что папа все равно что-то увидел бы на моем лице. Теперь, когда он был трезв, он был чертовски чувствителен к подобным вещам. Обычно это хорошо. В тот день это бы плохо.

Когда я вернулся в номер 1, мистер Боудич все еще спал. Он выглядел немного лучше, но его дыхание было хриплым. Это было дыхание, которое я услышал, когда нашел его на полпути к крыльцу со сломанной ногой. Мне это не понравилось.

К вечеру хрип в дыхании исчез. Я приготовила попкорн, разогрев его по старинке на плите хотпоинт. Мы съели его, пока смотрели «Худ»[98] на моем ноутбуке. Это был выбор мистера Боудича, я никогда о нем не слышал, но он был довольно хорош. Я даже не возражал, что он был не цветным. В какой-то момент мистер Боудич попросил меня остановить фильм, пока камера крупным планом смотрит на Пола Ньюмана. — Он был самым красивым мужчиной на свете, Чарли? Что ты об этом думаешь?

Я сказал, что он может быть прав.

Я остался в субботу на ночь. В воскресенье мистеру Боудичу стало еще лучше, и мы с отцом отправились на рыбалку у плотины Саут-Элджин. Мы ничего не поймали, но было приятно побыть с ним под мягким сентябрьским солнцем.

— Ты ужасно тихий, Чарли, — сказал он на обратном пути. — У тебя что-нибудь на уме?

— Просто старый пес, — сказал я. Это было в основном – но не полностью – ложью.

— Приведи ее сегодня днем, — сказал папа, и я попытался, но Радар все равно не отходила от мистера Боудича.

— Иди сегодня спать домой, — сказал мистер Боудич. — Со мной и старушкой все будет в порядке.

— У вас хриплый голос. Надеюсь, вы не заболеете чем-нибудь.

— Да нет. Просто болтали почти весь чертов день.

— С кем?

— Сам с собой, можешь идти, Чарли.

— Хорошо, но позвоните, если я вам понадоблюсь.

— Да, да.

— Пообещайте.

— Я обещаю, ради всего Святого. А теперь убирайся!

3

В воскресенье Радар не смогла подняться по ступенькам заднего крыльца после утренних дел, и она съела только половину своей еды. В тот вечер она не съела ничего вообще.

— Вероятно, ей просто нужно отдохнуть, — сказал мистер Боудич, но в его голосе звучало сомнение. — Удвой дозу этих новых таблеток.

— Вы уверены? – спросил я.

Он одарил меня мрачной улыбкой.

— Что может повредить в данный момент?

В ту ночь я спал дома, а в понедельник Радар стало немного лучше. Но мистер Боудич тоже заплатил свою цену за субботу. Он снова использовал свои костыли, чтобы ходить туда-сюда из ванной. Я хотел не пойти в школу и остаться с ним, но он запретил это. В ту ночь он тоже выглядел лучше. Сказал, что он приходит в норму. Я поверил ему.

Он меня одурачил.

4

Во вторник утром, в десять часов, я был на уроке углубленного изучения химии. Нас разделили на группы по четыре человека, одели в резиновые фартуки и перчатки, и мы определяли температуру кипения ацетона. В комнате было тихо, если не считать бормочущих голосов, поэтому звук моего мобильного телефона, когда он зазвонил в моем заднем кармане, был очень громким. Мистер Экерли посмотрел на меня с неодобрением.

— Сколько раз я говорил вам, дети, чтобы вы выключали...

Я достал телефон из кармана и увидел — БОУДИЧ. Я сбросил перчатки и ответил на звонок, выходя из комнаты, игнорируя все, что говорил Экерли. Голос мистера Боудича звучал напряженно, но спокойно.

— Кажется, у меня сердечный приступ, Чарли. На самом деле я в этом не сомневаюсь.

— Вы звонили...

— Я позвал тебя, так что молчи и слушай. Там есть адвокат. Леон Брэддок, в Элджине. Там есть бумажник. Под кроватью. Все остальное, что тебе нужно, тоже находится под кроватью. Ты это понимаешь? Под кроватью. Позаботься о Радар, и когда ты все узнаешь, реши... — Он ахнул. — Черт, как это больно! Как чугун в кузнице! Когда ты все узнаешь, реши, что ты хочешь с ней сделать.

Вот и все. Он отключился.

Дверь в химический кабинет открылась, когда я звонил в 911. Мистер Экерли вышел и спросил меня, какого черта я, по-моему, делаю. Я отмахнулся от него. Оператор службы 911 спросил меня, в чем проблема. Поскольку мистер Экерли стоял там с приоткрытым ртом, я ей сказал и назвал адрес. Я развязала фартук и позволила ему упасть на пол. Затем я побежал к двери.

5

Это была, наверное, самая быстрая поездка на велосипеде в моей жизни, когда я стоял на педалях и рассекал улицы, не глядя. Раздался гудок, завизжали шины, и кто-то крикнул:

— Смотри, куда едешь, тупое дерьмо!

Каким бы быстрым я ни был, ребята из скорой помощи опередили меня. Когда я свернул за угол Пайн и Сикамор, поставив одну ногу и волоча ее по тротуару, чтобы не размазаться, машина скорой помощи как раз отъезжала с мигающими огнями и воющей сиреной. Я обошел дом сзади. Прежде чем я успел открыть кухонную дверь, Радар влетела в собачью дверь и нависла надо мной. Я опустился на колени, чтобы не дать ей подняться на больные задние ноги. Она скулила, тявкала и лизала меня в лицо. Мне стало понятно, что она не знала, что случилось что-то плохое.

Мы вошли внутрь. Чашка кофе была пролита на кухонный стол, а стул, на котором он всегда сидел (забавно, как мы выбираем себе места и придерживаемся их), был опрокинут. Плита все еще была включена, старомодная кофеварка была слишком горячей, чтобы к ней можно было прикоснуться, и пахла горелым. Пахнет, можно сказать, химическим экспериментом. Я выключил конфорку и с помощью прихватки переставила перколятор[99] на холодную конфорку. Все это время Радар не отходила от меня ни на шаг, прислонившись плечом к моей ноге и потирая голову о мое колено.

На полу у входа в гостиную лежал календарь. Нетрудно было представить, что произошло. Мистер Боудич пьет кофе за кухонным столом, кофеварка остается горячей на плите для второй чашки. Молоток ударяет его в грудь. Он проливает свой кофе. Его стационарный телефон находится в гостиной. Он встает и идет туда, опрокидывая свой стул, один раз пошатываясь и срывая календарь со стены, когда он опирается на стену.

Ретро-телефон лежал на кровати. Там также была обертка с надписью «Папаверин»[100], который, как я предположил, ему ввели перед транспортировкой. Я сидел на смятом раскладном диване, поглаживая Радар и почесывая ее за ушами, что, казалось, всегда успокаивало ее.

— С ним все будет в порядке, девочка. Подожди и увидишь, с ним все будет в порядке.

Но на случай, что бы там не было, я заглянул под кровать. Где, по словам мистера Боудича, я найду все, что мне нужно. На поясе, украшенном шипами, висел пистолет в кобуре. Там была его связка ключей и бумажник, которого я никогда раньше не видел. И там был старомодный кассетный магнитофон, который я уже видел, стоявший на одном из пластиковых ящиков из-под молока за занавеской в кладовой на третьем этаже. Я заглянул в окошко магнитофона и увидел, что в аппарате есть кассета «Radio Shack». Либо он что-то слушал, либо что-то записывал. Я бы поставил на запись.

Я положил связку ключей в один карман, а бумажник — в другой. Я бы положил бумажник в свой рюкзак, но он все еще был в школе. Я отнес остальные вещи наверх и положил их в сейф. Прежде чем закрыть дверь и набрать комбинацию, я опустился на одно колено и погрузил руки по запястья в эти золотые шарики. Просеивая их сквозь пальцы, я задавался вопросом, что с ними будет, если мистер Боудич умрет.

Радар скулила и лаяла у подножия лестницы. Я спустился вниз, сел на диван и позвонил отцу. Я рассказал ему, что произошло. Папа спросил, как у него дела.

— Я не знаю. Я его не видел. Я сейчас еду в больницу.

На полпути через чертов мост зазвонил мой телефон. Я заехал на парковку «Зип Март» и ответил на звонок. Это была Мелисса Уилкокс. Она плакала.

— Он умер по дороге в больницу, Чарли. Они пытались реанимировать его, они перепробовали все, но инфаркт был слишком тяжелым. Мне жаль, мне так жаль.

Я сказал, что мне тоже. Я посмотрел на витрину магазина «Зип Март». Вывеска там была та же: тарелка с горкой жареного цыпленка, ЛУЧШЕГО В СТРАНЕ. Навернулись слезы, и слова расплылись. Миссис Живчик увидела меня и вышла.

— Все в порядке, Чолли?

— Нет, — сказал я. — Не совсем.

Сейчас не было смысла ехать в больницу. Я прокрутил педали обратно через мост, а затем повел свой велосипед вверх по Сикамор-стрит-Хилл. Я был слишком измотан, чтобы ехать верхом, особенно на таком крутом склоне. Я остановился возле нашего дома, но этот дом был пуст и будет пуст до тех пор, пока мой отец не вернется домой. Между тем, была собака, которая нуждалась во мне. Я догадался, что теперь она действительно моя собака.

6

Когда я вернулся в дом мистера Боудича, я провела некоторое время, гладя Радар. Я плакал, пока делал это, отчасти от шока, но также и потому, что все это тонуло: там, где у меня был друг, было лежбище. Поглаживание успокоило Радар, и, наверное, так же подействовало и на меня, потому что я начал думать. Я перезвонил Мелиссе и спросил, будет ли вскрытие. Она сказала мне, что нет, потому что он не умер без присмотра, и причина смерти ясна.

— Коронер выпишет свидетельство о смерти, но ему понадобится удостоверение личности. У вас случайно нет его бумажника?

Ну, у меня был бумажник. Не тот самый, что у мистера Боудича в заднем кармане, тот был коричневым, а тот, что я нашел под кроватью, был черным, но я не сказал об этом Мелиссе. Я просто сказал, что он у меня есть. Она сказала, что спешить некуда, мы все знаем, кто он такой.

Я уже начал задумываться об этом.

Я погуглил номер Леона Брэддока и позвонил ему. Разговор был коротким. Брэддок сказал, что все дела мистера Боудича в порядке, потому что он не ожидал, что проживет долго.

— Он сказал, что не собирается покупать никаких зеленых бананов[101]. Я подумал, что это было очаровательно.

Рак, подумал я. Вот почему он привел свои дела в порядок, именно этого он и ожидал, а не сердечного приступа.

— Он приходил к вам в офис? – спросил я.

— Да. Недавно в этом месяце.

Другими словами, когда я учился в школе. И он ничего мне об этом не сказал.

— Бьюсь об заклад, он взял «Юб»[102].

— Прошу прощения?

— Ничего. Мелисса – его физиотерапевт – говорит, что кому-то, я полагаю, коронеру, нужно предъявить удостоверение личности для получения свидетельства о смерти.

— Да, да, просто формальность. Если вы отнесете его на стойку регистрации больницы, они сделают ксерокопию. Водительские права, если они у него все еще есть – думаю, подойдет даже просроченные. Что-нибудь с фото. Не спешите, они передадут тело в похоронное бюро без него. Я полагаю, вы не имеете ни малейшего представления, какое похоронное бюро...

— Кросленд, — сказал я. Это было тоже самое бюро, которое организовывало похороны моей матери. — Прямо здесь, в «Сентри».

— Очень хорошо, очень хорошо. Я позабочусь о расходах. Он оставил деньги на депозитном счете именно на такой печальный случай. Пожалуйста, скажите мне, каковы условия, возможно, ваши родители смогут позаботиться об этом. Я хочу увидеться с вами позже, мистер Рид

— Я? Почему?

— Я скажу вам, когда увижу вас. Я думаю, это будет хороший разговор.

7

Я собрал еду, тарелку и лекарства Радар. Я ни за что не собирался оставлять ее в этом доме, где она будет ждать возвращения своего хозяина, куда бы он ни ушел. Я пристегнул ее поводок к ошейнику и повел вниз по склону. Она шла медленно, но уверенно и без проблем поднялась по ступенькам нашего крыльца. Теперь она знала это место и сразу же направилась к своей миске с водой. Потом она легла на свой коврик и заснула.

Папа вернулся домой вскоре после полудня. Я не знаю, что он увидел на моем лице, но он бросил один взгляд и заключил меня в крепкие объятия. Я снова заплакал, на этот раз по-настоящему. Он обхватил ладонями мой затылок и покачал меня, как будто я все еще был маленьким мальчиком, и это заставило меня плакать еще сильнее.

Когда я выплакался, он спросил, не голоден ли я. Я сказал, что да, и он приготовил яичницу-болтунью из полудюжины яиц, бросив туда пригоршни лука и перца. Мы поели, и я рассказал ему, что произошло, но было много такого, о чем я ему не сказал – револьвер, шум в сарае, ведро с золотом в сейфе. Связку ключей я ему тоже не показывал. Я думал, что скоро все расскажу, и папа, вероятно, устроит мне ад за то, что я молчу, но я собирался держать все это безумие при себе, пока не прослушаю ту кассету.

Я действительно показал ему бумажник. В бумажнике лежали пятидолларовые купюры, каких я никогда раньше не видел. Папа сказал, что это серебряные сертификаты, не такие уж редкие, но такие же ретро, как телевизор мистера Боудича и плита хотпоинт. Также было три документа, удостоверяющих личность: карточка социального страхования, выданная на имя Говарда А. Боудича, ламинированная карточка, подтверждающая, что Говард А. Боудич является членом Американской ассоциации лесорубов, и водительские права.

Я зачарованно смотрел на фотографию на карточке ассоциации лесорубов. На нем мистер Боудич выглядел лет на тридцать пять, наверняка не старше сорока. У него была пышная копна ярко-рыжих волос, зачесанных назад от лба без морщин аккуратными волнами, и на его лице была дерзкая ухмылка, которой я никогда не видел. Улыбки, да, и даже пара ухмылок, но ничего такого беззаботного. На нем была фланелевая рубашка в клетку, и он определенно выглядел как парень, похожий на вудси[103].

Простой дровосек, сказал он мне не так давно. В сказках их полно.

— Это очень, очень классно, — сказал мой папа.

Я поднял глаза от карточки, которую держал в руках.

— Что?

— Это.

Он передал мне водительские права, в которых было указано, что мистеру Боудичу около шестидесяти лет. У него все еще было много рыжих волос, но они поредели и вели проигрышную битву с белыми. Лицензия действовала до 1996 года, если верить тому, что было напечатано под его именем, но мы знали лучше. Папа проверил в Интернете. У мистера Боудича была машина (где-то), но у него никогда не было действительных водительских прав штата Иллинойс... что и предполагалось. Я предположил, что мистер Хайнрих мог знать кого-то, кто мог сделать поддельные документы.

— Почему? – спросил я. — С чего бы ему это делать?

— Может быть, по многим причинам, но я думаю, он должен был знать, что действительное свидетельство о смерти не может быть выдано без хотя бы какой-то идентификации. — Папа покачал головой, но не с раздражением, а с восхищением. — Это, Чарли, была страховка на погребение.

— И что нам с этим делать?

— Смирись с этим. Я уверен, у него были секреты, но я не думаю, что он когда-либо грабил банки в Арканзасе или стрелял в баре в Нэшвилле. Он был добр к тебе и к своей собаке, и для меня этого достаточно. Я считаю, что он должен быть похоронен вместе со своими маленькими секретами, если только их не знает его адвокат. Или ты думаешь по-другому?

— Я не знаю.

Я думал о том, что у него были секреты, да, но не маленькие. Если только вы не считали состояние в золоте небольшим секретом. И в его сарае что-то было. Или было, пока он не выстрелил в него.

8

Говард Эдриан Боудич был похоронен два дня спустя, в четверг, двадцать шестого сентября 2013 года. Служба состоялась в похоронном бюро Кросленда, и он был похоронен на кладбище Сентри-Рест, месте последнего упокоения моей матери. Преподобная Элис Паркер провела несектантскую службу по просьбе моего отца – она также служила на службе моей матери. Преподобная Элис была краткой, но даже в этом случае у меня было достаточно времени, чтобы подумать. Кое-что из этого было связано с золотом, но больше всего — с сараем. Он что-то там подстрелил, и волнение убило его. Это заняло немного времени, но я был уверен, что понял это.

На панихиде в похоронном бюро и на кладбище присутствовали Джордж Рид, Чарльз Рид, Мелисса Уилкокс, миссис Алтея Ричленд, адвокат по имени Леон Брэддок и Радар, которая проспала всю панихиду и подала голос только один раз, у могилы: она завыла, когда гроб опускали в землю. Я уверен, что это звучит одновременно сентиментально и невероятно. Все, что я могу сказать, это то, что это произошло.

Мелисса обняла меня и поцеловала в щеку. Она сказала мне позвонить ей, если я захочу поговорить, и я сказал, что позвоню.

Я вернулся на стоянку с папой и адвокатом. Радар медленно шла рядом со мной. «Линкольн» Брэддока был припаркован рядом с нашим скромным «Шевроле Каприз». Неподалеку стояла скамейка в тени дуба, листья которого отливали золотом.

— Может быть, мы могли бы посидеть здесь несколько минут? — спросил Брэддок. — Я должен сказать вам кое-что очень важное.

— Подождите, — сказал я, продолжая идти. Я не сводил глаз с миссис Ричленд, которая повернулась и выглядела так же, как всегда на Сикамор-стрит, подняв руку, чтобы прикрыть глаза. Когда она увидела, что мы направляемся к машинам – или сделали вид, что направляемся, – она села в свою и уехала.

— Теперь мы можем сесть, — сказал я.

— Я так понимаю, эта дама из любопытных, — сказал Брэддок. — Она его знала?

— Нет, но мистер Боудич сказал, что она была любопытной, и он был прав.

Мы сели на скамейку. Мистер Брэддок водрузил свой портфель на колени и открыл его.

— Я сказал, что у нас будет хороший разговор, и я верю, что вы согласитесь, когда услышите то, что я должен вам сказать.

Он достал папку, а из папки небольшую пачку бумаг, скрепленную золотой скрепкой. В изголовье того, что был сверху, были слова «ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ» И «ЗАВЕЩАНИЕ».

Мой отец начал смеяться.

— О Боже, он что-то оставил Чарли?

— Не совсем верно, — сказал Брэддок. — Он оставил все Чарли.

Я сказал первое, что пришло в голову, что было не совсем вежливо.

— Вы издеваетесь надо мной!

Брэддок улыбнулся и покачал головой.

— Это nullum cacas statum, как говорим мы, юристы, — ни хрена себе ситуация. Он оставил вам дом и землю, на которой он стоит. Довольно большой участок земли, как оказалось, стоит по меньшей мере шестизначную сумму. Высокие шестизначные цифры, учитывая стоимость имущества при оценке. Все в доме также принадлежит вам, плюс автомобиль, который в настоящее время находится на хранении в городе Карпентерсвилл. И собака, конечно. — Он наклонился и погладил Радар. Она на мгновение подняла глаза, затем снова положила голову на лапу.

— Это действительно правда? — спросил папа.

— Адвокаты никогда не лгут, — сказал Брэддок, затем, переосмыслив свои слова, сказал. — По крайней мере, в таких делах, как это, они этого не делают.

— И нет родственников, которые могли бы это оспорить?

— Мы узнаем это, когда завещание пройдет процедуру регистрации, но он утверждал, что у него его нет.

— Это... это все еще нормально, что я смогу зайти в дом? — спросил я. — Я имею в виду, у меня там куча вещей. В основном одежда, но также... эм... — Я не мог придумать, что еще у меня было в доме под номером 1. Все, о чем я мог думать, — это о том, что мистер Боудич сделал однажды в начале месяца, когда я был в школе. Он мог изменить мою жизнь, пока я сдавал тест по истории или бросала обручи в спортзале. В тот момент я думал не о золоте, не о сарае, не о револьвере и не о кассете. Я всего лишь пытался свыкнуться с тем фактом, что теперь мне принадлежит (или скоро будет принадлежать) вершина холма Сикамор-стрит. И почему? Просто потому, что однажды холодным апрельским днем я услышал, как Радар завыла на заднем дворе того, что дети называли Домом Психов.

Тем временем адвокат говорил. Мне пришлось попросить его ответить на мой вопрос.

— Я сказал, конечно, ты можешь войти. В конце концов, он твой – замок, приклад и ствол. По крайней мере, так будет, когда завещание будет утверждено.

Он положил завещание обратно в папку, убрал папку обратно в портфель, защелкнул защелки и встал. Он выудил из кармана визитную карточку и протянул ее моему отцу. Затем, возможно, вспомнив, что папа не был названным наследником имущества стоимостью в шестизначную сумму (большие шестизначные цифры), он дал мне еще одно.

— Звоните, если у вас возникнут вопросы, и, конечно, я буду на связи. Я попрошу ускорить процесс оформления завещания, но это все равно может занять до шести месяцев. Поздравляю, молодой человек.

Мы с папой пожали ему руку и смотрели, как он идет к своему «Линкольну». Обычно мой отец не сквернословит (в отличие от мистера Боудича, который был склонен употреблять крепкие словечки, но когда мы сидели на той скамейке, все еще слишком ошеломленные, чтобы встать, он сделал исключение. «Твою мать».

— Верно, — сказал я.

9

Когда мы вернулись домой, папа достал из холодильника две кока-колы. Мы чокнулись банками.

— Как ты себя чувствуешь, Чарли?

— Я не знаю. У меня не укладывается в голове.

— Как ты думаешь, у него есть что-нибудь в банке, или пребывание в больнице обчистило его?

— Я не знаю.

Но я, пожалуй, знал. Не так много в деньгах, может быть, пара тысяч, но наверху было ведро с золотом, а может быть, и больше в сарае. Вместе с тем, что там еще было.

— На самом деле это не имеет значения, — сказал папа. — Это золотое владение.

— Золотое, верно.

— Если завещание утвердят, о твоих расходах на колледж можно не беспокоиться. — Он испустил долгий вздох, поджав губы так, что это прозвучало как «ууу». — Я чувствую себя так, словно девяностофунтовый груз только что соскользнул с моей спины.

— При условии, что мы его продадим, — сказал я.

Он странно посмотрел на меня.

— Ты хочешь сказать, что хочешь оставить его себе? Сыграть Нормана Бейтса[104] и жить в Доме Психов?

— Это больше не похоже на «Особняк с привидениями»[105], папа.

— Я знаю. Я знаю. Ты все портишь.

— Есть куда пойти. Я надеялся покрасить все это до зимы.

Он все еще бросал на меня странный взгляд – склонив голову набок, слегка нахмурив брови.

— Чип, ценна земля, а не дом.

Я хотел возразить – идея снести Сикомор номер 1 повергла меня в ужас, но не из–за секретов, которые он содержал, а потому, что там все еще было так много от мистера Боудича, — но я не стал. В этом не было никакого смысла, потому что все равно не было денег на полноценную покраску, не с учетом завещания и отсутствия возможности обменять золото на наличные. Я допил свою колу.

— Я хочу подняться туда и забрать свою одежду. Может ли Радар остаться здесь с тобой?

— Конечно. Полагаю, отныне она будет жить здесь, не так ли? По крайней мере, пока... — Он не договорил, просто пожал плечами.

— Конечно, — сказал я. — Пока.

10

Первое, что я заметил, это то, что ворота были открыты. Я думал, что закрыл их, но не мог вспомнить точно. Я обошел дом, начал подниматься по ступенькам черного хода и остановился на второй. Дверь черного хода дверь была открыта, и я знал, что закрывал ее. Закрывал и запер на ключ. Я прошел остаток пути наверх и увидел, что закрывал ее, все в порядке; вокруг пластины замка, которая была частично оторвана от косяка, торчали щепки. Я не учел, что тот, кто вломился, все еще может быть там; во второй раз за день я был слишком ошеломлен, чтобы что-то обдумывать. Единственное, о чем я, помнится, думал, так это о том, что был рад, что оставил Радар в нашем доме. Она была слишком стара и хрупка для большего волнения.

Глава десятая

Крушение. Миссис Ричленд. Некролог воров. История с пленкой. Внутри сарая. Рассказ о ленте, Продолжение.

1

Все кухонные шкафы были открыты, а кастрюли и сковородки разбросаны по линолеуму — адский завтрак. Плита хотпоинт была отодвинута от стены, а дверца духовки открыта. Содержимое банок – САХАР, МУКА, КОФЕ, ПЕЧЕНЬЕ – было рассыпано по столу, но той, в которой были деньги, больше не было, и первой связной мыслью, пришедшей мне в голову, было то, что ублюдок их не получил. Я положил наличные (и маленькие золотые шарики) в сейф несколько месяцев назад. В гостиной раскладная кровать, которая теперь снова превратилась в диван, поскольку мистеру Боудичу она больше не нужна, была перевернута, а подушки изрезаны. То же самое и с креслом мистера Боудича. Внутренности была повсюду.

Наверху было еще хуже. Мне не нужно было бы открывать свой комод, чтобы достать одежду, потому что она была разбросана по всей комнате, которой я пользовался. Мои подушки были изрезаны, как и матрас. То же самое было и в хозяйской спальне, только там еще были изрезаны обои, которые теперь висели большими длинными полосами. Дверца шкафа была открыта, и вместе с одеждой, сваленной на полу (карманы брюк были вывернуты), был вытащен сейф. Вдоль шва у ручки виднелись царапины, а на кодовом циферблате — еще больше, но сейф устоял перед попытками вора проникнуть внутрь. Просто чтобы быть уверенным, я ввел комбинацию и открыл сейф. Все было на месте. Я закрыл его, покрутил ручку и спустился вниз. Там, сидя на диване, где спал мистер Боудич, я позвонил в 911 в третий раз за этот год. Потом я позвонил своему отцу.

2

Я понял, что есть одна вещь, которую мне нужно сделать до прихода папы и, конечно же, до приезда полиции. Если я раньше солгал, а это было так, то ложь была доказана. Я позаботился об этом, а затем вышел на улицу, чтобы подождать. Мой отец подъехал на машине на холм и припарковался у обочины. Он не взял с собой Радар, и я был рад этому; разрушения в доме расстроило бы ее еще больше, чем недавние перемены в ее жизни.

Папа прошелся по нижнему этажу, осматривая разрушения. Я остался на кухне, собирал кастрюли и сковородки и убирал их. Когда он вернулся, то помог мне отодвинуть плиту обратно к стене.

— Святая ворона, Чарли. Что ты об этом думаешь?

Я сказал ему, что не знаю, но мне казалось, что знаю. Я просто не знал, кто это.

— Ты подождешь здесь полицию, папа? Я на минутку перейду улицу. Миссис Ричленд вернулась, я видел ее машину. Я хочу поговорить с ней.

— Тот самый любопытный паркер?

— Да.

— Разве тебе не следует оставить это копам?

— Если она что-нибудь видела, я скажу им, чтобы они поговорили с ней.

— Это маловероятно, она была с нами на похоронах.

— И все же, я хочу поговорить с ней. Может быть, она что-то видела раньше.

— Парни, осматривающие заведение?

— Может быть.

Мне не нужно было стучать в ее дверь; она была на своем обычном посту в конце подъездной дорожки.

— Привет, Чарли. Все в порядке? Твой отец, конечно, торопился. И где собака?

— У меня дома. Миссис Ричленд, кто-то вломился к мистеру Боудичу, пока мы были на похоронах, и вроде как разгромил дом.

— О Боже, неужели? Она приложила руку к груди.

— Вы видели кого-нибудь раньше? В последние пару дней? Кто-то посторонний?

Она задумалась.

— Ну и дела, я так не думаю. Обычные курьеры – вы знаете, «Федерал Экспресс»[106], ЮПС [107], человек, который приезжает, чтобы ухаживать за лужайкой Хоутонов... это, должно быть, стоит немалых денег... почтальон в своем маленьком грузовичке … насколько серьезен ущерб? Что-нибудь украли?

— Я еще не знаю. Полиция может захотеть...

— Поговорить со мной? Конечно! С удовольствием! Но если это случилось, когда мы были на похоронах...

— Да, я знаю. В любом случае, спасибо. — Я повернулся, чтобы уйти.

— Я видела маленького забавного человечка, который продавал подписку на журналы, — сказала она. — Но это было до смерти мистера Боудича.

Я повернул назад.

— Правда?

— Да. Ты был в школе. У него была сумка, похожая на те, что носили почтальоны в старые времена. На ней была наклейка с надписью «СЛУЖБА ПОДПИСКИ АМЕРИКИ», я думаю, что внутри были образцы – Time, Newsweek, Vogue[108] и некоторые другие. Я сказала ему, что мне не нужны никакие журналы, что я читаю все, что нужно, в Интернете. Так гораздо удобнее, верно? Также более экологично, без всей этой бумаги, которую нужно выбрасывать на свалки.

Меня не интересовали экологические преимущества онлайн-чтения.

— Он заходил в другие дома на этой улице? – я чувствовал, что если кто-то и может ответить на этот вопрос, то только она.

— Да, конечно. Я думаю, он пошел к дому мистера Боудича, но старик не подошел к двери. Наверное, слишком плохо себя чувствовал. Или … Я не думаю, что он очень любил посетителей, верно? Я так рада, что вы с ним подружились. Так грустно, что он ушел. Когда речь идет о животных, люди говорят, что они пересекли радужный мост. Мне это нравится, а тебе?

— Да, это довольно мило. — Я ненавидел эту фразу.

— Я полагаю, что его собака скоро будет переходить радужный мост, бедняжка стала такой худой и белой вокруг морды. Ты оставишь его у себя?

— Радар? Конечно. — Я не потрудился сказать ей, что Радар — женщина. — Как выглядел продавец журналов?

— О, просто забавный маленький человечек со странной манерой ходить и говорить. Он шел вприпрыжку, почти как ребенок, и когда я сказала ему, что не хочу никаких журналов, он сказал «да», как будто он был из Англии. Но на самом деле он звучал так же по-американски, как ты или я. Как ты думаешь, это он вломился в дом? Он определенно не выглядел опасным. Просто забавный маленький человечек со смешной манерой говорить. Он часто говорил «ха-ха».

— Ха-ха?

— Да. Не настоящий смех, просто «ха-ха». «Семьдесят процентов от цены в газетном киоске, мэм, ха-ха». И он был маленьким для мужчины. Моего роста. Как ты думаешь, он был тем, кто вломился в дом?

— Наверное, нет, — сказал я.

— Я помню, что на нем была кепка «Уайт Сокс» и вельветовые брюки. На кепке спереди был красный круг.

3

Я был полностью за то, чтобы начать глобальную уборку, но папа сказал, что мы должны дождаться полиции.

— Они, вероятно, захотят задокументировать место происшествия.

Они появились примерно через десять минут на патрульной машине и седане без опознавательных знаков. У парня, сидевшего за рулем седана, были седые волосы и значительное брюшко. Он представился как детектив Глисон, а двое полицейских в форме — как офицеры Уитмарк и Купер. У Уитмарка была видеокамера; у Купера был маленький футляр, похожий на коробку для завтрака, в котором, как я предположил, хранилось дерьмо для сбора улик.

Детектив Глисон осматривал повреждения с заметным отсутствием интереса, время от времени взмахивая своим клетчатым спортивным пиджаком, как крыльями, чтобы подтянуть брюки. Я предположил, что ему осталось не больше года или двух до того, как он получит золотые часы или удочку на вечеринке по случаю выхода на пенсию. А пока он отбывал свой срок.

Он велел Уитмарку снять гостиную на видео и отправил Купера наверх. Он задал нам несколько вопросов (адресуя их папе, хотя именно я обнаружил взлом) и записал наши ответы в маленький блокнот. Он захлопнул блокнот, сунул его во внутренний карман спортивной куртки и подтянул брюки.

— Некролог воров. Видел это сотни раз.

— Что это такое? — спросил я. Взглянув на моего отца, я увидела, что он уже знал. Может быть, так и было с того момента, как он вошел и огляделся.

— Когда в газете появилось сообщение о его смерти?

— Вчера, — сказал я. — Его физиотерапевт получил анкету для газеты довольно быстро после его смерти, и я помог ей заполнить пробелы.

Глисон кивнул.

— Да, да, видел это сто раз. Эти упыри прочитают газету, узнают, когда будет служба, и дом опустеет. Они вламываются внутрь, хватают все, что выглядит ценным. Вы должны осмотреться, составить список того, чего не хватает, и принести его в участок.

— А как насчет отпечатков пальцев? — спросил папа.

Глисон пожал плечами.

— Они, должно быть, надели перчатки. В наши дни все смотрят полицейские шоу, особенно преступники. В таких случаях, как этот, мы обычно не...

— Лейтенант! — Это был Купер, с верхнего этажа. — В хозяйской спальне есть сейф.

— А, ну вот, теперь мы посмотрим, — сказал Глисон.

Мы поднялись наверх, Глисон шел впереди. Он шел медленно, как бы подтягиваясь за перила, и на вершине он пыхтел и раскраснелся. Он подтянул штаны и пошел в спальню мистера Боудича. Там он наклонился, чтобы взглянуть на сейф.

— Ах. Кто-то пытался взломать и потерпел неудачу.

Я мог бы сказать ему об этом.

Витмарк – я полагаю, постоянный оператор департамента – вошел и начал снимать видео.

— Стереть с него пыль, Лут? — спросил Купер. Он уже открывал свою маленькую коробочку для завтрака.

— Здесь нам может повезти, — сказал нам детектив (я использую это слово с сомнением). — Парень, возможно, снял перчатки, чтобы попробовать комбинацию, когда увидел, что не может взломать сейф.

Купер посыпал сейф черным порошком. Некоторые пылинки застряли, другие упали на пол. Еще один беспорядок, который мне нужно убрать. Купер посмотрел на дело своих рук, затем отошел в сторону, чтобы Глисон мог посмотреть.

— Вытерто начисто, — сказал он, выпрямляясь и особенно сильно натягивая штаны.

Конечно, он был стерт начисто – я сделал это сам после того, как позвонил в 911. Грабитель мог оставить свои отпечатки пальцев, но даже если бы он это сделал, они все равно должны были исчезнуть, потому что мои тоже были там.

— Вы, случайно, не знаете комбинацию? Это также было адресовано моему отцу.

— Я даже не был в этой комнате до сегодняшнего дня. Спросите Чарли. Он был смотрителем у старика.

Смотритель. Слово было достаточно точным, но все равно показалось мне забавным. Я думаю, потому, что это слово почти всегда применялось к взрослым.

— Понятия не имею, — сказал я.

— Хм. — Глисон снова наклонился к сейфу, но ненадолго, как будто он перестал его интересовать. -Тот, кто унаследует эту кучу, должен будет вызвать сюда слесаря. Если это не сработает, найдите специалиста, который хорошо разбирается в нитро[109]. Я знаю парочку в «кувшине» в Стейтвилле. — Он рассмеялся. – Внутри, вероятно, ничего особенного, старые бумаги и, может быть, несколько запонок. Помнишь ту большую драку из-за сейфа Аль Капоне? Этим Джеральдо Ривера точно получил яйцом по лицу[110]. Ну что ж. Приезжайте в участок и составьте полный список украденного, мистер Рид.

Он снова разговаривал с моим отцом. Иногда я понимал, почему женщины бесятся.

4

Я провел ночь в нашей маленькой комнате для гостей на первом этаже. Это был домашний кабинет моей матери и комната для шитья, когда она была жива, и так оно и оставалось, пока мой отец пил, что-то вроде музея. Когда он протрезвел месяцев шесть или около того, папа превратил его в спальню (с моей помощью). Иногда Линди оставалась там, и пару раз недавно протрезвевшие парни, с которыми работал папа, потому что это то, что должны делать AA. Я воспользовался им в ночь похорон мистера Боудича и взлома его дома, чтобы Радар не пришлось подниматься по лестнице. Я постелил ей одеяло, и она сразу же заснула, свернувшись калачиком носом к хвосту. Я бодрствовал дольше, потому что кровать там была слишком короткой для парня ростом шесть футов четыре дюйма, но также и потому, что мне было о чем подумать.

Прежде чем выключить свет, я погуглил «Служба подписки Америки». Была такая компания, но это были Услуги во множественном числе. Конечно, это было всего одно письмо, и миссис Ричленд могла ошибиться в этом, но то, которое я нашел, было адресовано объединению, строго онлайн. Никаких продавцов от двери к двери. Я обдумал идею о том, что этот парень был настоящим вором некрологов, осматривающим окрестности... но это не сработало, потому что он носил свой пакет с образцами по всему району перед смертью мистера Боудича.

Я полагал, что продавец журналов был тем человеком, который убил мистера Хайнриха. И, кстати, как именно был убит Генрих? В газетной статье об этом не говорилось. Разве не было возможно, что маленький человечек, который говорил «правильно» и «ха-ха-ха», пытал его, прежде чем убить? Чтобы узнать имя человека с запасом золотых гостинцев?

Я повернулся с правого бока на левый. Мои ноги торчали наружу, и я снова натянула на них верхнюю простыню и одеяло.

Или, может быть, в пытках не были необходимости. Может быть, мистер Правильный только что сказал Генриху, что, если он откажется от своего имени, его не убьют[111].

Я перешел с левого бока обратно на правый. Снова взбил одеяла. Радар подняла голову, издала хлюпающий звук и снова заснула.

Еще один вопрос: говорил ли детектив Глисон с миссис Ричленд? Если бы он это сделал, сделал бы он вывод, что мистер Боудич стал мишенью перед своей смертью? Или он подумает, что маленький парень просто осматривает окрестности в поисках подходящих целей? Может быть, он подумал бы, что этот маленький парень — обычный коммивояжер, который ходит от двери к двери. Если он вообще потрудился спросить, это было.

Вопрос о джекпоте: если бы мистер Право-О-Ха-Ха все еще охотился за золотом, вернулся бы он?

Справа налево. Слева направо. Взбейте одеяла.

В какой-то момент я подумал, что чем скорее я прослушаю кассету мистера Боудича, тем лучше, и после этого я, наконец, уснул. Мне приснилось, что маленький человечек с подпрыгивающей походкой душил меня, а когда я проснулся на следующее утро, простыня и одеяло были полностью обернуты вокруг моей шеи.

5

В пятницу я пошел в школу, просто чтобы миссис Сильвиус не забыла, как я выгляжу, но в субботу я сказал отцу, что иду в Номер 1, чтобы начать уборку. Он предложил свою помощь.

— Нет, все в порядке. Оставайся дома с Радар. Расслабься, наслаждайся своим выходным днем.

— Ты уверен? В этом месте у тебя должно быть много воспоминаний.

— Я уверен.

— Хорошо, но позвони мне, если что-то начнет тебя расстраивать. Или напугает тебя.

— Я так и сделаю.

— Жаль, что он так и не сказал тебе код от этого сейфа. Нам действительно придется попросить кого-нибудь вскрыть его, чтобы мы могли увидеть, что внутри. Я поспрашиваю на работе на следующей неделе. Есть ли у кого взломщик сейфов, который не сидит в тюрме.

— Правда?

— У следователей страховой компании есть связи со всевозможными сомнительными людьми, Чарли. Глисон, вероятно, прав, ничего, кроме старых налоговых деклараций – если предположить, что Боудич когда–либо заполнял их, в чем я сомневаюсь, — и нескольких запонок, но, возможно, там есть вещи, которые могут объяснить, кем, черт возьми, он был.

— Что ж, — сказал я, думая о револьвере и магнитофоне, — подумай об этом. И не давай Радар слишком много угощений.»

— Принеси ей лекарства.

— Уже сделал, — сказал я. – на кухонном столе.

— Молодец, малыш. Позвони, если я тебе понадоблюсь. Я прибегу.

Хороший парень, мой отец. Особенно с тех пор, как он протрезвел. Я уже говорил это раньше, но это стоит повторить.

6

Вдоль штакетника была натянута желтая ПОЛИЦЕЙСКАЯ лента, которой огораживают место расследования. Расследование (каким бы оно ни было) завершилось, когда Глисон и двое полицейских ушли, но пока папа или я не найдем кого-нибудь, чтобы починить замок на задней двери, я решил оставить пленку включенной.

Я обошел дом сзади, но прежде чем войти в дом, я спустился к сараю и встал перед дверью. Изнутри не доносилось никаких звуков – ни царапанья, ни глухих ударов, ни странного мяуканья. Нет, этого не будет, подумал я. Он убил то, что издавало эти звуки. Два выстрела и бум-бум, гаснет свет. Я достал его связку ключей и подумал о том, чтобы попробовать их, пока один не подойдет к замку, затем положил ключи обратно в карман. Сначала нужно прослушать запись. И если бы оказалось, что это не что иное, как мистер Боудич, напевающий «Дом на пастбище»[112] или «Велосипед, построенный для двоих»[113] под кайфом от оксиконтина, шутка была бы великолепной. Только я в это не верил. Все остальное, что тебе нужно, тоже под кроватью, сказал он мне, а магнитофон был под кроватью.

Я открыл сейф и достал его – просто старый черный магнитофон, не такой ретро, как телевизор, но и далеко не новый; технологии продвинулись далеко вперед. Я спустился на кухню, поставил магнитофон на стол и нажал кнопку воспроизведения. Ничего. Только шипение ленты, проходящей через головку. Я начал думать, что это все–таки кража – что-то вроде того сейфа Аль Капоне, о котором упоминал Глисон, — потом понял, что мистер Боудич просто не перемотал его. Очень возможно, потому что он записывал, когда случился сердечный приступ. Эта идея немного напугала меня. Как это больно, сказал он. Как чугун в кузнице.

Я нажал на перемотку. Лента долго прокручивалась назад. Когда он, наконец, остановился, я снова нажал кнопку воспроизведения. Последовало несколько секунд тишины, затем тяжелый стук, сопровождаемый хриплым дыханием, которое я очень хорошо знал. Мистер Боудич начал говорить.

Я сказал, что уверен, что смогу рассказать эту историю, но я также был уверен, что никто в это не поверит. Вот где начинается ваше неверие.

7

Твой отец расследовал мое дело, Чарли? Держу пари, что он так и сделал, я знаю, что сделал бы, если бы был на его месте. И я уверен, что, учитывая его работу, у него были ресурсы для этого. Если это так, он должен был узнать, что некто по имени Адриан Боудич – возможно, мой отец, подумал бы он, скорее всего, мой дед – купил землю, на которой стоит этот дом, в 1920 году. Это был не кто-то из них. Это был я. Я родился Адрианом Говардом Боудичем в 1894 году. Что делает меня примерно ста двадцати лет от роду. Дом был закончен в 1922 году. Или, может быть, это было в 1923 году, я точно не помню. И сарай, конечно, мы не должны забывать о сарае. Это было построено еще до дома, моими собственными руками.

Говард Боудич, которого вы знаете, — это парень, который любит держать себя и свою собаку... не должен забывать о Радар... при себе. Но Адриан Боудич, мой предполагаемый отец, был настоящим бродягой. 1 Сикамор-стрит здесь, в Сентри-Рест, была его домашней базой, но он отсутствовал так же часто, как и присутствовал. Я видел перемены в городе каждый раз, когда возвращался, как серию моментальных снимков. Я нахожу это увлекательным, но в то же время немного обескураживающим. Мне казалось, что многое в Америке шло в неправильном направлении и до сих пор идет, но я полагаю, что это ни к чему.

В последний раз я вернулся в роли Эдриана Боудича в 1969 году. В 1972 году, в возрасте семидесяти восьми лет, я нанял смотрителя по имени Джон Маккин — отличный пожилой человек, надежный, вы найдете данные о нем в городских архивах, если захотите поискать, – и отправился в свою последнюю поездку, предположительно в Египет. Но это не то, куда я пошел, Чарли. Три года спустя, в 1975 году, я вернулся как мой сын, Говард Боудич, в возрасте около сорока лет. Говард предположительно прожил большую часть своей жизни за границей со своей матерью, которая ушла от своего мужа. Мне всегда нравилась эта деталь. Уход почему-то более реален, чем развод или смерть. Кроме того, это замечательное слово, полное вкуса. После того, как Адриан Боудич предположительно умер в Египте, я поселился в семейном особняке и решил остаться. Не было никаких сомнений в праве собственности; я завещал это себе. Богато, не правда ли?

Прежде чем я расскажу вам остальное, я хочу, чтобы вы остановили пленку и пошли в сарай. Ты можешь открыть его, у тебя есть мои ключи. По крайней мере, я на это надеюсь. Там нет ничего, что могло бы причинить вам вред, доски снова на месте, а поверх них — блоки. Господи, какими тяжелыми они были! Но возьми мой револьвер, если хочешь. И еще возьми фонарик, тот, что в кухонном шкафу. В сарае есть свет, но тебе все равно понадобится фонарик. Ты поймешь почему. Посмотри, что там можно увидеть. Тот, которого ты впервые услышал, в основном исчезнет, может быть, полностью, но останки того, кого я застрелил, все еще будут там. По крайней мере, большая его часть. Когда у тебя будет шафти, как говорили британцы{! «Шафти» или «шуфт» означает взглянуть на что-то. Происходит от арабского «Шууф», означающего смотреть. Как и многие слова, заимствованные английским языком, это слово вошло в лексикон военным путем, когда британские солдаты перенимали иностранные слова, служа за границей.!], возвращайся и слушай остальное. Сделай это сейчас. Поверь мне, Чарли. Я завишу от тебя.

8

Я нажал кнопку «Стоп» и какое-то время просто сидел. Он был сумасшедшим, должно быть, хотя никогда не казался сумасшедшим. Он был в сознании даже в конце, когда позвонил мне и сказал, что у него сердечный приступ. В этом сарае действительно было что–то – или было когда-то, — это было несомненно. Я слышал это, Радар слышала это, и мистер Боудич пошел туда и убил это. Но сто двадцать лет? Вряд ли кто-то прожил так долго, может быть, один из десяти миллионов, и никто не возвращался в сорок лет, выдавая себя за собственного сына. Подобные вещи случались только в выдуманных историях.

— Сказки, – сказал я, и я был так взвинчен – так напуган, — что звук моего собственного голоса заставил меня подпрыгнуть.

Поверь мне, Чарли. Я завишу от тебя.

Я встал, чувствуя себя почти так, как будто я был вне себя. Я не знаю, как описать это лучше, чем так. Я поднялся наверх, открыл сейф и достал револьвер 45-го калибра мистера Боудича. Он все еще был в кобуре, а кобура все еще висела на поясе кончо[114]. Я застегнул его у себя на поясе и завязал завязки выше колена. Делая это, я внутри себя чувствовал себя абсурдно, как маленький ребенок, играющий в ковбоя. Я чувствовал вес револьвера, и знал, что он полностью заряжен.

Фонарик был хороший, длинноствольный, вмещающий шесть D-батареек [115]. Я включил его один раз, чтобы убедиться, что он работает, затем вышел и пересек лужайку за домом к сараю. «Скоро придется снова косить», — подумал я. Мое сердце билось сильно и быстро. День был не особенно теплый, но я чувствовал, как пот стекает по моим щекам и шее.

Я достал связку ключей из кармана и уронил ее. Я наклонился, чтобы поднять ее, и ударился головой о дверь сарая. Я схватила кольцо и стала перебирать ключи. У одного из них была круглая голова с выгравированным на ней шрифтом словом «Студебеккер». Те, что открывали переднюю и заднюю двери дома, который я знал. Другой был маленьким, возможно, для открытия сейфа, может быть, даже банковского сейфа. И там был йельский ключ от большого серебряного йельского замка на двери сарая. Я воткнул его в основание замка, затем постучал в дверь кулаком.

— Эй! — закричал я... но это был тихий крик. Последнее, чего я хотел, так это чтобы миссис Ричленд услышала.

— Эй, если ты там, вернись! Я вооружен!

Там ничего не было, но я все еще стоял перед закрытой дверью с фонариком в руке, парализованный страхом. От чего? Неизвестность, которая является самой страшной вещью на свете.

Дерьмо или мерзавец, Чарли, я представил, как это говорит мистер Боудич.

Я заставил себя повернуть ключ. Рычаг замка выскочил вверх. Я вынул его, повернул засов и повесил на него замок. Ветерок взъерошил мои волосы. Я открыл дверь. Петли заскрипели. Внутри было темно. Свет внешнего мира, казалось, проникал внутрь и просто падал замертво. На пленке он сказал, что там был свет, хотя, конечно, к сараю не вела линия электропередачи. Я посветил фонариком на правую сторону двери и увидел выключатель. Я перевернул его, и загорелись две лампочки на батарейках, по одной высоко с каждой стороны. Это было похоже на аварийное освещение на случай отключения электричества в школе или кинотеатре. Они издавали низкий гудящий звук.

Пол был выложен деревянными досками. В дальнем левом углу были уложены в ряд три доски, концы которых были скреплены шлакоблоками. Я повернул фонарик вправо и увидел нечто настолько ужасное и неожиданное, что на мгновение не смог этого осознать. Я хотел повернуться и убежать, но не мог пошевелиться. Часть меня думала (насколько какая-либо часть меня могла думать в те первые несколько секунд), что это была жуткая шутка, существо из фильма ужасов, сделанное из латекса и проволоки. Я мог видеть единственную монетку света там, где пуля прошла сквозь стену после того, как прошла сквозь то, на что я смотрел.

Это было какое-то насекомое, но почти такое же большое, как взрослая кошка. Оно было мертво, и его многочисленные ноги торчали вверх. Они были согнуты посередине, как колени, и поросли жесткими волосками. Черный глаз смотрел невидящим взглядом. Одна из пуль мистера Боудича попала ему в живот, и его бледные непостижимые внутренности лежали вокруг разорванного живота, как странный пудинг. Тонкий туман поднимался от этих внутренностей, и когда очередной порыв ветра проскользнул мимо меня (все еще застывшего в дверном проеме, моя рука, казалось, была приварена к выключателю), еще больше тумана начало подниматься от головы твари и из мест, которые не закрывала броня на ее спине. Вытаращенный глаз провалился внутрь, оставив пустую глазницу, которая, казалось, пристально смотрела на меня. Я тихонько вскрикнул, думая, что он возвращается к жизни. Но нет. Он был мертв, насколько это вообще возможно. Он разлагался, и свежий воздух ускорял этот процесс.

Я заставил себя войти внутрь с фонариком в левой руке, направленным на тушу мертвого жука. Пистолет был у меня в правой руке. Я даже не помнил, как достал его.

Когда у тебя будет шафти, как говорили британцы.

Я догадался, что это означало, когда я посмотрел. Мне не хотелось отходить от двери, но я заставила себя это сделать. Я сделал это, потому что это означало иметь шафти. Внутри меня что-то бормотало от ужаса, изумления и неверия. Я двинулся к доскам с кубиками на них. По дороге моя нога задела что-то, и когда я посветил на это фонариком, я вскрикнул от отвращения. Это была нога насекомого, или то, что от нее осталось; я мог определить это по волоскам на ней и по сгибу колена. Я ударил его несильно, и на мне были кроссовки, но она разломился надвое. Я подумал, что это часть того, что я слышал раньше. Он умер здесь, и это было все, что осталось.

Эй, Чарли, сделай шаг! Я представила, как мой отец говорит, протягивая мне жареную куриную ножку. Это лучшее в стране!

Меня начало тошнить, и я зажал рот тыльной стороной ладони, пока позывы к рвоте не прошли. Если бы мертвый жук сильно вонял, я уверен, что не смог бы сдержаться, но, похоже, у него был слабый запах, возможно, потому что разложение продвинулось дальше этой точки.

Доски и шлакоблоки прикрывали дыру в полу около пяти футов в поперечнике. Сначала я подумал, что это колодец, оставшийся со времен, когда еще не было городской воды, но, когда я посветил фонариком между двумя досками, я увидел короткие каменные ступеньки, спиралью спускающиеся в шахту. Послышались шуршащие звуки и низкое чириканье глубоко в темноте. Едва уловимое движение, от которого я застыла на месте. Еще жуки... и не мертвые. Они отступали от моего света, и вдруг мне показалось, что я знаю, кто они такое: тараканы. Они были гигантских размеров, но делали то, что всегда делали тараканы, когда на них светили фонариком: убегали изо всех сил.

Мистер Боудич закрыл дыру, которая вела вниз, одному Богу известно, куда (или во что), но либо он плохо справился с работой – что было на него не похоже, – либо насекомым удалось отодвинуть одну или несколько досок в сторону в течение длительного периода времени. Например, с 1920 года? Мой отец рассмеялся бы, но мой отец никогда не видел мертвого таракана размером с кота.

Я встал на колено и посветил фонариком между досками. Если и были еще большие тараканы, то они исчезли. Там были только эти ступеньки, по спирали спускающиеся все ниже и ниже. Тогда мне пришла в голову мысль, сначала странная, а потом и вовсе не странная. Я смотрел версию «Бобового стебля Джека» мистера Боудича. Он шел вниз, а не вверх, но на другом конце было золото.

Я был уверен в этом.

9

Я медленно попятился, выключил освещение на батарейках и в последний раз осветил фонариком ужасную штуковину, лежащую у стены. Теперь от него поднималось больше пара, и стоял запах, похожий на кислую мяту. Свежий воздух действительно оказал на него большое влияние.

Я закрыл дверь, защелкнул замок и вернулся в дом. Я вернул фонарик в шкаф и положил револьвер обратно в сейф. Я посмотрел на ведерко с золотыми гранулами, но не почувствовал никакого желания совать в него руки, по крайней мере сегодня. Что, если я дотянулся до самого дна и нащупал сегмент волосатой лапки насекомого?

Я добрался до лестницы, прежде чем у меня подкосились ноги, и мне пришлось ухватиться за стойку перил, чтобы не упасть. Я сел наверху, дрожа всем телом. Через минуту или две я смог взять себя в руки и спуститься вниз, держась за перила так, что это напомнило мне мистера Боудича. Я тяжело опустился за кухонный стол и посмотрел на магнитофон. Часть меня хотела извлечь кассету, разорвать ее на длинные коричневые ленты и выбросить в мусорное ведро. Но я этого не сделал. Не смог.

Поверь мне, Чарли. Я завишу от тебя.

Я нажал кнопку воспроизведения, и на мгновение мне показалось, что мистер Боудич был со мной в комнате, видел, как я напуган – как поражен – и хотел успокоить меня. Чтобы отвлечь меня от мыслей о том, как глаз этого огромного насекомого провалился внутрь, оставив пустую глазницу смотреть на меня. И это сработало, по крайней мере, немного.

10

Это просто тараканы, и они не опасны. Яркий свет обращает их в бегство. Если только ты не убежал с криком при виде того, кого я застрелил, – а это не похоже на мальчика, которого я знаю, – тогда ты посмотрел сквозь доски и увидел колодец и ступени, ведущие вниз. Иногда всплывает несколько тараканов, но только тогда, когда начинается потепление. Я не знаю почему, потому что наш воздух смертельно опасен для них. Они начинают разлагаться, даже когда находятся в ловушке под досками, но все равно бьют по ним. Какое-то инстинктивное желание смерти? Кто может сказать? За последние пару лет я стал небрежно относиться к поддержанию барьера над колодцем, за последние несколько лет я стал небрежен ко многим вещам ... и вот пара встала. Прошло много лет с тех пор, как это случилось. Тот, которого вы слышали весной, умер сам по себе, теперь не осталось ничего, кроме ноги и одного из его щупалец. Другой... ну, ты знаешь. Но они не опасны. Они не кусаются.

Я называю его «колодец миров», название, которое я получил из старого криминального ужастика человека по имени Генри Каттнер, и на самом деле я его совсем не нашел. Я упал в нее.

Я расскажу тебе все, что смогу, Чарли.

Как Адриан Боудич, я родился в Род-Айленде, и хотя я был хорош в математике и любил читать... как ты знаешь … Мне было наплевать и на школу, и на моего отчима, который бил меня, когда в его жизни что-то шло не так. Что он часто и делал, поскольку он был сильно пьющим человеком, который не мог удержаться на работе больше нескольких месяцев подряд. Я сбежал, когда мне было семнадцать, и отправился на север, в Мэн. Я был рослым парнем, попал в бригаду лесозаготовителей, которая была похожа на ад, и работала в округе Арустук[116]. Это было в 1911 году, когда Амундсен добрался до Южного полюса. Помнишь, я говорил тебе, что был простым дровосеком? Это была правда.

Шесть лет я выполнял я был дровосеком. Затем, в 1917 году, в наш лагерь пришел солдат, сообщивший нам, что трудоспособные мужчины должны зарегистрироваться для призыва в почтовом отделении Айленд-Фоллс. Несколько парней помоложе забрались в грузовик, и я в том числе, но у меня не было намерения становиться частью военной машины где-нибудь во Франции. Я посчитал, что в этой машине достаточно крови, чтобы выпить ее без добавления моей, поэтому я сказал «пока» ребятам, когда они выстроились в очередь для регистрации, и сел в грузовой автомобиль, направляющийся на запад. Я оказался в Джейнсвилле, недалеко от того места, где мы сейчас находимся, и записался в бригаду по вырубке. Когда работа закончилось, я последовал за вырубкой в округ Сентри, который сейчас является округом Аркадия. Наш округ.

Нарезки было немного, и я подумал о том, чтобы двигаться дальше, может быть, в Вайоминг или Монтану. Моя жизнь была бы совсем другой, если бы я сделал это, Чарли. Я бы прожил нормальную жизнь, и мы бы никогда не встретились. Но в Баффингтоне, где сейчас находится Лесной заповедник, я увидел табличку с надписью «ТРЕБУЕТСЯ ЗЕМЛЕМЕР». А под этим, что-то, что выглядело сделанным для меня: ДОЛЖНО РАЗБИРАТЬСЯ В КАРТАХ И ЛЕСАХ.

Я пошел в окружной офис и, прочитав несколько карт – широту, долготу, контуры и тому подобное, – получил работу. Сынок, я чувствовал себя человеком, который упал в кучу дерьма и вынырнул с розой в зубах. Я должен был проводить каждый гребаный день, бродя по лесу, сжигая деревья, составляя карты и нанося на карту старые лесные дороги, которых было много. Несколько ночей я проводил с семьей, которая приютила меня, а иногда ночевал под звездами. Это было грандиозно. Бывали времена, когда я по нескольку дней не видел ни одной живой души. Это не для всех, но это было для меня.

Наступил день осенью 1919 года, когда я был на Платановом холме, в том месте, которое тогда называлось Сторожевым лесом. Здесь был городок Сентри-Рест, но на самом деле это была просто деревня, а Сикамор-стрит заканчивалась у реки Литтл-Румпл. Мост – первый мост – не был построен еще по крайней мере пятнадцать лет. Район, в котором ты вырос, появился только после Второй мировой войны, когда солдаты вернулись домой.

Я шел по лесу, где сейчас находится мой задний двор, продирался сквозь заросли кустарника, искал грунтовую дорогу, которая должна была быть где-то впереди, не думая ни о чем, кроме как о том, где в деревне молодой человек мог бы выпить. Только что я гулял под солнцем, а в следующее мгновение оказался в колодце миров.

Если ты посветил фонариком между досками, то знаешь, что мне повезло, что я не убился. Там нет перил, а ступени петляют вокруг неприятного обрыва – всего около ста семидесяти пяти футов. Стены из тесаного камня, ты заметил? Очень старый. Одному богу известно, сколько ему лет. Некоторые блоки выпали и скатились на дно, где их собралась куча. Когда я наклонился к обрыву, я выбросил руку и ухватился за трещину в одной из этих пустых глазниц. Ширина не могла быть больше трех дюймов, но этого было достаточно, чтобы просунуть внутрь пальцы. Я прижался спиной к изгибу стены, глядя на дневной свет и ярко-голубое небо, мое сердце билось, казалось, с частотой двести ударов в минуту, задаваясь вопросом, во что, черт возьми, я вляпался. Это, конечно, был не обычный колодец, не с каменными ступенями, ведущими вниз, и не с обтесанными каменными блоками, огораживающими его вокруг.

Когда я восстановил дыхание... нет ничего лучше, чем чуть не разбиться насмерть в черной дыре, чтобы заставить тебя потерять дыхание. … когда я восстановил дыхание, я снял с пояса электрический фонарик и посветил в него. Я ни черта не видел, но слышал шорохи, значит, там, внизу, было что-то живое. Я не волновался, в те дни я также носил на поясе пистолет в кобуре, потому что в лесу не всегда было безопасно. Вам нужно было так сильно беспокоиться не о животных... хотя тогда были медведи, их было много... а о людях, особенно о пьяных, но я не думал, что в той дыре еще остался самогон. Я не знал, что это может быть, но я был любопытным парнем и был полон решимости посмотреть.

Я поправил свой рюкзак, который сдвинулся с привычного места, когда я упал на ступеньки, и начал спускаться вниз. Вниз и вниз, круг за кругом. Колодец миров имеет глубину сто семьдесят пять футов и сто восемьдесят пять каменных ступеней разной высоты. В конце находится туннель с каменными стенами... или, может быть, лучше назвать его коридором. Он достаточно высок, чтобы ты мог пройти по ней, не пригибая головы, Чарли, и снова сохранить большую часть своего роста.

Пол у подножия лестницы был грязным, но после того, как я немного прошел … Теперь я знаю, что его длина составляет чуть больше четверти мили … это касается каменного пола. Шелестящий звук становился все громче и громче. Как бумага или листья, разносимые легким ветерком. Вскоре звук был уже над головой. Я поднял свой фонарик и увидел, что потолок был покрыт самыми большими чертовыми летучими мышами, которых ты когда-либо видел. Размах крыльев, как у индюшачьего канюка[117]. На свету они зашуршали сильнее, и я быстро опустил фонарик вниз, не желая, чтобы они разлетелись вокруг меня. Мысль о том, что меня задушат их крылья, вызвала у меня то, что моя мать назвала бы фантодами[118]. Змеи и большинство насекомых меня нисколько не пугали, но я всегда испытывал ужас перед летучими мышами. У каждого есть свои фобии, правда?

Я шел все дальше и дальше, по крайней мере, милю, и мой фонарик начал гаснуть. В те времена не было дюраселлов, парень! Иногда над головой была колония летучих мышей, а иногда их не было. Я решил вернуться, пока остался в темноте, и как раз в этот момент мне показалось, что я увидел впереди искру дневного света. Я выключил фонарик, и, конечно же, увидел дневной свет.

Я направился к нему, думая, где я могу выйти. Я предположил, что это был северный берег Литтл-Румпл, потому что мне показалось, что я направлялся на юг, хотя я и не был уверен. Я направился к свету, и как раз в тот момент, когда я был уже близок к нему, со мной что-то случилось. Я не могу описать это очень хорошо, но мне нужно попробовать на случай, если вы решите пойти по моим стопам, так сказать. Это было похоже на головокружение, но это было нечто большее. Я, казалось, превратился в призрака, Чарли, как будто я мог смотреть на свое тело сверху вниз и видеть его насквозь. Я был нематериален и, помню, думал, что на самом деле мы все просто призраки на лице земли, пытающиеся поверить, что у нас есть вес и место в мире.

Это продолжалось, может быть, секунд пять. Я продолжал идти, хотя на самом деле, казалось, меня там не было. Потом это чувство прошло, и я подошел к отверстию в конце туннеля... может быть, еще одна восьмая мили... и вышел не на берегу Литтл-Румпл, а на склоне холма. Подо мной было поле великолепных красных цветов. Маки, я думаю, но с запахом корицы. Я подумал: «Кто-то расстелил для меня красную ковровую дорожку!» Тропинка вела через них к дороге, где я мог видеть маленький дом... коттедж, на самом деле... с дымом, идущим из трубы. Далеко внизу по дороге, на далеком горизонте, я мог видеть шпили большого города.

Тропинка была еле заметной, как будто по ней очень давно никто не ходил. Когда я начал спускаться, по ней перепрыгнул кролик, вдвое больше земного кролика. Он исчез в траве и цветах.

Я…

Наступила пауза, но я слышал дыхание мистера Боудича. Дышал он очень тяжело. Затем он продолжил.

Это девяностоминутная кассета, Чарли. Я нашел их целую коробку среди хлама на третьем этаже, еще с тех времен, когда кассеты не стали такими же устаревшими, как трехцентовые марки. Я мог бы заполнить четыре из них, или пять, может быть, даже всю коробку. У меня было много приключений в том, другом мире, и я бы рассказал о них, если бы у меня было время. Я не думаю, что знаю. С тех пор, как я немного потренировался в стрельбе по мишеням в сарае, я вообще неважно себя чувствую. У меня боль в левой части шеи и вниз по левой руке до локтя. Иногда это немного проходит, но тяжесть в груди остается. Я знаю, что означают такие симптомы. Внутри меня назревает гроза, и я думаю, что она скоро разразится. Мне очень жаль. Однажды я говорил тебе, что храбрый человек помогает, а трус только приносит подарки. Ты помнишь это? Я приносила подарки, но только тогда, когда знал, что у меня не хватит смелости помочь, когда наступят ужасные перемены. Я сказал себе, что я слишком стар, поэтому взял золото и сбежал. Как Джек, несущийся вниз по бобовому стеблю. Только он был всего лишь мальчиком. Я должен был поступить иначе.

Если ты отправишься в тот другой мир, где ночью в небе восходят две луны и нет ни одного созвездия, которое когда-либо видели астрономы земли, тебе нужно знать определенные вещи, так что слушайте меня внимательно.

Воздух нашего мира смертелен для созданий из того мира, за исключением, я думаю, летучих мышей. Однажды я принес кролика в качестве эксперимента. Он быстро умер. Но их воздух не смертелен для нас. На самом деле это радует.

Когда-то город был величественным местом, но теперь он опасен, особенно ночью. Если ты войдешь в него, иди только днем и веди себя очень тихо, как только пройдешь через его ворота. Он может показаться заброшенным, но это не так. То, что там правит, опасно и ужасно, а то, что лежит под ним, еще ужаснее. Я отметил путь к площади за дворцом точно так же, как раньше отмечал деревья в лесу, своими оригинальными инициалами: AB. Если ты будешь следовать им... и если ты будешь спокойны … с тобой все будет в порядке. Если ты этого не сделаешь, то можешь бродить в этом ужасном городе до самой смерти. Я говорю как человек, который знает это. Без моих меток я бы все еще был там, мертвый или безумный. То, что когда-то было величественным и прекрасным, теперь стало серым, проклятым и больным.

Последовала еще одна пауза. Хриплое дыхание стало громче, а когда он заговорил снова, его голос был резким, совсем не похожим на его собственный. У меня возникла идея – почти уверенность, – что в то время, когда он произносил эти слова, я был в школе, либо направлялся на урок химии, либо уже был там, определяя температуру кипения ацетона.

Радар была там со мной, когда была маленькой, едва ли больше щенка. Она без малейшего страха сбежала по ступенькам колодца. Ты знаешь, что она ложится на живот, когда дается команда «лежать»; она также знает, что нужно вести себя тихо, когда дается команда «тише» или «тихо». Я дал ей ее в тот день, и мы прошли под колониями летучих мышей, не потревожив их. Она прошла через то, что я привык называть границей, без заметного дискомфорта. Она была в восторге от поля красных цветов, прыгая через них и катаясь в них. И она любила старушку, которая живет в коттедже. Большинство людей в нашем мире с отвращением отвернулись бы от такой, как она сейчас, но я верю, что собаки чувствуют внутреннюю природу и игнорируют внешний вид. Не слишком ли это романтично? Возможно, но, похоже, это способ…

Остановка. Нельзя болтать без умолку. Нет времени.

Ты можешь взять Радар с собой, возможно после того, как проведешь шуфти самостоятельно, но, возможно, сразу. Потому что времени для нее остается все меньше. С новым лекарством она, возможно, сможет снова пройти этот путь. Если она сможет, я уверен, что воздух этого места оживит ее. По крайней мере, настолько уверен, насколько это возможно.

Когда-то в городе проходили игры, и тысячи людей, пришедших посмотреть, собрались на площади, о которой я говорил, ожидая входа на стадион, который является частью дворца ... или дополнением к нему, как я полагаю, сказал бы ты. Рядом с этой площадью находятся огромные солнечные часы, которые, должно быть, достигают ста футов в диаметре. Они вращаются, как карусель в романе. Роман Брэдбери[119]. Я уверен, что они... Неважно, лучше подумай вот о чем: солнечные часы -это секрет моего долголетия, и я заплатил за это определенную цену. Ты не должны садиться на них сам, но если бы ты поставишь на него Радар…

О Боже. Я думаю, что это происходит. Боже мой!

Я сидел, стиснув руки на кухонном столе, и наблюдал за вращающимися барабанами кассеты. Через окно магнитофона я мог видеть, что пленка приближается к той точке, с которой я его перемотал.

Чарли, мне неприятно думать о том, чтобы отправить тебя к источнику стольких наших земных ужасов, и я не буду тебе приказывать, но солнечные часы там, и золото тоже там. Пламя приведет вас к нему. ЭБ, запомни это.

Я завещаю тебе этот дом и землю, но это не подарок. Это тяжелое бремя. С каждым годом он стоит все больше, и с каждым годом налоги растут. Хуже, чем налоговый инспектор, гораздо хуже, я живу в страхе перед... этим юридическим ужасом, известным как выдающийся домен [120], и я... ты... мы—

Теперь он задыхался и глотал снова и снова, большими тяжелыми глотками, которые четко фиксировались на пленке. Я чувствовал, как мои ногти впиваются в ладони. Когда он снова заговорил, это было сделано с ужасным усилием.

Послушай, Чарли! Можешь ли ты себе представить, что произойдет, если люди узнают, что в пределах досягаемости есть другой мир? Тот, куда можно попасть, просто спустившись по ста восьмидесяти пяти каменным ступеням и пройдя по коридору длиной не более мили? Если бы правительство осознало, что они нашли новый мир для эксплуатации теперь, когда ресурсы на этом почти исчерпаны? Будут ли они бояться Флайт Киллера или пробудят ужасного бога этого места от его долгого сна? Могли ли они понять ужасные последствия... но ты … если бы у тебя были средства... ты…

Послышались скрежет и лязганье. Задыхается. Когда он заговорил снова, его голос был все еще слышен, но гораздо слабее. Он отложил магнитофон с маленьким встроенным микрофоном.

У меня сердечный приступ, Чарли … ты знаешь … Я звонил тебе... Там есть адвокат. Леон Брэддок, в Элджине. Там есть бумажник. Под кроватью. Все остальное, что тебе нужно, также находится в разделе b…

Раздался последний щелчок, за которым последовала тишина. Он либо выключил его нарочно, либо ударил по маленькой кнопке ОСТАНОВКИ размахивающей рукой. Я был рад. Мне не нужно было слушать, как он страдает в своих последних муках.

Я закрыл глаза и сидел так некоторое время … Я не знаю, как долго. Может быть, минуту, может быть, три. Я помню, как однажды в темноте протянул руку, думая, что прикоснусь к Радар и найду то утешение, которое всегда приносили мне ее поглаживания. Но Радар здесь не было. Радар находилась ниже по склону в нормальном доме, где был нормальный задний двор без дыры в земле, без сумасшедшего колодца миров.

Что мне было делать? Что, во имя всего Святого?

Для начала я вынул кассету из аппарата и положил ее в карман. Это было опасная вещь, может быть, самая опасная вещь на земле... но только в том случае, если люди верили, что это нечто иное, чем бред старика, перенесшего сердечный приступ. Они, конечно, не поверят. Если только они …

Я встал на ноги, которые казались ненадежными, и пошел к задней двери. Я посмотрел на сарай, который мистер Боудич – гораздо более молодой мистер Боудич – построил над колодцем миров. Я долго смотрел на него. Если бы кто-то вошел туда …

Боже милостивый.

Я пошел домой.

Глава одиннадцатая

В ту ночь. Школьное оцепенение. Папа уходит. Колодец Миров. Другой. Старуха. Неприятный сюрприз.

1

— С тобой все в порядке, Чарли?

Я оторвал взгляд от книги, которую читал. Однако, я думал не о том, что читаю. Я бы сказал, что ничто не могло отвлечь меня от кассеты, которую я слушал на кухне мистера Боудича, той, что теперь была спрятана на верхней полке моего шкафа под стопкой старых футболок. Книга, которую я взял из спальни мистера Боудича, создавала свой собственный мир. Радар спала рядом со мной, время от времени издавая негромкий храп.

— А?

— Я спросил, все ли с тобой в порядке. Ты едва притронулся к ужину и весь вечер был как бы не в себе. Думаешь о мистере Боудиче?

— Ну, да. — Это была правда, хотя и не совсем та, о которой думал папа.

— Ты скучаешь по нему

— Я скучаю. Очень… -Я наклонился и погладил Радар по шее. Теперь моя собака. Моя собака, моя ответственность.

— Все в порядке. Так и должно быть. С тобой все будет в порядке на следующей неделе?

— Конечно, а что?

Он испустил такой терпеливый вздох, который, я думаю, могут испускать только папы.

— Послушай. Я рассказывал тебе об этом. Я думаю, ты думал о других вещах. Я уезжаю во вторник утром на четыре чудесных дня в северные леса. Это участие семинаре, но Линди выудил у меня согласие присоединиться. Множество семинаров по ответственности, которые будут просто в порядке вещей, и некоторые по проверке мошеннических претензий, что очень важно, особенно для фирмы, которая только встает на ноги.

— Как у тебя.

— Как у меня. Кроме того, связующие упражнения. — Он закатил глаза.

— А выпивка будет? — спросил я

— Будет много, но я пас. Ты справишься от себя?

— Конечно. — Предполагая, что я не заблудился в том, что, по словам мистера Боудича, было очень опасным городом, управляемым спящим богом.

Предполагая, что я вообще пойду.

— Со мной все будет в порядке. Если что-нибудь выяснится, я тебе позвоню.

— Ты улыбаешься. Что-то смешное?

— Только то, что мне больше не десять, папа. — На самом деле, что заставило меня улыбнуться, так это вопрос, есть ли в колодце миров сотовая связь. Я предполагал, что «Верайзон»[121] еще не осовила эту территорию.

— Уверен, что я ничем не могу тебе помочь?

Скажи ему, подумал я.

— Нет. Все хорошо. Что такое связующее упражнение?

— Я тебе покажу. Вставай. — Он встал сам. — Теперь встань позади меня.

Я положила книгу на стул и встала позади него.

— Мы должны доверять команде, — сказал папа. — Не то, чтобы у меня на самом деле была команда, поскольку это шоу одного актера, но я могу быть хорошим спортсменом. Мы лазаем по деревьям с...

— Деревья? Ты лазаешь по деревьям?

— На многих прошедших ретритах[122], иногда не совсем трезвый. С корректировщиком. Мы все это делали, кроме Вилли Дигана, у которого кардиостимулятор.

— Господи, папа.

— И мы сделаем это. — Он без предупреждения упал навзничь, его руки были свободно сцеплены на талии. Я больше не занимался спортом, но с моими рефлексами все было в порядке. Я легко поймал его и, посмотрев на него вверх ногами, увидел, что его глаза закрыты и он улыбается. Я любила его за эту улыбку. Я толкнул его, и он снова встал на ноги. Радар смотрела на нас. Она издала хриплый звук и снова опустила голову.

— Мне придется доверять тому, кто стоит за мной – вероятно, это будет Норм Ричардс, – но тебе я доверяю больше, Чарли. Мы связаны узами.

— Это здорово, папа, но не падай ни с каких деревьев. Забота об одном парне, который упал, — это мой предел. Теперь я могу почитать свою книгу?

— Давай. — Он поднял ее со стула и посмотрел на обложку. — Один из друзей мистера Боудича?

— Да.

— Я читал ее, когда был в твоем возрасте, может быть, даже моложе. Насколько я помню, Сумасшедший карнавал проходит в маленьком городке прямо здесь, в Иллинойсе.

— Шоу теней Кугера и Дарка «Пандемониум».

— Все, что я помню, это то, что там была слепая гадалка. Она была жуткой.

— Да, Пыльная Ведьма — это очень-жутко, все верно.

— Ты читай, а я буду смотреть телевизор и отключать свои мозги. Просто не создавай себе никаких кошмаров.

«Если я вообще засну», — подумал я.

2

Радар после приема нового лекарства могла подняться по лестнице, я вошел в маленькую гостиную, и она последовала за мной, уже чувствуя себя как дома в нашем доме. Я разделся до трусов, подложил под голову дополнительную подушку и продолжил читать. На записи мистер Боудич сказал, что на площади за дворцом были огромные солнечные часы, и они вращались, как карусель в романе Брэдбери, и в этом был секрет его долголетия. Солнечные часы позволили ему вернуться в свой дом достаточно молодым, чтобы выдать себя за собственного сына. В чем-то Порочном карусель могла сделать вас старше, когда она двигалась вперед, но моложе, когда она была в обратном направлении. А мистер Боудич сказал что-то еще или начал говорить. Я уверен, что он... неважно.

Начал ли он говорить, что Рэй Брэдбери почерпнул свою идею для карусели из солнечных часов в том, другом мире? Идея выиграть или потерять годы на карусели была безумной, но мысль о том, что уважаемый американский автор посетил это другое место, была еще более безумной. Правда? Брэдбери провел свое раннее детство в Уокигане, который находился менее чем в семидесяти милях от Сентри-Рест. Краткое ознакомление со статьей о Брэдбери в «Википедии» убедило меня, что это было просто совпадение, если только он не побывал в другом мире маленьким ребенком. Если бы существовал другой мир. Как бы то ни было, к тому времени, когда он был в моем возрасте, он жил в Лос-Анджелесе.

Я уверена, что он... неважно.

Я отметил место, до которого прочел, и положил книгу на пол. Я был почти уверен, что Уилл и Джим переживут свои приключения, но я предполагал, что они никогда больше не будут такими невинными. Дети не должны сталкиваться с ужасными вещами. Я знал это по собственному опыту.

Я встал и натянул штаны.

— Давай, Радар. Тебе нужно выйти и полить траву.

Она пошла достаточно охотно, совсем не хромая. Утром она снова будет хромать, но после небольшой тренировки ее передвижение выровняется. По крайней мере, так было до сих пор. Это продлилось бы недолго, если бы помощник ветеринара была права. Она сказала, что будет удивлена, если Радар доживет до Хэллоуина, а до него оставалось всего пять недель. На самом деле, немного меньше.

Радар обнюхала лужайку. Я посмотрел на звезды, выбирая Пояс Ориона и Большую Медведицу, этот старый резерв. По словам мистера Боудича, в том другом мире было две луны и созвездия, которых земные астрономы никогда не видели.

Это невозможно, ничего из этого.

И все же колодец был там. И ступеньки. И этот ужасный гребаный жук. Я видел все это.

Радар опустила задние лапы в свойственной ей изящной манере, а затем подошла ко мне в поисках лакомства. Я дал ей половину взятого с собой печенья и повел ее обратно внутрь. Я читал допоздна, а мой отец уже лег спать. Пришло время и мне сделать то же самое. Собака мистера Боудича – моя собака – плюхнулась на землю со вздохом и пуком, на самом деле не более чем чириканьем. Я выключил свет и уставился в темноту.

Расскажи папе все. Отведи его в сарай. Жук, которого подстрелил мистер Боудич, все еще будет там – во всяком случае, часть его, – и даже если он исчез, колодец будет там. Это тяжело, так что разделите нагрузку.

Сохранит ли мой отец эту тайну? Как бы я его ни любил, я не верил, что он это сделает. Или мог бы. В АА есть тысяча лозунгов и девизов, и один из них гласит: «Ты болен настолько, насколько больны твои секреты». Может ли он довериться Линди? Или надежный друг на работе? Его брат, мой дядя Боб?

Потом я вспомнил кое-что из школы, еще в шестом или седьмом классе. Американская история, мисс Гринфилд. Это была цитата из Бенджамина Франклина: «Трое могут хранить тайну, если двое из них мертвы.»

Можете ли вы себе представить, что произойдет, если люди узнают, что там, внизу, есть другой мир?

Это был вопрос мистера Боудича, и я думал, что знаю ответ. Каждый бы тянул одеяло на себя. «Кооптированный», — сказал бы мой хиппи-учитель истории. Дом на Сикамор-стрит, 1, станет сверхсекретным правительственным объектом. Насколько я знал, весь район будет очищен. И да, тогда начнется эксплуатация, и, если мистер Боудич прав, последствия могут быть ужасными.

Наконец я заснул, но мне приснилось, что я проснулся и что-то двигается под кроватью. Я знал, как во сне, что это было. Гигантский таракан. Тот, который укусил. Я проснулся рано утром, убежденный, что это правда. Но Радар бы залаяла, а она крепко спала, пробираясь сквозь какой-то свой непостижимый сон.

3

В воскресенье я отправился в дом мистера Боудича, чтобы сделать то, что собирался сделать накануне: начать уборку. Конечно, были некоторые вещи, которые я не мог сделать; порванные подушки и изрезанные обои должны были подождать. Там было много других вещей, но мне пришлось заниматься этим в два отдельных захода, потому что в первый раз я взял с собой Радар, и это было ошибкой.

Она ходила из комнаты в комнату внизу в поисках мистера Боудича. Она, казалось, не была расстроена вандализмом, но яростно лаяла на диван, только время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть на меня, как будто спрашивая, не глуп ли я. Разве я не мог понять, в чем дело? Кровать ее хозяина исчезла.

Я заставил ее последовать за мной на кухню и велел ей спуститься, но она не послушалась, только продолжала смотреть в сторону гостиной. Я предложил ей куриные чипсы, ее любимую эту закуску, но она уронила их на линолеум. Я решил, что мне придется отвезти ее домой и оставить с папой, но когда она увидела поводок, она побежала (очень ловко) через гостиную и вверх по лестнице. Я нашел ее в спальне мистера Боудича, свернувшуюся калачиком перед шкафом, на импровизированной кровати из одежды, сорванной с вешалок. Она казалась там в порядке, поэтому я вернулся вниз и начал убираться.

Около одиннадцати часов я услышал, как она стучит когтями по лестнице. Вид ее ранил мое сердце. Она не хромала, но двигалась медленно, опустив голову и опустив хвост. Она посмотрела на меня с выражением, ясным, как слова: «Где он?»

— Давай, девочка, — сказал я. — Давай вытащим тебя отсюда.

На этот раз она не протестовала против поводка.

4

Во второй половине дня я сделал все, что мог, на верхнем этаже. Маленький человечек в бейсболке «Уайт Сокс» и вельветовых штанах (если предположить, что это был он) не причинил никакого вреда на третьем этаже, по крайней мере, я этого не увидел. Я думал, он сосредоточил свое внимание на втором этаже... и на сейфе, как только нашел его. Он бы тоже следил за временем, зная, что похороны длятся недолго.

Я собрал свою одежду и сложил ее в небольшую кучку на верхней площадке лестницы, намереваясь отнести ее домой. Затем я принялся за спальню мистера Боудича, поправляя кровать (которая была перевернута), заново развешивая его одежду (на ходу заправляя карманы) и собирая набивку с подушек. Я был зол на мистера Пра-О-Ха–Ха за то, что казалось почти осквернением мертвых, но я не мог не думать о некоторых печальных вещах, которые я вытворял с Берти Бердом — собачье дерьмо на ветровых стеклах, петарды в почтовых ящиках, перевернутые мусорные баки, «ИИСУС ДРОЧИТ», нарисованный аэрозолем на стене здания методистской церкви Грейс. Нас ни разу не поймали, и все же я это сделал. Глядя на беспорядок, оставленный мистером Ха-Ха, и ненавидя его, я понял, что поймал себя на этом. Тогда я был таким же плохим, как маленький человечек со странной манерой ходить и говорить. В некотором смысле даже хуже. У маленького человечка, по крайней мере, был мотив: он искал золото. Человек-Птица и я были просто парой детей, которые трахались и облажались.

За исключением, конечно, Человека-Птицы и меня, которые никогда никого не убивали. Если я был прав, то мистер Ха-Ха так и сделал.

Один из книжных шкафов в спальне был перевернут. Я поставил его вертикально и начал расставлять книги по полкам. В самом низу стопки лежал тот научный том, который я видел на его тумбочке, вместе с романом Брэдбери, который я сейчас читал. Я поднял его и посмотрел на обложку: воронка, заполняющаяся звездами. «Истоки Фэнтези и его место в Мировой Матрице» – какой заголовок. И юнгианские перспективы в придачу. Я заглянул в указатель, чтобы посмотреть, есть ли там что-нибудь об истории Джека и Бобового стебля. Оказалось, что так оно и было. Я попытался прочитать его, а потом просто отсканировал. Это было все, что я ненавидел в том, что я считал «унылым» академическим письмом, полным слов за пять долларов и замученного синтаксиса. Может быть, это интеллектуальная лень с моей стороны, а может быть, и нет.

Насколько я мог разобрать, автор этой конкретной главы говорил, что на самом деле было две истории о бобовом стебле: кровожадный оригинал и очищенная версия, которую дети получили в одобренных мамой Маленьких Золотых книжках и полнометражном мультфильме. Кровожадный оригинал раздвоился (вот одно из ваших слов за пять долларов) на два мифических потока, один темный, а другой светлый. Темный был связан с радостями грабежа и убийства (как в случае с Джеком, рубящим бобовый стебель, и гигантом, которого раздавили). Первый из них имел отношение к тому, что автор назвал «эпистемологией витгенштейновских религиозных верований», и если вы знаете, что это значит, даже если просто знаете, где искать ответ, вы лучший человек, чем я.

Я поставил книгу на полку, вышел из комнаты, затем снова вернулся, чтобы посмотреть на обложку. Внутри было полно скучной прозы, сложносочиненных предложений, которые не давали глазу покоя, но обложка была немного лирической, такой же совершенной в своем роде, как стихотворение Уильяма Карлоса Уильямса о красной тачке[123]: воронка, наполняющаяся звездами.

5

В понедельник я пошел навестить свою старую подругу миссис Сильвиус в офисе и спросил ее, могу ли я взять во вторник свой, положенный раз в семестр, день общественных работ. Она наклонилась ко мне через стол и заговорила тихим, доверительным голосом.

— Неужели я чувствую запах мальчика, который хочет прогуливать уроки? Я спрашиваю только потому, что студентов просят уведомить об этом по крайней мере за неделю до того, как они начнут свой рабочий день. Это не требование, Чарли, а серьезное предложение.

— Нет, это настоящая сделка, — сказал я, серьезно глядя ей в глаза. Это был полезный прием, когда я говорил неправду, которому я научился у Берти Берда. — Я собираюсь обойти торговцев в центре города и предложить им взять под опеку А.

— Взять под опеку? — миссис Сильвиус невольно заинтересовалась.

— Ну, обычно это опека над шоссе, я занимался этим с «Кей Клаб»[124], но я хочу пойти дальше. Заинтересовать владельцев магазинов «Возьми под опеку — Парк» — на самом деле у нас их шесть, вы знаете – и «Возьми под опеку–Подземный переход» — так многие из них в ужасном состоянии, это действительно позор — может быть, даже «Возьми под опеку – Пустырь», если я смогу убедить...

— Я понимаю, к чему ты клонишь -. Она схватила бланк и что-то нацарапала на нем. — Отнеси это своим учителям, получи разрешение от всех, верни мне. — И, когда я уходил: «Чарли? Я все еще чувствую запах прогула. Я чувствую этот запах на всем твоем теле.

Я не совсем лгал о своем проекте общественных работ, но я скрывал правду о том, что мне нужен был выходной в школе, чтобы сделать это. На пятом уроке я пошел в библиотеку, взял буклет «Молодежной палаты Соединенных Штатов»[125], в котором были перечислены все торговцы в центре города, и отправил электронное письмо, просто изменив приветствия и названия различных проектов по кураторству, которые я придумал. Это заняло полчаса, и у меня осталось двадцать минут до звонка, объявляющего о смене занятий. Я вернулся к столу и спросил мисс Норман, есть ли у нее «Сказки братьев Гримм». Настоящей книги в библиотеке не было, поэтому она вручила мне кидл[126] с наклейкой «СОБСТВЕННОСТЬ ХИЛЛВЬЮ ХАЙ Димо» на обороте и дала мне одноразовый код для загрузки книги.

Я не читал ни одной сказки, только пробежал глазами содержание и бегло прочитал введение. Я был заинтересован (но не совсем удивлен), обнаружив, что у большинства из тех, что я знал с детства, были более темные версии. Оригинал «Златовласки и трех медведей» был устной сказкой, которая существовала с 1500-х годов, и в ней не было маленькой девочки по имени Златовласка. Главной героиней была мерзкая старуха, которая вторглась в дом медведей, практически сломала все их дерьмо, а затем выпрыгнула из окна и убежала в лес, хихикая. «Румпельштильцхен»[127] был еще хуже. В версии, которую я смутно помнил, старый Румпель в гневе улетел, когда девушка, которой было поручено превратить солому в золото, угадала его имя. В версии сказки братьев Гримм 1857 года он уперся одной ногой в землю, схватился за другую и разорвал себя на части. Я подумал, что это история ужасов, достойная франшизы «Пила».

Шестым уроком был курс продолжительностью в один семестр под названием «Америка сегодня». Я понятия не имел, о чем говорил мистер Масенсик; я думал о притворстве. Как, например, карусель в «Чем-то Порочном»[128] была похожа на солнечные часы в той стране Иных. «Секрет моего долголетия», — сказал мистер Боудич. Джек украл золото у великана; мистер Боудич также украл золото у... кого? Или что? Великан? Какой-то демон из криминального чтива по имени Гогмагог?

Как только мой разум пошел по этому пути, я повсюду увидел сходство. Моя мать погибла на мосту, перекинутом через реку Литтл-Румпл. А как насчет маленького человечка со смешным голосом? Разве не так в этой истории описывался Румпельштильцхен? А потом появился я. В скольких вымышленных историях фигурировал молодой герой (например, Джек), отправившийся на поиски в фантастическую страну? Или возьмем «Волшебника страны Оз», где торнадо унес маленькую девочку из Канзаса в мир ведьм и жевунов[129]. Я не была Дороти, и Радар не была Тотошкой, но…

— Чарльз, ты там что, заснул? Или, может быть, мой сладкозвучный голос загипнотизировал вас? Очаровал тебя?

Смех класса, большинство из которых не отличили бы сладкозвучного от писсуара в снегу.

— Нет, я прямо здесь.

— Тогда, может быть, вы выскажете нам свое взвешенное мнение по поводу расстрелов Филандо Кастилии[130] и Элтона Стерлинга[131] «синим на черном»?

— Хреново, — сказал я. Я все еще думал о своем, и это просто вырвалось у меня изо рта.

Мистер Масенсик одарил меня своей фирменной тонкой улыбкой, а затем сказал:

— Действительно, плохое дерьмо. Пожалуйста, не стесняйтесь снова войти в состояние транса, мистер Рид.

Он продолжил свою лекцию. Я попытался обратить на это внимание, но потом вспомнил кое-что из того, что сказала миссис Сильвиус, не фи-фи-фу-фум, я чувствую кровь англичанина, но все равно чувствую запах прогула. Я чувствую этот запах на всем твоем теле.

Конечно, совпадение – мой отец говорил, что если вы купили синюю машину, вы видите синие машины повсюду, – но после того, что я увидел в сарае, я не мог не удивляться. И кое-что еще. В фантастическом рассказе автор изобретал какой-нибудь способ, с помощью которого юный герой или героиня могли бы исследовать тот мир, о котором я начинал думать как о Другом. Автор мог бы, например, придумать мероприятие, которое его родитель или родители должны были посещать в течение нескольких дней, тем самым расчищая путь для юного героя, чтобы посетить другой мир, не провоцируя кучу вопросов, на которые он не мог ответить.

Совпадение, подумала я, когда прозвучал сигнал окончания урока и дети бросились к двери. Синдром Синей машины.

Только гигантский таракан не был синей машиной, как и те каменные ступени, уходящие в темноту.

Я заставил мистера Масенсика подписать мою квитанцию об общественных работах, и он одарил меня своей тонкой улыбкой.

— Плохое дерьмо, да?

— Простите, простите.

— На самом деле ты не ошибся.

Я сбежал по лестнице и направилась к своему шкафчику.

— Чарли?

Это была Арнетта Фримен, выглядевшая относительно великолепно в своих узких джинсах и топе-ракушке. С голубыми глазами и светлыми волосами до плеч Арнетта доказала, что белая Америка не так уж плоха. Годом ранее – когда я был более спортивным и, по крайней мере, немного прославился своим героизмом в «Индюшачьей лиге» – мы с Арнеттой провели несколько учебных занятий в ее семейной комнате на цокольном этаже. Кое-что было изучено, но гораздо больше было поцелуев.

— Эй, Арни, как дела?

— Не хочешь прийти сегодня вечером? Мы могли бы подготовиться к тесту по Гамлету.

Эти голубые глаза смотрят глубоко в мои карие.

— Я бы с удовольствием, но мой отец завтра уезжает на большую часть оставшейся недели по каким-то делам. Я лучше останусь дома.

— О, какашки. Это позор. — Она нежно прижала к груди две книги.

— Я мог бы в среду вечером. Если, конечно, ты не занята.

Она просияла.

— Это было бы фантастически. — Она взяла мою руку и положила ее себе на талию. — Я спрошу тебя о Полонии, и, может быть, ты сможешь проверить моего Фортинбраса.

Она чмокнула меня в щеку, а затем ушла, поворачиваясь задом так, что это было, ну, завораживающе. Впервые после посещения библиотеки я не думал о реальных параллелях с выдуманными. Мои мысли были заняты только Арнеттой Фримен.

6

Мой папа ушел рано утром во вторник, неся свою дорожную сумку и одетый в свою одежду «Я собираюсь в лес»: вельветовые брюки, фланелевую рубашку, шапку с медведями. Через плечо у него было перекинуто пончо.

— В прогнозе дождь, — сказал он. — Это отменит любое лазание по деревьям, о чем я не сожалею.

— Содовая в час коктейля, верно?

Он ухмыльнулся.

— Может быть, с ломтиком лайма. Не волнуйся, малышка. Линди будет там, и я останусь с ним. Позаботьтесь о своей собаке. Она снова хромает.

— Я знаю.

Он быстро обнял меня одной рукой и поцеловал в челюсть. Когда он сдал назад по подъездной дорожке, я поднял руку в жесте остановки и подбежал к окну со стороны водителя. Он опустил его.

— Я что-то забыл? — спросил он.

— Нет, это я забыл. — Я наклонился, обнял его за шею и поцеловал в щеку.

Он озадаченно улыбнулся мне.

— Что это было?

— Я просто люблю тебя. Вот и все.

— Я тоже, Чарли. Он потрепал меня по щеке, выехал задом на улицу и помчался к чертову мосту. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду.

Я думаю, что в глубине души он что-то знал.

7

Я вывел Радар на задний двор. Наш двор был невелик по сравнению с акром с лишком мистера Боудича, но он был достаточно большим, чтобы дать Радару немного места для разминки. Что она в конце концов и сделала, но я знал, что ее время подходит к концу. Если я и мог что-то для нее сделать, то это должно было произойти как можно скорее. Мы вернулись в дом, и я дал ей несколько ложек мясного рулета, оставшегося со вчерашнего вечера, спрятав в нем лишнюю таблетку. Она проглотила его, а затем свернулась калачиком на ковре в гостиной, место, которое она уже застолбила за собой. Я потрепал ее за ушами, что всегда заставляло ее закрывать глаза и улыбаться.

— Мне нужно кое-что проверить, — сказал я. — Будь хорошей девочкой. Я вернусь, как только смогу, хорошо? Старайся не гадить в доме, но если придется, делай это где-нибудь, где будет легко убраться.

Она пару раз хлопнула хвостом по ковру. Для меня этого было достаточно. Я подъехал на велосипеде к номеру 1, высматривая забавного маленького человечка с забавной манерой ходить и говорить. Я никого не видел, даже миссис Ричленд.

Я вошел, поднялся наверх, открыл сейф и застегнул пояс с оружием на талии. Я не чувствовал себя стрелком, несмотря на причудливые раковины и галстуки; я чувствовал себя испуганным ребенком. Если я поскользнусь на этой винтовой лестнице и упаду, сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь найдет меня? Может быть, никогда. И если бы они это сделали, что еще они нашли бы? На пленке мистер Боудич сказал, что то, что он мне оставляет, было не подарком, а бременем. Тогда я не до конца понимал это, но когда я достал фонарик из кухонного шкафа и засунул длинный ствол в задний карман джинсов, я точно понял. Я вышел к сараю, надеясь, что доберусь до подножия этих ступеней и найду не коридор, ведущий в какой-то другой мир, а только груду блоков и грязную лужу грунтовых вод.

И никаких больших тараканов. Мне все равно, безвредны они или нет, никаких тараканов.

Я зашел в сарай, посветил вокруг и увидел, что таракан, которого подстрелил мистер Боудич, превратился в темно-серую лужицу слизи. Когда я направил на него луч фонарика, одна из пластин на том, что осталось от его спины, соскользнула, заставив меня подпрыгнуть.

Я включил освещение на батарейках, подошел к доскам и блокам, закрывающим колодец, и посветил фонариком в одну из шестидюймовых щелей. Я не видел ничего, кроме ступеней, уходящих вниз, в темноту. Ничто не двигалось. Не было слышно никаких шуршащих звуков. Это меня не успокоило; я вспомнил строчку из дюжины дешевых фильмов ужасов, может быть, из сотни: мне это не нравится. Здесь слишком тихо.

Будь благоразумен, тишина — это хорошо, сказал я себе, но, глядя в эту каменную яму, эта идея не казалась такой уж здравой.

Я понимал, что если буду долго колебаться, то отступлю, и мне будет в два раза труднее снова зайти так далеко. Поэтому я снова сунул фонарик в задний карман и убрал с досок цементные блоки. Я отодвинул доски в сторону. Затем я сел на край колодца, поставив ноги на третью ступеньку. Я подождал, пока мое сердце успокоится (немного), затем встал на эту ступеньку, говоря себе, что для моих ног достаточно места. Это было не совсем так. Я вытер пот со лба и сказал себе, что все будет хорошо. В это я точно не верил.

Но я начал спускаться.

8

Сто восемьдесят пять каменных ступеней разной высоты, сказал мистер Боудич, и я пересчитал их, спускаясь. Я двигался очень медленно, прислонившись спиной к изогнутой каменной стене, лицом к обрыву. Камни были грубыми и влажными. Я держал фонарик направленным на свои ноги. Разной высоты. Я не хотел спотыкаться. Споткнись, и мне конец.

На девяностом номере, не пройдя и половины пути, я услышал под собой шорох. Я раздумывал, не направить ли свой фонарь на звук, и почти решил этого не делать. Если бы я спугнул колонию гигантских летучих мышей, и они разлетелись бы вокруг меня, я, вероятно, упал бы.

Это была хорошая логика, но страх был сильнее. Я немного высунулся из стены, посветил фонариком вдоль нисходящего изгиба ступеней и увидел что-то черное, скорчившееся двумя десятками ступеней ниже. Когда мой свет упал на него, у меня было достаточно времени, чтобы увидеть, что это был один из гигантских тараканов, прежде чем он убежал, скрывшись в темноте.

Я сделал несколько глубоких вдохов, сказал себе, что со мной все в порядке, не поверил в это и пошел дальше. Мне потребовалось девять или десять минут, чтобы добраться до дна, потому что я двигался очень медленно. Это казалось еще длиннее. Время от времени я поднимал глаза, и мне было не особенно приятно видеть, как круг, освещенный лампочками от батареи, становится все меньше и меньше. Я был глубоко в земле и уходил все глубже.

Я достиг дна на сто восемьдесят пятой ступеньке. Пол представлял собой утрамбованную землю, как и сказал мистер Боудич, и было несколько блоков, упавших со стены, вероятно, с самого верха, где мороз и оттепель сначала разрыхлили их, а затем выдавили наружу. Мистер Боудич ухватился за трещину в одном из промежутков, из которых выпал блок, и это спасло ему жизнь. Куча упавших блоков была испещрена черными прожилками, которые, как я догадался, были тараканьим дерьмом.

Коридор был там. Я перешагнул через блоки и вошел в него. Мистер Боудич был прав, он был таким высоким, что я даже не подумал пригнуть голову. Теперь я мог слышать больше шорохов впереди и догадался, что это были летучие мыши, о которых предупреждал меня мистер Боудич. Мне не нравились летучие мыши – они переносят микробы, иногда бешенство, – но они не внушают мне такого ужаса, как мистеру Боудичу. Идя на их звук, я был более любопытен, чем кто-либо еще. Эти короткие изогнутые ступеньки (разной высоты), сопровождающие падение, вызвали у меня страх, но теперь я был на твердой земле, и это было гораздо лучше. Конечно, надо мной были тысячи тонн камня и почвы, но этот коридор был здесь долгое время, и я не думал, что он выберет именно этот момент, чтобы обрушиться и похоронить меня. Мне также не нужно было бояться быть похороненным заживо; если бы крыша, так сказать, обрушилась, я был бы убит мгновенно.

Веселый выбор, подумал я.

Веселым я не был, но мой страх сменялся – по крайней мере, затмевался – возбуждением. Если мистер Боудич говорил правду, то недалеко впереди меня ждал другой мир. Зайдя так далеко, я хотел увидеть его. Золото было самым незначительным из поводов увидеть этот мир.

Земляной пол сменился каменным. К булыжникам, на самом деле, как в старых фильмах на TCM о Лондоне в девятнадцатом веке. Теперь шорох раздавался прямо у меня над головой, и я выключил свет. Кромешная тьма снова заставила меня испугаться, но я не хотел оказаться в облаке летучих мышей. Насколько я знал, они могли быть летучими мышами-вампирами. Маловероятно в Иллинойсе... За исключением того, что на самом деле я больше не был в Иллинойсе, не так ли?

Мистер Боудич сказал, что я прошел по меньшей мере милю, поэтому я считал шаги, пока не сбился со счета. По крайней мере, я не боялся, что мой фонарик выйдет из строя, если он мне снова понадобится; батарейки в длинноствольном фонарике были свежими. Я продолжал ждать рассвета, всегда прислушиваясь к мягкому порханию над головой. Были ли летучие мыши действительно такими же большими, как канюки-индюки? Я не хотел этого знать.

Наконец я увидел свет – яркую искру, как и сказал мистер Боудич. Я пошел дальше, и искра превратилась в кружок, достаточно яркий, чтобы оставлять остаточное изображение на моих глазах каждый раз, когда я закрывал их. Я совсем забыл о легкомыслии, о котором говорил мистер Боудич, но когда меня осенило, я точно понял, о чем он говорил.

Однажды, когда мне было лет десять или около того, мы с Берти Бердом сделали себе гипервентиляцию[132], а потом крепко обнялись, чтобы посмотреть, не потеряем ли мы сознание, как утверждал один друг Берти. Никто из нас этого не сделал, но я весь поплыл и упал на задницу, как в замедленной съемке. Это было похоже на то. Я продолжал идти, но чувствовал себя как воздушный шар с гелием, подпрыгивающий над моим собственным телом, и если бы веревка лопнула, я бы просто уплыл.

Потом это прошло, как и сказал мистер Боудич. Он сказал, что есть граница, и на этом все. Я оставил «Покой часового» позади. И Иллинойс. И Америка. Я был в Другом.

Я добрался до отверстия и увидел, что потолок над головой теперь был земляным, с тонкими усиками корней, свисающими вниз. Я нырнул под несколько нависающих виноградных лоз и вышел на пологий склон холма. Небо было серым, но поле — ярко-красным. Маки раскинулись великолепным покрывалом, простиравшимся влево и вправо, насколько я мог видеть. Тропинка вела сквозь цветы к дороге. На дальней стороне дороги еще больше маков тянулось примерно на милю к густому лесу, заставляя меня думать о лесах, которые когда-то росли в моем пригородном городке. Тропинка была еле заметна, но дорога — нет. Она была грунтовой, но широкой, не колея, а магистраль. Там, где тропинка соединялась с дорогой, стоял аккуратный маленький коттедж, из каменной трубы которого поднимался дым. Там были бельевые веревки с подвешенными на них вещами, которые не были одеждой. Я не мог разобрать, что это было.

Я посмотрел на далекий горизонт и увидел очертания большого города. Дневной свет туманно отражался от его самых высоких башен, как будто они были сделаны из стекла. Зеленое стекло. Я читал «Волшебника страны Оз» и видел фильм, и я узнал Изумрудный город, когда увидел его.

9

Тропинка, ведущая к дороге и коттеджу, была длиной около полумили. Я дважды останавливался, один раз, чтобы оглянуться на дыру в склоне холма – она выглядела как вход в маленькую пещеру, с этими виноградными лозами, свисающими над входом, – и один раз, чтобы посмотреть на свой мобильный телефон. Я ожидал сообщения ОБ ОТКАЗЕ В ОБСЛУЖИВАНИИ, но даже его не получил. Мой айфон вообще не включался. Это был просто прямоугольник из черного стекла, который здесь пригодился бы в качестве пресс-папье, но ни для чего другого.

Я не помню, чтобы чувствовал себя ошеломленным или пораженным, даже при виде этих стеклянных шпилей. Я не сомневался в своих чувствах. Я мог видеть серое небо над головой, низкие облака, которые предполагали, что дождь не за горами. Я слышал, как что-то растущее шуршит у меня под ногами, пока я шел по узкой тропинке. Когда я спускался с холма, большинство зданий города исчезли из виду; я мог видеть только три самых высоких шпиля. Я попытался угадать, как далеко это было, и не смог. Тридцать миль? Сорок?

Лучше всего пахли маки, похожие на какао, ваниль и вишню. Если не считать того, что я уткнулсяь лицом в мамины волосы, чтобы вдохнуть ее аромат, когда была маленькой, это был самый восхитительный аромат, который когда-либо украшал мои обоняния. Руки опущены. Я надеялся, что дождь прекратится, но не потому, что не хотел промокнуть. Я знал, что дождь усилит этот запах, и его красота может убить меня. (Я преувеличиваю, но не так сильно, как вы могли бы подумать.) Я не видел кроликов, больших или маленьких, но я слышал, как они прыгают по траве и цветам, а однажды, на несколько секунд, я увидел высокие уши. Еще было слышно стрекотание сверчков, и я подумал, не большие ли они, как тараканы и летучие мыши.

Когда я приблизился к задней части коттеджа – деревянные стены, соломенная крыша – я остановился, ошеломленный тем, что теперь мог разглядеть. На перекрещивающихся веревках позади коттеджа и по обе стороны от него висели ботинки. Деревянные, парусиновые, сандалии, тапочки. Одна линия прогнулась под тяжестью замшевого ботинка с серебряными пряжками. Был ли это семимильный бутс, как в старых сказках? Мне это определенно показалось похожим на одно из них. Я подошел ближе и протянул руку, чтобы дотронуться до него. Она была мягкой, как масло, и гладкой, как атлас. Создан для дороги, подумал я. Создан для Кота в сапогах. Где же другой?

Словно вызванная этой мыслью, задняя дверь коттеджа открылась, и оттуда вышла женщина со вторым ботинком в руке, пряжки которого поблескивали в мягком свете этого белоснежного дня. Я знал, что она женщина, потому что на ней было розовое платье и красные туфли, а также потому, что пышная грудь выпирала из лифа платья, но ее кожа была грифельно-серой, а лицо жестоко деформировано. Это было так, как если бы ее черты были нарисованы углем, и какое-то злое божество потерло по ним свою руку, размазывая и размывая их почти до неузнаваемости. Ее глаза превратились в щелочки, как и ноздри. Ее рот представлял собой безгубый полумесяц. Она заговорила со мной, но я не мог разобрать, что она говорила. Я думаю, что ее голосовые связки были такими же размытыми, как и ее лицо. Но безгубый полумесяц безошибочно был улыбкой, и было ощущение – вибрация, если хотите, – которое говорило, что мне абсолютно нечего ее бояться.

— Хизз, хизз! Аззи? Эрн? — Она дотронулась до ботинка, висевшего на веревке.

— Да, очень мило, — сказал я. — Ты меня понимаешь?

Она кивнула, а затем сделала жест, который я хорошо знал: круг из большого и указательного пальцев, что означает «о'кей-доки» почти во всем мире. (За исключением, я полагаю, некоторых редких случаев, когда имбецилы демонстрируют это, чтобы означать, что правят белые.) Она издала еще несколько шипящих звуков, а затем указала на мои теннисные туфли.

— Что?

Она сорвала ботинок с веревки, где он удерживался двумя деревянными прищепками, старомодными, у которых нет пружин. Держа ботинки в одной руке, другой она указала на мои теннисные туфли. Затем вернулась к ботинкам.

Может быть, спрашивал, не хочу ли я их поменяться.

— Я испытываю искушение, но они мне подходят по размеру.

Она пожала плечами и повесила оба ботинка на вешалку. Другие туфли – и единственная зеленая атласная туфелька с загнутым носком, как у калифа, — качались и поворачивались на неуверенном ветру. Глядя на это почти стертое лицо, я почувствовал легкое головокружение. Я продолжал пытаться увидеть ее черты такими, какими они были раньше. И мне это почти удалось.

Она подошла ближе ко мне и понюхала мою рубашку своим узким носиком. Затем она подняла руки к плечам и замахала ими в воздухе.

— Я этого не понимаю.

Она подпрыгнула на ногах и издала звук, который, если добавить к тому, как она обнюхала меня, прояснил ситуацию.

— Вы имеете в виду Радар?

Она кивнула достаточно энергично, чтобы ее редеющие каштановые волосы взметнулись. Она издала звук «жужж-жужж-жужж», который, я думаю, был ближе всего к «гав-гав-гав».

— Она у меня дома.

Она кивнула и положила руку на грудь над сердцем.

— Если ты имеешь в виду, что любишь ее, то я тоже, — сказал я. — Когда вы видели ее в последний раз?

Продавщица обуви посмотрела на небо, казалось, что-то прикидывая, затем пожала плечами.

--Лон.

— Если ты имеешь в виду долго, то, должно быть, так оно и было, потому что она уже старая. В настоящее время она не слишком сильно подпрыгивает. Но мистер Боудич... Вы знали его? Если вы знаете Радар, вы должны были знать мистера Боудича.»

Она кивнула с той же энергией, и остатки ее рта приподнялись в другой улыбке. У нее было всего несколько зубов, но те, что я мог видеть, были поразительно белыми на фоне ее серой кожи.

— Арийец.

— Эдриан? Эдриан Боудич?

Она кивнула так сильно, что едва не вывихнула шею.

— Но вы не знаете, как давно он был здесь?

Она посмотрела на небо, затем покачала головой.

— Радар тогда был молода?

— Ху-хи.

— Щенок?

Снова кивание.

Она взяла меня за руку и потащила за угол. (Мне пришлось нырнуть под другой ряд болтающихся ботинок, чтобы не быть не зацепиться за веревку.) Вон там был клочок земли, который был прекопан и разгребен, как будто она собиралась что-то посадить. Там же стояла маленькая ветхая тележка, опирающаяся на пару длинных деревянных ручек. Внутри лежали два холщовых мешка, из которых торчали зеленые штуковины. Она опустилась на колени и жестом попросила меня сделать то же самое.

Так мы смотрели друг на друга. Ее палец двигался очень медленно и нерешительно, когда она писала в грязи. Она сделала паузу раз или два, я думаю, вспоминая, что было дальше, затем продолжила.

— ш гуд лиф

А затем, после более продолжительной паузы:

— ?

Я задумался над этим и покачал головой. Женщина встала на четвереньки и снова издала свой вариант лая. Тогда я понял это.

— Да, — сказал я. — У нее была очень хорошая жизнь. Но теперь она старая, как я уже сказал. И у нее не... не все так хорошо.

Тогда это настигло меня. Не только Радар и не только мистер Боудич, но и все остальное. Дар, который был бременем, которое я должен был нести. Разлагающихся тараканов и то, что дом под номером 1 «Сикамор» был разорван на части, вероятно, человеком, убившим мистера Генриха. Чистым безумием быть здесь, стоя на коленях в грязи с почти безликой женщиной, которая собирала обувь и развешивала ее на перекрещивающихся бельевых веревках. Но прежде всего это была Радар. Думая о том, как она иногда с трудом вставала утром или после дневного сна. О том, как она иногда не съедала всю свою еду, а потом бросала на меня взгляд, который говорил: «Я знаю, что должна этого съесть, но я не могу». Я начал плакать.

Продавщица обуви обняла меня за плечи и прижала к себе.

— О'кей, — сказала она. Затем, сделав над собой усилие, она полностью прояснила ситуацию. -Хорошо.

Я обнял ее в ответ. От нее исходил запах, слабый, но приятный. Я понял, что это был запах маков. Я выплакал это большими влажными рыданиями, и она обняла меня, похлопывая по спине. Когда я отстранился, она не плакала – возможно, она и не могла, – но полумесяц ее рта был повернут вниз, а не вверх. Я вытер лицо рукавом и спросил, научил ли ее мистер Боудич писать или она уже знает, как это делается.

Она положила свой серый большой палец рядом с двумя первыми пальцами, которые были как бы склеены.

— Он тебя немного научил?

Она кивнула, затем снова что-то написала на земле.

— френс

— Он тоже был моим другом. Он скончался.

Она склонила голову набок, пряди волос упали на плечи ее платья.

— Умер.

Она прикрыла свои щелевидные глаза — самое чистое выражение горя, какое я когда-либо видел. Затем она еще раз обняла меня. Она отпустила его, указала на обувь на ближайшей полке и покачала головой.

— Нет, — согласился я. — Обувь ему не понадобится. Больше нет.

Она сделала жест в сторону рта и принялась жевать, что было довольно ужасно. Затем она указала на коттедж.

— Если ты спрашиваешь, хочу ли я есть, спасибо, но я не могу. Мне нужно вернуться. Может быть, в другой раз. Скоро. Я принесу Радар, если смогу. Перед смертью мистер Боудич сказал, что есть способ снова сделать ее молодой. Я знаю, это звучит безумно, но он сказал, что это сработало для него. Это большие солнечные часы. Там. — Я указал в сторону города.

Ее глаза-щелочки на самом деле немного расширились, а рот открылся почти в форме буквы «О». Она прижала руки к своим серым щекам, выглядя как на той знаменитой фотографии с кричащей женщиной[133]. Она снова наклонилась к земле и смела то, что написала. На этот раз она писала быстрее, и, возможно, это было слово, которое она часто использовала, потому что написание было правильным. -опасность

— Я знаю. Я буду осторожен.

Она приложила свои расплавленные пальцы к своему полустертому рту в жесте «шшш».

— Да. Там нужно вести себя тихо. Он и мне это сказал. Мэм, как вас зовут? Не могли бы вы назвать мне свое имя?

Она нетерпеливо покачала головой и указала на свой рот.

— Тебе трудно говорить ясно.

Она кивнула и что-то написала на земле. — Дири. Она посмотрела на него, покачала головой, смахнула его, попробовала снова. ДОРА.

Я спросил, не прозвище ли это — Дири. По крайней мере, я пытался, но прозвище не слетало с моих губ. Это не было так, как если бы я забыл это; я просто не мог этого сказать. Я сдался и спросил: «Дора, Дори, мистер Боудич назвал тебя по-дружески?»

Она кивнула и встала, отряхивая руки. Я тоже встал.

— Было очень приятно познакомиться с тобой, Дора. Я не знал ее достаточно хорошо, чтобы называть ее Дири, но я понял, почему мистер Боудич так поступил. У нее было доброе сердце.

Она кивнула, похлопала меня по груди, потом по своей. Я думаю, чтобы показать, что мы симпатизируем друг другу. Френс. Полумесяц ее рта снова приподнялся, и она подпрыгнула на своих красных туфлях, как, я полагаю, могла бы подпрыгивать Радар до того, как ее суставы стали такими болезненными.

— Да, я приведу ее, если смогу. Если она в состоянии. И я отведу ее к солнечным часам, если смогу. — Хотя я понятия не имел, как это сделать.

Она указала на меня, затем мягко похлопала руками в воздухе ладонями вниз. Я не уверен, но думаю, это означало «будь осторожен».

— Я так и сделаю. Спасибо тебе за твою доброту, Дора.

Я повернулся к тропинке, но она схватила меня за рубашку и потащила к задней двери своего маленького жилища.

— Я действительно не могу...

Она кивнула, чтобы сказать, что понимает, что я не могу остаться на ужин, но продолжала тянуть. У задней двери она указала наверх. Что-то было вырезано на перемычке, выше, чем Дора могла дотянуться. Это были его инициалы: АБ. Его подлинные инициалы.

Тогда у меня появилась идея, которая возникла из-за моей неспособности произнести слово «прозвище». Я указал на инициалы и сказал: «Это...» В моем сознании был потрясающий соус, самый глупый жаргонный термин, который я мог придумать, но хороший тестовый пример.

Я не мог выдавить это изо рта. Это просто не приходило.

Дора смотрела на меня.

— Потрясающе, — сказал я. — Это потрясающе.

10

Я взобрался на холм, нырнул под свисающие виноградные лозы и пошел обратно по проходу. Ощущение слабости, потусторонности приходило и уходило. Над головой шуршали летучие мыши, но я был слишком поглощен тем, что только что произошло, чтобы обращать на звук много внимания, и я глупо включил фонарик, чтобы посмотреть, сколько еще мне нужно пройти. Они не все улетели, но пара улетела, и я увидел их в луче света. Они были большими, все в порядке. Огромные. Я шел в темноте, вытянув одну руку, чтобы отбиться от них, если они будут лететь в мою сторону, но они этого не сделали. Если там и были большие тараканы, я их не слышал.

Я не смог произнести прозвище. Я не смог сказать «Амезинсонгс» [134]. Смогу ли я сказать «вайзенхаймер», «бутерброд с костяшками пальцев» или «Эй, ты спятил, братан»? Я так не думал. Я не был уверен, что знаю, что означает эта неспособность, но я был почти уверен. Я думал, что Дора поняла меня, потому что она понимала английский ... Но что, если она поняла меня, потому что я говорил на ее языке? Тот, где не существовало таких слов, как прозвище и потрясающий соус?

Когда булыжники кончились и началась грязь, я почувствовал, что можно снова включить свет, хотя и держал его направленным на пол. Мистер Боудич сказал, что между тем местом, где кончалась булыжная мостовая, и начинались ступени, было четверть мили; он даже утверждал, что измерил это расстояние. На этот раз я не сбился со счета своих шагов и как раз дошел до пятисот пятидесяти, когда увидел ступеньки. Далеко вверху, в верхней части колодца, я мог видеть свет от установленных им ламп с батарейным питанием.

Я карабкался с большей уверенностью, чем спускался, но по-прежнему крепко прижимался правым плечом к стене. Я выбрался без происшествий и наклонился, чтобы надвинуть вторую доску на верхнюю часть колодца, когда что-то круглое и очень твердое уперлось мне в затылок. Я замер.

— Правильно, оставайся милым и неподвижным, и у нас не будет проблем. Я скажу тебе, когда двигаться. — Было очень легко представить себе этот легкий певучий голос, говорящий: — Что ты мне дашь, если я превращу твою соломинку в золото?

— Я не хочу стрелять в тебя, малыш. И я этого не сделаю, если получу то, за чем пришел. — А потом он добавил, не как смех, а как слова в книге: -Ха-ха.

Глава двенадцатая

Кристофер Полли. Рассыпанное золото. Не очень приятно. Подготовка.

1

Я не могу вспомнить, что я чувствовал в тот момент. Однако я помню, что я подумал: «Румпельштильцхен целится мне в затылок.»

— Что там внизу? — спросил он.

— Что?

— Ты слышал меня. Ты был в этой дыре долгое время, я уже начал думать, что ты погиб, так что же там внизу?

Теперь пришла другая мысль: Он не знает. Никто не знает.

— Насосное оборудование -. Это было первое, что пришло мне в голову.

— Насосное оборудование? Насосное оборудование? Вот в чем дело, ха-ха?

— Да. В противном случае все затопит на заднем дворе, когда пойдет дождь. И вода потечет на улицу. — Мозги включились в работу. — Оно старое. Я проверял, не нужно ли мне пригласить сюда кого-нибудь из города, чтобы посмотреть на него. Вы знаете кого-нибудь из Водного Депар…

— Чушь собачья. Ха-ха. Что там на самом деле внизу? Там, внизу, есть золото?

— Нет. Просто механизмы.

— Не оборачивайся, малыш, это было бы неразумно. Нисколько. Ты спустился туда с огромным револьвером, ха-ха, чтобы проверить водяной насос?

— Крысы, — сказал я. Во рту у меня было очень сухо. — Я подумал, что там могут быть крысы.

— Чушь собачья, полная чушь. Что это там такое? Насосное оборудование? Не двигайся, просто посмотри направо.

Я посмотрел и увидел разлагающийся труп большого таракана, которого застрелил мистер Боудич. Осталось не так уж много.

Даже такая глупая выдумка, которая пришла мне в голову, меня подвела, поэтому я сказал, что не знаю, а человеку, которого я считал Румпельштильцхеном, на самом деле было все равно. Он не сводил глаз с меня.

— Не бери в голову. А сейчас давайте проверим сейф старика. Может быть, мы проверим насосное оборудование позже. В дом, малыш. И если ты будешь издавать хоть какой-нибудь шум по дороге, я снесу тебе голову. Но сначала я хочу, чтобы ты отстегнул стреляющее железо, партнер, ха-ха, и бросил его.

Я начал наклоняться, намереваясь развязать узлы, удерживающие стяжки. Пистолет снова уперся мне в голову, и сильно.

— Разве я говорил тебе наклониться? Нет. Просто расстегни ремень.

Я расстегнул его. Кобура ударилась о мое колено и перевернулась. Пистолет выпал на пол сарая.

— Теперь ты можешь снова застегнуть ремень. Хороший ремень, ха-ха.

(На этом этапе я собираюсь прекратить большую часть ха-ха-ха дерьма, потому что он говорил это все время, как своего рода словесную пунктуацию. Просто позвольте мне добавить, что это было очень похоже на Румпельштильцхена. То есть жутковато.)

— А теперь повернись.

Я повернулся, и он повернулся вместе со мной. Мы были как фигурки в музыкальной шкатулке.

— Помедленнее, парень. Медленно.

Я вышел из сарая. Он шел со мной. В другом мире было пасмурно, но здесь было солнечно. Я мог видеть наши тени, его с вытянутой рукой с пистолетом в его руке у моего темени. Мои мозги сумели переключиться с низкой передачи на вторую, но я был далек от третьей. Меня обложили мешками с песком, хорошо и пристойно.

Мы поднялись по ступенькам заднего крыльца. Я отпер дверь, и мы вошли на кухню. Я помню, как думал обо всех тех случаях, когда я был здесь, никогда не подозревая, как скоро я войду в последний раз. Потому что он собирался убить меня.

Вот только он не мог. Я не мог позволить ему. Я подумал о том, что люди узнают о колодце миров, и понял, что не могу ему этого позволить. Я подумал о городских копах, команде спецназа полиции штата или армейских парнях, наводнивших маленький дворик обувщицы, сорвавших ее перекрещивающиеся веревки и оставивших ее обувь в грязи, напугав ее, и понял, что не могу этого позволить. Я подумал о тех парнях, которые ворвались бы в заброшенный город и разбудили то, что там спало, и понял, что не могу этого позволить. Только я не мог его остановить. Это была шутка надо мной.

Ха-ха.

2

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, я впереди, а Румпель-гребаный-ходулочник[135] за мной. Я подумал о том, чтобы внезапно сделать выпад назад на полпути вверх и сбить его с ног, но не стал пытаться. Это могло бы сработать, но, вероятнее, что я был бы мертв, если бы моя попытка не удалась. Если бы Радар была здесь, она бы попыталась напасть на Румпеля, старая или нет, и, скорее всего, была бы уже мертва.

— В спальню, парень. Ту, в которой сейф.

Я вошел в спальню мистера Боудича.

— Ты убил мистера Хайнриха, верно?

— Что? Это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал. Они поймали парня, который это сделал.

Я не стал развивать эту тему. Я знал, он знал, и он знал, что я знал. Я знал и другие вещи. Во-первых, если я заявлю, что не знаю код от сейфа, и буду упорствовать, он убьет меня. Номер два был вариацией номера один.

— Открой шкаф, малыш.

Я открыла шкаф. Пустая кобура хлопала по моему бедру. Я оказался никаким стрелком.

— Теперь открой сейф.

— Если я это сделаю, ты убьешь меня.

Наступила минута молчания, пока он переваривал эту самоочевидную истину. Потом он сказал:

— Нет, я не буду. Я просто свяжу тебя, ха-ха.

Ха-ха был совершенно прав, потому что как он собирался этого добиться? Миссис Ричленд сказала, что он был маленьким мужчиной, ее роста, что означало примерно пять футов четыре дюйма. Я был на фут выше, и атлетическое телосложение благодаря работе по дому и езде на велосипеде. Связать меня без сообщника, который бы ему помогал, было невозможно.

— Ты сделаешь это? Правда? — Я заставил свой голос дрожать, что, поверьте мне, не было проблемой.

— Да! А теперь открой сейф!

— Ты обещаешь?

— Верно, старина бобо. А теперь открой его, или я всажу пулю тебе в колено, и ты никогда больше не станцуешь танго, ха-ха.

— Ладно. Только при условии, что ты действительно пообещаешь не убивать меня.

— Уже спросили и ответили, как говорят в суде. Открой сейф!

Наряду со всем остальным, ради чего я должен был жить, я не мог допустить, чтобы этот мелодичный голос был последним, что я услышал. Я просто не мог.

— Хорошо.

Я опустился на колени перед сейфом. Я думал, что он собирается убить меня, и я не могу позволить ему убить меня, и я не позволю ему убить меня.

Из-за Радар.

Из-за женщины-обувщицы.

И из-за мистера Боудича, который взвалил на меня ношу, потому что больше просто некому было нести.

Я успокоился.

— Здесь довольно много золота, — сказал я. — Я не знаю, где он его взял, но это потрясающе. Он годами оплачивал им свои счета.

— Прекрати болтать и открой сейф! — Затем, как будто он ничего не мог с собой поделать: -Сколько?

— Чувак, я не знаю. Может быть на миллион долларов. Оно в таком тяжелом ведре, что я даже не могу его поднять.

Я понятия не имел, как поменяться ролями с этим маленьким ублюдком. Если бы мы были лицом к лицу, может быть. Не с дулом пистолета менее чем в дюйме от моего затылка. Но как только я добрался до университетского уровня в спорте, которым занимался, я научился отключать свои мозги во время игры и позволять своему телу брать верх. Я должен был сделать это сейчас. Другого выхода не было. Иногда в футбольных матчах, когда мы отставали, особенно на выездных играх, где сотни людей насмехались над нами, я сосредотачивался на квотербеке[136] соперника и говорил себе, что он мерзкий сукин сын, и я собираюсь не просто уволить его, но и расплющить его на хрен. Это срабатывало, если парень был шоуменом, который показывал вам свое злорадное лицо после большой игры, и сейчас это сработало. У него был злорадный голос, и у меня не было проблем с его ненавистью.

— Хватит тянуть время, старый боб, старый боб, старый мешок с песком. Открой сейф, или ты никогда больше не будешь ходить прямо.

Больше походило на то, чтобы вообще никогда не буду ходить.

Я повернул комбинационный диск в одну сторону... затем в другую... затем снова в первую сторону. Три номера введены, остался один. Я рискнул оглянуться через плечо и увидел узкое лицо – почти лицо хорька – под бейсбольной кепкой «Уайт Сокс» в стиле ретро с высокой тульей и красным кружком, где должна была быть буква «О» в «Сокс».

— Можно мне немного?

Он издал хихикающий смешок. Противный.

— Открой его! Перестань смотреть на меня и открой его!

Я набрал комбинацию до последнего номера. Я потянул за ручку. Я не мог видеть, как он смотрит через мое плечо, но я чувствовал его запах: кислый пот, тот, который почти въедается в кожу человека, который долго не мылся.

Сейф распахнулся. Я не колебался, потому что тот, кто колеблется, проигрывает. Я схватила ведро за край и опрокинула его между своих раздвинутых колен. Золотые шарики хлынули наружу и разбежались по полу во всех направлениях. В тот же миг я нырнул в шкаф. Он выстрелил, звук был не намного громче, чем от петарды среднего размера. Я почувствовал, как пуля прошла между моим плечом и ухом. Подол одного из старомодных пиджаков мистера Боудича дернулся, когда пуля прошла сквозь него.

У мистера Боудича было много обуви; Дора бы позавидовала. Я схватил броган[137], перекатился на бок и бросил его. Он пригнулся. Я бросил другой. Он снова пригнулся, но ботинок попала ему в грудь. Он попятился на золотые шарики, которые все еще катились из ведра, и земля ушла у него из-под ног. Он тяжело рухнул, растопырив ноги, но удержал пистолет. Он был намного меньше, чем револьвер 45-го калибра мистера Боудича, что, вероятно, объясняло низкий децибелный лай.

Я не пытался встать на ноги, просто присел на корточки и развернулся от бедер вниз. Я пролетел над катящимся золотом, как Супермен, и приземлился на него сверху. Я был большим, он -маленьким. Воздух вышел из него с хлюпающим звуком. Его глаза были выпучены. Его губы были красными и блестели от слюны.

— Отвали... от... меня! — Затрудненный, запыхавшийся шепот.

Я схватил его за руку, державшую пистолет, промахнулся и схватил снова, прежде чем он успел поднести пистолет к моему лицу. Пистолет выстрелил во второй раз. Я не знаю, куда попала эта пуля, и мне было все равно, потому что она не попала в меня. Его запястье было скользким от пота, поэтому я сжал его изо всех сил и вывернул. Раздался щелчок. Он издал пронзительный вопль. Пистолет выпал из его руки и ударился об пол. Я поднял его и направил на противника.

Он снова издал этот пронзительный крик и прикрыл лицо здоровой рукой, как будто это могло остановить пулю. Другой просто плюхнулся на свое сломанное запястье, которое уже начало распухать.

— Нет, не надо! Пожалуйста, не стреляйте в меня! Пожалуйста!

Ни одного гребаного ха-ха.

3

Я полагаю, к этому моменту у вас, возможно, сложилось довольно хорошее представление о юном Чарли Риде – что-то вроде героя одного из тех приключенческих романов YA[138]. Я тот ребенок, который был рядом со своим отцом, когда он пил, убирал его рвоту, молился о его выздоровлении (на коленях!) и действительно получил то, о чем молился. Я тот парень, который спас старика, когда тот упал с лестницы, пытаясь прочистить водосточные желоба. Ребенок, который навещал его в больнице, а потом заботился о нем, когда он вернулся домой. Который влюбился в верную собаку старика, а верная собака влюбилась в него. Я пристегнул пистолет 45-го калибра и смело прошел по темному коридору (не говоря уже о гигантской дикой природе в нем) и вышел в другой мир, где подружился со старушкой с поврежденным лицом, которая собирала обувь. Я тот парень, который одолел убийцу мистера Генриха, ловко рассыпав золотые шарики по всему полу, чтобы он потерял равновесие и упал. Черт возьми, я даже играл в двух университетских видах спорта! Сильный и высокий, без прыщей! Идеально, правда?

Только я тоже был ребенком, который подкладывал петарды в почтовые ящики, взрывая то, что могло быть чьей-то важной почтой. Я был тем ребенком, который размазал собачье дерьмо по лобовому стеклу машины мистера Дауди и выдавил rлей Элмера в гнездо зажигания старого «Форда-фургона» миссис Кендрик, когда мы с Берти нашли его незапертым. Я толкал надгробия. Я воровал в магазине. Берти Берд был со мной во всех этих экспедициях, и именно Человек-Птица позвонил с угрозой взрыва, но я не остановил его. Были и другие вещи, о которых я не собираюсь вам рассказывать, потому что мне слишком стыдно. Все, что я скажу, это то, что мы так напугали нескольких маленьких детей, что они плакали и мочились.

Не так уж и приятно, верно?

И я был зол на этого маленького человечка в его грязных вельветовых штанах и теплой куртке найк, с его слипшимися, сальными волосами, падающими на лоб на его узком лице хорька. Я был зол (конечно), потому что он убил бы меня, как только получил золото – он уже убил один раз, так почему бы и нет? Я был зол, потому что, если бы он убил меня, копы – возможно, во главе с детективом Глисоном и его бесстрашными помощниками офицерами Уитмарком и Купером – вошли бы в сарай в ходе своего расследования и нашли бы что-то, по сравнению с чем убийство Чарльза МаКги Рида выглядело бы ничтожеством. Я был зол больше всех – вы можете в это не поверить, но я клянусь, что это правда, – потому что вторжение маленького человека все усложнило. Должен ли я был заявить на него в полицию? Это привело бы к обнаружению золота, а это привело бы примерно к десяти миллионам вопросов. Даже если бы я собрал все это и положил обратно в сейф, мистер Ха-Ха сказал бы им. Может быть, чтобы добиться некоторого внимания со стороны окружного прокурора; может быть, просто назло.

Решение моей проблемы было очевидным. Если бы он был мертв, то не смог бы никому ничего рассказать. Если предположить, что слух миссис Ричленд был не таким острым, как ее глаза (а два выстрела действительно были не очень громкими), полиции не пришлось бы приезжать. У меня даже было место, чтобы спрятать тело.

Не так ли?

4

Хотя его рука все еще была перед лицом, я мог видеть его глаза между растопыренными пальцами. Синие, с красной нитью, и начинающие литься слезами. Он знал, что я собираюсь сделать; он видел это по моему лицу.

— Нет. Пожалуйста. Отпусти меня. Или позвони в полицию, если понадобится. Только не -убивай меня!

— Как будто ты собирался убить меня?

— Я нет! Клянусь Богом, клянусь могилой моей матери, я клянусь, что это не так!

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Дерек! Дерек Шепард[139]!

Я ударил его по лицу его пистолетом. Я мог бы сказать вам, что не хотел этого делать, или я не знал, что собирался это сделать до самого последнего момента, но это было бы ложью. Я знал, что все в порядке, и это было приятно. Из его носа хлынула кровь. Еще больше потекло из уголка его рта.

— Ты думаешь, я никогда не видел «Анатомию Грея», придурок? Как тебя зовут?

— Джастин Таунс[140].

Я ударил его снова. Он попытался отстраниться, но это не принесло ему ничего хорошего. Я не особенно быстр на ногах, но с моими рефлексами все в порядке. Я почти уверен, что один из ударов сломал ему нос вместо того, чтобы просто разбить его в кровь. Он закричал... но высоким шепотом.

— Ты, должно быть, думаешь, что я тоже не знаю Джастина Таунса Эрла. У меня даже есть один из его альбомов. У тебя есть еще один шанс, ублюдок. А потом я всажу тебе пулю в голову.

— Полли, — сказал он. Его нос распух – вся сторона его лица, по которой я его бил, была опухшей – и он говорил так, как будто у него была сильная простуда.

— Крис Полли.

— Брось мне свой бумажник.

— У меня нет...

Он увидел, что я отступил, и снова протянул здоровую руку. У меня были планы на этот случай, который, вероятно, еще больше понизит меня в ваших глазах, но вы должны помнить, что я был в затруднительном положении. Кроме того, я снова подумал о Румпельштильцхене. Может быть, я и не смог бы заставить этого ублюдка воткнуть ногу в землю и разорвать себя надвое, но я мог бы заставить его убежать. Как у Пряничного человечка, ха-ха.

— Ладно, ладно!

Он встал и полез в задний карман своих штанов, которые были не просто грязными, они были обосраны. У куртки для разминки был оторванный рукав и рваные манжеты. Где бы ни остановился этот парень, это был не «Хилтон». Бумажник был потрепан и потерт. Я открыл его достаточно долго, чтобы увидеть единственную десятку в бумажнике и водительские права на имя Кристофера Полли. На нем была изображена его фотография в молодости с неповрежденным лицом. Я закрыл его и положил в задний карман вместе со своим бумажником. — Похоже, срок действия твоей лицензии истек в 2008 году. Возможно, ты захочешь продлить его. Конечно, если ты проживешь достаточно долго.

— Я не могу... — Его рот резко закрылся.

— Не можешь его продлить? Ты сбежал? Да? Изи тюрьмы? Ты был в тюрьме? Так вот почему тебе потребовалось так много времени, чтобы ограбить и убить мистера Генриха? Потому что ты был в Стейтвилле[141]?

— Не там.

— Где? — спросил я.

Он промолчал, и я решила, что мне все равно. Как мог бы сказать мистер Боудич, это было неуместно.

— Как ты узнал о золоте?

— Я видел несколько штук в магазине Фрица. До того, как я попал в тюрьму. — Я мог бы спросить, как он узнал, от кого взялось золото, и как он подставил бродягу Дуайера, но я был почти уверен, что знаю обе эти вещи. — Отпусти меня, я больше никогда тебя не побеспокою.

— Нет, ты меня не побеспокоишь. Потому что ты будешь в тюрьме, и не в окружной тюрьме. Я вызову полицию, Полли. Ты сядешь за убийство, так что давай послушаем, что ты скажешь по этому поводу, ха-ха.

— Я расскажу! Я расскажу о золоте! Ты ничего не получишь!

Ну, вообще-то это не совсем так, согласно завещанию, золото принадлежало мне, но он этого не знал.

— Это правда, — сказал я. — Спасибо, что указал на это. В конце концов, мне придется приставить тебя к насосному оборудованию. К счастью для меня, ты маленький засранец. Я не буду напрягать спину.

Я поднял пистолет. Я мог бы сказать вам, что это был блеф, но я не уверен, что так оно и было. Я также ненавидел его за то, что он разнес дом мистера Боудича, осквернил его. И, как я, кажется, уже говорил, его убийство все упростило бы.

Он не закричал – я не думаю, что ему хватило воздуха, – но он застонал. Промежность его брюк потемнела. Я опустил пистолет … немного.

— Предположим, я сказал бы тебе, что ты будешь жить, мистер Полли. Не только жить, но и иди своим путем, как поется в песне. Тебя это заинтересует?

— Да! Да! Отпусти меня, и я больше никогда тебя не побеспокою!

— Говорит как настоящий Румпельштильцхен, — подумал я.

— Как ты сюда попал? Ты ходил пешком? Доехать на автобусе до Дирборн-авеню? — Учитывая единственную десятку в его бумажнике, я сомневался, что он приехал на Убере. Он мог бы обчистить заднюю комнату мистера Хайнриха – материал, подброшенный Дуайеру, делал это вероятным, – но если это так, он не превратил ничего из своего тайника в наличные. Может быть, он не знал, как это сделать. Он мог быть хитрым, но это не обязательно было то же самое, что быть умным.

— Я шел через лес -. Он указал здоровой рукой в сторону зеленой полосы за владениями мистера Боудича, все, что осталось от Сторожевого леса, который покрывал эту часть города столетие назад.

Я заново оценил его грязные штаны и порванную куртку. Миссис Ричленд не сказала, что вельветовые штаны маленького человека были грязными, и она бы сказала – у нее был острый взгляд, – но она видела его несколько дней назад. Я предполагал, что он не просто прошел через лес, он жил в нем. Где-то недалеко от забора в задней части двора мистера Боудича, вероятно, был кусок брезента, служивший укрытием, с немногочисленными пожитками этого человека внутри. Любая добыча из магазина мистера Хайнриха была бы зарыта рядом, как это делали пираты из сборника сказок. Только пираты из сказок прятали свои дублоны[142] и эскудо[143] в сундуках. Сокровище «Полли», скорее всего, лежало в сумке с наклейкой «АБОНЕНТСКОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ АМЕРИКИ».

Если я был прав, его лагерь должен был находиться достаточно близко, чтобы следить за неким Чарльзом Ридом. Он узнал бы, кто я такой, от Генриха. Он мог видеть меня во время моей поездки в Стантонвилл. И после того, как обыск в доме Полли не выявил ничего, кроме неоткрываемого сейфа, он просто ждал меня, предполагая, что я приду за золотом. Потому что это то, что сделал бы он.

— Вставай. Мы спускаемся вниз. Следи за золотыми шариками, если не хочешь еще раз шлепнуться.

— Можно мне немного? Всего несколько? Я на мели, чувак!

— И что сделаешь? Используешь его, чтобы заплатить за обед в «Макдоналдсе»?

— Я знаю одного человека в Чи. Он не даст мне столько, сколько они стоят, но...

— Можешь взять три.

— Пять? — Пытаясь улыбнуться, как будто он не планировал убить меня, как только сейф будет открыт.

— Четыре.

Он наклонился, быстро поднял их здоровой рукой и начал запихивать в карман брюк.

— Это пять. Брось одну.

Он бросил на меня прищуренный сердитый взгляд – взгляд Румпельштильцхена – и бросил один шарик. Он покатился.

— Ты злой ребенок.

— Это исходит от Святого Кристофера из Леса, и это наполняет меня стыдом.

Он приподнял губу, обнажив пожелтевшие зубы.

— Пошел ты.

Я поднял его пистолет, который, как мне показалось, был автоматическим 22-го калибра.

— Ты никогда не должен говорить «пошел ты» тому, у кого есть огнестрельное оружие. Неразумно, ха-ха. А теперь иди вниз.

Он вышел из комнаты, прижимая сломанное запястье к груди и сжимая золотые шарики в здоровой руке. Я последовал за ним. Мы прошли через гостиную на кухню. Он остановился в дверях.

— Иди дальше. Через задний двор.

Он повернулся, чтобы посмотреть на меня, широко раскрыв глаза и дрожа ртом.

— Ты собираешься убить меня и спустить в эту дыру!

— Я бы не отдал тебе ничего из золота, если бы собирался это сделать, — сказал я.

— Ты заберешь его назад! — Он снова начал плакать. — Ты заберешь золото и опустишь меня в дыру!

Я покачал головой.

— Там забор, а у тебя сломано запястье. Ты не справишься с этим без посторонней помощи.

— Я справлюсь! Мне не нужна твоя помощь!

— Иди, — сказал я.

Он шел, плача, уверенный, что сейчас получит пулю в затылок. Потому что, опять же, это было то, что он сделал бы. Он перестал рыдать только тогда, когда мы прошли мимо открытой двери сарая и он обнаружил, что все еще жив. Мы подошли к забору высотой около пяти футов – достаточно высокому, чтобы удержать Радар, когда она была моложе.

— Я не хочу тебя больше видеть.

— Ты меня не увидишь.

— Никогда.

— Ты меня не увидишь никогда, я обещаю.

— Тогда взгляни на это... — Я протянул руку.

Он протянул здоровую руку. Хитрый, но не очень умный. как я и сказал. Я вывернул ему руку и услышал хруст ломающихся костей. Он вскрикнул и упал на колени, прижимая обе руки к груди. Я засунул пистолет 22-го калибра сзади в штаны, как плохой парень в кино, наклонился, схватил его и поднял. Это было легко. Он не мог весить больше ста сорока, и в тот момент я был так взбудоражен адреналином, что у меня практически выросли крылья. Я перебросил его через забор. Он приземлился на спину в кучу сухих листьев и сломанных веток, издавая негромкие крики боли. Его руки бесполезно повисли. Я перегнулась через забор, как прачка в сказке, жаждущая услышать последние деревенские сплетни.

— Иди, Полли. Беги и никогда не возвращаться.

— Ты сломал мне руки! Ты сломал мой гребаный…

— Тебе повезло, что я тебя не убил! — Я закричал на него. — Я хотел, я почти сделал это, и, если я когда-нибудь увижу тебя снова, я это сделаю! А теперь иди! Пока у тебя еще есть шанс!

Он бросил на меня еще один взгляд, широко распахнутые голубые глаза, распухшее лицо, измазанное соплями и слезами. Затем он повернулся и наткнулся на невысокий кустарник, который был всем, что осталось от Сторожевого Леса, прижимая сломанные руки к груди. Я смотрела ему вслед, не испытывая ни малейшего сожаления о том, что сделал.

Не очень приятно.

Вернется ли он? Не с двумя сломанными запястьями. Расскажет ли он кому-нибудь еще, другу или соучастнику преступления? Я не думал, что у Полли были какие-то партнеры или друзья. Пойдет ли он в полицию? Учитывая то, что я знал о Генрихе, эта идея была смехотворной. Кроме всего прочего, я просто не мог заставить себя хладнокровно убить его.

Я вернулся в дом и собрал золотые шарики. Они были повсюду, и это заняло больше времени, чем вся борьба с Полли. Я положил их в сейф вместе с пустым поясом кончо и кобурой и ушел. Я позаботился о том, чтобы расстегнуть рубашку, чтобы она спряталапистолет, засунутый в штаны на пояснице, но я все равно был рад, что миссис Ричленд не стояла в конце подъездной дорожки, прикрывая рукой свои острые глаза.

5

С холма я медленно спустился, потому что у меня дрожали ноги. Черт, мой разум дрожал. Я поднимался по ступенькам собственного крыльца, когда понял, что проголодался. На самом деле. Голодный.

Радар ждала, чтобы поприветствовать меня, но не так безумно, как я ожидал; просто радостно помахала, несколько раз подпрыгнула и потерлась головой о мое бедро, прежде чем отправиться обратно на свой ковер. Я подумал, что ожидал бурной реакции, потому что мне казалось, что меня не было очень долго. На самом деле прошло меньше трех часов. Многое произошло за эти часы – вещи, изменившие жизнь. Я подумал о Скрудже в Рождественской песне, который говорит, что духи сделали все это за одну ночь.

В холодильнике остался мясной рулет, и я сделала пару толстых сэндвичей, обильно политых кетчупом. Мне нужно было подзарядиться, потому что мой день только начинался. Мне нужно было многое сделать, чтобы подготовиться к завтрашнему дню. Я бы не вернулся в школу, а мой отец мог бы вернуться в пустой дом. Я собирался попытаться найти солнечные часы, о которых говорил мистер Боудич. Я больше не сомневался, что он был там, и я больше не сомневался, что часы могут повернуть время вспять для пожилой немецкой овчарки, которая в настоящее время дремлет на своем коврике в гостиной. Я совсем не был уверен, что смогу заставить ее спуститься по этим извилистым ступенькам, и я понятия не имел, как я должен был доставить ее за сорок (или пятьдесят, или шестьдесят) миль до города. В одном я был уверен: я не мог позволить себе ждать.

6

Пока я ел, я думал. Если я собирался исчезнуть, да еще с Радар, я должен был проложить ложный след, который вел бы в каком-то другом направлении, а не к дому мистера Боудича. Идея пришла мне в голову, когда я шел в гараж, и я подумал, что это сослужит хорошую службу. Это было бы необходимо.

Я взял отцовскую тачку как бонус. На одной из полок стоял пакет с гидроксидом кальция, более известным как негашеная известь. И почему это было у папы? Вы уже догадались: тараканы. Некоторые в нашем подвале, некоторые в гараже. Я положил сумку в тачку, затем зашел в дом и показал Радару ее поводок.

— Если я отведу тебя на вершину холма, ты будешь хорошо себя вести?

Она глазами заверила меня, что так и сделает, поэтому я подцепил ее, и мы пошли к Сикамору 1, я толкал тачку, а Радар шла рядом с ней. Миссис Ричленд вернулась на свой обычный пост, и я почти ожидал, что она спросит, из-за чего весь этот шум был раньше. Она этого не сделала, просто спросила, планирую ли я еще немного поработать по дому. Я сказал, что да.

— Ты очень хорошо справляешься с этим. Я полагаю, его поместье будет выставлено на продажу, не так ли? Может быть, адвокаты даже заплатит вам, но я бы на это не рассчитывал. Адвокаты скупы. Я надеюсь, что новые владельцы не снесут его, теперь он выглядит намного красивее. Вы знаете, кто унаследовал?

Я сказал, что не знаю.

— Что ж, если вам случится узнать запрашиваемую цену, дайте мне знать. Мы сами подумывали о продаже.

Мы предположили, что там был некий мистер Ричленд. Кто знал?

Я сказал, что обязательно это сделаю (на голубом глазу), и покатил тачку назад, намотав конец поводка Радара на свое запястье. Старушка двигалась хорошо, но подъем на холм был не особенно долгим. Но мили до заброшенного города? У нее никогда не получится.

На этот раз Радар была спокойнее, но как только я отстегнул ее поводок, она направилась прямо к дивану-кровати в гостиной, обнюхала его от края до края и улеглась рядом. Я принес ей миску воды, затем пошел в сарай с мешком негашеной извести. Я потряс им над останками таракана и с некоторым изумлением наблюдал, как разложение ускорилось до спринта. Раздался шипящий, булькающий звук. От останков поднимался пар, от которого скоро не останется ничего, кроме лужи известковой слизи.

Я подобрал револьвер, отнес его обратно в дом и положил в сейф. Я увидел пару гранул, которые откатились в угол, и бросил их в ведро с остальным золотом. Когда я спустился вниз, Радар крепко спал.

Хорошо, подумал я. Поспи как можно больше, потому что завтра у тебя будет напряженный день, девочка.

Это было напряженное время и для меня, и это тоже было хорошо. Это не помешало мне думать о другом мире – о красных маках, обрамляющих тропинку, о женщине-обувщице почти без лица, о стеклянных башнях города, – но занятость, вероятно, удержала меня от запоздалой реакции на мой последний разговор с Кристофером Полли. И это было близко. Очень.

Маленький ублюдок не позаботился о стопках книг для чтения в коридоре между кухней и задней дверью в своей охоте за золотом. Я не стал возиться с книгами, но потратил час на то, чтобы перетащить стопки журналов – удобно сложенных на сеновале – в сарай. Я положила немного поверх остатков плотвы. Большинство из них я сложил рядом с колодцем миров. Когда я спускался в следующий раз – когда мы спускались, – я укладывал стопки на доски и старался полностью закрыть отверстие.

Когда я закончил, я вернулся в дом и разбудил Радара. Я угостил ее лакомством из кладовой и проводил домой. Я напомнила себе, что завтра нужно взять с собой ее игрушечную обезьянку. Она может захотеть этого, как только мы доберемся туда, куда направлялись. Если, конечно, она не упдет с лестницы и не потащила меня за собой.

Если она вообще спустится по лестнице.

Вернувшись, я положил в рюкзак пистолет Полли 22–го калибра, его бумажник и еще кое–какие вещи — немного, завтра я добавлю еще из кладовой мистера Боудича — и сел писать отцу. Я хотел отложить это, но знал, что не могу себе этого позволить. Это было трудное для написания письмо.

«Дорогой папа,

Ты вернешься в пустой дом, потому что я уехал в Чикаго с Радар. Я нашел в Интернете кое-кого, кто добился поразительного успеха в восстановлении здоровья и жизненных сил стареющих собак. Я уже некоторое время знаю об этом парне, но не хотел тебе говорить, потому что знаю, как ты относишься к «шарлатанским лекарствам». Может быть, так оно и есть, но я легко могу позволить себе 750 долларов, благодаря своему наследству. Я не буду говорить тебе не волноваться, потому что знаю, что ты так и сделаешь, хотя беспокоиться не о чем. Что я тебе скажу, так это то, что, пожалуйста, не пытайся унять свое беспокойство выпивкой. Если я вернусь и обнаружу, что ты снова пьешь, это разобьет мне сердце. Не пытайся мне звонить, потому что я выключаю свой телефон. (Там, куда я направлялся включено или выключено не имело никакого значения) Я вернусь, и если это сработает, я вернусь с совершенно новой собакой!

Поверь мне, папа. Я знаю, что делаю.

С любовью,

Чарли»

Что ж, я надеялся, что знаю.

Я положил записку в конверт, написала «ПАПА» на лицевой стороне и оставила его на кухонном столе. Затем я открыл свой ноутбук и написал электронное письмо на dsilvius@hillviewhigh.edu . Он охватывал почти ту же территорию. Я подумал, что если бы миссис С. была в комнате, пока я печатал, от меня бы пахло прогулом. Я настроил электронное письмо так, чтобы оно пришло на ее офисный компьютер в четверг днем. Два дня необъяснимого отсутствия мне могли сойти с рук, но, вероятно, не три. Моей целью было уделить папе как можно больше времени на своем ретрите. Я мог бы надеяться, что миссис С. не позвонила бы ему, когда получила мое электронное письмо, но я знал, что она, вероятно, позвонит, и тогда он бы обязательно вернулся. Настоящая цель состояла в том, чтобы рассказать, как можно большему количеству людей, что я еду в Чикаго.

С этой целью я позвонил в полицейское управление и спросил, там ли детектив Глисон. Он был на месте, и я спросил его, есть ли у них какие-либо зацепки по делу о вторжении в дом на Сикамор-стрит, 1.

— Я хотел спросить сегодня, потому что завтра я везу собаку мистера Боудича в Чикаго. Я нашел там кое-кого, кто творил чудеса со старыми собаками.

Глисон сказал мне, что в деле нет ничего нового, чего я и ожидал. Я сам позаботился о домашнем воре... по крайней мере, я так надеялся. Глисон пожелал мне удачи со старой дворняжкой. Это было желание, которое я принял близко к сердцу.

7

В тот вечер я положил еще три новые таблетки в рацион Радар. Завтра я бы дал ей еще три. В бутылке осталось не так уж много, но, может быть, это и нормально. Я не знал наверняка, что это такое, но у меня была идея, что это собачья скорость. Они укорачивали ее жизнь и в то же время подбадривали ее. Я сказал себе, что просто должен спустить ее с лестницы, а после этого... ну, что после этого я не знал.

Мой телефон снова заработал (хотя мне пришлось сделать полную перезагрузку, чтобы он показывал правильное время), и около семи часов он зазвонил. «ПАПА» было на экране. Я включил телевизор и немного увеличил громкость, прежде чем ответить на звонок.

— Привет, Чарли, все в порядке?

— Все в порядке. Лазил по каким-нибудь деревьям?

Он рассмеялся.

— Деревьев нет, здесь идет дождь. Вместо этого много командного духа. Страховщики Сошли С Ума. Что ты смотришь?

— «Спортивный центр».

— С собакой все в порядке?

— Радар? Она подняла глаза от своего коврика. – с ней все хорошо.

— Она ест?

— Съела все и вылизала миску.

— Рад это слышать.

Мы еще немного поговорили. Он казался невозмутимым, так что, думаю, я старался выглядеть хорошо. Это меня обрадовало и в то же время устыдило.

— Если хочешь, я позвоню тебе завтра вечером.

— Нет, я мог бы пойти поесть бургеров и поиграть в мини-гольф с кучей парней.

— А девочки?

— Ну что ж … там могут присутствовать девушки. Я позвоню тебе, если что-нибудь случится. Как будто дом загорается.

— Звучит как план. Спи спокойно, Чип.

— Ты тоже. С того места, где я сидел, я мог видеть письмо на кухонном столе. Мне не нравилось лгать отцу, но другого выбора я не видел. Это была экстраординарная ситуация.

Я выключил телевизор и приготовился лечь спать в восемь часов впервые за целую вечность. Но я планировал встать пораньше. «Как только начнешь, так сразу и сделаешь», — говаривала моя мать. Иногда я не мог точно вспомнить, как она выглядела, не проверив ее фотографию, но я мог вспомнить все ее маленькие высказывания. Разум — это странная машина.

Я заперся, но не потому, что боялся Полли. Он, вероятно, знал, где я живу, но у него были сломаны две руки, а у меня был его пистолет. У него также не было денег и удостоверения личности. Я предполагал, что он уже был на пути к тому, что он называл «Чи», где он пытался превратить эти четыре золотых гранулы в наличные. Если бы он вообще смог их продать, я думал, что он получил бы не больше двадцати центов с доллара, и меня это вполне устраивало. Потрясающий соус. Каждый раз, когда я начинал чувствовать жалость к нему или вину за то, что я сделал, я думал о том, как он прижимает дуло своего маленького пистолета к моему затылку и говорит мне не оборачиваться, это было бы неумно. Хотя я был рад, что не убил его. Это было так.

Я внимательно осмотрела себя в зеркале, пока чистила зубы. Я думала, что выгляжу так же, как всегда, что было довольно удивительно после всего, что произошло. Я прополоскал рот, повернулся и увидел Радар, сидящего в дверях ванной. Я наклонился и взъерошил мех по бокам ее морды. — Хочешь завтра отправиться в приключение, девочка?

Она постучала хвостом, затем пошла в комнату для гостей и улеглась в ногах моей кровати. Я дважды проверил свой будильник, чтобы убедиться, что он установлен на пять утра, затем выключил свет. Я ожидал, что мне потребуется много времени, чтобы заснуть после дневной поездки на американских горках, но я почти сразу начал дрейфовать.

Я спросил себя, действительно ли я собираюсь рисковать своей жизнью и, конечно же, попасть в кучу неприятностей, как с моим отцом, так и в школе, из–за старой собаки, у которой уже был – в собачьи годы — чертовски хороший пробег. Ответ, казалось, был утвердительным, но это было еще не все. Это было чудо этой вещи, ее тайна. Ради всего святого, я нашел другой мир. Я хотел увидеть город с зелеными башнями и выяснить, действительно ли это страна Оз, только с ужасным монстром – Гогмагогом – в его сердце, а не с мошенником, проецирующим свой голос из-за занавеса. Я хотел найти солнечные часы и посмотреть, действительно ли они делают то, что сказал мистер Боудич. И ты должен помнить, что мне было семнадцать, самый подходящий возраст как для приключений, так и для глупых решений.

Но да, в основном это была собака. Видите ли, я любил ее и не хотел отпускать.

Я перевернулся на бок и заснул.

Глава тринадцатая

Звонок Энди. Радар решает. Тушить. Гугир.

1

Радар, казалось, удивилась, что мы встаем в темноте, но она была готова съесть свой завтрак (еще три таблетки, подмешанные в него) и подняться на холм к номеру 1. В доме Ричлендов было темно. Я поднялся наверх к сейфу, пристегнул пистолет 45-го калибра и привязал его. С пистолетом 22-го калибра Полли в моем рюкзаке, это делало меня обычным двуствольным Сэмом[144]. В кладовке было несколько пустых банок из-под соуса для спагетти. Я наполнила две сухим кормом для собак «Ориен», плотно завинтил крышки, завернул их в кухонное полотенце и положил в рюкзак под футболку и нижнее белье («Никогда не отправляйся в путешествие без чистых трусов» — еще одно из высказываний моей мамы). К этому я добавила дюжину банок сардин «Король Оскар» (которые мне пришлись по вкусу), пачку крекеров, несколько сандвичей с орехами пекан (всего несколько, потому что я их грыз) и горсть вяленых палочек «Перки». Также две оставшиеся колы из холодильника. Я также бросил свой бумажник в рюкзак, чтобы, как и раньше, положить длинноствольный фонарик в задний карман.

Вы могли бы сказать, что это были чрезвычайно скудные припасы для поездки туда и обратно длиной до ста миль, и, конечно, вы были бы правы, но мой рюкзак был не таким уж большим, и, кроме того, продавщица обуви предложила мне поесть. Возможно, она даже могла бы пополнить мои запасы. В противном случае мне пришлось бы просто добывать пищу, и это меня очень беспокоило.

Больше всего меня беспокоил висячий замок на двери сарая. Я думал, что если сарай будет заперт, никто не обратит на него внимания. Если замка не будет, кто-нибудь мог войти в сарай, чтобы посмотреть, что там, а сокрытие верхней части колодца грудами старых журналов было плохим камуфляжем. Я заснул с неразрешенной проблемой типа Агаты Кристи, но проснулся с тем, что показалось мне хорошим решением Мало того, что сарай был бы заперт снаружи, нашелся бы еще кто-нибудь, кто сказал бы, что я отвез Радар в Чикаго в надежде на чудесное исцеление.

Энди Чен был решением проблемы.

Я ждал до семи часов, чтобы позвонить ему, думая, что к тому времени он уже встанет и будет готовиться к школе, но после четырех гудков я был почти уверен, что мой звонок поступил на голосовую почту. Я обдумывала сообщение, которое оставлю, когда он ответил, звуча нетерпеливо и немного запыхавшись.

— Чего ты хочешь, Рид? Я только что вышел из гребаного душа, и с меня капает по всему полу.

— О-о-о, — сказал я высоким фальцетом, — Желтая Опасность обнажена?

— Очень смешно, ты, расистский ублюдок. Чего ты хочешь?

— Что-то важное.

— В чем дело? — спросил он. Теперь это звучит серьезно.

— Слушай, я в «Хайболле» за городом. Ты ведь знаешь «Хайбол», верно?

Конечно, он знал. Это была стоянка грузовиков с лучшим ассортиментом видеоигр в Sentry. Мы втискивались в машину какого–нибудь лицензированного водителя – или садились в автобус, если под рукой не оказывалось никого с правами, — и играли, пока не кончались деньги. Или пока нас не выгоняли.

— Что ты там делаешь? Сегодня школьный день.

— У меня есть собака. Та, которая так сильно испугала тебя, когда мы были детьми? У нее не очень хорошее состояние, а в Чикаго есть кое-кто, кто должен помочь старым собакам. Как бы омолодить их.

— Это мошенничество, — решительно заявил Энди. — Должно быть. Не будь глупцом, Чарльз. Когда собаки стареют, они стареют, конец истории…

— Может, ты заткнешься и послушаешь? Этот парень подвезет меня и Радар на своем фургоне за тридцать баксов...

— Тридцать...

— Я должен идти прямо сейчас, или он уедет без нас. Мне нужно, чтобы ты запер дом.

— Ты забыл запереть свой...

— Нет, нет, у мистера Боудича! Я забыл!

— Как ты добрался до Хайба...

— Я упущу свою машину, если ты не заткнешься! Запри дом, ладно? Я оставил ключи на кухонном столе. Затем, как будто это была запоздалая мысль: — И сарай на заднем дворе тоже запри. На двери висит висячий замок.

— Мне придется ехать в школу на велосипеде, а не на автобусе. Сколько ты мне заплатишь?

— Энди, давай же!

— Я шучу, Рид, я даже не буду просить тебя отсосать мне. Но если кто—нибудь спросит...

— Никто не спросит. Если кто-то это сделают, скажи им правду: я поехал в Чикаго. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, просто запри для меня дом. И сарай. Я заберу у тебя ключи, когда мы вернемся.

— Ладно, запру. Ты останешься на ночь или...

— Возможно. Может быть, даже две ночи. Мне нужно идти. Спасибо, Энди. Я у тебя в долгу.

Я закончил разговор, закинула рюкзак на плечо и схватила поводок. Я бросил связку ключей мистера Боудича на стол и поднял Радар. У подножия лестницы к черному ходу я остановился, глядя через траву на сарай. Неужели я действительно хотел спустить Радар по этим узким извилистым ступенькам (разной высоты) на поводке? Плохая идея. Для нас обоих.

Было еще не поздно все отменить. Я мог бы позвонить Энди и сказать ему, что либо я передумал в последнюю минуту, либо вымышленный водитель фургона уехал без меня. Я мог бы пойти домой, разорвать письмо на кухонном столе и выбросить электронное письмо, которое ожидало отправки миссис Сильвиус. Энди был прав: когда собаки стареют, они стареют, и точка. Это не означало, что я не мог по-прежнему исследовать другое место; мне просто нужно было подождать.

Пока она не умерла.

Я отстегнул ее поводок и направился к сараю. На полпути я оглянулся. Она все еще сидела там, где я ее оставил. Я подумал о том, чтобы позвать ее, желание было сильным, но я этого не сделал. Я продолжал идти. У двери в сарай я снова оглянулся. Она все еще сидела у подножия задней лестницы. Я почувствовал горькое разочарование от того, что вся моя подготовка – особенно вдохновение по поводу висячего замка – пропала даром, но я ни за что не собирался оставлять ее сидеть сложа руки.

Я уже собирался отступить, когда Радар поднялась на ноги и нерешительно пошла через задний двор к тому месту, где я стоял в открытом дверном проеме. Она помедлила, принюхиваясь. Я не включал лампочки на батарейках, потому что с ее носом они ей были не нужны. Она посмотрела на стопку журналов, которые я сложил поверх того, что осталось от большого таракана, и я увидел, как ее образованный носик быстро задрожал. Затем она посмотрела на доски, прикрывающие колодец, и произошло нечто удивительное. Она подбежала к колодцу и начала царапать доски, издавая тихие взволнованные звуки.

«Она помнит», — подумал я. И воспоминания, должно быть, хорошие, потому что она хочет пойти туда снова.

Я повесил висячий замок на щеколду и приоткрыл дверь, оставив достаточно света, чтобы я мог видеть дорогу к колодцу.

— Радар, сейчас нужно вести себя тихо. Тише.

Тявканье прекратилось, но царапанье по доскам не прекратилось. Ее рвение спуститься туда заставило меня почувствовать себя лучше из-за того, что находилось в конце подземного коридора. И действительно, почему я должен чувствовать себя плохо из-за этого? Маки были прекрасны и пахли еще лучше. В продавщице обуви не было ничего дурного; она приняла меня радушно, утешила, когда я расстроился, и я хотел увидеть ее снова.

Она тоже хотела снова увидеть Радар... И Радар, я думаю, хочет ее увидеть.

— Вниз.

Радар посмотрела на меня, но осталась на ногах. Она вгляделась в темноту между досками, снова на меня, потом снова на доски. Собаки находят способы донести свою точку зрения, и мне это показалось совершенно ясным: поторопись, Чарли.

— Радар, ложись.

Очень неохотно она легла на живот, но в тот момент, когда я передвинул доски с параллели на V-образную форму, она вскочила и побежала вниз по ступенькам, проворная, как щенок. На затылке и у основания позвоночника, возле хвоста, виднелись белые пятна. Я увидел их, а потом она исчезла.

А я беспокоился о том, чтобы спустить ее по ступенькам. Это было довольно забавно, не так ли? Как любил говорить мистер Невилл, мой учитель английского языка: «Ирония полезна для вашей крови».

2

Я чуть было не позвал ее вернуться, но потом понял, что это ужасная идея. Она, вероятно, не обратила бы на это никакого внимания. Если бы она это сделала и попыталась развернуться на этих маленьких ступеньках, то почти наверняка разбилась бы насмерть. Все, что я мог сделать, это надеяться, что она не оступится в темноте и все равно не разобьется насмерть. Или начнет лаять. Это, несомненно, заставило бы всех притаившихся гигантских тараканов убраться восвояси, но это напугало бы летучих мышей – тоже гигантских размеров — и всполошило бы их.

В любом случае, я ничего не мог с этим поделать. Все, что я мог сделать — это идти следом. Я спускался по ступенькам по грудь, потом уложил доски в V-образную форму по обе стороны от меня. Потом, я начал укладывать на них связанные пачки журналов, стоявшие под стеной. Все время, пока я это делал, я прислушивался к глухому удару и последнему крику боли. Или, если падение не убило ее, тихое поскуливание от боли, если бы Радар лежала на утрамбованной земле, медленно умирая из-за моих ярких идей.

Я вспотел, как свинья, когда натягивал доски вокруг себя. Я просунула руки сквозь стену журналов и схватил еще одну пачку. Я взвалил ее на голове, как женщина племени, несущая корзину с бельем к ближайшей реке, затем медленно наклонился. Последний сверток лег на лаз, который я оставил. Он лег немного криво, но должен был послужить прикрытием лаза. Если бы Энди просто бегло осмотрел сарай, прежде чем запирать его, так бы и было. Конечно, оставался вопрос о том, как я собираюсь снова выбраться из сарая, но это было беспокойство на другой день.

Я начал спускаться по ступенькам, снова прижимаясь плечом к изгибу стены, и луч фонарика был направлен на мои ноги. Я снова сосчитал ступени и, когда дошел до ста, посветил фонариком в оставшуюся часть колодца. Два жутких пятна света отразились на меня, когда луч попал на отражающую поверхность, которая есть у собак в задней части глаз. Она лежала внизу, с ней все было в порядке, и она ждала, вместо того чтобы убежать по коридору. Облегчение, которое я испытал, было огромным. Я добрался до дна так быстро, как только мог, потому что не хотел лежать у подножия лестницы со сломанной ногой. Или двумя. Я опустился на колено и обнял Радар. При обычных обстоятельствах она была бы совершенно согласна, чтобы ее обняли, но на этот раз почти сразу же отстранилась и повернулась к коридору.

— Хорошо, но не пугай диких животных. Тише.

Она шла впереди меня, не бегом, а быстрой походкой, и без малейших признаков хромоты. По крайней мере, пока. Я снова задался вопросом, что же это за чудодейственные таблетки и сколько они забирают, пока дают. Одно из высказываний моего отца гласило, что бесплатного обеда не бывает.

Когда мы приблизились к месту, которое я считал пограничьем, я рискнул потревожить летучих мышей и поднял луч фонарика с пола, чтобы понаблюдать за ее реакцией. То, что я увидел, вообще ничего не значило, и мне было интересно, исчез ли этот эффект после первоначального воздействия, когда меня охватило то же самое головокружение – ощущение выхода из тела. Это прошло так же быстро, как и появилось, и вскоре после этого я увидел искру света там, где коридор выходил на склон холма.

Я догнал Радар. Я пробрался сквозь свисающие виноградные лозы и посмотрела вниз на маки. Красная ковровая дорожка, подумал я. Красная дорожка.

Мы были в другом мире.

3

На мгновение Радар замерла совершенно неподвижно, наклонив голову вперед, навострив уши и поводя носом. Затем она пустилась по тропинке рысью, что теперь было лучшей скоростью, на которую она была способна. По крайней мере, я так думал. Я был на полпути вниз по склону, когда Дора вышла из своего маленького домика с парой тапочек в руке. Радар была примерно в десяти футах передо мной. Дора увидела, что мы приближаемся – точнее, увидела, кто идет на четырех ногах, а не на двух, – и уронила тапочки. Она упала на колени и протянула руки. Радар пустилась навстречу, радостно лая. В конце она немного снизила скорость (или это сделали ее стареющие задние ноги), но не настолько, чтобы не врезаться в Дору, которая перевернулась на спину, а ее юбка взлетела так, что открылись ярко-зеленых чулки. Радар оседлала ее, лая и облизывая ее лицо. Она яростно завиляла хвостом.

Я сам пустился бежать, нагруженный рюкзак колотил вверх-вниз по моей спине. Я нырнул под ряд свисающих ботинок и схватил Радара за холку.

— Прекрати, девочка! Слезь с нее!

Но это должно произошло не сразу, потому что Дора обняла Радар за шею и прижала ее голову к своей груди... почти так же, как она сделала со мной. Ее ноги, обутые в те же красные туфельки (с зелеными чулками она выглядела совсем по-рождественски), дрыгали вверх-вниз, исполняя счастливый танец. Когда она села, я увидел, что на ее серых щеках появился слабый оттенок тусклого румянца, а ручейки липкой жидкости – наверняка это были слезы, – текла из ее узких глаз без ресниц.

— Рэйййй! — воскликнула она и снова обняла мою собаку. Радар принялся облизывать ее шею, виляя хвостом взад-вперед. -Рэйййй, Рэйййй, РЭЙЙЙЙ!

— Я думаю, вы, ребята, знаете друг друга, — сказал я.

4

Мне не нужно было рыться в своих припасах; она покормила нас, и покормила хорошо. Рагу было лучшим, что я когда-либо ел, с мясом и картофелем, плавающим в пикантной подливке. Мне пришло в голову – вероятно, под влиянием какого–то фильма ужасов — что мы, возможно, едим человеческую плоть, но потом я отбросил эту идею как нелепую. Эта женщина была хорошей. Мне не нужно было видеть веселое выражение лица или добрые глаза, чтобы понять — это исходило от нее. И если я этому не доверял, то нужно было увидеть как она приветствовала Радар. И, конечно, то, как Радар приветствовал ее. Я тоже обнял ее, когда помог ей подняться на ноги, но не так, как она обняла Радар.

Я поцеловал ее в щеку, что казалось совершенно естественным. Дора похлопала меня по спине и втащила внутрь. Коттедж представлял собой одну большую комнату и был очень теплым. В камине не горел огонь, но плита работала на полную мощность, а на плоской металлической плите кипела кастрюля с тушеным мясом – по-моему, это называется варочной панелью (хотя я могу и ошибаться). Посреди комнаты стоял деревянный стол с вазой с маками в центре. Дора поставила две белые миски, которые выглядели сделанными вручную, и две деревянные ложки. Она жестом пригласила меня сесть.

Радар свернулась калачиком так близко к плите, как только могла, не опалив свой мех. Дора достала из одного из шкафов еще одну миску и с помощью насоса, висевшего над кухонной раковиной, наполнила ее водой. Она поставила ее перед Радар, которая стала жадно лакать воду. Но, как я заметил, ее задние ноги подрагивали. Что не было хорошим знаком. Я был осторожен, чтобы ограничить ее физические нагрузки, но, когда она увидела дом своей старой подруги, ничто не могло ее удержать. Если бы она была на поводке (который был спрятан в моем рюкзаке), она бы вырвала его у меня из рук.

Дора поставила чайник, подала рагу и поспешила обратно к плите. Она достала из буфета кружки – как и миски, они были довольно комковатыми – и банку, из которой наливала чай ложкой. Я надеялся, что это обычный чай, а не что-то такое, от чего я мог бы забалдеть. Я и так чувствовал себя достаточно обалдевшим. Я продолжал думать, что этот мир каким-то образом находится ниже моего мира. От этой идеи было трудно избавиться, потому что я спустился вниз, чтобы попасть сюда. И все же над головой было небо. Я чувствовал себя Чарли в Стране чудес[145], и если бы я выглянул из круглого окна коттеджа и увидел Безумного Шляпника, скачущего по дороге, возможно, с ухмыляющимся чеширским котом[146] на плече, я бы не удивился. Или, наоборот, еще больше удивился.

Странность ситуации не изменила того, насколько я был голоден; я слишком нервничал, чтобы съесть много на завтрак. Тем не менее, я подождал, пока она принесет кружки и сядет. Конечно, это была обычная вежливость, но я также подумал, что она, возможно, захочет произнести что-то вроде молитвы; шумная версия «Благослови эту еду, которую мы собираемся съесть». Она этого не сделала, просто взяла ложку и жестом велела мне начинать. Как я уже сказал, еда была восхитительной. Я выудил кусок мяса и показал ей, подняв брови.

Полумесяц ее рта приподнялся в ее версии улыбки. Она подняла два пальца над головой и слегка подпрыгнула на стуле.

— Кролик?

Она кивнула и издала скрежещущий, булькающий звук. Я понял, что она смеялась или пыталась смеяться, и мне стало грустно так же, как я чувствовал, когда видел слепого или человека в инвалидном кресле, который никогда больше не сможет ходить. Большинству таких людей жалость не нужна. Они справляются со своими недостатками, помогают другим, живут хорошей жизнью. Они храбрые. Я все это понимаю. И все же мне казалось – может быть, потому что все в моей личной системе работало пять на пять, — что в том, чтобы иметь дело с такими вещами, было что-то подлое, неуместное и несправедливое. Я подумал о девочке, с которой ходил в начальную школу: Джорджине Уомак. На одной щеке у нее было огромное родимое пятно цвета земляники. Джорджина была веселой малышкой, умной, как хлыст, и большинство детей относились к ней прилично. Берти Берд обычно торговал с ней упаковками для ланча. Я думал, что она добьется своего в жизни, но мне было жаль, что ей приходилось каждый день смотреть в зеркало на эту отметину на своем лице. Это была не ее вина, и не вина Доры в том, что ее смех, который должен был быть красивым и свободным, звучал как раздраженное рычание.

Она в последний раз подпрыгнула, как бы для пущей убедительности, затем сделала вращательный жест в мою сторону пальцем: ешь, ешь.

Радар с трудом поднялась, и когда ей наконец удалось подтянуть под себя задние ноги, она подошла к Доре. Женщина хлопнула тыльной стороной серой ладони по серому лбу в жесте «о чем я только думала». Она нашла другую миску и положила в нее немного мяса с подливкой. Она посмотрела на меня, приподняв редкие брови.

Я кивнул и улыбнулся.

— Все едят в Доме обуви -. Дора одарила меня своей изогнутой полумесяцем улыбкой и поставила миску на стол. Радар засуетился, виляя хвостом.

Пока я ел, я осмотрел другую половину комнаты. Там была аккуратно застеленная кровать, как раз подходящего размера для маленькой обувщицы, но большая часть этой стороны была мастерской. Или, может быть, реабилитационное отделение для раненых. У многих из них были сломаны задники, или подошвы, которые свисали с верха, как сломанные челюсти, или дыры в подошвах или пальцах ног. Там была пара кожаных рабочих ботинок с разрезами на спине, как будто они были унаследованы кем-то, чьи ноги были больше, чем у первоначального владельца. Кривая рана на шелковом сапожке королевского пурпура была зашита темно-синей ниткой, вероятно, самой подходящей для Доры. Некоторые ботинки были грязными, а некоторые – на верстаке – находились в процессе чистки и полировки с помощью чего-то в маленьких металлических горшочках. Я задавался вопросом, откуда они все взялись, но еще больше меня интересовал предмет, занимавший почетное место в мастерской половины коттеджа.

Тем временем я опустошил свою миску, а Радар — свою. Дора взяла их и вопросительно подняла брови.

— Да, пожалуйста, — сказал я. — Не слишком много для Радар, она может проспать весь день.

Дора положила сцепленные руки на затылок и закрыла глаза. Она указала на Радар.

— Нис.

— Колени?

Дора покачала головой и снова изобразила пантомиму.

— Нис!

— Ей нужно поспать?

Продавщица обуви кивнула и указала на то место, где только что стоял Радар, у плиты.

— Она спала там раньше? Когда мистер Боудич привез ее?

Дора снова кивнула и опустилась на одно колено, чтобы погладить Радара по голове. Радар посмотрел на нее с – я могу ошибаться, но я так не думаю – обожанием.

Мы доели вторую порцию тушеного мяса. Я сказал Доре спасибо. Радар сказал это ее глазами. Пока Дора убирала наши тарелки, я встал, чтобы посмотреть на предмет в обувной больнице, который привлек мое внимание. Это была старомодная швейная машинка, из тех, что работают, когда качаешь педаль. На его черном корпусе выцветшим золотым листом было написано слово «ЗИНГЕР».

— Мистер Боудич принес вам это?

Она кивнула, похлопала себя по груди, опустила голову. Когда она подняла голову, ее глаза были влажными.

— Он был добр к тебе. — Она кивнула. — И ты была добра к нему. Также и к Радар.

Она сделала над собой усилие и произнесла единственное понятное слово:

— Йезз.

— У тебя, конечно, много обуви. Где ты их берешь? И что ты с ней делаешь?

Казалось, она не знала, что на это ответить, и жесты, которые она делала, не помогали. Потом она просияла и пошла в мастерскую. Там был платяной шкаф, в котором, должно быть, хранилась ее одежда, и гораздо больше шкафов, чем в кухонной половине коттеджа. Я предположил, что она хранила в них свое различное оборудование для ремонта обуви. Она наклонилась к одному из нижних шкафов и достала маленькую классную доску, похожую на ту, которой пользовался ребенок в старые времена, когда в школах было по одной комнате и на столах стояли чернильницы. Она порылась дальше и достала огрызок мела. Она отодвинула в сторону некоторые из своих незавершенных работ на верстаке, медленно написала, затем подняла доску, чтобы я мог прочитать:

— Смотри гугир.

— Я не понимаю.

Она вздохнула, стерла его и поманила меня к скамейке. Я посмотрел через ее плечо, когда она нарисовала маленькую коробочку и две параллельные линии перед ней. Она постучала по коробке, обвела рукой коттедж и снова постучала по коробке.

— В этом доме?

Она кивнула, указала на параллельные линии, затем указала на единственное круглое окно слева от входной двери.

— Дорога.

— Да. — Она подняла палец в мою сторону – обратите внимание на это, молодой человек – и немного расширила параллельные линии. Затем она вытащила еще одну коробку. Над ним она написала: «Снова увижу гугира».

— Гугир.

— Да. — Она похлопала себя по губам, затем быстро соединила пальцы в жесте щелкающего крокодила, который я прекрасно понял.

— Говори!

— Йезз.

Она постучала по слову «гугир». Затем она взяла меня за плечи. Ее руки были сильными от работы с обувью, серые кончики пальцев были твердыми от мозолей. Она развернула меня и проводила до входной двери. Когда я добрался туда, она указала на меня, сделала ходячие жесты двумя пальцами и указала направо.

— Ты хочешь, чтобы я пошел и посмотрел на гугира?

Она кивнула.

— Моей собаке нужен отдых. Она не в лучшей форме.

Дора указала на Радар и сделала жест, изображающий сон.

5

Без рюкзака идти было легко, и это было хорошо. Оглядываться в поисках Радар и не видеть ее было нехорошо, но я был уверен, что с Дорой она в безопасности. Я не мог следить за временем из-за того, что мой телефон выключился, а из-за постоянной пасмурности я не мог даже приблизительно измерить время по солнцу. Оно был там, наверху, но только в виде тусклого пятна за облаками. Я решил, что воспользуюсь старым пионерским способом определения времени и расстояния: я сделаю три или четыре «взгляда»[147], и, если я по-прежнему не увижу никаких признаков гугира, я развернусь и пойду обратно.

Пока я шел, я думал о вывеске со стихом на ней. Доска с меню ресторана должна быть написана с обеих сторон, чтобы люди могли видеть, как она приходит и уходит. На этом был только стих с одной стороны, что наводило меня на мысль, что движение по магистрали шло только в одну сторону: к дому, который я должен был найти. Я не мог понять, почему это так, но, может быть, гугир мог бы мне сказать. Если такое существо действительно существовало.

Я дошел до конца своего третьего взгляда, где дорога поднималась и проходила через горбатый деревянный мост (русло ручья под ним было сухим), когда я начал слышать гул. Не машины, а птицы. Когда я добрался до самой высокой точки моста, то увидел справа от себя дом. На левой стороне дороги больше не было маков; лес подступил к самому краю. Дом был намного больше, чем коттедж обувщицы, почти как дом на ранчо в вестерне TCM, и там были хозяйственные постройки, две большие и одна маленькая. Самый большой из них, должно быть, был сараем. Это была усадьба. За ним был большой сад с аккуратными рядами растущих растений. Я не знал, что это такое – я не был садоводом, – но я узнал кукурузу, когда увидел ее. Все здания были старыми и серыми, как кожа обувщицы, но выглядели достаточно прочными.

Гул исходил от гусей, по меньшей мере дюжины из них. Они окружили женщину в синем платье и белом фартуке. Одной рукой она придерживала фартук. Другой рукой она разбрасывала пригоршни корма. Гуси жадно набросились на него, сильно хлопая крыльями. Неподалеку стояла белая лошадь, евшая из жестяного корыта и выглядевшая тощей и старой. На ум пришло слово «спавинированный»[148], но поскольку я не знал точно, что означает «спавинированный», я понятия не имел, правильно ли это. На ее голове была бабочка – нормального размера, что было своего рода облегчением. Когда я приблизился, она улетел.

Должно быть, она заметила меня краем глаза, потому что подняла глаза и замерла, засунув одну руку глубоко в карман передника, а гуси толкались и хлопали крыльями у ее ног, требуя добавки.

Я тоже замер, потому что теперь понял, что пыталась донести до меня Дора: девочка-гусь. Но это была только часть причины, по которой я застыл. Ее волосы были насыщенного темно-русого цвета с пробивающимися сквозь них более светлыми прядями. Они упали ей на плечи. Ее глаза были большими и голубыми, что было совсем не похоже на постоянное полустертое косоглазие Доры. Ее щеки порозовели. Она была молода и не просто хороша собой, она была прекрасна. Только одна вещь омрачала ее сказочную прелесть. Между ее носом и подбородком не было ничего, кроме узловатой белой линии, похожей на шрам от серьезной раны, которая давно зажила. На правом конце шрама было красное пятно размером с десятицентовик, похожее на крошечную нераспустившуюся розу.

У девочки-гусыни не было рта.

6

Когда я подошел к ней, она сделала шаг в сторону одной из хозяйственных построек. Возможно, это была ночлежка. Оттуда вышли двое серокожих мужчин, один из которых держал вилы. Я остановился, вспомнив, что я не только незнакомец, но и вооружен. Я поднял пустые руки.

— Я в порядке. Безвредный. Меня послала Дора.

Девушка-гусь еще несколько мгновений стояла совершенно неподвижно, принимая решение. Затем рука выскользнула из ее фартука, и она рассыпала еще кукурузы и зерна. Другой рукой она сначала жестом велела своим батракам вернуться внутрь, а затем поманила меня вперед. Я двинулся вперед, но медленно, все еще держа руки поднятыми. Три гусыни, хлопая крыльями и сигналя, направились ко мне, увидели мои пустые руки и поспешили обратно к девушке. Лошадь огляделась и вернулась к своему обеду. Или, может быть, это был ужин, потому что пятно солнца теперь двигалось к лесу на дальней стороне дороги.

Гусиная девочка продолжала кормить свое стадо, казалось бы, не обращая внимания на свой минутный испуг. Я стоял на краю ее двора, не зная, что сказать. Мне пришло в голову, что новый друг Радар, должно быть, разыгрывал меня. Я спросил, может ли гугир говорить, и Дора кивнула, но при этом улыбалась. Большая шутка — отправить ребенка получать ответы от молодой женщины без рта.

— Я здесь чужой, — сказал я, что было глупо; я уверен, что она и сама это видела. Просто она была такой красивой. В каком-то смысле шрам, который должен был быть ртом, и пятно рядом с ним делали ее еще красивее. Я уверен, что это звучит странно, может быть, даже извращенно, но это было правдой.

— Я... ой. — Один из гусей клюнул меня в лодыжку.

Это, казалось, позабавило ее. Она сунула руку в передник, достала остатки корма, сжала крошечный кулачок и протянула его мне. Я раскрыл ладонь, и она высыпала мне на ладонь небольшую горку чего-то похожего на пшеницу, смешанную с кукурузными хлопьями. Другой рукой она крепко держала мою, и прикосновение ее пальцев было похоже на слабый электрический разряд. Я был сражен наповал. Думаю, так поступил бы любой молодой парень.

— Я здесь, потому что моя собака старая, и мой друг сказал мне, что в городе... — Я указал. — ...был способ снова сделать ее молодой. Я решил попробовать. У меня есть около тысячи вопросов, но я вижу, что вы... не совсем, знаете... способны...

На этом я остановился, не желая копать яму еще глубже, и насыпал свою пригоршню корма для гусей. Я чувствовала, как горят мои щеки.

Это, казалось, тоже позабавило ее. Она сбросила фартук и отряхнула его. Гуси собрались вокруг, чтобы собрать последние пыльные кусочки, а затем направились к сараю, кудахча и сплетничая. Девушка-гусь подняла руки над головой, туго натянув ткань платья на восхитительных грудях. (Да, я заметил – подайте на меня в суд.) Она дважды хлопнула в ладоши.

Старая белая лошадь подняла голову и неторопливо направилась к ней. Я увидел, что в его гриву были вплетены кусочки цветного стекла и ленты. Такое украшение навело меня на мысль, что это была она. В следующий момент я убедился в этом, потому что, когда лошадь заговорила, это был женский голос.

— Я отвечу на некоторые ваши вопросы, потому что вас послала Дора и потому что моя хозяйка знает пояс с красивыми голубыми камнями, который вы носите.

Лошадь, казалось, не интересовалась ремнем или кобурой 45-го калибра; она смотрела на дорогу и деревья на дальней стороне. Это была девушка-гусь, которая смотрела на пояс кончо. Затем она снова посмотрела на меня своими блестящими голубыми глазами.

— Вы пришли от Адриана?

Голос исходил от белой лошади – по крайней мере, по соседству, – но я мог видеть, как двигаются мышцы на горле девушки и вокруг того, что когда-то было ее ртом.

— Ты чревовещатель! — выпалил я.

Она улыбнулась одними глазами и взяла меня за руку. Это было потрясением.

— Пойдем.

Девушка-гусяня повела меня вокруг фермы.

Глава четырнадцатая

Лия и Фалада. Помоги ей. Встреча в дороге. Волчата. Две Луны.

1

Мы проговорили всего час, ,больше говорил я, и этого было достаточно, чтобы я убедился, что она не обычная фермерша. Это, наверное, звучит снобистски, как будто я не верю, что девушки с фермы могут быть умными, или хорошенькими, или даже красивыми. Я не имею в виду ничего из этого. Я уверен, что где-то в нашем большом круглом мире есть даже фермерские девушки, которые умеют практиковать чревовещание. Было что-то еще, нечто большее. У нее была определенная уверенность, такой вид, как будто она привыкла, чтобы люди – а не только батраки – выполняли ее приказы. И после первых колебаний, вероятно, вызванного моим внезапным появлением, она не выказала абсолютно никакого страха.

Мне, наверное, не нужно говорить вам, что мне потребовался всего час, чтобы влюбиться в нее по уши, потому что вы, вероятно, уже знали это. Вот как проходят эти истории, не так ли? Только для меня это была не история, это была моя жизнь. Это также была удача Чарли Рида: влюбиться в девушку, которая была не только старше, но и чьи губы я никогда не мог поцеловать. Хотя я был бы рад поцеловать шрам на том месте, где должны были быть губы, что должно было бы сказать вам, как мне было плохо. Еще одна вещь, которую я знал, это то, что рот или не рот, она не предназначена для таких, как я. Она была больше, чем просто девочка, кормящая гусей. Гораздо больше.

Кроме того, сколько романтики можно создать, когда красивой девушке приходится разговаривать с влюбленным Ромео через лошадь?

Но это то, что мы создали.

2

Рядом с садом была беседка. Мы сели внутри за маленький круглый столик. Пара рабочих вышла из кукурузы и направилась в амбар с полными корзинами, так что я предположил, что здесь лето, а не начало октября. Лошадь щипала траву неподалеку. Седая девушка с сильно деформированным лицом принесла поднос и поставила его на стол. На нем были две матерчатые салфетки, стакан и два кувшина, один большой, а другой размером с те крошечные кувшинчики, которые подают в закусочных. В большом было что-то похожее на лимонад. В маленьком содержалось желтый глюк, который мог быть пюре из тыквы. Девушка-гусь жестом велела мне налить из большого кувшина и выпить. Я так и сделал, испытывая некоторое смущение. Потому что у меня был рот, которым я мог пить.

— Вкусно, – сказал я, и это была правильная смесь сладкого и терпкого.

Серая девочка все еще стояла за плечом девочки-гусыни. Она указала на желтый глюк в маленьком кувшинчике.

Девушка-гусь кивнула, но ее ноздри раздулись во вздохе, а шрам, который должен был быть ртом, немного опустился. Служанка достала стеклянную трубку из кармана платья, такого же серого, как и ее кожа. Она наклонилась, намереваясь засунуть его в глюк, но девушка-гусь взяла тюбик и положила его на стол вместо этого. Она посмотрела на служанку, кивнула и сложила руки вместе, как бы произнося намасте[149]. Девушка кивнула в ответ и ушла.

Когда она ушла, девочка-гусь похлопала в ладоши, призывая лошадь. Она подошла и свесила голову через перила, между нами, все еще пережевывая свой последний кусок.

— Я Фалада, — сказала лошадь, но ее рот не двигался так, как двигается манекен, сидящий на колене чревовещателя; она просто продолжала жевать. Я понятия не имел, почему девушка продолжает эту шараду с подбрасыванием голоса. — Мою хозяйку зовут Лия.

Позже я узнал правильное написание благодаря Доре, но тогда я услышал имя Лея, как в «Звездных войнах». Это казалось достаточно разумным после всего, что произошло. Я уже встречал версию Румпельштильцхена и старую женщину, которая жила не в башмаке, а под знаком такового; я сам был версией Джека-Мальчика с Бобовым стеблем, и разве «Звездные войны» не просто еще одна сказка, хотя и с отличными спецэффектами?

— Приятно познакомиться с вами обоими, — сказал я. Из всех странных вещей, которые произошли со мной в тот день (еще более странные вещи были впереди), это было во многих отношениях самым странным – или, может быть, я имею в виду самым сюрреалистичным. Я не знал, на кого из них смотреть, и в итоге стал вертеться взад-вперед, как человек, наблюдающий за теннисным матчем.

— Тебя послал Адриан?

— Да, но я знал его как Говарда. Он был Адрианом... раньше. Как давно вы его не видели?

Лия обдумала это, сдвинув брови. Даже ее хмурый взгляд был симпатичным (впредь я постараюсь воздерживаться от подобных замечаний, но это будет нелегко). Затем она подняла глаза.

— Я была намного моложе, — сказал Фалада. — Адриан тоже был моложе. С ним была собака, не больше щенка. Она бегала повсюду. У щенка было странное имя.

— Радар.

— Да.

Лия кивнула; лошадь просто продолжала жевать, выглядя незаинтересованной во всем происходящем вокруг.

— Адриан умер? Я думаю, что если ты здесь и носишь его пояс и оружие, то это так.

— Да.

— Значит, он решил не поворачивать солнечные часы еще раз? Если так, то он поступил мудро.

— Да. Он это сделал. — Я отпил немного лимонада, затем поставил стакан и наклонился вперед. — Я здесь из-за Радар. Она уже старая, и я хочу отвести ее к этим солнечным часам и посмотреть, смогу ли я... — Я задумался и вспомнил еще одну научно-фантастическую сказку под названием «Бегство Логана»[150]. — И посмотрим, смогу ли я продлить ее жизнь. У меня есть вопросы...

— Расскажи мне свою историю, — попросил Фалада. — Я могу ответить на ваши вопросы позже, если мне это покажется нужным.

Позвольте мне остановиться здесь и сказать, что я получил кое-какую информацию от Лии через Фаладу, но она получила от меня гораздо больше. В ней было что-то такое, как будто она привыкла, чтобы ей повиновались... но это не было подлостью или издевательством. Есть люди – хорошо воспитанные люди, – которые, кажется, понимают, что обязаны быть приятными и вежливыми, и это обязательство вдвойне, если они не обязаны им быть. Но приятные или нет, они обычно получают то, что хотят.

Поскольку я хотел вернуться в дом Доры до наступления темноты (я понятия не имел, что может выйти из этого леса после наступления темноты), я в основном придерживался своей миссии. Я рассказал ей о том, как я познакомился с мистером Боудичем, как я заботился о нем и как мы стали друзьями. Я рассказал ей о золоте и объяснил, что на данный момент у меня достаточно, но со временем мне может понадобиться больше, чтобы сохранить колодец, ведущий в этот мир, в тайне от людей, которые могут злоупотребить им. Я не стал утруждать себя добавлением, что теперь, когда мистер Хайнрих мертв, мне придется найти способ конвертировать золото в наличные.

— Потому что позже, через много лет, все равно придется платить налоги, и они довольно высоки. Вы знаете, что такое налоги?

— О да, — сказал Фалада.

— Но сейчас меня беспокоит Радар. Солнечные часы находятся в городе, верно?

-— Да. Если вы пойдете туда, вы должны вести себя очень тихо и следовать указаниям Адриана. И ты никогда, никогда не должен ходить туда ночью. Ты — один из целого народа.

— Целые люди?

Она потянулась через стол, чтобы коснуться моего лба, одной щеки, носа и рта. Ее пальцы были легкими, прикосновение мимолетным, но еще больше этих ударов прошло через меня.

— Целый, — сказал Фалада. — Не серый. Не избалованный.

— Что случилось? — спросил я. — Это был Г…

На этот раз ее прикосновение не было легким; она хлопнула ладонью по моему рту достаточно сильно, чтобы мои губы прижались к зубам. Она покачала головой.

— Никогда не произноси его имени, чтобы не ускорить его пробуждение. — Она приложила руку к горлу, прикоснувшись пальцами к челюсти с правой стороны.

— Ты устала, — сказал я. — То, что ты делаешь, чтобы разговаривать, должно быть трудным.

Она кивнула.

— Я пойду. Может быть, мы сможем еще поговорить завтра.

Я начал вставать, но она жестом велела мне остаться. В этом не было никаких сомнений относительно команды. Она подняла палец в жесте, который Радар поняла бы: садись.

Она опустила стеклянную пробирку в желтый глюк, затем поднесла указательный палец правой руки к красному пятну – единственному изъяну на ее прекрасной коже. Я увидел, что все ее ногти, кроме одного на этом пальце, были коротко подстрижены. Она вдавливала ноготь в пятно до тех пор, пока ноготь не исчез. Она потянула. Плоть открылась, и струйка крови потекла от нее к линии подбородка. Она вставила соломинку в проделанное ею маленькое отверстие, и ее щеки ввалились, когда она всасывала все, что принимала за пищу. Половина желтой жидкости в маленьком кувшинчике исчезла, чего мне хватило бы на один глоток. Ее горло дернулось не один раз, а несколько. Должно быть, на вкус это было так же противно, как и выглядело, потому что она давилась им. Она вытащила соломинку из того, что было бы трахеотомическим разрезом, если бы она была у нее в горле. Дыра тут же исчезла, но пятно выглядело еще злее, чем когда-либо. Он проклинал ее красоту.

— Этого действительно было достаточно? — В моем голосе звучал ужас. Я ничего не мог с этим поделать. — Ты почти ничего не выпила!

Она устало кивнула. "

— Открытие болезненное, а вкус неприятный после стольких лет одних и тех же блюд. Иногда я думаю, что предпочла бы умереть с голоду, но в определенных кругах это доставило бы слишком много удовольствия. — Она наклонила голову влево, в ту сторону, откуда я пришел, и в ту сторону, где лежал город.

— Прости, — сказал я. — Если бы я мог что-нибудь сделать...

Она кивнула, что поняла (конечно, люди захотят что-то сделать для нее, они будут сражаться друг с другом, чтобы быть первыми в очереди) и снова сделала жест намасте. Затем она взяла одну из салфеток и промокнула струйку крови. Я слышал о проклятиях – в сборниках рассказов их полно, – но это был первый раз, когда я видел их в действии.

— Следуйте по его меткам, — сказал Фалада. — Не заблудись, или ночные солдаты схватят тебя. И Радар. — Это, должно быть, было нелегко для нее, потому что оно вышло раярским, заставив меня вспомнить восторженное приветствие Доры в ее адрес. — Солнечные часы находятся на площади стадиона, в задней части дворца. Вы можете добиться своего, если будете действовать быстро и тихо. Что касается золота, о котором ты говоришь, то оно находится внутри. Получить его было бы гораздо опаснее.

— Лия, ты когда-то жила в этом дворце?

— Давно, — сказал Фалада.

— Ты что... — Мне пришлось заставить себя произнести это, хотя ответ казался мне очевидным. — Ты принцесса? — спросил я.

Она склонила голову.

— Так оно и было. Лия теперь говорит о себе – через Фаладу – в третьем лице. – Самая маленькая принцесса из всех, потому что у нее было четыре сестры, которые были старше, и два брата -принцы, если хочешь. Ее сестры мертвы – Друзилла, Елена, Джойлин и Фалада, моя тезка. Роберт мертв, потому что она видела его бедное раздавленное тело. Элден, который всегда был добр к ней, мертв. Ее мать и отец тоже мертвы. Мало кто из ее семьи остался.

Я молчал, пытаясь осознать чудовищность такой трагедии. Я потерял свою мать, и это было достаточно плохо.

— Вы должны увидеть дядю моей хозяйки. Он живет в кирпичном доме недалеко от Прибрежной дороги. Он расскажет вам больше. Теперь моя госпожа очень устала. Она желает вам доброго дня и счастливого пути. Ты должен остаться на ночь с Дорой.

Я встал. Солнечный луч почти достиг деревьев.

— Моя госпожа желает вам удачи. Она говорит, что, если вы обновите собаку Адриана, как надеетесь, вы должны привести ее сюда, чтобы моя хозяйка могла посмотреть, как она танцует и бегает, как когда-то.

— Я так и сделаю. Могу я задать еще один вопрос?

Лия устало кивнула и подняла руку – продолжайте, но будьте кратки.

Я достал маленькие кожаные туфельки из кармана и показал их Лии, а затем (чувствуя себя немного глупо) Фаладе, которая не проявила абсолютно никакого интереса.

— Дора дала мне это, но я не знаю, что с ними делать.

Лия улыбнулась одними глазами и погладила Фаладу по носу.

— Вы можете встретить путников на обратном пути к дому Доры. Если они босиком, значит, они отдали ей сломанную или изношенную обувь для починки. Вы увидите их босые ноги и дадите им эти жетоны. Вниз по дороге в ту сторону... — Она указала в сторону от города. — ...это маленький магазинчик, которым владеет младший брат Доры. Если у путешественников есть эти жетоны, он даст им новую обувь.

Я обдумал это.

— Дора чинит сломанные.

Лия кивнула.

— Тогда босоногие люди идут к ее брату, лавочнику.

Лия кивнула.

— Когда сломанные туфли будут обновлены – как я надеюсь обновить Радар, – Дора отнесет их своему брату?

Лия кивнула.

— А брат продает их? — спросил я.

Лия покачала головой.

— Почему бы и нет? Магазины обычно приносят прибыль.

— В жизни есть нечто большее, чем выгода, — сказал Фалада. — Моя госпожа очень устала и должна сейчас отдохнуть.

Лия взяла мою руку и сжала ее. Мне не нужно рассказывать тебе, что я при этом почувствовал.

Она выпустила ее и хлопнула в ладоши один раз. Фалада неторопливо зашагал прочь. Один из серых батраков вышел из сарая и легонько хлопнул лошадь по боку. Она довольно охотно направилась к амбару, серый человек шел рядом с ней.

Когда я оглянулся, то увидел женщину, которая принесла пюре и лимонад. Она кивнула мне и указала на дом и дорогу за ним. Аудиенция – а я в этом не сомневался – закончилась.

— До свидания и спасибо вам, — сказал я.

Лия сделала жест намасте, затем опустила голову и сложила руки на переднике. Горничная (или, возможно, она была фрейлиной) проводила меня до дороги, ее длинное серое платье касалось земли.

— Ты можешь говорить? – спросил я ее.

— Немного. — Это было пыльное карканье. — Больно.

Мы добрались до главной улицы. Я указал назад, туда, откуда пришел.

— Как далеко до кирпичного дома ее дяди? Ты знаешь?

Она подняла бесформенный серый палец.

— День?

Она кивнула – самая распространенная форма общения здесь, я учился. Это было для тех, кто не мог практиковать чревовещание.

День, чтобы добраться до дяди. Если до города было двадцать миль, то, возможно, на один день больше, а скорее всего, на два. Или даже три. Считая возвращение в подземный коридор, ведущий к колодцу, всего, может быть, шесть дней, и это при условии, что все прошло нормально. К тому времени мой отец вернулся бы и сообщил бы о моем исчезновении.

Он был бы напуган и мог бы выпить. Я бы поставил трезвость моего отца против жизни собаки... И даже если бы волшебные солнечные часы существовали, кто знает, сработают ли они на пожилой немецкой овчарке? Я понял – вы скажете, что я должен был понять это раньше, – что то, о чем я думал, было не просто безумием, это было эгоистично. Если я сейчас вернусь, никто ничего не узнает. Конечно, мне пришлось бы вырваться из сарая, если бы Энди запер его, но я думал, что у меня достаточно сил, чтобы сделать это. Я был одним из немногих игроков в команде «Хиллвью», кто был способен не просто ударить по манекену и отбросить его на фут или два назад, но и опрокинуть его. И было кое-что еще: я скучал по дому. Меня не было всего несколько часов, но день подходил к концу в этой печальной, пасмурной стране, где единственным настоящим цветом были огромные поля маков... Да, я скучал по дому.

Я решил взять Радар и вернуться. Переосмыслю свои варианты. Постарайся составить план получше, такой, при котором я мог бы отсутствовать неделю или даже две, и никто бы не беспокоился. Я понятия не имел, каким будет такой план, и, думаю, в глубине души я знал (в том темном маленьком чулане, где мы пытаемся хранить секреты от самих себя), что буду откладывать его до тех пор, пока Радар не умрет, но это было то, что я намеревался сделать.

До тех пор, пока серая дева не взяла меня за локоть. Насколько я мог судить по тому, что осталось от ее лица, она боялась сделать это, но, тем не менее, ее хватка была твердой. Она притянула меня к себе, встала на цыпочки и прошептала мне своим болезненным карканьем.

— Помоги ей.

3

Я медленно шел обратно к Дому Обуви Доры, едва замечая, что дневной свет клонится к закату. Я думал о том, как Лия (в тот момент все еще думая о ней как о Лее) открыла пятно рядом с тем, что было ее ртом. Как она кровоточила, как, должно быть, было больно, но делала это потому, что пюре из глюка было всем, что она могла принять, чтобы остаться в живых.

Когда она в последний раз ела кукурузный початок, или стебель сельдерея, или тарелку вкусного рагу из кролика, приготовленного Дорой? Была ли она безгубой, когда Радар была щенком и резвилась вокруг гораздо более молодой Фалады? Была ли красота, которая существовала несмотря на то, что должно было быть крайним недоеданием, своего рода жестокой шуткой? Была ли она проклята, чтобы выглядеть хорошо и здоровой несмотря на то, что, должно быть, постоянно голодает?

Помоги ей.

Был ли способ сделать это? В сказке так и было бы. Я вспомнил, как мама читала мне сказку о Рапунцель, когда мне было не больше пяти. Воспоминание было ярким из-за финала истории: ужасная жестокость, обращенная вспять любовью. Злая ведьма наказала принца, который спас Рапунцель, ослепив его. Я живо вспомнил фотографию бедного парня, бредущего по темному лесу с вытянутыми руками, чтобы нащупать препятствия. Наконец он воссоединился с Рапунцель, и ее слезы вернули ему зрение. Был ли какой-нибудь способ, которым я мог бы восстановить рот Лии? Возможно, не плача по этому поводу, правда, но, возможно, я мог бы что-то сделать; в мире, где движение больших солнечных часов задом наперед может отсчитывать годы, возможно все.

Кроме того, покажите мне здорового подростка, который не хочет быть героем истории, того, кто помогает красивой девушке, и я не покажу вам вообще никого. Что касается возможности того, что мой отец может снова начать пить, то Линди однажды сказала мне кое-что: «Ты не можешь приписывать себе заслугу в том, что он протрезвел, потому что он это сделал. И если он снова начнет пить, ты не сможешь взять вину на себя, потому что он бы тоже так поступил.»

Я смотрел на свои ботинки и был погружен в эти мысли, когда услышал скрип колес. Я поднял глаза и увидел маленькую ветхую повозку, едущую в мою сторону, запряженную такой старой лошадью, что Фалада казалась воплощением здоровья и молодости. В нем было несколько свертков, на самом большом из которых сидел на корточках цыпленок. Рядом с ним шли – тащились молодой мужчина и молодая женщина. Они были серыми, но не такими серыми, как батраки и служанки Лии. Если этот грифельный цвет был признаком болезни, то эти люди все еще находились на ранних стадиях... И, конечно, Лия вовсе не была серой, просто безгубой. Это была еще одна загадка.

Молодой человек натянул поводья лошади и остановил ее. Пара смотрела на меня со смесью страха и надежды. Я мог достаточно легко прочитать их мысли, потому что они были на их лицах. Глаза женщины начали сужаться, но им было еще далеко до того, чтобы превратиться в щелочки, через которые Дора наблюдала за миром. Мужчина выглядел получше, если бы не то, что его нос, казалось, плавился, он мог бы быть красивым.

— Хо, — сказал он. — Нас хорошо встретили? Если нет, возьмите то, что вы хотели бы взять. У тебя есть оружие, у меня его нет, и я слишком устал и измучен, чтобы сражаться с тобой.

— Я не грабитель, — сказал я. — Просто путешественник, как и вы.

На женщине были короткие ботинки на шнуровке, которые выглядели пыльными, но целыми. Ноги мужчины были босы. И грязный.

— Вы тот, кого леди с собакой сказала нам, что мы можем встретить?

— Думаю, что это я.

— У тебя есть жетон? Она сказала, что ты это сделаешь, потому что я отдал ей сапоги, которые были на мне. Они принадлежали моему отцу и разваливались на куски.

— Ты ведь не причинишь нам вреда, правда? — спросила молодая женщина. Но ее голос был голосом старой женщины. Еще не рычание, как у Доры, но уже приближается к этому.

Эти люди прокляты, подумал я. Все они. И это медленное проклятие. Что может хуже этого.

— Нет, не причиню. Я достал из кармана один из маленьких кожаных жетонов для обуви и отдал его молодому человеку. Он сунул его в свой карман.

— Он даст моему мужчине обувь? — спросила женщина своим ворчливым голосом.

Я ответил на этот вопрос осторожно, как и подобает мальчику, чей отец работал в страховом бизнесе.

— Такова была сделка, как я ее понял.

— Мы должны идти дальше, – сказал ее муж – если это был он — сказал. Его голос был немного лучше, но там, откуда я родом, никто бы не дал ему работу телевизионного диктора или чтеца аудиокниг. — Мы благодарим вас.

Из леса на дальней стороне дороги донесся вой. Он поднимался все выше, пока не превратился почти в визг. Это был ужасный звук, и женщина прижалась к мужчине.

— Надо идти дальше, — повторил он. — Волчата.

— Где вы остановитесь?

— Дама с собакой показала нам доску с картинками и нарисовала то, что мы считаем домом и сараем. Вы видели это?

— Да, и я уверен, что они примут тебя. Но поторопись, и я сделаю то же самое. Я не думаю, что быть в дороге после наступления темноты было бы... — Было бы круто, вот что я подумал, но я не мог этого сказать. — Это было бы неразумно.

Нет, потому что, если придут волки, у этих двоих не будет дома из соломы или веток, чтобы спрятаться, не говоря уже о кирпичном. Они были чужаками в этой стране. У меня, по крайней мере, был друг.

— А теперь идите. Я думаю, завтра ты получишь новые туфли. Там есть магазин, по крайней мере, так мне сказали. Мужчина даст вам обувь, если вы покажете ему свою … ты знаешь... твой жетон. Я хочу задать вам вопрос, если позволите.

Они ждали.

— Что это за земля? Как вы это называете?

Они посмотрели на меня так, как будто у меня сорвался винт – фраза, которую я, вероятно, не смог бы произнести, – а затем мужчина ответил.

— Это Эмпис.

— Благодарю вас.

Они пошли своей дорогой. Я пошел своим путем, набирая темп, пока не перешел почти на бег трусцой. Я больше не слышал воя, но сумрак сгустился к тому времени, когда я увидел приветственный свет в окне коттеджа Доры. Она также поставила лампу у подножия своих ступеней.

В темноте ко мне двинулась тень, и я опустил руку на рукоять 45-го калибра мистера Боудича. Тень затвердела и превратилась в Радар. Я опустился на одно колено, чтобы она не напрягала свои больные задние ноги, пытаясь подпрыгнуть. Что она явно собиралась сделать. Я обхватил ее за шею и притянул ее голову к своей груди.

— Привет, девочка, как у тебя дела?

Ее хвост вилял так сильно, что ее задница раскачивалась взад и вперед, как маятник, и собирался ли я позволить ей умереть, если бы мог что-то с этим сделать? Чушью я был.

— Помоги ей, – сказала служанка Лии, и там, на темнеющей дороге, я решил помочь им обоим -старому псу и принцессе-гусыне.

Если бы я мог.

Радар отошла, подошла к маковому полю на обочине дороги и присел на корточки.

— Хорошая идея, — сказал я и расстегнул ширинку. Я держал одну руку на рукоятке револьвера, пока делал свое дело.

4

Дора приготовила для меня постель возле камина. На чехле была даже подушка с разноцветными бабочками. Я поблагодарила ее, и она сделала мне реверанс. Я был поражен, увидев, что ее красные туфли (похожие на те, что носила Дороти в стране Оз) были заменены парой желтых кроссовок конверс[151].

— Это мистер Боудич дал вам их?

Она кивнула и посмотрела на них сверху вниз со своей версией улыбки.

— Они для вас самые лучшие? — Мне показалось, что так оно и должно быть, потому что они были безупречно чистыми, как будто только что вышли из коробки.

Она кивнула, указала на меня, затем указала на кроссовки: «Я надела их для тебя.»

— Спасибо, Дора.

Ее брови, казалось, плавились на лбу, но она подняла то, что от них осталось, и указала в ту сторону, откуда я пришел.

— Зи?

— Я вас не понимаю.

Она повернулась к своей мастерской и взяла свою маленькую классную доску. Она стерла квадраты, обозначающие дом и сарай, которые, должно быть, показала молодому человеку и женщине, затем большими заглавными буквами вывела: «ЛИЯ». Она обдумала это, подумав, затем добавила: "?»

— Да, — сказал я. — Девочка-гусь. Я видел ее. Спасибо, что позволили нам остаться на ночь. Завтра мы отправимся в путь.

Она похлопала себя по груди над сердцем, указала на Радар, указала на меня, затем подняла руки в охватывающем жесте. «Мой дом — это твой дом.»

5

Мы съели еще тушеного мяса, на этот раз с ломтями черствого хлеба. Грубовато, но вкусно. Мы ели при свечах, и Радар получила свою долю. Прежде чем дать ей это, я достал из рюкзака пузырек с таблетками и опустил две из них в соус. Затем, думая о том, как далеко нам предстоит идти, я добавил третью. Я не мог смириться с мыслью, что, отдавая их ей, я грабил Питера, чтобы заплатить Полу.[152]

Дора указала на таблетки и склонила голову набок.

— Они должны ей помочь. Нам предстоит пройти долгий путь, и она уже не так сильна, как раньше. Она думает, что это так, но это не так. Когда они уйдут, я думаю...

Еще один протяжный вой донесся с дальней стороны дороги. К нему присоединился другой, затем третий. Они были невероятно громкими, переходя в крики, от которых мне хотелось стиснуть зубы. Радар подняла голову, но не залаяла, а просто издала слабое рычание, исходившее из глубины ее груди.

— Волчата, — сказал я.

Дора кивнула, скрестила руки на груди и обхватила себя за плечи. Она преувеличенно вздрогнула.

К ним присоединились еще волки. Если они будут продолжать в том же духе всю ночь, я не думаю, что смогу хорошо отдохнуть перед началом своего путешествия. Я не знаю, прочитала ли Дора мои мысли или мне просто так показалось. В любом случае, она встала и жестом пригласила меня подойти к круглому окну. Она указала на небо. Она была невысокой, и ей не нужно было наклоняться, чтобы посмотреть вверх, но я пришлось. То, что я увидел, стало еще одним шоком для меня за день, который был сплошным парадом из них.

Облака разошлись длинной трещиной. В открывшейся реке неба я увидел две луны, одна больше другой. Казалось, они мчались сквозь пустоту. Большая была очень большой. Мне не нужен был телескоп, чтобы увидеть кратеры, долины и каньоны на ее древней поверхности. Он выглядела готовой упасть на нас. Затем трещина закрылась. Волки немедленно перестали выть, именно немедленно. Это было так, как если бы они вещали через гигантский усилитель, и кто-то выдернул вилку из розетки.

— Это происходит каждую ночь?

Она покачала головой, развела руками, затем указала на облака. Она была хороша в общении с помощью жестов и нескольких слов, которые могла написать, но сейчас этого было недостаточно.

6

Единственная дверь в доме, которая не вела ни в заднюю, ни в переднюю часть, была низкой и размером с Дору. После того, как она убрала наш маленький ужин (прогнав меня, когда я попытался помочь), она вошла в эту дверь и вышла через пять минут в ночной рубашке, доходившей до босых ног, и с косынкой на остатках волос. Кроссовки были в одной руке. Она аккуратно – благоговейно – положила их на полку в изголовье кровати. Там было что-то еще, и когда я попросил посмотреть поближе, она протянула мне это, отдавая это с явной неохотной. Это была маленькая фотография в рамке, на которой мистер Боудич держал щенка, который явно был Радар. Дора прижала ее к груди, похлопала по ней, затем положила обратно рядом с кроссовками.

Она указала на маленькую дверь, потом на меня. Я взял свою зубную щетку и вошел в дверь. Я видел не так уж много уборных, разве что в книгах и нескольких старых фильмах, но я догадался, что даже если бы я видел много, эта была бы самой аккуратной. Там был жестяной таз с пресной водой и унитаз с закрытой деревянной крышкой. В настенной вазе стояли маки, источавшие сладкий запах вишни. Не было никакого запаха человеческих отходов. Никаких.

Я вымыла руки и лицо и вытерлась маленьким полотенцем, на котором было вышито еще больше бабочек. Я насухо почистил зубы. Я пробыл в уборной не более пяти минут, может быть, даже не так долго, но Дора крепко спала в своей маленькой кроватке, когда я вышел. Радар спала рядом с ней.

Я лежал на своей собственной импровизированной кровати, которая состояла из стопки толстых одеял и аккуратно сложенного одеяла, чтобы укрываться. Что мне тогда было не нужно, потому что угли в камине все еще давали хороший жар. Смотреть на них, когда они увеличивались и уменьшались, было гипнотически. Волки вели себя тихо, лунный свет не мог их разбудить, но легкий ветерок играл вокруг карниза, звук иногда поднимался до низкого крика, когда он порывался, и я не мог не думать о том, как далеко я был от своего мира. О, я мог бы снова добраться до него, пройдя всего лишь короткую прогулку на холм, милю по подземному коридору и сто восемьдесят пять спиральных ступеней к вершине колодца, но это не было истинной мерой. Это была другая земля. Это был Эмпис, где по небу мчалась не одна, а две луны. Я вспомнил обложку той книги, на которой была изображена воронка, заполняющаяся звездами.

Не звезды, подумал я. Рассказы. Бесконечное количество историй, которые вливаются в воронку и выходят в наш мир, почти не изменившись.

Потом я подумал о миссис Уилкоксен, моей учительнице в третьем классе, которая каждый день заканчивала словами: «Чему мы сегодня научились, мальчики и девочки?»

Чему я научился? Что это было место магии, действующей под действием проклятия. Что люди, которые здесь жили, страдали какой-то прогрессирующей болезнью. Мне показалось, теперь я понял, почему вывеске Доры – той, которую мистер Боудич напечатал для нее, – нужно было только стихотворение о туфлях на стороне, обращенной к заброшенному городу. Это было потому, что люди пришли с той стороны. Сколько их было, я не знал, но пустая сторона таблички указывала на то, что вернулись немногие, если вообще кто-то вернулся. Если я предположил, что скрытое облаками пятно солнца садилось на западе, то молодые мужчина и женщина, которых я встретил (плюс все остальные участники программы обмена обувью, которую вели Дора и ее брат), пришли с севера. Эвакуация с севера? Было ли это распространяющееся проклятие, может быть, даже какая-то радиация, исходящая из города? У меня не было достаточно информации, чтобы быть уверенным в этом, или даже наполовину уверенным, но все равно это была неприятная мысль, потому что именно так я планировал поступить с Радар. Начнет ли моя кожа становиться серой? Начнет ли мой голос понижаться в регистре до рычания Доры и фрейлины Лии? С кожей и голосом мистера Боудича не было ничего плохого, но, возможно, эта часть Эмписа была в порядке, или в основном в порядке, когда он был здесь в последний раз.

Может быть, это, может быть, то. Я предполагал, что если начну замечать изменения в себе, то смогу развернуться и сбежать.

Помоги ей.

Это было то, что прошептала мне серая дева. Я думал, что знаю способ помочь Радар, но как я должен был помочь принцессе без рта? В сказке принц нашел бы способ сделать это. Вероятно, это было бы что-то маловероятное, например, слезы Рапунцель, как оказалось, обладают волшебными свойствами, восстанавливающими зрение, но приемлемое для читателей, которые хотели счастливого конца, даже если рассказчику пришлось бы вытаскивать одну из них из шляпы. Я все равно не был принцем, просто старшеклассником, который нашел свой путь в какую-то другую реальность, и у меня не было никаких идей.

Тлеющие угли были сами по себе волшебными, они разгорались, когда ветер дул в дымоход, и затухали, когда порывы стихали. Глядя на них, мои веки, казалось, отяжелели. Я спал, и в какой-то момент ночи Радар пересекла комнату и легла рядом со мной. Утром огонь в камине погас, но бок, под котором она лежала, был теплым.

Глава пятнадцатая

Покидаю Дору. Беженцы. Питеркин. Сверчок.

1

На завтрак была яичница–болтунья – судя по размеру, гусиные яйца — и ломти хлеба, поджаренные на новом огне. Масла не было, но был чудесный клубничный джем. Когда с едой было покончено, я подтянул рюкзак и надел его. Я пристегнул поводок Радар к ее ошейнику. Я не хотел, чтобы она гонялась в лесу за гигантскими кроликами и встретила лютоволка из «Игры престолов» в этом мире.

— Я вернусь, — сказал я Доре с большей уверенностью, чем чувствовал. Я чуть не добавил: — И Радар снова будет молодой, когда я это сделаю, — но подумал, что это может испортить сделку. Кроме того, я все еще находил, что на идею магической регенерации легко надеяться, но труднее поверить, даже в Эмписе.

– Думаю, я могу переночевать в доме дяди Лии – при условии, что у него нет аллергии на собак или чего-то в этом роде, — но я бы хотел быть там до темноты. Думая (трудно было не думать) о волчках.

Она кивнула, но взяла меня за локоть и вывела через заднюю дверь. Линии все еще пересекали двор, но обувь, шлепанцы и ботинки были убраны, предположительно, чтобы они не промокли от утренней росы (которая, как я надеялся, не была радиоактивной). Мы обошли коттедж сбоку, и там стояла маленькая тележка, которую я видел раньше. Мешки с зеленью, торчащей из ботвы, были заменены пакетом, завернутым в мешковину и перевязанным бечевкой. Дора указала на нее, потом на мой рот. Она держала руку перед собственным ртом и открывала и закрывала частично расплавленные пальцы в жевательном жесте. Не нужно было быть специалистом по ракетостроению, чтобы понять это.

— Господи, нет! Я не могу забрать твою еду и не могу забрать твою тележку! Разве не на ней ты относишь обувь, которую чинишь, в магазин своего брата?

Она указала на Радар и сделала несколько прихрамывающих шагов, сначала к тележке, а затем обратно ко мне. Затем она указала на юг (если я не ошибся в своих указаниях) и пошевелила пальцами в воздухе. Первая часть была легкой. Она говорила мне, что тележка предназначена для Радар, если она начнет хромать. Я подумал, что она также говорила мне, что кто–то – возможно, ее брат — придет за туфлями.

Дора указала на тележку, затем сжала маленький серый кулачок и трижды легонько ударила меня в грудь: «Ты должен».

Я понял ее точку зрения; мне нужно было заботиться о пожилой собаке, и мне предстоял долгий путь. В то же время я ненавидел брать от нее больше, чем уже взял.

— Вы уверены?

Она кивнула. Затем она протянула руки для объятия, которое я с радостью принял. Затем она упала на колени и обняла Радар. Когда она снова встала, то указала сначала на дорогу, затем на пересекающиеся линии, а затем на себя.

«Иди. Мне нужно поработать.»

Я сделал свой собственный жест, подняв два больших пальца, затем подошел к тележке и бросил свой рюкзак вместе к припасам, которые она упаковала... которые, судя по тому, что я ел в доме до сих пор, вероятно, были намного вкуснее сардин мистера Боудича. Я взял в руки длинные ручки и с радостью обнаружил, что тележка почти ничего не весит, как будто она была сделана из обычной в этом мире разновидности бальзового дерева. Насколько я знал, так оно и было. Кроме того, колеса были хорошо смазаны и не скрипели, как колеса тележки молодой пары. Я думал, что тащить его будет едва ли труднее, чем тащить мой маленький красный фургон, когда мне было семь лет.

Я развернул ее и пошел к дороге, по пути ныряя под веревками. Радар шла рядом со мной. Когда я добрался до того, что я тогда считал Городской дорогой (в поле зрения не было желтого кирпича, так что это название «Желтая дорога»[153] было исключено), я обернулся. Дора стояла у стены своего дома, сложив руки на груди. Когда она увидела, что я смотрю, она поднесла их ко рту, а затем открыла их в мою сторону.

Я опустил ручки тележки, чтобы повторить ее жест, а затем отправился в путь. Вот кое-что, чему я научился в Эмписе: хорошие люди сияют ярче в темные времена.

«Помоги и ей тоже», — подумал я. Помоги и Доре тоже.

2

Мы поднимались на холм и спускались по долине, как говорится в одной из тех старых историй. Стрекотали сверчки, пели птицы. Маки слева от нас время от времени сменялись возделанными полями, где я видел работающих серых мужчин и женщин – не так уж много. Они увидели меня и прекратили то, что делали, пока я не прошел мимо. Я помахал, но только одна из них, женщина в большой соломенной шляпе, помахала в ответ. Были и другие поля, лежащие под паром и забытые. Среди растущих овощей проросли сорняки, а также яркие маки, которые, как я думал, в конце концов возьмут верх.

Справа продолжался лес. Там было несколько фермерских домов, но большинство из них были заброшены. Дважды кролики размером с маленьких собак перепрыгивали через тропинку. Радар с интересом посмотрела на них, но не выказала никакого желания преследовать их, поэтому я отстегнул ее поводок и бросил его в тележку.

— Не разочаровывай меня, девочка.

Примерно через час я остановился, чтобы развязать большой сверток с едой, который Дора упаковала для меня. Среди других вкусностей было печенье с патокой. В них не было шоколада, поэтому я отдал одно Радар — ей понравилось. Там же были три длинные стеклянные банки, завернутые в чистые тряпки. Две были наполнены водой, а в одной содержалось что-то похожее на чай. Я выпил немного воды и дал немного Радар в глиняной чашке, которую Дора тоже упаковала. Она жадно проглотила воду.

Когда я закончил переупаковывать вещи, я увидел трех человек, бредущих по дороге ко мне. Двое мужчин только начинали седеть, но женщина, идущая между ними, была темна, как летняя грозовая туча. Один ее глаз был затянут в щель, которая тянулась до самого виска, на что было ужасно смотреть. За исключением единственного голубого отблеска радужки, похожего на осколок сапфира, другой был погребен в комке серой плоти. На ней было грязное платье, которое выпирало из-за того, что могло быть только на поздней стадии беременности. В руках она держала сверток, завернутый в грязное одеяло. На одном из мужчин была пара ботинок с пряжками по бокам – они напомнили мне о том, который я видел висящим на веревке на заднем дворе Доры, когда я впервые посетил его. Другой мужчина был в сандалиях. Ноги женщины были босы.

Они увидели Радар, стоящий на дороге, и остановились.

— Не волнуйтесь, — крикнул я. — Она вас не укусит.

Они медленно приближались, затем снова остановились. Теперь они смотрели на револьвер в кобуре, поэтому я поднял руки ладонями наружу. Они снова пошли, но перешли на левую сторону дороги, посмотрели на Радар, посмотрели на меня, потом снова на Радар.

— Мы не причиним вам вреда, — сказал я.

Мужчины были худыми и выглядели усталыми. Женщина выглядела совершенно измученной.

— Подождите минутку, — сказал я. На случай, если они меня не поняли, я поднял руку в полицейском жесте «стоп». — Пожалуйста.

Они остановились. Это было очень грустное на вид трио. Вблизи я мог видеть, что рты мужчин начали приподниматься. Скоро они превратятся в полумесяцы, которые почти не двигаются, как у Доры. Они столпились рядом с женщиной, когда я полез в карман, и она прижала свой сверток к груди. Я взял одну из маленьких кожаных туфелек и протянул ей.

— Возьми это. Пожалуйста.

Она нерешительно протянула руку, затем выхватила туфельку у меня из рук, как будто ожидала, что я ее не отдам. Когда она это сделала, одеяло упало с ее свертка, и я увидел мертвого ребенка, может быть, год или полтора от роду. Он был таким же серым, как крышка гроба моей матери. Скоро у этой бедной женщины появится другой ребенок, чтобы заменить этого, и, вероятно, он тоже умрет. Если, конечно, женщина не умрет первой или во время родов.

— Ты меня понимаешь?

— Мы понимаем, — сказал человек в сапогах. Его голос был скрипучим, но в остальном достаточно нормальным. — Что бы ты хотел от нас, чужеземец, если не наши жизни? Потому что у нас нет ничего другого.

Нет, конечно, человек не мог этого сделать. Если человек сделал это – или заставил это сделать, – этому человеку место в аду. В самой глубокой его яме.

— Я не могу отдать вам свою тележку или еду, потому что мне далеко идти, а моя собака стара. Но если ты пройдешь еще три... — Я попытался произнести «майлз», но слово не выходило. Я начал снова. — Если ты будешь идти, может быть, до полудня, то увидишь вывеску «Красная туфля». Леди, которая живет в том месте, позволит тебе отдохнуть и, возможно, даст тебе еды и питья.

Это было не совсем обещание (мой отец любил указывать на то, что он называл «ласковыми словами» в телевизионной рекламе чудо-лекарств), и я знал, что Дора не могла накормить и напоить каждую группу беженцев, которые проходили мимо ее коттеджа. Но я подумал, что, когда она увидит состояние женщины и ужасный сверток, который она несла, она будет тронута, чтобы помочь этим троим. Тем временем мужчина в сандалиях рассматривал маленькую кожаную туфельку. Он спросил, для чего это нужно.

— Дальше, за женщиной, о которой я вам рассказывал, есть магазин, где вы можете отдать этот жетон за пару туфель.

— Здесь хоронят? — Это был человек в сапогах. — Потому что моего сына нужно похоронить.

— Я не знаю. Я здесь чужой. Спросите у хозяйки «Красной туфельки» или на ферме девушки-гусыни дальше. Мадам, я сожалею о вашей потере.

— Он был хорошим мальчиком, — сказала она, глядя на своего мертвого ребенка. — Мой Тэм был хорошим мальчиком. Он был прекрасен, когда родился, румяный, как рассвет, но потом на него пала седина. Идите своей дорогой, сэр, а мы пойдем своей.

— Подожди минутку. Пожалуйста. — Я открыл свой рюкзак, порылся и нашел две банки сардин «Король Оскар». Я протянул их им. Они отстранились. — Нет, все в порядке. Это еда. Сардины. Маленькая рыбка. Ты дергаешь за кольцо сверху, чтобы достать их, видишь? — Я постучал по банке.

Двое мужчин посмотрели друг на друга, затем покачали головами. Похоже, они не хотели иметь ничего общего с консервными банками с откидным верхом, а женщина, казалось, полностью отключилась от разговора.

— Нам нужно идти дальше, — сказал тот, что в сандалиях. — Что касается вас, молодой человек, вы идете не в ту сторону.

— Это путь, которым я должен идти, — сказал я.

Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Этот путь — смерть.

Они пошли дальше, поднимая пыль с Городской дороги, женщина несла свою ужасную ношу. Почему один из мужчин не забрал его у нее? Я был всего лишь ребенком, но думал, что знаю ответ на этот вопрос. Он принадлежал ей, ее Тэму, и его тело принадлежало ей, чтобы носить его столько, сколько она сможет нести.

3

Я чувствовала себя глупо из-за того, что не предложила им оставшееся печенье, и эгоистично из-за того, что оставила тележку себе. Так было до тех пор, пока Радар не начала отставать.

Я был слишком погружен в свои мысли, чтобы заметить, когда это произошло, и вы можете быть удивлены (или нет), узнав, что эти мысли имели мало общего с мрачными прощальными словами человека в сандалиях. Мысль о том, что я могу погибнуть, направляясь в сторону города, не стала для меня большой неожиданностью; мистер Боудич, Дора и Лия по-своему ясно дали это понять. Но когда ты ребенок, легко поверить, что ты будешь исключением, тем, кто победит и получит лавры. В конце концов, кто забил победный тачдаун в «Индюшачьем кубке»? Кто разоружил Кристофера Полли? Я был в том возрасте, когда можно поверить, что быстрые рефлексы и разумная осторожность могут преодолеть большинство препятствий.

Я думал о языке, на котором мы говорили. То, что я услышал, было не совсем разговорным американским английским, но и не архаичным – не было никаких «те», «ты» и «может вам не понравиться». И это был не английский язык всех тех фантастических фильмов IMAX, где все хоббиты, эльфы и волшебники звучат как члены парламента. Это был тот английский, который можно было бы ожидать прочитать в слегка модернизированной сказке.

Потом был я.

Я сказал, что не могу отдать им свою тележку, потому что мне нужно было далеко ехать, а моя собака была старой. Если бы я разговаривал с кем-нибудь из Сентрай, я бы сказал, потому что мне предстоит пройти долгий путь. Я говорил о «вывеске красного башмака» вместо того, чтобы сказать, что это маленький домик с вывеской «башмак» перед входом. И я не назвал беременную женщину «мэм», как сделал бы в моем родном городе; я назвал ее «мадам», и это прозвучало из моих уст совершенно нормально. Я снова подумал о воронке, заполняющейся звездами. Я думал, что теперь я одна из тех звезд.

Я думал, что становлюсь частью этой истории.

Я поискал Радар, но ее там не было, и это неприятно встряхнуло меня. Я опустил подставки повозки на дорогу и оглянулся. Она была в двадцати ярдах позади, хромая так быстро, как только могла, с высунутым из уголка рта языком.

— Господи, девочка, прости меня!

Я отнес ее к тележке, убедившись, что мои руки переплетены под ее животом и держатся подальше от этих болезненных задних ног. Я дал ей еще выпить из ее чашки, наклонив ее так, чтобы она могла взять столько, сколько хотела, затем почесал ее за ушами.

— Почему ты ничего не сказала?

Ну, да. Это была не такая уж сказка.

4

Мы шли дальше, холм и долина, долина и холм. Мы видели больше беженцев. Некоторые отпрянули, но двое мужчин, шедших вместе, остановились и встали на цыпочки, чтобы заглянуть в тележку и посмотреть, что там. Радар зарычала на них, но, учитывая ее пятнистый мех и белую морду, я сомневаюсь, что она их сильно напугала. Револьвер на моем бедре пугал их больше. У них была обувь, поэтому я не стал отдавать свой последний жетон. Я не думаю, что предложил бы им остановиться у Доры, даже если бы они были босиком. Я не дал им ничего из своей еды. Там были поля, на которых они могли бы найти корм, если бы были достаточно голодны.

— Если это то, к чему ты стремишься, повернись, парень. Серый тоже пришел туда.

— Спасибо за... — Информация не выходила наружу. — Спасибо, что сказал мне. — Я взялся за ручки тележки, но не спускал с них глаз, чтобы убедиться, что они не нападут.

Около полудня мы добрались до болотистого места, которое залило дорогу и сделало ее грязной. Я согнул спину и потащил тележку быстрее, пока мы не проехали не проехали это место. Тележка была не намного тяжелее с Радар на борту, что сказало мне больше, чем я действительно хотел знать.

Как только мы снова оказались на сухой земле, я притормозил в тени чего-то похожего на один из дубов в парке Кавано. В одном из маленьких свертков, которые упаковала Дора, было жареное мясо кролика, и я поделилась им с Радар... или попробовал. Она съела два куска, но уронила третий между передними лапами и посмотрела на меня извиняющимся взглядом. Даже в тени я мог видеть, что ее глаза снова начали слезиться. Мне пришло в голову, что она уловила то, что происходило вокруг – серое, – но я отверг эту идею. Это был возраст, чистый и простой. Трудно было сказать, сколько времени у нее осталось, но я не думал, что это много.

Пока мы ели, еще несколько кроликов гигантских размеров перебежали дорогу. Затем пара сверчков, которые были примерно вдвое больше тех, к которым я привык, проворно прыгали на задних лапках. Я был поражен тем, сколько воздуха они могли набрать между прыжками. Ястреб – обычного размера – спикировал вниз и попытался схватить одного из них, но сверчок увернулся и вскоре скрылся из виду в траве и сорняках, окаймлявших лес. Радар с интересом наблюдала за этим парадом дикой природы, но не поднималась на ноги, не говоря уже о том, чтобы броситься в погоню.

Я отпил немного чая, который был сладким и вкусным. Мне пришлось остановиться после нескольких глотков. Бог знает, когда я смогу пополнить запасы.

— Давай, девочка. Хочу попасть к дяде. Мысль о том, чтобы разбить лагерь рядом с этими лесами, меня не приводит в восторг.

Я поднял ее, затем остановился. На дубе выцветшей красной краской были написаны две буквы: AB. Знание того, что мистер Боудич был здесь до меня, заставило меня почувствовать себя лучше. Как будто он не совсем исчез.

5

Середина дня. День был достаточно теплым, чтобы я хорошенько вспотел. Некоторое время мы не видели никаких беженцев, но когда мы достигли подножия холма – длинного, но со слишком пологим уклоном, чтобы его можно было назвать холмом, – я услышал позади себя карабканье. Радар подошла к передней части тележки. Она сидела, положив лапы спереди и подняв уши. Я остановился и услышал впереди что-то, что могло быть слабым пыхтящим смехом. Я снова двинулся вперед, но остановился недалеко от гребня, прислушиваясь.

— Как тебе это нравится, милая? Это тревожит?

Это был высокий, похожий на флейту голос, который ломался от сладости и щекотки. Эти звуки были странно знакомы, и через мгновение я понял почему. Это было похоже на голос Кристофера Полли. Я знал, что этого не может быть, но это точно было так.

Я снова двинулся вперед, остановившись, как только смог заглянуть на другую сторону холма. Я видел некоторые странные вещи в этом другом мире, но ничего более странного, чем теперь: ребенка, сидящего в пыли, обхватив рукой задние ножки сверчка. Этот сверчок был самый большой из всех, что я видел до сих пор, и красный, а не черный. В другой руке ребенок держал что-то похожее на кинжал с коротким лезвием и треснувшей рукоятью, скрепленной бечевкой.

Он был слишком поглощен тем, что делал, чтобы видеть нас. Он воткнул сверчка в брюхо, вызвав крошечную струйку крови. До этого я не знал, что сверчки могут кровоточить. В грязи были и другие капли, что говорило о том, что парень занимался этим неприятным делом уже некоторое время.

— Вот так, милая? — Сверчок сделал попытку убежать, но из-за того, что ребенок держал его задние ноги, малыш легко пресек эту попытку. — Как насчет того, чтобы немного в твоем...

Радар рявкнула. Малыш огляделся, не выпуская из рук задних ног большого сверчка, и я увидел, что он не ребенок, а карлик. И старый. Седые волосы клочьями падали на его щеки. Его лицо было в морщинах, а те, что заключали рот в скобки, были такими глубокими, что он выглядел как манекен чревовещателя, которого могла бы использовать Лия (если бы она не притворялась, что ее лошадь может говорить). Его лицо не таяло, но кожа была цвета глины. И он все еще напоминал мне Полли, отчасти потому, что был маленьким, но в основном из-за лукавства на его лице. Учитывая этот хитрый взгляд, добавленный к тому, что он делал, я легко мог представить его способным убить хромающего старого ювелира.

— Кто вы такой? Никакого страха, потому что я был на некотором расстоянии и вырисовывался силуэтом на фоне неба. Он еще не видел револьвера.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Я поймал этого парня. Это был быстр, но старина Питеркин оказался проворнее. Я пытаюсь понять, чувствует ли он боль. Видит Бог, я пытаюсь это понять.

Он снова резанул сверчка, на этот раз между двумя пластинами его панциря. Красный сверчок истекал кровью и боролся. Я начал тащить тележку вниз по склону. Радар снова залаяла. Она все еще стояла, упершись ногами в доску спереди.

— Обуздай свою собаку, сынок. Я бы так и сделал, если бы был на твоем месте. Если она приблизится ко мне, я перережу ей горло.

Я остановился, поставил тележку и впервые вытащил из кобуры пистолет 45-го калибра мистера Боудича.

— Ты не порежешь ни ее, ни меня. Прекрати издеваться над живностью. Отпусти его.

Карлик – Питеркин — рассматривал пистолет скорее с недоумением, чем с испугом.

— Итак, почему ты хочешь, чтобы я это сделал? Я всего лишь немного развлекаюсь в мире, где почти ничего не осталось.

— Ты его мучаешь.

Петеркин выглядел изумленным.

— Пытки, вы говорите? Пытки? О, ты идиот, это чертова дыра. Ты не можешь пытать инсекта [154]! И почему тебя это должно волновать?

Мне было не все равно, потому что смотреть, как он держит прыгающие ноги твари, ее единственное средство спасения, в то время как он тычет в нее снова и снова, было гадко и жестоко.

— Я не буду повторять дважды.

Он засмеялся, и его голос даже немного походил на голос Полли, с его междометиями «ха-ха».

— Застрелить меня из-за инсекта? Я не думаю, что с…

Я прицелился высоко и влево и нажал на курок. Звук был гораздо громче, чем из сарая мистера Боудича. Радар рявкнула. Карлик дернулся от неожиданности и выпустил сверчка. Он отскочил в траву, но криво. Проклятый коротышка искалечил его. Всего лишь инсект, но это не делало то, что делал этот Питеркин, правильным. И сколько красных сверчков я видел? Только этот. Вероятно, они были такой же редкостью, как олени-альбиносы.

Карлик встал и отряхнул с задницы свои ярко-зеленые штаны. Он откинул назад растрепанные пряди своих седых волос, как пианист, готовящийся сыграть свой коронный номер. Свинцовая кожа или не свинцовая, он казался достаточно живым. Живой, как сверчок, так сказать. И хотя он никогда не пел на «Американском Идоле»[155], у него было намного больше голоса, чем у большинства людей, которых я встречал за последние двадцать четыре часа, и все его лицо было настоящим и учтенным. Если не считать того, что он был карликом («Никогда не называй их карликами, они это ненавидят», — сказал мне однажды мой отец) и дерьмового цвета лица, которому не помешала бы порция отеслы[156], он казался вполне нормальным.

— Я вижу, что ты раздражительный мальчик, — сказал он, глядя на меня с отвращением и, может быть (я на это надеялся), просто с оттенком страха. — Так почему бы мне не пойти своей дорогой, а тебе — своей».

— Звучит заманчиво, но я хочу спросить тебя кое о чем, прежде чем мы расстанемся. Как получилось, что твое лицо более или менее нормальное, в то время как многие другие люди, кажется, становятся все уродливее с каждым днем?

Не то, чтобы он сам был каким-то мальчиком с плаката, и я уверен, что вопрос был грубым, но, если вы не можете быть грубым с парнем, которого поймали за пыткой гигантского сверчка, кому вы можете быть грубым?

— Может быть, потому что боги, если ты в них веришь, уже сыграли со мной злую шутку. Откуда такому большому парню, как ты, знать, каково это — быть таким маленьким, как я, у которого нет даже двух дюжин рук от земли до макушки? — В его голосе появились жалобные нотки, тон человека, у которого – на жаргоне анонимных алкоголиков – кольцо на заднице от сидения на горшке жалости.

Я соединил большой и указательный пальцы вместе и потер.

— Видишь это? Это самая маленькая в мире скрипка, играющая «Мое сердце качает пурпурную мочу для тебя». «Моча вышла великолепно», — отметил я.

Он нахмурился.

— А?

— Не бери в голову. Моя маленькая шутка. Пытаюсь тебя пощекотать.

— Я продолжу, если вы не возражаете.

— Сделай это, но мы с моей собакой почувствовали бы себя лучше, если бы ты убрал этот нож до того, как это сделаешь.

— Ты думаешь, что только потому, что ты один из целых, ты лучше меня, — сказал маленький человечек. — Ты увидишь, что они делают с такими, как ты, если поймают тебя.

— Кто это сделает?

— Ночные солдаты.

— Кто они такие и что они делают с такими, как я?

Он усмехнулся.

— Не бери в голову. Я просто надеюсь, что ты сможешь сражаться, но я сомневаюсь в этом. Ты выглядишь сильным снаружи, но я думаю, что внутри ты мягкий. Таковы люди, когда им не нужно бороться. Вы не часто пропускали приемы пищи, не так ли, юный сэр?

— Вы все еще держите нож, мистер Питеркин. Убери это, или я могу решить заставить тебя выбросить это.

Карлик засунул нож за пояс, и я отчасти надеялся, что он порежет себя, делая это – чем сильнее, тем лучше. Это была подлая мысль. Затем у меня возникла более злая идея: предположим, я протянул руку и схватил руку, которая держала ноги красного сверчка вместе, и сломал ее, как это было у Полли? Как своего рода наглядный урок: вот на что это похоже. Я мог бы сказать вам, что это была несерьезная мысль, но я думаю, что так оно и было. Было слишком легко увидеть, как он использует удушающий захват на Радар, в то время как он использовал свой кинжал против нее: принк, принк, принк. Он никогда не смог бы сделать этого, когда она была в расцвете сил, но ее расцвет был много лет назад.

Он прошел мимо нас . Он оглянулся один раз, прежде чем перевалить через холм, и этот взгляд не говорил, что мы хорошо встретились на Городской дороге, молодой незнакомец. Этот взгляд говорил: «Не позволяй мне застать тебя спящей».

Шансов на это не было, он направлялся туда, куда направлялись остальные беженцы, но только после того, как он ушел, мне пришло в голову, что я действительно должен был заставить его бросить нож и оставить его позади.

6

К вечеру не осталось ни вспаханных полей, ни ферм, которые выглядели так, будто вообще работали. Беженцев тоже больше не было, хотя на одной заброшенной ферме я видел на заросшем переднем дворе ручные тележки, набитые пожитками, и тонкий дымок, поднимающийся из трубы. Вероятно, группа, которая решила спрятаться до того, как волки начнут выть, подумал я. Если я в ближайшее время не приду в дом дяди Лии, с моей стороны было бы мудро сделать то же самое. У меня был револьвер мистера Боудича и пистолетах 22-го калибра Полли, но волки обычно путешествуют стаями, и, насколько я знал, они могут быть размером с лося. Кроме того, мои руки, плечи и спина начали уставать. Тележка была легкой, и, по крайней мере, больше не было грязевых ям, через которые нужно было проезжать, но я проделал долгий путь с тех пор, как покинул дом Доры.

Я видел инициалы мистера Боудича – его первоначальные инициалы, AB – еще три раза, дважды на деревьях, нависающих над дорогой, и в последний раз на огромном скальном выступе. К тому времени солнечный луч скрылся за деревьями, и землю окутали тени. Я уже некоторое время не видел никаких жилищ и начал беспокоиться, что полная темнота может застать нас еще на дороге. Я действительно этого не хотел. Когда мы были второкурсниками, нам было поручено выучить наизусть не менее шестнадцати строк стихотворения. Мисс Деббинс дала нам на выбор две дюжины стихотворений. Я выбрал что-то из " Сказания о Старом Мореходе»[157] и теперь жалел, что не выбрал что-нибудь другое, потому что строки были слишком уместны: «Как тот, кто идет по пустынной дороге в страхе и трепете, и, однажды повернувшись, идет дальше и больше не поворачивает головы …»

— Потому что он знает, что страшный дьявол идет за ним по пятам, — закончил я вслух. Я опустил ручки тележки и повел плечами, глядя на АБ на скале. Мистер Боудич действительно выбился из сил на этом; буквы были высотой в три фута.

— Радар, ты бы залаяла, чтобы предупредить меня, если бы увидел ужасного дьявола позади нас, верно?

Она крепко спала в повозке. Никакой помощи от ужасных демонов от нее ожидать не стоило.

Я подумал о том, чтобы выпить воды – во рту пересохло, но решил, что это могу подождать. Я хотел двигаться дальше, пока еще оставалось хоть немного дневного света. Я взял рукояти и пошел, думая, что даже дровяной сарай будет хорошо смотреться в этом месте.

Дорога огибала скалу, а затем убегала прямо в сгущающиеся сумерки. А впереди, наверняка не более чем в миле, я увидел освещенные окна дома. Подойдя ближе, я увидел фонарь, свисающий со столба перед входом. Я мог только разглядеть, что дорога разветвлялась в шестидесяти или семидесяти ярдах за домом, который действительно был сделан из кирпича... как у трудолюбивого поросенка из сказки[158].

К входной двери вела вымощенная камнем дорожка, но прежде, чем воспользоваться ею, я остановился, чтобы осмотреть фонарь, который излучал резкий белый свет, на который было трудно смотреть вблизи. Я уже видел такой раньше, в подвале мистера Боудича, и мне не нужно было проверять основание, чтобы понять, что это Коулман[159], который можно приобрести в любом американском хозяйственном магазине. Я догадался, что фонарь, как и швейная машинка Доры, был подарком мистера Боудича. Трус дарит подарки, сказал он.

В центре двери был позолоченный молоток в форме кулака. Я опустил тележку и услышал скрежет, когда Радар спустилась по наклонённому дну тележки, чтобы присоединиться ко мне. Я уже потянулся к дверному молотку, когда дверь открылась. Там стоял мужчина почти такого же роста, как я, но гораздо худее, почти изможденный. Поскольку он был освещен пламенем в камине, я не мог разглядеть его черты, только кота на плече и тонкую завесу белых волос, торчащих вокруг его лысой головы. Когда он заговорил, мне снова было трудно поверить, что я не попал в сборник сказок и не стал одним из персонажей.

— Привет, юный принц. Я ждал тебя. Вам здесь рады. Входите.

7

Я понял, что оставил поводок Радар в тележке.

-М-м, я думаю, мне, наверное, сначала следует взять поводок моей собаки, сэр. Я не знаю, как она относится к кошкам.

— С этим проблем не будет, — сказал старик, — но, если у вас есть еда, я предлагаю вам принести ее. Конечно, если вы не хотите, чтобы утром его не было.

Я вернулся и взял пакет, приготовленный Дорой, и свой рюкзак. Плюс поводок, на всякий случай. Хозяин дома отступил в сторону и слегка поклонился.

— Давай, Радар, но веди себя хорошо. Я надеюсь на тебя.

Радар последовала за мной в аккуратную гостиную с тряпичным ковриком на деревянном полу. Рядом с камином стояли два мягких кресла. На подлокотнике одного из них лежала раскрытая книга. Рядом на полке стояло еще несколько таких же. На другой стороне комнаты была узкая маленькая кухня, похожая на корабельный камбуз. На столе были хлеб, сыр, холодная курица и миска с чем-то, но я был совершенно уверен, клюквенным желе. А также глиняный кувшин. Мой желудок издал громкий урчащий звук.

Мужчина рассмеялся.

— Я услышал. Есть старая поговорка: «Молодости нужно служить». К которой можно было бы добавить «и часто».

Там было накрыто два места, а на полу у одного из стульев стояла миска, из которой Радар уже шумно пила.

— Вы знали, что я приду, правда? Как вы узнали?

— Вы знаете имя, которое мы предпочитаем не произносить?

Я кивнул. В историях, подобных той, в которую я, казалось, попал, часто есть имя, которое нельзя произносить, чтобы не пробудилось зло.

— Он забрал у нас не все. Вы видели, что моя племянница смогла поговорить с вами, да?

— Через ее лошадь.

— Фалада, да. Лия тоже разговаривает со мной, юный принц, хотя и редко. Когда она это делает, ее сообщения не всегда ясны, и высказывание своих мыслей утомляет ее даже больше, чем высказывание своего голоса. Нам нужно многое обсудить, но сначала мы поедим. Пойдем.

— Он говорит о телепатии, — подумал я. Должно быть, так оно и есть, потому что она, конечно же, не звонила ему и не отправляла смс.

— Почему вы называете меня юным принцем?

Он пожал плечами. Кот подпрыгнул у него на плече.

— Форма фамильярного обращения, вот и все. Очень старомодно. Возможно, когда-нибудь придет настоящий принц, но, судя по твоему голосу, это не ты. Ты очень молод.

Он улыбнулся и повернулся к камбузу. Свет костра впервые полностью осветил его лицо, но я думаю, что уже знал, просто по тому, как он вытягивал одну руку перед собой, когда шел, проверяя воздух на наличие препятствий. Он был слеп.

8

Когда он сел, кошка спрыгнула на пол. Ее мех был роскошным дымчато-коричневым. Он приблизился к Радар, и я приготовился схватить ее за холку, если она бросится на кошку. Она этого не сделала, просто опустила голову и понюхала кошачий нос. Потом она легла. Кошка прошлась перед ней, как офицер, осматривающий солдата на параде (и обнаруживший, что он неряшлив), затем плавной походкой направилась в гостиную. Она прыгнула в кресло с книгой на подлокотнике и свернулась калачиком.

— Меня зовут Чарльз Рид. Чарли. Это Лия вам сказал?

— Нет, этого она не говорила. Наша связь больше похожа на интуицию. Приятно познакомиться, принц Чарли. — Теперь, когда свет падал на его лицо, я могла видеть, что его глаза исчезли так же, как и рот Лии, и только давно зажившие шрамы отмечали то место, где они были. — Меня зовут Стивен Вудли. Когда–то у меня был титул – принц-регент, на самом деле, — но те времена прошли. Зовите меня Вуди, если хотите, потому что мы живем рядом с лесом, правда? Я и Катриона.

— Это ваша кошка?

— Да. И я полагаю, что твоя собака... Реймар? Что-то в этом роде, конечно. Я не могу вспомнить.

— Радар. Она принадлежала мистеру Боудичу. Он умер.

— Ах. Мне жаль это слышать. — И он выглядел огорченным, но не удивленным.

— Насколько хорошо вы его знали, сэр?

— Вуди. Пожалуйста. Мы коротали время. Как и мы с тобой, Чарли, я надеюсь. Но сначала мы должны поесть, потому что, я думаю, ты проделал сегодня долгий путь.

— Могу я сначала задать один вопрос?

Он широко улыбнулся, превратив свое лицо в реку морщин.

— Если ты хочешь знать, сколько мне лет, я действительно не могу вспомнить. Иногда мне кажется, что я был стар, когда мир был молод.

— Дело не в этом. Я увидел книгу и подумал... если вы, ну, знаете...

— Как я могу читать, если я слепой? Увидишь. А пока, что ты хочешь — ножку или грудку?

— Грудку, пожалуйста.

Он начал подавать и, должно быть, уже давно привык делать это в темноте, потому что в его движениях не было никаких колебаний. Я встал и подошел к его креслу. Катриона посмотрела на меня мудрыми зелеными глазами. Книга была старой, на обложке были изображены летучие мыши, летящие на фоне полной луны: «Черный ангел» Корнелла Вулрича[160]. Он мог быть взят из одной из стопок в спальне мистера Боудича. За исключением того, что когда я взял его и посмотрел на то место, где Вуди остановился, я не увидел слов, только маленькие группы точек. Я положил его обратно и вернулся к столу.

— Вы читаете шрифт Брайля[161], — сказал я. Думая, язык в книгах тоже должен измениться – их нужно перевести. Насколько это странно?

— Я знаю. Адриан принес мне учебник и показал буквы. Как только они у меня появились, я смог научиться сам. Время от времени он приносил мне другие книги, напечатанные шрифтом Брайля. Он был неравнодушен к фантастическим историям, вроде той, которую я читал, пока ждал твоего приезда. Опасные мужчины и девушки, попавшие в беду, живут в мире, сильно отличающемся от этого.

Он покачал головой и рассмеялся, как будто чтение художественной литературы было легкомысленным занятием, может быть, даже безумным. Его щеки порозовели от того, что он сидел поближе к огню, и я не заметила в них ни следа седины. Он был целым, и в то же время это было не так. Как и его племянница. У него не было глаз, чтобы видеть, а у нее не было рта, чтобы говорить, только рана, которую она вскрыла ногтем, чтобы принять любую скудную пищу, какую только могла. Поговорим о девушке, попавшей в беду.

— Подойди, сядь.

Я подошел к столу. Снаружи завыл волк, так что, должно быть, появилась луна – луны. Но мы были в безопасности в этом кирпичном доме. Если бы волчок спустился по дымоходу, он поджарил бы свою пушистую задницу в огне.

— Весь этот мир кажется мне причудливым, — сказал я.

— Останься здесь достаточно долго, и то, что сейчас кажется выдумкой, станет обыденностью. А теперь ешь, Чарли.

9

Еда была восхитительной. Мы ели долго. Я чувствовал себя немного виноватым из-за этого, но это был долгий день, и я протащил эту тележку восемнадцать или двадцать миль. Вуди ел скупо, ничего, кроме голени и небольшого количества клюквенного желе. Я почувствовал себя еще более виноватым, когда увидел это. Я вспомнил, как моя мама привезла меня на вечеринку с ночевкой в дом Энди Чена, и мама сказала маме Энди, что у меня бездонный желудко и я съем и, если мне позволят, я съем все в доме. Я спросил Вуди, где он берет свои припасы.

— На берегу моря. Там есть те, кто все еще помнит таких, как мы... или такими, какими мы были... и отдает дань уважения. Серые пришли туда сейчас. Люди уходят. Вы, наверное, встретили кого-нибудь по дороге.

— Да, — сказал я и рассказал ему о Питеркине.

— Вы говорите, красный сверчок? Есть легенды... но это неважно. Рад, что ты вмешался. Может быть, ты все-таки принц. Светлые волосы, голубые глаза? – спросил он.

— Нет. Оба карие.

— Понятно. Не принц, точно не принц.

— Кто такой принц? — спросил я.

— Просто еще одна легенда. Это мир историй и легенд, как и ваш. Что касается еды … Раньше я получал от жителей Приморья больше яств, чем мог съесть, хотя обычно это была рыба, а не мясо. Как и следовало ожидать из названия. Прошло много времени, прежде чем серый цвет пришел в эту часть мира – как долго, я не могу сказать, дни сливаются воедино, когда ты всегда в темноте. -Он сказал это без жалости к себе, просто констатируя факт. — Я думаю, что побережье, возможно, было пощажено на некоторое время, потому что они находятся на узком полуострове, где всегда дует ветер, но никто не знает наверняка. В прошлом году, Чарли, ты бы встретил множество людей на Кингдом-роуд[162]. Сейчас наводнение идет на убыль.

— Кингдом-роуд? Так ты это называешь?

— Да, после развилки, если повернуть направо дорога превращается в Кингдом-роуд. Если бы ты решил повернуть налево на развилке, то оказались бы на Приморской дороге.

— Куда они направляются? Я имею в виду, после дома Доры, фермы Лии и магазина, который держит брат Доры.

Вуди выглядел удивленным.

— Он все еще держит его? Я поражен. Интересно, что он может продать?

— Я не знаю. Я просто знаю, что он дает им новые ботинки взамен сломанных.

Вуди радостно рассмеялся.

— Дора и Джеймс! Возвращаются к своим старым трюкам! Ответ на твой вопрос таков: я не знаю, и я уверен, что они этого не знают. Просто подальше. Прочь, прочь, прочь.

Волки молчали, но теперь они снова начали выть. Похоже, их было несколько десятков, и я был очень рад, что добрался до кирпичного дома Вуди, когда добрался. Радар заскулила. Я погладил ее по голове.

— Луны, должно быть, вышли.

— По словам Адриана, в твоем воображаемом королевстве луна только одна. Как говорит один из персонажей книги мистера Корнелла Вулрича: «Вас ограбили». Хочешь кусочек торта, Чарли? Боюсь, он может показаться тебе несколько несвежим.

— Торт был бы чудесен. Вы хотите, чтобы я его достал?

— Вовсе нет. После всех этих лет здесь – это довольно уютное логово для изгнанника, тебе не кажется – я очень хорошо ориентируюсь. Он на полке в кладовой. Сиди спокойно. Я вернусь через пару минут.

Пока он доставал торт, я налила себе еще лимонада из кувшина. Лимонад, казалось, был самым популярным напитком в Эмписе. Он принес большой кусок шоколадного торта для меня и кусочек для себя. По с сравнению с ним торт, который мы ели в школьном кафе, выглядел довольно убого. Мне оно совсем не показалось несвежим, просто немного жестковатым по краям.

Волки резко замолчали, снова заставив меня подумать о том, как кто-то выдернул вилку из усилителя, который был включен на полную мощность. Мне пришло в голову, что никто в этом мире не получит никакого упоминания о спинномозговой пункции[163]. Или любой другой фильм.

— Я думаю, облака вернулись, — сказал я. Они уходят, верно?

Он медленно покачал головой.

— Нет, с тех пор как он пришел. Здесь идет дождь, принц Чарли, и почти никогда нет светлых дней.

— Господи, — сказал я.

— Еще один принц, — ответил Вуди, снова широко улыбаясь. — О мире, согласно Библии Брайля, которую принес мне Адриан. — Ты сыт? Это означает...

— Я знаю, что это значит, и уверен, что это так. — Он встал. — Тогда садись к огню. Нам нужно поговорить.

Я последовал за ним к двум стульям в его маленькой гостиной. Радар последовала за нами. Вуди нащупал Катриону, нашел ее и поднял. Она лежала на его руках, как меховой палантин, пока он не поставил ее на пол. Там она бросила надменный взгляд на мою собаку, пренебрежительно махнула хвостом и зашагала прочь. Радар легла между двумя стульями. Я дал ей часть своей курицы, но она съела совсем немного. Теперь она смотрела в огонь, словно разгадывая его секреты. Я подумал о том, чтобы спросить Вуди, что он будет делать с припасами теперь, когда город Сифайф присоединился к эвакуации, но решил этого не делать. Я боялся, что он скажет мне, что понятия не имеет.

— Я хочу поблагодарить вас за угощение.

Он отмахнулся от этого.

— Вам, наверное, интересно, что я здесь делаю.

— Вовсе нет. — Он наклонился и погладил Радар по спине. Затем он перевел шрамы, которые были его глазами, на меня. — Твояа собака умирает, и нельзя терять времени, если ты намерен выполнить то, за чем пришел.

10

Сытый, в безопасности в кирпичном доме, где волки пока молчали, а камин согревал меня, я расслаблялся. Чувство удовлетворения. Но когда он сказал, что Радар умирает, я выпрямился.

— Не обязательно. Она старая, и у нее артрит в бедрах, но она не...

Я вспомнил, как ассистент ветеринара сказала, что она была бы удивлена, если бы Радар дожил до Хэллоуина, и замолчал.

— Я слеп, но мои другие органы чувств работают довольно хорошо для старика. — Его голос был добрым, и это делало его ужасным. — На самом деле, мой слух стал более острым, чем когда-либо. Во дворце у меня были лошади и собаки, мальчиком и юношей я всегда гулял с ними и очень их любил. Я знаю, как они звучат, когда делают последний поворот к дому. Слушай! Закрой глаза и слушай!

Я сделал, как он сказал. Время от времени я слышал потрескивание в камине. Где-то тикали часы. Снаружи поднялся ветерок. И я мог услышать Радар: хрипы при каждом вдохе, хрип при каждом выдохе.

— Ты пришел, чтобы поместить ее на солнечные часы.

— Да. И там есть золото. Маленькие золотые шарики, похожие на птичью дробь. Сейчас мне это не нужно, но мистер Боудич позже сказал, что я...

— Не обращай внимания на золото. Просто добраться до солнечных часов... и использовать их... это миссия, достаточно опасная для такого юного принца, как ты. Их сторожит Хана. Во времена Боудича ее там не было. Ты можешь пройти мимо нее, если будешь осторожен... и повезет. В таком бизнесе нельзя сбрасывать со счетов удачу. Что касается золота... — Он покачал головой. -Это еще более рискованно. Хорошо, что сейчас тебе это не нужно.

Хана. Я отложил это имя на потом. Было еще кое-что, что сразу же заинтересовало меня.

— Почему с вами все в порядке? Кроме того, что в слепой, я имею в виду.— Я пожалел, что не могу взять свои слова обратно, как только они слетели с моих губ. — Извините. Это вышло не совсем красивою.

Он улыбнулся.

— В извинениях нет необходимости. Если бы мне дали выбор между слепотой и серостью, я бы каждый раз выбирал слепоту. Я довольно хорошо приспособился. Благодаря Адриану у меня даже есть вымышленные истории для чтения. Серый цвет — это медленная смерть. Дышать становится все труднее и труднее. Лицо поглощено бесполезной плотью. Тело закрывается. — Он поднял одну из своих рук и сжал ее в кулак. — Вот так.

— Это случится с Дорой?

Он кивнул, но в этом не было необходимости. Это был детский вопрос.

— Сколько у нее времени?

Вуди покачал головой.

— Невозможно сказать. Это медленно и не одинаково для всех, но это неумолимо. В этом-то весь ужас.

— А что, если бы она ушла? Пошла туда, куда идут остальные?

— Я не думаю, что она пошла бы, и я не думаю, что это имеет значение. Как только оно приходит, от него уже не убежать. Как истощающая болезнь. Это то, что убило Адриана?

Я предположил, что он говорит о раке.

— Нет, у него был сердечный приступ.

— Ах. Небольшая боль, а потом все прошло. Лучше, чем серое. Что касается твоего вопроса, то давным-давно … Адриан сказал, что именно так начинаются многие истории в мире, откуда он родом.

— Да. Точно. И то, что я здесь видел, похоже на те истории.

— Как и там, откуда ты пришел, я уверен. Это все сказки, принц Чарли.

Волки начали выть. Вуди потрогал свою книгу со шрифтом Брайля, затем закрыл ее и положил на маленький столик рядом со своим креслом. Я задавался вопросом, как он снова найдет место, где остановился. Катриона вернулась, запрыгнула к нему на колени и замурлыкала.

— Давным-давно, в земле Эмпис и городе Лилимар, куда вы направляетесь, существовала королевская семья, насчитывающая тысячи лет. Большинство – не все, но большинство – правили мудро и хорошо. Но когда пришло ужасное время, почти вся эта семья была убита. Убита.

— Лия рассказала мне кое-что из этого. Вы знаете, через Фаладу. Она сказала, что ее мать и отец умерли. Они были королем и королевой, верно? Потому что она сказала, что она принцесса. Самый маленький из всех.

Он улыбнулся.

— Да, действительно, самая маленькая из всех. Она сказала тебе, что ее сестры были убиты?

— Да.

— А что с ее братьями?

— Что они тоже были убиты.

Он вздохнул, погладил свою кошку и посмотрел на огонь. Я уверен, что он чувствовал его жар, и мне было интересно, может ли он тоже немного видеть его – так, как вы можете смотреть на солнце с закрытыми глазами и видеть покраснение, когда ваша кровь загорается. Он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, затем снова закрыл его и слегка покачал головой. Волки были совсем близко... Потом они умолкли. Внезапность произошедшего была жуткой.

— Это была чистка. Ты знаешь, что это значит?

— Да.

— Но некоторые из нас выжили. Мы сбежали из города, а Хана не покинет его, потому что она изгнанница со своей земли, далеко на севере. Нас было восемь человек, которые прошли через главные ворота. Нас было бы девять, но мой племянник Алоизиус... — Вуди снова покачал головой. — Восемь из нас избежали смерти в городе, и наша кровь защищает нас от серого, но нас преследовало другое проклятие. Можете ли вы догадаться?

Я мог бы.

— Каждый из вас потерял одно из своих чувств?

— Да. Лия может есть, но ей больно это делать, как ты, возможно, видел.

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть.

— Она едва чувствует вкус того, что ест, и, как ты видел, она может говорить только через Фаладу. Она убеждена, что это его одурачит, если он прислушается. Я не знаю. Может быть, она права. Может быть, он слышит, и это его забавляет

— Когда вы говорите, что он... — Я остановился на этом.

Вуди схватил меня за рубашку и потянул. Я наклонилась к нему. Он прижался губами к моему уху и прошептал: я ожидал, что Гогмагог, но это было не то, что он сказал. То, что он сказал, было Убийственным Полетом.

11

— Он мог бы послать против нас убийц, но он этого не делает. Он позволяет нам жить, тем из нас, кто остался, и жизнь — это достаточное наказание. Алоизиус, как я уже сказал, так и не выбрался из города. Эллен, Уорнер и Грета покончили с собой. Я верю, что Иоланда все еще жива, но она блуждает, безумная. Как и я, она слепа и живет по большей части за счет доброты незнакомцев. Я кормлю ее, когда она приходит, и соглашаюсь с тарабарщиной, которую она говорит. Это племянницы, племянники и двоюродные братья, ты понимаешь – близкая кровь. Ты понимаешь?

— Да. — Более или менее я понимал.

— Бертон стал отшельником, живет глубоко в лесу и постоянно молится об избавлении Эмписа руками, которые он не чувствует, когда прижимает их друг к другу. Он не может чувствовать ран, пока не увидит кровь. Он ест, но у него нет ощущения, полон его желудок или пуст.

— Боже мой, — сказал я. Я думал, что быть слепым, должно быть, самое худшее, но могло быть и хуже.

— Волки оставили Бертона в покое. По крайней мере, они его не трогают. Прошло два года или больше с тех пор, как он приходил сюда. Возможно, он тоже мертв. Мой маленький отряд уехал в повозке кузнеца, а я, еще не слепой, каким ты видишь меня сейчас, встал и щелкнул кнутом над упряжкой из шести обезумевших от страха лошадей. Со мной были моя двоюродная сестра Клаудия, мой племянник Алоизиус и моя племянница Лия. Мы летели как ветер, Чарли, окованные железом колеса фургона выбивали искры из булыжников и фактически летели в воздухе на десять футов или больше от вершины моста Румпа. Я думал, что фургон может перевернуться или развалиться на части, когда мы спустимся, но он был сделан прочно и выдержал. Мы слышали, как позади нас ревела Хана, ревела, как буря, приближаясь все ближе. Я все еще слышу этот рев. Я хлестнул лошадей, и они побежали так, как будто за ними гнался ад... так оно и было. Алоизиус оглянулся как раз перед тем, как мы достигли ворот, и Хана снесла его голову с плеч. Я этого не видел, все мое внимание было устремлено вперед, но Клаудия видела. Слава богу, Лия этого не видела. Она была завернута в одеяло. Следующий взмах руки Ханы оторвал заднюю часть фургона. Я чувствовал запах ее дыхания, чувствую его до сих пор. Гнилая рыба и мясо и вонь ее пота. Мы прошли через ворота как раз вовремя. Она взревела, когда увидела, что мы сбежали от нее. Ненависть и разочарование в этом звуке! Да, я все еще слышу это.

Он остановился и вытер рот. Его рука дрожала, когда он это делал. Я никогда не видел посттравматического стрессового расстройства за пределами таких фильмов, как «Повелитель бури»[164], но я видел это сейчас. Я не знаю, как давно все это произошло, но ужас все еще был с ним и все еще свеж. Мне не нравилось нести ответственность за то, что он вспомнил то время и заговорил об этом, но мне нужно было знать, во что я ввязываюсь.

— Чарли, если ты зайдешь в мою кладовую, ты найдешь бутылку ежевичного вина в холодильном шкафу. Я бы хотел маленький бокал, если ты не возражаешь. Возьми и себе, если хочешь.

Я нашел бутылку и налил ему стакан. Запах перебродившей ежевики был достаточно сильным, чтобы убить всякое желание налить себе стакан, даже без здоровой настороженности, которую я испытывал к алкоголю из-за своего отца, поэтому вместо этого я налил себе еще лимонада.

Он выпил двумя большими глотками большую часть того, что было в стакане, и тяжело вздохнул.

— Так-то лучше. Эти воспоминания печальны и болезненны. Уже поздно, и ты, должно быть, устал, так что пришло время поговорить о том, что ты должен сделать, чтобы спасти своего друга. Если, конечно, ты все еще намерены идти вперед.

— Готов.

— Ты готов рискнуть своей жизнью и рассудком ради собаки?

— Она — все, что у меня осталось от мистера Боудича. — Я поколебался, затем добавил — И я люблю ее.

— Очень хорошо. Я понимаю любовь. Вот что ты должен сделать. Слушай внимательно. Еще один день ходьбы приведет вас к дому моей двоюродной сестры Клаудии. То есть, если вы будете двигаться быстро. Когда ты доберешься туда...

Я внимательно слушал. Как будто от этого зависела моя жизнь. Волки, воющие снаружи, очень убедительно свидетельствовали о том, что так оно и было.

12

Туалет Вуди был надворной постройкой, соединенной с его спальней коротким дощатым переходом. Когда я шел по этому коридору, держа в руках фонарь (старомодный, а не коулмановский), что-то с сильным стуком ударилось о стену. Что-то голодное, предположил я. Я насухо почистил зубы и воспользовался туалетом. Я надеялся, что Радар сможет продержать ее воду до утра, потому что я ни за что не собирался выводить.

Мне не нужно было спать здесь у камина, потому что была вторая спальня. На маленькой кровати было покрывало с оборками, расшитое бабочками, которые, должно быть, были работой Доры, а стены были выкрашены в розовый цвет. Вуди сказал мне, что и Лия, и Клаудия иногда пользовались спальней, но давно.

— Вот какими они были, — сказал он. Он осторожно протянул руку и взял с полки маленькую овальную картину в позолоченной рамке. Я увидел девочку-подростка и молодую женщину. Обе были прекрасны. Они стояли, обняв друг друга, перед фонтаном. На них были красивые платья и кусочки кружев поверх уложенных волос. У Лии был рот, которым можно было улыбаться, и да, они выглядели как члены королевской семьи.

Я указал на девушку.

— Это была Лия? До того, как...?

— Да. — Вуди так же осторожно положил фотографию на место. — Раньше. То, что случилось с нами, произошло вскоре после того, как мы бежали из города. Акт чистой, злобной мести. Они были прекрасны, вы не находите?

— Я бы так и сказал. — Я продолжал смотреть на улыбающуюся младшую девочку и думал, что проклятие Лии было в два раза страшнее, чем слепота Вуди.

— Чья месть?

Он покачал головой.

— Я не хочу об этом говорить. Я только хотел бы снова увидеть эту фотографию. Но желания подобны красоте – тщетные вещи. Спи спокойно, Чарли. Вы должны отправиться в путь пораньше, если хотите добраться до Клаудии завтра до захода солнца. Она может рассказать вам больше. И если ты проснешься ночью – или если твоя собака разбудит тебя– не выходи на улицу. Ни за что.

— Я это прекрасно понимаю.

— Хорошо. Я рад познакомиться с вами, юный принц. Любой друг Адриана, как говорится, мой друг.

Он ушел, шагая уверенно, но с вытянутой перед собой рукой, что, должно быть, стало его второй натурой после всех лет, проведенных в темноте. Интересно, сколько их было, подумал я. Сколько времени прошло с момента возвышения Гогмагога и чистки, уничтожившей его семью? Кто или что было убийцей Рейса? Как давно Лия была девушкой с улыбающимся ртом, которая воспринимала еду как должное? Были ли здесь вообще те же годы?

Стивен Вудли был Вуди … как ковбой из «Истории игрушек»[165]. Вероятно, это было просто совпадение, но я не думал, что волки и кирпичный дом были такими. Потом было то, что он сказал о мосте Румпа. Моя мать погибла на мосту через Литтл-Румпель, а парень, похожий на Румпельштильцхена, чуть не убил меня. Должен ли я был верить в эти совпадения?

Радар спала рядом с моей кроватью, и теперь, когда Вуди привлек мое внимание к ее хриплому дыханию, я не мог его расслышать. Я думал, что либо это, либо спорадический вой волков не дадут мне уснуть. Но я проделал долгий путь и тащил за собой тележку. Я продержался недолго, мне ничего не снилось, и я пришел в себя только ранним утром следующего дня, когда Вуди тряс меня за плечо.

— Вставай, Чарли. Я приготовил нам завтрак, и ты должен отправиться в путь, как только поешь.

13

На столе стояла миска с яичницей-болтуньей и такая же миска с дымящимися сосисками. Вуди поел немного, Радар поел немного, а об остальном я позаботился сам.

— Я положил твои вещи в тележку Доры и добавила кое-что, что ты захочешь показать моей кузине, когда придешь к ней домой. Чтобы она знала, что ты пришел от меня.

— Полагаю, она не склонна к интуиции, да?

Он улыбнулся.

— На самом деле так оно и есть, и я сделал все, что мог, в этом отношении, но полагаться на такие сообщения неразумно. Это то, что тебе может понадобиться позже, если твоя миссия будет успешной и ты сможете вернуться в свой собственный сказочный мир.

— Что это? — спросил я.

— Загляни в свой рюкзак, и ты увидишь. — Он улыбнулся, потянулся ко мне и взял за плечи. — Может, ты и не принц, Чарли, но ты храбрый мальчик.

— Однажды мой принц придет[166], — вполголоса пропела я.

Он улыбнулся; морщины на его лице разгладились.

— Адриан знал ту же самую песню. Он сказал, что это из кинофильма, в котором рассказывается сказка.

— «Белоснежка и семь гномов».

Вуди кивнул.

— Он также сказал, что реальная история была намного мрачнее.

— Разве это не все, — подумал я.

— Спасибо вам за все. Позаботьтесь о себе. И Катриона.

— Мы заботимся друг о друге. Ты помнишь все, что я тебе говорил?

— Я думаю, да.

— Самое важное?

— Следуйте указаниям мистера Боудича, ведите себя тихо и убирайтесь из города до наступления темноты. Из-за ночных солдат.

— Ты веришь тому, что я тебе о них рассказывал, Чарли? Вы должны, потому что в противном случае у вас может возникнуть соблазн остаться слишком надолго, если вы еще не добрались до солнечных часов.

— Вы сказал мне, что Хана — великан, а ночные солдаты — нежить.

— Да, но веришь ли ты в это?

Я подумал о больших тараканах и кроликах. Я подумал о красном сверчке размером почти с Катриону. Я подумал о Доре с ее исчезающим лицом и Лии со шрамом вместо рта.

— Да, — сказал я. — Я верю во все это.

— Хорошо. Не забудь показать Клаудии, что я положил в твой рюкзак.

Я положил Радар в тележку и открыл свой рюкзак. На вершине, мягко поблескивая в свете очередного пасмурного дня, лежал позолоченный кулак. Я посмотрел на дверь кирпичного дома и увидел, что дверной молоток исчез. Я поднял его и был удивлен его весом.

— Боже мой, Вуди! Это чистое золото?

— Так и есть. На случай, если ты почувствуете искушение пройти мимо солнечных часов в сокровищницу, помни, что у тебя есть это, чтобы добавить к тому, что Адриан, возможно, забрал во дворце во время своего последнего визита. Прощай, принц Чарли. Я надеюсь, тебе не нужно будет использовать оружие Адриана, но, если тебе придется, не стесняйтесь.

Глава шестнадцатая

Кингдом-роуд. Клаудия. Инструкции. Создатель шума. Монархи.

1

Мы с Радар подошли к развилке, которая была отмечена указателем, указывающим на Кингдом-роуд вправо. Тот, что указывал на Прибрежную дорогу, оторвался и указывал прямо вниз, как будто Набережная находилась под землей. Радар издала слабый лай, и я увидел мужчину и мальчика, идущих со стороны Моря. Мужчина подпрыгивал на костыле, его левая нога была обмотана грязной повязкой и едва касалась земли через каждые несколько шагов. Мне было интересно, как далеко он сможет зайти на одной здоровой ноге. От мальчика было мало толку; он был маленького роста и нес их товары в мешковине, которую перекладывал из руки в руку и иногда тащил по дороге. Они остановились на развилке и смотрели, как я поворачиваю направо, мимо указателя.

— Не туда, сэр! — крикнул мальчик. — Это путь в город с привидениями! — Он был седым, но не таким серым, как человек рядом с ним. Они могли бы быть отцом и сыном, но увидеть сходство было сложно, потому что лицо мужчины начало расплываться, а глаза закатываться.

Мужчина хлопнул его по плечу и упал бы, если бы мальчик не поддержал его.

— Оставь его в покое, оставь его в покое, — сказал мужчина. Его голос был понятен, но приглушен, как будто его голосовые связки были обернуты бумажными салфетками. Я подумал, что скоро он будет хрипеть и жужжать, как Дора.

Он крикнул мне через увеличивающийся разрыв между двумя дорогами, и это, очевидно, причинило ему боль. Гримаса боли делала его расплывающиеся черты еще более ужасными, но он хотел сказать свое слово.

— Привет, цельный человек! Ради кого из них твоя мать задрала юбки, чтобы оставить тебя с честным лицом?

Я понятия не имел, о чем он говорит, поэтому промолчал. Радар издала еще один слабый лай.

— Это собака, па? Или ручной волк?

Ответом мужчины был еще один удар по плечу мальчика. Затем он усмехнулся мне и сделал жест рукой, который я прекрасно понял. По-видимому, некоторые вещи не меняются, независимо от того, в каком мире вы находитесь. У меня было искушение вернуть ему американскую версию, но я этого не сделал. Оскорблять людей с ограниченными возможностями — это дерьмовое поведение, даже если инвалид, о котором идет речь, оказывается мудаком, который бьет своего сына и клевещет на вашу мать.

— Приятной дороги, здоровый человек! — закричал он своим приглушенным голосом. — Пусть сегодняшний день будет твоим последним!

«Всегда приятно встретить по пути приятных людей», — подумал я и пошел дальше. Вскоре они скрылись из виду.

2

У меня была Кингдом-роуд к самому себе, что дало мне много времени подумать... и удивиться.

Весь народ, например, – кем они были? Кто они такие? Конечно, был я, но я подумал, что если бы существовала книга рекордов для всего народа, я был бы в ней со звездочкой рядом со своим именем, потому что я не из Эмписа (по крайней мере, эта часть мира называлась так; Вуди сказал мне, что Хана-великан родом из место под названием Крэтчи). Было приятно, что Вуди заверил меня – и он это сделал, – что я не начну седеть и терять свое лицо, потому что, по его словам, у целых людей иммунитет к седине. Это было сегодня утром за завтраком, и он отказался обсуждать это дальше, потому что мне предстоит пройти долгий путь и я должен начать. Когда я спросил о Флайт Киллере, он только нахмурился и покачал головой. Он повторил, что его двоюродная сестра Клаудия могла бы рассказать мне больше, и я должен быть доволен этим. Тем не менее, то, что сказал человек на костыле, наводило на размышления: ради кого из них твоя мать задрала юбки, чтобы оставить тебя с честным лицом?

Я также задавался вопросом о постоянно сером небе. По крайней мере, днем оно постоянно было серым, но ночью облака иногда расступались, чтобы сквозь них пробивался лунный свет. Что, в свою очередь, казалось, активизировало волков. Там была не одна луна, а две — одна преследовала другую, и это заставило меня задуматься, где именно я нахожусь. Я прочитал достаточно научной фантастики, чтобы знать об идее параллельных миров и множественных земель, но у меня была идея, что, когда я проходил через то место в подземном коридоре, где мой разум и тело, казалось, разделились, я, возможно, попал на совершенно другой уровень существования. Возможность того, что я нахожусь на планете в далекой-далекой галактике, имела определенный смысл из-за двух лун, но это были не инопланетные формы жизни; это были люди.

Я подумала о той книге на прикроватном столике мистера Боудича, с воронкой, заполняющейся звездами на обложке. Что, если бы я нашел свой путь в мировую матрицу, о которой якобы шла речь? (Я молил Бога, чтобы я положил его в свой рюкзак вместе с едой, таблетками Радар и пистолетом Полли.) Эта идея заставила меня вспомнить фильм, который я смотрела с мамой и папой, когда была совсем маленькой – Она называлась «Бесконечная история»[167]. Предположим, Эмпис был похож на Фантазию в том фильме, мир, созданный коллективным воображением? Было ли это тоже юнгианской концепцией? Откуда мне знать, если я даже не знаю, как ты произносишь имя этого парня — Юнг или Юнга?

Я задавался вопросом об этих вещах, но то, к чему я постоянно возвращался, было более практичным: мой отец. Он уже знал, что я ушел? Возможно, он все еще не знает об этом факте (а незнание, как говорят, – блаженство), но, как и Вуди, у него могла быть интуиция — я слышал, родители были склонны к ней. Он бы попытался позвонить, а когда я не взял трубку, написал бы сообщение. Он мог бы просто предположить, что я был слишком занят школьным дерьмом, чтобы ответить, но это не продержалось бы долго, потому что он знал, что я был довольно ответственен за то, чтобы перезвонить, как только смогу.

Мне была ненавистна мысль о том, что он волнуется, но я ничего не могла с этим поделать. Я принял свое решение. И кроме того – я должен сказать это, если собираюсь сказать правду, — я был рад быть здесь. Я не могу точно сказать, что мне было весело, но да, я был рад. Я хотел получить ответы на тысячу вопросов. Я хотел увидеть, что находится за каждым следующим подъемом и поворотом. Я хотел посмотреть, что мальчик назвал городом с привидениями. Конечно, я боялся – Ханы, ночных солдат и чего–то или кого-то по имени Флайт Киллер, больше всего Гогмагога, — но я также был взволнован. И там была Радар. Если я могу дать ей второй шанс, я это сделаю.

Там, где я остановился, чтобы пообедать и немного отдохнуть, лес сомкнулся с обеих сторон. Я не видел никакой дикой природы, но там было много тени.

— Хочешь немного похлебки, Радар?

Я надеялся, что она это сделала, потому что в то утро я не дал ей ни одной таблетки. Я открыл свой рюкзак, достал банку сардин, открыл их и наклонил банку к ней, чтобы она могла хорошо понюхать. Она задрала нос, но не встала. Я мог видеть, как из ее глаз сочится еще больше этой липкой дряни.

— Давай, девочка, тебе это понравится.

Ей удалось сделать три или четыре шага вниз по склону повозки, а затем ее задние ноги подкосились. Оставшуюся часть пути она проскользила, откатившись в сторону и издав один-единственный пронзительный вопль боли. Она ударилась о жесткую сковороду на боку и, тяжело дыша, подняла голову, чтобы посмотреть на меня. Одна сторона ее морды была измазана пылью. Мне было больно смотреть на это. Она попыталась подняться и не смогла.

Я перестал интересоваться людьми в целом, серыми людьми, даже моим отцом. Все это было потеряно. Я смахнул грязь, поднял ее и понес на узкую травянистую обочину между дорогой и громоздящимися массивами деревьев. Я положил ее туда, погладил по голове, затем осмотрел ее задние ноги. Ни одна из них, казалось, не была сломана, но она тявкнула и обнажила зубы – не для того, чтобы укусить, а от боли, – когда я дотронулся до них. Они казались мне нормальными, но я был почти уверен, что рентген показал бы сильно опухшие и воспаленные суставы.

Она выпила немного воды и съела пару сардин … Я думаю, чтобы доставить мне удовольствие. У меня самого пропал аппетит, но я заставил себя съесть немного жареного кролика, которого дала мне Дора, плюс пару печений. Я должен двигаться дальше. Когда я осторожно поднял Радар и положил ее обратно в тележку, я слышал хриплое дыхание и чувствовал каждое ребро. Вуди сказал, что она умирает, и он был прав, но я проделал весь этот путь не для того, чтобы найти свою собаку мертвой в тележке Доры. Я схватил ручки и двинулся дальше, но не бегом – я знал, что это выбьет меня из колеи, – а быстрой походкой.

— Держись. Завтра все может быть лучше, так что держись за меня, девочка.

Я услышал стук ее хвоста о тележку, когда она виляла им.

3

Облака потемнели, когда я тащил тележку по Кингдом-роуд, но дождя не было. Это было хорошо. Я не боялся промокнуть, но промокла бы и Радар, что ухудшило бы ее состояние, а у меня не было ничего, чем можно было бы ее прикрыть. Кроме того, тащить тележку было бы труднее или даже невозможно, если бы сильный дождь превратил дорогу в грязь.

Примерно через четыре или пять часов после того, как мы с Радар перекусили, я преодолел крутой подъем и остановился, отчасти чтобы перевести дыхание, но в основном просто посмотреть. Земля расступилась передо мной, и впервые я смог ясно разглядеть башни города. В этом тусклом свете башни имели угрюмый оливковый оттенок, как мыльный камень[168]. Высокая серая стена уходила вдаль по обе стороны дороги, насколько я мог видеть. Я все еще был в нескольких милях от него, и было невозможно сказать, насколько он высок, но мне показалось, что я смог разглядеть чудовищные ворота в центре. «Если они заперты, — подумал я, — то мне действительно крышка».

Дорога между домом Вуди и тем местом, где я остановился, чтобы отдохнуть и осмотреться, была извилистой, но отсюда тянулась прямо, как струна, к городским воротам. Лес начал отступать на несколько миль вперед, и я увидел брошенные повозки и то, что могло быть ручными плугами на заросших полях. Я увидел и кое-что еще: транспортное средство или какой-то транспорт, двигавшийся в моем направлении. У меня хорошее зрение, но это было все еще за много миль отсюда, и я не мог разобрать, что это было. Я прикоснулся к рукоятке 45-го калибра мистера Боудича не для того, чтобы убедиться, что он все еще там, а для успокоения.

— Радар? Ты в порядке?

Я оглянулся через плечо и увидел, что она смотрит на меня с передней части тележки. Это было хорошо. Я схватил рукояти тачки и снова начал идти. На моих руках образовался довольно приличный урожай волдырей, и я бы многое отдал за пару рабочих перчаток. Черт возьми, даже пара варежек. По крайней мере, какое-то время дорога шла под уклон.

Пройдя милю или две дальше (башни тонули за высокой городской стеной по мере того, как дорога спускалась), я снова остановился. Теперь я мог видеть, что человек, двигавшийся в мою сторону, похоже, ехал на огромном трехколесном велосипеде. Когда расстояние между нами сократилось, я увидел, что на трехколесном велосипеде ехала женщина, и она развивал хорошую скорость. На ней было черное платье, которое развевалось вокруг нее, и было невозможно снова не вспомнить о Волшебнике страны Оз. Особенно черно-белая часть в начале, когда Альмира Галч едет на велосипеде под угрожающим небом Канзаса, чтобы забрать собаку Дороти и усыпить ее за то, что она ее укусила. На задней части приближающегося трехколесного велосипеда была даже деревянная корзина для переноски, хотя эта была намного больше, чем та, что была размером с Тотошку на задней части велосипеда мисс Галч.

— Не волнуйся, Радар, — сказал я. — Она никуда тебя не повезет.

Когда она подъехала совсем близко, я остановился и размял свои покалывающие руки. Я был готов быть дружелюбным в случае, если это была та, за кого я ее принял, но я также был готов защищать себя и свою собаку, если она окажется имперской версией злой ведьмы.

Женщина остановилась, повернув педали своего трехколесного велосипеда, больше похожий на мотодельтаплан, задним ходом и подняв довольно приличное облако пыли. Ее платье перестало развеваться и безвольно упало на тело. Под платьем на ней были плотные черные леггинсы и большие черные ботинки. Этой даме не нужна сменная обувь Доры. Ее лицо порозовело от физических упражнений и не имело ни малейшего следа седины. Если бы меня заставили гадать, я бы сказал, что ей было за сорок или за пятьдесят, но это было бы всего лишь предположением. Время в Эмписе течет странно, как и процесс старения.

— Вы Клаудия, не так ли? — Я сказал. — Подождите, я хочу вам кое-что показать.

Я открыла свой рюкзак и достала золотой дверной молоток. Она едва взглянула на него, только кивнула и перегнулась через руль. Ее руки были одеты в кожаные перчатки, которым я горько позавидовал.

— Я КЛАУДИЯ! НА САМОМ ДЕЛЕ МНЕ НЕ НУЖНО ЭТО ВИДЕТЬ, МНЕ СНИЛОСЬ, ЧТО ТЫ ПРИДЕШЬ! -Она постучала себя по виску и лающе рассмеялась. «СНАМ НЕЛЬЗЯ ДОВЕРЯТЬ, НО СЕГОДНЯ УТРОМ Я УВИДЕЛ ОБРЫВ! ВСЕГДА ПРИЗНАК ДОЖДЯ ИЛИ КОМПАНИИ! — Ее голос был не просто громким, он был совершенно бесцветным, как голос злого компьютера в старом научно-фантастическом фильме. Она добавила то, в чем я едва ли нуждался: «Я ГЛУХАЯ!»

Она повернула голову. Ее волосы были собраны в высокий пучок, и я мог бы увидеть ее ухо, если бы оно у нее было. Однако это был не так. Как и в случае с ртом Лии и глазами Вуди, там был только шрам.

4

Она подобрала юбки, слезла со своего мотодельтаплана и направилась к тележке, чтобы взглянуть на Радар. По пути она похлопала по рукоятке пистолета 45-го калибра в кобуре.

— БОУДИЧ! Я ПОМНЮ ЭТО! И Я ПОМНЮ ЕГО!

Радар подняла голову, когда Клаудия погладила ее, а затем почесала за ушами так, как очень нравилось Радар. Клаудия наклонилась ближе, очевидно, нисколько не боясь быть укушенной, и принюхалась. Радар лизнул ее в щеку.

Клаудия снова повернулась ко мне.

— ОНА ЧЕРТОВСКИ БОЛЬНА!

Я кивнул. Не было смысла отрицать это.

— НО МЫ БУДЕМ ПОДДЕРЖИВАТЬ ЕЕ В ДВИЖЕНИИ! ОНА БУДЕТ ЕСТЬ?

Я помахал рукой, имея в виду немного.

— Ты умеешь читать по губам? Я похлопал по своим, затем указал на ее.

— ТАК МНОГОМУ И НЕ НАУЧИЛАСЬ! — проревела она. — НЕ НА КОМ ПРАКТИКОВАТЬСЯ! МЫ ДАДИМ ЕЙ ГОВЯЖИЙ БУЛЬОН! РАДИ БОГА, ОНА ЭТО СЪЕСТ! ВЕРНИ ЕЙ ПРАВИЛЬНЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ! ТЫ ХОЧЕШЬ ПОЛОЖИТЬ ЕЕ В МОЮ КОРЗИНУ? МЫ МОГЛИ БЫ ЕХАТЬ БЫСТРЕЕ!

Я не мог сказать ей, что боюсь навредить больным задним ногам Радара, поэтому просто покачал головой.

— ХОРОШО, НО ДЕЙСТВУЙ С УМОМ! ТРИ ЗВОНКА НЕ ЗАСТАВЯТ СЕБЯ ДОЛГО ЖДАТЬ! КОНЕЦ РАБОЧЕГО ДНЯ! ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЗДЕСЬ ВОДЯТСЯ ЧЕРТОВЫ ВОЛКИ!

Она покатила свой большой мотодельтаплан – сиденье должно было находиться не менее чем в пяти футах от земли – по кругу, затем вскарабкалась наверх. Она медленно крутила педали, и дорога была достаточно широкой, чтобы я мог идти рядом с ней, так что нам с Радаром не пришлось есть ее пыль.

— ЧЕТЫРЕ МИЛИ! — крикнула она своим бесцветным голосом. — ТЯНИ ЖИВЕЕ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК! Я БЫ ОТДАЛА ТЕБЕ СВОИ ПЕРЧАТКИ, НО У ТЕБЯ СЛИШКОМ БОЛЬШИЕ РУКИ! Я ДАМ ТЕБЕ ХОРОШУЮ МАЗЬ ДЛЯ РУК, КОГДА МЫ БУДЕМ В УКРЫТИИ! МОЙ СОБСТВЕННЫЙ РЕЦЕПТ, И ОН ЧЕРТОВСКИ ХОРОШ! ОНИ ВЫГЛЯДЯТ ОЧЕНЬ БОЛЬНЫМИ!

5

К тому времени, как мы приблизились к дому Клаудии, день стремился к закату, и я почти закончил работу. Два дня таскания тележки Доры превратили футбольную тренировку в легкий ветерок. Впереди нас, может быть, в миле или двух дальше, я мог видеть начало того, что могло быть пригородом, хотя это слово вряд ли подходит – это были такие же коттеджи, как у Доры, но со сломанными крышами. Сначала они стояли на некотором расстоянии друг от друга, с небольшими двориками или садовыми участками, но по мере приближения к городским стенам застройка была все плотнее. Там были дымоходы, но ни из одного из них не шел дым. На дорогах и улочках начинала прорастать трава. Какая–то машина – я не мог сказать, что именно, — была остановлена как вкопанная посреди главной дороги. Сначала я подумал, что это длинный фургон для перевозки грузов. Когда мы подъехали ближе, я подумал, что это может быть автобус. Я указал на него.

— ТЕЛЕЖКА! — прогремела Клаудия. — Я БЫЛА ТАМ ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ДАВНО! ТЯНИ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК! НАПРЯГИ СВОЮ КАКАШКУ! — Такого я никогда раньше не слышал; я бы приберег это для Энди Чена, если, конечно, когда-нибудь увижу его снова. — ПОЧТИ ПРИШЛИ!

С расстояния между городом и тем местом, где мы находились, донесся звук трех колоколов, разнесенный и торжественный: «ДОНГ, ДОНГ и ДОНГ». Клаудия увидела, как Радар оживилась и повернулась на звук.

— ТРИ ЗВОНКА?

Я кивнул.

— В СТАРЫЕ ВРЕМЕНА ЭТО ОЗНАЧАЛО: БРОСАЙ СВОИ ТРУДЫ И ИДИ ДОМОЙ УЖИНАТЬ! ТЕПЕРЬ НЕТ ТРУДА, И НЕКОМУ ЕГО ВЫПОЛНЯТЬ, НО КОЛОКОЛА ПРОДОЛЖАЮТ ЗВОНИТЬ! Я ИХ НЕ СЛЫШУ, НО ЧУВСТВУЮ НА ЗУБАХ, ОСОБЕННО КОГДА ИДЕТ БУРЯ!

Дом Клаудии стоял на заросшем сорняками участке земли перед покрытым пеной прудом, окутанным кустарником. Дом был круглым и построен из обрезков досок и кусков жести. Мне это показалось очень хлипким, из-за чего было трудно снова не думать о свиньях и волке. У Вуди был дом из кирпичей, у Клаудии — из палок. Если и был еще один королевский родственник, который жил в соломенном доме, я предполагал, что его или ее давным-давно сожрали.

Когда мы добрались до него, я увидел несколько мертвых волков, трех или четырех впереди и еще одного, лапы которого торчали из сорняков, сбоку. Я не мог хорошо разглядеть этого, но те, что были впереди, были довольно разложившимися, с грудными клетками, торчащими сквозь остатки меха. Их глаз не было, вероятно, их вырвали голодные вороны, и глазницы, казалось, уставились на меня, когда мы свернули на протоптанную дорожку, ведущую к двери. Я с облегчением увидел, что они не были гигантскими, как насекомые ... но они были достаточно большими. Или были, когда еще был живы. Смерть посадила их на строгую диету, как, я полагаю, бывает со всеми живыми существами.

— Я СТРЕЛЯЮ В НИХ, КОГДА МОГУ! — сказала Клаудия, слезая со своего мотодельтаплана. – ЭТО БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ ВРЕМЕНИ ДЕРЖИТ ОСТАЛЬНЫХ НА РАССТОЯНИИ! КОГДА ЗАПАХ ВЫВЕТРИТСЯ, Я ПРИСТРЕЛЮ ЕЩЕ НЕСКОЛЬКИХ УБЛЮДКОВ!

Для королевской особы, подумал я, у нее определенно сквернословие.

Я бросил рукояти тележки, похлопал ее по плечу и вытащил револьвер мистера Боудича из кобуры. Я вопросительно поднял брови. Я не был уверен, что она поймет, но она поняла. Ее улыбка показала несколько отсутствующих зубов.

— НЕТ, НЕТ, У МЕНЯ ТАКОГО НЕТ! АРБАЛЕТ! — Она изобразила, как поднимает один из них. — Я САМА ЕГО СДЕЛАЛА! И ЕСТЬ КОЕ-ЧТО ЕЩЕ, ДАЖЕ ЛУЧШЕ! АДРИАН ПРИНЕС ЕГО, КОГДА ТОТ БЫЛ НЕ БОЛЬШЕ ЩЕНКА!

Она подошла к двери и толкнула ее мускулистым плечом. Я достал Радар из тележки и попробовал поставить ее на ноги. Она могла стоять и ходить, но на каменной ступеньке остановилась и посмотрела на меня в поисках помощи. Я поднял ее на руки. Дом состоял из одной большой круглой комнаты и, как я предположил, комнаты поменьше, скрытой синей бархатной занавеской, украшенной алыми и золотыми нитями. Там была плита, крошечная кухня и рабочий стол, заваленный инструментами. Также на столе лежали стрелы на разных стадиях изготовления и плетеная корзина с полудюжиной готовых стрел. Кончики сверкнули, когда она достала длинную спичку и зажгла пару масляных ламп. Я поднял одну из стрел, чтобы поближе рассмотреть наконечник. Он был из золота. И острый. Когда я прикоснулся подушечкой указательного пальца к одному из них, тут же выступила капелька крови.

— ВОТ, ВОТ, ТЫ ХОЧЕШЬ НАВЛЕЧЬ НА СЕБЯ НЕСЧАСТЬЕ?

Она схватила меня за рубашку и потащила к оловянной раковине. Над ней висел ручной насос. Клаудия несколько раз сильно надавила на ручку, чтобы он заработал, затем подержала мой кровоточащий палец в ледяной воде.

— Это просто немного... — Я начал, потом сдался и позволил ей делать свое дело. Наконец она закончила и поразила меня, поцеловав в грудь.

— СЯДЬ! ОТДЫХАЙ! МЫ СКОРО ПОЕДИМ! НУЖНО УХАЖИВАТЬ ЗА ТВОЕЙ СОБАКОЙ, А ПОТОМ ЗА ТВОИМИ РУКАВИЦАМИ!

Она поставила чайник на плиту и, когда он стал теплым, но не дымился, достала из-под раковины таз и наполнила его. К этому она добавила какую-то дурно пахнущую дрянь из кувшина на одной из полок. Эти полки были полны товаров – некоторые в канистрах, некоторые в упаковках из чего-то похожего на марлю, перевязанную бечевкой, большинство в стеклянных банках. На стене справа от бархатной занавески висел арбалет, и это выглядел он серьезно. В целом, это место напомнило мне пограничный дом, а Клаудия напомнила мне не королевскую родственницу, а женщину с границы, грубую и готовую к любому повороту событий.

Она намочила тряпку в вонючем вареве, отжала ее, затем присела на корточки над Радар, подозрительно поглядывавшей на нее. Она начала осторожно прижимать ткань к больной верхней части ног. Делая это, она издавала странный напевный звук, который, как мне кажется, был пением. Он поднимался и опускался по высоте, в то время как ее говорящий голос был просто постоянным громким монотонным, почти как объявления из системы PA[169] моей средней школы. Я подумал, что Радар может попытаться вырваться или даже укусить ее, но она этого не сделала. Она положила голову на грубые доски и удовлетворенно вздохнула.

Клаудия просунула руки под тело Радара.

— ПЕРЕВЕРНИСЬ, МИЛАЯ! МНЕ НУЖНО СДЕЛАТЬ ДЛЯ ДРУГОЙ!

Радар не перевернулась, а просто как бы плюхнулась. Клаудия снова намочила тряпку и принялась за другую заднюю ногу. Закончив, она бросила тряпку в жестяную раковину и взяла еще две. Она намочила их, отжала и повернулась ко мне.

— ДЕРЖИ ИХ, ЮНЫЙ ПРИНЦ! ТАК ВУДИ НАЗВАЛ ТЕБЯ В МОЕМ СНЕ!

Сказать ей, что я просто старый Чарли, бесполезно, поэтому я просто протянул руки ей. Она завернула их в теплые влажные тряпки. Вонь от ее зелья была неприятной, но облегчение наступило мгновенно. Я не мог сказать ей об этом словами, но она видела это по моему лицу.

— ЧЕРТОВСКИ ВКУСНО, НЕ ПРАВДА ЛИ? МОЯ БАБУШКА ПОКАЗАЛА МНЕ, КАК ЭТО СДЕЛАТЬ, ДАВНЫМ-ДАВНО, КОГДА ЭТОТ ТРОЛЛЕЙБУС ЕЩЕ ХОДИЛ ПО МАРШРУТУ В УЛЛУМ, И ТАМ БЫЛИ ЛЮДИ, КОТОРЫЕ СЛЫШАЛИ КОЛОКОЛЬНЫЙ ЗВОН! В НЕМ ЕСТЬ ИВОВАЯ КОРА, НО ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО! ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО, МОЙ МАЛЬЧИК! ПОДЕРЖИ ИХ ТАМ, ПОКА Я ПРИНЕСУ НАМ НЕМНОГО ЕДЫ! ТЫ ДОЛЖНО БЫТЬ ГОЛОДЕН!

6

Это был стейк с зеленой фасолью и что-то вроде яблочно-персикового пирога на десерт. Я, конечно, получил свою долю бесплатной еды, и Клаудия просто продолжала наполнять мою тарелку. У Радар был ковшик говяжьего бульона с маленькими шариками жира, плавающими сверху. Она дочиста вылизала миску, начисто облизала свои отбивные и посмотрела на Клаудию, ожидая добавки.

— НЕТ, НЕТ, НЕТ! — проревела Клаудия, наклоняясь, чтобы почесать Радара за ушами так, как ей нравилось. — ТЫ БЫ СРАЗУ ВСЕ ВЕРНУЛА НА КРУГИ СВОЯ, СТАРАЯ УНЫЛАЯ СУКА, И ЧТО БЫ ЭТО ДАЛО ХОРОШЕГО? НО ЭТО ТЕБЕ НЕ ПОВРЕДИТ!

На столе лежала буханка черного хлеба. Она отщипнула кусок своими сильными, закаленными в работе пальцами (она могла бы тащить эту тележку весь день, не подняв ни единого волдыря), затем вытащила стрелу из корзины. Она наколола хлеб на вилку, открыла дверцу своей плиты и засунула хлеб внутрь. Он получился еще более темно-коричневым и пылающим. Она задула его, как свечу на день рождения, намазала маслом из глиняного кувшина, стоявшего на столе, и протянула мне. Радар поднялась на ноги, зубами сняла его с наконечника стрелы и отнесла в угол. Ее хромота явно уменьшилась. Я подумала, что, если бы у мистера Боудича было немного мази Клаудии, он, возможно, мог бы не принимать оксиконтин.

Клаудия отодвинула бархатную занавеску, скрывавшую ее будуар, и вернулась с блокнотом и карандашом. Она протянула их мне. Я посмотрел на штампованные буквы на карандаше и почувствовал волну нереальности происходящего. То, что осталось, говорило: «О КОМПЛИМЕНТАХ ЧАСОВОМУ ЛАМБУ». В блокноте осталось всего несколько листов. Я посмотрел на оборотную сторону и увидел выцветшую ценовую наклейку: STAPLES за 1,99 доллара.

— ПИШИ, КОГДА ТЕБЕ НУЖНО, НО ПРОСТО КИВНИ ИЛИ ПОКАЧАЙ ГОЛОВОЙ, ЕСЛИ ТЫ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЕШЬ! ЭКОНОМЬ ЭТУ ЧЕРТОВУ БУМАГУ, АДРИАН ПРИВЕЗ ЕЕ С ШУМОПОДАВИТЕЛЕМ В СВОЮ ПОСЛЕДНЮЮ ПОЕЗДКУ, И ЭТО ВСЕ, ЧТО ОСТАЛОСЬ! ПОНИМАЕШЬ?

Я кивнул.

— ТЫ ПРИШЕЛ ОСВЕЖИТЬ СОБАКУ ЭЙДА, НЕ ТАК ЛИ?

Я кивнул.

— ВЫ МОЖЕТЕ НАЙТИ ДОРОГУ К СОЛНЕЧНЫМ ЧАСАМ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК?

Я написал и протянул блокнот, чтобы она увидела: мистер Боудич оставил свои инициалы в качестве следа. Что, как я подумал, было бы лучше, чем панировочные сухари. Если, конечно, дождь их не смыл.

Она кивнула и задумчиво склонила голову. В свете ламп я мог видеть явное сходство с ее двоюродным братом Вуди, хотя он был намного старше. У нее была какая-то суровая красота, приобретенная за годы работы и стрельбы по мишеням на волках-мародерах. Королевская семья в изгнании, подумал я. Она, Вуди и Лия. Не три поросенка, а три маленьких голубокровки.

Наконец она подняла глаза и сказала:

— РИСКОВАННО!

Я кивнул.

— ВУДИ СКАЗАЛ ТЕБЕ, КАК ТЫ ДОЛЖЕН ИДТИ И ЧТО ТЫ ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ?

Я пожал плечами и написал: «Я должен вести себя тихо».

Она издала фыркающий звук, как будто это совсем не помогло.

— Я НЕ МОГУ ПРОДОЛЖАТЬ НАЗЫВАТЬ ТЕБЯ МОЛОДЫМ ЧЕЛОВЕКОМ ИЛИ ЮНЫМ ПРИНЦЕМ, ХОТЯ В ТЕБЕ ЕСТЬ ЧТО-ТО ОТ КНЯЖЕСКОГО ОБЛИКА! КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?

Я написал «ЧАРЛИ РИД» заглавными буквами.

— ШАРЛИ?

Это было достаточно близко. Я кивнул.

Она взяла полено из ящика у плиты, открыла дверцу печи, бросила его внутрь и с грохотом захлопнула дверцу. Она вернулась на свое место, сложила руки на коленях и наклонилась над ними. Ее лицо было серьезным.

— ЗАВТРА ТЫ НЕ УСПЕЕШЬ ВЫПОЛНИТЬ СВОЕ ПОРУЧЕНИЕ, ШАРЛИ, ТАК ЧТО ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ ПЕРЕНОЧЕВАТЬ В СКЛАДЕ, НЕМНОГО ПОДАЛЬШЕ ОТ ГЛАВНЫХ ВОРОТ! У СКЛАДА КРАСНЫЙ ФУРГОН С ОТОРВАННЫМИ ПЕРЕДНИМИ КОЛЕСАМИ! ЗАПИШИ ЭТО!

Я написал склад, красный фургон без колес.

— ПОКА ВСЕ ХОРОШО! ТЫ ОБНАРУЖИШЬ, ЧТО ДВЕРЬ СКЛАДА ОТКРЫТА, НО ВНУТРИ ЕСТЬ ЗАСОВ! ИСПОЛЬЗУЙ ЕГО, ЕСЛИ НЕ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТЕБЕ СОСТАВИЛИ КОМПАНИЮ ОДИН ИЛИ ТРИ ВОЛКА! ЗАПИШИ ЭТО!

Дверь на засов.

— ОСТАВАЙСЯ НА МЕСТЕ, ПОКА НЕ УСЛЫШИШЬ УТРЕННИЙ ЗВОНОК! ОДИН УДАР! ТЫ ОБНАРУЖИШЬ, ЧТО ГОРОДСКИЕ ВОРОТА ЗАПЕРТЫ, НО ИМЯ ЛИИ ОТКРОЕТ ИХ! ТОЛЬКО ЕЕ! ЛИЯ ИЗ ГАЛЛИЕНА! ЗАПИШИ ЭТО!

Я записал Лию с галеона. Она жестом попросила блокнот, чтобы посмотреть, что я написал, нахмурилась, затем жестом попросила карандаш. Она зачеркнула галлеон и заменила его на Галлиен.

— ТЕБЯ ЧТО, НИКТО НЕ УЧИЛ ПИСАТЬ ПО БУКВАМ В ТВОЕЙ СТРАНЕ, МАЛЬЧИК?

Я пожал плечами. Галеон или Галлиен, они звучали одинаково. И если город опустеет, кто вообще услышит меня и впустит?

— ТЫ БУДЕШЬ ТАМ И ВОЙДЕШЬ В ВОРОТА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВСКОРЕ ПОСЛЕ УТРЕННЕГО ЗВОНКА, ПОТОМУ ЧТО ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ ЧЕРТОВСКИ ДОЛГИЙ ПУТЬ!

Она потерла лоб и обеспокоенно посмотрела на меня.

— ЕСЛИ ТЫ УВИДИШЬ МЕТКИ ЭЙДА, ВСЕ МОЖЕТ БЫТЬ ХОРОШО! ЕСЛИ НЕ УВИДИШЬ, УХОДИТЕ, ПОКА НЕ ЗАБЛУДИЛИСЬ! УЛИЦЫ ПРЕВРАТЯТСЯЬ В ЛАБИРИНТ! ТЫ БУДЕШЬ БРОДИТЬ ПО ЭТОЙ АДСКОЙ ДЫРЕ С НАСТУПЛЕНИЕМ ТЕМНОТЫ!

Я написал, что Радар умрет, если я не смогу ее омолодить!

Она прочитала его и сунула блокнот обратно мне.

— ТЫ ЛЮБИШЬ ЕЕ НАСТОЛЬКО, ЧТО ГОТОВ УМЕРЕТЬ ВМЕСТЕ С НЕЙ?

Я покачал головой. Клаудия удивила меня смехом, который был почти музыкальным. Я думал, что это был один маленький остаток того, каким был ее голос до того, как она была проклята на жизнь в молчании.

— НЕ САМЫЙ БЛАГОРОДНЫЙ ОТВЕТ, НО ТЕ, КТО ОТВЕЧАЕТ БЛАГОРОДНО, ИМЕЮТ ОБЫКНОВЕНИЕ УМИРАТЬ МОЛОДЫМИ СО ШТАНАМИ, ПОЛНЫМИ ДЕРЬМА! НЕ ХОЧЕШЬ ЛИ ЭЛЯ?

Я покачал головой. Она встала, порылась в том, что, как я предположил, было ее холодильной кладовой, и вернулась с белой бутылкой. Она вытащила большим пальцем пробку с дырочкой – наверное, чтобы дать напитку подышать, – и сделала большой глоток. За этим последовала звонкая отрыжка. Она снова села, теперь держа бутылку на коленях.

— ЕСЛИ МЕТКИ ЕСТЬ, ШАРЛИ – МЕТКИ АДРИАНА – СЛЕДУЙ ЗА НИМИ ТАК БЫСТРО, КАК ТОЛЬКО МОЖЕШЬ, И ТИХО! ВСЕГДА ТИХО! НЕ ОБРАЩАЙТЕ ВНИМАНИЯ НА ГОЛОСА, КОТОРЫЕ ТЫ МОЖЕШЬ УСЛЫШАТЬ, ПОТОМУ ЧТО ЭТО ГОЛОСА МЕРТВЫХ... И ХУЖЕ, ЧЕМ МЕРТВЫЕ!

Хуже, чем мертвые? Мне не понравилось, как это прозвучало. И, кстати, о звуке, который издавали деревянные колеса тележки Доры на мощеных улицах. Может быть, Радар могла бы пройти часть пути пешком, а я мог бы нести ее остальное?

— ТЫ МОЖЕШЬ ВИДЕТЬ СТРАННЫЕ ВЕЩИ … ИЗМЕНЕНИЯ В ФОРМАХ ВЕЩЕЙ … НО НЕ ОБРАЩАЙ ВНИМАНИЯ! В КОНЦЕ КОНЦОВ ВЫ ВЫЙДЕТЕ НА ПЛОЩАДЬ С ВЫСОХШИМ ФОНТАНОМ!

Я подумал, что, может быть, я видел этот фонтан на фотографии Клаудии и Лии, которую Вуди показал мне.

— РЯДОМ СТОИТ ОГРОМНЫЙ ЖЕЛТЫЙ ДОМ С КОРИЧНЕВЫМИ СТАВНЯМИ! ПРОХОД ПРОХОДИТ ЧЕРЕЗ ЦЕНТР! ЭТО ДОМ ХАНЫ! В ОДНОЙ ПОЛОВИНЕ ДОМА ЖИВЕТ ХАНА! ДРУГАЯ ПОЛОВИНА -ЭТО КУХНЯ, ГДЕ ХАНА ПРИНИМАЕТ ПИЩУ! ЗАПИШИ ЭТО!

Я так и сделал, а потом она взяла блокнот. Она нарисовала проход с изогнутым верхом. Над ним она нарисовала бабочку с распростертыми крыльями. Для быстрого наброска это было очень хорошо.

— ТЫ ДОЛЖНА СПРЯТАТЬСЯ, ШАРЛИ! ТЫ И ТВОЯ СОБАКА! ОНА БУДЕТ ВЕСТИ СЕБЯ ТИХО?

Я кивнул.

— ТИХО, НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО?

Я не был в этом уверен, но снова кивнул.

— ЖДИТЕ ДВУХ СКЛЯНОК! ЗАПИШИ ЭТО!

2 звонка, я написал.

— ВЫ МОЖЕТЕ УВИДЕТЬ ХАНУ СНАРУЖИ ДО ДВУХ СКЛЯНОК! ОНА ВАС ВИДЕТЬ НЕ ДОЛЖНА! НО ВЫ УВИДИТЕ ЕЕ, КОГДА ОНА ПОЙДЕТ НА КУХНЮ ЗА ОБЕДОМ! ИМЕННО ТОГДА ВЫ ДОЛЖНЫ ПРОЙТИ ЧЕРЕЗ ПРОХОД ТАК БЫСТРО, КАК ТОЛЬКО СМОЖЕТЕ! ЗАПИШИ ЭТО!

Я не думал, что мне это нужно – я бы не хотел проводить много времени рядом с Ханой, если бы она была такой страшной, как я слышал, – но было ясно, что Клаудия очень беспокоилась обо мне.

— СОЛНЕЧНЫЕ ЧАСЫ НЕМНОГО ДАЛЬШЕ! ВЫ УЗНАЕТЕ ЭТО БЛАГОДАРЯ ШИРОКИМ ДОРОЖКАМ! ПОМЕСТИТЕ ЕЕ НА СОЛНЕЧНЫЕ ЧАСЫ И ЗАПУСТИ ИХ В ОБРАТНОМ НАПРАВЛЕНИИ! ИСПОЛЬЗУЙ СВОИ РУКИ! ИМЕЙ В ВИДУ, ЕСЛИ ТЫ ЗАПУСТИШЬ ИХ ВПЕРЕД, ТЫ УБЬЕШЬ ЕЕ! И САМ ДЕРЖИСЬ ОТ ЭТОГО ПОДАЛЬШЕ! ЗАПИШИ ЭТО!

Я так и сделал, но только для того, чтобы доставить ей удовольствие. Я читал «Что-то страшное грядет», и знал, как опасно поворачивать солнечные часы не в ту сторону. Единственное, в чем Радар не нуждалась, — это в том, чтобы не стать старше.

— ВОЗВРАЩАЙСЯ ТАК ЖЕ, КАК ВОШЕЛ! НО ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ХАНЫ! ПРИСЛУШАЙТЕСЬ К НЕЙ В КОРИДОРЕ!

Я поднял руки и покачал головой: я не понимаю.

Клаудия мрачно улыбнулась.

— ВЕЛИКАЯ СУКА ВСЕГДА ДРЕМЛЕТ ПОСЛЕ ЕДЫ! И ОНА ХРАПИТ! ТЫ ЭТО УСЛЫШИШЬ, ШАРЛИ! ЭТО КАК ГРОМ СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА!

Я показал ей два поднятых больших пальца.

— ВОЗВРАЩАЙСЯ СКОРЕЕ! ЭТО ДАЛЕКО, И У ВАС БУДЕТ МАЛО ВРЕМЕНИ! ВАМ НЕ НУЖНО ПРОХОДИТЬ ЧЕРЕЗ ВОРОТА, КОГДА ПРОЗВЕНЯТ ТРИ КОЛОКОЛА, НО ВСКОРЕ ПОСЛЕ ЭТОГО ВЫ ДОЛЖНЫ ПОКИНУТЬ ЛИЛИМАР! ДО НАСТУПЛЕНИЯ ТЕМНОТЫ!

Я написал «Ночных солдат»? в блокноте и показал ей. Клаудия смочила свое горло элем. Она выглядела мрачной.

— ДА! ОНИ! А ТЕПЕРЬ ВЫЧЕРКНИ ЭТО!

Я так и сделал и показал ей.

— ХОРОШО! ЧЕМ МЕНЬШЕ БУДЕТ СКАЗАНО ИЛИ НАПИСАНО ОБ ЭТИХ ПЕДЕРАСТАХ, ТЕМ ЛУЧШЕ! НОЧЕВКА В САРАЕ С КРАСНЫМ ФУРГОНОМ ВПЕРЕДИ! УХОДИ, КОГДА УСЛЫШИШЬ УТРЕННИЙ ЗВОНОК! ВЕРНИСЬ СЮДА! ЗАПИШИ ЭТО!

Я сделал.

— МЫ ЗАКОНЧИЛИ, — сказала Клаудия. — ВАМ СЛЕДУЕТ ЛЕЧЬ СПАТЬ СЕЙЧАС, ПОТОМУ ЧТО ВЫ, ДОЛЖНО БЫТЬ, УСТАЛИ, А ЗАВТРА ВАМ ПРЕДСТОИТ ДОЛГИЙ ПУТЬ!

Я кивнул и что-то написал в блокноте. Я поднял его одной рукой, а другой взял ее руку. В блокноте было крупно написано «СПАСИБО».

— НЕТ, НЕТ, НЕТ! — Она сжала мою руку, затем поднесла ее к своим потрескавшимся губам и поцеловала. — Я ЛЮБИЛА ЭЙДА! НЕ ТАК, КАК ЖЕНЩИНА ЛЮБИТ МУЖЧИНУ, А КАК СЕСТРА ЛЮБИТ БРАТА! Я ТОЛЬКО НАДЕЮСЬ, ЧТО НЕ ПОСЫЛАЮ ТЕБЯ НА ВЕРНУЮ СМЕРТЬ … ИЛИ ЕЩЕ ХУЖЕ!

Я улыбнулся и показал ей два больших пальца, пытаясь показать, что со мной все будет в порядке. В котором я, конечно, не был.

7

Прежде чем я успел задать еще какие–либо вопросы – а их у меня было много, — появились волки. Их много, они воют во все горло. Я увидел лунный свет, сияющий между двумя досками, которые отошли друг от друга, и раздался такой сильный удар о стену дома, что все здание задрожало. Радар залаяла и вскочила на ноги, навострив уши. Раздался еще один хлопок, затем третий, затем два одновременно. Бутылка упала с одной из полок Клаудии, и я почувствовала запах рассола для маринадов.

Я вытащил пистолет мистера Боудича, думая, что они будут пыхтеть и пыхтеть, пока не разгромят ее дом.

— НЕТ, НЕТ, НЕТ, — прогремела Клаудия. Она выглядела почти удивленной. — СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ, ШАРЛИ, И ПОСМОТРИ, ЧТО ПРИНЕС АДРИАН!

Она отодвинула бархатную занавеску и жестом пригласила меня войти. Большая комната была опрятной, ее спальня — нет. Я бы не стал заходить так далеко, чтобы называть Клаудию неряхой в отношении ее личных покоев, но … знаешь, что, на самом деле я бы зашел так далеко. Два стеганых одеяла были скомканы и отброшены назад. Брюки, рубашки и нижнее белье, похожее на хлопчатобумажные шаровары и сорочки, были разбросаны по полу. Она отбросила одежду со своего пути, когда повела меня в дальний конец комнаты. Меня меньше интересовало то, что она хотела мне показать, чем нападение волков, происходящее снаружи. И это была атака, удары по ее хлипкому деревянному дому теперь почти не прекращались. Я боялся, что даже если облака закроют луны, штурм не прекратится. Они были возбуждены и жаждали крови.

Она открыла дверь, за которой оказалась комната размером со стенной шкаф с туалетом с компостированем, который, несомненно, пришел из моего мира.

— ГАДЮШНИК! — сказала она. -НА СЛУЧАЙ, ЕСЛИ ОН ПОНАДОБИТСЯ ТЕБЕ НОЧЬЮ! НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ О ТОМ, ЧТОБЫ РАЗБУДИТЬ МЕНЯ, Я СПЛЮ КАК УБИТАЯ!

Я был уверен в этом, видя, что она также была глуха как камень, но я не думал, что мне понадобится туалет, если волки прорвутся. Ни сегодня, ни когда-либо еще. Мне показалось, что десятки из них были там, пытаясь попасть внутрь, пока Клаудия проводила мне Прекрасную экскурсию по Дому.

— А ТЕПЕРЬ ОБРАТИ ВНИМАНИЕ НА ЭТО! — сказала Клаудия. Тыльной стороной ладони она отодвинула панель рядом с унитазом. Внутри был автомобильный аккумулятор с клеймом ACDelco[170] на боку. К клеммам были прикреплены перемычки-зажимы. Кабели были подсоединены к какому-то силовому преобразователю. Другой кабель выходил из преобразователя и подключался к тому, что выглядело как обычный выключатель света. Клаудия широко улыбалась.

— АДРИАН ПРИНЕС ЭТО, И ГРЕБАНЫЕ ВОЛКИ НЕНАВИДЯТ ЭТО!

Трусы приносят подарки, подумал я.

Она щелкнула выключателем. В результате получился грохочущий звук, похожий на набор автомобильных сигнализаций, увеличенных в пятьдесят или сто раз. Я зажала уши руками, боясь, что если я этого не сделаю, то стану такой же глухой, как Клаудия. Через десять или пятнадцать очень долгих секунд она щелкнула выключателем. Я осторожно убрал руки от ушей. В большой комнате Радар лаяла как сумасшедшая, но волков слышно не было.

— ШЕСТЬ ОРАТОРОВ! ЭТИ УБЛЮДКИ БУДУТ УБЕГАТЬ В ЛЕС, КАК БУДТО У НИХ ГОРЯТ ХВОСТЫ! КАК ТЕБЕ ЭТО НРАВИТСЯ, ШАРЛИ? БЫЛО ЛИ ЭТО ДОСТАТОЧНО ГРОМКО ДЛЯ ТЕБЯ?

Я кивнул и похлопал себя по ушам. Ничто не могло долго противостоять этому звуковому шквалу.

— ХОТЕЛА БЫ Я ТОЛЬКО ЭТО УСЛЫШАТЬ! — сказала Клаудия. — НО Я ЧУВСТВУЮ ЭТО НА ЗУБАХ! ХА!

У меня все еще были блокнот и карандаш. Я написал на нем и поднял его вверх. Что происходит, когда батарея садится?

Она обдумала это, затем улыбнулась и потрепала меня по щеке одной рукой.

— Я ДАЮ ТЕБЕ КОМНАТУ И ПИТАНИЕ, А ТЫ ПРИНОСИШЬ МНЕ ДРУГОЕ! ЧЕСТНАЯ СДЕЛКА, ЮНЫЙ ПРИНЦ? Я ГОВОРЮ: «ДА»!

8

Я спал у плиты, как и у Доры. В ту ночь я не мог лежать без сна и обдумывать свое положение; Клаудия дала мне стопку полотенец вместо подушки, и я отключился, как только моя голова коснулась их. Две секунды спустя – вот на что это было похоже – она трясла меня, чтобы разбудить. На ней было длинное пальто с аппликацией в виде бабочек — еще одна работа Доры.

— Что? – спросил ч. — Дай мне поспать.

— НЕТ, НЕТ, НЕТ! — Она была глухой, но прекрасно понимала, что я говорю. — ВСТАВАЙ, ШАРЛИ! ВАМ ЕЩЕ ДАЛЕКО ИДТИ ВПЕРЕД! ВРЕМЯ ЗАНЯТЬСЯ СВОИМ ДЕЛОМ! КРОМЕ ТОГО, Я ХОЧУ ТЕБЕ КОЕ-ЧТО ПОКАЗАТЬ!

Я попытался лечь обратно, но она снова потянула меня в сидячее положение.

— ТВОЯ СОБАКА ЖДЕТ! Я НЕ СПЛЮ УЖЕ ЧАС ИЛИ БОЛЬШЕ! И СОБАКА ТОЖЕ! ОНА ПРИНЯЛА ЕЩЕ ОДНУ ДОЗУ МАЗИ И ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ БОДРО! ПОСМОТРИ И УВИДИШЬ!

Радар стояла рядом с ней, виляя хвостом. Когда она увидела, что я смотрю, она ткнулась носом в мою шею, затем лизнула меня в щеку. Я встал. Мои ноги болели, руки и плечи — еще хуже. Я повернул их, затем сделал дюжину движений плечами вперед — часть разминки во время предсезонной футбольной тренировки.

— ИДИ И ДЕЛАЙ СВОЕ ДЕЛО! ПОТОМ Я ПРИГОТОВЛЮ ДЛЯ ТЕБЯ ЧТО-НИБУДЬ ТЕПЛОЕ!

Я пошел в маленькую ванную, где она оставила мне таз с теплой водой и кусок твердого желтого мыла. Я помочился, затем вымыл лицо и руки. На стене висел маленький квадрат зеркала, не больше автомобильного зеркала заднего вида. Оно был поцарапано и потускнело, но когда я наклонился, то смог увидеть себя. Я выпрямился, повернулся, чтобы уйти, затем посмотрел еще раз, более внимательно. Мне показалось, что мои темно-каштановые волосы немного посветлели. Так бывало летом, после нескольких дней, проведенных на солнце, но здесь солнца не было, только низкие облака. За исключением ночи, конечно, когда облака расступаются, пропуская лунный свет.

Я отмахнулся от этого, посчитав, что это всего лишь свет единственной масляной лампы и мутный осколок зеркала. Когда я вернулся, она протянула мне толстый ломоть хлеба, завернутый в двойную порцию яичницы-болтуньи. Я проглотил это с жадностью (не уверен, каламбур это или нет).

Она протянула мне мой рюкзак.

— Я ДОБАВИЛА ВОДЫ И ХОЛОДНОГО ЧАЯ! БУМАГА И КАРАНДАШ ТОЖЕ! НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ! ТЕЛЕЖКА, КОТОРУЮ ТЫ ТАЩИЛ, ОСТАНЕТСЯ ЗДЕСЬ!

Я покачал головой и изобразил, как поднимаю ручки.

— НЕТ, НЕТ, НЕТ! ТЫ ПОКОНЧИЛ С ЭТИМ, ПОКА НЕ ВЕРНЕШЬСЯ С МОИМ ТРЕХКОЛЕСНЫМ ВЕЛОСИПЕДОМ!

— Я не могу взять твой трехколесный велосипед!

Она отвернулась и не слышала.

— ВЫХОДИ, ШАРЛИ! СКОРО РАССВЕТЕТ! ТЫ ЖЕ НЕ ХОЧЕШЬ ПРОПУСТИТЬ ЭТО!

Я последовал за ней к двери, надеясь, что она не откроет ее стае голодных волков. Их не было, а в направлении того, что мальчик назвал городом с привидениями, облака разошлись, и я мог видеть россыпь звезд. Рядом с Кингдом-роуд стоял огромный мотодельтаплан Клаудии. Большая корзина сзади была выстлана мягким белым квадратом из чего-то похожего на флис, и я понял, что именно там должна была ехать Радар. Я понял, что трехколесным транспортом добраться до цели будет проще и быстрее, чем тащить тележку с Радар. Но было кое-что еще, что было еще лучше.

Клаудия наклонилась и поднесла фонарь к слишком большому переднему колесу.

— ЭЙД ТОЖЕ ПРИВЕЗ ЭТИ ШИНЫ! РЕЗИНА! Я СЛЫШАЛА ОБ ЭТОМ, НО НИКОГДА НЕ ВИДЕЛА! МАГИЯ ИЗ ТВОЕГО МИРА, ШАРЛИ, И ТИХАЯ МАГИЯ!

Это меня убедило. Не беспокойтесь о том, что жесткие колеса стучат по булыжникам.

Я указал на мотодельтаплан. Я указал на себя. Я похлопал себя по груди над сердцем.

— Я привезу его обратно, Клаудия. Я обещаю.

— ТЫ ВЕРНЕШЬ ЕГО МНЕ, ЮНЫЙ ПРИНЦ ШАРЛИ! Я НЕ СОМНЕВАЮСЬ! — Она похлопала меня по спине, а затем неосознанно шлепнула меня по заднице, что напомнило мне о тренере Харкнессе, посылающем меня играть в защите или пинч-хит[171].

— А ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИ НА ЯРКОЕ НЕБО!

Я посмотрел. Когда звезды побледнели, небо над городом Лилимар приобрело красивый персиковый оттенок. В тропиках может быть такой цвет, когда рассветает, но я никогда не видел ничего похожего. Радар сидела между нами, подняв голову и принюхиваясь к воздуху. Если бы не гной, вытекающая из ее глаз, и то, какой она была худой, я бы подумал, что с ней все в порядке.

— Что мы ищем? — спросил я.

Клаудия не ответила, потому что не видела, как я заговорил. Она смотрела в сторону города, где высились башни и три высоких шпиля, черные на фоне светлеющего дня. Мне не нравился вид этих стеклянных шпилей, даже на расстоянии. Из-за их конфигурации они казались почти лицами, которые смотрели на нас. Я сказал себе, что это иллюзия, ничем не отличающаяся от видения хватающего ртом воздух сучка старого дерева или облака, похожего на дракона, но это не сработало. Это и близко не подходило к таким образам. Мысль – конечно, нелепая – закралась мне в голову, что сам город был Гогмагогом: разумным, наблюдающим и злым. Мысль о том, чтобы подойти еще ближе, была пугающей; идея использовать имя Лии, чтобы пройти через его врата, была ужасающей.

Мистер Боудич сделал это и вернулся, сказал я себе. Ты тоже можешь.

Но я думал, как это сделать.

Затем колокол издал свою единственную длинную звучную железную ноту: «ДОНГ».

Радар поднялась на ноги и сделала шаг на звук.

— ПЕРВЫЙ ЗВОНОК, ШАРЛИ?

Я поднял палец и кивнул.

Пока звук все еще звучал, начало происходить нечто гораздо более удивительное, чем громадный таракан или большой красный сверчок: небо над теснящимися лачугами и коттеджами за городом начало темнеть, как будто тень катилась не вниз, а вверх. Я схватил Клаудию за руку, на мгновение испугавшись, что вижу какое-то странное затмение не солнца или луны, а самой земли. Затем, когда звук колокола стих, темнота распалась на десять тысяч трещин дневного света, которые пульсировали и менялись. Я видел цвета – черный и золотой, белый и оранжевый, глубокий королевский пурпур.

Это были бабочки-монархи, каждая размером с воробья, но такие нежные и эфемерные, что утренний свет сиял не только вокруг них, но и сквозь них.

— ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЭМПИС! — воскликнула Клаудия и подняла обе руки к поднимающемуся над нами потоку жизни. Это наводнение закрыло горизонт города, заслонило лица, которые, как мне казалось, я видел. — ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГАЛЛИЕН! ПУСТЬ ОНИ ПРАВЯТ СНОВА И ВЕЧНО!

Как бы громко она ни говорила, я почти не расслышал. Я был ошеломлен. Никогда в своей жизни я не видел ничего настолько странно сюрреалистичного и прекрасного. Бабочки затемняли небо, пролетая над нами, направляясь Бог знает куда, и когда я почувствовал ветер их крыльев, я, наконец, принял – целиком и полностью – реальность этого другого мира. Из Эмписа. Я пришел из вымышленного мира.

Это была реальность.

Глава семнадцатая

Покидаю Клаудию. Вспоминая Дженни. Ночь на складе. Ворота. Город с привидениями.

1

Радар довольно охотно устроилась в корзинке на флисовой подкладке, хотя у нее был приступ кашля, который мне не понравился. Мы с Клаудией подождали, пока он не ослабел и, наконец, прекратился. Клаудия использовала подол своего платья, чтобы вытереть гной с глаз Радар слюну и по бокам ее морды, затем серьезно посмотрела на меня.

— НЕ ТЕРЯЙ ВРЕМЕНИ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ СПАСТИ ЕЕ, ШАРЛИ!

Я кивнул. Она притянула меня в объятия, затем отпустила и обняла за плечи.

— БУДЬ ОСТОРОЖЕН! МНЕ БЫЛО БЫ ГРУСТНО ВИДЕТЬ ТЕБЯ БЕЗ НЕЕ, НО ЕЩЕ ГРУСТНЕЕ НЕ ВИДЕТЬ ТЕБЯ ВООБЩЕ! ТЫ ПОМНИШЬ ИНСТРУКЦИИ, КОТОРЫЕ Я ТЕБЕ ДАЛА?

Я показал ей два больших пальца и похлопал себя по заднему карману.

— НЕ ИСПОЛЬЗУЙ ЭТО ОРУЖИЕ В ГОРОДЕ И ДАЖЕ НЕ ПРИКАСАЙСЯ К НЕМУ!

Я кивнула и приложила палец к губам: Тссс.

Она протянула руку, взъерошила мне волосы и улыбнулась.

— ПРОЩАЙ, ЮНЫЙ ПРИНЦ ШАРЛИ!

Я взобрался на мотодельтаплан и устроился на сиденье. После моего велосипеда мне казалось, что я сижу на вышке. Мне пришлось приложить немного усилий к педалям, чтобы тронуться с места, но как только трехколесная машина тронулась крутить педали стало намного легко. Я оглянулся один раз и помахал рукой. Клаудия помахала в ответ. И послал мне воздушный поцелуй.

Я ненадолго остановился, когда подъехал к брошенному троллейбусу. Одно из колес оторвалось, и оно сидело косо. На ближайшей ко мне деревянной стенке виднелись старые следы когтей и засохшие брызги древней крови. «Волчата», — подумал я.

Я не заглядывал внутрь.

2

Дорога была ровной, и я двигался в хорошем темпе. Я думал, что доберусь до склада, о котором она мне рассказывала, задолго до наступления темноты. Небо снова закрылось тучами; земля была пустынна и лишена теней под низко нависшими облаками. Монархи отправились туда, куда они ходили днем. Я задавался вопросом, увижу ли я, как они улетят обратно на свои гнездовья за городом. Волки могут держаться подальше от домов и построек за городской стеной после наступления темноты, но я бы не хотел ставить на это свою жизнь. Или Радар.

Через пару часов я начал проезжать мимо первых домов и коттеджей. Чуть дальше, там, где первая проселочная дорога пересекалась с Кингдом-роуд, утрамбованная земля уступила место тротуару из щебня. В целом, я бы предпочел проселок, потому что он был по большей части гладким. На тротуаре были выбоины, которые мне приходилось объезжать. Устойчивость высокого мотодельтаплана была в порядке, пока я мог ехать по прямой, но петлять было сложно. На нескольких поворотах я почувствовал, как одно из задних колес оторвалось от земли. Я смог компенсировать это, наклонившись к подъемнику, как я делал при поворотах на своем велосипеде, но я был почти уверен, что даже умеренно резкий поворот свалит машину на бок, независимо от того, насколько сильно я бы наклонился. Я мог бы вынести падение, но не был уверен, что Радар сможет.

Дома были пусты. Окна смотрели на дорогу. Вороны – не гигантские, но очень большие – расхаживали по запущенным палисадникам, собирая семена или любую оставшуюся яркую вещь. Там были цветы, но они выглядели бледными и какими-то неправильными. Виноградные лозы, похожие на цепкие пальцы, ползли по стенам покосившихся коттеджей. Я миновал странно покосившееся здание из осыпающегося известняка, проглядывающегося сквозь остатки штукатурки. Распашные двери были приоткрыты, отчего вход походил на мертвый рот. На притолоке дверей стояла кружка, настолько выцветшая, что оставленное внутри пиво выглядело как моча. Над кружкой выцветшими беспорядочными темно-бордовыми буквами было написано слово «ОСТОРОЖНО». Рядом с этим домом находилось то, что когда-то, вероятно, было каким-то магазином. На дороге впереди лежал осколок стекла. Помня о резиновых шинах трехколесного автомобиля, я объехал разбитое стекло стороной.

Немного дальше – теперь по обе стороны были здания, стоявшие почти плечом к плечу, но с темными маленькими проходами между ними – мы прошли через вонь, такую сильную и канализационную, что это заставило меня поперхнуться и задержать дыхание. Радар это тоже не понравилось. Она беспокойно заскулила и пошевелилась, отчего трехколесный автомобиль слегка покачнулся. Я подумывал о том, чтобы остановиться и перекусить, но эта вонь заставила меня передумать. Это не была разлагающаяся плоть, но это было что–то, что испортилось каким–то совершенно невероятным — и, возможно, нечестивым — образом.

«Травянистый и дикий», — подумал я, и эта строчка навеяла воспоминания о Дженни Шустер. Сидим с ней под деревом, мы вдвоем прислонились к стволу в пятнистой тени, на ней старая потрепанная жилетка, которая была ее визитной карточкой, и на коленях книга в мягкой обложке. Она называлась «Лучшее из Х.П. Лавкрафта», и она читала мне стихотворение под названием «Грибы из Юггота». Я вспомнил, как все начиналось: место было темным, пыльным и наполовину затерянным в лабиринте старых переулков возле причалов, и внезапно причина, по которой это место пугало меня. попал в фокус. Я все еще был за много миль от Лилимара – того, что тот мальчик–беженец назвал городом с привидениями, — но даже здесь все было не так, как я думаю, я не смог бы осознанно понять, если бы не Дженни, которая познакомила меня с Лавкрафтом, когда мы оба были шестиклассниками, слишком юными и впечатлительными для таких ужасов.

Мы с Дженни подружились с книгами во время последнего года пьянства моего отца и первого года трезвости. Она была подругой, в отличие от подружки, что означает нечто совершенно другое.

— Я никак не пойму, почему ты хочешь тусоваться с ней, — сказал однажды Берти. Я думаю, он ревновал, но я думаю, что он также был искренне озадачен. — Ты, типа, целуешься с ней? Сосать лицо? Поменяться плевками?

Мы этого не делали, и я так ему и сказал. Я сказал, что она не интересует меня в этом смысле. Берти ухмыльнулся и сказал:

— А зачем еще она нужна?

Я мог бы сказать ему, но это озадачило бы его еще больше, чем когда-либо.

Это правда, что у Дженни не было того, что Человек-Птица назвал бы «тем типом тела, которое вы хотите исследовать». В одиннадцать или двенадцать лет у большинства девочек появляются первые слабые изгибы, но Дженни была плоской, как доска, спереди и прямой до самого низа. У нее было скуластое лицо, мышиного цвета волосы, которые всегда были в беспорядке, и походка аиста. Другие девочки, конечно, смеялись над ней. Она никогда не собиралась быть чирлидершей, королевой выпускного вечера или звездой в школьной постановке, и если она хотела таких вещей – или одобрения девочек, которые смешивали, подбирали и носили тени для век, – она никогда этого не показывала. Я не уверен, что она когда-либо испытывала хоть каплю давления со стороны сверстников. Она не одевалась по–готически – носила джемперы с этим обалденным жилетом сверху и носила в школу коробку с ланчем Хана Соло[172], — но у нее был готический менталитет. Она поклонялась панк-группе «The Dead Kennedys»[173], могла цитировать строки из «Таксиста»[174] и любила рассказы и стихи Х.П. Лавкрафта.

Мы с ней и ГФЛ сошлись ближе к концу моего темного периода, когда я все еще занимался глупостями с Берти Бердом. Однажды на уроке английского языка в шестом классе разговор зашел о работах Р.Л. Стайна[175]. Я прочитал одну из его книг – она называлась «Можешь ли ты сохранить секрет?»– и подумал, что это глупо. Я так и сказал, а потом сказал, что хотел бы прочитать что-нибудь действительно страшное, а не притворно страшное.

Дженни догнала меня после урока.

— Привет, Рид. Ты не любишь страшные истории?

Я сказал, что это не так. Я сказал, что, если я не смогу понять ни слова из какой-то истории, я посмотрю ее на своем телефоне. Это, казалось, ее позабавило.

— Прочти это, — сказала она и протянула мне потрепанную книгу в мягкой обложке, скрепленную скотчем. — Посмотрим, пугает ли это тебя. Потому что это напугало меня до чертиков.

Эта книга называлась «Зов Ктулху», и истории в ней меня сильно напугали, особенно одна под названием «Крысы в стенах». Там также было много непонятных слов, значеник которых нужно было поискать, таких как tenebrous[176] и malodorou[177] (это было идеальное слово для того, что я почувствовал возле этого бара). Мы сблизились из–за ужасов, возможно, потому что были единственными шестиклассниками, которые были готовы пробираться – и с радостью — через заросли прозы Лавкрафта. Больше года, пока родители Дженни не расстались и она не переехала со своей матерью в Де-Мойн, мы читали друг другу вслух рассказы и стихи. Мы также посмотрели пару фильмов, снятых по его рассказам, но они были отстой. Никто из них не понимал, насколько велико воображение этого парня. И как чертовски темно.

Пока я крутил педали, направляясь к обнесенному стеной городу Лилимар, я понял, что это безмолвное внешнее кольцо слишком похоже на одну из мрачных сказок ГФЛ об Аркхэме и Данвиче. Помещенный в контекст этой и других историй о потустороннем ужасе (мы перешли к Кларку Эштону Смиту[178], Генри Катнеру[179] и Августу Дерлету[180]), я смог понять, что было такого пугающего и странно обескураживающего в пустых улицах и домах. Используя одно из любимых выражений Лавкрафта, они были жуткими.

Каменный мост перебросил нас через мертвый канал. Большие крысы рыскали в мусоре, таком древнем, что невозможно было сказать, чем он был до того, как превратился в мусор. Наклонные каменные борта канала были испещрены черновато-коричневым дерьмом – тем, что Лавкрафт, несомненно, назвал бы нечистотами. А вонь, поднимающаяся от потрескавшейся черной грязи? Он бы назвал это мефистофельством.

Эти слова вернулись ко мне. Это место вернуло их обратно.

На другой стороне канала здания теснились еще ближе друг к другу, промежутки между ними были не переулками или проходами, а просто щелями, через которые человеку пришлось бы пробираться бочком... И кто знает, что может скрываться там, поджидая прохожего? Эти пустые здания нависали над улицей, казалось, выпирали навстречу трайку[181] и закрывали все, кроме зигзагообразного белого неба. Я чувствовал, что за мной наблюдают не только из этих черных окон без стекол, но и они сами, что было еще хуже. Здесь произошло что-то ужасное, я был уверен в этом. Что-то чудовищное и, да, сверхъестественное. Источник серого все еще мог быть впереди, в городе, но он был силен даже здесь, в этих пустынных окрестностях.

Помимо ощущения, что за мной наблюдают, возникло неприятное ощущение, что за мной следят. Несколько раз я вертел головой по сторонам, пытаясь поймать кого-то или что-то (какого-нибудь ужасного дьявола), скользящего по нашему следу. Я не видел ничего, кроме ворон и случайной крысы, возможно, направлявшейся обратно к своему гнездовью или колонии в тени этого канала с глинистым полом.

Радар тоже это почувствовала. Она несколько раз зарычала, и однажды, когда я оглянулся, я увидел, что она сидит, положив лапы на край плетеной корзины, и смотрит назад, туда, откуда мы пришли.

Ничего, подумал я. Эти узкие улочки и полуразрушенные дома пустынны. У тебя просто мурашки по коже. У Радар тоже.

Мы подошли к другому мосту через другой заброшенный канал, и на одном из его столбов я увидел то, что меня подбодрило, – инициалы AB, не совсем покрытые наростами болезненного желто-зеленого мха. Из-за скопления зданий я потерял городскую стену из виду на час или два, но с моста я мог ясно видеть ее, гладкую и серую, высотой не менее сорока футов. В центре находились титанические ворота, перекрещенные толстыми опорами из чего-то похожего на мутно-зеленое стекло. Стена и ворота были видны, потому что большинство зданий между тем местом, где я стоял, и городской стеной были превращены в руины тем, что выглядело как бомбардировка. Во всяком случае, какой-то катаклизм. Несколько обугленных дымоходов торчали, как указующие персты, и несколько зданий уцелели. Одно было похоже на церковь. Другое представляло собой длинное здание с деревянными стенами и жестяной крышей. Перед ним стоял красный фургон без колес, заросший бледными сорняками.

Я услышал два звонка, возвещающих полдень (как я подумал, время обеда для Ханы), менее двух часов назад, что означало, что я двигался гораздо быстрее, чем ожидала Клаудия. Оставалось еще много дневного времени, но я не собирался сегодня приближаться к воротам. Мне нужно было отдохнуть и собраться с мыслями... если это было возможно.

— Я думаю, мы на месте, — сказал я Радару. — Это не «Холидей Инн»[182], но сойдет.

Я проехал мимо брошенного фургона к складу. Там была большая раздвижная дверь, ее некогда веселый красный цвет выцвел до болезненно-розового, а рядом с ней дверь поменьше, в человеческий рост. На краске были выбиты инициалы АВ. Увидев их, я почувствовал себя хорошо, как и те, что были на столбе моста, но было кое-что еще, что заставило меня почувствовать себя еще лучше: это чувство ползучей обреченности исчезло. Может быть, это было потому, что здания исчезли, и я мог чувствовать пространство вокруг себя и снова видеть небо, но я не думаю, что это было все. Ощущение того, что Лавкрафт мог бы назвать древним злом, исчезло. Позже, вскоре после трех вечерних колоколов, я понял почему.

3

Дверь размером с человека не открывалась, пока я по-настоящему не уперся в нее плечом, а затем распахнулась так внезапно, что я чуть не упал внутрь. Радар залаяла из своей корзины. На складе было сумрачно и пахло затхлостью, но не мефитом[183] и не вонючим. В полумраке громоздились еще две тележки, выкрашенные в красный и синий цвета. Они, несомненно, пролежали в сарае много лет, но из-за того, что они были вне стихии, краска оставалась свежей, и они выглядели почти жизнерадостно. Из их крыш торчали столбы, так что я предположил, что в какой-то момент они, должно быть, проходили по проводам, которые давали ток. Если так, то эти провода давно исчезли. Я не видел ни одного во время своего путешествия. На лицевой стороне одного старомодными буквами было выведено слово «НАБЕРЕЖНАЯ». Над другой, ЛИЛИМАР. Там были штабеля окованных железом колес с толстыми деревянными спицами и коробки с ржавыми инструментами. Я также увидел ряд торпедообразных ламп на столе, стоявшем у дальней стены.

Радар снова рявкнула. Я вернулся и вытащил ее из корзины. Она слегка пошатнулась, затем захромала к двери. Она шмыгнула носом и без дальнейших колебаний вошла внутрь.

Я попробовал открыть большую раздвижную дверь, должно быть, ее, что использовались для тележек, но она не поддавалась. Я оставил открытой для света ту, через которую вошел и проверил лампы. Похоже, это будет темная ночь для принца Шарли и его верной помощницы Радар, потому что нефть в их резервуарах давно закончилась. А трехколесному автомобилю Клаудии пришлось бы провести ночь снаружи, потому что меньшая дверь была слишком узкой для него.

Деревянные спицы запасных тележных колес были сухими и занозистыми. Я знал, что смогу наломать достаточно дров для костра, и я захватил «Зиппо», который мой отец использовал, чтобы раскуривать трубку, но я ни за что не собирался разводить костер внутри. Было слишком легко представить, как искры падают на старые тележки и поджигают их, не оставляя нам другого убежища, кроме здания церковного типа. Который выглядел шатким.

Я достал пару банок сардин и немного мяса, которое Дора упаковала для меня. Я поел и выпил колу. Радар отказалась от мяса, попробовал сардину, затем бросила ее на пыльный деревянный пол. Она и раньше была довольна печеньем с патокой от Доры, так что я попробовала это. Она шмыгнула носом, затем отвернула голову. Жесткое вяленое мясо тоже не годилось.

Я погладил ее по щекам. «Что мне с тобой делать, девочка?»

Исправь ее, подумал я. Если смогу.

Я направился к двери, желая еще раз взглянуть на стену, окружающую город, и тут меня осенило. Я вернулся к своему рюкзаку, порылся и нашел последние несколько печений с орехами пекан в пакетике под моим бесполезным айфоном. Я предложил ей одно. Она осторожно понюхала его, взяла в рот и съела. Плюс еще три, прежде чем отвернуться.

Лучше, чем ничего.

4

Я наблюдал за светом через открытую дверь и время от времени выходил, чтобы осмотреться. Все было тихо. Даже крысы и вороны избегали этой части города. Я попытался подбросить Радар ее обезьянку. Однажды она поймала его и несколько раз символически пискнула, но не пыталась вернуть мне. Она положила его между лап и заснула, уткнувшись в нее носом. Мазь Клаудии помогла ей, но эффект прошел, и она отказалась принимать последние три таблетки, которые дала мне ассистентка ветеринара. Я подумал, что она израсходовала свой последний настоящий прилив энергии, сбегая вниз по винтовой лестнице и мчась навстречу Доре. Если я не отведу ее к солнечным часам в ближайшее время, я найду ее не спящей, а мертвой.

Я бы поиграл в игры на своем телефоне, чтобы скоротать время, если бы он сработал, но это был просто черный стеклянный прямоугольник. Я попытался перезапустить его, но даже не увидел яблоко[184]. В мире, из которого я пришел, не было волшебства из сказки, и в этом мире не было волшебства из моего мира. Я положил его обратно в рюкзак и наблюдал за открытым дверным проемом, когда белый пасмурный свет начал ослабевать. Прозвенели три вечерних звонка, и я почти закрыл дверь, но я не хотел оставаться в темноте, не имея ничего, кроме папиной зажигалки, чтобы использовать ее, когда придется. Я не сводил глаз с церкви (если это была она) через дорогу и подумал, что, когда я больше не смогу ее видеть, я закрою дверь. Отсутствие птиц и крыс не обязательно означало отсутствие волков или других хищников. Клаудия велела мне запереться на задвижку, и это было именно то, что я намеревался сделать.

Когда церковь превратилась в смутный силуэт в темнеющем мире, я решил закрыть дверь. Радар подняла голову, навострила уши и издала низкий гав. Я думал, это из-за того, что я встал, но это было не так. Старая она или нет, но ее слух был лучше моего. Я услышал это несколько секунд спустя: низкий трепещущий звук, как будто бумага попала в веер. Он быстро приближался, становясь все громче, пока не превратился в звук усиливающегося ветра. Я знал, что это было, и когда я стоял в дверях, положив одну руку на сиденье трехколесного автомобиля, Радар присоединилась ко мне. Мы оба смотрели на небо.

Монархи прилетели с того направления, которое я произвольно определил как юг – с того направления, откуда я пришел. Они затемняли темнеющее небо облаком под облаками. Они расположились на здании церкови через дорогу, на нескольких торчащих трубах, на кучах щебня и на крыше склада, где мы с Радар укрылись. Звук, с которым они там оседали – их, должно быть, были тысячи, – был не столько трепетом, сколько долгим протяжным вздохом.

Теперь я, кажется, понял, почему эта часть разбомбленной пустоши казалась мне скорее безопасной, чем безлюдной. Это было безопасно. Монархи сохранили этот единственный форпост в мире, который когда-то был лучше, который существовал до того, как члены королевской семьи были либо убиты, либо изгнаны.

В моем мире я верил – и я был не одинок – что все эти дела с королевскими особами — сплошная чушь, пища для таблоидов из супермаркетов, таких как «Нэшнл Инкуайрер» и «Инсайд Вью». Короли и королевы, принцы и принцессы были просто еще одной семьей, но той, которой повезло получить все нужные цифры в генетической версии «Мега Миллионов»[185]. Они снимали штаны, когда им нужно было посрать, совсем как самые низкие пеоны.

Но это был не тот мир. Это был Эмпис, где правила были другими.

Это действительно был Другой.

Облако бабочек-монархов завершило свое возвращение домой, оставив только сгущающуюся темноту. Вздох их крыльев затих вдали. Я бы запер дверь на засов, потому что Клаудия велела мне это сделать, но я чувствовал себя в безопасности. Защищенным.

— Да здравствует Эмпис, — тихо сказал я. — Да здравствуют Галлиены, и пусть они правят снова и вечно.

А почему бы и нет? Просто почему, черт возьми, нет? Все было бы лучше, чем это запустение.

Я закрыл дверь и запер ее на засов.

5

В темноте ничего не оставалось, как лечь спать. Я положил свой рюкзак между двумя тележками, рядом с тем местом, где свернулась калачиком Радар, положил на него голову и почти сразу заснул. Моей последней мыслью было, что без будильника, который мог бы меня разбудить, я могу проспать и поздно встать, что может привести к летальному исходу. Мне не нужно было беспокоиться; Радар разбудила меня, кашляя и кашляя. Я дал ей немного воды, и это немного облегчило ситуацию.

У меня не было часов, кроме моего мочевого пузыря, который был довольно полон, но не лопался. Я подумал о том, чтобы помочиться в одном из углов, но потом решил, что это не лучший способ побаловать себя безопасным убежищем. Я отодвинул засов на двери, приоткрыл ее и выглянул наружу. Ни звезд, ни лунного света не пробивалось сквозь низко нависшие облака. Церковь через дорогу показалась мне размытой. Я потерла глаза, чтобы прояснить зрение, но пятно осталось. Это было не в моих глазах, это были бабочки, все еще крепко спящие. Я не думал, что они долго живут в нашем мире, всего несколько недель или месяцев. Здесь, кто знает?

Что-то сдвинулось на самом краю моего поля зрения. Я посмотрел, но либо это было мое воображение, либо то, что там было, исчезло. Я помочился (оглядываясь при этом через плечо), затем вернулся внутрь. Я запер дверь на засов и направился к Радар. Не было необходимости пользоваться папиной зажигалкой; ее дыхание было хриплым и громким. Я снова погрузился в сон, может быть, на час или около того, может быть, на два. Мне снилось, что я нахожусь в своей постели на Сикамор-стрит. Я сел, попытался зевнуть и не смог. Мой рот исчез.

Это заставило меня проснуться от нового собачьего кашля. Один глаз Радара был открыт, но другой был заклеен этой липкой дрянью, что придавало ей печально-пиратский вид. Я вытер ее и направился к двери. Монархи все еще сидели на насестах, но на тусклом небе появилось немного света. Пора было что-нибудь съесть, а потом отправляться в путь.

Я поднес открытую банку сардин к носу Радар, но она сразу же отвернулась, как будто ее тошнило от запаха. Осталось два печенья с орехами пекан. Она съела одну, попыталась съесть другую и закашлялась. Она посмотрела на меня.

Я взял ее лицо в ладони и нежно поводил им из стороны в сторону так, как, я знал, ей нравилось. Мне хотелось плакать.

— Держись, девочка. Ладно? Пожалуйста.

Я вынес ее за дверь и осторожно поставил на ноги. Она прошла слева от двери со стеклянной заботой пожилого человека, нашла место, где я помочился раньше, и добавила свое к моему. Я наклонился, чтобы снова поднять ее, но она обошла меня и направилась к правому заднему колесу мотодельтаплана Клаудии – тому, что ближе всего к дороге. Она понюхала его, затем опустилась на корточки и снова помочилась. При этом она издала низкий рычащий звук.

Я подошел к заднему колесу и наклонился. Смотреть было не на что, но я был уверен, что то, что я мельком видел раньше, приблизилось после того, как я вернулся внутрь. Не только подошел, но и помочился на мою машину, как бы говоря, что это моя территория. У меня был мой рюкзак, но я решил, что мне нужно кое-что еще. Я вернулся в дом. Радар сидела, наблюдая за мной. Я поискал вокруг, пока не нашел в углу заплесневелую стопку одеял, возможно, давным–давно предназначенных для того, чтобы пассажиры троллейбуса кутались в них в холодную погоду. Если бы я не решил заняться своими делами на улице, я мог бы помочиться на них в темноте. Я взял одну и встряхнул ее. Несколько мертвых мотыльков, порхая, опустились на пол сарая, как большие снежинки. Я свернул его в ком и отнес к трехколесному транспортному средству.

— Ладно, Радар, давай покончим с этим. Что ты на это скажешь?

Я положил ее в корзину, а затем подоткнул сложенное одеяло рядом с ней. Клаудия велела мне дождаться первого звонка, прежде чем уйти, но с монархами, расположившимися вокруг, я чувствовала себя в достаточной безопасности. Я сел в седло и начал медленно крутить педали по направлению к воротам в стене. Примерно через полчаса прозвучал утренний звонок. Так близко к городу это было очень громко. Монархи поднялись огромной черно-золотой волной, направляясь на юг. Я смотрел им вслед, жалея, что сам не иду тем же путем – к Доре, потом ко входу в туннель, потом обратно в мой собственный мир компьютеров и волшебных стальных птиц, которые летают в воздухе. Но, как говорится в стихотворении, мне предстояло пройти много миль и сдержать обещания.

«По крайней мере, ночные солдаты ушли», — подумал я. Обратно в свои склепы и мавзолеи, потому что именно там спят такие существа, как они. Я никак не мог знать этого наверняка, но я знал.

6

Мы добрались до ворот меньше чем за час. Я слез с мотодельтаплана. Над головой облака были ниже и темнее, чем когда-либо, и я не думал, что дождь сможет продержаться долго. Моя оценка того, что серая стена была высотой в сорок футов, оказалась ошибочной. Было по меньшей мере семьдесят, а ворота были титаническими. Он был облицован золотом – настоящим золотом, я был уверен, а не краской, – и почти такой же длины, как футбольное поле. Подпиравшие его шесты наклонялись то в одну, то в другую сторону, но не от возраста и ветхости; я был уверен, что они были расположены именно так, образуя странные углы. Они заставили меня снова вспомнить Лавкрафта и безумную, неевклидову вселенную монстров, которая всегда стремилась подавить нашу.

Тревожили не только ракурсы. Эти посохи были сделаны из какого-то мутно-зеленого вещества, похожего на металлическое стекло. Что-то, казалось, двигалось в них, как черный пар. От этого у меня в животе стало как-то странно. Я отвел взгляд, а когда оглянулся, черная дрянь исчезла. Когда я повернул голову и посмотрел на посохи краем глаза, черная субстанция, казалось, вернулась. У меня закружилась голова.

Не желая терять то немногое, что я съел за завтраком, я посмотрела вниз на свои ноги. И там, на одном из булыжников, выведенные краской, которая, возможно, когда-то была голубой, но выцвела до серого цвета, были инициалы АВ. В голове прояснилось, и когда я поднял глаза, то увидел только ворота, пересеченные этими зелеными опорами. Но что это были за врата, словно CGI-эффект[186] из эпического фильма. Но это не было особым эффектом. Я постучал костяшками пальцев по одному из мутно-зеленых шестов, просто чтобы быть уверенным.

Я задавался вопросом, что произойдет, если я попробую написать на воротах имя Клаудии или Стивена Вудли. Они оба были королевской крови, не так ли? Ответ был «да», но, если я правильно понял (я не был уверен, что понял, потому что я никогда не был силен в распутывании семейных отношений), только принцесса Лия была очевидной наследницей трона Эмписа. Или, может быть, это был трон Галлиенов. Для меня это не имело значения, главное, чтобы я мог попасть внутрь. Если имя не сработает, я застряну здесь, и Радар умрет.

Глупый Чарли на самом деле искал домофон, такую штуку можно найти рядом с дверью многоквартирного дома. Конечно, ничего подобного не было, только эти странные перекрещивающиеся шесты с непроницаемой чернотой между ними.

Я пробормотал: «Лия из Галлиена».

Ничего не произошло.

Может быть, недостаточно громко, подумал я, но крик казался неправильным в тишине за стеной, почти как плевок на церковный алтарь. Сделай это в любом случае. За пределами города, вероятно, это достаточно безопасно. Сделай это ради Радар.

В конце концов я не смог заставить себя кричать, но прочистил горло и повысил голос.

— Открой во имя Лии из Галлиена!

Мне ответил нечеловеческий крик, который заставил меня отступить назад и чуть не упасть на переднюю часть мотодельтаплана. Вы знаете эту поговорку: «Мое сердце было у меня в пятках»? Моя душа, казалось, была готов вырваться из тела, убежать и оставить меня мертвым на земле. Крики продолжались и продолжались, и я понял, что это звук какой-то титанической машины, запускающейся спустя годы или десятилетия. Возможно, с тех пор как мистер Боудич в последний раз использовал эту версию «сезам, откройся».

Ворота задрожали. Я видел, как эти черные усики извивались и поднимались в неровных зеленых столбах. На этот раз в них не было никаких сомнений; это было все равно, что смотреть на осадок во взбалтываемой бутылке. Визг механизмов сменился раскатами грома, и ворота начали двигаться влево по тому, что, должно быть, было огромной скрытой колеей. Я смотрел, как они скользят мимо, и головокружение вернулось, мне стало хуже, чем когда-либо. Я отвернулся, пошатываясь, как пьяный, сделал четыре шага к сиденью мотодельтаплана Клаудии и уткнулся в него лицом. Мое сердце колотилось в груди, в шее, даже по бокам лица. Я не мог смотреть на эти постоянно меняющиеся углы, когда ворота открылись. Я думал, что потеряю сознание, если сделаю это. Или увидеть что-то настолько ужасное, что это заставило бы меня бежать обратно тем же путем, которым я пришел, оставив мою умирающую собаку позади. Я закрыл глаза и потянулся за пригоршней ее меха.

Держись, подумал я. Держись, держись, держись.

7

Наконец грохочущий гул прекратился. Раздался еще один протестующий визг, и снова воцарилась тишина. Окрылись? Или упали, как молот на наковальню. Я открыл глаза и увидел, что Радар смотрит на меня. Я разжал руку и увидел, что вырвал значительную прядь ее шерсти, но она не жаловалась. Может быть, потому что ей приходилось бороться с большей болью, но я не думаю, что дело было в этом. Я думаю, она поняла, что я нуждался в ней.

— Ладно, — сказал я. — Давайте посмотрим, что у нас есть.

Передо мной, за воротами, был обширный двор, выложенный плиткой. По обеим сторонам его были возвышвлись останки огромных каменных бабочек, каждая на пьедестале высотой в двадцать футов. Их крылья были сломаны и грудами лежали на полу внутреннего двора. Они образовали что-то вроде прохода. Я задавался вопросом, представляла ли когда-то, давным-давно, каждая из этих бабочек-монархов (ибо, конечно, именно такими они и были) короля или королеву в линии Галлиена.

Крики раздались снова, и я понял, что ворота готовятся закрыться. Имя Лии может снова открыть их, а может и нет. У меня не было намерения выяснять это. Я вскочил в седло и поехал внутрь, когда ворота с грохотом начали закрываться.

Резиновые колеса шуршали по плиткам, которые когда-то были разноцветными, но теперь поблекли. «Все становится серым», — подумал я. Серый или тот нездоровый оттенок мутно-зеленого. Бабочки, возможно, когда-то разноцветные, но теперь такие же серые, как и все остальное, нависали над нами, когда мы проходили под ними и между ними. Их тела были целы, но лица, а также крылья были отбиты. Это заставило меня вспомнить видео, которые я видел, как ИГИЛ уничтожает древние статуи, артефакты и храмы, которые они считали богохульными.

Мы подошли к двойной арке в форме крыльев бабочки. Над ней что-то было написано, но оно тоже было помято. Все, что осталось, — это буквы ЛИ. Моей первой мыслью было ЛИЛИМАР, название города, но это мог быть и ГАЛЛИЕН.

Прежде чем пройти через арку, я оглянулся, чтобы проверить Радар. Мы должны были вести себя тихо, каждый из людей, которых я встречал, высказывал это по-своему, и я не думал, что это будет проблемой для Радар. Она снова заснула. Что было хорошо в одном смысле и тревожно в другом.

Под аркой было сыро и пахло древним разложением. На другой стороне был круглый бассейн, облицованный камнем, покрытым лишайником. Возможно, когда-то вода в этом бассейне была веселого голубого цвета. Возможно, когда-то люди приходили сюда, чтобы посидеть на его каменной ограде, перекусить в полдень и понаблюдать за имперской версией парящих уток или лебедей. Матери могли бы держать своих детей на вытянутых руках, чтобы они могли грести ногами. Теперь не было ни птиц, ни людей. Если люди и были, они бы держались подальше от этого бассейна, как будто в нем был яд, потому что именно так оно и было. Вода была непрозрачного вязкого зеленого цвета, казавшейся почти твердой. Пар, исходящий от нее, действительно был зловонным, так я себе представлял зловоние могилы, набитой разлагающимися телами. Вокруг бассейна шла извилистая дорожка, едва достаточная для трехколесного автомобиля. На одной из плиток справа были инициалы мистера Боудича. Я направился в ту сторону, потом остановился и оглянулся, уверенный, что что-то услышал. Шарканье шагов или, может быть, шепот голоса.

«Не обращай внимания на голоса, которые ты можешь услышать», — сказала Клаудия. Теперь я ничего не слышал, и ничто не двигалось в тени арки, через которую я прошел.

Я медленно крутил педали вдоль правого изгиба вонючей лужи. На дальней стороне была еще одна арка-бабочка. Когда я приблизился к ней, мне на затылок упала капля дождя, потом еще одна. Они начали усеивать бассейн, оставляя на его поверхности краткие кратеры. Пока я смотрел, из него появилось что-то черное, всего на секунду или две. Затем оно исчезло. Я не разглядел как следует, но почти уверен, что заметила мгновенный блеск зубов.

Дождь начал лить сильнее. Скоро это будет настоящий поток. Оказавшись под прикрытием второй арки, я спешился и накрыл одеялом свою спящую собаку. Заплесневелое и изъеденное молью оно оказалось очень кстати, я был очень рад, что взял его с собой.

8

Поскольку я опережал график, я чувствовал (надеялся), что смогу задержаться на некоторое время под прикрытием этой арки, надеясь, что дождь прекратится. Я не хотела брать Райдер в дождь, даже с одеялом, которым она была накрыта. Сколько прошло времени? Пятнадцать минут? Двадцать? И как я должен был это сказать? Я уже привык проверять время на своем телефоне и горько пожалел, что у меня нет часов мистера Боудича. Когда я смотрел на дождь, падающий на то, что выглядело как пустынная деловая улица, забитая магазинами с зелеными фасадами, мне пришло в голову, что я слишком привык к своему телефону, и точка. У моего отца была поговорка о механизмах, управляемых компьютером: дайте человеку привыкнуть ходить на костылях, и он не сможет ходить без них.

Магазины находились на противоположном берегу высохшего канала. Они выглядели как места, которые посещают состоятельные люди, вроде старинной версии Родео-драйв[187] или района Оук-стрит в Чикаго[188]. С того места, где я находился, я мог прочитать одну позолоченную (конечно, не из чистого золота) вывеску с надписью «БУТЕРИ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА». Там были витрины, из которых давным-давно выбили стекла. Многочисленные дожди загнали осколки в сточные канавы. А посреди улицы, свернувшись, как тело бесконечной змеи, лежало то, что должно было быть троллейбусной проволокой.

Что-то было выгравировано на брусчатке сразу за аркой, где мы прятались. Я встал на колени, чтобы рассмотреть поближе. Большая его часть была стерта, как крылья и лица бабочек, но когда я провел пальцами по началу и концу, мне показалось, что я могу разобрать GA и AD. Буквы между ними могли быть какими угодно, но я подумал, что, возможно, эта главная сквозная дорога, которая была Кингдом-роуд за стеной, стала Галлиен-роуд внутри. Что бы это ни было, оно вело прямо к высоким зданиям и зеленым башням центрального города. Три шпиля возвышались над остальными, их стеклянные вершины исчезали в облаках. Я не знал, что это королевский дворец, так же как не знал, что на остатках букв когда-то была написана Галлиен-роуд, но я подумал, что это очень вероятно.

Как раз в тот момент, когда я начал думать, что нам придется идти дальше и промокнуть насквозь, дождь немного утих. Я убедился, что Радар укрыта – из–под одеяла ничего не торчит, кроме кончика ее морды и задних лап, — затем сел в седло и медленно поехал по сухому каналу. Пока мы шли, я задавался вопросом, не пересекаю ли я мост Румпа, о котором мне рассказывал Вуди.

9

Магазины были шикарными, но что-то в них было не так. Дело было не только в том, что они были заброшены или очевидно, что когда-то в далеком прошлом они были разграблены, возможно, жителями Лилимара, бежавшими из своего города, когда пришли серые. Было что-то еще, более тонкое... и более ужасное, потому что оно все еще было там. Все еще происходит. Здания казались достаточно прочными, разрушенными вандалами или нет, но они были каким-то образом искривлены, как будто гигантская сила выдернула их из формы, и они не смогли полностью восстановиться. Когда я посмотрел прямо на них – БУТЕРБРОДЫ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, КУЛИНАРНЫЕ ИЗЫСКИ, ЛЮБОПЫТНЫЕ СОКРОВИЩА, ПОРТНЫЕ ДЛЯ ДОМА (остальное было отброшено, как будто то, что последовало за этим, было непристойным), СПИЦЫ И КОЛЕСА – они казались нормальными. Вполне нормально, если что-то можно назвать нормальным в потусторонности Другого. Но когда я вернулся к тому, чтобы следить за своим прямым путем по широкой улице, что-то случилось с ними на краю моего зрения. Прямые углы, казалось, переходили в изгибы. Окна без стекол, казалось, двигались, как глаза, прищурившиеся, чтобы получше рассмотреть меня. Буквы превратились в руны. Я сказал себе, что это не что иное, как мое разыгравшееся воображение, но я не был уверен. В одном я был уверен: я не хотел оставаться здесь после наступления темноты.

На одном перекрестке огромная каменная горгулья вывалилась на улицу и уставилась на меня вверх ногами, разинув безгубую пасть, чтобы показать пару клыков рептилии и серый язык с косточками. Я описал широкую дугу вокруг нее, с облегчением миновав ее холодный перевернутый взгляд. Когда я двинулся дальше, раздался низкий глухой удар. Я оглянулся и увидел, что горгулья упала. Возможно, одно из задних колес мотодельтаплана задело ее, нарушив шаткое равновесие, которое поддерживалось годами. Может, и нет.

В любом случае, она снова уставился на меня.

10

Дворец – если предположить, что это был именно он – становился все ближе. Здания по обе стороны выглядели как таунхаусы, когда-то, без сомнения, роскошные, но теперь пришедшие в упадок. Балконы обрушились. Фонари для карет, отмечавшие причудливые каменные дорожки, либо упали, либо были свалены. Сами дорожки были покрыты коричневато-серыми сорняками, которые выглядели отвратительно. Промежутки между этими каменными домами заросли крапивой. Прохождение через них разорвет твою кожу на клочки.

Дождь снова начал лить как из ведра, когда мы добрались до еще более причудливых домов, построенных из мрамора и стекла, с широкими ступенями (целыми) и причудливыми портиками (в основном разбитыми). Я сказал Радар, чтобы она держалась там, мы должны были подобраться поближе, но я сказал это шепотом. Несмотря на ливень, во рту у меня пересохло. Я никогда даже не думал о том, чтобы открыть его, чтобы поймать немного дождя, потому что я не знал, что может быть в нем, или что это сделает со мной. Это было ужасное место. Через него прошла инфекция, и я не хотел ничего из этого пить.

И все же мне показалось, что есть одна хорошая вещь. Клаудия сказала мне, что я могу заблудиться, но до сих пор это был прямой путь. Если бы желтый дом Ханы и солнечные часы находились рядом с величественным скоплением зданий, над которыми возвышаются три шпиля, Галлиен-роуд привела бы меня прямо туда. Теперь я мог видеть огромные окна в этой огромной куче. Это были не витражи, как в соборе, а мерцающие темно-зеленые, которые напомнили мне о шестах во внешних воротах. И эта мерзкая лужа.

Глядя на них, я чуть не пропустил инициалы мистера Боудича, нарисованные посередине каменного столба с кольцевым засовом наверху, предположительно для удерживания лошадей. Ряд таких, похожих на тупые зубы, стоял перед гигантским серым зданием с почти дюжиной дверей на вершине крутых ступеней, но без единого окна. Столб с инициалами AB был последним в очереди перед более узкой улицей, ответвляющейся налево. Перекладина буквы «А» была превращена в стрелу, указывающую вниз по этой узкой дороге, вдоль которой стояли еще более безликие каменные здания высотой в восемь или десять этажей. Я мог себе представить, что когда-то они были заполнены бюрократами Империи, выполняющими канцелярскую работу в королевстве. Я почти видел, как они снуют туда-сюда, одетые в длинные черные сюртуки и рубашки с высокими воротниками, как мужчины (я предполагал, что все они будут мужчинами) на иллюстрациях к роману Диккенса. Я не знал, располагалась ли в каком-либо из зданий Королевская тюрьма Его Величества, но в каком-то смысле все они казались мне тюрьмами.

Я остановился, уставившись на перекладину, которая была превращена в стрелу. Дворец был прямо передо мной, но стрелка указывала мне в сторону от него. Вопрос заключался в следующем: продолжаю ли я идти прямо или следую за стрелкой? Позади меня, в корзине и под одеялом, которое теперь было мокрым и скоро должно было промокнуть полностью, у Радар случился еще один приступ кашля. Я почти проигнорировал стрелку и пошел прямо, полагая, что всегда смогу вернуться, если упрусь в тупик или что-то в этом роде, но потом я вспомнил две вещи, которые сказала мне Клаудия. Одна из них заключалась в том, что если я буду следовать указаниям мистера Боудича, все было бы хорошо (на самом деле она сказала, что все может быть хорошо, но зачем придираться). Другая заключалась в том, что, по ее словам, мне предстоял чертовски долгий путь. Но если я продолжу в том же духе, что и собирался, это будет чертовски короткий путь.

В конце концов, я решил довериться Клаудии и мистеру Боудичу. Я повернул мотодельтаплан в направлении, указанном стрелкой, и поехал дальше.

Улицы — это лабиринт, сказала мне Клаудия. В этом она была права, и инициалы мистера Боудича – его отметки – еще глубже погрузили меня в него. Нью-Йорк имел смысл; Чикаго имел определенную степень смысла; Лилимар не имел никакого смысла вообще. Я представлял себе, каким, должно быть, был Лондон во времена Шерлока Холмса и Джека Потрошителя (насколько я знаю, так оно и сейчас). Некоторые улицы были широкими и обсажены голыми деревьями, которые не давали укрытия от дождя. Некоторые были узкими, одна такой узкой, что трехколесный велосипед едва на ней помещался. Зато мы получили некоторую защиту от проливного дождя, по крайней мере, потому, что двухэтажные здания нависали над улицей, почти соприкасаясь. Иногда попадались троллейбусные провода, несколько из которых все еще свисали без натяжения, большинство валялось на улице.

В одной витрине я увидел безголовый манекен портнихи с шутовским колпаком и колокольчиками на шее и ножом, воткнутым между грудей. Если это была чья-то шутка, то это было не смешно. После первого часа я понятия не имел, сколько правых и левых поворотов я сделал. В какой-то момент я прошел по мокрому подземному переходу, где звук колес мотодельтаплана, шлепающих по стоячей воде, отдавался эхом, похожим на шепчущий смех: ха … хаах … хааа.

Некоторые из его отметин, те, что были на улице в непогоду, были настолько выцветшими, что их было трудно разглядеть. Если бы я потерял оставленный им след, мне пришлось бы вернуться на назад или попытаться определить направление по трем шпилям того, что, как я предполагал, было дворцом, а я не знал, смогу ли я это сделать. На протяжении долгих отрезков времени здания, теснящиеся надо мной, полностью заслоняли его. Было слишком легко представить, как я бреду по этому лабиринту улиц до двух склянок... а затем до трех вечерних... а потом мне придется беспокоиться о ночных солдатах. Только в такой дождь и из-за постоянного кашля позади меня я думал, что к ночи Радар будет мертва.

Дважды я проходил мимо зияющих дыр, которые наклонно уходили вниз, в темноту. От них веяло дурно пахнущим воздухом и чем-то похожим на те шепчущие голоса, о которых предупреждала меня Клаудия. Запах от второго был сильнее, шепот громче. Я не хотел представлять себе перепуганных горожан, укрывающихся в огромных подземных бункерах и умирающих там, но было трудно не думать об этом. На самом деле это невозможно. Так же, как невозможно было поверить, что эти шепчущие голоса были чем-то иным, кроме голосов их призраков.

Я не хотел быть здесь. Я хотел быть дома, в своем нормальном мире, где бестелесные голоса доносились только из моих наушников.

Я дошел до угла с тем, что могло быть инициалами мистера Боудича на фонарном столбе или просто пятном старой крови. Я слез с трехколесного велосипеда, чтобы рассмотреть его поближе. Да, это была его метка, но она почти исчезла. Я не осмелился вытереть с нее воду и грязь, опасаясь стереть ее полностью, поэтому я наклонился, пока мой нос почти не коснулся ее. Перекладина А указывала вправо, я был уверен в этом (почти уверен). Когда я вернулся к мотодельтаплану, Радар высунула голову из-под одеяла и заскулила. Один ее глаз был залеплен гноем. Другой был приспущен, но смотрел нам за спину. Я посмотрел в ту сторону и услышал шаги – на этот раз точно. И уловил вспышку движения, которая могла быть частью одежды – возможно, плащом, – когда его владелец вышел из-за другого угла несколькими улицами назад.

— Кто там? — крикнул я, а затем зажал рот ладонями. Тише, будь тише, все, кого я встречал, говорили мне это. Гораздо более низким голосом, почти шепотом, я добавил: — Покажись. Если ты друг, я могу быть другом.

Никто не показывался. Я действительно не ожидал, что они это сделают. Я опустил руку на рукоятку револьвера мистера Боудича.

— Если это не так, у меня есть револьвер, и я воспользуюсь им, если понадобится -. Чистый блеф. Об этом меня тоже предупреждали. И сильно. — Ты меня слышишь? Ради твоего же блага, незнакомец, я надеюсь, что ты это сделаешь.

Я был не совсем похож на себя, и не в первый раз. Я больше походил на персонажа книги или фильма. Я почти ожидал услышать, как я скажу, что меня зовут Иниго Монтойя[189]. Ты убил моего отца. Приготовься к смерти.

Радар снова закашлялась, и ее начала бить дрожь. Я снова сел на мотодельтаплан и поехал в направлении, указанном последней стрелкой. Он вывел меня на зигзагообразную улицу, вымощенную булыжником и по какой-то причине уставленную бочками, многие из которых были перевернуты.

11

Я продолжал следить за инициалами, некоторые из них были почти такими же яркими, как в тот день, когда он нанес их красной краской, большинство поблекли, превратившись в призраки своих прежних «я». Влево и вправо, вправо и влево. Я не видел тел или скелетов давно ушедших, но я чувствовал запах гнили почти повсюду, и иногда возникало ощущение, что здания хитро меняют свои формы.

Местами я ехал по лужам. В других местах улицы были полностью затоплены, и большие колеса мотодельтаплана проваливались во мрак почти по самые ступицы. Дождь перешел в мелкую морось, затем прекратился. Я понятия не имел, как далеко я нахожусь от желтого дома Ханы; без телефона, чтобы свериться, и без солнца на небе, мое чувство времени было полностью потеряно. Я все ждал, что прозвенят два полуденных колокола.

Заблудился, подумал я. Я заблудился, у меня нет GPS, и я никогда не доберусь туда вовремя. Мне повезет, если я выберусь из этого сумасшедшего места до наступления темноты.

Затем я пересек небольшую площадь со статуей посередине – это была женщина с отрубленной головой – и понял, что снова вижу три шпиля. Только теперь я смотрел на них со стороны. Тогда у меня появилась идея, и она пришла ко мне – абсурдная, но правдивая – в голосе тренера Харкнесса, который тренировал баскетболистов так же, как бейсболистов. Тренер Харкнесс расхаживал взад и вперед по боковой линии, с красным лицом и большими пятнами пота, проступающими под мышками белой рубашки, которую он всегда надевал в игровые вечера, следуя за потоком своей команды и крича: «Черный ход, Черный ход, черт возьми!»

Черный ход.

Вот куда привели меня метки мистера Боудича. Не к фасаду этого огромного центрального здания, где, без сомнения, заканчивалась Галлиен-роуд, а за него. Я пересек площадь налево, ожидая найти его инициалы на одной из трех улиц, ведущих от нее, и так вышло, нарисованные на стене разбитого стеклянного здания, которое, возможно, когда-то было какой-то оранжереей. Теперь сторона дворца была справа от меня, и да – следы вели меня все дальше и дальше по кругу. Я начал видеть высокий изгибающийся выступ каменной кладки за разросшимися главными зданиями.

Я крутил педали быстрее. Следующая метка указала мне поворот направо, вдоль того, что в лучшие времена, должно быть, было широким бульваром. Тогда это, возможно, было бы причудой, но теперь тротуар потрескался и в некоторых местах осыпался гравием. По центру проходила заросшая медиана. Среди сорняков виднелись огромные цветы с желтыми лепестками и темно-зеленой сердцевиной. Я притормозил, чтобы взглянуть на один, который нависал над улицей на своем длинном стебле, но когда я потянулась к нему, лепестки со щелчком сомкнулись в нескольких дюймах от моих пальцев. Потекла какая-то белая сочная жидкость. Я чувствовал жар. Я поспешно отдернула руку.

Дальше, примерно в четверти мили, я увидел три нависающих пика крыш, по одному с обеих сторон бульвара, по которому я сейчас ехал, и один, который, казалось, был прямо над ним. Они были такого же желтого цвета, как и голодные цветы. Прямо передо мной бульвар переходил в другую площадь с высохшим фонтаном в центре. Он был огромным и зеленым, с случайными обсидиановыми трещинами, проходящими по его чаше. «ЗАПИШИ ЭТО, ПРИНЦ ШАРЛИ» был постоянным священным писанием Клаудии, и я проверил свои записи, просто чтобы быть уверенной. Сухой фонтан, проверь. Огромный желтый дом, стоящий поперек дороги, проверьте. Спрячься, перепроверь. Я засунул лист бумаги в боковой карман рюкзака, чтобы он не намок. В то время я даже не думал об этом, но позже у меня были причины быть благодарным, что он был там, а не в моем кармане. То же самое с моим телефоном.

Я медленно поехал к площади, потом быстрее к фонтану. Его пьедестал был высотой около восьми футов и толщиной со ствол дерева. Хорошее прикрытие. Я спешился и выглянул из-за пьедестала. Впереди меня, не более чем в пятидесяти ярдах от фонтана, был дом Ханы... или дома. Они были соединены выкрашенным в желтый цвет коридором над центральным проходом, похожим на воздушные мосты, которые вы видите по всему Миннеаполису. В общем, неплохая обитель.

И Хана была снаружи.

Глава восемнадцатая

Хана. Траектории вращения вертушки. Ужас в бассейне. Наконец-то Солнечные часы. Нежеланная встреча.

1

Хана, должно быть, вышла, когда дождь прекратился, возможно, чтобы насладиться ярким днем. Она сидела на огромном золотом троне под полосатым красно-синим навесом. Я не думал, что золото было просто покрытием, и я очень сомневался, что драгоценные камни, покрывающие спинку и подлокотники трона, были пастой. Я думал, что король и/ или королева Эмписа выглядели бы смехотворно маленькими, сидя на нем, но Хана не только заполнила его, ее огромный зад выдавился по бокам между золотыми подлокотниками и королевскими пурпурными подушками.

Женщина на украденном (я в этом не сомневался) троне была кошмарно уродлива. С того места, где я укрылся за сухим фонтаном, было невозможно сказать, насколько она велика на самом деле, но во мне шесть футов четыре дюйма, и мне показалось, что она возвышается надо мной еще на пять футов, даже сидя. Если так, то это означало, что Хана должна быть по крайней мере двадцати футов ростом, когда стоит.

Другими словами, настоящий гигант.

На ней было платье-шапито того же королевского пурпурного цвета, что и подушки, на которых она сидела. Платье доходило до ее икр, похожих на стволы деревьев. Ее пальцы (каждый выглядел почти таким же большим, как моя ладонь) были украшены множеством колец. Они мерцали в приглушенном дневном свете; если бы день стал ярче, они вспыхнули бы огнем. Темно-каштановые волосы ниспадали на ее плечи и приливной волной падали на грудь в беспорядочных завитках.

Платье выдавало в ней женщину, но в остальном это было бы трудно определить. Ее лицо представляло собой массу шишек и больших инфицированных нарывов. По центру ее лба тянулась красная трещина. Один глаз прищурился, другой выпучился. Ее верхняя губа приподнялась к узловатому носу, обнажив зубы, которые были подпилены в клыки. Хуже всего было то, что трон был окружен полукругом костей, которые почти наверняка были человеческими.

Радар начала кашлять. Я повернулся к ней, опустил голову рядом с ее головой и посмотрел ей в глаза.

— Тише, девочка, — прошептал я. — Пожалуйста, помолчи.

Она снова закашлялась, затем замолчала. Она все еще дрожала. Я начал отворачиваться, и кашель начался снова, громче, чем когда-либо. Я думаю, нас бы обнаружили, если бы Хана не выбрала этот момент, чтобы начать петь:

Приклей наклейку, Джо, любовь моя,

Приклей ее туда, куда она идет, любовь моя,

Приклей наклейку на всю ночь напролет

Проткни меня своим зубцом-де-донгом.

Зубец-де-дон, о, зубец-де-дон,

Проткни меня своим зубцом-де-донгом!

У меня появилась идея, которая, вероятно, была не из «Братьев Гримм».

Она продолжала – похоже, это была одна из тех песен, вроде «Сто бутылок пива»[190], в которой миллион куплетов, — и меня это вполне устраивало, потому что Радар все еще кашляла. Я погладил ее грудь и живот, пытаясь успокоить ее, пока Хана ревела что-то о Джо, мой дорогой, и не бойся (я наполовину ожидал, что «засунь это мне в зад»). Я все еще гладил, а Хана все еще мычала, когда прозвенели полуденные колокола. Так близко от дворца они были оглушительными.

Звук покатился прочь. Я подождал, пока Хана встанет и пойдет на кухню. Она этого не сделала. Вместо этого она прижала два пальца к фурункулу на подбородке размером с лопату и сжала. Оттуда хлынул фонтан желтоватого гноя. Она вытерла его тыльной стороной ладони, осмотрела и выбросила на улицу. Затем она откинулась на спинку стула. Я ждал, что Радар снова начнет кашлять. Она пока этого не делала. Это был только вопрос времени.

Пой, подумал я. Пой, ты, великая уродливая сука, пока моя собака снова не начала кашлять, и наши кости не оказались вместе с теми, которые ты, блядь, слишком ленива, чтобы подобрать.—

Но вместо того, чтобы петь, она поднялась на ноги. Это было все равно что наблюдать, как поднимается гора. Я использовал простое соотношение, которое выучил на уроке математики, чтобы вычислить ее рост в положении стоя, но я недооценил длину ее ног. Проход между двумя половинами ее дома должен был быть высотой в двадцать футов, но Хане пришлось бы наклониться, чтобы пройти через него.

Когда она встала на ноги, то вытащила платье из щели своей задницы и выпустила его с громким пуком, который продолжался и продолжался. Это напомнило мне брейк тромбона в любимой инструменталке моего отца «Полночь в Москве»[191]. Мне пришлось зажать рот ладонями, чтобы не разразиться хохотом. Не заботясь о том, начался ли от этого приступ кашля или нет, я зарылась лицом в мокрый мех на боку Радар и испустил низкий вздох: ха-ха-ха. Я закрыл глаза, ожидая, что Радар снова закашляет, или что одна из огромных рук Ханы сомкнется на моем горле и свернет мне голову прямо с шеи.

Этого не произошло, поэтому я выглянул из-за другой стороны пьедестала фонтана как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хана с грохотом направляется к правой стороне своего дома. Ее размеры вызывали галлюцинации. Она могла бы без труда заглянуть в окна верхнего этажа. Она открыла огромную дверцу, и оттуда донесся аромат готовящегося мяса. Пахло жареной свининой, но у меня было ужасное чувство, что свинина — это не то, что было на самом деле. Она наклонилась и вошла внутрь.

— Накорми меня, ты, безмозглый ублюдок! — прогремела она. — Я проголодалась!

«Вот тогда ты должен двигаться», — сказала Клаудия. Во всяком случае, что-то в этом роде.

Я сел на трехколесный велосипед и поехал к проходу, склонившись над рулем, как парень на последнем километре Тур де Франс. Прежде чем войти в него, я бросил быстрый взгляд налево, где находился трон. Выброшенные кости были маленькими, почти наверняка детскими. На одних были хрящи, на других — шерсть. Этот взгляд был ошибкой, которую я бы исправил, если бы мог, но иногда – слишком часто – мы ничего не можем с собой поделать. Можем ли мы?

2

Проход был около восьмидесяти футов длиной, прохладный и сырой, выложенный замшелыми каменными блоками. Свет на другом конце был ослепительным, и я подумал, что, выйдя на площадь, я действительно увижу солнце.

Но нет. Как только я вышел из прохода, склонившись над рулем, облака поглотили храброе маленькое голубое пятно, и вернулся серый цвет без тени. То, что я увидел, заставило меня похолодеть. Мои ноги соскользнули с педалей, и трехколесный автомобиль остановился. Я был на краю большой открытой площади. Восемь путей, изогнутых в восьми разных направлениях. Когда-то их мощение было ярко раскрашено: зеленым, синим, пурпурным, индиго, красным, розовым, желтым, оранжевым. Теперь краски блекли. Я предполагал, что в конечном итоге они станут такими же серыми, как и все остальное в Лилимаре и большая часть Эмписа за его пределами. Смотреть на эти извилистые пути было все равно, что смотреть на гигантскую, когда-то веселую вертушку. Вдоль извилистых дорожек стояли столбы, украшенные вымпелами. Лет назад – сколько? – они могли бы трепетать и развеваться на ветру, не запятнанном запахом гнили. Теперь они безвольно свисали, и с них капала дождевая вода.

В центре этой огромной вертушки находилась еще одна статуя бабочки с разрушенными крыльями и головой. Разбитые останки были свалены в кучу вокруг пьедестала, на котором она стояла. Дальше более широкий проход вел к задней части дворца с его тремя темно-зелеными шпилями. Я мог представить себе людей – эмпизариев, – которые когда-то заполняли эти извилистые пути, сливаясь из отдельных групп в единую толпу. Смеясь и добродушно толкаясь, предвкушая предстоящее развлечение, некоторые несут обеды в корзинах, некоторые останавливаются, чтобы купить у продавцов еды, выставляющих свой товар на продажу. Сувениры для самых маленьких? Вымпелы? Конечно! Я говорю вам, что мог видеть это, как если бы я сам был там. А почему бы и нет? Я был частью такой толпы в особые вечера, чтобы посмотреть «Уайт Сокс», а в одно незабываемое воскресенье — «Чикаго Беарз».

Я мог видеть изогнутый вал из красного камня, возвышающийся над задней частью дворца (эта часть дворца – она раскинулась повсюду). Он был уставлен высокими шестами, на каждом из которых были установлены длинные приспособления, похожие на подносы. Здесь проводились игры, за которыми с нетерпением наблюдали массы людей. Я был уверен в этом. Толпы ревели. Теперь извилистые дорожки и главный вход были пусты и так же призрачны, как и весь остальной этот город с привидениями.

В нашем уроке истории в пятом классе мой класс построил замок из кубиков Lego. Тогда нам это казалось скорее игрой, чем обучением, но, оглядываясь назад, в конце концов, это было обучение. Я все еще помнил большинство различных архитектурных элементов, и я видел некоторые из них, когда приближался: летающие контрфорсы, башенки, зубчатые стены, парапеты, даже то, что могло быть задними воротами. Но, как и все остальное в Лилимаре, все было искажено. Лестницы безумно (и бессмысленно, насколько я мог судить) вели в странные наросты в форме поганок и вокруг них с узкими окнами без стекол. Они могли быть сторожевыми постами; они могли быть Бог знает чем. Некоторые лестницы пересекались крест-накрест, напоминая мне о тех рисунках Эшера[192], где ваши глаза продолжают обманывать вас. Я моргнул, и лестницы показались мне перевернутыми. Моргнул еще раз, и они оказались правой стороной вверх.

Хуже того, весь дворец, в котором не было абсолютно никакой симметрии, казалось, двигался, как замок Хаула[193]. Я не мог точно видеть, как это происходит, потому что было трудно удержать все это в моих глазах... или в моем сознании. Лестницы были разных цветов, как дорожки в виде вертушек, что, вероятно, звучит весело, но в целом создавалось ощущение какой-то непостижимой разумности, как будто это был вовсе не дворец, а мыслящее существо с инопланетным мозгом. Я знал, что у меня разыгралось воображение (нет, я этого не знал), но я был очень рад, что отметки мистера Боудича вывели меня на сторону стадиона, так что окна собора не могли смотреть прямо на меня. Я не уверен, что смог бы вынести их зеленые взгляды.

Я медленно крутил педали по широкой дорожке у входа, колеса мотодельтаплана иногда ударялись о блоки, которые были выдвинуты из-под земли. Задняя часть дворца была в основном из глухого камня. Там был ряд больших красных дверей – восемь или девять – и древняя пробка из фургонов, несколько из которых были перевернуты, а пара разбита вдребезги. Было легко представить, как Хана делает это, может быть, из гнева, может быть, просто для развлечения. Я думал, что это место снабжения, которое богатые и члены королевской семьи видят редко, если вообще видят. Это был путь, которым пришли простые люди.

Я заметил выцветшие инициалы мистера Боудича на одном из каменных блоков рядом с этой погрузочно-разгрузочной площадкой. Мне не нравилось находиться так близко к дворцу, даже с его слепой стороны, потому что я почти видел, как он движется. Пульсирует. Перекладина буквы «А» указывала налево, поэтому я отклонился от основного пути, чтобы следовать по стрелке. Радар снова закашляла, и сильно. Когда я уткнулся лицом в ее мех, чтобы подавить смех, он был мокрым, холодным и спутанным. Могут ли собаки заболеть пневмонией? Я решил, что это глупый вопрос. Вероятно, любое существо с легкими могло бы заболеть ей.

Еще несколько инициалов привели меня к линии из шести или восьми летающих контрфорсов[194]. Я мог бы пойти под ними, но предпочел этого не делать. Они были такого же темно-зеленого цвета, как и окна башни, возможно, вовсе не каменные, а из какого-то стекла. Трудно поверить, что стекло могло обеспечить огромную несущую нагрузку, которая потребовалась бы такому огромному, вздымающемуся зданию, но стекло было тем, на что оно было похоже. И снова я увидел внутри черные усики, лениво извивающиеся друг вокруг друга, медленно поднимающиеся и опускающиеся. Смотреть на контрфорсы было все равно, что смотреть на ряд странных зеленых и черных лавовых ламп. Эти извивающиеся черные усики навели меня на мысль о нескольких фильмах ужасов – «Чужой» был одним, «Пиранья» была другим, – и я пожалел, что никогда их не смотрел.

Я уже начал думать, что собираюсь совершить полный обход дворца, что означало бы попасть под тройной взгляд этих шпилей, когда я подошел к нише. Она находилась между двумя крыльями без окон, которые расходились в виде буквы V. Здесь были скамейки, окружающие небольшой бассейн, затененный пальмами – безумие, но факт. Пальмы скрывали то, что находилось в глубине этой ниши, но над ними возвышался, по крайней мере, на сотню футов высотой, столб, увенчанный стилизованным солнцем. У него было лицо, и глаза двигались взад-вперед, как тикающие глаза Котенка Клока. Справа от бассейна мистер Боудич нарисовал свои инициалы на каменном блоке. На перекладине этой буквы А не было стрелки; на этот раз стрела выступала из вершины. Я почти слышал, как мистер Боудич говорит прямо, Чарли, и не теряй времени.

— Держись, Радар, мы почти на месте.

Я крутил педали в направлении, указанном стрелкой. Это привело меня направо от симпатичного маленького бассейна. Не было необходимости останавливаться и вглядываться в него из-за двух пальм, не тогда, когда то, за чем я пришел, было так близко, но я это сделал. И каким бы ужасным ни было то, что я там увидел, я рад. Это изменило все, хотя прошло много времени, прежде чем я полностью осознал решающую важность этого момента. Иногда мы смотрим, потому что нам нужно запомнить. Иногда самые ужасные вещи — это то, что придает нам сил. Теперь я это знаю, но в то время все, о чем я могла думать, было: «О Боже мой, это Ариэль».

В этом бассейне, когда-то, возможно, нежно-голубом, но теперь ставшем илистым и тусклым от разложения, лежали останки русалки. Но не Ариэль, диснеевская принцесса, дочь короля Тритона и королевы Афины. Нет, не она, точно не она. Не было ни блестящего зеленого хвоста, ни голубых глаз, ни копны рыжих волос. И никакого милого маленького фиолетового лифчика. Я думал, что эта русалка когда-то была блондинкой, но большая часть ее волос выпала и плавала на поверхности бассейна. Ее хвост, возможно, когда-то и был зеленым, но теперь он был глупо безжизненно-серым, как и ее кожа. Ее губы исчезли, обнажив кольцо мелких зубов. Ее глаза были пустыми глазницами.

И все же когда-то она была красива. Я был так же уверен в этом, как и в счастливых толпах, которые когда-то приходили сюда посмотреть на игры или развлечения. Красивая, живая и полная счастливой, безвредной магии. Однажды она уже плавала здесь. Это был ее дом, и люди, которые нашли время, чтобы приехать в этот карманный оазис, видели ее, она видела их, и все были счастливы. Теперь она была мертва, из того места, где ее рыбий хвост переходил в человеческое туловище, торчал железный стержень, а из дыры торчал клубок серых кишок. От ее красоты и грации остался лишь шепот. Она была мертва, как любая рыба, которая когда-либо умирала в аквариуме и плавала там, а все ее живые краски поблекли. Она была уродливым трупом, частично сохраненным холодной водой. В то время как по–настоящему уродливое существо – Хана — все еще жила, пела, пердела и ела свою вредную пищу.

Проклято, подумал я. Все проклято. Зло обрушилось на эту несчастливую землю. Это была не мысль Чарли Рида, но это была истинная мысль.

Я почувствовал, как во мне поднимается ненависть к Хане не потому, что она убила русалочку (я думал, великан просто разорвал бы ее в клочья), а потому, что она, Хана, была жива. И будет мешать мне возвращаться.

Радар снова закашлялась, да так сильно, что я услышал, как за моей спиной заскрипела корзина. Я развеял чары этого жалкого трупа и покатил вокруг бассейна к шесту с солнцем на вершине.

3

Солнечные часы занимали ту часть ниши, где V-образная форма двух крыльев сужалась. Раньше это была вывеска на железном столбе. Выцветшая, но все еще разборчивая надпись гласила: «ВСЕМ ДЕРЖАТЬСЯ ПОДАЛЬШЕ». Диск выглядел примерно двадцати футов в диаметре, что составляло – если мои расчеты были верны – около шестидесяти футов в окружности. Я увидел инициалы мистера Боудича на дальней стороне. Я хотел хорошенько рассмотреть их. Они привели меня сюда; теперь, когда я здесь, эти последние могли бы подсказать мне правильное направление, чтобы повернуть солнечные часы. Проехать на трехколесном велосипеде Клаудии было невозможно, потому что круг солнечных часов был окаймлен короткими черно-белыми штакетниками высотой около трех футов.

Радар закашляла, поперхнулся и закашляла еще раз. Она тяжело дышала и дрожала, один глаз был зажмурен, другой смотрел на меня. Ее мех прилипал к телу, позволяя мне увидеть – не то, чтобы я этого хотел, – какой жалкой она стала, почти как скелет. Я слез с мотодельтаплана и вытащил ее из корзины. Я почувствовал ее дрожь, почти конвульсии: содрогнись и расслабься, содрогнись и расслабься.

— Скоро, девочка, скоро.

Надеясь, что я был прав, потому что это был ее единственный шанс... и это сработало для мистера Боудича, правда? Но даже после «великана и русалки» мне было трудно в это поверить.

Я перешагнул через ограду и прошел по солнечным часам. Он был каменный и разделен на четырнадцать долей. «Теперь, кажется, я знаю, сколько здесь дней», — подумал я. В центре каждого клина был выгравирован простой символ, потертый, но все еще узнаваемый: две луны, солнце, рыба, птица, свинья, бык, бабочка, пчела, сноп пшеницы, связка ягод, капля воды, дерево., голый мужчина и голая женщина, которая была беременна. Символы жизни, и когда я проходил мимо высокого столба в центре, я мог слышать щелчки — щелк-щелк-щелк глаз на лице солнца, когда они ходили взад и вперед, отсчитывая время.

Я перешагнул через невысокие заграждения на дальней стороне, все еще прижимая к себе Радар. Ее язык безвольно свисал с уголка рта, когда она жалобно кашляла. Ее время действительно подходило к концу.

Я посмотрел на солнечные часы и инициалы мистера Боудича. Перекладина буквы «А» была превращена в слегка изогнутую стрелку, указывающую вправо, что означало, что я должен поворачивал солнечные часы – если смогу, – они двигались бы против часовой стрелки. Это казалось правильным. Я на это надеялся. Если бы это было неправильно, я бы проделал весь этот путь только для того, чтобы убить свою собаку, сделав ее еще старше.

Я слышал шепчущие голоса и не обращал на них внимания. Радар был всем, о чем я думал, только о ней, и я знал, что нужно было сделать. Я наклонился и осторожно положил ее на клин, на котором был выгравирован сноп пшеницы. Она попыталась поднять голову, но не смогла. Она положила его боком на камень между лапами, глядя на меня своим единственным здоровым глазом. Теперь она была слишком слаба, чтобы кашлять, и могла только хрипеть.

Пусть это будет правильно, и, Боже, пожалуйста, пусть это сработает.

Я опустился на колени и ухватился за один из коротких стержней, опоясывающих солнечные часы по окружности. Я потянул за него одной рукой, потом обеими. Ничего не произошло. Радар теперь издавала задыхающиеся звуки между глотками воздуха. Ее бок поднимался и опускался, как кузнечные мехи. Я потянул сильнее. Ничего. Я подумал о тренировке по футболу и о том, как я был единственным в команде, кто мог не просто сдвинуть манекен с места, но и опрокинуть его.

Тяни, сукин ты сын. Дерни за ее жизнь!

Я отдал этому все, что у меня было – ноги, спину, руки, плечи. Я чувствовал, как кровь приливает к моей напряженной шее и к голове. В Лилимаре я должна была вести себя тихо, но я не смог сдержать низкий, рычащий стон от усилий. Был ли мистер Боудич способен на это? Я не понимал, как это сделать.

Как раз в тот момент, когда я подумал, что все равно не смогу сдвинуть его с места, я почувствовал первый крошечный сдвиг вправо. Я не мог тянуть сильнее, но каким-то образом я это сделал, каждый мускул на моих руках, спине и шее напрягся. Солнечные часы пришли в движение. Вместо того, чтобы быть прямо передо мной, моя собака теперь была немного справа от меня. Я перенес свой вес в другую сторону и начал давить изо всех сил. Я подумал о Клаудии, которая велела мне напрячь свои какашки. Теперь я точно напрягал их, вероятно, на грани того, чтобы вывернуться наизнанку.

Как только я его завел, колесо повернулось легче. Первый пикет был мне не по силам, поэтому я схватил другой, снова перенес вес и потянул на себя так сильно, как только мог. Когда этот проскользнул мимо, я схватил еще один. Это навело меня на мысль об атракционе «Карусель» в Кавано-Парк, и как мы с Берти крутили ее, пока маленькие дети, катавшиеся на ней, не начинали кричать от радости и ужаса, а их матери кричали нам, чтобы мы остановились, пока один из них не улетел.

Радар прошла треть пути... потом половину... потом начала возвращаться ко мне. Солнечные часы теперь вращались легко. Возможно, какой-то древний засор в механизме под ним был сломан, но я продолжал дергать за эти штакетники, теперь перебирая руками, как будто взбираясь по канату. Я думал, что вижу изменение в Радаре, но полагал, что это может быть только принятие желаемого за действительное, пока солнечные часы не вернули ее обратно ко мне. Оба ее глаза были открыты. Она кашляла, но ужасное хрипение прекратилось, и ее голова была поднята.

Солнечные часы двигались быстрее, и я перестал дергать за штакетники. Я наблюдал за Радар на ее втором круге и видел, как она пытается подняться на передние лапы. Ее уши были подняты, вместо того чтобы уныло хлопать. Я присел на корточки, тяжело дыша, моя рубашка намокла на груди и боках, пытаясь прикинуть, сколько оборотов будет достаточно. Я понял, что до сих пор не знаю, сколько ей лет. Четырнадцать? Может быть, даже пятнадцать? Если бы каждый кругооборот равнялся году, четырех оборотов солнечных часов было бы достаточно. Шесть вернут ее в расцвет жизни.

Когда она проходила мимо меня, я увидел, что она не просто опиралась на передние лапы, она сидела прямо. И когда она пришла в себя в третий раз, я увидел то, чему с трудом мог поверить: Радар пополнела, прибавила в весе. Она еще не была той собакой, которая до смерти напугала Энди Чена, но она приближалась к этому.

Только одна вещь беспокоила меня – даже без того, чтобы я дергал за короткие стойки, солнечные часы все еще набирали скорость. В четвертый раз мне показалось, что Радар выглядела обеспокоенной. В пятый раз она выглядела испуганной, и ветер от ее прохода сдул мокрые от пота волосы с моего лба. Я должен был ее вытащить. Если бы я этого не сделал, я бы увидел, как моя собака превращается в щенка, а потом... ничего. Над головой щелк-щелк-щелк-щелк глаз солнечного лица превратился в щелк-щелк-щелк, и я знал, что если посмотрю вверх, то увижу, как его глаза перемещаются влево-вправо все быстрее и быстрее, пока не превратятся в размытое пятно.

Удивительные вещи могут прийти вам в голову во время сильного стресса. Я вспомнил вестерн из классических фильмов Тернера, который мы смотрели с моим отцом в те дни, когда он пил. Он назывался «Пони Экспресс»[195]. Что я запомнил, так это Чарльтона Хестона, мчащегося изо всех сил к одинокой заставе, где на крюке висел мешок с почтой. Чарльтон схватил его, даже не сбавив скорости своего коня на полном скаку, и я собирался выхватить Радар таким же образом. Я не хотел кричать, поэтому присел на корточки и вытянул руки, надеясь, что она поймет.

Когда солнечные часы повернулись и она увидела меня, она встала на ноги. Ветер от несущегося диска колыхал ее мех, как невидимые поглаживающие руки. Если бы я промахнулся по ней (Чарльтон Хестон не промахнулся по почтовому мешку, но это был фильм), мне пришлось бы запрыгнуть на часы, схватить ее и спрыгнуть. Я могу потерять один из своих семнадцати лет в этом процессе, но иногда отчаянные меры — единственные меры.

Так получилось, что мне вообще не пришлось ее хватать. Когда я посадил ее на солнечные часы, Радар не смогла бы даже ходить самостоятельно. После пяти – и даже шести — оборотов она стала совершенно другой собакой. Она опустилась на корточки, согнула новые мощные задние ноги и прыгнула в мои протянутые руки. Это было похоже на удар летящего мешка с бетоном. Я упал на спину, а Радар нависла надо мной, широко расставив передние лапы по обе стороны от моих плеч, виляя хвостом как сумасшедшая и облизывая мое лицо.

— Прекрати это! — прошептала я, но приказ не имел большой силы, потому что я смеялся. Она продолжала лизать.

Наконец я сел и внимательно посмотрел на нее. Она похудела до шестидесяти фунтов, может быть, меньше. Теперь она набрала восемьдесят или девяносто. Хрипы и кашель исчезли. Сыпь на ее морде тоже исчезла, как будто ее никогда и не было. Белизна исчезла как с ее морды, так и с черного седла меха на спине. Ее хвост, который раньше был изодранным флагом, был пушистым и пышным, когда он раскачивался взад-вперед. Но лучше всего – самым верным показателем перемен, произошедших на солнечных часах, – были ее глаза. Они больше не были затуманенными и ошеломленными, как будто она не знала точно, что происходит внутри нее или во внешнем мире вокруг нее.

— Посмотри на себя, — прошептал я. Мне пришлось вытереть глаза. — Ты только посмотри на себя.

4

Я обнял ее, затем встал. Мысль о том, чтобы найти золотые гранулы, никогда не приходила мне в голову. Я достаточно искушал судьбу для одного дня. Более чем достаточно.

Эта новая и улучшенная версия Радар никак не могла поместиться в корзине на задней части трехколесного автомобиля. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедить меня в этом. И у меня не было ее поводка. Он остался в доме Клаудии, в тележке Доры. Я думаю, что часть меня, должно быть, верила, что мне больше никогда не понадобится эта вещь.

Я наклонился, положил руки по бокам ее лица и заглянул в ее темно-карие глаза.

— Останься со мной. И веди себя тихо. Тише, Радар.

Мы вернулись тем же путем, каким пришли, я крутил педали, Радар шла рядом со мной. Я решил, что не буду заглядывать в бассейн. Когда мы приблизились к каменному проходу, дождь начался снова. На полпути по проходу я остановился и слез с мотодельтаплана. Я сказал Радар сидеть и оставаться. Двигаясь медленно, держась спиной к покрытой мхом стене прохода, я проскользнул до конца. Радар наблюдала, но не двигалась – хорошая собака. Я остановился, когда увидел золотую ручку этого гротескно украшенного трона. Я сделал еще один шаг, вытянул шею и увидел, что там пусто. Дождь барабанил по полосатому навесу.

Где была Хана? С какой стороны дом из двух частей? И что она делала?

Вопросы, на которые у меня не было ответа. Возможно, она все еще ела свой полуденный обед из чего-то, что пахло свининой, но, вероятно, таковым не являлось, или, возможно, она уже вернулась в свои жилые помещения для послеобеденного сна. Я не думал, что мы отсутствовали достаточно долго, чтобы я мог предположить, что она закончила есть, но это было только предположение. Последние часы – сначала русалка, потом солнечные часы – были напряженными.

С того места, где я стоял, я мог видеть сухой фонтан прямо перед собой. Это дало бы нам хорошее прикрытие, но только в том случае, если бы за нами никто не наблюдал, пока мы не доберемся туда. Всего пятьдесят ярдов, но когда я представил себе последствия того, что меня поймают на открытом месте, мне показалось, что это намного дальше. Я прислушался к ревущему голосу Ханы, даже более громкому, чем у Клаудии, и не услышал его. Несколько куплетов из песни «Prong»[196] пригодились бы для точного определения ее местоположения, но вот что я узнал в городе с привидениями Лилимар: великаны никогда не поют, когда ты этого хочешь.

Тем не менее, выбор должен был быть сделан, и мой выбор состоял в том, чтобы попытаться добраться до фонтана. Я вернулся к Радар и уже собирался сесть на мотодельтаплан, когда слева от конца прохода раздался громкий хлопок. Радар вздрогнула и повернулась в ту сторону, низкое рычание зародилось глубоко в ее груди. Я схватил ее прежде, чем это могло превратиться в залп лая, и наклонился.

— Тише, Радар, тише.

Я услышал, как Хана что–то пробормотала – что-то, чего я не мог разобрать, — и раздался еще один из тех громких отрывистых пердежей. На этот раз мне не хотелось смеяться, потому что она медленно шла через вход в коридор. Если бы она посмотрела направо, мы с Радаром могли бы встать у стены и, возможно, в полумраке остаться незамеченными, но даже если бы Хана была близорукой, трехколесный автомобиль Клаудии был слишком велик, чтобы его не заметить.

Я вытащил револьвер мистера Боудича и прижал его к боку. Если она повернется в нашу сторону, я выстрелю в нее, и я точно знал, во что буду целиться: в эту красную трещину, идущую по центру ее лба. Я никогда не тренировался с револьвером мистера Боудича (или любым другим оружием), но у меня было хорошее зрение. Я мог бы промахнуться в первый раз, но даже если бы это случилось, у меня было бы еще четыре шанса. Что касается шума? Я подумал об этих костях, разбросанных вокруг трона, и подумал: к черту этот шум.

Она ни разу не посмотрела в нашу сторону или в сторону фонтана, только смотрела себе под ноги и продолжала бормотать что-то, что напомнило мне папу перед тем, как ему пришлось произносить речь на ежегодном обеде Оверлендского национального страхового общества, когда он стал региональным работником года. В ее левой руке что-то было, но бедро не позволяло это увидеть, пока она не поднесла это ко рту. Она скрылась из виду прежде, чем успела вгрызться в него, что меня вполне устраивало. Я почти уверен, что это была ступня, и что с одной стороны, ниже лодыжки, уже был укус в форме полумесяца.

Я боялся, что она может снова усесться на трон, чтобы расправиться со своим послеобеденным угощением, но, очевидно, дождь, даже с навесом, защищавшим ее, отбил эту идею. Или, может быть, она просто хотела вздремнуть. В любом случае, раздался хлопок другой двери, на этот раз справа от нас, а затем тишина. Я убрал револьвер в кобуру и сел рядом со своей собакой. Даже в полумраке я мог видеть, как хорошо выглядит Радар – какой молодой и сильный. Я был рад. Может быть, это выглядело банальным, но я был рад. Я думаю, что радость — это очень, очень важно. Я не мог оторвать рук от ее меха и поражался тому, насколько он густой.

5

Я не хотел ждать, все, чего я хотел, — это убраться к черту из Лилимара со своей обновленной собакой, отвести ее в тот сарай и смотреть, как она ест столько, сколько сможет. Я держал пари, что это будет очень много. Я бы дал ей целую банку «Ориджен», если бы она захотела, и пару вяленых палочек в довершение всего. Тогда мы могли бы наблюдать, как монархи возвращаются на свои гнездовья.

Это было то, чего я хотел, но я заставил себя подождать и дать Хане шанс успокоиться. Я сосчитал до пятисот десятками, потом пятерками, потом двойками. Я не знал, достаточно ли этого времени для того, чтобы крупногабаритная сучка полностью перешла в режим ожидания, но я не мог больше ждать. Убраться подальше от нее было важно, но я также должен был выбраться из города до наступления темноты, и не только из-за ночных солдат. Некоторые следы мистера Боудича были очень блеклыми, и, если я потеряю его след, у меня будут большие неприятности.

— Пошли, — сказал я Радару. — Но тише, девочка, тише.

Я потянул мотодельтаплан, ведя его позади себя на случай, если Хана внезапно появится и нападет. Пока она отводила бы его в сторону, у меня могло быть время выхватить оружие и выстрелить. Плюс была Радар, которая вернулась к своему боевому весу. У меня была идея, что если Хана свяжется с Радар, она потеряет немного плоти. Я подумал, что это было бы приятное зрелище. Однако видеть, как Хана сломает Радару шею одним взмахом своей огромной руки, было бы совсем не приятно.

Я остановился у входа в проход, затем направился к фонтану, Радар шла рядом со мной. Были игры (особенно против нашего главного соперника, «Сент-Джонса»), которые, казалось, никогда не заканчивались, но прогулка под открытым небом между домом Ханы и сухим фонтаном на площади была самыми длинными пятьюдесятью ярдами в моей жизни. Я все ожидал услышать какую-нибудь имперскую версию «фи-фи-фо-фум» и услышать сотрясающий землю топот бегущих ног Ханны, идущей за нами.

Закричала птица – может быть, ворона, может быть, канюк, — но это был единственный звук. Мы добрались до фонтана, и я прислонился к нему, чтобы вытереть с лица смесь пота и дождевой воды. Радар смотрела на меня снизу вверх. Теперь меня не трясет и не трясет; кашля тоже нет. Она ухмылялась. Переживает приключение.

Я еще раз взглянул на Хану, затем сел в седло и начал крутить педали в направлении модного бульвара, где когда-то давным-давно, без сомнения, собиралась элита, чтобы съесть бутерброды с чаем и обсудить последние придворные сплетни. Может быть, по вечерам на больших задних дворах, которые теперь заросли сорняками, чертополохом и опасными цветами, устраивались имперские барбекю или котильоны[197] при свете ламп.

Я двигался довольно быстро, но Радар легко поспевала за мной, подпрыгивая, а ее язык весело свисал с одной стороны рта. Дождь лил все сильнее, но я этого почти не замечал. Все, чего я хотел, — это вернуться на прежний курс и убраться из города. Тогда я бы беспокоился о том, чтобы обсохнуть, и если бы я простудился, я уверен, Клаудия напичкала бы меня куриным супом, прежде чем я отправилась обратно к Вуди... потом к Доре... потом домой. Мой отец наговорил бы мне кучу дерьма, но когда он увидел Радар, он бы …

Он бы что?

Я решил не беспокоиться об этом сейчас. Первая задача состояла в том, чтобы выбраться из этого неприятного города, который вовсе не был пустынным. И который не совсем оставался неподвижным.

6

Это должно было быть легко – просто следуйте указаниям мистера Боудича в обратном направлении, двигаясь в направлении, противоположном каждой указывающей стрелке, пока мы не вернемся к главным воротам. Но когда я дошел до того места, где мы въехали на широкий бульвар, его инициалы исчезли. Я был уверен, что они были на булыжнике перед большим зданием с грязным стеклянным куполом наверху, но их не было видно. Мог ли дождь смыть их? Это казалось маловероятным, учитывая все дожди, которые, должно быть, обрушились на них за эти годы, и этот набор все еще был относительно ярким. Скорее всего, я ошибался.

Я поехал дальше по бульвару, высматривая AB. Миновав еще три боковые улочки и ничего не обнаружив, я развернулся и вернулся к похожему на банк зданию с куполом.

— Я знаю, что это было здесь, — сказал я и указал на кривую улочку, где на улице лежал перевернутый глиняный горшок с засохшим листом дерева. — Я помню это. Я думаю, что дождь все-таки смыл следы. Давай, Радар.

Я медленно крутил педали, высматривая следующий набор инициалов, чувствуя себя неловко. Потому что они были цепью, не так ли? Что-то вроде цепочки, которая вела от несчастного случая со смертельным исходом моей матери на чертовом мосту к сараю мистера Боудича. Если бы одно звено было разорвано, был бы хороший шанс, что я потеряюсь. «Ты бы все еще будешь бродить по этой адской дыре с наступлением темноты», — сказала Клаудия.

Дальше по этой узкой улочке мы вышли к переулку со старыми заброшенными магазинами. Я полагал, что мы пришли этим путем, но здесь тоже не было никаких инициалов. Мне показалось, что я узнал то, что могло быть аптекой с одной стороны, но покосившееся здание с пустыми глазами с другой стороны совсем не выглядело знакомым. Я огляделась в поисках дворца, надеясь таким образом определить наше местоположение, но его было едва видно за проливным дождем.

— Радар, — сказал я и указал на угол. — Ты чувствуешь какой-нибудь запах?

Она пошла в указанном мной направлении и понюхала крошащийся тротуар, затем посмотрела на меня, ожидая дальнейших указаний. Мне нечего было дать, и я, конечно, не винил ее. В конце концов, мы приехали на трехколесном велосипеде, и даже если бы мы шли пешком, ливень смыл бы все оставшиеся запахи.

— Пошли, — сказал я.

Мы пошли по улице, потому что мне показалось, что я вспомнил аптеку, но также и потому, что нам нужно было куда-то идти. Я подумал, что лучшим планом было бы продолжать наблюдение за дворцом и попытаться вернуться на Галлиен-роуд. Использование главной магистрали может быть опасным – то, как мистер Боудич огибал ее, указывало на это, – но это выведет нас наружу. Как я уже сказал, это был прямой выстрел.

Проблема заключалась в том, что улицы, казалось, настойчиво вели нас прочь от дворца, а не к нему. Даже когда дождь утихал и я снова мог видеть эти три шпиля, они всегда казались еще дальше. Дворец был слева от нас, и я обнаружил множество улиц, ведущих в этом направлении, но они всегда, казалось, заканчивались тупиком или снова поворачивали направо. Шепот стал громче. Я хотел отмахнуться от этого, как от ветра, и не смог. Ветра не было. Краем глаза мне показалось, что двухэтажное здание выросло на треть, но когда я оглянулся, их было всего два. Квадратное здание, казалось, выпирало мне навстречу. Горгулья – что-то вроде грифона – казалось, повернула голову, чтобы посмотреть на нас.

Если Радар и видела или чувствовала что-то из этого, ее это, похоже, не беспокоило, возможно, она просто наслаждалась своей новой силой, но меня это сильно беспокоило. Было все труднее и труднее не думать о Лилимар как о живом существе, полуразумном и решившем не отпускать нас.

Улица перед нами заканчивалась ущельем с крутыми склонами, полным щебня и стоячей воды -еще один тупик. Повинуясь импульсу, я свернул в переулок, такой узкий, что задние колеса мотодельтаплана соскребали ржавые хлопья с кирпичных бортов. Радар шла впереди меня. Внезапно она остановилась и начала лаять. Лай был громким и сильным, питаемыми здоровыми легкими.

— Что это? — спросил я.

Она снова залаяла и села, навострив уши, глядя в переулок, на дождь. А затем из-за угла улицы, к которой примыкал переулок, донесся высокий голос, который я сразу узнал.

— Привет, спаситель насекомых! Ты все еще раздражительный мальчик или теперь ты испуганный мальчик? Тот, кто хочет убежать домой к мамочке, но не может найти дорогу?

За этим последовал взрыв смеха.

— Я смыл твои следы щелоком, не так ли? Давай посмотрим, сможешь ли ты найти выход из «Лилии» до того, как ночные солдаты выйдут поиграть! Для меня это не проблема, этот малыш знает эти улицы как свои пять пальцев!

Это был Питеркин, но мысленным взором я видел Кристофера Полли. У Полли, по крайней мере, была причина желать мести, я сломал ему руки. Что я сделал Питеркину, кроме того, что заставил его прекратить мучить огромного красного сверчка?

Смутило его, вот что. Это было все, о чем я мог думать. Но я знал то, чего он почти наверняка не знал: умирающая собака, которую он видел на Кингдом-роуд, была не той собакой, с которой я путешествовал сейчас. Радар смотрел на меня. Я указал на переулок.

— ХВАТАЙТЕ ЕГО!

Ей не нужно было повторять дважды. Радар побежала на звук этого неприятного голоса, разбрызгивая воду с кирпичным оттенком своими лапами, и метнулась за угол. Раздался удивленный вопль Питеркина и залп лая – такого, который когда–то до чертиков напугал Энди Чена, — а затем вой боли.

— Ты пожалеешь! — Петеркин закричал. — Ты и твоя чертова собака!

«Я доберусь до тебя, моя красавица», — думал я, крутя педали по узкому переулку. Я не мог ехать так быстро, как хотел, потому что ступицы задних колес постоянно царапали стены. Я достану тебя и твою маленькую собачку тоже.

— Держи его! — крикнул я. — Держи его, Радар! — Если бы она это сделала, он мог бы вывести нас отсюда. Я уговорю его точно так же, как уговорил Полли.

Но когда я приближался к концу переулка, Радар снова появился из-за угла. Собаки могут выглядеть пристыженными – любой, кто когда–либо жил с ними, знает это, — и именно так она выглядела в тот момент. Питеркин сбежал, но не остался невредимым. В челюстях Радар держала приличных размеров кусок ярко-зеленой ткани, который мог быть только от штанов Питеркина. Что еще лучше, я увидел два пятна крови.

Я дошел до конца переулка, посмотрел направо и увидел его, цепляющегося за карниз второго этажа каменного здания в двадцати или тридцати ярдах дальше по улице. Он был похож на человеческую муху. Я мог видеть металлический желоб, по которому он, должно быть, забрался, чтобы оказаться вне досягаемости Радар (но недостаточно быстро, ха-ха), и пока я смотрел, он вскарабкался на выступ и присел там на корточки. Выступ выглядела хлипким, и я надеялся, что он развалится под ним, но не тут-то было. Это могло бы сработать, если бы он был обычного роста.

— Ты заплатишь за это! — закричал он, грозя мне кулаком. — Ночные солдаты начнут с того, что убьют твою чертову собаку! Я надеюсь, что они не убьют тебя! Я хочу посмотреть, как Красная Молли вырвет у тебя кишки из живота!

Я вытащил пистолет 45-го калибра, но прежде, чем я смог выстрелить в него (учитывая расстояние, с которого я почти наверняка промахнулся бы), он издал еще один из своих отвратительных воплей, кувыркнулся назад в окно, прижав ручонки к коленкам, и исчез.

— Что ж, — сказал я Радар, — это было захватывающе, не так ли? Что ты скажешь, если мы уберемся отсюда к чертовой матери?

Радар рявкнул один раз.

— И брось этот кусок его штанов, пока он не отравил тебя.

Радар так и сделал, и мы пошли дальше. Когда мы проходили мимо окна, через которое исчез Питеркин, я высматривал его, надеясь, что он появится как мишень в тире, но и в этом мне не повезло. Я думаю, такие трусливые ублюдки, как он, не дают тебе второго шанса... но иногда (если судьба благосклонна) ты получаешь третий.

Я мог надеяться на это.

Глава девятнадцатая

Проблема с собаками. Пьедестал. На кладбище. Внешние ворота.

1

Проблема с собаками (при условии, конечно, что вы их не бьете и не пинаете) заключается в том, что они вам доверяют. Ты — тот, кто дает пищу и кров. Ты тот, кто может выудить писклявую обезьяну из-под дивана одной из своих умных пятипалых лап. Вы также являетесь дарителем любви. Проблема такого рода безоговорочного доверия заключается в том, что оно сопряжено с грузом ответственности. В основном это нормально. В нашей нынешней ситуации это было совсем не так.

Радар явно проводила лучшее время в своей жизни, практически подпрыгивая рядом со мной, а почему бы и нет? Она больше не была старой полуслепой немецкой овчаркой, которую мне приходилось тащить сначала в тележке Доры, а затем в корзине за огромным мотодельтапланом Клаудии. Она снова была молодой, она снова была сильной, у нее даже был шанс вырвать клок из штанов мерзкого старого гнома. Она была легка телом и легка умом. Она была с тем, кто давал пищу, давал кров, давал любовь. В ее мире все было просто прекрасно.

С другой стороны, я боролся с паникой. Если вы когда-нибудь терялись в большом городе, вы знаете, что нужно делать. Только здесь не было ни одного дружелюбного незнакомца, у которого я мог бы спросить дорогу. И тут сам город отвернулся от меня. Одна улица вела к другой, но каждая новая улица вела только в тупики, где горгульи смотрели вниз с огромных слепых зданий, и я мог бы поклясться, что их там не было, когда я обернулся, чтобы проверить, не крадется ли за нами Питеркин. Дождь перешел в морось, но вид на дворец часто загораживали здания, которые, казалось, вырастали в тот момент, когда я отводил взгляд, закрывая обзор.

И было кое-что похуже. Когда мне удавалось мельком видеть дворец, мне всегда казалось, что он находится в другом месте, чем то, которое я ожидал увидеть. Как будто он тоже двигался. Это могло быть вызванной страхом иллюзией — я говорил себе это снова и снова, – но я не до конца в это верил. День клонился к вечеру, и каждый неверный поворот напоминал мне о приближении темноты. Факт был прост и очевиден: благодаря Питеркину я полностью потерял ориентацию. Я почти ожидал наткнуться на кондитерский домик, куда ведьма пригласит меня и мою собаку – меня Гензеля, ее Гретель – внутрь.

Тем временем Радар не отставала от трехколесного велосипеда, глядя на меня с собачьей ухмылкой, которая почти кричала: «Разве нам не весело?»

Мы пошли дальше. И так далее.

Время от времени мне открывался ясный вид на небо впереди, и я забирался на сиденье трехколесного велосипеда, пытаясь мельком увидеть городскую стену, которая, должно быть, была самой большой вещью в пейзаже, если не считать трех шпилей дворца. Но я не видел ее. И эти шпили теперь были справа от меня, что казалось невозможным. Конечно, если бы я перешел дорогу перед дворцом, я бы перерезал Галлиен-роуд, но я этого не делал. Мне хотелось кричать. Мне захотелось свернуться калачиком и обхватить голову руками. Я хотел найти полицейского, что, по словам моей матери, должны делать дети, если они заблудились.

И все это время Радар ухмылялась мне: разве это не здорово? Разве это не самое крутое, что когда-либо было?

— У нас неприятности, девочка.

Я продолжал крутить педали. Теперь на небе нет ни пятнышка голубизны, и уж точно нет солнца, которое могло бы направлять меня. Только теснящиеся здания, некоторые разбитые, некоторые просто пустые, все почему-то голодные. Единственным звуком был этот слабый, глухой шепот. Если бы он был постоянным, я, возможно, смог бы привыкнуть к этому, но это было не так. Шепот приходил урывками, как будто я проходил мимо собраний невидимых мертвецов.

Тот ужасный день (я никогда не смогу передать вам, насколько он ужасен), казалось, длился вечно, но, наконец, ближе к вечеру я начал ощущать первое истощение. Кажется, я немного поплакал, но точно не помню. Если я и сделал это, то, думаю, в такой же степени для Радар, как и для себя. Я проделал с ней весь этот путь и добился того, ради чего пришел, но в конце концов все это оказалось напрасным. Из-за проклятого карлика. Я пожалел, что Радар не вырвала ему горло, а не часть штанов на заднице.

Хуже всего было доверие, которое я видел в глазах Радар каждый раз, когда она смотрела на меня.

Ты доверился дураку, подумал я. Тебе не повезло, дорогая.

2

Мы подошли к заросшему парку, окруженному с трех сторон серыми зданиями с пустыми балконами. Они казались мне чем-то средним между дорогими кондоминиумами, выстроившимися вдоль Голд-Кост в Чикаго[198], и тюремными камерами. В центре его стояла огромная статуя на высоком пьедестале. На нем были изображены мужчина и женщина, обрамляющие огромную бабочку, но, как и все другие произведения искусства, с которыми я сталкивался в Лилимаре (не говоря уже о бедной убитой русалке), оно было в основном уничтожено. Голова и одно крыло бабочки были измельчены в порошок. Другое крыло сохранилось, и, судя по тому, как оно было вырезано (весь цвет исчез, если он вообще когда-либо был), я был уверен, что это был монарх. Мужчина и женщина, возможно, были королем и королевой в былые времена, но невозможно было сказать наверняка, потому что оба они выше колен были разрушены.

Пока я сидел и смотрел на эту разрушенную картину, по всему городу с привидениями прозвенели три колокола, каждый звон был протяжным и торжественным. Тебе не нужно проходить через ворота, когда прозвенят три колокола, сказала Клаудия, но вскоре после этого ты должен покинуть Лилимар! До наступления темноты!

Скоро стемнеет.

Я начал крутить педали – зная, что это будет бесполезно, зная, что я запутался в паутине, которую Питеркин назвал Лилией, задаваясь вопросом, какой новый ужас принесут ночные солдаты, когда придут за нами, – а затем я остановился, пораженный внезапной идеей, которая была одновременно дикой и совершенно разумной.

Я развернулся и вернулся в парк. Я начал слезать с мотодельтаплана, прикинул высоту пьедестала, на котором стояла разрушенная статуя, и передумал. Я крутанула педали в высокой траве, надеясь, что там нет этих противных желтых цветов, которые могли бы вызвать у меня ожог. Я также надеялся, что трехколесный велосипед не увязнет, потому что земля была мягкой от дождя. Я наклонился вперед и продолжал крутить педали. Радар следовала за мной, не идя и даже не бегая, а подпрыгивая. Даже в моей нынешней ситуации это было чудесно видеть.

Скульптурная картина была окружена стоячей водой. Я остановился в ней, повесил рюкзак на руль, встал на сиденье мотодельтаплана и потянулся вверх. Приподнявшись на цыпочки, я смог просто дотянуться пальцами до шершавого края пьедестала. Поблагодарив Бога за то, что я все еще был в довольно хорошей форме, я подтянулся, поставил сначала одно предплечье, а затем другое на поверхность, усеянную каменной крошкой, и вскарабкался на пьедестал. У меня похолодело внутри, когда я подумал, что опрокинусь назад, приземлюсь на мотодельтаплан и, вероятно, что-нибудь сломаю, но я сделал последний выпад и схватил каменную женщину за ногу. Я получил пару хороших царапин на животе от обломков, когда подтягивался, но серьезных повреждений не получил.

Радар смотрела на меня снизу вверх и лаяла. Я сказал ей замолчать, и она замолчала. Однако она продолжала вилять хвостом: разве она не замечательна? Посмотрите, какая она изящная!

Я встал и схватил оставшееся крыло бабочки. Может быть, в этом осталось немного волшебства – хорошего рода, – потому что я почувствовал, как часть моего страха ушла. Держа его сначала одной рукой, а затем другой, я медленно повернулся на триста шестьдесят градусов. Я увидел три шпиля дворца на фоне темнеющего неба, и теперь они были примерно там, где то, что осталось от моего чувства направления, подсказывало мне, что они должны быть. Я не мог видеть городскую стену и на самом деле не ожидал этого. Пьедестал, на котором я стоял, был высок, но на пути стояло слишком много зданий. Намеренно, я был почти уверен.

— Подожди, Радар, — сказал я. — Это не займет много времени. Я надеялся, что был прав насчет этого. Я наклонился, поднял кусок камня с острым концом и небрежно зажал его в кулаке.

Время шло. Я сосчитал до пятисот десятками, потом пятерками, потом сбился со счета. Я был слишком озабочен тем, как уходит день. Я почти чувствовал, как он утекает, как кровь из сильного пореза. Наконец, как раз в тот момент, когда я начал думать, что забрался сюда напрасно, я увидел, как в том, что я решил назвать югом, возникла тьма. Она надвигалась на меня. Монархи возвращались на ночь. Я вытянула руку, направив ее, как винтовку, на приближающихся бабочек. Я потерял облако из виду, когда снова опустился на колени, но продолжал держать руку прямо. Я использовал острие подобранного осколка, чтобы нацарапать отметину на боковой стороне пьедестала, затем прицелился вдоль вытянутой руки в промежуток между двумя зданиями на дальней стороне парка. Это была исходная точка. Если на пути не будет препятствий, то мы выйдем к складу

Я развернулась на коленях и свесила ноги с края постамента. Я хотел свиснуть с пьедестала на руках, но руки соскользнули, и я упал. Радар издала одиночный тревожный сигнал. Я знал достаточно, чтобы согнуть колени и перекатиться при приземлении. Земля была мягкой после дождя, и это было хорошо. Меня с головы до ног должно было забрызгать грязью и водой, но этого не произошло. Я встал (чуть не упав при этом на свою нетерпеливую собаку), вытер лицо и поискал свою метку. Я указал рукой вдоль нее и с облегчением увидел, что промежуток между двумя зданиями все еще там. Здания – деревянные, а не каменные – располагались по диагонали через парк. Я видел местами стоячую воду и знал, что трехколесный велосипед наверняка увязнет, если я попытаюсь прокатиться по этим лужам. Я собирался извиниться перед Клаудией за то, что бросил велосипед, но я буду беспокоиться об этом, когда увижу ее. Если я это сделаю.

— Давай, девочка -. Я накинул рюкзак и побежал.

3

Мы шлепали по широким лужам стоячей воды. Некоторые были неглубокими, но местами вода доходила мне почти до колен, и я чувствовал, как грязь пытается стащить кроссовки с моих ног. Радар легко шла по воде, язык летал, глаза блестели. Ее мех был мокрым и прилипал к ее новому мускулистому телу, но она, казалось, этого не замечала. У нас было настоящее приключение!

Здания показались мне похожими на склады. Мы добрались до них, и я остановился достаточно надолго, чтобы переобуться и завязать одну из своих промокших кроссовок. Я оглянулся на пьедестал. Я больше не мог различить свой след – разрушенная статуя была по крайней мере в сотне ярдов позади нас, – но я знал, где она находится. Я указал обеими руками назад и вперед, а затем побежал между зданиями с Радар рядом со мной. Да, это были склады. Я чувствовал древний призрачный аромат рыбы, которая хранилась в них давным-давно. Мой рюкзак подпрыгивал и подпрыгивал. Мы вышли на узкий переулок, вдоль которого тянулось еще больше складов. Все они выглядели так, как будто их взломали – возможно, разграбили – давным-давно. Пара прямо напротив нас стояла слишком близко друг к другу, чтобы проскользнуть между ними, поэтому я повернул направо, нашел переулок и побежал по нему. На противоположной стороне был чей-то заросший сад. Я свернул влево, вернулся к тому, что, как я надеялся, было моей прежней прямой линией, и побежал дальше. Я пытался убедить себя, что это не сумерки – еще нет, еще нет, – но это были сумерки.

Снова и снова мне приходилось обходить здания, которые стояли у нас на пути, и снова и снова я пытался вернуться на прямой курс к тому месту, где я видел бабочек. Я больше не был уверен, что не сбился, но я должен был попытаться. Это было все, что я мог сделать.

Мы прошли между двумя большими каменными домами, промежуток был таким узким, что мне пришлось двигаться боком (у Радар такой проблемы не было). Я вышел и справа от себя, в проходе между тем, что когда-то могло быть большим музеем, и застекленной оранжереей, увидел городскую стену. Она возвышался над зданиями на дальней стороне улицы, облака в сгущающихся сумерках были такими низкими, что верхушка терялась.

— Радар! Вперед!

Из-за этого мрака невозможно было понять, наступила ли настоящая тьма или нет, но я ужасно боялся, что она наступила. Мы побежали по улице, на которую вышли. Не той, что надо, но рядом с Галлиен-роуд, я был в этом уверен. Впереди здания уступили место кладбищу на дальней стороне улицы. На нем было полно покосившихся надгробий, мемориальных памятников и нескольких зданий, которые должны были быть склепами. Это было последнее место, куда я хотел бы оказаться после наступления темноты, но если я был прав – Боже, пожалуйста, позволь мне быть правым, молился я, – это был путь, которым мы должны были пройти.

Я пробежал через высокие железные ворота, стоявшие приоткрытыми, и впервые Радар заколебалась, передние лапы на крошащейся бетонной плите, задние на улице. Я тоже остановился, чтобы перевести дыхание.

— Мне это тоже не нравится, девочка, но мы должны, так что давай!

Она пошла. Мы пробирались мимо покосившихся могильных плит. От разросшейся травы и чертополоха начал подниматься вечерний туман. В сорока ярдах впереди я видел забор из кованого железа. Он казался слишком высокой, чтобы забраться на него, даже если бы со мной не было собаки, но там были ворота.

Я споткнулся о надгробный камень и растянулся на земле. Я начал вставать, потом замер, сначала не веря тому, что вижу. Радар дико лаяла. Высохшая рука с пожелтевшей костью, просвечивающей сквозь разорванную кожу, появилась из земли. Она открывалась и закрывалась, захватывая и выпуская маленькие комки мокрой земли. Когда я видел такие вещи в фильмах ужасов, я просто смеялся и улюлюкал вместе со своими друзьями и хватал еще попкорна. Теперь мне было не до смеха. Я закричал... и рука услышала меня. Она повернулась ко мне, как гребаная тарелка радиолокатора, цепляясь за темнеющий воздух.

Я вскочил на ноги и побежал. Радар бежала рядом со мной, лая, рыча и оглядываясь через плечо. Я добрался до кладбищенских ворот. Они были заперты. Я отступил назад, опустил одно плечо и ударил по ним так, как когда-то бил линейных игроков соперника. Она задребезжала, но не поддалась. Лай Радар поднимался все выше, уже не «РОФ-РОФ-РОФ», а «ЯРК-ЯРК-ЯРК», как будто она тоже пыталась кричать.

Я оглянулся и увидел еще больше рук, появляющихся из земли, похожих на ужасные цветы с пальцами вместо лепестков. Сначала всего несколько, потом десятки. Может быть, сотни. И кое-что еще, кое-что похуже: скрежет ржавых петель. Склепы были готовы отдать своих мертвецов. Помню, я думал, что они хотят наказывать нарушителей границы – это и понятно, но это было нелепо.

Я снова ударил по воротам, вложив в него все свои силы. Замок сломался. Ворота распахнулись, и я полетел вперед, размахивая руками, пытаясь удержать равновесие. Я почти удержался, потом споткнулся обо что-то еще, может быть, о бордюрный камень, и упал на колени.

Я поднял глаза и увидел, что упал на Галлиен-роуд.

Я поднялся на ноги, колени болели, а штаны были порваны. Я оглянулся назад, на кладбище. За нами никто не гнался, но эти машущие руки были достаточно ужасными. Я подумал о том, какая сила потребуется, чтобы вскрыть крышки гробов и вцепиться когтями в землю. Насколько я знал, эмпизарианцы не заморачивались с гробами, может быть, они просто заворачивали своих мертвецов в саваны и считали, что это хорошо. Наземная станция засветилась голубым, как будто она была наэлектризована.

— БЕГИ! — крикнул я Радар. — БЕГИ!

Мы побежали к воротам. Мы бежали, спасая свои жизни.

4

Мы вышли на дорогу гораздо дальше от того места, где свернули, чтобы следовать по следам мистера Боудича, но я мог видеть внешние ворота в сгущающихся сумерках. Возможно, они был в полумиле впереди, может быть, чуть меньше. Я задыхался, и мои ноги отяжелели. Отчасти это было связано с тем, что мои штаны пропитались грязью и водой, когда я упал с пьедестала, но в основном это была простая усталость. Я занимался спортом всю свою школьную карьеру, но пропустил баскетбол – не только потому, что мне не нравился тренер Харкнесс, но и потому, что, учитывая мои габариты и вес, бег действительно не был моим коньком. Была причина, по которой я играл первым во время бейсбольного сезона; это была оборонительная позиция, требующая наименьшей скорости. Мне пришлось перейти на бег трусцой. Несмотря на то, что ворота, казалось, не приближались, это было лучшее, что я мог сделать, если не хотел забиться в судорогах и остановиться.

Затем Радар оглянулась через плечо и снова начала издавать этот высокий, испуганный лай. Я обернулся и увидел стаю ярких голубых огней, приближающихся к нам со стороны дворца. Должно быть, это были ночные солдаты. Я не стал тратить время на попытки убедить себя в обратном, просто снова ускорил шаг.

Мое дыхание входило и выходило из меня, каждый вдох и выдох были горячее предыдущего. Мое сердце бешено колотилось. Яркие пятна начали пульсировать перед моими глазами, расширяясь и сжимаясь. Я снова оглянулся и увидел, что синие огни стали ближе. И у них появились ноги. Это были мужчины, каждый из которых был окружен яростной синей аурой. Я еще не мог видеть их лиц, да и не хотел.

Я споткнулся о собственные глупые ноги, восстановил равновесие и побежал дальше. Наступила полная темнота, но ворота были более светлого оттенка серого, чем стена, и я мог видеть, что они были ближе. Если бы я мог продолжать бежать, я думал, у нас был бы шанс.

У меня в боку началось покалывание, сначала не очень сильное, потом оно начало затягиваться перерастая в боль. Боль пробежала по моей грудной клетке и просверлил подмышку. Мои волосы, мокрые и грязные, упали мне на лоб. Мой рюкзак с глухим стуком врезался мне в спину, такой большой балласт. Я снял его и бросил в гнездо из ежевики рядом со зданием с башенкой, окруженным столбами в красную и белую полоску и увенчанными каменными бабочками. Эти монархи все еще были целы, вероятно, потому что они были слишком высоко, чтобы добраться до них без лестниц.

Я снова споткнулся, на этот раз о пучок сбитых троллейбусных проводов, снова удержался и побежал дальше. Они приближались. Я подумал о револьвере 45-го калибра мистера Боудича, но даже если бы он сработал против этих призраков, их было слишком много.

Затем произошла удивительная вещь: внезапно мои легкие стали глубже, а боль в боку исчезла. Я никогда не бегал достаточно долго, чтобы почувствовать второе дыхание, но это случалось со мной несколько раз во время длительных велосипедных прогулок. Я знал, что это продлится недолго, но в этом и не было необходимости. Ворота были теперь всего в сотне ярдов впереди. Я рискнул еще раз оглянуться через плечо и увидел, что сияющий отряд ночных солдат перестал приближаться. Я повернулся лицом вперед и прибавил скорости, запрокинув голову, сжав руки в кулаки и качая ими, дыша глубже, чем когда-либо. Ярдов на тридцать или около того я даже оторвался от Радар. Затем она снова догнала меня и посмотрела на меня. Теперь на ее лице не было этой веселой ухмылки; ее уши были прижаты к черепу, а вокруг карих глаз виднелись белые кольца. Она выглядела испуганной.

Наконец-то ворота.

Я сделал последний глубокий вдох и закричал:

— ОТКРОЙТЕ ВО ИМЯ ЛИИ ИЗ ГАЛЛИЕНА!

Древний механизм под воротами со скрежетом ожил, затем сменился глубоким рокотом. Ворота задрожали и начали открываться по своей скрытой траектории. Но медленно. Я боялся, что слишком медленно. Смогут ли ночные солдаты покинуть город, если мы проскользнем через ворота? У меня была идея, что они не смогут, что их свирепые голубые ауры погаснут, и они рассыплются... или растают, как Злая Ведьма Запада.

На дюйм.

Два.

Я мог видеть крошечный кусочек внешнего мира, где были волки, но не было сияющих синих людей и гнилых рук, торчащих из кладбищенской земли.

Я оглянулся и впервые по-настоящему увидел их: двадцать или больше мужчин с темно-бордовыми губами цвета засохшей крови и пергаментно-бледными лицами. Они были одеты в свободные брюки и рубашки, которые странно напоминали армейскую форму. Этот голубой свет хлестал из их глаз, проливался вниз, покрывая их. У них были черты лица, как у обычных людей, но они были прозрачными. Я мог мельком разглядеть черепа под ними.

Они неслись на нас, оставляя за собой маленькие всплески голубого света, которые тускнели и гасли, но я не думал, что они успеют вовремя. Это должно было быть очень близко, но я думал, что мы собираемся сбежать.

Три дюйма.

Четыре.

О Боже, это было так медленно.

Затем раздался звук старомодного пожарного звонка — ЛЯЗГ-А-ЛЯЗГ-А–ЛЯЗГ — и группа синих людей-скелетов расступилась, десять или дюжина налево, а остальные направо. По Галлиен-роуд мчался электромобиль, похожий на гигантский гольф-кар или приземистый автобус под открытым небом. Впереди, двигая какой-то рычаг управления взад-вперед, стоял мужчина (я намеренно использую это слово) с седеющими волосами, падающими по обе стороны его отвратительного полупрозрачного лица. Он был худым и высоким. Другие столпились позади него, их голубые ауры накладывались друг на друга и капали на мокрый тротуар, как странная кровь. Водитель целился прямо в меня, намереваясь прижать меня к воротам. В конце концов, я не мог проскочить сквозь щель... но моя собака смогла.

— Радар! Иди к Клаудии!

Она не пошевелилась, только в ужасе посмотрела на меня.

— Иди, Радар! Ради Бога, УХОДИ!

Я сбросил свой рюкзак, потому что его промокший вес замедлял меня. Револьвер мистера Боудича был у меня. Я не мог подстрелить из него достаточно ночных солдат, чтобы они не добрались до меня, и я не собирался отдавать им его. Я расстегнул пояс с кобурой с декоративными раковинами и швырнул ее в темноту. Если бы им нужен был 45-й калибр, им пришлось бы покинуть город-крепость, чтобы найти его. Затем я хлопнул Радара по заду, и сильно. Голубой свет омыл меня. Я знаю, что ты можешь смириться со смертью, потому что в тот момент я сделал это.

— ИДИ К КЛАУДИИ, ИДИ К ДОРЕ, ПРОСТО ИДИ!

Она бросила на меня последний обиженный взгляд – я никогда этого не забуду – и затем проскользнула в расширяющуюся щель.

Что-то ударило меня достаточно сильно, чтобы отбросить ко все еще движущимся воротам, но недостаточно сильно, чтобы разбить меня о них. Я увидел, как седовласый ночной солдат перегнулся через руль. Я видел его протянутые руки, кости пальцев, видневшиеся сквозь жир его светящейся кожи. Я видел вечную ухмылку его зубов и челюсти. Я видел голубые потоки какой-то ужасной оживляющей силы, хлынувшей из его глаз.

Теперь ворота были достаточно открыты для меня. Я увернулся от цепких пальцев твари и перекатился к отверстию. На мгновение я увидел Радара, стоящего в темноте в конце Кингдом-роуд и оглядывающегося назад. Надеясь. Я бросился к ней, вытянув руку. Затем эти ужасные пальцы сомкнулись на моем горле.

— Нет, малыш, — прошептал бессмертный ночной солдат. — Нет, я тебя поцелую. Ты пришел в «Лилию» без приглашения и останешься здесь.

Он наклонился ближе, ухмыляющийся череп под натянутой марлей бледной кожи. Ходячий скелет. Остальные начали приближаться. Один выкрикнул слово – я подумал, что это Элимар, комбинация Эмписа и Лилимар, – но теперь я знаю лучше. Ворота начали закрываться. Мертвая рука сжалась, перекрывая мне доступ воздуха.

Иди, Радар, иди и будь в безопасности, подумал я, и потерял сознание.

Глава двадцатая

Темница. Хейми. Время кормления. Верховный лорд. Допрос.

1

Радар пытается вернуться к новому хозяину, возвращается к воротам и подпрыгивает, ее передние лапы царапают вход. Затем она останавливается. Она получает приказ и убегает. Она чувствует, что может бежать всю ночь, но ей не придется этого делать, потому что есть безопасное место, если она сможет туда попасть.

Шлепок-шлепок.

Она скачет все дальше и дальше, низко пригибаясь к земле. Лунного света еще нет, и волки не воют, но она чувствует, что они рядом. Если появится лунный свет, они нападут, и она чувствует приближение лунного света. Если это произойдет, а они это сделают, она будет бороться. Они могут сокрушить ее, но она будет бороться до конца.

Шлепок-шлепок.

— Проснись, малышка!

Луны выскальзывают из распадающегося облака, меньшая в своей вечной погоне за большей, и воет первый волк. Но впереди красный фургон и приют, где они с Чарли провели ночь, когда она все еще была больна, и если она сможет добраться до него, то сможет проскользнуть внутрь, если дверь все еще открыта. Она думает, что он закрыл ее не до конца, но не уверена. Это было так давно! Если это так, она может встать на задние лапы и закрыть его лапами. Если это не так, она повернется к нему спиной и будет бороться до тех пор, пока больше не сможет бороться.

Шлепок-шлепок.

— Ты хочешь пропустить еще один прием пищи? Нет, нет!

Дверь приоткрыта. Радар проталкивается сквозь него и…

ПОЩЕЧИНА!

2

Это, наконец, разрушило сон, который мне снился, и я открыла глаза, увидев случайный, тусклый свет и кого-то, склонившегося надо мной. Его волосы спадали на плечи, и он был так бледен, что на мгновение я подумал, что это ночной солдат, который вел маленький электрический автобус. Я быстро села. Вспышка боли пронзила мою голову, за ней последовала волна головокружения. Я поднял кулаки. Глаза мужчины расширились, и он отшатнулся. И он был человеком, а не бледным существом, окруженным оболочкой голубого света, который лился из его глаз. Эти глаза были впалыми и выглядели как синяки, но это были человеческие глаза, а его волосы были темно-каштановыми, почти черными, а не седыми.

— Дай ему умереть, Хейми! — крикнул кто-то. — Ему, черт возьми, тридцать один! Они никогда не пойдут на шестьдесят четыре, те времена прошли! Еще один, и мы за это!

Хейми – если это было его имя – посмотрел в сторону голоса. Он ухмыльнулся, показав белые зубы на грязном лице. Он был похож на одинокого хорька.

— Просто пытаешься проверить мою душу, Эй! Делай добро другому, ты же знаешь! Слишком близко к концу, чтобы не думать о безвременье!

— Трахни себя и трахни свое безвременье, — сказал тот, кого звали Глаз. — Есть этот мир, потом фейерверк, и это все.

Я лежал на холодном, влажном камне. Через тощее плечо Хейми я мог видеть стену из блоков, из которых сочилась вода, с зарешеченным окном высоко наверху. Между прутьями ничего, кроме черноты. Я был в камере. «В заточении», — подумал я. Я не знал, откуда взялась эта фраза, даже не был уверен, что знаю, что она означает. Что я знал, так это то, что у меня ужасно болела голова, а у человека, который бил меня, чтобы разбудить, было такое мерзкое дыхание, как будто у него во рту умерло какое-то маленькое животное. О, и, похоже, я намочил штаны.

Хейми наклонился ко мне поближе. Я попыталась отступить, но за моей спиной было еще больше решеток.

— Ты выглядишь сильной, малышка. Обросший щетиной рот Хейми пощекотал мне ухо. Это было ужасно и почему-то жалко. — Ты будешь наказывать меня так же, как я наказывал тебя?

Я попытался спросить, где я нахожусь, но все, что выходило, были обрывки звука. Я облизнул губы. Они были сухими и опухшими.

— Хочу пить.

— Это я могу исправить.

Он поспешил к ведру в углу того, что, как я теперь не сомневался, было камерой... и Хейми был моим сокамерником. На нем были рваные штаны, доходившие до голеней, как у потерпевшего кораблекрушение в журнальной карикатуре. Его рубашка была едва ли не майкой. Его обнаженные руки мерцали в неверном свете. Они были жалко тонкими, но не выглядели серыми. При плохом освещении трудно было сказать наверняка.

— Ты чертов идиот! — Это был кто-то другой, не тот, кого Хейми назвал Глазом. — Зачем усугублять ситуацию? Повитуха уронила тебя на голову при рождении? Малыш едва дышал! Ты мог бы сесть ему на грудь и покончить с ним! Вернулся к тридцати, скользкий, как слюна!

Хейми не обратил на это внимания. Он взял жестяную кружку с полки над тем, что, как я предположил, было его лежаком, и окунул ее в ведро. Он поднес кружку ко мне, прижав ко дну один палец – такой же грязный, как и все остальное его тело.

— Дырка в дне, — сказал он.

Мне было все равно, потому что у воды не было шанса сильно просочиться. Я схватил кружку и проглотил залпом. Он смотрел на меня, но меня это тоже не волновало. Это был рай.

— Отсоси ему, пока ты этим занимаешься, почему бы тебе этого не сделать? — спросил другой голос. — Дай ему хорошенько отсосать, Хеймс, и он станет ловким, как хлыст для пони!

— Где я нахожусь?

Хейми снова наклонился вперед, желая сохранить конфиденциальность. Я испытывал отвращение к его дыханию, от него у меня еще сильнее разболелась голова, но я терпел, потому что должен был знать. Теперь, когда я немного пришел в себя и выполнил свою заветную мечту о Радар позади, я был удивлен, что не умер.

— Малин, — прошептал он. – Дип Малин. Десять... — Что-то, какое-то слово, которого я не знал. -...под дворцом.

— Двадцать! — крикнул Глаз. — И ты никогда больше не увидишь солнца, новенький! Никто из нас не увидит, так что привыкай к этому!

Я взял чашку у Хейми и прошел через камеру, чувствуя себя Радар — ее самой старой и слабой. Я наполнил ее, приложил палец к воде, сочащейся из маленького отверстия на дне, и снова выпил. Мальчик, который когда-то смотрел классические фильмы Тернера и заказывал их онлайн на Amazon, оказался в темнице. Невозможно спутать его ни с чем другим. Камеры тянулись по обе стороны сырого коридора. Газовые лампы торчали из стен между несколькими камерами, отбрасывая приглушенный голубовато-желтый свет. С высеченного в скале потолка капала вода. В центральном проходе были лужи. Напротив меня крупный парень, одетый во что-то похожее на остатки длинного нижнего белья, увидел, что я смотрю на него, и запрыгнул на решетку, тряся ее и издавая обезьяньи звуки. Грудь у него была голая, широкая и волосатая. У него было широкое лицо, низкий лоб, он был чертовски уродлив... но не было ни одного из тех ползучих уродств, которые я видел по пути в эту очаровательную обитель, и его голос был полностью настоящим и объяснимым.

— Добро пожаловать, новенький! — Это был Глаз... что, как я узнал позже, это было прозвище Йоты. — Добро пожаловать в ад! Когда придет Прекрасная... если она придет … Я думаю, что вырву твою печень и надену ее вместо шляпы. Первый раунд ты, второй раунд, кого бы они ни послали против меня! А до тех пор желаю вам приятного пребывания!

Дальше по коридору, возле окованной железом деревянной двери в конце, другой заключенный, на этот раз женщина, закричал:

— Тебе следовало остаться в Цитадели, малыш! — Затем, пониже: — И я тоже. Голодать было бы лучше.

Хейми прошел в угол камеры напротив ведра с водой, спустил штаны и присел на корточки над дырой в полу.

— У меня есть бады[199]. Возможно, это были полевые грибы.

— Что, прошел год с лишним с тех пор, как ты что-нибудь ел? — спросил Глаз. — У тебя есть бады, все в порядке, но грибы тут ни при чем.

Я закрыл глаза.

3

Время шло. Я не знаю, через сколько, но я начал приходить в себя. Я чувствовал запах грязи, сырости и газа из форсунок, которые придавали этому месту некоторое подобие света. Я слышал плеск падающей воды и движение заключенных, иногда разговаривающих друг с другом, а может быть, и сами с собой. Мой сокамерник сидел возле ведра с водой, угрюмо глядя на свои руки.

— Хейми?

Он поднял глаза.

— Что такое целые единицы?

Он фыркнул от смеха, затем скорчил гримасу и схватился за живот.

— Так и есть. Ты что, дурак? Ты что, упал с неба?

— Поверь, что да, упал.

— Сядь здесь, рядом со мной. — И когда я заколебался: — Нет, нет, никогда не беспокойся обо мне. Я не собираюсь щекотать тебе яйца, если ты об этом думаешь. Может быть, к тебе перескочит пара блох, вот и все. Я даже не мог окоченеть за последние полгода или около того. Плохие кишки сделают это.

Я сел рядом с ним, и он хлопнул меня по колену.

— Так-то лучше. Я не люблю говорить для всех этих ушей. Не то чтобы это имело значение, что они слышат, мы все рыбы в одном ведре, но я держу себя в руках – так меня учили. — Он вздохнул. -Беспокойство нисколько не помогает моим бедным кишкам, я могу вам это сказать. Видеть, как цифры растут, растут и растут? Противно! Двадцать пять... двадцать шесть... Теперь тридцать один. И они никогда не дойдут до шестидесяти четырех, в этом Эй прав. Когда-то мы, целые, были похожи на полный мешок сахара, но теперь мешок пуст, если не считать последних нескольких кристаллов.

Он сказал «кристаллы»? Или что-то еще? Моя головная боль пыталась вернуться, ноги болели от ходьбы, кручения педалей и бега, и я устал. Это было так, как будто меня каким-то образом вывернули.

Хейми испустил еще один вздох, который перешел в приступ кашля. Он держался за живот, пока боль не прошла.

— Флайт Киллер и его...— Какое-то странное слово, которое мой разум не мог перевести, что-то вроде руггамункаса. — ...продолжают, однако, трясти мешок. Не успокоится, пока не получит каждого из нас, блядь, до последнего. Но... шестьдесят четыре? Нет, нет. Это будет последняя Ярмарка, и я уйду одним из первых. Может быть, самый первый. Видите ли, он не силен. Получил бады, и еда ко мне не прилипает.

Он, казалось, помнил, что я был там, новый сокамерник.

— Но ты … Глаз видел, что ты был большим. И мог бы быть быстрым, если бы у тебя были силы.

Я подумал о том, чтобы сказать ему, что я не особенно быстр, но решил этого не делать. Пусть думает, что хочет.

— Он не боится тебя, ни на йоту не боится никого – за исключением, может быть, Красной Молли и ее сучки мамы, – но он тоже не хочет работать больше, чем нужно. Как тебя зовут?

— Чарли.

Понизив голос еще больше:

— И ты не знаешь, где находишься? По-настоящему и честно?

«В заточении», — подумал я.

— Ну, это тюрьма... темница... И я предполагаю, что она может быть под дворцом... но это почти все.

У меня не было намерения рассказывать ему, зачем я пришел, или кого я встретил по пути сюда. Теперь я приходил в себя, усталый или нет, и начинал мыслить здраво. Хейми мог бы быть подсажен ко мне. Полученную от меня информацию он мог бы обменять на привилегии. Дип–Малин не казался местом, где были привилегии — так сказать, в конце очереди, – но я не хотел рисковать. Может быть, им было бы наплевать на одну сбежавшую немецкую овчарку из Сентри, штат Иллинойс... но, с другой стороны, они могли бы.

— Ты не из Цитадели, не так ли?

Я покачал головой.

— Ты даже не знаешь, где это, не так ли?

— Не знаю.

— Зеленые острова? Деск? Может быть, один из тейво?

— Ни из одного из этих мест.

— Откуда ты, Чарли?

Я ничего не сказал.

— Не говори, — яростно прошептал Хейми. — Это правильно. Не говори никому из этих других, и я тоже не скажу. Если ты меня скажешь. С твоей стороны было бы мудро это сделать. Есть судьбы и похуже, чем Дип Малин, юноша. Ты можешь в это не поверить, но я знаю. Верховный лорд плох, но все, что я знаю о Флайт Киллере, еще хуже.

— Кто это – Флайт Киллер? А Верховный лорд, кто он такой?

— Верховный лорд — это то, что мы называем Келлин, вождь ночных солдат. Он сам привел тебя сюда. Я остался в углу. Эти его глаза...

За окованной железом дверью в нашем конце подземелья зазвонил приглушенный колокольчик.

— Перси! — закричал Йота. Он вскочил на брусья и снова начал их трясти. — Разве это не просто гребаное время! Иди сюда, Перси, мой старый приятель, и давай посмотрим, что осталось от твоего лица!

Послышался звук отодвигаемых засовов – я насчитал четыре – и дверь открылась. Сначала появилась тележка, почти такая же, какую толкают в супермаркете, но сделанная из дерева. За ней стоял серый человек, лицо которого, казалось, растаяло. У него остался только один глаз. Его нос едва выступал из куска плоти. Его рот был запечатан, за исключением каплевидного отверстия с левой стороны. Его пальцы так расплавились, что руки стали похожи на ласты. На нем были мешковатые брюки и мешковатый топ, похожий на блузку. На шее у него висел колокольчик на сыромятной петле.

Он остановился у самой двери, схватил звонок и потряс его. В то же время он оглядывался назад и вперед своим единственным глазом.

— Хак! Хак! Хак, о, астарды! — По сравнению с этим парнем Дора звучала как Лоуренс Оливье[200], изрекающий Шекспира.

Хейми схватил меня за плечо и оттащил назад. Напротив нас Эй тоже отступил назад. Все заключенные отступили. Перси продолжал звонить в колокольчик, пока не убедился, что мы достаточно далеко от решетки, чтобы схватить его было невозможно, хотя я не видел никаких причин, по которым кто-то мог бы это сделать; он был похож на попечителя в тюремном фильме, а попечители не носят ключей.

Камера, в которой находились мы с Хейми, была ближе всего к нему. Перси полез в свою тележку, достал два больших куска мяса и бросил их через решетку. Я поймал свой на лету. Хейми схватился за свой, но промахнулся, и он шлепнулся на пол.

Теперь заключенные кричали на него. Один из них – позже я узнал, что это был Фремми – поинтересовался, сняли ли с задницы Перси кожу, и если да, то нужно ли ему срать изо рта. Они звучали, как львы в зоопарке во время кормления. Только это было не совсем так. Они походили на гиен. Это были не львы, за возможным исключением Йоты.

Перси медленно катил свою тележку по коридору между камерами, шлепая сандалиями (пальцы его ног тоже были склеены), разбрасывая мясо направо и налево. Он хорошо прицеливался, одним глазом или нет; ни один кусочек мяса не попал в решетку и не упал в стоячую воду коридора.

Я поднес кусок к носу и понюхал. Наверное, я все еще был в режиме сказки, потому что ожидал чего-то гнилого и противного, может быть, даже кишащего личинками, но это был кусок бифштекса, который мог быть куплен на рынке Сентри Хай-Ви, хотя и без гигиенической пластиковой упаковки. Он едва коснулся огня (я вспомнил, как мой отец заказал стейк в ресторане и велел официанту просто пропустить его через теплое помещение), но запаха было достаточно, чтобы у меня во рту потекла слюна, а в животе заурчало. Последний раз я по-настоящему ел в деревянном доме Клаудии.

Напротив меня Ай сидел на своем тюфяке, скрестив ноги, и грыз стейк. Красный сок стекал по спутанной бороде. Он заметил, что я смотрю на него, и ухмыльнулся.

— Давай, малыш, ешь, пока у тебя есть зубы. Я мог бы их выбить прямо сейчас.

Я поел. Стейк был жестким. Стейк был восхитительным. Каждый кусочек заставлял меня жаждать следующего.

Перси добрался до последней пары камер. Он бросил в них мясо и начал пятиться тем же путем, которым пришел, одной рукой звеня в колокольчик, другой таща тележку и крича: «Хак! Хак!» Что, как я предполагал, было возвращением, возвращением. Никто, казалось, не был заинтересован в том, чтобы окликать его сейчас, не говоря уже о том, чтобы торопить его. Отовсюду доносились звуки причмокивания и чавканья.

Я съел все, кроме кольца сала и хрящей, потом съел и их тоже. Хейми тем временем откусил несколько кусочков стейка, а затем улегся на свой тюфяк, держа его на костлявом колене. Он смотрел на него с озадаченным выражением лица, как будто удивляясь, зачем он ему нужен. Он заметил, что я смотрю, и протянул кусок мне.

— Ты хочешь этого? Эта еда не нравится мне, и я не люблю такую еду. Раньше, когда я работал на лесопилке, я выбирал лучшие куски еды до того, как съел те грибы. Съешь не тот сорт, и они поджарят тебе кишки. Вот это и случилось со мной.

Я хотел этот кусок, мой желудок все еще урчал, но у меня осталось достаточно самообладания, чтобы спросить, уверен ли он. Он сказал, что да. Я забрал мясо быстро на случай, если он передумает.

Перси остановился возле нашей камеры. Он указал на меня одной из своих расплавленных рук.

— Черт возьми, ооо, эээ, ооо.

— Я не понимаю, — сказал я с набитым в основном сырым стейком ртом, но Перси просто снова начал пятиться, пока не оказался за дверью. Он еще раз позвонил в колокольчик, затем щелкнул затворами: один, два, три и четыре.

— Он сказал, что Келлин хочет тебя видеть, — сказал Хейми. — Я не удивлен. Ты цел, но ты не такой, как мы. Даже твой акцент не... — Он замолчал, и его глаза расширились, когда его осенила какая-то идея. — Скажи ему, что ты из Уллума! Это сработает! Далеко к северу от Цитадели!

— Что такое Уллум? — спросил я.

— Религиозные секты! Они звучат не так, как другие! Скажи им, что ты уклонился от яда!

— Я не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь.

— Хейми, не говори того, чего не знаешь! — крикнул кто-то. — Ты вунатик!

— Заткнись, Тупица! — воскликнул Хейми. — Этот парнишка собирается меня разозлить!

На другом конце коридора Эй встал и ухватился за прутья блестящими от жира пальцами. Он улыбался.

— Может, ты и не сумасшедший, но никто не собирается защищать тебя, Хейми. Ни для кого из нас нет защиты.

4

Для меня не было никакого лежака. Я подумывал о том, чтобы отнять его у Хейми – он никак не мог меня помешать – а потом задался вопросом, о чем, черт возьми, я думал... или кем становился. Я уже съел его еду, но, по крайней мере, ее он мне предложил. Кроме того, влажный каменный пол не был препятствием для сна, если я захочу спать. Я пришел в себя не так давно, и после того, как был без сознания Бог знает сколько времени, но меня охватила сильная усталость. Я попил из ведра, затем лег на то, что, как я предполагал, было моей частью камеры.

В следующем были двое мужчин: Фремми и Стакс. Они были молоды и выглядели сильными. Не большими, как Йота, но сильными.

Фремми:

— Малышка пошла подремать?

Стукс:

— Все тии-красные вышли?

Эббот и Костелло из Дип Малина, подумал я. И в ближайшей соседней камере, насколько, черт возьми, мне может повезти?

— Не обращай на них внимания, Чарли, — сказал Хейми. — Ты спи. У всех это отнимают после того, как с ними разбираются ночные солдаты. Они высасывают это из тебя. Они сосут твой … Я не знаю...

— Жизненная сила? – спросил я. Я чувствовал себя так, словно мои веки окунули в цемент.

— Вот именно! Это именно то, что это такое, и именно так они это делают! И это был сам Келлин, который принес тебя сюда. Ты должно быть силен, иначе этот ублюдок поджарил бы тебя, как яйцо. Я видел, как это происходит, о да, видел!

Я попытался спросить его, как долго он здесь, но смог только пробормотать. Я проваливался в сон. Я подумал о спиральных ступенях, которые привели меня сюда, и мне показалось, что я снова бегу по ним в погоне за Радар.

«Берегись тараканов, — подумал я. – И летучих мышей».

— Уллум, к северу от Цитадели! — Хейми склонился надо мной, как и тогда, когда я впервые очнулся в этой дыре. — Не забывай! И ты обещал меня наказать, не забывай и об этом!

Я не мог припомнить, чтобы обещал ему что-то подобное, но прежде, чем я успел это сказать, я забылся.

5

Я проснулся от того, что Хейми тряс меня. Что было лучше, чем пощечина. Мое похмелье прошло. Так оно и было, и как мой отец переносил их утро за утром во время своих пьянств, было выше моего понимания. Мое левое плечо пульсировало; вероятно, я растянул его, когда падал с пьедестала, все прочее болело гораздо меньше.

— Что … как долго я был…

— На ноги! Это они! Осторожнее с гибкими хлыстами!

Я встал. Дверь в нашем конце коридора открылась и наполнилась голубым светом. В дверь вошли трое ночных солдат, высокие и бледные в своих аурах, скелеты внутри их тел появлялись и исчезали, как тени от ставен в день, когда по небу мчатся облака. В руках они держали длинные палки, похожие на старомодные автомобильные антенны.

— Вверх! — крикнул один из них. — Вставай, время играть!

Двое из них шли впереди третьего, раскинув руки, как проповедники, приглашающие прихожан на богослужение. Когда они шли по коридору, двери камер с визгом распахнулись, осыпая их дождем хлопьев ржавчины. Третий остановился и указал на меня.

— Только не ты.

Тридцать заключенных вышли в коридор. Хейми одарил меня отчаянной ухмылкой, уходя, отпрянув от неподвижной ауры ночного солдата. Глаз ухмыльнулся, поднял обе руки, описал круги большими и указательными пальцами, затем указал на меня средними. Не совсем то же самое, что американская птица[201], но я был уверен, что это означало то же самое. Когда заключенные последовали за первой парой ночных солдат по коридору, я увидел, что двое из них были женщинами, а двое — чернокожими. Один из чернокожих был даже крупнее Йоты, с широкими плечами и широким задом профессионального футболиста, но он шел медленно, опустив голову, и прежде, чем он прошел через дверь в конце тюремного блока, я увидел, как он пошатнулся. Это был Домми. Женщин звали Джая и Эрис.

Ожидающий ночной солдат протянул ко мне бледный палец и согнул его. Его лицо было суровым, но под ним, появляясь и исчезая, его череп сверкал своей вечной ухмылкой. Он сделал мне жест своей палкой, чтобы я шел впереди него к двери. Прежде чем я успел пройти через дверь, он сказал:

— Подожди, — а затем: — Черт.

Я остановился. Справа от нас один из газовых светильников выпал из стены. Он косо свисал с металлической шланги под отверстием, похожим на зияющий рот, все еще пылая и покрывая сажей один из каменных блоков. Когда он вставил его обратно, его аура коснулась меня. Я почувствовал, как все мои мышцы ослабли, и понял, почему Хейми так старался избежать этого синего сияния. Это было все равно, что получить удар током от оборванного шнура лампы. Я отступил в сторону.

-Стойте, черт бы тебя побрал, стой, я говорю!

Ночной солдат схватил светильник, который, казалось, было сделано из латуни. Должно быть, было жарче, чем в аду, но он не выказывал никакой боли. Он засунул светильник обратно в отверстие. Светильник на мгновение осталось на месте, затем снова выпал.

— Черт!

Волна нереальности захлестнула меня. Я был заключен в темницу, меня вело Бог знает куда неживое существо, которое было очень похоже на фигурку Скелета, которая была у меня, когда я был маленьким ... и это существо выполняло то, что, по сути, было домашней работой.

Он снова схватил светильник и накрыл пламя ладонью, загасив его. Он бросил потухший светильник к стене, где тот издал негромкий звенящий звук.

— Иди! Иди, черт бы тебя побрал!

Он ударил меня по больному плечу своей гибкой палкой. Меня обожгло как огнем. Быть выпоротым было одновременно унизительно и приводило в ярость, но это было лучше, чем изнуряющая слабость, которую я почувствовал, когда его аура коснулась меня.

Я пошел дальше.

6

Он последовал за мной по длинному каменному коридору, близко, но не настолько, чтобы его аура коснулась меня. Мы прошли мимо голландской двери[202], верхняя часть которой была приоткрыта, чтобы выпустить запах готовящихся вкусных блюд. Я видел, как мимо проходили мужчина и женщина, один нес пару ведер, другой — дымящийся деревянный поднос. Они были одеты в белое, но их кожа была серой, а лица осунулись.

— Иди! — Гибкая палка снова опустилась, на этот раз на другое плечо.

— Вам не обязательно меня бить, сэр. Я не лошадь.

— Нет. — Его голос был странным. Как будто его голосовые связки были полны насекомых. -Ты моя лошадь. Будь благодарен, что я не заставляю тебя скакать галопом!

Мы прошли мимо помещения, заполненного инструментами, названия которых я хотел бы не знать, но знал: дыба, Железная Дева, паук, носилки. На дощатом полу были темные пятна. Крыса размером со щенка стояла на задних лапах рядом с вешалкой и ухмылялась мне.

Господи, подумал я. Христос и дорогой всемогущий Бог.

— Радуешься, что ты цел, а? — спросил мой надзиратель. — Давай посмотрим, насколько ты будешь благодарен, когда начнется Ярмарка.

— Что это? — спросил я.

Вместо ответа я получил еще один удар гибкой палкой, на этот раз по задней части шеи. Когда я положил туда руку, она оказалась измазанной кровью.

— Налево, малыш, налево! Не сомневайтесь, она не заперта.

Я открыл дверь слева от себя и начал подниматься по крутой и узкой лестнице, которая, казалось, тянулась бесконечно. Я насчитал четыреста ступней, прежде чем сбился со счета. Мои ноги снова начали болеть, а узкий порез, оставленный гибкой палкой на затылке, горел.

— Притормози, малышка. Лучше не отставай, если не хочешь почувствовать холодный огонь.

Если он говорил об ауре, которая окружала его, я определенно не хотел ее чувствовать. Я продолжал карабкаться, и как раз в тот момент, когда я почувствовал, что мои бедра вот-вот сведет судорога и они откажутся нести меня дальше, мы достигли двери наверху. К тому времени я уже задыхался. То, что было позади меня даже не участило дыхания. В конце концов, он был мертв.

Этот коридор был шире, увешанный бархатными гобеленами красного, фиолетового и синего цветов. Газовые форсунки были заключены в тонкие стеклянные дымоходы. «Это жилое крыло», -подумал я. Мы проходили мимо маленьких ниш, которые по большей части были пусты, и я подумал, не стояли ли в них когда-то скульптуры бабочек. В нескольких стояли мраморные фигуры обнаженных женщин и мужчин, а в одной было чрезвычайно ужасное существо с облаком щупалец, закрывавших его голову. Это навело меня на мысль о Дженни Шустер, которая познакомила меня с любимым домашним монстром Х.П. Лавкрафта, Ктулху, также известным как Тот, Кто Ждет внизу.

Мы, должно быть, прошли полмили по этому богато обставленному коридору. Ближе к концу мы прошли мимо зеркал в золотых рамах, обращенных друг к другу, что делало мое отражение бесконечным. Я увидел, что мое лицо и волосы были грязными после моих последних безумных часов, когда я пытался сбежать из Лилимара. На моей шее была кровь. И я, казалось, был один. Мой ночной страж-солдат не отбрасывал никакого отражения. Там, где он должен был быть, была только слабая голубая дымка... и гибкая палка, казалось, плывущая сама по себе. Я огляделся, чтобы убедиться, что он все еще там, и палка опустилась на меня, найдя то же самое место на задней части моей шеи. Ожог был мгновенным.

— Иди! Иди, черт бы тебя побрал!

Я пошел дальше. Коридор заканчивался массивной дверью, похожей на массивное красное дерево, окаймленное позолотой. Ночной солдат постучал по моей руке своей ненавистной палкой, затем постучал в дверь. Я понял намек и постучал. Гибкая палка опустилась, разрезав мою рубашку на плече.

— Сильнее!

Я постучал по нему тыльной стороной кулака. Кровь стекала по моему предплечью и задней части шеи. Пот, смешанный с ним, обжигал. Я подумал про себя: я не знаю, сможешь ли ты умереть, ты, жалкий синий ублюдок, но если сможешь, и, если у меня будет шанс, я убью твою задницу.

Дверь открылась, и на пороге появился Келлин, также известный как Верховный лорд. Одетый, помимо всего прочего, в красный бархатный смокинг.

7

Нереальность снова нахлынула на меня. Существо, которое схватило меня за несколько секунд до того, как я смог бы совершить побег, выглядело как что-то из комикса ужасов старой школы – наполовину вампир, наполовину скелет, наполовину Ходячий мертвец-зомби. Теперь седые волосы, которые свисали клочьями вокруг его бледных щек, были аккуратно зачесаны назад с лица пожилого человека, но, казалось, в расцвете румяного здоровья. Его губы были полными. Его глаза, окруженные мягкими морщинками от улыбки, смотрели из-под пышных неухоженных седых бровей. Он напомнил мне кого-то, но я не могла вспомнить кого.

— А, — сказал он и улыбнулся. — Наш новый гость. Входите, пожалуйста. Аарон, ты можешь идти.

Ночной солдат, который привел меня – Аарон – колебался. Келлин добродушно махнул ему рукой. Он слегка поклонился, отступил назад и закрыл дверь.

Я огляделся. Мы находились в фойе, обшитом деревянными панелями. За ней была гостиная, которая напомнила мне джентльменский клуб из рассказа о Шерлоке Холмсе: стены, обшитые богатыми панелями, стулья с высокими спинками, длинный диван, обитый темно-синим бархатом. Полдюжины ламп отбрасывали мягкий свет, и я не думаю, что они работают на газе. По крайней мере, в этой части дворца, казалось, было электричество. И, конечно же, был автомобиль, который указывал путь отряду ночных солдат. Тот, на котором ехал этот тип.

— Пойдем, гость.

Он повернулся ко мне спиной, по-видимому, не боясь, что я нападу на него. Он провел меня в гостиную, настолько непохожую на сырую камеру, в которой я проснулся, что третья волна нереальности захлестнула меня. Может быть, он не боялся, потому что у него были глаза на затылке, выглядывающие из-под тщательно причесанных (и довольно густых) седых волос до воротника. Меня бы это не удивило. К этому времени меня уже ничто не удивляло.

Два кресла джентльменского клуба стояли друг напротив друга над маленьким столиком с выложенной плиткой поверхностью, на которой был изображен гарцующий единорог. На заднице единорога стоял маленький поднос с чайником, сахарницей размером с пузырек (я надеялась, что это был сахар, а не белый мышьяк), крошечными ложечками и двумя чашками с розочками по краям.

— Садись, садись. Чаю?

— Да, пожалуйста.

— Сахар? Боюсь, здесь нет масла. У меня от этого несварение желудка. На самом деле, гость, от еды у меня несварение желудка.

Он налил сначала мне, потом себе. Я опрокинула половину крошечного флакончика в свою чашку, сдерживаясь, чтобы не вылить все это в себя; мне вдруг захотелось сладкого. Я поднес его ко рту, затем заколебался.

— Вы думаете о яде? — спросил я. Келлин продолжал улыбаться. — Если бы это было моим желанием, я мог бы приказать это внизу, в Малине. Или избавиться от тебя бесчисленным множеством других способов.

Я думал о яде, это правда, но не это заставило меня колебаться. Цветы, обрамлявшие чашку, в конце концов, были не розами. Это были маки, которые заставили меня вспомнить Дору. Я всем сердцем надеялся, что Радар найдет свой путь обратно к этой добросердечной женщине. Я знал, что шансы невелики, но вы же знаете, что говорят о надежде: это то, что связано с перьями. Оно может летать даже для тех, кто находится в заключении. Может быть, специально для них.

Я поднял свою чашку за Келлина.

— Долгих дней и приятных ночей. — Я выпил. Это было сладко и вкусно.

— Какой интересный тост. Я никогда не слышал этого раньше.

— Я научился этому у своего отца. — Это было правдой. Я думал, что много что еще, что я мог бы сказать в этой богато обставленной комнате, и это было так. Я мог сказать, что прочитал об этом в какой-то книге, но я не стал это говорить. Может быть, тот человек, которым я должен был быть, не умел читать.

— Я не могу продолжать называть тебя гостем. Как тебя зовут?

— Чарли.

Я думал, он спросит мою фамилию, но он этого не сделал.

— Чарли? Чарли. — Казалось, он попробовал его на вкус. — Я никогда не слышал такого имени. Он ждал, пока я объясню свое экзотическое имя – которое было обычным, как грязь, там, откуда я родом, – и когда я этого не сделал, он спросил, откуда я родом. — Потому что твой акцент непривычен для моего уха.

— Уллум, — сказал я.

— Ах! Значит, так далеко? Так далеко?

— Если ты так говоришь.

Он нахмурился, и я поняла две вещи. Во-первых, он был на самом деле таким же бледным, как всегда. Румянец на его щеках и губах был вызван макияжем. Другое дело, что человеком, которого он мне напоминал, был Дональд Сазерленд[203], которого я видел, как он волшебным образом взрослел в огромном количестве классических фильмов Тернера, от «М*А*С*Х» до «Голодных игр». И еще кое-что: голубая аура все еще была на нем, хотя и слабая. Тонкий прозрачный завиток глубоко в каждой ноздре; едва заметное покалывание в нижней дуге каждого глаза.

— Разве это вежливо – прятаться в Уллуме, Чарли? Может быть, даже в знак уважения? Скажи мне.

— Извини, — сказал я и допил свой чай. На дне чашки осталась небольшая сахарная пленка. Мне пришлось сдержаться, чтобы не засунуть туда один грязный палец и не вытереть его. — Мне многое кажется странным. Ты странный.

— Конечно, конечно. Еще чаю? Угощайтесь и не жалейте сахара. Я-то этим не пользуюсь, но вижу, что ты хочешь еще. Я вижу очень многое. Некоторые, к своему сожалению, узнают об этом.

Я не знал, как долго чайник стоял на столе до моего прихода, но чай все еще был горячим и слегка дымился. Может быть, боагодаря магии. Мне было все равно. Я устал от магии. Я просто хотел забрать свою собаку и вернуться домой. Кроме … там была русалка. Это было неправильно. И ненавистно. Ненавистно убивать красоту.

— Почему ты ушел из Уллума, Чарли?

В этом вопросе была ловушка. Благодаря Хейми я думал, что смогу избежать этого.

— Не хотел умирать.

— А?

— Избежал яда.

— Я бы сказал, очень мудро с твоей стороны. Глупо было приходить сюда. Ты бы так не сказал?

— Я почти выбрался, — сказал я и подумал о другом изречении моего отца: «Почти считается только в подковах». Каждый из вопросов Келлина казался мне еще одной фугасной миной, которую я должен был обойти или подорваться.

— Сколько других, как ты говорите, «избежали яда»? И все ли они были целыми?

Я пожал плечами. Келлин нахмурился и со стуком поставил чашку (он едва притронулся к чаю).

— Не будь дерзким со мной, Чарли. Это было бы неразумно.

— Я не знаю, сколько их. — Это был самый безопасный ответ, который я мог дать, учитывая, что единственное, что я знал о целых, — это то, что они не седеют, не теряют голоса и, предположительно, не умирают, когда их внутренности расплавляются, а дыхательные трубки закрываются. Черт, я даже не знал этого наверняка.

— Мой лорд Флайт Киллер становится нетерпеливым к тридцати двум годам, он очень мудр, но в этом отношении немного ребенок. — Келлин поднял палец. Ноготь был длинным как гвоздь и выглядел страшно. — Дело в том, Чарли, что он еще не знает, что у меня тридцать один. Это значит, что я могу сбежать с тобой, если захочу. Так что будьте очень осторожны и правдиво отвечайте на мои вопросы.

Я кивнула, надеясь, что выгляжу испуганным. Я действительно был испуган, и я намеревался быть очень осторожным. Что касается правдивых ответов на вопросы этого монстра... нет.

— В конце все было довольно запутано, — сказал я. Я подумал о массовых отравлениях в Джонстауне[204]. Я надеялся, что в Уллуме было так же. Наверное, это звучит грубо, но я был почти уверен, что моя жизнь была поставлена на карту в этой приятной, хорошо освещенной комнате. На самом деле я это знал.

— Я полагаю, что так оно и было. Они пытались молиться, чтобы прогнать серость, и когда это не сработало … чему ты улыбаешься? Тебе это показалось забавным?

Я не мог сказать ему, что в моем мире есть христиане–фундаменталисты – которые, держу пари, были намного дальше, чем Уллум, — которые верили, что могут молиться, чтобы геи ушли.

— Это было глупо. Я нахожу глупость забавной.

На это он действительно ухмыльнулся, и я увидел голубой огонь, затаившийся между его зубами. «Какие у тебя большие зубы, Келлин», — подумал я.

— Это трудно. Тяжело, не так ли? Мы это еще посмотрим.

Я ничего не сказал.

— Итак, ты ушел до того, как они смогли влить тебе в глотку свой коктейль из паслена.

Это было не то, что он сказал... но мой разум мгновенно распознал смысл того, что он сказал, и сделал замену.

— Да.

— Ты и твоя собака.

Я сказал:

— Они бы убили и ее тоже. — И ждал, что он скажет: ты не из Уллума, там нет собак, ты все выдумываешь на ходу.

Вместо этого он кивнул.

— Да, они, вероятно, так бы и сделали. Мне сказали, что они убили лошадей, коров и овец.

Он задумчиво посмотрел в свою чашку, затем вскинул голову. Его глаза стали голубыми и блестящими. По его морщинистым щекам стекали исчезающие электрические слезы, и на мгновение я увидел, как под его кожей мерцают кости.

— Почему сюда? Зачем пришел сюда, в «Лилию»? Ответь мне правдиво, или я сверну твою гребаную голову на твоей гребаной шее! Ты умрешь, уставившись на дверь, через которую тебе не повезло войти!

Я надеялся, что правда поможет мне сохранить голову на прежнем месте хотя бы немного дольше.

— Она была старой, и ходили истории о каменном круге, который... — Я покрутил одним из своих пальцев в воздухе. — Это могло бы снова сделать ее молодой.

— И это сработало?

Он знал, что так оно и было. Если он не видел, как она бежала, прежде чем он прорвался сквозь отряд ночных солдат в своем маленьком электромобиле, то остальные видели.

— Так и было.

— Тебе повезло. Солнечные часы опасны. Я думал, что убийство Эльзы в ее бассейне может положить конец их силе, но старая магия упряма.

Эльза. Так вот как звали Ариэль в этом мире.

— Я мог бы послать кого-нибудь из серых, чтобы разбить это санями, но Флайт Киллер должен был бы одобрить, а пока он этого не сделал. Петра, я полагаю, шепчет ему на ухо. Ей нравятся эти старые солнечные часы. Ты знаешь, что делает магия, Чарли?

Я думал, что это делает все возможное – например, позволяет несчастным паломникам, таким как я, посещать другие миры, – но я покачал головой.

— Это дает людям надежду, а надежда опасна. Ты бы так не сказал?

Я подумывал сказать, что надежда — это то, что связано с перьями, но решил оставить это при себе.

— Я не знаю, сэр.

Он улыбнулся, и всего на мгновение я отчетливо увидела, как его обнаженная челюсть блеснула под губами.

— Но я знаю. Действительно, я это делаю. Что еще, как не надежда на некую счастливую загробную жизнь, заставило тех, кто живет в вашей несчастной провинции, отравить себя и своих животных, когда их молитв было недостаточно, чтобы вернуть серость? У тебя, однако, были земные надежды, и поэтому ты бежал. Теперь ты здесь, и это место, где умирает всякая надежда для таких, как ты. Если ты не веришь в это сейчас, то поверишь. Как ты прошел мимо Ханы?

— Я подождал, а потом воспользовался своим шансом.

— Храбрый, а также жесткий! Мой! — Он наклонился вперед, и я почувствовал его запах: аромат старой гнили. — Это была не просто собака, ради которой ты бросил вызов Лилимару, не так ли? -Он поднял одну руку, показывая этот длинный ноготь. — Скажи мне правду, или я перережу тебе горло.

Я выпалил:

— Золото.

Келлин махнул рукой, останавливая его.

— В Лилии повсюду золото. Трон, на котором сидит Хана, пукает и дремлет, сделан из него.

— Однако я не смог бы с таким же успехом нести трон, не так ли, сэр?

Это заставило его рассмеяться. Это был ужасный звук, похожий на стук сухих костей. Он остановился так же резко, как и начал.

— Я слышал... Истории, возможно, были неверными... что там были маленькие золотые шарики...

— В казначействе, конечно. Но ты никогда не видел их сам?

— Нет.

— Никогда не приходил на игры и не таращился на них через стекло?

— Нет. — Здесь опасная почва, потому что у меня было лишь смутное представление о том, что он может иметь в виду. Или если это была ловушка.

— А как насчет Темного Колодца? Об этом рассказывают даже в Уллуме?

— Ну... да. — Я вспотел. Если этот допрос продлится еще долго, я наступлю на одну из этих мин. Я знал это.

— Но ты повернул назад после солнечных часов. Почему ты это сделал, Чарли?

— Я хотел выбраться до темноты. — Я выпрямился и попытался придать своему лицу и голосу немного вызова. — У меня почти получилось.

Он снова улыбнулся. Под иллюзией кожи его череп ухмыльнулся. Был ли он – и другие – когда-либо людьми? Я предполагал, что так оно и было.

— В этом слове есть боль, ты согласен? Такая боль в каждом почти. — Он постучал по своим накрашенным губам своим отвратительно длинным ногтем, изучая меня. — Ты мне безразличен, Чарли, и я тебе не верю. Нет, вовсе нет. Меня так и подмывает отправить тебя на Пояса, только Флайт Киллер этого бы не одобрил. Он хочет тридцать два, а с тобой в Малине нам не хватает всего одного. Так что возвращайся к Малин, можешь идти.

Он повысил голос до крика, такого неестественно громкого, что мне захотелось заткнуть уши, и на мгновение над красным бархатным смокингом остался только череп, окутанный голубым пламенем. — ААРОН!

Дверь открылась, и Аарон вернулся.

— Да, милорд.

— Отведи его обратно, но по дороге покажи ему Бельтс[205]. Я хочу, чтобы Чарли увидел, что его удел в Малине — не худший удел во дворце, где когда-то правил король Ян, да будет скоро забыто его имя. А Чарли?

— Да?

— Надеюсь, тебе понравился твой визит и мой чай с сахаром. На этот раз иллюзия его лица ухмыльнулась вместе с черепом, который был реальностью. — Потому что у тебя больше никогда не будет такого удовольствия. Ты думаешь, что ты умный, но я вижу тебя насквозь. Ты думаешь, что ты упорен, но ты смягчишься. Возьми его.

Аарон поднял свою гибкую палку, но отошел в сторону, чтобы мне не пришлось прикасаться к его изнуряющей ауре. Когда я подошел к двери, как раз когда побег из этой ужасной комнаты был уже близок, Келлин сказал:

— О боже, я чуть не забыл. Вернись, пожалуйста, Чарли.

Я смотрел достаточно повторов «Коломбо»[206] с моим отцом по воскресеньям днем, чтобы знать трюк с «Еще одним вопросом», но я все равно чувствовал тошнотворный страх.

Я вернулся и встал рядом со стулом, на котором сидел. Келлин открыл маленький ящичек чайного столика и что-то достал оттуда. Это был бумажник... но не мой бумажник. Мой был «кордован лорд Бакстон», подаренный мне отцом на день рождения, когда мне исполнилось четырнадцать. Этот был вялым, черным и потертым.

— Что это? Просто любопытно.

— Я не знаю.

Но как только мой первоначальный шок прошел, я поняла, что да. Я вспомнил, как Дора дала мне жетоны на кожаную обувь, а затем жестом попросила меня снять рюкзак, чтобы мне не пришлось нести его к Лии. Я открыл пачку и положил бумажник в задний карман, просто автоматически. Не думая об этом. И не смотрел тоже. Я смотрел на Радар, задаваясь вопросом, будет ли с ней все в порядке, если я оставлю ее с Дорой, и все это время вместо своего бумажника я носил бумажник Кристофера Полли.

— Я нашел его и поднял. Подумал, что это может быть что-то ценное. Сунул его в карман и забыл о нем.

Он открыл бумажник и вытащил единственные деньги, которые были при Полли, – десятидолларовую купюру.

— Это могут быть деньги, но я никогда не видел ничего подобного.

Александр Гамильтон[207] выглядел так, словно мог бы быть одним из целого народа Эмписа, может быть, даже членом королевской семьи, но на банкноте не было ни одного понятного слова, только запутанная тарабарщина, от которой у меня чуть не вылезли глаза. И вместо цифры 10 в углах были символы: «Вы знаете, что это такое?»

Я покачал головой. Слова и цифры на купюре, по-видимому, не поддавались переводу ни на английский, ни на имперский, а попали в какую-то лингвистическую пустошь.

Затем он достал просроченные водительские права Полли. Его имя можно было прочитать; все остальное представляло собой массу рун, разбитых случайной узнаваемой буквой.

— Кто такой этот Полли и что это за фотография? Я никогда не видел ничего подобного.

— Я не знаю. — Кое-что я знал: выбросить свой рюкзак, чтобы я мог бежать быстрее, было фантастической удачей. В нем был мой собственный бумажник, и мой телефон – я уверен, что это заинтересовало бы его намного больше – и указания, которые я набросал по команде Клаудии. Я сомневался, что слова на этом листе были бы рунической тарабарщиной, как на десятидолларовой банкноте или на DL[208] Полли. Нет, они были бы написаны на эмписарском.

— Я тебе не верю, Чарли.

— Это правда, — прохрипел я. — Я нашел его в канаве у дороги.

— А эти? — Он указал на мои грязные кроссовки. — В канаве? Рядом с дорогой?

— Да. С этим. — я указал на бумажник, затем подождал, пока он достанет револьвер мистера Боудича. Как насчет этого, Чарли? Мы нашли его в высокой траве за главными воротами. Я был почти уверен, что это должно было произойти.

Но этого не произошло. Вместо того чтобы достать револьвер, как фокусник, вытаскивающий кролика из шляпы, Келлин швырнул бумажник через всю комнату.

— Уберите его! — крикнул он Аарону. — Он грязный! Его грязь на моем ковре, на моем стуле, даже на чашке, которую он использовал! Уберите эту лживую мразь из моей каюты!

Я был очень рад убраться.

Глава двадцать первая

Бельтс. Иннамин. Ни пятнышка Серого. Дни в подземелье.

1

Вместо того, чтобы вернуться тем же путем, которым мы пришли, Аарон направил меня вниз по трем разным лестничным пролетам, идя позади меня и время от времени постукивая меня своей гибкой палкой. Я чувствовала себя коровой, которую загоняют в загон, что было уродливо и унизительно, но, по крайней мере, я не чувствовала, что меня везут на бойню. В конце концов, я был номером тридцать один и, следовательно, ценным. Я не знал почему, но у меня забрезжила идея. Тридцать один — простое число, делящееся только на единицу и само по себе. Тридцать два, хотя … это было делимо на всем пути вниз.

По пути мы миновали множество дверей, большинство из которых были закрыты, некоторые либо открыты, либо стояли приоткрытыми. Я никого не слышал в этих комнатах. Чувство, которое я испытал во время нашего путешествия, было чувством заброшенности и ветхости. Там были ночные солдаты, но у меня была идея, что в остальном дворец был не очень населен. Я понятия не имел, куда мы направляемся, но наконец я начал слышать звук громко стучащего оборудования и равномерный стук барабана, похожий на сердцебиение. К тому времени я был почти уверен, что мы были даже глубже, чем Дип Малин. Газовые форсунки на стенах расходились все дальше друг от друга, и многие из них потухли. К тому времени, когда мы достигли конца третьей лестницы – к тому времени барабан был очень громким, а механизмы еще громче – большую часть света обеспечивала голубая аура Аарона. Я поднял кулак, чтобы постучать в дверь у подножия лестницы, и сильно – я не хотел еще одного удара по затылку от ненавистной палки.

-Не-а, не-а, — сказал Аарон своим странно насекомоподобным голосом. — Просто открой это.

Я поднял железную задвижку, толкнул дверь, и на меня обрушилась стена звука и тепла. Аарон подтолкнул меня внутрь. На моем лице и руках почти сразу же выступил пот. Я оказался на парапете, окруженном железными перилами высотой по пояс. Круглая площадка подо мной выглядела как тренажерный зал в аду. По меньшей мере две дюжины серых мужчин и женщин быстро прогуливались по беговым дорожкам, у каждого на шее была петля. Трое ночных солдат прислонились к каменным стенам, держа в руках гибкие хлысты, и наблюдали. Еще один стоял на чем-то вроде подиума, барабаня по высокому деревянному цилиндру, похожему на барабан-конгу[209]. На барабане были нарисованы кровоточащие бабочки–монархи, что, вероятно, было неточно — я не думаю, что бабочки кровоточат. Прямо напротив меня, за беговыми дорожками, стояла грохочущая машина, сплошь из вентиляторов и поршней. Она тряслась на своей платформе. Над ней была единственная электрическая лампочка, похожая на те, которые механики используют, чтобы заглянуть под капоты автомобилей, которые они чинят.

То, что я видел, напомнило мне военные корабли в одном из моих любимых фильмов TCM «Бен-Гур». Мужчины и женщины на этих беговых дорожках были рабами точно так же, как когда-то мужчины, гребшие на военных кораблях. На моих глазах одна из женщин споткнулась, вцепилась в веревку, впившуюся ей в шею, и сумела снова вскочить на ноги. Двое ночных солдат наблюдали за ней, затем посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Ты бы не хотел быть там, внизу, малыш, не так ли? — спросил Аарон у меня за спиной.

— Нет. — Я не знал, что было более ужасным – заключенные, шагающие быстрым шагом, который был почти бегом, или то, как двое мужчин-скелетов смеялись, когда женщина потеряла равновесие и начала задыхаться. — Нет, не хотел бы.

Мне было интересно, сколько тока может вырабатывать эта колымага-генератор, работающая на беговой дорожке. Я предполагал не так уж много; в апартаментах Верховного лорда было электричество, но я больше нигде его не видел. Только газовые форсунки, которые тоже были в не очень хорошем состоянии.

— Сколько времени им нужно, чтобы...

— Смена длится двенадцать часов. — Он сказал не часов, но мой разум снова произвел перевод. Я слышал эмписарский, я говорил на нем, и у меня получалось лучше и так, и так. Вероятно, я бы еще не смог произнести сленговый термин, аналогичный «потрясающему соусу», но даже это может со временем появиться. — Если только они не задохнутся. Мы держим несколько штук в резерве на случай, если это произойдет. Давай, малышка. У тебя была возможность посмотреть. Пора уходить.

Я был рад уйти, поверьте мне. Но прежде, чем я отвернулся, упавшая женщина взглянула на меня. Ее волосы свисали потными клочьями. Ее лицо было покрыто узлами и холмиками серой плоти, но от ее черт осталось достаточно, чтобы я мог видеть ее отчаяние.

Неужели вид этого отчаяния разозлил меня так же, как вид убитой русалки? Я не уверен, потому что все это меня разозлило. Прекрасная земля была осквернена, и вот результат: целые люди, запертые в темнице, больные люди с петлями на шее, вынужденные бегать на беговых дорожках, чтобы обеспечить электрическое освещение для Верховного лорда и, возможно, еще нескольких счастливчиков, один из которых почти наверняка был главным человеком или существом: Флайт Киллер.

— Радуйся, что ты цел, — сказал Аарон. — По крайней мере, на некоторое время. Но скоро ты пожалеть об этом.

Просто для пущей убедительности он хлестнул меня по шее своей гибкой палкой, снова порезав ее.

2

Кто-то, скорее всего Перси, наш опекун-надзиратель, бросил грязное одеяло в камеру, которую я делил с Хейми. Я встряхнул его, вытряхнув изрядное количество вшей (обычного размера, насколько я мог судить), и сел на него. Хейми лежал на спине, уставившись в потолок. На лбу у него была царапина, под носом запеклась корка крови, а оба колена были порезаны. От одного из порезов по его левой голени потекли струйки крови.

— Что с тобой случилось? – спросил я.

— Время поиграть, — глухо сказал он.

— У него нет этого вещества, — сказал Фремми из соседней камеры. У него был синяк под глазом.

— Никогда этого не было, — сказал Стакс. У него был синяк на виске, но в остальном он выглядел нормально.

— Заткнитесь, вы оба! — крикнул Глаз с противоположной стороны коридора. — Сделай его, если сумеешь, а до тех пор оставь его в покое.

Фремми и Стакс затихли. Ай сел, прислонившись спиной к стене своей камеры, угрюмо уставившись в пол между колен. У него была шишка над одним глазом. Из других камер я слышал стоны и время от времени сдавленное ворчание от боли. Одна из женщин тихо плакала.

Дверь открылась, и вошел Перси с ведром, покачивающимся на сгибе локтя. Он остановился, чтобы посмотреть на газовый рожок, выпавший из стены. Он поставил ведро на землю и вставил газовую форсунку обратно в зазубренное отверстие. На этот раз она удержалась. Он достал из кармана халата деревянную спичку, чиркнул ею о каменный блок и поднес к маленькому латунному патрубку горелки. Она загорелся. Я ожидал, что Фремми что-нибудь прокомментирует, но этот славный парень, похоже, на какое-то время утратил чувство юмора.

— Иннамин, — сказал Перси сквозь слезинку, которая когда-то была ртом. — Иннамин, ооо, не иннамин?»

— Я возьму немного, — сказал Ай. Перси протянул ему маленький диск из своего ведерка. Для меня это было похоже на деревянный пятицентовик, как в старой поговорке о том, что ничего не бери. -И дай немного новенькому мальчику. Если ему это не нужно, то Бесполезно.

— Мазь? – спросил я.

— Что, черт возьми, еще? — Йота начала намазывать немного на заднюю часть своей широкой шеи.

— Каждый, — сказал мне Перси. — Каждый, ооо оу.

Я предположил, что он велит новичку дотянуться, поэтому просунул руку сквозь прутья. Он бросил мне в руку одну из деревянных пятицентовиков.

— Спасибо, Перси, — сказал я.

Он оглянулся на меня. Выражение его лица могло бы быть изумленным. Возможно, его никогда раньше не благодарили, по крайней мере, в Дип Малине.

На деревянном диске был толстый слой дурно пахнущего вещества. Я присел на корточки рядом с Хейми и спросил его, где болит.

— Везде, — сказал он и попытался улыбнуться.

— Где больше всего?

Тем временем Перси тащил свое ведро по проходу между камерами, напевая: «Иннамин, иннамин, ооо, не иннамин?»

— Колени. Плечи. Кишечник, конечно, хуже всего, но никакая мазь этому не поможет.

Он ахнул, когда я втер мазь в царапины на его коленях, но вздохнул с облегчением, когда я обработал его спину, а затем и плечи. Я получал (и делал) массаж после игры во время футбольного сезона и знал, где копать глубже.

— Мне лучше, — сказал он. — Спасибо тебе.

Он не был грязным – по крайней мере, не слишком грязным, не таким, каким был я. Я не мог не вспомнить, как Келлин кричал: «Уберите его, он грязный!» Как я, безусловно, и был. Мое пребывание в Эмписе было чрезвычайно активным, включая валяние в кладбищенской грязи и мой недавнюю поход в Бельтс, где было жарко, как в сауне.

— Я не думаю, что в этом месте есть душевые, не так ли?

— Нет, нет, раньше в раздевалках была водопроводная вода – еще с тех времен, когда проводились настоящие игры, – но теперь там просто ведра. Вся холодная вода, но – ой!

— Извини. У тебя все засохло здесь, на затылке.

— Ты можешь принять ванну шлюхи после следующей игры – так мы это называем, – но пока тебе придется с этим смириться.

— Судя по тому, как ты выглядишь и как звучат остальные, это, должно быть, грубая игра. Даже глаз выглядит подбитым.

— Ты узнаешь, — сказал Стакс.

— Но тебе это не понравится, — добавила Фремми.

В конце коридора кто-то начал кашлять.

— Прикройте его! — крикнула одна из женщин. — Никому не нужно то, что есть у тебя, Домми!

Кашель продолжался.

3

Некоторое время спустя Перси вернулся с тележкой, наполненной кусками наполовину приготовленной курицы, которые он бросил в камеры. Я съел свой и половину Хэми. Напротив нашей камеры Эй вывалил свои кости в свою дыру и крикнул:

— Заткнитесь все! Я хочу спать!»

Несмотря на этот указ, между камерами еще немного поговорили после ужина, затем разговоры перешли в шепот и, наконец, прекратились. Так что, я думаю, курица действительно была ужином, а сейчас была ночь. Не то чтобы можно было как-то определить; в нашем зарешеченном окне никогда не было видно ничего, кроме кромешной тьмы. Иногда у нас был стейк, иногда курица, иногда рыбное филе с костями. Обычно, но не всегда, там была морковь. Никаких сладостей. Другими словами, ничего такого, что Перси не смог бы швырнуть через решетку. Мясо было вкусным, не похожим на остатки личинок, которые я ожидал увидеть в подземелье, а морковь была хрустящей. Они хотели, чтобы мы были здоровы, и мы все были здоровы, за исключением Домми, у которого было какое-то заболевание легких, и Хейми, который никогда много не ел и жаловался на боли в животе, когда ел.

Было ли это утром, в полдень или ночью, газовые рожки горели, но их было так мало, что Дип Малин существовал в своего рода сумерках, которые дезориентировали и угнетали. Если бы у меня было чувство времени, когда я пришел (а у меня его не было), я бы потерял его после первых двадцати четырех или тридцати шести часов.

Места, куда Аарон ударил меня своей гибкой палкой, болели и пульсировали. Я нанес на них остатки мази, и это немного помогло. Я вытер лицо и шею. Грязь отваливалась комками. В какой-то момент я заснул, и мне приснилась Радар. Она бежала вприпрыжку, молодая и сильная, окруженная облаком оранжевых и черных бабочек. Я не знаю, как долго я был в небытии, но когда я проснулся, в длинной комнате с камерами все еще было тихо, если не считать храпа, случайного пердежа и кашля Домми. Я встал и отпил из ведерка, осторожно приложив палец к отверстию на дне жестяной кружки. Когда я повернулась обратно к своему одеялу, я увидела, что Хейми пристально смотрит на меня. Припухшие круги под его глазами были похожи на синяки.

— Тебе не обязательно проверять меня. Я беру свои слова обратно. Я за это, несмотря ни на что. Они швыряют мной, как мешком с зерном, и это просто игра. На что это будет похоже, когда появится Прекрасная?

— Я не знаю. — Я хотел спросить его, что это за Ярмарка, но у меня возникла идея, что это может быть турнир по кровавому спорту, вроде боев в клетке. Тридцать два, как я уже понял, делилось пополам сверху до низу [210]. Что касается «игрового времени»? Практика. Преддверие главного события. Было еще кое-что, что меня интересовало больше.

— Я встретил мальчика и мужчину по пути в Лилимар. Они были, знаешь ли, серыми людьми.

— Разве они не большинство из них, — сказал Хейми. — С тех пор, как Флавт Киллер вернулся из Темного Колодца -. Он горько улыбнулся.

В этом одном предложении была тонна предыстории, и я хотел знать, что это было, но пока я держался за серого человека, который подпрыгивал на своем костыле.

— Они шли с набережной…

— Где они сейчас? — прошептал Хейми без особого интереса.

— И этот человек мне кое-что сказал. Сначала он назвал меня цельным человеком…

— Ну что, не так ли? На тебе ни следа седины. Много грязи, но никакого серого цвета.

— Затем он сказал: «Ради кого из них твоя мать задрала юбки, чтобы оставить тебя красивым?» Ты понимаешь, что это значит?

Хейми сел и уставился на меня широко раскрытыми глазами.

— Откуда, во имя всех оранжевых бабочек, которые когда-либо летали, ты взялся?

Напротив нас Эй крякнул и заерзал в своей камере.

— Ты знаешь, что это значит, или нет?»

Он вздохнул.

— Галлиенс правил Эмписом с незапамятных времен, ты ведь это знаешь, не так ли?»

Я взмахнул рукой, чтобы он продолжал.

— Тысячи и тысячи лет.

И снова это было похоже на то, что в моем мозгу было два языка, переплетенных так идеально, что они были почти одним целым.

— В некотором смысле они все еще это делают, — сказал Хейми. – Флайт Киллер, будучи тем, кто он есть, и все такое... если он все еще он, а не превратился в какое-то существо из колодца... но … где, черт возьми, я был?

— Галлиены.

— Теперь они ушли, это знаменитое дерево срублено... Хотя некоторые говорят, что некоторые все еще живы...

Я знал, что некоторые все еще живы, потому что я встречался с тремя из них. У меня не было намерения говорить это Хейми.

— Но было время, даже когда отец моего отца еще был жив, когда было много Галлиенов. Они были прекрасны, мужчины и женщины. А потом пришел убийца монархов.

Ну, он не выкорчевал их все, но у меня тоже не было намерения говорить ему об этом.

— И они были похотливы -. Он ухмыльнулся, обнажив зубы, такие странно белые и здоровые на этом изможденном лице. — Ты знаешь, что это значит, не так ли?

— Да.

— Мужчины сеяли свое семя повсюду, не только здесь, в Лилимаре или Цитадели, но и в Приморье … Деск … Уллум... Говорят, даже Зеленые острова за Уллумом. — Он хитро улыбнулся мне. -И женщины тоже были не прочь немного поразвлечься за дверью, — рассказывают. Похотливые мужчины, похотливые женщины и прелестный маленький насильник, ибо многие простые люди счастливы переспать с королевской кровью. И ты знаешь, что получается из такого рода занятий спортом, не так ли?

— Дети, — сказал я.

— Малышки, просто так. Это их кровь, Чарли, отделяет нас от серого. Кто знает, может принц, или придворный, или даже сам король возлежал с моей бабкой, или моей прабабкой, или даже моей мамой? И вот я здесь, на мне нет ни пятнышка седины. Есть Глаз, эта большая обезьяна, похожая на человека, без пятнышка, Домми и Черный Том без пятнышка … Тупицы и Фремми … Джая и Эрис … Двойной … Булт … Док Свободный … все остальные... и ты. Ты, который ни хрена не знает. Это почти заставляет меня задуматься...

— Что? — прошептал я. – Что заставляет тебя задуматься?

— Неважно, — сказал он. Он лег и положил одну из своих худых рук на свои синяки под глазами. -Просто ты мог бы дважды подумать, прежде чем смывать грязь.

Из глубины коридора тот, кого они звали Галли, проревел:

— Здесь кто-то хочет спать!

Хейми закрыл глаза.

4

Я лежал без сна и думал. Идея о том, что так называемые цельные люди защищены от серого, сначала показалась мне расистской, прямо там, где фанатичные тупицы говорят, что белые люди просто от природы умнее черных. Я верил – как я уже говорил, – что люди так называемой королевской крови надевают штаны по одной штанине за раз, точно так же, как несчастные существа, потеющие в Бельтсе, чтобы поддерживать свет Верховного лорда.

Только нужно было учитывать генетику, не так ли? Жители Эмписа, возможно, и не знали об этом, но я знал. По мере распространения плохих генов могли быть печальные результаты, а королевские семьи были хороши в их распространении. Одним из них была гемофилия, другим -порок развития лица, называемый челюстью Габсбургов. Я узнал о таких вещах в восьмом классе на уроке секса, из других источников. Не мог ли также существовать генетический код, который обеспечивал иммунитет к деформирующему серому?

— В нормальном мире ответственный человек захотел бы спасти таких людей, — подумал я. В этом случае ответственный человек – Флайт Киллер, имя, которое не совсем внушало чувство защищенности, – хотел убить их. И серые люди, вероятно, тоже долго не жили. Назовите это проклятием или болезнью, это было прогрессирующее заболевание. В конце концов, кто бы остался? Я предполагал, что это будут ночные солдаты, но кто же еще? Был ли Флайт Киллер окружен группой защищенных последователей? Если да, то кем они будут править, когда весь народ будет уничтожен, а серые люди вымрут? Каков был финал игры? Был ли он вообще?

Кое-что еще: Хейми сказал, что Галлиены правили Эмписом с незапамятных времен, но это знаменитое дерево было срублено. И все же он, казалось, противоречил самому себе: в каком-то смысле они все еще противоречат. Означало ли это, что Флайт Киллер был из... чего? Дом Галлиенов, как в романе Джорджа Р. Р. Мартина «Игра престолов», посвященном королевской семье? Это казалось неправильным, потому что Лия сказала мне (через свою лошадь, конечно), что ее четыре сестры и два брата мертвы. Также ее мать и отец, предположительно король и королева. Так кто же остался? Какой-нибудь ублюдок, вроде Джона Сноу в книгах о Престолах? Сумасшедший отшельник где-то в лесу?

Я встал и подошел к решетке камеры. Внизу от меня Джая стояла у своей решетки. Вокруг ее лба был криво повязан кусок бинта, сквозь который над левым глазом сочилась струйка крови. Я прошептал:

— Ты в порядке?

— Да. Нам не следует разговаривать, Чарли. Это время сна.

— Я знаю, но … когда появился серый цвет? Как долго этот Флайт Киллер находится у руля?

Она обдумала этот вопрос. Наконец она сказала:

— Я не знаю. Я была девочкой из Цитадели, когда все это случилось.

Не очень-то помогает. «Я была девочкой» могло означать шесть, двенадцать или даже восемнадцать лет. Я подумал, что когда началась «серость», и Флайт Киллер мог прийти к власти лет двенадцать или четырнадцать назад из-за того, что мистер Боудич сказал: «трусы приносят подарки». Как будто он видел, что происходит, угостил своих любимых вкусностями, взял себе до хрена золотых гранул и убежал. Также из-за того, что сказала Дора: Радар была немногим больше щенка, когда мистер Боудич появился в последний раз. Проклятие началось тогда. Может быть. Возможно. Плюс, просто чтобы добавить веселья, я даже не знал, были ли годы здесь такими же, как те, которые я знал.

— Спи, Чарли. Это единственное спасение, которое у нас есть. — Она начала отворачиваться.

— Джая, подожди! — Напротив меня Йота хрюкнул, фыркнул и перевернулся. — Кто он был? Кем он был до того, как превратился в Флайт Киллера? Ты знаешь?

— Элден, — сказала она. — Элден из Галлиена.

Я вернулся к своему одеялу и лег на него. Элден, подумал я. Я знал это имя. Лошадь Фалада, выступая от имени своей хозяйки, рассказала мне, что у Лии было четыре сестры и два брата. Лия видела бедное раздавленное тело Роберта. Другой брат тоже был мертв, хотя она не сказала, как это произошло, и видела ли она его труп. Другой брат был тем, кто всегда был добр к ней, сказала Фалада. Фалада, которая на самом деле была самой Лией.

Другим братом был Элден.

5

Прошло три дня. Я говорю «три», потому что Перси приезжал девять раз со своей тележкой с недожаренным мясом, но, возможно, прошло больше времени; в газовых сумерках Дип Малина это было невозможно определить. В течение этого времени я пытался собрать воедино историю, которую я представлял как Падение Эмписа, или Возвышение Флайт Киллера, или Пришествие Проклятия. Это было идиотизмом, основанным на крошечных обрывках информации, которыми я располагал, но это помогло скоротать время. Во всяком случае, иногда. И у меня действительно были эти объедки, какими бы бедными они ни были.

Один отрывок: мистер Боудич говорил о двух лунах, восходящих в небе, но я никогда не видел, как они восходят. Почти не видел их вообще. Он также говорил о созвездиях, которых никогда не видели земные астрономы, но я лишь изредка замечал проблески звезд. За исключением того единственного эфемерного голубого пятна, когда я приближался к солнечным часам, я мало что видел, кроме облаков. В Эмписе чистое небо было дефицитом. По крайней мере, сейчас это было так.

Еще один отрывок: мистер Боудич никогда не упоминал Хану, и я думаю, что он бы это сделал. Я не слышал имени гиганта, пока не посетил «гугир».

Это был третий фрагмент, который заинтересовал меня больше всего, тот, который предлагал больше всего. Мистер Боудич говорил о том, что могло бы произойти, если бы люди из нашего мира открыли путь в Эмпис, мир, без сомнения, наполненный неиспользованными ресурсами, золото является лишь одним из них. Как раз перед тем, как он понял, что у него сердечный приступ, он сказал, будут ли они (имея в виду потенциальных грабителей из нашего мира) бояться разбудить ужасного бога этого места от его долгого сна?

Судя по записи, дела в Эмписе уже были плохи, когда мистер Боудич посетил его в последний раз, хотя Хана, возможно, тогда еще не была на своем посту. Город Лилимар уже был пустынен и опасен, особенно ночью. Означало ли это, что он знал из личного опыта, например, из последней экспедиции за большим количеством золота, или только то, что он слышал об этом из источников, которым доверял? Может быть, Вуди? Я думал, что он совершил последнюю поездку за золотом, и что Ханы там не было.

Основываясь на этом шатком фундаменте из спичек, я построил небоскреб предположений. Когда мистер Боудич нанес свой последний визит, король Галлиена (которого, вероятно, звали Ян) и его королева (имя неизвестно) уже были свергнуты. По меньшей мере пятеро из их семерых детей были убиты. Лия сбежала вместе с тетей Клаудией и ее дядей или двоюродным братом (я не мог вспомнить, кем именно) Вуди. Лия утверждала, что ее брат Элден тоже был мертв, но было ясно, что Лия любила его больше всех (это было прямо из первых уст, ха-ха). Разве не было возможно, что Лия предпочла бы считать Элдена мертвым, чем поверить, что он стал Фдайт Киллером? Хотела ли какая-нибудь сестра верить, что ее обожаемый брат превратился в монстра?

Разве не было возможно, что Элден также избежал чистки – если это было то, что это было – и пробудил ужасного бога этого места от его долгого сна? Я подумал, что это самое правдоподобное из моих предположений, потому что Хейми сказал кое-что: «С тех пор, как Флайт Киллер вернулся из Темного Колодца».

Возможно, это просто дерьмовая легенда, но что, если это не так? Что, если брат Лии спустился в Темный Колодец (точно так же, как я спустился в другой темный колодец, чтобы попасть сюда) либо для того, чтобы избежать чистки, либо специально? Что, если бы он спустился как Элден и вернулся как Флайт Киллер? Возможно, бог Темного Колодца направлял его. Или, возможно, Элден был одержим этим богом, был тем богом. Ужасная мысль, но в ней был определенный смысл, основанный на том, как все – серые люди и целые народы – уничтожались, большинство из них медленно и мучительно.

Были вещи, которые не подходили, но многое подходило. И, как я уже сказал, это скоротало время.

Был один вопрос, на который я не мог найти ответа: что можно было с этим сделать?

6

Я немного узнал своих товарищей по заключению, но из-за того, что мы оставались запертыми в наших камерах, было невозможно развивать то, что вы бы назвали значимыми отношениями. Фремми и Стукс были комедийным дуэтом, хотя их больше забавляло их остроумие (или то, что за него выдавалось), чем кого-либо другого, включая меня. Домми был большим, но у него был этот кладбищенский кашель, который усиливался, когда он лежал. Другой чернокожий парень, Том, был намного меньше ростом. У него был фантастический певческий голос, но только Эрис могла уговорить его использовать его. В одной из его баллад рассказывалась история, которую я знал. Это была история маленькой девочке, которая пошла навестить свою бабушку только для того, чтобы найти волка, одетого в ночную рубашку бабушки. У «Красной шапочки», которую я помнил, был счастливый конец, но версия Тома заканчивалась мрачной рифмой: Она бежала, но была поймана, все ее усилия были напрасны.

В Дип Малине счастливые концовки, казалось, были в дефиците.

К третьему дню я начал понимать истинное значение слова «помешаться». Мои коллеги по подземелью, возможно, и были целыми, но они точно не были кандидатами в МЕНСА[211]. Джая казалась достаточно сообразительной, и был парень по имени Джека, который знал, казалось бы, неисчерпаемый запас загадок, но в остальном их разговор был бессвязной болтовней.

Я отжимался, чтобы кровь текла быстрее, и приседал, и бегал на месте.

— Посмотри на маленького принца, который выпендривается, — сказал однажды Глаз. Йота был говнюком, но, тем не менее, он мне понравился. В чем-то он напомнил мне моего давно ушедшего приятеля Берти Берда. Как и Человек-Птица, Йота был откровенен со своей дерьмовостью, и, кроме того, я всегда восхищался хорошими болтунами. Йота был не лучшим из тех, кого я когда-либо знал, но он был неплох, и, хотя я все еще был его основным недотепой, мне нравилось заводить его.

— Посмотри на это, Глаз, — сказал я и поднял руки ладонями вниз к груди. Мои колени ударили их. -— Давай посмотрим, как ты это сделаешь.

— И напрячь что-нибудь? Напрячь мышцы? Устроить себе разрыв? Тебе бы это понравилось, не так ли? Тогда ты мог бы убежать от меня, когда придет Прекрасная.

— Не собираюсь я убегать, — сказал я. — Тридцать один — это все, что будет. Флайт Киллеру нужны целые люди. Давай посмотрим, как ты это сделаешь! — Я поднял руки почти до уровня подбородка и продолжал хлопать ими по коленям. Мои эндорфины[212], несмотря на усталость, начали действовать. Во всяком случае, немного.

— Если ты продолжишь так делать, то разорвешь свою задницу надвое, — сказал Бернд. Он был самым старшим из нас, почти лысым. Те немногие волосы, что у него остались, были седыми.

Это заставило меня рассмеяться, и мне пришлось остановиться. Хейми лежал на своем тюфяке и посмеивался.

— Нас будет тридцать два, — сказал Глаз. — Если мы в ближайшее время не найдется еще один, тридцать второй станет Красная Молли. С ней нас будет тридцать два. Сука довольно скоро вернется из Крэтчи, и Флайт Киллер не захочет долго ждать своего развлечения.

— Только не она! — сказала Фремми.

— Никогда не говори «она»!» — воскликнул Стукс. У них были одинаковые встревоженные взгляды.

— Я постоянно говорю это. — Глаз снова вскочил на прутья своей камеры и начал трясти их. Это был его любимый вид упражнений. — Целая, не так ли? Хотя ее великая галопирующая мать упала с уродливого дерева и всю дорогу царапала свое гребаное лицо.

— Подожди, — сказал я. Мне пришла в голову ужасная идея. — Ты же не собираешься сказать мне, что ее мать...

— Хана, — сказал Хейми. — Та, кто охраняет солнечные часы и сокровищницу. Хотя, если ты добрался до солнечных часов, она, должно быть, отлынивает от работы. Флайт Киллеру это не понравится.

Я почти не думал об этом. То, что у Ханы была дочь, было удивительно для меня главным образом потому, что я не мог даже представить, кто переспал с ней, чтобы произвести на свет потомство.

— Красная Молли — это... ну, ты знаешь, великанша?

— Не такая, как ее мать, — сказал Аммит из коридора. — Но она большая. Она сходит с ума, чтобы повидаться со своими родственниками. Земля великанов, вы знаете. Она вернется и разорвет тебя, как щепку, если доберется до тебя. Не меня. Я убегу. Она медлительна. Вот чего Джеки не знает: я высокий, когда молод, и низкий, когда стар. Кто я такой?

— Свеча, — сказал Джека. — Это все знают, дурачок.

Я заговорил, не подумав.

— Вот идет свеча, чтобы осветить тебе путь в постель. Вот идет вертушка, чтобы отрубить тебе голову.

Тишина. Тогда Глаз сказал:

— Высокие боги, вы это когда-нибудь слышали?

— Я не знаю. Я думаю, что моя мать часто говорила мне это, когда я был маленьким.

— Значит, твоя мать была странной женщиной. Никогда больше так не говори, это плохая рифма.

Идя по сырому и мокрому коридору Дип Малин, Домми начал кашлять. И кашель. И кашель.

7

Два или три дня спустя – здесь можно только гадать; время в подземелье шло незаметно — Перси пришел, чтобы подать нам завтрак, и на этот раз это действительно был завтрак: сосиски, перетянутые толстыми нитками. Девять или десять в ряд. Я схватил свои на лету. Хейми оставил свои лежать на грязном полу, затем поднял их и вяло отряхнул грязь со связки. Он некоторое время смотрел на нее, потом снова уронил. Было ужасное сходство с тем, как вела себя Радар, когда была старой и умирающей. Он вернулся на свой тюфяк, подтянул колени к груди и отвернулся к стене. Напротив нас Ай сидел на корточках у решетки своей камеры и грыз бечевку с упаковки посередине, двигаясь взад-вперед, как будто он пожирал кукурузный початок. Его борода блестела от жира вокруг рта.

— Давай, Хейми, — сказал я. -Попробуй съесть только одну.

— Если он не хочет, бросьте это сюда, — сказал Стукс.

— Мы позаботимся об этом в два раза быстрее, — сказал Фремми.

Хейми повернулся, сел и положил связку сосисок себе на колени. Он посмотрел на меня.

— А я должен это делать?

— Тебе же лучше, Бесполезный, — сказал Глаз. Он уже расправился с двумя сосисками, с двух концов. — Ты знаешь, что это значит, когда мы получаем это.

Остатки тепла, которые могли быть у сосисок, исчезли, а сердцевины остались сырыми. Я вспомнил историю, которую прочитал в Интернете, о парне, который обратился в больницу с жалобами на боли в животе. Рентген показал, что у него в кишечнике был огромный солитер. От употребления недоваренного мяса, говорилось в статье. Я попытался забыть об этом (на самом деле это было невозможно) и начал есть. Я хорошо представлял, что означают сосиски на завтрак: время играть, все впереди.

Перси развернулся обратно по коридору. Я еще раз поблагодарил его. Он остановился и поманил меня одной расплавленной рукой. Я пошел к решетке. Хриплым шепотом из слезинки, которая теперь была его ртом, он сказал:

— Онт ошер эйр!

Я покачал головой.

— Я не понимаю…

— Онт ошер эйр!

Затем он попятился, таща за собой свою пустую тележку. Дверь закрылась. Засовы захлопнулись. Я повернулся к Хейми. Он расправился с одной сосиской, откусил вторую, подавился и выплюнул ее себе в руку. Он встал и выбросил ее в нашу выгребную яму.

— Я не знаю, что он пытался мне сказать, — сказал я.

Хейми взял нашу жестяную кружку для питья и потер ее об остатки своей рубашки, как человек, полирующий яблоко. Затем он сел на свой тюфяк.

— Иди сюда -. Он похлопал по одеялу. Я сел рядом с ним. — Теперь стой спокойно.

Он огляделся по сторонам. Фремми и Стакс удалились в дальний угол своей маленькой паршивой квартирки. Йота был поглощен своей последней сосиской, делая ее последней. Из других камер доносились звуки жевания, отрыжки и причмокивания. Очевидно, решив, что за нами никто не наблюдает, Хейми растопырил пальцы – что он мог сделать, будучи цельным человеком с руками вместо ласт – и запустил их мне в волосы. Я отшатнулся.

— Нет, нет, Чарли. Стой спокойно.

Он вцепился мне в кожу головы и дернул за волосы. Тучи грязи посыпались вниз. Я точно не был смущен (проведя несколько дней в камере, гадя и мочась в дыру в полу, ты как бы теряешь лучшие чувства), но все равно было ужасно осознавать, насколько я был грязен. Я чувствовал себя как друг Чарли Брауна[213] Свинопас.

Хейми поднял жестяную кружку, чтобы я мог посмотреть на свое размытое отражение. Как парикмахер, показывающий вам вашу новую стрижку, только чашечка была не только изогнутой, но и вмятой, так что это было немного похоже на смотрение в зеркало в комнате смеха. Одна часть моего лица была большой, другая маленькой.

— Ты видишь?

— Что вижу?

Он наклонил чашку, и я поняла, что мои волосы спереди, там, где Хейми счищал грязь, больше не были каштановыми. Они стали светлыми. Здесь, внизу, даже без солнца, которое могло бы их отбелить, они стали светлыми. Я схватила чашку и поднесла ее поближе к лицу. Трудно было сказать наверняка, но, похоже, мои глаза тоже изменились. Вместо темно-коричневых, какими они были всегда, они, казалось, стали ореховыми.

Хейми обхватил мою шею сзади и притянул меня ближе к своему рту.

— Перси сказал: «Не мой голову».

Я отстранился. Хейми уставился на меня, его собственные глаза – такие же карие, как у меня раньше, – были широко раскрыты. Затем он снова притянул меня к себе.

— Ты настоящий принц? Тот, кто пришел, чтобы спасти нас?

8

Прежде чем я успел ответить, были откинуты дверные засовы. На этот раз это был не Перси. Это были четверо ночных солдат, вооруженных гибкими хлыстами. Двое шли впереди, вытянув руки, двери камер с визгом распахнулись с обеих сторон.

— Время играть! — крикнул один из них своим жужжащим голосом насекомого. — Все детишки выходят поиграть!

Мы вышли из камер. Аарона, которого не было в этой компании бугименов[214], вел меня вправо. Сейчас мы пошли налево, все тридцать один, выстроившись в двойную шеренгу, как настоящие дети, отправляющиеся на экскурсию. Я шел в конце, единственный, у кого не было напарника. Двое ночных солдат шли позади меня. Сначала я подумал, что приглушенный треск, который я слышал, похожий на низкое напряжение, был моим воображением, основанным на предыдущих случаях, когда меня касалась обволакивающая сила, которая поддерживала эти ужасы живыми, но это было не так. Ночные солдаты были электрическими зомби. Что, как мне показалось, было бы чертовски хорошим названием для хэви-метал-группы.

Хейми шел с Йотой, который постоянно толкал плечом моего тощего сокамерника и заставлял его спотыкаться. С моих губ сорвалось:

— Прекрати это.

Глаз посмотрел на меня, улыбаясь.

— Кто умер и сделал тебя Богом?

— Прекрати, — сказал я. — Зачем тебе дразнить товарища по несчастью в этом мерзком месте?

Это было совсем не похоже на Чарли Рида. Этот парень был гораздо более склонен сказать «Хватит валять дурака», чем то, что только что слетело с моих губ. И все же это был я, и улыбка Йоты сменилась выражением озадаченного размышления. Он отдал честь в британском стиле – тыльной стороной большой ладони к низкому лбу – и сказал:

— Сэр, да, сэр. Давай посмотрим, как сильно ты будешь командовать мной с полным ртом грязи.

Затем он снова посмотрел вперед.

Глава двадцать вторая

Игровое поле. Аммит[215]. Мытье посуды. Торт. Газовые форсунки.

1

Мы поднялись по лестнице. Конечно, мы это сделали. Когда тебя держали в плену в Дип Малине, лестница была дорогой к жизни. После десяти минут общения Хейми с соседом по колонне прерывисто дышал. Глаз схватил его за руку и потащил за собой.

— Горб, горб, горб, Бесполезный! Не отставай, или твой папа тебя отругает!

Мы подошли к широкой лестничной площадке и двойным дверям. Один из двух ночных солдат, возглавлявших этот гребаный парад, взмахнул руками вверх, и двери распахнулись. По другую сторону был другой, более чистый мир: коридор, выложенный белой плиткой, с газовыми форсунками, отполированными до глянцевого блеска. Коридор представлял собой уходящий вверх пандус, и когда мы шли в этом необычно ярком свете (это заставляло меня щуриться, и я был не одинок), я почувствовал запах, знакомый мне по десяткам раздевалок: хлорка, похожая на дозаторы в писсуарах, и вещество в дезинфицирующих ванночках для ног.

Знал ли я тогда, что означает «игровое время»? Да, конечно. Понял ли я, что такое так называемый «Первая ярмарка»? Скорее нет. В камерах нам приходилось только есть, спать и разговаривать. Я был осторожен со своими вопросами, желая сохранить видимость того, что я из религиозной общины Уллума, и я гораздо больше слушал, чем говорил. Но я все равно был поражен этим уходящим вверх коридором, который выглядел — почти – как что–то в современном и ухоженном спортивном комплексе в одном из тех многочисленных кампусов, где спорт — это большое дело. Лилимар превратился в развалины – черт возьми, весь Эмпис превратился – но этот коридор выглядел великолепно, и у меня были мысли, к чему он ведет, и это было бы здорово. Может быть, даже очень. Я не ошибся.

Мы начали проходить мимо дверей, над каждой из которых висел газовый фонарь с колпаком. НА первых трех дверях были таблички «КОМАНДЫ». На следующей – «ОБОРУДОВАНИЕ». На пятой – «СЛУЖАЩИЕ». Только когда я проходил мимо них (все еще Чарли в хвосте, без каламбура), я взглянул на таблички краем глаза, и они превратились во что-то из того же переплетения рунических символов, что и на водительских правах Полли, когда Келлин показал их мне. Я повернул голову, чтобы оглянуться назад ровно настолько, чтобы увидеть, как это снова призошло, и тут мне на плечо опустилась гибкая палка. Не слишком сильно, но достаточно сильно, чтобы привлечь мое внимание.

— Гуляй, малыш.

Впереди коридор заканчивался всплеском яркого света. Я последовал за остальными на игровое поле... но какое это было игровое поле. Я озирался по сторонам, как деревенщина из Уллума, которой я притворялся. Я пережил много потрясений с тех пор, как вышел из туннеля между моим миром и Эмписом, но никогда до этого момента мысль, что я, должно быть, сплю, не приходила мне в голову.

Огромные газовые форсунки в похожих на подносы держателях, которые я видел снаружи, обрамляли чашу стадиона, которой могла бы гордиться бейсбольная команда «Трипл-А»[216]. Они выстреливали в небо яркие потоки бело-голубого огня, которые отражались обратно от вездесущих облаков.

Небо. Мы были снаружи.

И не только это, но и то, что была ночь, хотя для нас день только начинался. Это имело смысл, если наши похитители-скелеты не могли существовать при дневном свете, но все равно было странно осознавать, что мои обычные ритмы бодрствования и сна были перевернуты с ног на голову.

Мы пересекли грунтовую дорогу и ступили на зеленую траву поверх упругого дерна. Я был на многих игровых полях – бейсбольных и футбольных, – которые были похожи на это, но никогда не видел идеально круглых. В какую игру здесь играли? Невозможно было сказать наверняка, но, должно быть, это было потрясающе популярно, потому что дорожки, ведущие внутрь, и ряды сидений, окружающие поле и поднимающиеся к круглому краю стадиона, должны были означать, что что бы это ни было, привлекло тысячи поклонников игры.

Я увидел три зеленых шпиля, поднимающихся в облака прямо впереди. Справа и слева от меня были каменные башенки. На некоторых парапетах, проходящих между башенками, стояли ночные солдаты в своих горящих синих плащах и смотрели на нас сверху вниз. Я смог увидеть только верхний изгиб стадиона, когда шел к солнечным часам, потому что они были утоплены в задней части дворцовой территории.

Где–то — вероятно, у основания этих трех шпилей из стекла и зелени – находился тронный зал и королевские апартаменты. Как и магазины вдоль широкой Галлиен-роуд, это были заведения для самых отъявленных мерзавцев. У меня была идея, что это было то место, которое было важно для простых людей, и я почти мог видеть, как они поднимались по этим ярко раскрашенным дорожкам-вертушкам в дни игр, приходя с Набережной и Деска, может быть, даже с Уллума и Зеленых островов, неся корзины с едой и распевая песни своей команды или скандируют названия своих команд…

Гибкая палка опустилась на мою руку, на этот раз сильнее. Я обернулся и увидел ухмыляющийся череп внутри хмурой полупрозрачной оболочки лица.

— Хватит таращиться по сторонам, как последний идиот! Пора бежать, малышка! Пора поднимать ноги!

Йота вывела нашу стаю на кольцевую дорожку, граничащую с круглым безумно-зеленым полем. Остальные последовали за ним по двое и по трое. Хейми был последним. В этом нет ничего удивительного. Над тем, что, как я предполагал, было передней частью поля, возвышалось что-то вроде люкса, похожего на большую гостиную под открытым небом; все, что требовалось для завершения картины, — это шикарная люстра. Мягкие кресла, похожие на те, что стояли впереди на «Поле гарантированной ставки»[217], стояли по бокам того, что, очевидно, было почетным местом. Он был не таким большим, как трон Ханы, где она охраняла черный вход во дворец (когда она не ела и не спала, то есть), но сиденье было очень широким, а подлокотники наклонены наружу, как будто тот, кто получил привилегию сидеть там, был широкоплечим стероидом с огромной задницей. Это место было пустым, но с полдюжины человек сидели в мягких креслах по обе стороны, наблюдая, как мы пробегаем мимо них. Это были цельные люди, одетые в хорошую одежду – то есть не в те лохмотья, которые носили большинство из нас. Одна была женщиной, ее лицо было бледным от того, что я принял за какой-то макияж. На ней было длинное платье с гофрированным воротником. Ее пальцы и заколки для волос сверкали драгоценными камнями. Все на этой трибуне пили из высоких бокалов то, что могло быть пивом или элем. Один из мужчин заметил, что я смотрю, и поднял свой бокал за меня, как бы произнося тост. На лицах у всех было выражение, которое я бы назвал смесью скуки, слегка приправленной умеренным интересом. Я возненавидел их сразу, как только заключенный, которого выпороли гибкими хлыстами, может ненавидеть кучку хорошо одетых бездельников, которые просто сидят на своих задницах и коротают время.

Это место было построено не для таких, как эти придурки, подумал я. Я не знаю, как я могу это знать, но я знаю.

Гибкая палка опустилась, на этот раз поперек сиденья моих все более грязных штанов. Это жгло, как огонь.

— Разве ты не знаешь, что невежливо пялиться на тех, кто выше тебя?

Я тоже начинал ненавидеть эти жужжащие голоса насекомых. Это было все равно, что слушать не одного Дарта Вейдера, а целый их взвод. Я ускорил шаг и обогнал Стукса. Когда я проходил мимо, он бросил мне средний палец. Я вернул жест обратно.

Я протолкался сквозь своих коллег из Дип-Малена, получив дружеский удар от Тома и более жесткий, менее дружелюбный от слегка кривоногого громилы по имени Аммит.

— Смотри, куда идешь, Улли, — сказал он. — Здесь нет бога, который защитил бы тебя. Ты оставил все это позади.

Я оставил его позади и был счастлив сделать это. Жизнь была достаточно паршивой и без вспыльчивых товарищей по камере, чтобы сделать ее еще хуже.

В центре поля были вещи, которые я узнал по различным спортивным соревнованиям, начиная с мини-футбола и хоккея. Там была двойная линия чего-то похожего на деревянные железнодорожные шпалы. Там были большие матерчатые мешки, наполненные круглыми выпуклостями, которые могли быть только шариками. Там был ряд шестов, завернутых в мешковину. Поверх каждого было грубо нарисовано хмурое лицо. Без сомнения, империалист борется с манекенами. Там были веревки с кольцами на концах, свисающие с Т-образной перекладины, и широкая доска на высоких козлах с квадратом сена с одной стороны. Также плетеная корзина, наполненная чем-то похожим на рукояти топоров. Мне было все равно, как они выглядят. Тренер Харкнесс провел нас через упражнения, которые некоторые могли бы счесть садистскими, но бить друг друга палками? Нет.

Я оказался в первых рядах толпы, когда мы достигли части беговой дорожки прямо через поле от VIP-ложи. Здесь я сравнялся с Йотой, который бежал, запрокинув голову, выпятив грудь и уперев руки в бока. Все, что ему было нужно, — это пара гантелей для рук, чтобы выглядеть как любой парень средних лет, поддерживающий форму, из моего района. О, и, может быть, спортивный костюм.

— Хочешь участвовать в гонках? — Я спросил.

— Что? Чтобы эта сучка Петра и все остальные могли делать ставки на то, кто победит? — Он ткнул большим пальцем в сторону хорошо одетых людей, отдыхающих со своими освежающими напитками. К ним присоединилась пара новых. Это была почти коктейльная вечеринка, ей-богу. По бокам от группы стояла пара ночных солдат. — Разве у нас и без этого не хватает забот?

— Я думаю, да.

— Откуда, черт возьми, ты на самом деле, Чарли? Ты не Улли.

Я был избавлен от ответа, увидев, как Хейми покидает трассу. Он побрел к различным кучам тренировочного снаряжения, опустив голову и тяжело вздымая худую грудь. Между плетеной корзинкой с боевыми палками (я не знал, чем еще они могут быть) и манекенами для борьбы с хмурыми лицами из тарелок стояло несколько скамеек и стол, уставленный глиняными чашками – маленькими, как демитасы[218]. Хейми взял одну, осушил ее, поставил обратно на стол, затем сел, положив руки на бедра и опустив голову. Стол охранял – или, возможно, «следил» – ночной солдат, который посмотрел на Хейми, но не сделал ни малейшего движения, чтобы ударить его.

— Не пытайся этого сделать, — надулся Глаз, — или они будут хлестать тебя, пока ты не истечешь кровью.

— А почему ему это сходит с рук?

— Потому что они знают, что он не может делать это дерьмо, вот почему. Он мистер Бесполезность, не так ли? Но он цел, и без него мы вернулись к тридцати.

— Я не понимаю, как … Я имею в виду, как только начнется Ярмарка, при условии, что она когда-нибудь начнется … как они могут ожидать, что он... ты знаешь. Будет сражаться.

— Они этого не знают, — сказал Эй, и я уловил странную нотку в его голосе. Это могло быть сочувствие. Или, может быть, я имею в виду чувство товарищества. Дело было не в том, что ему нравился Хейми; дело было в том, что ему меньше нравилась ситуация, в которой мы находились.

— У тебя никогда не перехватывает дыхание, малышка? Еще круг, и я буду сидеть на скамейке запасных с Никчемными, и они могут бить меня своими палками сколько угодно.

Я подумал о том, чтобы сказать ему, что я много занимался спортом, но тогда он мог бы спросить меня, каким именно, а я даже не знал, в какой вид спорта играли на этом большом зеленом тиддлвинке[219].

— Я поддерживал форму. По крайней мере, пока я не приехала сюда. И ты можешь называть меня Чарли вместо малышка, хорошо? Малыши — вот как они нас называют.

— Это Чарли. — Глаз ткнул большим пальцем в Хейми, изображая уныние, когда тот сидел на скамейке. — Этот бедняга — просто теплое тело. Пушечное мясо.

Только он не сказал «лох» и не сказал «пушечное мясо». Именно так мой разум переводил любую идиому, которую он использовал.

— Им нравится видеть, как один матч завершается быстро.

Как номер один против номера шестнадцать в Большом танце NCAA[220], подумал я.

Мы снова приближались к VIP-ложе, и на этот раз была моя очередь показать большим пальцем на хорошо одетых людей, которые наблюдали за нами. Когда они не разговаривали друг с другом, это было потому, что можно было сказать, что все, о чем они болтали, было для них важнее, чем оборванные разгильдяи, пыхтящие и бегающие внизу. Мы были просто предлогом для того, чтобы собраться вместе, как ребята, которые раньше смотрели футбольные тренировки дома. Позади нас расположились остальные, и пара парней – Дубль и парень по имени Янно – присоединились к Хейми на скамейках запасных.

— Сколько их там?

— Что? — Йота теперь тоже пыхтела. Я все еще был на кураже.

— Подданные Элдена? — Он сделал небольшой акцент на предметах, как бы заключив их в кавычки. — Не знаю. Двадцать. Может быть, тридцать. Может быть, еще несколько. Эта сучка властвует над ними, потому что она любимица Флайт Киллера.

— Петра?

— Да, она.

— И это все?

Прежде чем он успел ответить, мой старый друг Аарон вышел из прохода под VIP-ложей, размахивая своей гибкой палочкой, как дирижер, собирающийся начать оркестр с первого номера.

— Заканчиваем! — крикнул он. — Все заканчиваем!

Йота побежал к столу в центре поля, и я присоединился к нему. Большинство заключенных пыхтели и отдувались. Джая и Эрис наклонились, положив руки на колени, восстанавливая дыхание. Затем они присоединились к остальным за столом, на котором стояли маленькие чашечки. Я попробовал и одну и поставил на место. Это была вода, но в ней было что-то кислое, от чего становилось приятно. Мое дыхание все еще не сбивалось, но, выпив эту маленькую чашечку, я почувствовал, что у меня его стало больше.

Считая Аарона, теперь на поле было пять ночных солдат, стоявших полукругом перед нами. Еще двое охраняли важных персон. Тех, кто наблюдал с парапетов, было легко сосчитать из-за их ярко-синих аур: двенадцать. Это означало всего девятнадцать, что, как я думал, было примерно тем числом, которое преследовало меня и Радар, когда мы бежали к внешним воротам. Двадцать, когда я добавил Келлина, которого либо здесь не было, либо наблюдал с одного из парапетов. Это были все они? Если это так, то заключенных действительно было больше, чем охранников. Я не хотел спрашивать об этом, потому что Аарон, казалось, наблюдал за мной.

— Хорошая пробежка! — сказал Стакс.

— Лучше, чем секс! — сказала Фремми.

— Кроме как с тобой, — сказал Стакс.

-Да, — согласилась Фремми, — я действительно занимаюсь хорошим сексом.

Я потянулся за другой чашкой, и один из наших охранников указал на меня своей палкой.

— Нет, нет, только по одной для клиента, малышка.

За исключением по одной для клиента, конечно, это было не то, что он сказал.

2

Затем наступило игровое время, которое в целом было менее жестким, чем футбольная тренировка. Так было до самого конца.

Сначала появились мячи. Их было шестнадцать в трех пакетах. Они выглядели как пляжные мячи, но были покрыты серебристой субстанцией, которая утяжеляла их. Насколько я знал, это было серебро. Я мог видеть свое искаженное отражение сбоку от себя: грязное лицо, грязные волосы. Я решил, что не буду мыть голову, какой бы грязной она ни казалась. Я не думал, что я «истинный принц, тот, кто пришел спасти нас», я даже не мог спасти себя, но у меня не было желания выделяться. Я видел дворцовую камеру пыток и не имел никакого желания быть там гостем.

Мы выстроились в две шеренги по пятнадцать человек. Хейми был лишним, и один из охранников использовал свою гибкую клюшку, чтобы приказать ему подбросить шестнадцатый мяч вверх и вниз. Что Хейми и сделал, в вялой манере. Он все еще пыхтел после прогулки по наклонному коридору и неполного круга вокруг стадиона. Он увидел, что я смотрю на него, и улыбнулся мне, но глаза у него были опустошенными. С таким же успехом он мог бы сделать татуировку «Я БУДУ ПЕРВЫМ, КТО СДЕЛАЕТ ТАТУИРОВКУ СЕБЕ НА ЛБУ».

Остальные из нас бросали утяжеленные мячи – фунтов по пять или около того – туда-сюда. В этом не было ничего особенного, просто разминка рук и верхней части тела, но многие из моих товарищей по заключению явно не были склонны к атлетизму в своей прошлой жизни, потому что было много неловких движений. Я поймал себя на мысли, что задаюсь вопросом, были ли большинство из них эквивалентом белых воротничков в месте, которое они называли Цитаделью, до свержения Монархии Бабочек (небольшой непреднамеренный каламбур). Некоторые были в хорошей форме, и у некоторых была отточенность движений – Эй и Эрис, Том и Аммит были еще двумя, – но остальные были довольно неуклюжими. Тренер Харкнесс назвал бы их клееными ножками (никогда не клееными ногами). Фремми и Стакс были клеенчатыми ножками, как и Джая и Дабл. У Домми было понимание, но еще у него был этот кашель. Потом был Хейми, который, как сказала Йота, был бесполезен.

Я был партнером Йоты. Он нанес серию мягких ударов, бросая наш мяч с тыльной стороны ладони, так что я сделал то же самое. Нам приказали делать шаг назад после каждой пары бросков. Примерно через десять минут нам было приказано вернуться на дорожку для еще одной пробежки. Хейми старался изо всех сил, но вскоре перешел на шаг. На этот раз я бегал трусцой, в основном бездельничал. Аммит легко догнал меня, хотя его кривоногий шаг заставлял его раскачиваться из стороны в сторону, как буксир при умеренной зыби. Когда мы пробегали мимо VIP-персон, он свернул и снова толкнул меня, только на этот раз это был не настоящий удар, а старый добрый тычок в плечо. Я не ожидал этого и растянулся на земле. Джая споткнулась об меня и с кряхтением упала на колени. Остальные обогнули нас.

Мы наконец-то полностью завладели вниманием находившихся в ложе. Они смотрели на нас с Джайей, указывали пальцами и смеялись так, как Энди, Берти и я могли бы смеяться над какой-нибудь фарсовой сценой в фильме.

Я помог Джае подняться. Один из ее локтей кровоточил. Я спросил, все ли с ней в порядке. Она сказала, что да, а затем побежала дальше, когда один из ночных солдат приблизился с поднятой гибкой палкой. «Не трогай, малышка! Нет, нет, нет!» Я поднял руку, отчасти для того, чтобы показать, что понял, но в основном для того, чтобы отразить удар гибкой палки, если он решит запустить ею мне в лицо.

Ночной солдат отступил на шаг. Я догнал Аммита.

— Зачем ты это сделал?»

Его ответ был таким, какой я мог бы услышать от любого из тупоголовых потенциальных альфа-псов, с которыми я занимался спортом на протяжении многих лет – а их было много. Если вы играли, особенно в старшей школе, вы знаете. Это те парни, которые заканчивают тем, что висят у забора на тренировке в свои двадцать или тридцать лет, выпячивая пивное брюхо и рассказывая о своих славных днях.

— Мне так захотелось.

А это означало, что Аммиту нужен урок. Если бы он его не получил, удары, толчки и спотыкания никогда бы не прекратились.

После одного круга по дорожке нас отправили на кольца и сказали подтягиваться. Некоторые из моих компаньонов могли сделать пять, шесть или семь подтягиваний, большинство — одно или два, я сделал дюжину, а потом по глупости решил покрасоваться.

— Смотри на это! — Я сказал Аю и Хейми.

Я снова подтянулся и «снял шкуру с кошки», закинув ноги за голову, совершив идеальный оборот на три шестьдесят градусов. Едва я приземлился, как меня хлестнули по пояснице, причем сильно. Сначала появилась боль, затем жжение, проникающее все глубже.

— Никаких фокусов! — Аарон накричал на меня. Его гнев сделал его ауру ярче, и его человеческое лицо – хрупкое поначалу – исчезло почти полностью. Вот небольшой факт: вы можете подумать, что в конце концов привыкли к тому, что вас держат в плену живые мертвецы, но вы никогда этого не привыкните. — Никаких фокусов! Сломаешь себе запястье или ногу, и я с тебя шкуру спущу!

Я уставился на него, присев на корточки, с ободранными губами, пальцы моей левой руки уперлись в землю. Аарон отступил на шаг, но не потому, что испугался. Он сделал это, чтобы дать себе достаточно места, чтобы размахивать своей гребаной палкой.

— Ты хочешь наброситься на меня? Давай! Если тебе нужен урок, я тебе его преподам!

Я покачал головой, отчего мои грязные волосы упали мне на лоб, и очень медленно встал. Я был крупнее и перевешивал его более чем на сто фунтов – по сути, он был мешком костей, – но он был защищен своей аурой. Хотел ли я быть наэлектризованным? Нет.

— Извините, — сказал я, и мне на мгновение показалось, что он выглядел удивленным, как и Перси, когда я поблагодарил его. Он жестом пригласил меня присоединиться к остальным.

— Побежали! — крикнул он нам. — Побежали, вы, обезьяны!

Не обезьяны, а еще одна ментальная замена. Мы сделали круг по дорожке (на этот раз Хейми даже не пытался), выпили еще энергетической воды, затем нас направили к манекенам для борьбы.

Аарон отступил назад. Один из других ночных солдат заменил его.

— Первый, кто убьет своего врага, получит торт! Торт для первого убийцы! Шагни вперед и выбери шест!

Нас было тридцать один человек и только двенадцать подставных шестов для борьбы. Глаз схватил меня за запястье и прорычал:

— Сначала посмотри, как это делается.

Я был удивлен этим полезным советом и охотно ему последовало. Двенадцать моих товарищей по заключению, желающих получить торт в качестве награды, быстро подошли к обернутым мешковиной шестам. Среди них были Эрис, Фремми и Стакс, Дабл и Аммит.

— Теперь отойти назад!

Они отступили до самого стола.

— И убей своего врага!

Они бросились вперед к шестам. Более половины из них немного отклонились от удара – это было не очевидно, но я это видел. Трое столкнулись своими шестами на полном ходу. Эрис ударила сильно, но она была тощей, и плотоядная пластина на ее шесте только задрожала. То же самое с другим парнем, который не дрогнул. Его звали Мерф. Удар Аммита не вызывал сомнений. Его тарелка слетела с верхушки шеста и приземлилась в десяти футах от него.

— Торт для этого! — провозгласил Аарон. — Этот получит торт!

Зрители в VIP-ложе во главе с бледнолицей женщиной зааплодировали. Аммит поднял сжатые в кулаки руки и поклонился им. Я не думаю, что он распознал отчетливо сатирический оттенок этих приветствий. Он не был, как говорится, самым острым ножом или самой яркой лампочкой.

Первые двенадцать были заменены еще двенадцатью, но Глаз снова схватил меня за запястье, и я встал. На этот раз никто не сбил тарелку. Ай, Хейми, Джая и я были одними из последних, кто попробовал.

— Отойдите назад!

Мы отошли.

— И убей своего врага!

Я побежал на свой шест, опустив правое плечо – мое сильное плечо – даже не думая об этом. Я был почти уверен, что мог бы ударить по стойке достаточно сильно, чтобы отправить в полет хмурую тарелочную голову, даже без подкладки, но я отступил, как, я видел, делают некоторые другие. Моя тарелка почти не дрожала, но у Йоты она оторвалась и улетела почти так же далеко, как у Аммита. На этот раз никто из важных персон не утруждал себя аплодисментами; они снова погрузились в свои собственные разговоры.

Аарон отступил к проходу под VIP-ложей, и там к нему присоединился Келлин. Сегодня без смокинга; Верховный лорд был одет в обтягивающие бриджи из плетеного шнура и белую рубашку с открытым воротом под своей аурой. Они вместе направились к нам, и я почувствовал то же дежавю, что и тогда, когда увидел тренировочное снаряжение и стол с напитками на нем. Келлин и Аарон могли бы быть главным тренером и его помощниками. Это был не просто период упражнений для заключенных, а серьезное дело. Там должно было быть Честное шоу, и у меня была идея, что Келлин и Аарон были ответственны за то, чтобы это было хорошее шоу.

— Палки! — крикнул Аарон. -Теперь посохи!

При этом весь народ в ложе проявил больше интереса. Даже наблюдавшие ночью солдаты на парапетах, казалось, вытянулись по стойке смирно.

Мы подошли к плетеной корзине с боевыми палками. Они были похожи на палки боккен[221], но без рукоятей – около трех футов длиной и заостренные с обоих концов. Дерево было белым, гладким и твердым. Эш, подумал я. Как бейсбольные биты Высшей лиги.

Келлин указал на Эрис. Она шагнула вперед и взяла одну из палок. Затем он указал на Хейми, отчего у меня немного сжалось сердце. Он взял еще одну, держа ее в руках за один из заостренных концов. У Эрис тоже взяла палку за один конец. Защита и нападение, подумал я. Ни один из них не выглядел взволнованным, но только Хейми выглядел испуганным. Я думаю, у него были на то причины.

— Убей своего врага! — Аарон прокричал это, его голос был громче, чем когда-либо.

Эрис взмахнула своей палкой. Хейми парировал. Она атаковала его сбоку, и Хейми снова парировал, но слабо; если бы она замахнулась с реальной силой (она этого не сделала), она, вероятно, сбила бы его с ног.

— Уложи его! — взвизгнул Келлин. — Уложи его, ты, бесполезная пизда, или я убью тебя!

Эрис низко качнулась. На этот раз Хейми не предпринял никаких попыток парировать, и она выбила ноги из-под него. Он приземлился на траву со вздохом и глухим стуком. Весь народ в ложе зааплодировал еще громче. Эрис поклонилась им. Я надеялся, что они были достаточно далеко, чтобы не видеть выражение отвращения на ее лице.

Аарон отхлестал Хейми по заднице и ногам своей гибкой палкой.

— Встал! Вставай, ты, куча навоза! Вставай!

Хейми с трудом поднялся на ноги. Слезы катились по его щекам, а из носа двойными струйками свисали сопли. Аарон занес свою гибкую палку для очередного удара, но Келлин остановил его одним движением головы. Хейми должен был оставаться целым и невредимым, по крайней мере, до начала конкурса.

Эрис была оставлена для другого противника. Было много парирований, но никаких сильных ударов. Они отступили, и их место заняла следующая пара. Все шло так, с большим количеством выпадов, взмахов и парирования, но больше не было криков «уложи его» или «убей своего врага». Стукс и Фремми, однако, получили взбучку от одного из других ночных солдат за лень. Судя по тому, как они это восприняли, я подумал, что это было не в первый раз.

Ай дрался с Томом, Бернд — с Бултом, и в конце концов остались только я и Аммит. Я предполагаю, что Аарон видел толчок плечом, которым Аммит свалил меня на беговой дорожке, и хотел, чтобы сейчас остались именно мы. Или, возможно, Келлин видел это оттуда, где он был, прежде чем выйти на поле.

— Палки! — крикнул Аарон. Боже, я ненавидела этот жужжащий голос. — Теперь вы двое! Посохи! Давай посмотрим, как у тебя получится!

Аммит держал свою за один конец для нападения. Он улыбался. Я держал свою за оба конца, поперек, чтобы парировать. По крайней мере, для начала. Аммит участвовал и играх раньше и не ожидал никаких неприятностей от новичка в квартале. Может быть, он был прав. Может быть, он и нет. Скоро мы это увидим.

— Убей своего врага! — На этот раз это выкрикнул Келлин.

Аммит без колебаний бросился на меня, раскачиваясь из стороны в сторону на своих кривых ногах, надеясь зажать меня между столиком с напитками и корзиной с боевыми палками, которые предыдущие спарринг-партнеры сложили после своих соревнований. Он поднял свою палку и опустил ее вниз. В этом замахе не было сдерживания, он хотел вызвать у меня сотрясение мозга или что-нибудь похуже. В том, чтобы убрать меня, был определенный смысл. Он может быть наказан, но население подземелья снова сократится до тридцати, а это значит, что главный турнир будет отложен до тех пор, пока не будут найдены еще два целых человека. Возможно, он даже рассматривал это как взятие одного из них в команду, но я в это не верил. По какой-то причине Аммит решил, что я ему не нравлюсь.

Я опустился в полуприсед и поднял свой собственный боевой посох. Он ударил по нему, а не по моей голове. Я поднялся с корточек, толкнул его палкой и отбросил назад. Смутно я услышал взрыв аплодисментов из VIP-ложи. Я вышел из-под корзины и стола, тесня его, заставляя вернуться на открытое место, где я мог использовать ту скорость, которая у меня была. Конечно, это было немного, но с такими кривыми ногами Аммит был медлительным.

Он пытался ударить меня левый бок, потом на правый. Теперь, когда меня не сковывало пространство, я легко парировал удары. И я был зол. Очень. Так же зол, как был зол на Кристофера Полли, когда сломал ему одну руку, избил его, а затем сломал вторую. Как я злился на своего отца, когда он вернулся к выпивке после смерти моей матери. Я оставил его в покое, не жаловался на папино пьянство (много), но выражал этот гнев другими способами. Кое-что я тебе рассказал, кое-что мне слишком стыдно рассказывать.

Мы ходили по кругу на траве, переступая, наклоняясь и делая обманные движения. Заключенные молча наблюдали. Келлин, Аарон и другие ночные солдаты тоже наблюдали. В VIP-ложе болтовня на коктейльной вечеринке прекратилась. Аммит начал тяжело дышать, и он уже не так быстро управлялся с палкой. Он тоже больше не улыбался, и это было хорошо.

— Давай, — сказал я. — Иди на меня, ты, бесполезный ублюдок. Давай посмотрим, что ты из себя представляешь.

Он бросился вперед, подняв свою палку над головой. Я скользнул одной рукой вниз по своей палке и воткнул ее конец ему в живот, чуть выше паха. Удар, который он нанес, пришелся мне по плечу, заставив его онеметь. Я не отстранился. Я бросил свою палку, потянулся левой рукой через туловище и выхватил его. Я ударил его ей в бедро, отступил назад и ударил его в бедро второй раз, действительно вкладывая свои собственные бедра в замах, как будто пытаясь попасть в линию, ведущую прямо по силовой аллее правого поля.

Аммит закричал от боли.

— Отстань! Я сдаюсь!

Мне было наплевать, что он кричал. Я снова замахнулся и ударил его по руке. Он повернулся и бросился бежать, но у него перехватило дыхание. А еще эти кривоногий. Я посмотрел на Келлина, который пожал плечами и махнул рукой в сторону моего бывшего врага, как бы говоря «как хочешь». Во всяком случае, я понял это так. Я побежал за Аммитом. Я мог бы сказать вам, что думал о проверке плеча и о том, как все люди в ложе смеялись, когда я упал. Я мог бы сказать вам, что думал о том, как Джая споткнулась обо меня и растянулась на земле. Я мог бы даже сказать вам, что я был уверен, что никто другой в будущем не решится связываться с новичком. Ничего из этого не было бы правдой. Никто из остальных не проявлял ко мне ни малейшей враждебности, за исключением, может быть, Эя, и это было до того, как он немного узнал меня.

Я просто хотел не облажаться с этим чуваком.

Я дважды ударил его по заднице, хорошими сильными ударами. Второй бросил его на колени.

— Отстань! Отстань! Я сдаюсь!

Я поднял свой боевой посох над головой, но, прежде чем я его опустил, Верховный лорд схватил меня за локоть. Было то ужасное ощущение, будто меня коснулись провода под напряжением, и ощущение, что из меня высасывают все силы. Если бы он держался, я бы потерял сознание, как это было у внешних ворот, но он отпустил меня.

— Достаточно.

Мои руки разжались, и я выронил палку. Затем я опустился на одно колено. Важные персоны аплодировали и подбадривали. У меня перед глазами все плыло, но я увидел высокого парня со шрамом на щеке, который что-то шептал бледнолицей женщине, небрежно обхватив при этом одну из ее грудей.

— Вставай, Чарли.

Мне удалось это сделать. Келлин кивнул Аарону.

— Время игр закончилось, — сказал Аарон. — Все выпейте еще.

Не знаю, как остальные, но мне это было нужно.

3

Охранники отвели нас в одну из раздевалок. По тем стандартам, к которым я привык, она была большой и роскошной. Над головой горели электрические лампы, но, по-видимому, они не были подключены к ветхому генератору и были заменены другими газовыми форсунками. Полы и стены были выложены белой плиткой и безупречно чисты, по крайней мере, до тех пор, пока мы не обнаружили нашу грязь... плюс различные пятна крови от драки на палках. Я подумал, что это место, вероятно, содержалось в чистоте серыми людьми, хотя сейчас никого не было видно. Там был желоб с проточной водой, в который можно было помочиться, что и сделали несколько мужчин. На обоих концах стояли фарфоровые сиденья с отверстиями в центре. Я догадался, что они предназначались для женщин, хотя ни Джая, ни Эрис ими не воспользовались. Они действительно сняли свои топы, как это делали мужчины, и без какого-либо заметного смущения. Джая получила несколько ударов боевой палкой, и на ее ребрах расцвели синяки.

С одной стороны комнаты были деревянные закутки, где члены команды, должно быть, когда-то хранили свое снаряжение (нам, конечно, нечего было складывать). С другой стороны была длинная полка, уставленная ведрами для мытья. В каждом плавало по тряпке. Мыла не было.

Я стянул с себя рубашку, морщась от различных болей – в основном от ударов гибких хлыстов. Хуже всего было в пояснице. Этого я не видел, но чувствовал кровь, теперь подсыхающую и липкую.

Несколько человек уже стояли у ведер, мыли верхнюю часть тела, а некоторые сбросили свои панталоны, чтобы вымыть остальное. Я подумал, что могу пропустить эту часть моих омовений, но было интересно отметить, что в Эмписе, как и во Франции (по крайней мере, согласно песенке), они не носят трусов.

Аммит, прихрамывая, направился ко мне. Наши опекуны не пришли с нами, а это означало, что некому было разнять нас, если он хотел матч-реванш. Меня это устраивало. Я наклонился, с голой грудью и все еще покрытый запекшейся за несколько дней грязью (к тому времени, может быть, неделями), и сжал кулаки. Затем произошла удивительная вещь. Ай, Фремми, Стакс и Хейми встали передо мной в ряд, лицом к Аммиту.

Кривоногий покачал головой и приложил тыльную сторону ладони ко лбу, как будто у него болела голова.

— Нет, нет. Я не верил в это, но теперь верю. Может быть, я и знаю. Вы действительно тот…

Йота шагнула вперед и закрыла Аммиту рот рукой, прежде чем он смог закончить. Другой рукой он указал на решетку, которая, возможно, обеспечивала тепло в те дни, когда этот стадион – и город, который он обслуживал, – был жилым. Аммит проследил за его взглядом и кивнул. С явной болью он опустился передо мной на одно колено и снова приложил руку ко лбу.

— Я прошу прощения, Чарли.

Я открыл рот, чтобы сказать «нет проблем», но вышло только:

— Я с радостью принимаю. Уноси ноги, Аммит.

Теперь они все смотрели на меня, и некоторые другие (ни на йоту, не тогда) тоже приложили руки ко лбу. Не могли же у всех болеть головы, так что это должен был быть салют. Они верили во что-то совершенно нелепое. И все же…

— Умойся, Чарли, — сказал Галли. Он протянул руку к одному из ведер. По причинам, которые я не понимал, Эрис ходила, пригибаясь, вдоль полки и проводила руками по ее нижней стороне. -Продолжай. Приведи себя в порядок.

— Волосы тоже, — сказал Глаз. И когда я заколебался: — Все в порядке. Они должны видеть. Я тоже. -Затем он добавил: — Я прошу прощения за то, что сказал, что накормлю тебя полным ртом грязи.

Я сказал ему, что не обиделся, не потрудившись добавить, что в своей жизни я слышал много всякой чепухи. Это было не просто спортивное увлечение, это было мужское увлечение.

Я подошел к одному из ведер и отжал плавающую в нем тряпку. Я вымыла лицо, шею, подмышки и живот. Я очень мучительно осознавал, что у меня есть аудитория, наблюдающая за тем, как я моюсь. Когда я закончил все, до чего смог дотянуться, Джая сказала мне развернуться. Я так и сделал, и она вымыла мне спину. Она была нежна вокруг пореза, куда Аарон ударил меня за то, что я «снял шкуру с кошки» на кольцах, но я все равно поморщился.

— Нет, нет, — сказала она. Ее голос был нежен. -Успокойся, Чарли. Мне нужно удалить грязь из раны, чтобы она не загноилась.

Закончив, она указала на одно из неиспользованных ведер. Затем она коснулась моих волос, но только на секунду, прежде чем отстранилась, как будто прикоснулась к чему-то горячему.

Я посмотрел на Йоту, чтобы быть уверенным. Он кивнул. Не мудрствуя лукаво, я схватил ведро и вылил его себе на голову. Вода была достаточно холодной, чтобы заставить меня задохнуться, но это было приятно. Я провела руками по волосам, вытаскивая кучу старой грязи и песка. Вода, которая собралась лужицей у моих ног, была грязной. Я пальцами убрал волосы назад настолько. Настолько смог. Становятся длинноватыми, подумал я. Наверное, похож на хиппи.

Они уставились на меня, каждый из тридцати. Некоторые в самом деле были озадачены и у всех были круглые глаза. Глаз приложил тыльную сторону ладони ко лбу и опустился на колено. Остальные последовали его примеру. Сказать, что я был ошеломлен, ничего не сказать.

— Вставайте, — сказал я. — Я не тот, за кого вы меня принимаете.

Только я не был уверен, что это правда.

Они поднялись на ноги. Глаз подошел ко мне и схватил прядь волос, упавшую мне на ухо. Он выдернул прядь – ой — и показал мне свою ладонь. Прядь волос, даже мокрая, ярко блестела в свете газовых рожков. Почти такой же яркий, как золотые шарики мистера Боудича.

— А как насчет моих глаз? — Я спросил. — Какого цвета мои глаза?

Йота прищурился, оказавшись почти нос к носу со мной.

— Все еще карие. Но они изменяются. Вам нужно держать их подавленными столько, сколько вы можете.

— Во всяком случае, ублюдкам это нравится, — сказал Стукс.

— Мне это нравится, — добавила Фремми.

— Они придут за нами в любое время, — сказала Эрис. — Позволь мне... Прости, принц Чарли, но я должен...

— Не называй его так! — сказал Том. — Никогда! Ты хочешь, чтобы его убили? Чарли, всегда будь проклят, Чарли!

— Прости, — прошептала она, — и прости, что делаю это, но я должна.

Она собрала много черного налета из-под полки – смесь старого жира и грязи.

— Наклонись ко мне. Ты очень высокий.

«Конечно, это так», — подумал я. Высокий, европеоид, теперь блондин и, возможно скоро, голубоглазый. Лихой принц прямо из диснеевского мультфильма. Не то чтобы мне очень хотелось куда-то мчаться, и все это было абсурдно. Какой диснеевский принц когда-либо размазывал дерьмо по лобовому стеклу или взрывал почтовый ящик вишневой бомбой?

Я наклонился. Очень нежно она провела пальцами по моим волосам, снова пачкая их, делая темнее. Но я не скажу, что ощущение ее пальцев на моей голове не вызвало у меня легкой дрожи. Судя по тому, как залились румянцем щеки Эрис, не я был единственным.

В дверь заколотили кулаком. Один из ночных солдат крикнул:

— Время игр закончилось! Убирайся! Горб, горб! Не заставляйте меня повторять вам дважды, детки!

Эрис отступила назад. Она посмотрела на меня, затем на Ай, Джаю и Хейми.

— Я думаю, с ним все в порядке, — тихо сказала Джая. Я надеялся, что так оно и было. У меня не было никакого желания снова посещать апартаменты Верховного лорда.

Или в камеру пыток. Если бы меня туда доставили, меня бы заставили рассказать все... и в конце концов я бы рассказал. Начнем с того, откуда я пришел. Кто помогал мне на моем пути и где они жили. Тогда кем меня считали мои товарищи по заключению. Кем я был.

Их гребаный спаситель.

4

Мы вернулись в Дип Малин. Двери камер захлопнулись и заперлись вытянутыми руками ночных солдат. Это был ловкий трюк. Мне было интересно, какие трюки у них еще были. Помимо использования электрических разрядов по желанию, это было.

Хейми смотрел на меня большими глазами со своей стороны камеры – так далеко от меня, как только мог. Я сказал ему, чтобы он перестал пялиться на меня, это заставляло меня нервничать. Он сказал:

— Я прошу прощения за разглашение, Чарли.

— Ты должен придумать что-то получше этого, — сказал я. — Обещай мне, что ты попытаешься.

— Я обещаю.

— И тебе следует постараться немного лучше держать то, что, как тебе кажется, ты знаешь, при себе.

— Я никому не говорил о своих подозрениях.

Я оглянулся через плечо и увидел Фремми и Стакса бок о бок, которые смотрели на нас из своей камеры, и понял, как распространился этот слух. Некоторые истории (как вы, наверное, и сами знаете) слишком хороши, чтобы не передавать их дальше.

Я все еще проводил инвентаризацию своих различных болей, когда были задвинуты четыре засова. Вошла Перси с большим куском торта на металлической тарелке. Шоколадный торт, судя по его виду. Мой желудок вскрикнул. Он отнес его по коридору в камеру, которую Аммит делил с Галли.

Аммит просунул руку сквозь прутья и отщипнул приличных размеров кусок. Он отправил его в рот, затем сказал (с явным сожалением):

— Остальное отдай Чарли. Он бил меня палкой. Избил меня, как рыжеволосого пасынка[222].

Не то, что он сказал, а то, что я услышал. Что-то, что моя мама обычно говорила после джин-рамми со своей подругой Хеддой. Иногда Хедда била ее, как рыжеволосый пасынок, иногда как взятый напрокат мул, иногда как большой басовый барабан. Есть фразы, которые вы никогда не забудете.

Перси подошел к решетке моей камеры, большая часть пирога лежала на тарелке. Тоскующие глаза смотрели на него. Ломтик был таким большим, что Перси пришлось перевернуть тарелку боком, чтобы просунуть его между прутьями решетки. Я прижал его к тарелке рукой, чтобы он не упал на пол, затем слизнула глазурь. Боже мой, это было так вкусно – я до сих пор чувствую его вкус.

Я начал откусывать (пообещав себе, что отдам немного Хейми, может быть, даже немного Комедийным Близнецам по соседству), затем заколебался. Перси все еще стоял перед камерой. Когда он увидел, что я смотрю на него, он приложил тыльную сторону своей бедной расплавленной руки к своему серому лбу.

И согнул колено.

5

Я спал, и мне снилась Радар.

Она бежала рысью по Кингдом-роуд к складу, где мы провели ночь перед въездом в город. Время от времени она останавливалась и искала меня, поскуливая. Один раз она чуть не развернулась, чтобы вернуться, но потом пошла дальше. Хорошая собака, подумал я. Спасайся, если сможешь.

Луны пробились сквозь облака. Волки начали выть, как по команде. Радар перестала бежать рысью и перешел на бег. Вой становился громче, ближе. Во сне я видел низкие тени, крадущиеся по обе стороны Кингдом-роуд. У теней были красные глаза. Вот где сон превращается в кошмар, подумал я и приказал себе проснуться. Я не хотел видеть, как стая волков – две стаи, по одной с каждой стороны – ворвется с улиц и переулков разрушенного пригорода и нападет на моего друга.

Сон рассеялся. Я слышал, как стонет Хейми. Фремми и Стакс перешептывались в соседней камере. Прежде чем я смог полностью вернуться к реальности, произошла удивительная вещь. Облако, темнее ночи, катилось к Радар. Когда он пролетел над мчащимися лунами, облако превратилось в кружево. Это были монархи. Им не было никакого дела до ночных полетов, они должны были устраиваться на ночлег, но это мечты для вас. Облако достигло моей собаки и зависло в нескольких футах над ней, когда она бежала. Некоторые действительно опустились ей на голову, спину и новые мощные бедра, их крылья медленно открывались и закрывались. Волки перестали выть, и я проснулся.

Хейми склонился над выгребной ямой в углу, лохмотья его штанов валялись у его ног. Он держался за живот.

— Заткнуться, ты не можешь? — сказал Глаз со своей стороны коридора. — Некоторые пытаются уснуть.

— Ты заткнись, — тихо крикнул я в ответ. Я пошел к Хейми. — Насколько все плохо?

— Не-а, не-а, неплохо. — Его потное лицо говорило по-другому. Внезапно раздался взрывной пук и шлепок. — Ах, боги, лучше. Так-то лучше.

Вонь была ужасной, но я схватил его за руку, чтобы он не упал, пока он натягивал то, что осталось от его штанов.

— О боже, кто умер? — спросила Фремми.

— Я думаю, что задница Хейми наконец-то разродилась, — добавил Стакс.

— Прекратите, — сказал я. — Вы оба. В болезни нет ничего смешного.

Они немедленно заткнулись. Стакс начал прикладывать ладонь ко лбу.

— Не-а, не-а, — сказал я (когда тебя сажают в тюрьму, ты быстро овладеваешь лингвой франка[223]). — Не делай этого. Никогда.

Я помог Хейми вернуться на его тюфяк. Его лицо было изможденным и бледным. Мысль о том, что он будет драться с кем-либо в так называемом Честном Поединке, даже с Домми с его слабыми легкими, была нелепой.

Нет, не то слово. Ужасный. Все равно что просить попугая сразиться с ротвейлером.

— Еда мне не нравится. Говорил тебе. Раньше я был сильным, работал по двенадцать часов в день на лесопилке Бруки, иногда по четырнадцать, и никогда не просил дополнительного отдыха. Затем … Я не знаю, что произошло. Грибы? Нет, скорее всего, нет. Скорее всего, проглотил вредного жука. Теперь еда не доставляет мне удовольствия. Поначалу все было неплохо. Теперь плохо. Знаешь, на что я надеюсь?

Я покачал головой.

— Надеюсь, что это будет справедливо, и я доживу до честного поединка. Тогда я смогу умереть снаружи, а не потому, что у меня лопнет живот, пока я пытаюсь посрать в этой гнилой гребаной камере!

— Тебе здесь стало плохо?

Я подумал, что он должен был умереть – ядовитые грибы либо убили бы его быстро, либо в конце концов ему стало бы лучше. И Дип Малин не был точно антисептической средой. Но Хейми покачал головой. — Я думаю, по дороге из Цитадели. После того, как пришла серость. Иногда я думаю, что серым было бы лучше.

— Как давно это было?

Он покачал головой.

— Не знаю. Годы. Иногда мне кажется, что я чувствую, как этот жук жужжит где-то здесь, внизу. — Он потер свой дряблый живот. — Суетится вокруг, съедая меня понемногу за раз. Делаю это медленно. Хлюп-ай.

Он вытер пот с лица.

— Их было всего пятеро, когда они привели меня и Джеку сюда -. Он указал вниз по коридору на камеру, которую Джека делил с Берндом. — Мы с Джеккой сделали семерых. Число растет... кто-то умирает, и оно падает... но оно всегда снова растет. Сейчас уже тридцать один. Булт был здесь до меня, возможно, он дольше всех … который все еще жив... И он сказал, что тогда Флайт Киллер хотел шестьдесят четыре. Больше конкуренции! Еще больше крови и мозгов на траве! Келлин... должно быть, это был он... убедил его, что он никогда не получит столько целых, так что их должно быть тридцать два. Глаз говорит, что если в ближайшее время не будет тридцать второго, Флайт Киллер приведет Красную Молли вместо того, чтобы приберечь ее до конца.

Это я знал. И хотя я никогда не видел Красную Молли, я боялся ее, потому что видел ее маму. Но было кое-что, чего я не знал. Я наклонился поближе к Хейми.

— Элден – Флайт Киллер?.

— Так они его называют.

— У него есть другое имя? Он что, Гогмагог?

Именно тогда я обнаружил огромную дистанцию – пропасть, пропасть – между волшебством сказки, подобным солнечным часам, которые поворачивают время вспять, и сверхъестественным. Потому что что-то услышал.

Газовые рожки, которые, как обычно, тускло горели и отбрасывали лишь самый тусклый свет, внезапно вспыхнули ярко-синими стрелками, превратившие Дип Малину в лампочку-вспышку. Из некоторых камер донеслись крики страха и удивления. Я увидел Йоту у его зарешеченной двери, прикрывающего глаза рукой. Это длилось всего секунду или две, но я почувствовал, как каменный пол подо мной поднялся, а затем с глухим стуком опустился назад. С потолка посыпалась каменная пыль. Стены застонали. Это было так, как если бы наша тюрьма закричала при звуке этого имени.

Нет

… не так, как если бы.

Оно действительно кричало.

Потом все внезапно кончилось.

Хейми обхватил меня одной из своих тонких рук за шею, почти так крепко, что у меня перехватило дыхание. Он прошептал мне на ухо:

— Никогда не произноси это имя! Ты хочешь разбудить то, что спит в Темном Колодце?

Глава двадцать третья

Tempus est Umbra in Mente[224]. Туманная история. Кла. Записка. Посевы.

1

Когда я был первокурсником в Хиллвью, я изучал латынь . Я сделал это, потому что изучение мертвого языка показалось мне классной идеей, и потому что мой папа сказал мне, что моя мама изучала ее в той же школе, у той же учительницы, мисс Янг. Он сказал, что мама думала, что она крутая. К тому времени, когда подошла моя очередь, мисс Янг, которая преподавала французский, а также латынь, была уже немолода, но все еще крута. В классе нас было всего восемь человек, и когда я был второкурсником, второго курса латыни не было, потому что мисс Янг ушла на пенсию, и эта часть языковой программы средней школы Хиллвью была закрыта.

В наш первый день в классе мисс Янг спросила, знаем ли мы какие-нибудь латинские фразы. Карла Йоханссон подняла руку и сказала carpe diem, что означало «лови момент». Никто больше не предлагал, поэтому я поднял руку и произнес фразу, которую слышал от своего дяди Боба, обычно, когда ему нужно было куда-то идти: tempus fugit, что означает «время летит». Мисс Янг кивнула, и когда никто больше не предложил, она дала нам еще немного, например, ad hoc, de facto и bona fide. Когда занятия закончились, она перезвонила мне, сказала, что хорошо помнит мою маму и сожалеет, что я потерял ее такой молодой. Я поблагодарил ее. Никаких слез, только не после шести лет, но у меня комок в горле.

— Tempus fugit — это хорошо, — сказала она, — но время не всегда летит, как знают все, кому когда-либо приходилось чего-то ждать. Я думаю, что tempus est umbra in mente — лучший вариант. В грубом переводе это означает, что время — это тень в сознании.

Я часто думал об этом в Дип Малине. Поскольку мы были погребены, единственным способом отличить ночь от дня было то, что при дневном свете – где–то при дневном свете, а не в нашем мерзком мире — ночные солдаты появлялись реже, их голубые ауры уменьшались, когда они появлялись, и их человеческие лица становились более заметными. По большей части это были несчастные лица. Уставшие. изможденные. Я задавался вопросом, не заключили ли эти существа, когда еще были людьми, какую-то дьявольскую сделку, о которой они сожалели теперь, когда было слишком поздно отказываться от нее. Может быть, не Аарон и некоторые другие, конечно, не Господь Всевышний, но остальные? Может быть. Или, может быть, я просто видел то, что хотел увидеть.

Я думал, что в течение моей первой недели в подземелье я примерно контролировал время, но после этого я потерял счет. Я думаю, что нас возили на стадион на игру каждые пять или шесть дней, но по большей части это были просто тренировки, а не кровавые игры. Единственным исключением был случай, когда Янно (извините, что продолжаю бросаться в вас этими именами, но вы должны помнить, что кроме меня было тридцать заключенных) слишком сильно замахнулся своей боевой палкой на Эрис. Она пригнулась. Он промахнулся на милю и вывихнул плечо. Это меня не удивило. Янно, как и большинство моих товарищей, с самого начала никогда не был тем, кого можно было бы назвать типом Дуэйна Джонсона[225], и то, что он большую часть времени был заперт в камере, не совсем его укрепило. Я упражнялся в своей камере; мало кто из других делал это.

Другой заключенный, Фрид, вылечил плечо Янно, когда нас вернули в раздевалку. Он велел Яну не двигаться, схватил его за локоть и дернул. Я услышал лязг, когда плечо Янно вернулось на место.

— Это было хорошо, — сказал я, когда нас сопровождали обратно в Малин.

Фрид пожал плечами. — Раньше я был врачом. В Цитадели. Много лет назад.

Только годы — это было не то слово, которое он использовал. Я знаю, что говорил это раньше, ты знаешь, что я говорил это раньше, но мне нужно объяснить – по крайней мере, попытаться, – почему у меня никогда ничего не укладывается в голове. Я всегда слышал «годы», но когда я задавал вопросы об Эмписе и использовалось это слово, казалось, что оно означает разные вещи для разных людей. Я получил картину истории Империи по мере того, как проходили недели (использованные намеренно), но так и не получил последовательной временной шкалы.

На папиных собраниях анонимных алкоголиков новичкам советовали вынуть вату из ушей и засунуть ее в рот; учитесь слушать, чтобы вы могли слушать, чтобы учиться, говорят они. Иногда я задавал вопросы, но в основном держал уши открытыми, а рот закрытым. Они разговаривали (потому что больше делать было нечего), они спорили о том, когда случилось то-то и то-то (или случилось ли это вообще), они рассказывали истории, которые им рассказывали их родители, бабушки и дедушки. Начала формироваться картинка, туманная, но лучше, чем никакой картинки вообще.

Когда-то, давным-давно, монархия была настоящей монархией с настоящей армией, насколько я понял, даже с флотом. Примерно такой, я полагаю, была Англия во времена Джеймса[226], Чарльза[227] и Генриха со всеми женами[228]. Эти древние короли Империи – я не могу сказать, была ли когда–либо верховная королева, это одна из многих вещей, которых я не знаю, -предположительно, были избраны высшими богами. Их правление было непререкаемым. Их самих чуть ли не считали богами, и, насколько я знал, так оно и было. Неужели так трудно поверить, что короли (и, возможно, члены их семьи) могли левитировать, поражать врагов насмерть косым взглядом или исцелять болезни прикосновением в стране, где жили русалки и великаны?

В какой-то момент Галлиены стали правящей семьей. По словам моих товарищей по заключению, это было – как вы уже догадались – много лет назад. Но с течением времени, я предполагаю, что, может быть, через пять или шесть поколений, Галлиены начали ослаблять королевскую хватку. Во времена, предшествовавшие серому, Империя была монархией только номинально: королевская семья по-прежнему имела большое значение, но уже не была главной и конечным звеном. Была утрачена Цитадель. Док Фрид сказал мне, что ее руководит Совет из семи человек, и членов совета избирали. Он говорил о Цитадели так, как будто это был большой важный город, но у меня сложилась картина маленького и богатого городка, который процветал благодаря торговле между Приморьем и Лилимаром. Возможно, другие города или княжества, такие как Деск и Уллум (по крайней мере, до того, как Уллум стал религиозным центром), были примерно такими же, у каждого была своя специализация, жители каждого просто занимались своими делами.

Заключенные, большинство из которых стали моими друзьями – осложненными их верой в то, что я был или мог быть каким–то волшебным принцем — знали лишь немного о Лилимаре и дворце, не потому, что это был большой секрет, а потому, что у них были свои собственные жизни и города, о которых нужно было заботиться. Они платили дань королю Яну (на самом деле они думали, что он был королем Джемом, похожим на то, что намазывают на хлеб), потому что требуемые суммы были разумными, и потому что армия – к тому времени значительно сокращенная и переименованная в королевскую гвардию – охраняла дороги и мосты. Уважением пользовались также некоторые парни, которых Том называл верховыми шерифами, а Аммит -владельцами (именно эти слова я слышал). Жители Эмписа тоже отдавали дань уважения, потому что Ян был — та-да! – король и потому, что люди склонны делать то, чего требует традиция. Вероятно, они немного поворчали, как всегда делают люди, когда речь заходит об уплате налогов, а потом забыли об этом, пока снова не наступало 15 апреля – время уплаты налога.

А как же магия, спросите вы? Солнечные часы? Ночные солдаты? Здания, которые иногда, казалось, меняли свои очертания? Они принимали это как должное. Если вам это кажется странным, представьте путешественника во времени из 1910 года, перенесшегося в 2010 год и обнаружившего мир, где люди летали по небу на гигантских металлических птицах и ездили на автомобилях, способных развивать скорость девяносто миль в час. Мир, где все разгуливали с мощными компьютерами в карманах. Или представьте себе парня, который видел всего несколько немых черно-белых фильмов, сидящего в первом ряду кинотеатра IMAX и смотрящего «Аватар» в 3D.

Ты привыкаешь к удивительному, вот и все. Русалки и IMAX, гиганты и сотовые телефоны. Если это в твоем мире, ты идешь с этим. Это замечательно, правда? Только взгляни на это с другой стороны, и это в некотором роде ужасно. Думаешь, Гогмагог страшный? Наш мир зависит от потенциально смертельных запасов ядерного оружия, и если это не черная магия, то я не знаю, что это такое.

2

В Империи короли приходили и уходили. Насколько я знал, законсервированные тела Галлиенов хранились в одном из огромных серых зданий, мимо которых мы с Радар проходили, следуя за инициалами мистера Боудича к солнечным часам. Король Ян был помазан с соблюдением обычных ритуалов. Булт утверждал, что здесь замешана священная чаша, сделанная из золота.

Джека настаивал, что женой Яна была королева Клара или, может быть, Кара, но большинство других настаивали, что ее звали Кора, и что она Яну была троюродной сестрой или что-то в этом роде. Никто из моих товарищей, казалось, не знал, сколько у них было детей; некоторые говорили, что четверо, некоторые говорили, что восемь, а Аммит клялся, что их было десять.

— Эти двое, должно быть, трахались, как королевские кролики, — сказал он. Согласно тому, что я узнал от лошади одной принцессы, все они были неправы – их было семеро. Пять девочек и два мальчика. И вот тут история показалась мне интересной, можно даже сказать, актуальной, хотя и оставалась невыносимо туманной.

Король Ян заболел. Его сын Роберт, который всегда был любимцем, а также старшим из двух мальчиков, ждал своего часа, готовый испить из священной чаши. (Я представил себе выгравированных бабочек по краю.). Элден, младший брат, был просто забыт... за исключением Лии, которая его боготворила.

— Судя по всему, он был уродливым хромающим ублюдком, — сказал Домми однажды вечером. – и косолапый, а обе ноги.

— Я слышал, что и бородавчатый тоже, — сказал Ока.

— Горб у него на спине, — сказал Фремми.

— Слышал, что это была шишка у него на шее, — сказал Стакс.

Мне было интересно, даже поучительно, что они говорили об Элдене – уродливом, хромающем, почти забытом принце – и Флайт Киллере как о двух разных людях. Или как гусеница, которая превращается в бабочку. Я полагал, что по крайней мере часть королевской гвардии тоже трансформировалась. В ночных солдатах.

Элден ревновал к своему брату, и ревность переросла в ненависть. Все они, казалось, были согласны с этим пунктом, а почему бы и нет? Это была классическая история соперничества братьев и сестер, которая была бы уместна в любой сказке. Я знал, что хорошие истории не всегда правдивы или не совсем правдивы, но эта была достаточно правдоподобной, поскольку человеческая природа такова, какова она есть. Элден решил занять королевский трон, либо силой, либо хитростью, и отомстить своей семье. Если Эмпис в целом тоже пострадет, так тому и быть.

Серый цвет появился до или после того, как Элден стал Флайт Киллером? Некоторые из моих товарищей говорили раньше, но я думаю, что это было после. Я думаю, он каким-то образом принес это. В одном я уверен, так это в том, как он получил свое новое имя.

— Бабочки были повсюду в Эмписе, — сказал док Фрид. — Они затемнили небеса.

Это было после тренировки, когда он дернул плечо Янно на место. Мы возвращались в нашу темницу, шагая бок о бок. Док говорил тихо, почти шепотом. Было легче разговаривать, спускаясь по лестнице, и темп был медленным, потому что мы устали. То, что он сказал, заставило меня задуматься о том, как пассажирские голуби[229] когда-то затемняли небо Среднего Запада. Так было до тех пор, пока на них не начали охоту. Только кто будет охотиться на бабочек-монархов?

— Они были хорошей едой? — спросил я. В конце концов, именно поэтому голуби-пассажиры исчезли: они были дешевой пищей в путешествии.

Он фыркнул.

— Монархи ядовиты, Чарли. Съешь одного, у тебя может возникнуть только расстройство желудка. Съешь горсть, и ты можешь умереть. Как я уже сказал, они были повсюду, но особенно густо их было в Лилимаре и пригородах, которые его окружают.

Он сказал «пригороды» или «маленькие»? Смысл был один.

— Люди выращивали молочай в своих садах, чтобы личинки питались им, и цветы, чтобы бабочки пили нектар, когда они появлялись. Они считались удачей королевства.

Я подумала обо всех изуродованных статуях, которые я видела – распростертые крылья, превращенные в щебень.

— История гласит, что как только семья Элдена была убита и остался только он, он ходил по улицам в красной мантии с белоснежным горностаевым воротником, с золотой короной Галлиенов на голове. Небо было темным от монархов, что было типично. Но каждый раз, когда Элден поднимал руки, тысячи падали замертво с небес. Когда люди бежали из города – некоторые остались, отдали дань уважения, поклялись в верности – они бежали через сугробы мертвых бабочек. Говорят, что внутри городской стены эти сугробы были глубиной в десять футов. Миллионы мертвых монархов с их яркими красками, выцветающими до серого.

— Это ужасно, — сказал я. К тому времени мы уже почти пришли. — Ты веришь в это?

— Я знаю, что они тоже погибли и в Цитадели. Я сам видел, как они падали с небес. Другие скажут тебе то же самое. — Он вытер глаза, затем посмотрел на меня. — Я бы многое отдал, чтобы увидеть бабочку, пока мы на этом игровом поле. Только одну. Но я полагаю, что они все ушли.

— Нет, — сказал я. — Я их видел. Их очень много.

Он взял меня за руку, его хватка была на удивление сильной для маленького человека – хотя, если придет Светловолосый, я не думал, что док продержится намного дольше, чем Хэми.

— Это правда? Ты клянешься в этом?

— Да.

— Клянешься именем твоей матери, сейчас же!

Один из наших охранников оглянулся, нахмурился и сделал угрожающий жест своей гибкой палкой, прежде чем снова посмотреть вперед.

— Именем моей матери, — сказал я, стараясь говорить тихо.

Монархи не исчезли, как и галлиены – по крайней мере, не все. Они были прокляты той силой, которая сейчас жила в Элдене – той же самой силой, которая превратила ближайшие пригороды в руины, я предположил, – но они были живы. Однако я не сказал этого Фриду. Это могло быть опасно для нас обоих.

Я вспомнил историю Вуди о том, как Хана преследовала останки его семьи до городских ворот и как она отрубила голову племяннику Вуди Алоизиусу.

— Когда пришла Хана? Зачем она пришла, если великаны живут на севере?

Он покачал головой.

— Я не знаю.

Я подумал, что, возможно, Хана была в гостях у родных в Крэтчи, когда мистер Боудич совершил свою последнюю экспедицию за золотом, но точно сказать было невозможно. Он был мертв, и, как я уже сказал, история Империи была туманной.

В ту ночь я долго лежал без сна. Я не думал об Эмписе, или бабочках, или Флайт Киллере; я думал о своем отце. Скучаю по нему и беспокоюсь о нем. Насколько я знала, он мог подумать, что я так же мертва, как и моя мать.

3

Время ускользало незаметно. Я собрал свои крохи информации, хотя и не знал для чего это делаю. И вот однажды мы вернулись с тренировки, немного более тяжелой, чем другие в последнее время, и в камере Йоты обнаружили бородатого мужчину, намного крупнее меня, Домми или Йоты. Он был одет в грязные короткие штаны и такую же грязную полосатую рубашку с отрезанными рукавами, демонстрирующими бугры мышц. Он сидел на корточках в углу, подтянув колени к ушам, держась подальше от голубого сияние, заполнявшего камеру, насколько мог судить, исходившее от Верховного лорда.

Келлин поднял одну руку. Жест был почти вялым, но пара ночных солдат, ведущих нас, сразу остановилась и встала по стойке смирно. Мы все остановились. Джая была рядом со мной в тот день, и ее рука скользнула в мою. Было очень холодно.

Келлин вышел из камеры Глаза и оглядел нас.

— Мои дорогие друзья, я хотел бы познакомить вас с вашим новым соотечественником. Его зовут Кла. Он был найден на берегу озера Ремла после того, как его маленькая лодка дала течь. Он чуть не утонул, не так ли, Кла?

Кла ничего не сказала, только посмотрела на Келлина.

— Отвечай мне!

— Да. Я чуть не утонул.

— Попробуй еще раз. Обращайся ко мне как к Верховному лорду.

— Да, Верховный лорд. Я чуть не утонул.

Келлин повернулся к нам.

— Но он был спасен, мои дорогие друзья, и, как я уверен, вы можете видеть, на нем нигде нет ни пятнышка седины. Просто грязь. — Келлин захихикал. Это был ужасный звук. Рука Джайи сжала мою.

— В Дип Малине не принято представляться, как вы, без сомнения, знаете, но я почувствовал, что мой новый дорогой друг Кла заслуживает этого, потому что он наш тридцать второй гость. Разве это не замечательно?

Никто ничего не сказал.

Келлин указал на одного из ночных солдат во главе нашей несчастной процессии, затем на Бернда, который шел впереди рядом с Аммитом. Ночной солдат ударил Бернда палкой по шее. Бернд закричал, упал на колени и прикрыл ладонью лужу крови. Келлин наклонился к нему.

— Как тебя зовут? Я не буду извиняться за то, что забыл. Вас так много.

— Бернд, — выдавил он, задыхаясь. — Бернд из Цита...

— Нет такого места, как Цитадель, — сказал Келлин. — Ни сейчас, ни когда-либо еще. Просто Бернд подойдет. Так скажи мне, Бернд из Ниоткуда, разве это не замечательно, что у короля Элдена, Флайт Киллера, теперь тридцать два? Отвечайте громко и гордо!

— Да, — сказал Бернд. Кровь капала между его сжатых пальцев.

— Что «да»? — И затем, как будто уча маленького ребенка читать: — Выиграл... выиграл … выиграл...? Громко и гордо, сейчас же!

— Замечательно, — сказал Бернд, глядя вниз на мокрые камни коридора.

— Женщина! — сказал Келлин. — Ты, Эрин! Это Эрин?

— Да, Верховный лорд, — сказала Эрис. Она ни за что не собиралась расстраивать его.

— Разве это не замечательно, что Кла присоединился к нам?

— Да, Верховный лорд.

— Насколько чудесно?

— Очень хорошо, Верховный лорд.

— Это твоя пизда воняет или твоя задница, Эрин?

Лицо Эрин было непроницаемым, но ее глаза горели. Она опустила их, что было мудро.

— Вероятно, и то, и другое, Верховный лорд.

— Да, я думаю, и то, и другое. Ты, теперь – Йота. Подойди ко мне.

Глаз шагнул вперед, почти к защитному голубому сиянию, окружавшему Келлина.

— Ты счастлив, что у тебя есть сокамерник?

— Да, Верховный лорд.

— Это хорошо … прекрасно?.. — Келлин взмахнул белой рукой, и я понял, что он счастлив. Нет, не просто счастлив, на седьмом небе от счастья. Или, учитывая, где мы находились, луны. А почему бы и нет? Ему была поставлена задача сбора, и теперь она была выполнена. Я также понял, как сильно я его ненавидел. Я также ненавидел Флайт Киллера, хотя никогда его не видел.

— Замечательно.

Келлин медленно потянулся к Йоте, который попытался устоять на ногах, но отпрянул, когда рука оказалась менее чем в дюйме от его лица. Я услышала, как потрескивает воздух, и увидела, как волосы Ая зашевелились в ответ на ту силу, которая поддерживала Келлина в живых.

— Что замечательно, Йота?

— Замечательно, Верховный лорд.

Келлин был удовлетворен. Он нетерпеливо прошел сквозь нас. Мы пытались убежать, но некоторые были недостаточно быстры и попали под его ауру. Они упали на колени, некоторые молчали, некоторые скулили от боли. Я оттолкнул Джаю с его пути, но моя рука вошла в синюю оболочку вокруг него, и обжигающая боль пробежала по моему плечу, сковывая все мышцы. Прошло две долгих минуты, прежде чем они ослабли.

Я подумал, что они должны отпустить серых рабов на свободу и запустить их старый генератор на этой мощности.

У двери Келлин развернулся к нам лицом, топнув ногой, как прусский инструктор по строевой подготовке.

— Послушайте меня, дорогие друзья. За исключением нескольких изгнанников, которые не имеют значения, и нескольких беглых цельных людей, которые, возможно, сбежали в первые дни правления Флайт Киллера, вы — последние представители королевской крови, разбавленное отродье повес, негодяев и насильников. Вы будете служить в угоду Флайт Киллеру, и скоро будете служить. Время игр закончилось. В следующий раз, когда вы выйдете на поле Элдена, бывшее Полем Монархов, это будет первый раунд турнира «Первая Ярмарка».

— Что насчет него, Верховный лорд? — спросил я, указывая на Кла рукой, которая все еще работала. — Разве у него не будет возможности потренироваться?

Келлин посмотрел на меня с легкой улыбкой. За его глазами я мог видеть пустые глазницы его черепа.

— Ты будешь его тренировкой, малышка. Он пережил озеро Ремла, и он переживет тебя. Посмотрите на его размеры! Нет, нет, когда будет второй раунд, ты не будешь участвовать, мой наглый друг, и я, например, буду рад избавиться от тебя.

С этими утешительными словами он ушел.

4

В тот вечер на ужин был стейк. Это почти всегда было после «игры». Перси катил свою тележку по коридору, бросая наполовину приготовленное мясо в наши камеры — шестнадцать камер, в каждой из которых теперь сидели по два заключенных. Перси еще раз поднес свою уродливую руку ко лбу, бросая мне мой стейк. Это был быстрый и незаметный жест, но ошибиться было невозможно. Кла поймал свой кусок на лету и сел в углу, держа в руках полусырое мясо и откусывая его большими рвущимися кусочками. «Какие у тебя большие зубы, Кла», — подумал я.

Хейми съел несколько символических кусочков своего, а затем попытался отдать его мне. Я не стал брать его стейк.

— Ты можешь съесть еще.

— По какой причине? — спросил он. — Зачем есть, страдать от судорог, а потом все равно умирать?

Я вернулся к приобретенной мудрости моего отца. «Один день за раз». Как будто в Малине были дни, но он съел еще несколько кусочков, чтобы доставить мне удовольствие. В конце концов, я был потерянным принцем, легендарным ПП. Хотя единственная магия во мне была связана с таинственными изменениями цвета волос и глаз, и это была магия, которую я не мог контролировать и которой не пользовался.

Глаз спросил Кла о том, как он чуть не утонул. Кла не ответил. Фремми и Стукс хотели знать, откуда он пришел и куда направлялся – было ли где-нибудь безопасное убежище? Кла не ответил. Галли хотел знать, как долго он был в «додже». Кла не ответил. Он съел мясо и вытер жирные пальцы о полосатую рубашку.

— Не разговаривай много без Верховного лорда перед собой, не так ли? — спросил Дабл. Он стоял у решетки камеры, которую делил с Берндом, через несколько шагов от моей. Он держал в руках последний кусок стейка, который, я знал, он прибережет на потом, если проснется ночью. Тюремный распорядок печален, но прост.

Кла ответил из своего угла, не вставая и не поднимая глаз.

— Зачем мне разговаривать с теми, кто скоро умрет? Я понимаю, что должен быть конкурс. Очень хорошо. Я выиграю это. Если там будет приз, я возьму его и отправлюсь своей дорогой.

Мы встретили это в ошеломленном молчании.

Наконец Фремми сказал:

— Он не понимает.

— Получил неверную информацию, — сказал Стакс. — Или, может быть, у него в ушах все еще была вода, и он плохо слышал.

Йота зачерпнул из их ведра, напился, затем вскочил на прутья клетки, которая до сегодняшнего дня была одиночной, разминая мышцы и тряся прутья, как обычно, затем отпустил и повернулся лицом к огромному галуту, скорчившемуся в углу.

— Позволь мне кое-что объяснить тебе, Кла, — сказал он. — Уточните, если что не так. Самое честное -это турнир. Такие турниры часто проводились на Поле Монархов во времена Галлиенов, и люди тысячами приходили посмотреть. Они шли отовсюду, даже великаны из Крэтчи, как говорят. Соперниками обычно были члены королевской гвардии, хотя обычные люди могли участвовать, если хотели проверить твердость своих черепов. Была кровь, и бойцов часто уносили с поля боя без сознания, но это должна быть старая версия, задолго до Галлиенса, когда Лилимар был всего лишь деревней ненамного больше Деска.

Кое-что из этого я знал, но даже по прошествии долгих дней и недель — не все. Я внимательно слушал. Как и остальные, потому что мы в темнице редко обсуждали «Первую ярмарку». Это была запретная тема, как, я полагаю, в старые времена был электрический стул, а сейчас — смертельная инъекция.

— Шестнадцать из нас будут сражаться с другими шестнадцатью. До самой смерти. Без пощады, без отговорок. Любой, кто откажется драться, окажется – или на дыбе, или в «Железной деве»[230], или вытащен, как ириска на страппадо[231]. Ты понимаешь?

Кла сидел в своем углу, казалось, размышляя. Наконец он сказал:

— Я могу сражаться.

Глаз кивнул.

— Да, ты выглядишь так, как будто можешь, когда не стоишь лицом к лицу с Верховным лордом или не плюешься озерной водой. Шестнадцать снова сражаются, оставляя восьмерых. Восьмерка снова сражается, оставляя четверых. Четыре становится двумя.

Кла кивнула.

— Я буду одним из них. И когда другой мужчина ляжет мертвым у моих ног, я получу свой приз.

— Да, ты будешь, — сказал Хейми. Он подошел, чтобы встать рядом со мной. — В старые времена наградой был мешок золота и, как говорят, пожизненная свобода от королевского сбора. Но это были старые времена. Твоим призом будет бой с Красной Молли. Она великанша и слишком велика для специальной ложи, где сидят лизоблюды Флайт Киллера, но я много раз видел ее стоящей под ней. Ты большой, почти семь футов, насколько я могу судить, но рыжая сучка больше.

— Она меня не поймает, — сказал Дэш. — Она медлительна. Я тощий и протеку как вода между пальцами. Они не называют меня Дэшем без причины[232].

Никто не сказал очевидного: быстрый или нет, тощий Дэш исчезнет задолго до того, как кому-либо придется столкнуться с Красной Молли.

Кла сидел, обдумывая это. Наконец он встал, его большие колени затрещали, как сучки в огне, и подошел к ведру для питья. Он сказал:

— Я тоже ее побью. Буду бить, пока мозги не вылезут у нее изо рта.

— Если ты победишь, — сказал я.

Он повернулся ко мне.

— Ты все равно не выиграешь. Убьешь дочь – маловероятно, но вдруг, – и у тебя не будет ни единого шанса против матери. Я видел ее. Она гребаная Годзилла.

Конечно, это было не то слово, которое слетело с моих уст, но что бы я ни сказал, в других камерах раздавался ропот согласия.

— Вас всех избивали до тех пор, пока вы не испугались собственной тени, — сказал Кла, возможно, забыв, что, когда Келлин сказал Кла обращаться к нему как к Верховному лорду, он сделал это сразу. Конечно, Келлин и остальные ночные солдаты были другими. У них были синие ауры. Я подумала о том, как напряглись мои мышцы, когда Келлин прикоснулся ко мне.

Кла подняла ведро с питьевой водой. Йота схватила его за руку.

— Нет, нет! Используй чашку, дурачок! Перси больше не принесет тележку с водой, пока…

Я никогда не видел, чтобы такой крупный мужчина, как Кла, двигался так быстро, даже в классических эпизодах ESPN[233] с Шакилом О'Нилом[234], когда он играл в колледже за LSU[235] – и даже при семи футах и трехстах двадцати фунтах у Шака были великолепные движения.

Ведро было у рта Кла и наклонялось. Секунду спустя, по крайней мере, так показалось, оно с грохотом покатился по каменному полу, расплескивая воду. Кла повернулся, чтобы посмотреть на это. Глаз лежал на полу камеры, опираясь на одну руку. Другая был у его горла. Его глаза выпучились. Его тошнило. Кла наклонилась за ведром и подняла его.

— Если ты убил его, ты заплатишь высокую цену, — сказал Янно. Затем добавил с явным облегчением: — Не будет ни одной «Первой ярмарки».

— Будет, — печально сказал Хейми. – Флайт Киллер не будет ждать. Рыжая Молли займет место Эй.

Но Глаз не был убит. В конце концов он поднялся на ноги, доковылял до своего тюфяка и лег на него. В течение следующих двух дней он не мог говорить громче шепота. Пока не пришел Кла, он был самым крупным из нас, самым сильным, тот, от кого можно было ожидать, что он все еще будет стоять, когда кровавый спорт, известный как «Первая Ярмарка», подошел к концу, но я никогда даже не видел удара в горло, который свалил его с ног.

Кто должен был противостоять человеку, который мог сделать это в первом раунде соревнований?

По словам Келлина, эта честь досталась бы мне.

5

Мне часто снилась Радар, но в ночь после того, как Кла избил Йоту, мне приснилась принцесса Лия. На ней было красное платье с талией в стиле ампир и плотно облегающим лифом. Из-под подола выглядывали красные туфли в тон, пряжки которых были инкрустированы бриллиантами. Ее волосы были стянуты сзади сложной нитью жемчуга. На выпуклой груди она носила золотой медальон в форме бабочки. Я сидел рядом с ней, одетый не в лохмотья одежды, в которой я был, когда приехал в Эмпис со своей больной и умирающей собакой, а в темный костюм и белую рубашку. Костюм был бархатный. Рубашка была шелковой. На ногах у меня были замшевые сапоги с загнутыми голенищами – такие мог бы носить мушкетер Дюма на иллюстрации Говарда Пайла[236]. Без сомнения, из коллекции Доры. Фалада удовлетворенно паслась неподалеку, в то время как серокожая служанка Лии расчесывала ее щеткой.

Мы с Лией держались за руки и смотрели на наши отражения в неподвижной луже воды. Мои волосы были длинными и золотистыми. Мои несколько прыщей исчезли. Я был красив, и Лия была красива, особенно потому, что ее рот вернулся. Ее губы изогнулись в легкой улыбке. В уголках ее рта были ямочки, но никаких признаков язвы. Скоро, если мечта осуществится, я поцелую эти красные губы. Даже в этом сне я понял, что это было: финальная сцена анимационного диснеевского фильма. В любой момент лепесток мог упасть в бассейн, покрыв воду рябью и заставив наши отражения дрогнуть, когда губы воссоединившихся принца и принцессы встретились и зазвучала музыка. Никакой тьме не будет позволено омрачить идеальный финал сборника рассказов.

Только одна вещь была не на своем месте. На коленях своего красного платья принцесса Лия держала фиолетовый фен. Я хорошо это знал, хотя мне было всего семь лет, когда умерла моя мать. Все ее полезные вещи, включая это, отправились в магазин «Гудвилл»{!Самая большая сеть секонд хэндов в США. Сеть позиционирует себя как благотворительная организация. Цены ставят совсем низкие — могут закупаться даже нищие и бездомные. На работу тоже принимают бездомных, неграмотных, инвалидов и сумасшедших.!], потому что мой отец говорил, что каждый раз, когда он смотрит на то, что он называл ее «женскими вещами», его сердце снова разбивается. У меня не было проблем с тем, что он отдал большую часть вещей, только спросил, могу ли я оставить ее сосновое саше и ручное зеркальце. У папы с этим тоже не было проблем. Они все еще лежали у меня дома на комоде.

Мама называла свой фен «Фиолетовым Лучевым пистолетом Смерти».

Я открыла рот, чтобы спросить Лию, зачем ей мамин фен, но прежде, чем я успела это сделать, заговорила ее горничная:

— Помогите ей.

— Я не знаю как, — сказал я.

Лия улыбнулась своим новым совершенным ртом. Она погладила меня по щеке.

— Ты быстрее, чем думаешь, принц Чарли.

Я начал говорить ей, что я совсем не быстрый, вот почему я играл на линии в футболе и на первой базе в бейсболе. Это правда, что я продемонстрировал некоторую скорость в игре Индюшиного кубка против «Стэнфорда», но это было короткое и наполненное адреналином исключение. Однако, прежде чем я успел что-либо сказать, что-то ударило меня по лицу, и я резко проснулся.

Это был еще один кусочек стейка – маленький, едва ли больше ломтика. Перси зашаркал по коридору, бросая еще несколько мелких кусочков в другие камеры, приговаривая «Веф'овас, веф'овас». Что, как я предположил, было лучшее, что он мог сделать с остатками.

Хейми храпел, измученный «игровым временем» и своей обычной послеобеденной борьбой за опорожнение кишечника. Я взял свой маленький кусочек стейка, сел, прислонившись спиной к стене камеры, и откусил от него. Что-то хрустнуло у меня под передними зубами. Я посмотрел и увидела кусочек бумаги, размером едва ли больше печенья с предсказанием судьбы, засунутый в ломтик мяса. Я достал его. Написанное аккуратной и мелкой скорописью, почерком образованного человека:

«Я помогу тебе, если смогу, мой принц. Отсюда есть выход из комнаты слуг. Это опасно. Уничтожь это, если тебе дорога моя жизнь. К вашим услугам, ПЕРСИВАЛЬ.»

Персиваль, подумала я. Не Перси, а Персиваль. Не серый раб, а настоящий мужчина с настоящим именем.

Я съел записку.

6

На следующий день у нас на завтрак были сосиски. Мы все знали, что это значит. Хейми посмотрел на меня опустошенными глазами и улыбнулся.

— По крайней мере, я покончу со спазмами в животе и больше не буду напрягаться из-за дерьма. Ты хочешь это?

Я съел свои и четыре его сосиски, надеясь, что они придадут мне немного дополнительной энергии. Они сидели у меня в животе, как свинец. Из камеры на другой стороне коридора на меня смотрела Кла. Нет, это неправильно. Он трахал меня глазами. Йота пожал плечами, как бы говоря, что ты собираешься делать. Я вернул жест ему. Действительно, что.

Мы ждали. У нас не было возможности следить за временем, но оно все равно замедлилось. Фремми и Стакс сидели бок о бок в своей камере. Фремми сказал:

— Теперь они натравят нас друг на друга, старина, вот и все.

Я подумал, что они, вероятно, так и сделают. Потому что это было жестоко, хотя я в этом и ошибся.

Как раз в тот момент, когда я начал верить, что это все-таки будет не сегодня, появились четверо ночных солдат, во главе с Аароном. Он всегда был на поле во время «игрового времени», размахивая своей гибкой палкой, как дирижерской палочкой, но это был первый раз, когда он пришел в Дип Малин с тех пор, как повел меня на «беговую дорожку». И посмотреть на камеру пыток, конечно.

Двери камер с грохотом открылись на своих ржавых полозьях.

— Вон! Выходите, детишки! Хороший день для половины из вас, плохой для остальных!

Мы вышли из камер … все, кроме худощавого лысеющего мужчины по имени Хатча.

— Я не хочу, — сказал он. — Я болен.

Один из ночных солдат подошел к нему, но Аарон отмахнулся от него. Он стоял в дверях камеры, которую Хатча делил с гораздо более крупным мужчиной по имени Куилли, родом из Деска. Куилли отпрянул, но аура Аарона задела его. Куилли тихо вскрикнул и схватил его за руку.

— Ты Хатча из того, что когда-то называлось Цитаделью, верно?

Хатча с несчастным видом кивнул.

— И ты чувствуешь себя плохо. Может быть, сосиски?

— Может быть, — сказал Хатча, не отрывая взгляда от дрожащего узла своих рук. — Возможно.

— И все же я вижу, что ты съел все, кроме нитей.

Хатча ничего не сказал.

— Послушай меня, малышка. Это «Красавица» или «Дева». Я бы сам позаботился о том, чтобы ты навестили эту леди, и это заняло бы много времени. Я бы медленно закрыл дверь. Ты бы почувствовал, как шипы касаются твоих век... просто нежно, знаешь ли... прежде чем они пробьются насквозь. И твой желудок! Не такой нежный, как твои глаза, но достаточно мягкий. То, что осталось от этих сосисок, будет вытекать, пока ты будешь кричать. Теперь это звучит как угощение?

Хатча застонал и, спотыкаясь, вышел из камеры.

— Превосходно! И вот мы все здесь! — воскликнул Аарон. — Мы отправляемся на игры! Горбитесь, детишки! Горб, горб, горб! Вас ждет такое веселье!

Мы трахались.

Когда мы совершали восхождение, которое совершали много раз раньше – но никогда до этого не знали, что только половина из нас вернется, – я думал о своей мечте. О том, как Лия сказала, что ты быстрее, чем думаешь, принц Чарли.

Я не чувствовал себя быстрым.

7

Вместо того, чтобы идти прямо на поле, нас провели в раздевалку, которой мы пользовались после тренировок. Только на этот раз там был Верховный лорд, блистательный в парадной форме, которая выглядела иссиня-черной внутри его ауры. Он был полностью заряжен для этого случая. Я задавался вопросом, откуда берется энергия, питающая эти ауры, но в тот день такие вопросы не были особо приоритетными.

На полке, где раньше стояло тридцать одно ведро для мытья после «игры», теперь было всего шестнадцать, потому что только шестнадцати нужно было помыться после дневного праздника. Перед полкой, на мольберте был размещен постер с надписью «ПЕРВЫЙ РАУНД» наверху. Под ним были указаны пары. Я прекрасно их помню; я думаю, что в такой ужасной ситуации человек либо запомнил бы все..., либо вообще ничего. Я прошу прощения за то, что упоминание еще большего количества новых имен, но я должен, хотя бы по той причине, что те, с кем я был заключен в тюрьму, заслуживают того, чтобы их помнили, хотя бы ненадолго.

— Здесь вы видите порядок поединков, — сказал Келлин. — Я ожидаю, что вы все устроите хорошее шоу для Его Величества Элдена. Все понятно?

Никто не ответил.

— Вы можете столкнуться с тем, кого считаете другом, но дружба больше не имеет значения. Каждое соревнование идет насмерть. До самой смерти. Низвергнув вашего противника, но не убив его, вы оба только заслужите гораздо более мучительную смерть. Все понятно?

Это был Кла, который ответил.

— Да. — Сказав это, он посмотрел на меня и провел большим пальцем по своей огромной шее. И улыбнулся.

— Скоро будет первый вызов на бой. Готовьтесь.

Он ушел. Ночные солдаты последовали за ним. Мы молча рассматривали доску с плакатами.

ПЕРВАЯ ЯРМАРКА ПЕРВЫЙ РАУНД

Первый сет

Фремми против Мерфа

Джая против Хейми

Аммит против Уэйла

Второй сет

Янно против Фрида

Джека против Лота

Месель против— Сэма

Третий сет

Том против Булта

Домми против Каммита

Бендо против Дэша

ПОЛДЕНЬ

Четвертый сет

Даббл против Евы

Стакс против Хэтча

Паг против Куилли

Пятый сет

Бернд против Галли

Хилт против Окка

Эрис против Виза

Шестой сет

Кла против Чарли

Я видел подобные расписания не только по телевизору, во время воскресного обзора NCAA, но и лично, когда каждую весну на афишах на каждом поле каждой команды-участника объявлялись матчи турнира «Аркадия Бэйб Рут». Здесь все было понятно, но самым сюрреалистичным элементом было единственное слово в середине: «ПОЛДЕНЬ». Флайт Киллер и его свита наблюдали за девятью пленными, убитыми в бою... а затем наслаждались обедом.

— Что произойдет, если мы все откажемся? — спросил Аммит задумчивым тоном, которого я никак не ожидал от парня, выглядевшего так, словно когда-то зарабатывал на хлеб и сыр, подковывая лошадей. И сбивал их с ног, если они отказывались сотрудничать. — Просто спрашиваю, имейте в виду.

Окка, крупный парень с близоруким прищуром, рассмеялся.

— Ты имеешь в виду забастовку? Как мельники во времена моего отца? И лишить Флайт Киллера его дневных развлечений? Я думаю, что лучше доживу до завтра, чем проведу этот день, крича в агонии, большое вам спасибо.

И я подумал, что Окка, вероятно, доживет до завтра, учитывая, что он будет драться с тощим маленьким Хилтом, у которого было повреждено бедро. Окка может потерпеть поражение во втором раунде, но если бы он выиграет сегодня, он все еще будет жив, чтобы потом помыться и поужинать сегодня вечером. Я огляделся и увидел один и тот же простой расчет на многих лицах. Однако не у Хейми. Бросив один взгляд на доску, он подошел к скамейке и теперь сидел там, повесив голову. Мне было неприятно видеть его таким, но еще больше я ненавидел тех, кто поставил нас в это ужасное положение.

Я снова посмотрел на доску. Я ожидал увидеть Фремми против Стукс и двух женщин, Джаю и Эрис, друг против друга – бой девушек, что может быть забавнее? Но нет. По-видимому, не было никаких правил в выборе соперника. Имена можно было бы вытащить из шляпы. За исключением последней пары. Только мы вдвоем на поле, финал дня.

Привет Чарли.

Глава двадцать четвертая

Первый раунд. Последний Сет. Мой принц. «А ты что думаешь?»

1

Джая села рядом с Хейми на скамейку и взяла его за руку. Она безвольно лежал в ее руке.

— Я не хочу этого.

— Я знаю, — сказал Хейми, не глядя на нее. — Все нормально.

— Может быть, ты победишь меня. Я не сильная, ты знаешь – не такая, как Эрис.

— Может быть.

Дверь открылась, и вошли два ночных солдата. Они выглядели настолько возбужденными, насколько это возможно у живых трупов, их ауры пульсировали, как будто внутри них все еще бились мертвые сердца.

— Первый сет! Горб, горб! Не заставляйте Его Величество ждать, детишки! Он занял свое место!

Сначала никто из них не пошевелился, и на какое-то дикое мгновение я почти поверил, что удар Аммита вот-вот произойдет... пока я не подумал о последствиях для забастовщиков. Еще раз посмотрев на доску, чтобы убедиться, что каким-то чудом списки не изменились, поднялись первые полдюжины: Фремми и Мерф, Аммит и невысокий коренастый парень по имени Уэйл, Хейми и Джая. Она держала его за руку, когда они выходили, сжавшись, чтобы избежать ауры ночного солдата, стоящего ближе всех к ней.

Во времена правления Галлиена оставшиеся услышали бы восторженный гул переполненного стадиона при появлении бойцов. Я напряг слух, и мне показалось, что я услышал слабые всплески аплодисментов, но, возможно, это было мое воображение. Вероятно, так оно и было. Потому что трибуны Поля Элдена (бывшего Поля Монархов) были почти полностью пусты. Парень, которого я встретил по пути сюда, был прав: Лилимар был городом с привидениями, местом, где все еще оставались только мертвецы, живые мертвецы и несколько целующихся в задницу.

Здесь нет бабочек.

«Если бы не ночные солдаты, побег был бы возможен», — подумал я. Потом я вспомнил, что нужно было также рассмотреть пару женщин-гигантов... и самого Флайт Киллера. Я не знал, кем он был сейчас, какую трансформацию он мог претерпеть, но одно казалось несомненным: он больше не был косолапым младшим братом Лии, с горбом на спине или шишкой на шее.

Время шло. Трудно сказать, как долго мы ожидали. Кое-кто из нас, включая меня, посетил выгребную яму. Ничто так не вызывает потребность помочиться, как страх смерти. Наконец дверь открылась, и вошел Аммит. На тыльной стороне волосатой левой руки у него был небольшой порез. В остальном на нем не было никаких опознавательных знаков.

Мезель поспешил к нему, как только немертвый эскорт Аммита отступил назад.

— На что это было похоже? Неужели Уэйл действительно…

Аммит толкнул его так сильно, что Мезель растянулся на плитках.

— Я вернулся, а он нет. Это все, что я должен сказать, и все, что тебе нужно услышать. Оставь меня в покое.

Он подошел к концу скамьи, сел и обхватил руками свою склоненную голову. Это была поза, которую я много раз видел на бейсбольных полях, чаще всего, когда питчер пропускал ключевой удар и его вытаскивали. Это была поза проигравшего, а не победителя. Но, конечно, мы все были бы в проигрыше, если бы не случится что-то.

Спаси ее, прошептала мне серая служанка Лии. И должна ли я теперь была спасти их всех только потому, что мои волосы стали светлыми из-за многократного нанесения грязи? Это было абсурдно. Кла продолжала трахать меня глазами. Он намеревался все еще быть в живых во время ужина.

Приди в этот день последний смертельный поединок, я бы даже не смог спасти себя.

Следующим, кто вернулся, был Мерф. Один его глаз заплыл, а правое плечо рубашки было мокрым от крови. Стукс увидел, понял, что его партнера по комедии больше нет, тихо вскрикнул и прикрыл глаза.

Мы ждали, наблюдая за дверью. Наконец она открылась, и вошла Джая. Она была бледна, как оконное стекло, но, казалось, без единой царапины. Слезы текли по ее щекам.

— Я должна была, — сказала она. Не только для меня, для всех нас. — Я должна была, иначе они убили бы нас обоих.

2

Второй сет был назван так: Янно сразится с Доком Фридом, Йота сразится с Джеккой, Мезел сразится с Сэмом. Когда они ушли, я сел рядом с Джайей. Она не смотрела на меня, но слова лились из нее, как будто удержание их внутри могло разорвать что-то внутри нее.

— Он не мог по-настоящему драться, ты знаешь, какой он, каким он был, но он устроил шоу из этого. Для меня, я думаю. Они взывали о крови, ты услышишь это, когда придет твоя очередь, взывали к нему, чтобы он уложил суку, взывали, чтобы я встала у него за спиной и всадил ему нож в шею…

— Там есть ножи? — спросил я.

— Нет, копья с короткими рукоятками. Также перчатки с шипами на костяшках пальцев. Они разложены на столе, где стояли напитки, когда мы тренировались. Они хотят, чтобы ты был поближе, ты знаешь, они хотят увидеть как можно больше ударов ножом, прежде чем кто-то упадет, но я взяла один из шестов, ты знаешь, этот... — Она изобразила замах.

— Боевые посохи.

— Да. Мы ходили вокруг да около. Фремми был мертв, его горло было перерезано, и Хейми чуть не поскользнулся в крови. Уэйл лежал на рельсах.

— Ага, — сказал Аммит, не поднимая глаз. — Тупой мерзавец пытался сбежать.

— Мы были последними. Это было, когда Аарон сказал, что еще пять минут, или нас обоих дисквалифицирую. Он мог видеть, что мы на самом деле не пытались убить друг друга. Хейми бросился на меня, так глупо размахивая своим маленьким копьем в сторону, и я ударила его в живот рукоятью своего посоха. Он закричал. Он уронил копье на траву и продолжал кричать.

Желудок Хейми, подумал я. Его бесконечно больной желудок.

— Я не могла вынести этого звука. Они аплодировали, смеялись и говорили что-то вроде «хороший удар», и «котенок» этим сбил его с ног, а Хейми продолжал кричать. Я подняла копье. Я никогда никого не убивал, но я не мог выносить его криков, поэтому я … Я...

— Ты можешь остановиться на этом, — сказал я.

Она посмотрела на меня полными слез глазами, с мокрыми щеками.

— Ты должен что-то сделать, Чарли. Если ты обещанный принц, ты должен что-то сделать.

Я мог бы сказать ей, что первой задачей принца Чарли будет не быть убитым Кла, но я подумал, что она и без этого чувствовала себя достаточно плохо, поэтому я просто коротко обнял ее.

— Он там? Флайт Киллер?

Она вздрогнула и кивнула.

— Как он выглядит? — спросил я. Я думал об этом почетном месте с наклонными наружу подлокотниками, как будто тот, для кого оно предназначалось, был очень толстым или, по крайней мере, чрезвычайно громоздким.

— Ужасно. Ужасный. Его лицо зеленое, как будто внутри у него что-то не так. Длинные белые волосы падают ему на щеки из-под короны, которую он носит. Его глаза такие же большие, как яйца всмятку. Это широкое лицо, такое широкое, что его трудно назвать человеческим. Его губы толстые и красные, как будто он ел клубнику. Это было все, что я смогла увидеть. Он закутан в огромный пурпурный халат от подбородка и ниже, но я видела, как он шевелится. Как будто он держал под собой домашнее животное. Он ужасен. Чудовищный. И он смеется. Остальные аплодировали, когда я... когда Хейми умер, но он просто смеялся. Слюна текла у него изо рта с обеих сторон, я видел это в свете газовых фонарей. Рядом с ним была женщина, высокая и красивая, с маленькой родинкой возле рта...

— Петра, — сказал я. — Мужчина схватил ее за грудь и поцеловал в шею после того, как я сбил Аммита с ног.

— Она... она... — Джая снова вздрогнула. — Она поцеловала его в то место, куда стекала его слюна. Она слизнула ее с его зеленого лица.

Вошла Йота в сопровождении ночного солдата. Он увидел меня и кивнул. Итак, Джеки больше не было.

3

Когда дверь закрылась, я подошел к Йоте. На нем не было никакой метки.

— Сука там, — сказал он. — Красная Молли. Наблюдает с дорожки под ложей, где сидят зрители. Ее волосы на самом деле не рыжие или красные, а оранжевые. Цвет моркови. Торчат по всей голове иглами. Пятнадцать футов от пальцев ног до макушки. Одета в кожаную юбку. Сиськи похожи на валуны. Каждая из них, должно быть, весит столько же, сколько пятилетний ребенок. У нее нож в ножнах на бедре, выглядит почти таким же длинным, как маленькие копья, которыми нам дают сражаться. Я думаю, она наблюдает за тем, какие ходы делают победители. На потом, ты же знаешь.

Это заставило меня вспомнить о тренере Харкнессе и тренировках по четвергам перед пятничными ночными играми. В те послеполуденные часы мы заканчивали на двадцать минут раньше и сидели в раздевалке, менее шикарной, чем эта, но в остальном примерно такой же. Тренер включал телевизор, и мы наблюдали за нашими предстоящими соперниками – их ходами и игрой. Особенно квотербека. Он показывал на съемки скрытой камерой QB[237] соперника двадцать или тридцать раз – каждую фальшь, дерганье и заикание. Однажды я рассказал об этом дяде Бобу, и он рассмеялся и кивнул. «Тренер прав, Чарли. Отрубите голову своему врагу, тело умрет».

— Мне не понравилось, что она так смотрела, — сказал Ай. — Я надеялся, что она воспримет меня как должное, и когда мы дойдем до этого, возможно, я смогу найти способ ударить ее или размозжить ей голову, так что она раскинет мозгами. Вместо этого у нее будет четыре шанса посмотреть, как я побеждаю, а у меня вообще не будет ни единого шанса увидеть, как она побеждает.

Я не стал комментировать его невысказанное предположение, что к тому времени меня уже не будет, обещанный принц или не обещанный принц. «Кла думает, что это будет он».

Глаз смеялся так, как будто он только что не убил одного из своих давних приятелей в Дип Малине.

— Без сомнения, когда счет дойдет до двух, против меня будет Кла – Ты мне нравишься, Чарли, но я не думаю, что ты даже прикоснешься к нему – но я знаю его слабость.

— В чем?

— Однажды он меня победил, так сильно ткнул мне в горло, что, черт возьми, удивительно, что я все еще могу говорить, но я извлек из этого урок. — Что не было ответом на вопрос.

Следующим пришел Мезель, так что с Сэмом было покончено. Через несколько минут дверь снова открылась, и я с удивлением увидел, что вошел док Фрид, хотя и не совсем самостоятельно. Перси был с ним, одна из его ластовых рук зацепилась за подмышку Фрида, помогая ему идти. Правое бедро Дока сильно кровоточило сквозь импровизированную повязку, а его лицо было гротескно разбито, но он был жив, а Янно — нет.

Я сидел с Дабблом и Эрис.

— Он больше не сможет драться, — сказал я. -Нет, если только второй раунд не состоится через шесть месяцев, да и тогда...

— Это не займет и шести месяцев, — сказала Эрис. — Не пройдет и шести дней. И он будет сражаться или умрет.

Это точно был не школьный футбол.

4

Третий сет выдержади Булт и Бендо. Как и Каммит. Он был порезан в нескольких местах, когда вернулся и сказал, что был уверен, что с ним покончено. Потом у бедного Домми случился один из его приступов кашля, настолько сильный, что он согнулся пополам и Каммит вонзил свое короткое копье в шею соперника.

Док лежал на полу, либо спал – маловероятно, учитывая его травмы, – либо был в отключке. Пока остальные из нас ждали окончания третьего сета, Кла продолжал смотреть на меня со своей бесконечной ухмылкой. Единственный раз, когда я смог отвлечься от этого, был, когда я подошел к одному из ведер, чтобы зачерпнуть пригоршню воды. Но когда я обернулась, там был он, трахающий меня глазами.

«Я знаю его слабость, — сказала Йота. Однажды он меня победил, но я извлек из этого урок».

Чему он научился?

Я воспроизвел бой (если это можно так назвать) в камере Ая: блестящий быстрый удар кролика[238] Кла в горло Ая, катящееся ведро, Кла поворачивается, чтобы увидеть это, Янно — теперь покойный Янно – говорит, что если ты убьешь его, ты заплатишь высокую цену. Глаз поднялся и направился к своему тюфяку, в то время как Кла наклонился, чтобы поднять ведро. Может быть, думая, как бы ему с этим пораскинуть мозгами, если он попробует еще раз.

Если там что-то и было, я этого не видел.

Когда закончился третий сет, вошел Перси, толкая тележку. Аарон сопровождал его. Пахло жареным цыпленком, который при других обстоятельствах показался бы мне соблазнительным, но не тогда, когда это могло стать моей последней трапезой.

— Ешьте сытно, детишки! — воскликнул Аарон. -Чтобы потом не сказали, что вас плохо кормили!

Большинство из тех, кто выиграл свои битвы за день, жадно хватали мясо с тележки. Те, кому еще предстояло сражаться, отказались... за одним исключением. Кла схватил половинку цыпленка с тележки Перси и вгрызся в нее, не сводя с меня глаз.

Удар.

Йота на камнях камеры.

Катящееся ведро.

Глаз ползет к своему тюфяку, держась рукой за горло.

Кла ищет ведро, поднимает его.

Что там было такого, что Йота видела, а я упускал?

Тележка подъехала ко мне. Аарон наблюдал за Перси, так что приветствия не было. Затем Док Фрид застонал, перекатился на бок, и его вырвало на пол. Аарон повернулся и указал на Каммита и Бендо, сидящих бок о бок на соседней скамейке.

— Ты и ты! Убери этот беспорядок!

Я воспользовался этим минутным отвлечением, чтобы поднять руку со сжатыми вместе большим и указательным пальцами. Я пошевелил рукой в письменном жесте. Перси едва заметно пожал плечами, может быть, потому что понял, а может быть, чтобы заставить меня остановиться, пока Аарон не увидел. Когда Аарон вернулся, я выбирал куриную ножку с тележки и думал, что понимание Перси или его отсутствие не имело бы значения, если бы Кла убил меня в финальном матче дня.

— Последний прием пищи, малыш, — сказал мне этот гигантский джентльмен. — Наслаждайся этим.

«Он пытается вывести меня из себя», — подумала я.

Конечно, я уже знал это, но реальные слова о том, что он делал, привлекли к этому внимание, сделали это конкретным. Слова обладают такой силой. И они открыли что-то внутри меня. Дыра. Может быть, даже колодец. Это было то же самое, что открылось во время моих неприятных вылазок с Берти Бердом и во время моих столкновений с Кристофером Полли и гномом Питеркином. Если бы я был принцем, это, конечно, было бы не из тех, где фильм заканчивается скучным симпатичным блондином, обнимающим скучную симпатичную девушку. В моих запекшихся от грязи светлых волосах не было ничего красивого, и моя битва с Кла тоже не была бы красивой. Она была бы короткой, но была бы некрасивой.

Я подумал, что не хочу быть диснеевским принцем. К черту все это. Если я должен быть принцем, я хочу быть темным.

— Перестань смотреть на меня, ублюдок, — сказал я.

Его улыбка сменилась выражением удивленного недоумения, и я поняла почему еще до того, как бросил в него свою куриную ножку. Это было потому, что это слово, «траханая морда», пришло из колодца, вышло по-английски, и он его не понял. Я промахнулся мимо него на милю – куриная ножка звякнула об одно из ведер и упала на пол, – но он все равно дернулся от неожиданности и повернулся на звук. Эрис рассмеялась. Он повернулся к ней и поднялся на ноги. Постоянная ухмылка превратилась в рычание.

— Нет, нет, нет! — крикнул Аарон. — Прибереги это для поля, малыш, или я тебя так шокирую, что ты не сможешь выйти, и Чарли будет объявлен победителем по умолчанию. Флайт Киллеру это не понравится, и я сделаю так, что тебе это понравится еще меньше!

Недовольный и кипящий, явно не в своей тарелке на данный момент, Кла вернулся на свое место, сердито глядя на меня. Настала моя очередь ухмыляться. Было темно, и это было хорошо. Я указал на него.

— Я собираюсь облажаться с тобой, милая.

Смелые слова. Я мог бы сожалеть о них, но когда они вышли, я чувствовал себя просто прекрасно.

5

Через некоторое время после «полудня» был объявлен четвертый сет. Снова было ожидание, и один за другим они вернулись: сначала Дабл, затем Стукс, Куилли последним. У Стукса кровоточила щека, так сильно порезанная, что я мог видеть блеск его зубов, но он шел своим ходом. Джая дала ему полотенце, чтобы остановить самое сильное кровотечение, и он сел на скамейку рядом с ведрами, белое полотенце быстро стало красным. Фрид сидел в углу рядом. Стукс спросил, может ли Док что-нибудь сделать для его порезанного лица. Фрид покачал головой, не поднимая глаз. Идея о том, что раненые должны были сражаться в следующем раунде, и вскоре, была безумной – за гранью садизма, – но я не сомневался, что это правда. Мерф убил бы вторую половину комедийной команды; если бы он вытащил Стакса во втором раунде, Мерф легко уложил бы его, нанеся удар в плечо или не нанеся удара в плечо.

Кла все еще смотрела на меня, но ухмылка исчезла. Я думал, что его оценка меня как легкой добычи, возможно, изменилась, а это означало, что я не мог рассчитывать на его беспечность.

Он будет действовать быстро, подумал я. Как в стычке с Глазом. В моем сне Лия сказала, что ты быстрее, чем думаешь, принц Чарли... Только на самом деле это было не так. Если, конечно, мне не удастся найти какое-нибудь устройство, управляемое ненавистью.

В пятом сете участвовали пары: Бернд и Галли, маленький Хилт и большой Окка, Эрис и невысокий, но мускулистый парень по имени Виз. Прежде чем Эрис ушла, Джая обняла ее.

— Нет, нет, ничего подобного! — сказал один из ночных охранников своим неприятным жужжанием, похожим на жужжание саранчи. — Горб, горб!

Эрис ушла последней, но она вернулась первой, с кровотечением из одного уха, но в остальном невредимой. Джая подлетела к ней, и на этот раз некому было остановить их объятия. Нас оставили в покое. Следующим вернулся Окка. После этого долгое время никто не появлялся. Наконец серый человек – не Перси – внес Галли и положил на пол. Он был без сознания, едва дышал. Одна сторона его головы казалась вдавленной выше виска.

— Я хочу, чтобы он был следующим, — сказал Булт.

— Надеюсь, следующим я достану тебя, — прорычал Аммит. — Заткнись.

Прошло еще немного времени. Галли пошевелился, но не проснулся. Я должен пройти через это. Я не мог уйти. Я снова сел, зажав руки между коленями, как всегда делал на бейсбольных и футбольных матчах перед исполнением Национального гимна. Я не смотрела на Кла, но чувствовала, что он смотрит на меня, как будто его взгляд имел вес.

Дверь открылась. Два ночных солдата стояли по бокам от нее. Аарон и Верховный лорд прошли между ними.

— Последний матч дня, — сказал Аарон. — Кла и Чарли. Давайте, детишки, потрахайтесь.

Кла сразу же встал и прошел мимо меня, повернув голову, чтобы одарить меня последней ухмылкой. Я последовал за ним. Йота смотрела на меня. Он поднял одну руку и как-то странно отсалютовал мне, не лбом, а боковой стороной лица.

Я знаю его слабость.

Когда я проходил мимо Верховного лорда, Келлин сказал:

— Я буду рад избавиться от тебя, Чарли. Если бы мне не понадобилось тридцать два, я бы уже сделал это.

Два ночных солдата впереди нас, Кла впереди меня, идущий со слегка опущенной головой и раскачивающимися по бокам руками, уже сжатыми в кулаки. Позади нас шли Верховный лорд и Аарон, его помощник. Мое сердце медленно и сильно билось в груди.

Однажды он меня подвел, но я извлек из этого урок.

Мы прошли по коридору к ярким рядам газовых фонарей, обрамляющих стадион. Мы прошли мимо других раздевалок. Мы прошли мимо комнаты с оборудованием.

Удар, Йота падает, ведро катится, Йота ползет к своему поддону, Кла поворачивается, чтобы найти ведро.

Мы прошли мимо комнаты почетных гостей, из которой был выход, по крайней мере, согласно записке Перси.

Я бросаю куриную ножку. Она попадает в ведро. Кла поворачивается, чтобы посмотреть.

Тогда до меня начало доходить, и я немного ускорился, когда мы вышли из коридора на грунтовую дорожку, окружающую игровое поле. Я не думал о Кла, ну почти. Он не смотрел на меня. Его внимание было приковано к центру поля, где оружие было расставлено в линию. Кольца и веревки исчезли. Две кожаные перчатки с колющими шипами на костяшках пальцев лежали на столе, где во время наших тренировок стояли напитки. В плетеной корзине лежали боевые посохи, а в другой — два коротких колющих копья.

Йота не ответил на мой вопрос, когда я спросил, но, возможно, когда я уходил, он ответил. Может быть, то странное приветствие, которое он мне отдал, не было приветствием. Может быть, это было сообщение.

Раздались аплодисменты, когда мы последовали за ночными солдатами к VIP-ложе, но я их почти не слышал. Поначалу я также не обратил внимания ни на зрителей по бокам ложи, ни даже на Элдена Флайт Киллера. Я обратил внимание на Кла, который повернулся, чтобы проследить за катящимся ведром по полу камеры, которую он делил с Йотой, и за куриной ножкой, которую я бросил в него в комнате команды. Кла, который, казалось, не понимал, что я почти сравнялся с ним, и почему?

— Я знаю его слабость, — сказала Йота, и теперь я думала, что тоже знаю. Глаз не отдал мне честь; он имитировал шоры, которую могла бы носить лошадь.

У Кла было либо слабое периферийное зрение, либо его вообще не было.

6

Нас повели – нет, согнали – на ту часть дорожки, которая находилась перед королевской ложей. Я стоял рядом с Кла, который не просто перевел взгляд, чтобы посмотреть на меня, но и повернул всю голову. Келлин тут же ударил его сзади по шее своей гибкой палкой, оставив тонкую струйку крови.

— Не обращай внимания на воображаемого принца, ты великий идиот. Вместо этого прислушайся к настоящему королю.

Итак, Келлин знал, во что верили другие заключенные, и был ли я удивлен? Немного. Грязь так долго могла только скрывать поразительную перемену в цвете моих волос, а мои глаза больше не были даже карими; они были серыми, переходящими в голубые. Если бы Элден не настоял на полном наборе участников, я был бы убит несколько недель назад.

— На колени! — крикнул Аарон своим противным жужжащим голосом. — На колени, ты, представитель старой крови! Преклони колени перед новой кровью! Преклони колени перед своим королем!

Петра – высокая, темноволосая, с родинкой у рта, в зеленом шелковом платье, с лицом белым, как творог, — крикнула:

— На колени, старая кровь! На колени, старая кровь!

Остальные – их было не больше шестидесяти, самое большее семидесяти – подхватили крик.

— На колени, старая кровь! На колени, старая кровь! На колени, старая кровь!

Случалось ли это с другими участниками? Я так не думал. Это было особенным для нас, потому что мы были последним поединком дня, звездным аттракционом. Мы опустились на колени, ни один из нас не хотел, чтобы нас выпороли гибкими хлыстами или, что еще хуже, шокировали ауры наших похитителей.

Элден Флайт Киллер выглядел как человек на пороге смерти – одной ногой в могиле, а другой на банановой кожуре, сказал бы дядя Боб. Это была моя первая мысль. Вторая, почти наступавшая на пятки, заключалась в том, что он вообще не был мужчиной. Возможно, он был таким когда-то, но не больше. Его кожа была цвета незрелой анжуйской груши. Его глаза – голубые, огромные, влажные, каждый размером с мою ладонь – выпучились из морщинистых, провисших глазниц. Его губы были красными, какими-то женственными и такими рыхлыми, что обвисли. Корона сидела косо, с ужасающей развязностью, на его жидких белых волосах. Его пурпурная мантия, расшитая тонкими золотыми нитями, была похожа на гигантский кафтан, который покрывал его до самой раздутой шеи. И да, это было трогательно. Как будто он держал под собой домашнее животное, сказала Джая. За исключением того, что он поднимался и спадал сразу в нескольких разных местах.

Слева от меня, на дорожке, стояла Красная Молли в короткой кожаной юбке, похожей на килт. Ее бедра были мускулистыми и огромными. Ее длинный нож висел в ножнах на правом бедре. Ее оранжевые волосы торчали короткими колючками, как ирокез панка. Широкие подтяжки поддерживали ее юбку и прикрывали часть ее обнаженной груди. Она заметила, что я смотрю на нее, и скривила губы в поцелуе.

Флайт Киллер говорил сдавленным голосом, который совсем не походил на жужжание насекомых ночных солдат. Это было так, как если бы он говорил через горло, наполненное какой-то вязкой жидкостью. Нет, никто из других не подвергался ничему подобному; они бы сказали. Ужас этого нечеловеческого голоса был неизгладим.

— Кто король Серого Мира, бывший Эйс?

Те, кто был в ложе, и остальные зрители энергично отреагировали, выкрикивая это.

— Элден!

Флайт Киллер смотрел на нас сверху вниз своими огромными яйцевидными глазами. Гибкие хлысты опустились на мою шею и шею Кла.

— Скажите это, — прогудел Келлин.

— Элден, — сказали мы.

— Кто сверг обоих монархов земли и монархов воздуха?

— Элден! — Петра прокричала это вместе с остальными, и громче. Ее рука ласкала одну из отвисших зеленых щек Элдена. Пурпурная мантия поднималась и опускалась, поднималась и опускалась в полудюжине разных мест.

— Элден, — сказали мы с Кла, не желая, чтобы нас снова хлестанули.

— Да начнется матч!

Это был призыв, который, казалось, не требовал никакого ответа, кроме аплодисментов и нескольких одобрительных возгласов.

Келлин был между нами двумя, достаточно далеко, чтобы его аура не касалась нас.

— Встаньте лицом к полю, — сказал он.

Мы так и сделали. Краем глаза я мог видеть Кла справа от себя; он повернул голову, чтобы бросить на меня быстрый взгляд, затем посмотрел вперед. В семидесяти или около того ярдах прямо перед ними находилось боевое оружие. Было что-то сюрреалистичное в их тщательном размещении, как в призах, которые нужно выиграть в каком-нибудь убийственном игровом шоу.

Я сразу понял, что кто-то (возможно, сам Флайт Киллер, но я ставлю на Верховного лорда) хотел склонить игру в пользу Кла, если не прямо подстроил это. Плетеная корзина с колющими копьями, очевидно, излюбленным оружием, стояла справа, со стороны Кла. В двадцати ярдах слева находился стол с кожаными перчатками, утыканными шипами. В двадцати ярдах левее, более или менее лицом ко мне, стояла корзина с боевыми посохами, полезными для ударов, но не очень полезными, когда дело доходит до убийства. Никто не сказал нам, что было дальше; никто не должен был этого делать. Мы собирались броситься к оружию, и если бы я хотел нож вместо перчатки или бандо-палки, мне пришлось бы опередить Кла, а затем пересечь дорогу перед ним.

— Ты быстрее, чем думаешь, — сказала мне Лия, только это было во сне, а это была реальная жизнь.

Вы могли бы спросить себя, был ли я в ужасе. Я был, но я также черпал из того темного колодца, который обнаружил в детстве, когда мой отец, казалось, стремился почтить память своей жены, моей матери, разбившись, сгорев и оставив нас без крова. Какое-то время я ненавидел его и ненавидел себя за ненависть. Результатом стало плохое поведение. Теперь у меня были другие причины для ненависти, и не было причин расстраиваться из-за этого. Так что да, я был в ужасе. Но часть меня тоже была нетерпелива.

Часть меня хотела этого.

Флайт Киллер крикнул своим булькающим, нечеловеческим голосом – еще что-то, что можно ненавидеть: «СЕЙЧАС!»

7

Мы побежали. Кла двигался с ослепительной скоростью, когда атаковал Ая, но то был быстрый выпад в замкнутом пространстве. До оружия было семьдесят ярдов. Ему приходилось нести большой вес, более трехсот фунтов, и я подумал, что, разогнавшись на полную катушку, я смогу сравняться с ним на полпути к разложенному боевому снаряжению. Лия из сна была права – я оказался быстрее, чем думал. Но мне все равно пришлось бы срезать расстояние перед ним, и если бы я это сделал, я оказался бы прямо в его слегка суженном поле зрения. Еще опаснее было бы находиться к нему спиной.

Вместо этого я свернул влево, оставив ему прямой путь к копьям. Я едва взглянул на перчатки с шипами; они могли быть смертоносными, но, чтобы использовать их, мне пришлось бы попасть в зону удара Кла, и я видел, насколько он быстр, когда противник находится рядом. Остались боевые посохи, к которым я устремился. За несколько «игр» я довольно хорошо освоился с ним.

Я схватил один из них из корзины, повернулся и увидел, что Кла уже атакует, низко держа копье у правого бедра. Он поднял его, надеясь распороть меня от яиц до живота и быстро покончить со мной. Я отступил назад и опустил свой посох на его руки, надеясь выбить копье. Он закричал от боли и гнева, но копье удержал. Аудитория разразилась аплодисментами, и я услышал, как женщина, почти наверняка Петра, закричала: «Отрежьте ему кусок пиццы и принесите мне!»

Кла снова атаковал, на этот раз с копьем, поднятым высоко над плечом. В нем не было утонченности как Майка Тайсона в старых боксерских фильмах, которые я смотрел с Энди Ченом и моим отцом, он был обычным драчуном, привыкшим повергать своих противников жестокой лобовой атакой. Раньше это всегда срабатывало в пользу Кла; теперь, как он думал, это сработает против гораздо более молодого соперника. У него было преимущество как в весе, так и в досягаемости.

Согласно Лии из сна, я был быстрее, чем думал. Я определенно был быстрее, чем думала Кла. Я отступил в сторону, как тореадор, уклоняющийся от атаки быка, и со свистом опустил боевой посох ему на руку, чуть выше локтя. Копье вылетело у него из рук и упало на траву. Аудитория издала звук «а-а-а». Петра вскрикнула от неудовольствия.

Кла наклонился, чтобы поднять свое оружие. Я обрушил боевой посох ему на голову двумя руками Кла. Посох разломилась пополам. Кровь с силой хлынула из головы Клая и потекла по его щекам и шее свежими струйками. Удар уложил бы любого другого человека – включая Ая и Аммита, – но Кла только покачал головой, поднял колющее копье и повернулся ко мне лицом. Теперь улыбки не было; он рычал и с красными глазами.

— Иди ко мне, сучье дитя!

— К черту это. Дай мне посмотреть, что у тебя есть. Ты настолько же глуп, насколько и уродлив.

Я протянул ему то, что осталось от моего боевого посоха. Теперь конец, обращенный к Кла, представлял собой крысиное гнездо из щепок. Это было твердое дерево, и если бы он наступил на эти щепки, они бы не прогнулись. Они ударили бы его в живот, и он знал это. Я сделал ложный выпад, и когда он отступил, обошел его справа. Ему пришлось повернуть голову, чтобы я не попала в его слепую зону. Он сделал выпад, и я вонзил ему нож в мякоть предплечья, оторвав лоскут кожи и выпустив струю крови на зеленую траву.

— Прикончи его! — закричала Петра. Теперь я узнал ее голос и возненавидел его. Ненавидел ее, ненавидел их всех. — Прикончи его, ты, огромная уродливая туша!

Кла бросился в атаку. На этот раз я двинулся влево, отступая за стол, на котором лежали боевые перчатки. Кла никогда не замедлялся. Он дышал быстрыми сухими хрипами. Я бросился в сторону, острие его копья едва не задело мою шею. Кла ударился о стол, перевернул его и приземлился на него, оторвав одну из его ножек. Он держался за колющее копье, но меня это вполне устраивало. Я приблизился к его слепой зоне, запрыгнул ему на спину и сжал его живот своими бедрами, когда он встал на дыбы. Я приставил остатки своей боевого посоха к его горлу, когда он вскочил на ноги. Он вцепился в меня сзади, колотя по плечам своими большими руками.

То, что последовало за этим, было безумной поездкой на спине. Мои ноги сомкнулись вокруг его толстой талии, а моя раздробленная трехфутовый боевой посох вонзилась ему в горло. Я чувствовала каждую его попытку сглотнуть. Он начал издавать булькающий звук. Наконец, не имея другого выбора, кроме потери сознания, за которой следует смерть, он бросился на спину, а я оказался под ним.

Я ожидал этого – какой еще ход у него оставался? – но это все равно выбило у меня дух. Его трехсот с лишним фунтов для этого хватило. Он раскачивался из стороны в сторону, пытаясь вырваться из моей хватки. Я держался, даже когда черные точки начали танцевать перед моими глазами, а звуки аплодисментов зрителей стали звучать гулко и далеко. Единственным, что отчетливо доносилось до меня, был голос супруги Флайт Киллера, словно острая игла, вонзившаяся в мою голову: «Вставай! Ослабь его хватку, ты, великое животное! ВСТАВАЙ!»

Я мог бы быть раздавлен до смерти этим огромным зверем, но будь я проклят, если он собирался ослабить мою хватку. Я много отжимался в своей камере и много подтягивался на веревочных кольцах. Я нашел этим мышцам хорошее применение, даже когда мое сознание начало угасать. Я тянул... тянул... И, наконец, его сопротивление начало ослабевать. Из последних сил я сбросил с себя его верхнюю половину и вывернулась из-под его тела. Я полз по траве, волосы падали мне на глаза, вдыхая сильные свистящие порывы воздуха. Казалось, я не мог насытиться или выплеснуть это на дно своих измученных легких. Моя первая попытка встать на ноги провалилась, и я пополз дальше, задыхаясь и кашляя, уверенный, что гребаный Кла, гребаный Кла, встанет у меня за спиной, и я почувствую, как копье войдет мне между лопаток.

Со второй попытки я выпрямился, пошатываясь, как пьяный, и увидел своего противника. Он тоже полз... или пытался. Большая часть его лица была залита кровью от удара по голове, который я ему нанес. То, что я мог видеть, было фиолетовым от удушения.

— Заканчивай! — Петра закричала. Сквозь ее белый макияж проступили красные пятна. Казалось, она перешла на другую сторону. Не то чтобы я хотел ее поддержки. — Заканчивай! Заканчивай!

Остальные подхватили:

— ЗАКАНЧИВАЙ! ЗАКАНЧИВАЙ! ЗАКАНЧИВАЙ!

Кла перевернулся и посмотрела на меня снизу вверх. Если он и хотел милосердия, то не мне его давать.

— ЗАКАНЧИВАЙ! ЗАКАНЧИВАЙ! ЗАКАНЧИВАЙ!

Я подобрал его копье …

Он поднял одну руку и коснулся тыльной стороной ладони своего лба.

— Мой принц.

...и сбил его с ног.

Я хотел бы сказать вам, что в самом конце я вернулся к себе лучшему. Сказать, что я почувствовал сожаление. Это было бы неправдой. Я думаю, в каждом есть темный колодец, и он никогда не пересыхает. Но вы пьете из него на свой страх и риск. Эта вода — яд.

8

Меня заставили встать на колени перед Элденом, его сучкой и другими важными членами его свиты.

— Хорошо сражались, хорошо сражались, — сказал Элден, но как-то рассеянно. У него действительно текли слюни из уголков этого отвисшего рта. Какая-то гнойная жидкость – не слезы – сочилась из уголков его огромных глаз. — Носильщики! Мне нужны мои носильщики! Я устал и должен отдохнуть до ужина!

Четверка серых мужчин – деформированных, но мускулистых – торопливо спустились по одному из крутых проходов, неся паланкин с золотой отделкой и пурпурными бархатными занавесками.

Я не видел, как он вошел в него, потому что меня схватили за волосы и подняли на ноги. Я высокий, но Красная Молли возвышалась надо мной. Глядя на нее снизу вверх, я вспомнил, как смотрел на статую, на которую я взобрался, чтобы понаблюдать за монархами, возвращающимися домой на ночлег. Ее лицо было бледным, круглым и плоским, как большая тарелка для пирога, посыпанная мукой. Ее глаза были черными.

— Сегодня ты сражался с врагом, — сказала она. Ее голос был басовитым рокотом, далеким от утешения, но лучше, чем жужжание саранчи ночных солдат или текучесть голоса Элдена. – Посмотрим следующий раз, когда будешь драться с другом. Если ты выживешь, я отрежу тебе член. — Она понизила голос. — И отдам его Петре. Чтобы пополнить ее коллекцию.

Я уверен, что герой боевика ответил бы что-то умное, но я смотрел в это широкое лицо и эти черные глаза и ни хрена не мог придумать.

9

Сам Верховный лорд, который проводил меня в раздевалку. Я оглянулся один раз, прежде чем выйти в коридор, как раз вовремя, чтобы увидеть паланкин с задернутыми занавесками, покачивающийся в крутом проходе. Я предположил, что Петра, обладательница знака красоты, была внутри с Флайт Киллером.

— Ты удивил меня, Чарли, — сказал Келлин. Теперь, когда с его обязанностями распорядителя дня было покончено, он казался расслабленным, возможно, даже веселым. — Я думал, Кла быстренько оторвет тебе голову. В следующий раз ты будешь драться с одним из своих друзей. Ни с Йотой, я думаю – мы спасем его. Возможно, маленькая Джая. Как бы тебе понравилось останавливать ее сердце, как ты остановил сердце Кла?

Я не ответил, просто пошел впереди него по наклонному коридору, держась как можно дальше от его высоковольтной ауры. Когда мы подошли к двери, Келлин не последовал за мной, только закрыл ее за мной. Тридцать два из нас отправились на поле боя. Теперь их было всего пятнадцать, чтобы выразить удивление тем, что это был не Кла, а Чарли, избитый, но в остальном невредимый. Нет, пусть будет только четырнадцать. Галли был без сознания.

Какое-то мгновение они смотрели только на меня. Затем тринадцать из них упали на колени и приложили ладони ко лбу. Док Фрид не мог встать на колени, но он отдал честь с того места, где сидел у стены.

— Мой принц, — сказала Джая.

— Мой принц, — эхом отозвались остальные.

Никогда в жизни я не был так рад, что Эмпис — это страна без кабельного телевидения.

10

Мы смыли грязь и кровь. Ужас того дня остался. Эрис спустила с Фрида штаны и промыла глубокую рану на его бедре так хорошо, как только могла. Время от времени она прерывала свое занятие, чтобы посмотреть на меня. Они все смотрели на меня. В конце концов, поскольку это выводило меня из себя, я приказал им прекратить. Потом они сделали вид, что не смотрят на меня, что было так же плохо, а может быть, и хуже.

Через десять или пятнадцать минут вошли четверо ночных солдат. Вожак жестом своего гибкого хлыста пригласил нас выходить. Серых не было, так что Галли пришлось нести на руках. Я двинулся, чтобы взять его верхнюю половину, но Аммит оттолкнул меня плечом в сторону. Нежно.

— Нет, нет. Я и большой мальчик сделаем это. — Предположительно, имея в виду Йоту, поскольку другой большой мальчик теперь был большим количеством остывающего мяса. — Помогите доктору, если хотите.

Но мне тоже не разрешили этого сделать. В конце концов, я был обещанным принцем. По крайней мере, они так думали. Цвет волос и глаз в сторону. Я подумал, что, может быть, я просто семнадцатилетний парень, который оказался в хорошей форме, ему повезло, что он обыграл соперника без особого бокового зрения, и он смог обуздать свои худшие порывы достаточно долго, чтобы выжить. Кроме того, хотел ли я быть принцем в этой мрачной сказке? Я нет. Чего я хотел, так это забрать свою собаку и пойти домой. И дом никогда не казался таким далеким.

Мы медленно возвращались в свои камеры в Дип Малине: Мерф с раной в плече, Джая и Эрис, Аммит, Йота, Док Фрид, Булт, Бендо, Мезель, Каммит, Даббл, Стакс с сильно порезанным лицом, Куилли, Окка, Галли без сознания... и я. Шестнадцать. За исключением того, что ни Док Фрид, ни Галли не смогли бы драться в следующем раунде. Не то чтобы они были исключением; я знал лучше. Они будут выставлены против противников, которые быстро-быстро убьют их ради удовольствия Элдена, Петры и небольшого количества подданных Флайт Киллера. Те, кто сыграет вничью с Фридом и Галли в следующем раунде, по сути, будут прощены. Также Мерф и Стукс вряд ли дожили бы до того, что в «Мартовском безумии»[239] назвали бы Элитной восьмеркой.

Дверь в конце тюремного блока была открыта. Глаз и Аммит пронесли Галли сквозь толпу. Куилли и Фрид пришли следующими, Куилли фактически поддерживал дока, чтобы ему не пришлось пытаться ходить на больной ноге. Не то чтобы Фрид был способен много ходить; он то приходил в сознание, то терял его, подбородок подпрыгивал на груди. Когда мы вошли в Малин, он сказал что-то такое ужасное, такое потерянное, что я никогда этого не забуду: «Я хочу к своей маме».

Газовый фонарь над дверь снова вывалилась из отверстия и болтался на металлическом шланге. Он погас. Один из наших охранников засунул его обратно в отверстие, где ему и полагалось быть, и некоторое время смотрел на него, как будто решая, что он может выпасть. Фонарь держался.

— Сегодня особый ужин, детишки! — провозгласил один из охранников. — Вкусная еда и последующий десерт!

Мы вошли в наши камеры. Ай, Стукс и я теперь наслаждались – если это подходящее слово – одиночеством. Куилли отнес Фрида в его камеру, осторожно положил его на тюфяк, затем пошел в ту, которую он делил с Каммитом. Мы ждали, что ночные солдаты выйдут с протянутыми руками, отчего двери камер захлопнутся, но они просто ушли, заперев за собой дверь во внешний мир: один засов, два засова, три засова, четыре. Очевидно, так же, как и «большая еда», нам должно было быть позволено пообщаться, по крайней мере, некоторое время.

Эрис была в камере Галли, осматривая его рану на голове, которая была (не нужно вдаваться в подробности) ужасной. Его дыхание вырывалось неровными хрипами. Эрис посмотрела на меня усталыми глазами.

— Он не протянет ночь, Чарли. — Затем она горько рассмеялась. — Но никто из нас этого не поймет, потому что здесь всегда ночь!

Я похлопал ее по плечу и пошел обратно в камеру Йоты, которую он решил не покидать. Он сидел у стены, положив запястья на колени и свесив руки. Я сел рядом с ним.

— Какого дьявола тебе нужно? — спросил он. — Я бы предпочел побыть один. Если это доставит вам удовольствие, то есть вашему королевскому гребаному величеству.

Понизив голос, я сказал:

— Если бы был способ выбраться отсюда – способ сбежать – ты бы попробовал это со мной?

Он медленно поднял голову. Он посмотрел на меня. И начал улыбаться.

— Ты просто показываешь мне путь, любовь моя. Только покажи мне.

— А как насчет остальных? Те, кто способен?

Улыбка стала шире.

— Неужели королевская кровь делает тебя глупым, принц? Что ты об этом думаешь?

Глава двадцать пятая

Банкет. Я принимаю посетителя. Вдохновение не стучит в дверь. «Кто хочет жить вечно?»

1

В ту ночь для выживших были приготовлены не просто куски полусырого мяса; это был настоящий банкет. Перси и двое других серых людей, мужчина и женщина, одетые в запятнанные белые туники, катили не одну тележку, а три. Спереди и сзади их окружали ночные солдаты с гибкими хлыстами наготове. В первой тележке была огромная кастрюля, которая напомнила мне кухню злой ведьмы из «Гензеля и Гретель». Вокруг нее были сложены миски. Во втором была высокая керамическая банка и маленькие чашечки. В третьей было полдюжины пирожков с золотисто-коричневой корочкой. Смешанные запахи были божественны. Теперь мы были убийцами, убийцами, которые убили своих товарищей, но мы также были голодны, и если бы не пара наблюдающих за нами Скелеторов[240], я думаю, мы бы напали на эти тележки. Как бы то ни было, мы отступили к открытым дверям наших камер и наблюдали. Даббл продолжал вытирать рот рукой.

Каждому из нас дали по миске и деревянной ложке. Перси обмакнул тушеное мясо в края каждой миски из кастрюли. Оно было густым и сливочным (по-моему, с настоящими сливками), с большими кусками курицы, а также с горошком, морковью и кукурузой. Раньше я задавался вопросом, откуда берется еда, но прямо тогда я хотел только есть.

— Пух и прах в твоей камере, — сказал Перси своим грубым, умирающим голосом. — Это еще не все.

Из банки появился салат из свежих фруктов – персики, черника, клубника. Не в силах ждать – вид и запах настоящих фруктов привели меня в отчаяние – я поднес керамическую чашку ко рту и съел все, вытирая сок с подбородка и облизывая пальцы. Я чувствовал, как все мое тело приветствует это после постоянной диеты из мяса и моркови, мяса и моркови, и еще раз мяса и моркови. Пироги были разделены на пятнадцать частей – ни одного для Галли, чьи дни приема пищи подошли к концу. Тарелок для пирога не было, поэтому мы брали его руками. Кусочек Йоты исчез еще до того, как были розданы последние порции.

— Яблоко! — сказал он, и крошки полетели с его губ. — И чертовски хорош!

— Ешьте хорошо, детишки! — провозгласил один из ночных солдат, а затем рассмеялся.

«Потому что завтра мы умрем», — подумал я, надеясь, что это будет не завтра. Или на следующий день. Или на следующий день после этого. Я все еще понятия не имел, как мы собираемся отсюда выбираться, даже если Перси действительно знал выход из комнаты слуг. Что я знал, так это то, что я хотел, чтобы это было до второго раунда «Первой Ярмарки», где я мог бы – очень вероятно – сразиться с Джайей. В этом не было бы ничего справедливого[241].

Охранники и кухонная команда ушли, но до поры до времени двери камер оставались открытыми. Я принялся за тушеную курицу. Это было восхитительно. О Боже, как вкусно. «Вкуснятина для моего животика», — сказал бы Птичий Человек в былые времена, когда мы сидели на велосипедах возле магазина «Зип Март» и ели «Твинки»[242] или «Слим Джимс»[243]. Я заглянул в соседнюю дверь и увидел, как Стукс жадно глотает, прижимая руку к лицу, чтобы куриный соус не потек по его щеке. Есть образы, которые навсегда останутся со мной со времен моего пребывания в Дип Малине. Это один из них.

Когда моя миска опустела (мне не стыдно признаться, что я вылизал ее дочиста, совсем как Джек Спрат и его жена[244]), я взял свой кусок пирога и откусил от него. Мой был скорее с заварным кремом, чем с яблоком. Мои зубы ударились обо что-то твердое. Я посмотрела и увидела огрызок карандаша, торчащий из заварного крема. Вокруг него был обернут маленький клочок почтовой бумаги.

Никто не смотрел на меня; все были сосредоточены на своей еде, так отличающейся от нашей обычной. Я сунул бумагу и карандаш под матрас Хейми. Он бы не возражал.

Поскольку камеры были открыты, мы могли свободно собираться для бесед после банкета. Йота подошел к моей камере. Аммит присоединился к нему. По одному с каждой стороны, но я их не боялся. Я чувствовал, что мой княжеский статус делает меня невосприимчивым к издевательствам.

— Как ты думаешь пройти мимо ночных солдат, Чарли? — спросила Йота. Это было не то, что он сказал; это было то, что я услышал.

— Я не знаю, — признался я.

Аммит зарычал.

— По крайней мере, пока нет. Как ты думаешь, сколько их там? Считая Келлина?

Йота, который долгое время находился в Дип Малине, задумался.

— Двадцать, может быть, самое большее двадцать пять. Не многие из Королевской гвардии стояли рядом с Элденом, когда он вернулся в качестве Флайт Киллера. Всех, кто не присоединился, убили.

— Они мертвые, — сказал Аммит, имея в виду ночных солдат. Он не ошибся.

— Да, но днем – днем в мире наверху – они слабее, — сказала Йота. — Голубое свечение вокруг них стало меньше. Ты, должно быть, видел это, Чарли.

Да, я видел, но прикосновение к любому из них, даже попытка, привело бы к отключающему шоку. Йота знала это. Остальные тоже знали. И шансы были против нас. Перед первым раундом мы превосходили их численностью. Теперь нас стало меньше. Если бы мы подождали до окончания второго раунда, нас осталось бы всего восемь. Или меньше, если бы кто-то был бы ранен так же тяжело, как Фрид и Галли.

— Ах, ты ни хрена себе не представляешь, – сказал Аммит и ждал – я думаю, с надеждой — что я ему возражу.

Я не мог, но я знал кое-что, чего не знали они.

— Слушайте меня, вы двое, и скажите остальным. Есть выход. — По крайней мере, так оно и было, если Перси говорил правду. — Если мы сможем пройти мимо ночных солдат, мы воспользуемся им.

— Каким образом? — спросил Йота.

— Пока не думай об этом.

— Скажи сейчас. Как мы собираемся преодолеть сияние ночных солдат? – спросил Йота.

— Я работаю над этим.

Аммит хлопнул рукой в опасной близости от моего носа.

— У тебя ничего нет.

Я не хотел разыгрывать свой козырь, но выбора не видел. Я запустила руки в волосы и приподняла их, показывая светлые корни.

— Я тот принц, которого обещали, или нет?

На это у них не было ответа. Йота даже приложил ладонь ко лбу. Конечно, будучи таким сытым, каким он был, он мог просто проявить щедрость.

2

Вскоре после этого Перси и его кухонная команда из двух человек вернулись в сопровождении пары ночных солдат. Их голубая аура были заметно слабее – пастельные, а не почти индиго, – значит, где-то над нами взошло солнце, хотя, вероятно, оно было скрыто за обычной грядой облаков. Если бы у меня был выбор между еще одной тарелкой куриного рагу и видением дневного света, я бы выбрала дневной свет.

Легко говорить, когда твой живот полон, подумал я.

Мы кладем наши миски и стаканчики в тележку. Все они сияли, заставляя меня думать о том, как Радар дочиста вылизывала свою миску в лучшие времена. Двери наших камер захлопнулись. День наверху, но еще одна ночь для нас.

Малин успокоилась с гораздо большим количеством отрыжек и пердежей, чем обычно, но в конце концов к ним присоединился храп. Убийство — это утомительная и удручающая работа. Ожидание того, будешь ли ты жить или умрешь, еще более утомительно и удручающе. Я подумал о том, чтобы добавить тюфяк Хейми к своему собственному, чтобы устелить каменный пол, на котором мы спали, но я не мог заставить себя сделать это. Я лежал, глядя на всегда черное зарешеченное окно. Я был измотан, но каждый раз, закрывая глаза, я видел либо глаза Кла в тот последний момент, когда они были глазами живого человека, либо Стукса, прижимающего руку к щеке, чтобы тушеное мясо не вытекло.

Наконец я заснул. И мечтал о принцессе Лии у бассейна, держащей в руках обалденный мамин фен – Фиолетовый Лучевой пистолет Смерти. У этого сна была цель, либо магия Империи, либо более обычная магия моего подсознания, пытающаяся мне что-то сказать, но, прежде чем я смог ухватиться за это, что-то разбудило меня. Дребезжащий звук и что-то скребущееся по камню.

Я сел и огляделся. Мертвая газовая горелка двигалась в своем отверстии. Сначала по часовой стрелке, затем против часовой стрелки.

— Что…

Это была Йота, в камере напротив меня. Я приложил палец к губам.

— Тссс!

Это был просто инстинкт. Все остальные спали, пара стонала от того, что, несомненно, было плохими снами, и, конечно же, в Эмписе не было никаких подслушивающих устройств.

Мы наблюдали, как газовый светильник раскачивается взад-вперед. Наконец он выпал и повис на своем металлическом шланге. Что-то было внутри. Сначала я подумал, что это большая старая крыса, но темная фигура выглядела слишком угловатой, чтобы быть крысой. Затем он протиснулся внутрь и быстро сбежал по стене на покрытый лужами каменный пол.

— Что за черт! — прошептала Йота.

Я ошеломленно смотрел, как красный сверчок размером с кота подпрыгивает ко мне на своих мускулистых задних лапах. Он все еще хромал, но совсем немного. Он подошел к решетке моей камеры и посмотрел на меня своими черными глазами. Длинные щупальца, поднимающиеся из его головы, напомнили мне кроличьи ушки в старом ламповом телевизоре мистера Боудича. Между его глазами была бронированная пластина, а рот, казалось, застыл в дьявольской ухмылке. И на его подбрюшье было что-то похожее на клочок бумаги.

Я опустился на одно колено и сказал:

— Я помню тебя. Как нога? Выглядит лучше.

Сверчок запрыгнул в камеру. Это было бы легко для сверчка в мире, откуда я родом, но этот был таким большим, что ему приходилось протискиваться. Он посмотрел на меня. Он вспомнил меня. Я медленно протянул руку и погладил верхушку его хитиновой головы. Как будто он ждал моего прикосновения, он упал на бок. На его бронированном брюхе действительно был кусочек сложенной бумаги, приклеенный каким-то клеем. Я осторожно вытащил его, стараясь не порвать. Сверчок восстановил свои шесть ног – четыре, как мне показалось, для ходьбы, а две большие сзади для прыжков – и запрыгнул на тюфяк Хейми. Где он снова уставился на меня.

Больше магии. Я уже начинал к этому привыкать.

Я развернул бумагу. Записка была написана такими крошечными буквами, что мне пришлось поднести ее поближе к лицу, чтобы прочитать, но было кое-что еще, что в тот момент казалось мне гораздо более важным. Это был маленький пучок волос, прикрепленный к записке тем же клейким веществом. Я поднес его к носу и понюхал. Аромат был слабым, но безошибочно узнаваемым.

Радар.

Записка гласила: «Ты жив?» Можем ли мы вам помочь? ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬТЕ, ЕСЛИ СМОЖЕТЕ. Собака в безопасности. К.

— Что это? — прошептал Глаз. — Что это тебе принесло?

У меня была бумага – один маленький листок – от Перси и огрызок карандаша. Я мог бы ответить, но сказать что?

— Чарли! Что это сделало…

— Заткнись! — прошептал я в ответ. — Мне нужно подумать!

Можем ли мы вам помочь, спрашивалось в записке.

Главный вопрос был связан с этим местоимением. Записка, конечно, была от Клаудии. Каким-то образом, вероятно, благодаря обонянию Радар и врожденному пеленгатору, моя собака нашла дорогу к дому Клаудии из дерева. Это было хорошо, это было замечательно. Но Клаудия жила одна. Она была «я», а не «мы». Присоединился ли к ней Вуди? Может быть, даже Лия верхом на верной Фаладе? Их было бы недостаточно, королевской крови или не королевской. Но если бы они собрали других, серый народ … было ли это слишком большой надеждой? Вероятно, так оно и было. За исключением того, что если они действительно верили, что я обещанный принц, тогда, возможно …

Думай, Чарли, думай.

То, о чем я думал, было стадионом, когда-то Полем Монархов, а теперь полем Элдена. Не было электричества, чтобы зажечь его – не от шаткого генератора, работающего на рабском беге, который показал мне Аарон, — но освещался он, по крайней мере, во время проведения Ярмарки, с помощью гигантских газовых рожков, установленных по всему круглому периметру стадиона.

У меня была тысяча вопросов и только один клочок бумаги. Не идеальная ситуация, тем более что получить ответ на любой из них было крайне маловероятно. Но у меня также была одна идея, которая была лучше, чем ничего. Проблема была в том, что это даже близко не сработало бы, если бы я не смог придумать способ нейтрализовать ночных солдат.

Если бы я мог... и если бы этот провиденциальный красный сверчок, которому я когда-то оказал добрую услугу, вернул сообщение Клаудии …

Я сложила свой единственный драгоценный клочок бумаги и аккуратно разорвала его пополам. Затем, очень мелко, я напечатал это: «Живой. Следите за тем, как следующей ночью загорается Поле Монархов. Приходите, если вас много. Нет, если вас мало». Я подумал о том, чтобы подписать записку так же, как она, Ч., но потом передумал. В нижней части моего полустишия, меньшего, чем когда-либо, я напечатал (не без смущения) Принц Шарли.

— Иди сюда, — прошептал я сверчку.

Он неподвижно сидел на тюфяке Хейми, суставы его огромных задних ног торчали вверх, как согнутые локти. Я щелкнул пальцами, и он подпрыгнул, приземлившись передо мной. Это было чертовски ярче, чем в последний раз, когда я это видел. Я легонько толкнул его своими скрюченными пальцами, и он послушно упал на бок. Клейкая масса на его брюхе все еще была достаточно липкой. Я прикрепил записку и сказал ему: «Иди. Отнеси ответ обратно.»

Сверчок встал, но не двинулся с места. Йота уставился на это, его глаза были такими большими, что, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— Иди, — прошептал я и указал на отверстие над болтающимся газовым рожком. — Возвращайся к Клаудии -. Мне пришло в голову, что я даю указания сверчку. Далее мне пришло в голову, что я сошел с ума.

Он еще мгновение или два смотрел на меня своими серьезными черными глазами, затем повернулся и протиснулся обратно сквозь прутья. Он подпрыгнул к стене, пощупал камень передними лапами, словно проверяя его, а затем легко взбежал к отверстию и крылся в нем.

— Что это, черт возьми, такое? — сказал Стукс из соседней камеры.

Я не потрудился ответить ему. Он был красным и большим, но если он не мог сказать, что это сверчок, значит, он был слеп.

Дыра была более узкой, чем пространство между решетками моей камеры, но он прошел, и моя записка все еще была прикреплена к нему. Учитывая, кто мог бы прочитать сообщение, если бы оно упало на пол, это тоже было хорошо. Конечно, не было никакого способа узнать, останется ли записка на месте, пока красный сверчок будет пробираться обратно через все изгибы и повороты, которые привели его сюда. Сумеет ли сверчок отнести записку Клаудии? Но какой другой вариант был у меня – у нас – был?

— Стукс. Глаз. Выслушайте меня и передай это дальше. Нам придется подождать до второго раунда, но прежде чем он начнется, мы уберемся отсюда к чертовой матери.

Глаза Стукса загорелись.

— Как?

— Я все еще работаю над этим. А теперь дайте мне отдохнуть.

Я хотел подумать. Мне также хотелось погладить маленький пучок волос, который прислала мне Клаудия, и пожалеть, что я не могу погладить собаку, от которой он пришел. И все же простое осознание того, что Радар в безопасности, сняло с моих плеч тяжесть, о которой я даже не подозревал.

— Я не понимаю, почему этот красный жук пришел к тебе, — сказал Глаз. — Это потому, что ты принц?

Я покачал головой.

— Ты знаешь историю о мыши, которая вытащила колючку из лапы льва?

— Нет.

— Я тебе как-нибудь расскажу. После того, как мы выберемся отсюда.

3

На следующий день не было ни «игрового времени», ни банкета. Однако был завтрак, и поскольку Перси пришел одни, я смог передать ему записку на другой половине бумаги, которую он мне дал. На нем было всего пять слов: «Как выйти из комнаты слуг?» Он не стал его читать, просто спрятал куда-то под мешковатую рубашку, похожую на блузку, которую носил, и продолжал катить свою тележку по коридору.

Распространился слух: у принца Чарли есть план побега.

Я надеялся, что если какие–нибудь ночные солдаты придут проверить нас – днем это маловероятно, но это произошло, — они не почувствуют новой энергии и настороженности в своих плененных гладиаторах. Я не думал, что они это сделают; большинство из них, как мне показалось, были довольно тупыми. Но Аарон не был тупым, как и Верховный лорд.

В любом случае, жребий был брошен – правда при условии, что Джимини Крикет[245] вернет мою записку Клаудии. Когда наступит второй раунд, последние наследники Галлиена могут появиться у ворот города с привидениями с отрядом серых людей. Если бы мы могли выбраться отсюда и присоединиться к ним, был бы шанс на свободу, возможно, даже на свержение существа, которое захватило власть и прокляло некогда приятную землю Эмпис.

Я думал, что хочу на свободу. Я не хотел умирать в этой сырой камере или на арене ради удовольствия Элдена и его подхалимов, и я также не хотел, чтобы еще кто-нибудь из моих товарищей по заключению умирал. Нас осталось всего пятнадцать человек. Галли был жив пока продолжался банкет, насколько я понял. Двое серых людей унесли его после завтрака на следующее утро под присмотром ночного солдата, которого, возможно, звали Леммил, или Ламмель, или, может быть, даже Лемюэль. Для меня это не имело никакого значения. Я хотел убить его.

Я хотел убить их всех.

— Если есть способ справиться с ночными солдатами, тебе лучше придумать это быстро, Принси, -сказал Аммит после того, как Галли унесли. — Я не знаю насчет Флайт Киллера, но эта сука, которая с ним, эта Петра, не захочет долго ждать еще одного убийства. Ей это нравилось.

Заводиться от этого было не совсем то, что он сказал, но в этом не было ничего плохого.

На ужин вечером после банкета были куски полусырой свинины. От одного взгляда на нее в желудке у меня все перевернулось, и я чуть не выбросил его в выгребную яму. Хорошо, что я этого не сделал, потому что внутри была еще одна записка от Перси, написанная тем же грамотным почерком: «Передвиньте высокий шкаф. Дверь может быть заблокирован. Уничтожь это. К вашим услугам, Персиваль».

Мне хотелось большего, но это было то, на что мне пришлось согласиться, и это имело бы значение только в том случае, если бы мы смогли добраться до комнаты почетных гостей. Мы могли бы справиться с гибкими хлыстами, если бы справились с сиянием, которое окружало наших охранников. Но допустим, что мы это сделали.

Могли бы мы убить их, когда они уже были мертвы?

4

Я с ужасом ждал завтрака на следующий день, зная, что если Перси принесет сосиски, то второй раунд состоится прежде, чем у меня появится хоть какое-то представление о том, что делать с «блю бойз»[246]. Но это были большие оладьи, покрытые каким-то ягодным сиропом. Я поймал свой, съел его, затем воспользовался чашкой с отверстием на дне, чтобы смыть сироп с рук. Йота смотрел на меня сквозь прутья своей камеры и облизывал пальцы, ожидая, когда Перси уйдет.

Когда он был там, он сказал:

— У нас есть еще один день, чтобы раненые немного подлечились, если второй раунд состоится не завтра, то, вероятно, будет послезавтра. Самое большее, через три дня.

Он был прав, и все они зависели от меня. Глупо было с их стороны доверять старшекласснику, но им нужен был мессия, и выбрали меня.

В моей голове я услышал, как тренер Харкнесс сказал: «Падай и дай мне двадцатку, ты занял не свое место».

Поскольку у меня не было идеи получше и я чувствовал себя занявшим не свое место, я так и сделал: руки широко расставлены, медленно опускайтесь, касаясь подбородком каменного пола, затем медленно поднимайтесь.

— Почему ты это делаешь? — спросил Стакс, свешиваясь через решетку и наблюдая за мной.

— Это успокаивает.

После того, как вы преодолеете первоначальную скованность (и предсказуемый протест тела, когда его просят выполнять реальную работу), это всегда помогает. Пока я отжимался, я думал о сне: Лия держит фиолетовый фен моей матери. Вера в то, что ответ на мою проблему – нашу проблему – лежит во сне, несомненно, была магическим мышлением, но я попал в волшебное место, так почему бы и нет?

Вот небольшая побочная заметка, которая вовсе не является побочной заметкой – просто Ознакомьтесь с ней. Я читал «Дракулу» летом перед седьмым классом. Это также было сделано по настоянию Дженни Шустер незадолго до того, как она и ее семья переехали в Айову. Я собирался почитать «Франкенштейна» – я взял его в библиотеке, – но она сказала, что это скучно, куча дерьмовых текстов в сочетании с кучей дерьмовой философии. Дракула, по ее словам, был в сто раз лучше, самая крутая история о вампирах, когда-либо написанная.

Я не знаю, была ли она права насчет этого – трудно слишком серьезно относиться к литературным суждениям двенадцатилетней девочки, даже если она любительница ужасов, — но Драк был хорош. Тем не менее, спустя долгое время после того, как все эти кровососы, колья, вбитые в сердца, и мертвые рты, набитые чесноком, практически вылетели у меня из головы, я вспомнил кое-что, сказанное Ван Хельсингом о смехе, который он назвал «Король смеха». Он сказал, что Король Смеха не стучал, а просто ворвался внутрь. Вы знаете, что это правда, если вы когда-нибудь видели что-то смешное и не могли удержаться от смеха, не только в данный момент, но и каждый раз, когда вспоминали это. Я думаю, что истинное вдохновение приходит так же. Нет никакой связи, на которую вы могли бы указать пальцем, сказав: «О, конечно, я думал об этом, и это привело меня к этому». Вдохновение не стучит в дверь.

Я сделал двадцать отжиманий, затем тридцать, и как раз в тот момент, когда я собирался закончить, ударила молния. В какой-то момент идеи не было, а в следующий она появилась, причем в полном объеме. Я встал и подошел к решетке.

— Я знаю, что мы будем делать. Я не знаю, сработает ли это, но ничего другого нет.

— Расскажи мне, — попросила Йота, и я рассказал ему о мамином фене, но он не понял — там, откуда он родом, женщина с длинными волосами после мытья сушит их на солнце. Впрочем, с остальным у него все было в порядке. Как и Стукс, который слушал из соседней с моей камеры.

— Расскажите остальным, — сказал я. — Вы оба.

Стукс приложил ладонь ко лбу и поклонился. От этих поклонов у меня все еще мурашки по коже, но, если бы это удерживало их вместе, я бы терпел это до тех пор, пока не смог бы снова стать обычным ребенком. За исключением того, что я на самом деле не думал, что это произойдет, даже если я переживу это. Некоторые изменения необратимы.

5

На следующее утро на завтрак были сосиски.

Обычно Перси, обслуживая нас, молчал, но в то утро ему было что сказать. Это было недолго.

— Ии, ии. — Что, как я понял, означает «ешь, ешь».

Все получили по три, я получил четыре, и не только потому, что я был принцем Дип Малина. В каждую из них была воткнута деревянная спичка с неаккуратной серной головкой. Я сунул две в один из своих грязных носков и две в другой. У меня была идея, для чего они нужны. Я надеялся, что это сработает.

6

Последовало еще одно мучительное ожидание. Наконец дверь открылась. Аарон появился вместе с Леммилом – или как там его звали — и двумя другими.

— Вон, детишки! — позвал Аарон, протягивая руки, чтобы открыть двери. — Хороший день для восьмерых, плохой день для остальных! Горб, горб!

Мы вышли. Сегодня Хэтча не плакал от тошноты; Стукс позаботился о нем, хотя лицо бедняги Стукси уже никогда не будет прежним. Йота посмотрела на меня с полуулыбкой. Одно веко дрогнуло в том, что могло быть подмигиванием. Это придало мне некоторого мужества. Также от осознания того, что независимо от того, сможем мы сбежать или нет, Элден Флайт Киллер, Петра, и его команда засранцев будут разочарованы в своей Прекрасной Жизни.

Когда я начал проходить мимо Аарона, он удержал меня, уперев кончик своей гибкого хлыста в рваные остатки моей рубашки. Полупрозрачное человеческое лицо на макушке его черепа улыбалось.

— Ты думаешь, что ты особенный, не так ли? Ты не думаешь. Другие думают, что ты особенный, не так ли? Они разочаруются.

— Предатель, — сказал я. — Предатель всего, чему ты поклялся.

Улыбка исчезла с того, что осталось от его человечности; под ней череп ухмылялся своей вечной ухмылкой. Он поднял свою гибкий хлыст, намереваясь обрушить его мне на лицо, расколов его от линии роста волос до подбородка. Я стоял, ожидая этого, даже немного повернув лицо вверх, чтобы принять удар. Что-то другое говорило через меня, и это были правдивые слова.

Аарон опустил свой хлыст.

— Нет, нет, я не буду тебя отмечать. Я оставлю это для того, кто заплатит тебе. Горб, сейчас же. Прежде чем я решу обнять тебя и заставить насрать в штаны.

Но он бы этого не мог сделать. Я знал это, и Аарон тоже. Поединки второго раунда были назначены, и он не мог позволить себе испортить жеребьевку, вызвав у меня шок, который мог лишить меня сознания или даже убить меня.

Я последовал за остальными, и он опустил свой хлыст мне на бедро, разрезая мои штаны. За первым укусом последовала жгучая боль и поток крови. Я не издал ни звука. Не доставил бы мертвому сукиному сыну такого удовольствия.

7

Нас отвели в ту же раздевалку, через две двери от комнаты почетных гостей, которая могла бы быть выходом. Доска для постеров была установлена в центре комнаты, как и раньше, только на этот раз с меньшим количеством пар.

ПЕРВАЯ ЯРМАРКА ВТОРОЙ РАУНД

Первый сет

Окки против Галли (с)

Чарли против Джая

Мерф против Фрида

Второй сет

Бендо против Булт

Каммит против Стоукс

Эрис против Куилли

Даббл против Мезеля

Третий сет

Аммит против Йоты

Так что на этот раз на финальный поединок были назначены большие мальчики. Я думал, что это тоже было бы неплохо, но независимо от того, как сложатся следующие несколько минут, этого не произойдет.

Верховный лорд ждал нас, как и перед первым раундом, одетый в свою причудливую униформу. На мой взгляд, это было похоже на то, что мог бы надеть диктатор бедной центральноамериканской страны по случаю государственного праздника.

— Вот мы и снова здесь, — прожужжал он. — Некоторые из вас немного потрепаны, но, без сомнения, готовы и жаждут битвы. — Что ты на это скажешь?

— Да, Верховный лорд, — сказал я.

— Да, Верховный лорд, — эхом отозвались остальные.

Он посмотрел на мое кровоточащее бедро.

— Ты уже выглядишь немного потрепанным, принц Чарли.

Я ничего не сказал.

Он оглядел остальных.

— Разве ты не так его называешь? Принц Чарли?

— Нет, Верховный лорд, — сказал Аммит. — Он просто маленький сукин сын, который любит важничать.

Келлину это понравилось. Его человеческие губы слегка улыбнулись, застывшая под ними ухмылка просто продолжалась и продолжалась. Он снова обратил свое внимание на меня.

— Говорят, настоящий принц может плавать и менять свою форму. Ты умеешь плавать?

— Нет, Верховный лорд, — сказал я.

— Изменить свою форму?

— Нет.

Он поднял свою гибкий хлыст, которая был толще и длиннее, чем те, что держали его солдаты.

— Нет чего?

— Нет, Верховный лорд.

— Лучше. Я дам вам, детишки, немного времени, чтобы подготовиться, — сказал Келлин. -Очиститесь для тех, кто лучше вас, пожалуйста, и обдумайте сегодняшний боевой порядок, когда будете умываться. Намочите волосы и откиньте их назад, зрители захотят увидеть ваши лица. Я ожидаю, что вы устроите хорошее шоу для Его Величества, как вы это сделали в первом раунде. Поняли?

— Да, лорд Хай, — сказали мы, как и положено хорошему маленькому первокласснику.

Он – это – снова обвел нас своими бездонными глазами, как будто он что-то заподозрил. Может быть, он так оно и было. Затем он вышел, а за ним и остальные.

— Посмотри на это, — злорадствовал Окка. — Я против мертвеца! Я должен быть в состоянии выиграть этот бой, все в порядке.

— Сегодня все мы победим или никто из нас не победит, — сказал я. Я посмотрел на полку, где в ряд стояли шестнадцать ведер для мытья посуды – да, они даже выставили одно для Галли.

— Чертовски верно, — прорычал Эй.

— Джая и Эрис, по обе стороны от двери. Их ведра должны быть полны доверху, если они еще не заполнены. Остальные, берите ведра, но ложитесь. На четвереньки.

— Зачем это делать? — спросил Бендо.

Тогда я вспомнил старую школьную шутку: «Адам и Ева на пороге того, чтобы впервые заняться сексом. «Отойди, милая, — говорит Адам, — я не знаю, насколько большой эта штука становится».

— Потому что я не знаю, что должно произойти.

И потому, подумал я, что ты никогда не пользуешься феном, когда принимаешь ванну. Моя мать сказала мне это.

Вслух я сказал:

— Нам предложили очиститься, хорошо, очистимся, но не мы. Это сработает.

Это звучало хорошо, но я не был уверен. Единственное, в чем я был уверен, так это в том, что, когда это произойдет, это произойдет быстро.

8

— Я слышу шаги, — прошептала Эрис. — Они приближаются.

— Жди, пока они войдут внутрь, — сказал я. — тебя не увидят, они будут смотреть прямо перед собой.

Я надеялся.

Две женщины подняли свои ведра к груди. Все остальные стояли на четвереньках, у каждого под рукой было полное ведро воды для умывания. Аммит и Йота, защищая меня, нависли надо мной с обеих сторон. Дверь открылась. Это была та же пара ночных солдат, которые несколько дней назад сопровождали первую пару на первый раунд. Я надеялся на Келлина или Аарона, но не был удивлен. Эти двое были бы на поле, готовые руководить празднествами.

Ночные солдаты остановились, глядя на нас, скорчившихся на полу. Один сказал:

— Что ты делаешь...

Я крикнул:

— СЕЙЧАС!

Джая и Эрис облили их водой.

Как я уже говорил, я не знал, что может произойти, но я никогда не представлял себе, что произошло на самом деле: они взорвались. Была пара ярких вспышек, которые на мгновение ослепили меня. Я услышал, как что–то – нет, несколько чего-то — просвистело у меня над головой, и мое предплечье обожгло как от пчелиного жала. Я услышал пронзительный крик, боевой клич Джайи или Эрис. Моя голова была опущена, и я не видел, кого из них. За этим последовало несколько криков испуганной боли с обеих сторон от меня.

— Подъем! — крикнул я.

В тот момент я не совсем понимал, что произошло, но мы должны были выбираться оттуда, это я понимал. Взрывы ночных солдат не были громкими, больше похожими на глухие удары, которые издает тяжелая мебель, когда ее роняют на ковер, но боевой клич женщины был достаточно громким. Плюс был грохот шрапнели. Когда я поднялся на ноги, то увидел, что у Йоты что-то торчит изо лба над левым глазом. Кровь стекала по его носу сбоку. Это был осколок кости. В моей руке был еще один. Я вытащил его и уронил.

Несколько других получили травмы, но никто не выглядел недееспособным, за исключением Фрида, а он в значительной степени уже был недееспособен. Мерф, который должен был быть его соперником в первом сете, поддерживал его.

Йота вытащил кусок кости из своего лба и, не веря своим глазам, огляделся вокруг. Повсюду валялись осколки костей. Они были похожи на разбитую посуду. Все, что осталось от ночных солдат, — это их униформа, которая была изорвана в клочья, как будто они пострадали от выстрелов с близкого расстояния из дробовиков, заряженных птичьей дробью.

Чья-то рука обвилась вокруг моей шеи, и Аммит, невредимый, притянул меня в грубые объятия.

— Если бы ты не сказал нам ложиться, нас бы порезали на куски. — И он поцеловал меня в щеку. -Как ты узнал?

— Я не знал. — Единственное, о чем я думал, так это о том, что я хотел, чтобы мы пригнулись и были готовы к атаке, как передовая линия футбольной команды. — Все вперед. Берем свои ведра. Глаз и Аммит, вы ведете. Мы идем в комнату почетных гостей через две двери вверх. Если придут еще ночные солдаты, вы двое облейте их водой, а затем падайте на пол. Все падают на пол, но постарайтесь не расплескать свои ведра. Теперь мы знаем, что происходит.

Когда мы вышли с нашими ведрами (Эрис отбросила в сторону одну из порванных униформ, а затем плюнула на нее), я бросил один взгляд назад. Раздевалка, где мы должны были ждать, пока не придет наша очередь сражаться, теперь превратилась в кладбище костей.

Хорошо.

9

Аммит и Йота шли впереди. Эрис взяла ведро покойного Галли, заменив свое. Джая, чье ведро теперь было пустым, замыкала шествие. Как только мы подошли к двери комнаты почетных гостей, еще двое ночных солдат, горбясь, спустились по коридору с ярко освещенного поля.

— Эй! — закричал один из них. (Я почти уверен, что это было «Эй».) — Что вы все делаете в коридоре? Здесь должны быть только участники первого сета!

Аммит и Йота остановились. Мы все остановились. Голос Аммита, зазвучал подобострастно и смущенно:

— Разве на этот раз не предполагалось, что это будем все мы? Чтобы поприветствовать Его Величество?

Они подошли ближе.

— Только участники первого сета, тупицы! — сказал другой. -Остальные возвращаются в…

Аммит и Йота посмотрели друг на друга. Глаз кивнул. Они сделали шаг вперед в идеальном тандеме, как будто это было спланировано заранее, выплеснули свои ведра с водой и упали. Остальные из нас уже лежали, на этот раз не просто присев, а на животах. В первый раз нам безмерно повезло; возможно, больше нам так не повезет.

Эти двое тоже взорвались. В дополнение к вспышкам и глухим звукам я услышал что-то вроде электрического потрескивания, как будто маленький трансформатор перед тем, как его поджарит чрезмерная нагрузка, и я уловил запах озона. Тучи костей пролетали над нами, ударяясь о стены и подпрыгивая на полу.

Аммит встал и повернулся ко мне, обнажив все свои зубы в ухмылке, которая была не просто свирепой – она была дьявольской.

— Давайте все выбежим туда, Чарли! У нас есть еще почти дюжина ведер! Давайте взорвем столько этих ублюдков, сколько сможем!

— Нет. Мы убьем немногих, а потом они убьют нас. Мы убегаем, а не сражаемся.

Кровь Аммита была на взводе, причем всю дорогу. Я не думал, что он собирается меня слушать, но Эй схватил его за шею и встряхнул.

— Кто здесь принц, придурок? Ты или он?

— Он.

— Это верно, и мы делаем то, что он говорит.

— Давай, — сказал я. — Бендо? Булт? Полные ведра?

— Половина, — сказал Булт. — С сожалением должен сказать, что я немного пролил, мой принц…

— Идите впереди нас, лицом к началу коридора. Вы оба и Каммит тоже. Если придут еще…

— Мы устроим им ванну, прямо сразу, — сказал Каммит.

Я вел остальных, размахивая своим собственным ведром. Я также потерял немного воды – мои штанины были мокрыми, – но ведро все еще было на три четверти полным. Дверь в комнату почетных гостей была заперта.

— Аммит, Глаз. Посмотрим, что вы сможете сделать.

Они вместе ударили в дверь. Она распахнулась. Внутри был полумрак, в глазах после взрыва последних ночных солдат все еще стояли белые пятна, мешавшие что-то видеть.

— Кто может видеть? — крикнул я. — Там должен быть высокий шкаф, кто может с…

Кто-то крикнул из нашего арьергарда. Мгновение спустя произошла яркая вспышка. При ее свете я увидел шкаф, стоящий у дальней стены, по бокам которого стояло с полдюжины деревянных стульев. Раздался крик боли, затем вторая яркая вспышка.

Вошли Бендо, Даббл и Каммит, у Каммита сильно текла кровь с лица и руки. Из обеих ран торчали осколки кости, похожие на желтовато-белые иглы.

— Есть еще двое, — пропыхтел Бендо, — но второй прикончил Булта до того, как я добрался до него. Притянула его в объятия … его начало трясти...

Итак, мы потеряли одного, но если Бендо был прав, ночные солдаты потеряли шестерых. Неплохой результат, но было еще много других.

— Глаз, помоги мне передвинуть этот шкаф.

Я не успел помочь. Глаз подошел к шкафу, который выглядел как валлийский комод моей бабушки. Он уперся в нее плечом и сильно толкнул. Он проскользил четыре фута, пошатнулся и с грохотом упала. За ним была дверь, как и было обещано в записке Перси.

Откуда–то донеслись крики – оглушительные крики. Все еще отстраненные, но встревоженные. Я не знал, догадался ли Верховный лорд, что его пленники пытаются сбежать, но он и его команда ночных солдат должны были знать, что что-то происходит.

Стукс поднял щеколду на двери и распахнул ее. Это удивило меня, но и вселило надежду. Дверь может быть заперта, говорилось в записке Перси. Не может быть, но может быть. Я надеялся, что был прав насчет того, что он имел в виду.

— Идите, — сказал я. — Все вы.

Они столпились внутри, Мерф все еще поддерживал Фрида. Теперь мое зрение немного прояснилось, и я увидел торпедообразный фонарь, стоящий на одном из деревянных стульев. Я мысленно благословил Перси – Персиваля – многими благословениями. Если побег провалится и если они обнаружат, что он помог нам, ему будет плохо.

Йота отступил.

— Там чертовски темно, Чарли. Я... — Он увидел фонарь. — О! Если бы у нас только было чем его зажечь.

Я поставил ведро, сунул руку в носок и достал серную спичку. Глаз с изумлением уставился на нее, потом на меня.

— Ты действительно принц.

Я протянул ему спичку.

— Может быть, но я не знаю, как ее зажечь. Ты делал это.

Пока он зажигал лампу – ее стеклянный резервуар был наполнен то ли керосином, то ли чем–то подобным, — с поля к нам приближались бегущие шаги.

— Эй, эй! Что там происходит? — Я узнал этот голос, жужжание насекомых или нет. — Почему эта дверь открыта?

Йота посмотрел на меня и поднял руки: в одной зажжена лампа, другая пуста. Никакого ведра.

— Залезай туда, — сказал я. — Закрой дверь. Я думаю, что она запирается изнутри.

— Я не хочу оставлять тебя…

— ИДИ!

Он ушел.

В дверях появился Аарон, его голубая аура пульсировала так ярко, что на нее было трудно смотреть. И вот я там, с ведром, болтающимся в одной руке. Он остановился, на мгновение слишком пораженный тем, что увидел, чтобы пошевелиться.

Не нужно было приходить, подумал я. Я сделал шаг вперед и швырнул в него ведро с водой.

Я видел это в воздухе, как в замедленной съемке: большой аморфный кристалл. Череп под кожей Аарона продолжал ухмыляться, но на том, что осталось от его человеческого лица, я увидел потрясенное удивление. У меня было только время подумать о Злой Ведьме Запада[247], визжащей, что я таю! Я таю! Он уронил свою чертов гибкий хлыст и поднял одну руку, как будто хотел блокировать то, что видел. Я упал как раз перед тем, как блестящий взрыв отправил Аарона в то, что, как я искренне надеялся, было адской загробной жизнью.

Надо мной пролетели Кости... Но не все они прошли мимо, не причинив вреда. На этот раз это был не укус пчелы в руку, а линии боли вдоль моей головы и через левое плечо. Я поднялся на ноги, пошатываясь, и повернулся к двери. Теперь я слышал, как приближаются другие. Мне хотелось еще воды, а в дальнем конце комнаты была раковина, но времени не было.

Я поднял щеколду и потянул, ожидая, что дверь будет заперта, но дверь была открыта. Я вошел, закрыл ее и схватил фонарь за деревянную ручку. Я опустил его и увидел две щеколды. Они выглядели крепкими. Я молил Бога, чтобы так оно и было. Как только я защелкнул вторую, я увидел, как внутренняя защелка поднялась, и дверь начала дребезжать в своей раме. Я отступил назад. Дверь была деревянной, а не металлической, но я все равно не хотел рисковать получить удар тока.

— Открой! Открой во имя Элдена Флайт Киллера!

— Поцелуй меня в задницу во имя Элдена Флайт Киллера, — сказал кто-то позади меня.

Я обернулся. В тусклом свете фонаря я мог видеть всех тринадцать пленников. Мы находились в квадратном коридоре, выложенном белой плиткой. Это навело меня на мысль о туннеле метро. На высоте головы стояли незажженные газовые рожки, уходящие во мрак. Мои товарищи по заключению — бывшие заключенные, по крайней мере на данный момент – все смотрели на меня широко раскрытыми глазами, и, за исключением Аммита и Йоты, все они выглядели испуганными. Они ждали, да поможет мне Бог, что принц Чарли поведет их.

Стучат в дверь. Сквозь щели по бокам и снизу пробивается яркий синий свет.

Руководить было достаточно легко, по крайней мере на данный момент, потому что оставался только один путь. Я протиснулась сквозь них, подняв фонарь, чувствуя себя нелепо, как леди Либерти со своим факелом[248]. Тогда мне кое-что пришло в голову, строчка из военного фильма, который я видел по TCM. Это сорвалось с моих губ прежде, чем я понял, что собираюсь это сказать. Полагаю, я был либо в истерике, либо вдохновлен.

— Давайте, вы, сукины дети! Ты хочешь жить вечно?[249]

Аммит рассмеялся и хлопнул меня по спине так сильно, что я чуть не выронил фонарь, что привело бы нас к тому, что в старых романах ужасов любили называть «живой тьмой».

Я начал идти. Все последовали за мной. Стук в дверь начал затихать, а затем остался позади. Ночным солдатам Келлина тоже было бы чертовски трудно сломать дверь, потому что он открывался наружу и потому что внутри их аур на самом деле было не так уж много... как мы теперь знали.

Да благословит Господь Персиваля, чья записка не была робкой, как я сначала подумал. Это было приглашение: дверь может быть заперта. Например, позади тебя.

— Кто хочет жить вечно? — Йота взревел, и ровное эхо отразилось от плитки.

— Я верю, — пропищала Джая... И вы можете в это не поверить, но мы рассмеялись.

Все мы.

Глава двадцать шестая

Туннель и Станция. Царапание. Дом на колесах. Красная Молли. Приветственная вечеринка. Материнское горе.

1

Я думаю, что туннель был длиной чуть более полутора миль от комнаты почетных гостей до того места, где мы наконец вышли, но в то время, когда нас вел только один фонарь, казалось, что он тянется вечно. Он всегда вел вверх, время от времени встречались короткие лестничные пролеты – шесть ступеней в одном, восемь — в другом, четыре — в третьем. Затем он круто повернул направо, и там было еще несколько ступенек, на этот раз более длинный пролет. К тому времени Мерф уже не мог поддерживать Фрида, поэтому Аммит нес его. Когда я добрался до вершины, я остановился, чтобы отдышаться, и Аммит догнал меня. И дышит совсем не тяжело, будь он проклят.

— Фрид говорит, что он знает, куда это выходит, — сказал Аммит. — Скажи ему.

Фрид посмотрел на меня. В бледном свете фонаря его лицо представляло собой кошмар из шишек, синяков и порезов. От которых он мог бы оправиться, но рана на ноге гнила. Я чувствовал ее запах.

— В прежние времена я иногда приходил с чиновниками, — сказал Фрид. — Судьи и пограничники. Чтобы лечить порезы, переломы и разбитые головы, вы понимаете. Те соревнования не были похожи на «Первую Ярмарку», но [250] было довольно грубо.

Остальная часть нашей веселой компании столпилась внизу, на лестнице. Мы не могли позволить себе остановиться, но нам нужно было (мне нужно было) знать, что впереди, поэтому я погрозил доку кулаком, говоря ему продолжать, но делать это быстро.

— Мы не пользовались туннелем, чтобы попасть на Поле Монархов, но часто пользовались им, когда уходили. Всегда, если Эмпис проигрывал и это приводило в ярость толпу.

— Я не хочу убивать тебя, — сказал я.

— А?

— Не бери в голову. Куда ведет выход?

— К вагону, конечно. — Фрид выдавил слабую улыбку. — Потому что, вы должны понимать, когда Эмпис проиграл матч, было разумно покинуть город как можно скорее.

— Как близко этот вагон от главных ворот?

Фрид сказал то, что я хотел услышать и боялся, что не услышу.

— Довольно близко.

— Поехали, — сказал я. Я чуть было не добавил «горб, горб», но удержался. Это был язык наших тюремщиков, и я не хотел повторять их фразы. Мы покончили с семью из них. Неважно, как все обернется в конце тоннеля, сейчас мы их обыгрывали.

— У кого еще есть ведра с водой? – спросил я.

Нашлось шесть, но ни один не было полным. Я попросил, чтобы те, что с ведрами шли сразу за мной. Мы бы использовали то, что у нас было, а потом сделали бы то, что могли.

2

Мы поднялись еще на один лестничный пролет, и Аммит, запыхавшийся к тому времени, как мы добрались до верха, предал Фрида Йоту. Фрид сказал:

— Оставьте меня. Я просто мертвый груз.

— Побереги дыхание, чтобы остудить кашу, — проворчал Ай. Это могла быть каша – как в сказке о Златовласке и трех медведях или это мог быть суп.

Коридор теперь поднимался более круто, как тот, что вел на поле. Я надеялся, что мы скоро доберемся до конца, потому что запас горючего в фонаре почти иссяк, и свет тускнел. Затем справа от нас я начал слышать скрежет за кафельной стеной. Совсем близко. Я вспомнил свой обреченный бег к внешним воротам, спотыкаясь о надгробия, и волосы на моей шее встала дыбом.

— Что это? — спросил Куилли. — Это звучит как...

Он не закончил, но мы все знали, как это звучит: пальцы. Пальцы в земле, реагирующие за звук нашего прохода.

— Я не знаю, что это такое, — сказал я. Что, скорее всего, было неправдой.

Эрис сказала:

— Когда его разум мутится – я имею в виду Элдена – мертвые поднимаются. Так я слышала. Это может быть история только для того, чтобы напугать детей. Даже если это правда, я не … Я не думаю, что они смогут сюда проникнуть.

Я в этом не был так уверен. Я видел руки, поднимающиеся из земли, мертвые тянулись в мир живых, и я также слышал скрежет ржавых петель, как будто что-то выходило из склепов и гробниц. Может быть, несколько чего-то.

— Крысы — это все. — Это был Мезель. Он пытался казаться авторитетным. — Может быть, полевки. Или хорьки. Все остальное — просто истории, чтобы пугать детей. Как она говорит.

Я действительно не думал, что они смогут пробиться сквозь кафельную стену между нами и ними, но я все равно был благодарен, когда мы оставили царапанье позади. Если бы это было кладбище, у меня было бы хотя бы приблизительное представление о том, где мы находимся, и, если я был прав, мы действительно были близко к воротам.

Когда мы достигли еще одного лестничного пролета, крутого и длинного, фонарь начал гаснуть.

— Оставь меня, оставь меня, — простонал Фрид. — С меня хватит.

— Заткнись, или я сделаю тебя немым, — выдохнул Эй и начал подниматься по лестнице с Фридом на руках. Я последовал за ним, и остальные последовали за мной. Наверху была небольшая комната со скамейками по обе стороны и дверью. Она была заперта, и на этот раз не изнутри. Это было бы слишком просто. Рукоятка представляла собой ржавый рычаг. Аммит схватил его, повернул и потянул изо всех сил. Она сломалась.

— Черт! — Он уронил ее и осмотрел свою кровоточащую руку. — Глаз, иди ко мне! Давай трахнем ее!

Глаз передал Дока Фрида Каммиту и Куилли, затем встал рядом с Аммитом плечом к плечу. Пламя внутри фонаря вспыхнуло в последний раз, как последней вздох умирающего. На мгновение я увидел наши тени на белой плитке, а затем мы погрузились в кромешную тьму. Джая застонала.

— Со мной! — Аммит зарычал. — На счет три, бей так сильно, черт возьми, как ты когда-либо бил по чему-либо в своей чертовой жизни! Один... два … ТРИ!

На мгновение появилось немного света, когда дверь содрогнулась в своей раме, затем мы снова оказались в темноте.

— О, ты можешь ударить сильнее, ты, гребаный... — Киска? Пизда? Я слышал и то, и другое, накладываясь друг на друга. — На счет три! Один... два … ТРИ!

Засовы на двери, должно быть, были крепкими, потому что они выдержали. Не выдержали петли, которые поддались, и дверь отлетела назад. Йота и Аммит, спотыкаясь, вылетели наружу. Глаз упал на колени, и Аммит рывком поднял его на ноги. Мы все последовали за ними.

— Слава высшим богам! — воскликнул Окка. Его голос эхом отозвался из какого-то огромного пространства: анк-анк и шансы-шансы. Мгновение спустя нас окутало облако кожистых крыльев.

3

Эрис и Джая завизжали в совершенной гармонии. Они были не единственными, кто кричал; я думаю, что большинство из нас закричали от ужаса. Я знаю, тоже закричал. Я уронил фонарь, чтобы прикрыть голову, и услышал, как он разбился о каменный пол.

— Летучие мыши, — прохрипел Фрид. — Просто летучие мыши. Они гнездятся... — Он начал кашлять и не смог закончить, но указал вверх, в глубокие тени.

Аммит услышал его и проревел это.

— Летучие мыши! Они не причинят вам вреда! Стойте на месте и отгоните их прочь!

Мы размахивали руками, я надеялся, что это не были летучие мыши-вампиры, потому что они были огромными, как те, что в туннеле между Иллинойсом и Эмписом. Я мог мельком увидеть их, когда они пикировали и поворачивали, потому что слабый свет – я думаю, затянутый облаками лунный свет – проникал через ряд маленьких высоких окон. Я мог видеть большинство остальных, все они безумно размахивали руками. Каммит и Куилли несли Фрида, поэтому они не могли махать, но сам Док слабо размахивал руками, что вызывало бурный кашель.

Колония устремилась прочь, обратно к высотам огромной комнаты, в которой мы оказались. Эта часть Дома, по-видимому, была гаражом. Там аккуратными рядами стояло по меньшей мере двадцать троллейбусов. На их тупых мордах были нарисованы пункты назначения: НАБЕРЕЖНАЯ, ДЕСК, УЛЛУМ, ТЕЙВО-СЕВЕР, ТЕЙВО-ЮГ, ЗЕЛЕНЫЕ ОСТРОВА. Штанги на их крышах, предназначенные для подачи электроэнергии от воздушных проводов (большинство из которых сейчас находятся на улицах), висели безвольно и уныло. На боковых сторонах тех, что я мог видеть, золотыми чешуйками были выведены слова, явно вышедшие из моды в Эмписе в наши дни: ДРУЖБА, ДРУЖЕЛЮБИЕ, ДОБРОТА и ЛЮБОВЬ.

— Как нам выбраться? — спросил Стакс.

Эрис спросила:

— Ты что, так и не научился читать?

— Думаю, не хуже любого пахаря, — ворчливо сказал Стакс. Конечно, я бы тоже разозлился, если бы мне пришлось придерживать щеку рукой, чтобы еда не выплеснулась наружу.

— Тогда прочти это, — сказала Эрис, указывая на высокую центральную арку на дальней стороне гаража.

Над аркой значилось – «ВЫХОД».

Мы прошли через арку, тринадцать потенциальных беглецов последовали за своим невежественным принцем. Мы вышли в помещение, почти такое же большое, как гараж, с рядом того, что должно было быть билетными кассами с одной стороны, и рядом небольших арок с нарисованными на них пунктами назначения с другой. Стекло в окошках билетной кассы было разбито вдребезги, гигантская бабочка в центре была разбита вдребезги, а фреска с монархами была забрызгана краской, но вандалам не удалось испортить всех бабочек: высоко вверху, по всему залу, были выложены ярко-желтые плитки с изображением монарха на каждом из них. Вид того, что дружки Элдена не смогли уничтожить, принес мне утешение, и, если я был прав, поблизости могло быть что-то, что я мог бы использовать.

— Пошли, — сказал я и указал на ряд дверей. Я перешел на бег.

4

Мы вырвались во внешний мир, кое-кто все еще размахивающих ведрами. Мы сгрудились на верхней ступеньке, ведущей вниз к Галлиен-роуд, Каммит и Куилли, кряхтя, несли Фрида между собой. Я услышал лязг приземистого автобуса Верховного лорда и увидел дюжину или около того ночных солдат, бегущих перед ним, рассредоточенных по широкой улице. Я думал, что маленькая машина Келлина может быть единственным моторизованным транспортом, оставшимся в Лилимаре, но я ошибался. Впереди ночных солдат была еще одна повозка, возглавлявшая стаю, и, в отличие от автобуса, она не питалась от электричества, что стало понятно, когда она приближалась к нам. Огромные рули торчали из передней части дощатого фургона. Четыре окованных железом колеса выбивали искры из булыжников.

За рулем была Красная Молли, сидевшая на высоком сиденье и крутившая педали изо всех сил, что добавляло мощности двигателю фургона. Ее огромные колени мелькали вверх-вниз. Она склонилась над рулем, как отважная мотоциклистка. Возможно, мы смогли бы опередить остальных у ворот, но она приближалась быстро.

Я видел столбы в красно-белую полоску, я видел сбитый клубок троллейбусных проводов, о которые я чуть не споткнулся, и я видел гнездо ежевики, в которое я бросил свой рюкзак, чтобы бежать немного быстрее. У меня не получилось в тот раз, и я не собирался делать это и в этот раз. Никто из нас не был там, если только эта стая все еще не была там.

— Эта сука, я с ней разберусь! — Йота зарычал, сжимая кулаки.

— Я останусь с тобой, — сказал Аммит. – Я, черт возьми, сделаю это.

— Нет, — сказал я. Я думал о племяннике Вуди Алоизиусе и о том, как мать Красной Молли снесла его голову с плеч. — Глаз, подожди.

— Но я могу…

Я схватил его за плечо.

— Она нас еще не видела. Она смотрит прямо перед собой. У меня кое-что есть. Доверься мне. — я посмотрел на остальных. – Все оставайтесь здезь.

Низко пригнувшись, я сбежал вниз по ступенькам. Грохочущий, рыгающий фургон был теперь достаточно близко, чтобы я мог разглядеть черты Красной Молли... но она все еще смотрела прямо перед собой, щурясь – возможно, близоруко – и ожидая увидеть нашу толпу, бегущую к воротам.

Возможно, я мог бы застать ее врасплох, но затем маленькая фигурка, одетая в зеленые штаны – зеленые штаны с вырванным задом – выбежала на улицу, размахивая руками.

— Он там! — взвизгнул Питеркин, указывая прямо на меня. Как он нас увидел? Неужели он ждал? Я этого не знал, и мне тоже было насрать. У этого ничтожного ублюдка была манера появляться в самый неподходящий момент.

— Он там, прямо там! – Питеркин показывал на меня, подпрыгивая от возбуждения и приседая для следующего прыжка. — Разве ты не видишь его, ты, огромная полуслепая сука, ОН ПРЯМО ЧЕ…

Она не замедлила движения, просто наклонилась и шлепнула его. Питеркин подлетел в воздух. Я мельком увидел его лицо, на котором застыло выражение крайнего шокированного удивления, а затем он разделился посредине. Удар Красной Молли был достаточно силен, чтобы буквально разорвать его надвое. Он, должно быть, поднялся в воздух футов на двадцать, его внутренности выворачивались на ходу. Я снова подумал о Румпельштильцхене, который не в силах был этого сделать.

Красная Молли ухмылялась, и в этой ухмылке обнажались заостренные зубы.

Слава Богу, они не нашли мой рюкзак. Он все еще был в зарослях ежевики. Шипы нацарапали порезы на моих голых руках, когда я вытаскивал его. Я их не почувствовал. Один из ремней, удерживающих рюкзак закрытым, легко выскользнул; другой застрял. Я разорвал его и вытащил банки сардин, банку джема, банку соуса для спагетти, наполненную собачьим кормом, рубашку, мою зубную щетку, пару трусов…

Йота схватила меня за плечо. Мой маленький отряд воинов воды последовал за ним вниз по ступенькам вопреки моему приказу, но, в конце концов, это было к лучшему.

— Глаз, бери их и беги! Фрида возьми сам. Те, у кого еще есть вода — ваш арьергард! У ворот крикните, откройте во имя Лии из Галлиена! Ты можешь запомнить?

— Ага.

— ТЫ СЕЙЧАС УМРЕШЬ! — закричала Красная Молли. Ее голос был глубоким баритоном, усиленным могучими легкими.

— Тогда иди!

Глаз махнул мясистой рукой остальным.

— Давайте, вы все! Деритесь за свои жизни! — Большинство так и сделали. Аммит остался. Очевидно, он назначил себя моим опекуном.

Не было времени спорить с ним. Я нашел пистолет Полли 22-го калибра и вытащил его вместе с еще несколькими банками сардин и упаковкой «Набиско Хани Грэхамс», которую я даже не помнил, как упаковывал. Красная Молли остановилась в тридцати футах от ступенек Троллейбусного дома и слезла со своего высокого сиденья, одна рука была по локоть пропитана кровью Питеркина. Аммит встал передо мной, что было проблемой, если только я не намеревался выстрелить ему в голову. Я оттолкнул его в сторону.

— Убирайся отсюда, Аммит!

Он не обратил на это никакого внимания, только бросился на Красную Молли с яростным ревом. Он был крупным мужчиной, но рядом с великаном он выглядел ненамного крупнее Питеркина, который сейчас лежал мертвый, разрубленный на две части выше по улице. На мгновение она была слишком удивлена этим неожиданным нападением, чтобы пошевелиться. Аммит воспользовался преимуществом, пока мог. Он схватил одну из ее широких подтяжек и подтянулся одной рукой. Он открыл рот и впился зубами в ее руку чуть выше локтя.

Она взвизгнула от боли, схватила его за сальную копну волос и оттащила его голову. Она сжала кулак и ударила им не в его лицо, а сквозь него. Его глаза выпучились в двух разных направлениях, как будто не желая видеть красную дыру, которая была его носом и ртом. Она подняла его, все еще одной рукой, и покачала этого крупного мужчину взад-вперед, как марионетку. Затем она швырнула его в сторону кладбища, из ее укушенной руки веером хлынула кровь. Аммит был мускулистым и бесстрашным, но она обошлась с ним так, словно он был не более чем ребенком.

Затем она повернулась ко мне.

Я сидел на мощеном тротуаре Галлиен-роуд, расставив ноги, держа в обеих руках автоматический пистолет Полли 22-го калибра. Я вспомнил, каково это было, когда пистолет был приставлен к моему затылку. Я снова подумал о Румпельштильцхене и о том, как сильно Полли напомнила мне того сказочного гнома: «Что ты мне дашь, если я превращу твою соломинку в золото?» Полли убил бы меня, как только заполучил сокровище мистера Боудича и столкнул меня в волшебный колодец, спрятанный в сарае мистера Боудича.

Больше всего я помню, как надеялся, что маленький пистолет остановит гиганта точно так же, как маленький камень Давида остановил Голиафа. Это могло бы случиться, если бы он был заряжен. Из него уже дважды стреляли, тогда, в менее волшебном мире.

Она подошла ко мне, ухмыляясь. Из ее укушенной руки текла кровь. Казалось, она не возражала. Может быть, последний укус Аммита вызовет инфекцию, которая убьет ее, если я не смогу.

— Ты не принц, — сказала она своим рокочущим баритоном. — Ты жук. Просто жука. Я просто наступлю на тебя и...

Я выстрелил. Пистолет издал вежливый хлопок, не намного громче, чем пневматическая винтовка «Дейзи», которая была у меня, когда мне было шесть лет. Над правым глазом Красной Молли появилась маленькая черная дырочка. Она попятилась, и я выстрелил в нее снова. На этот раз дыра появилась у нее в горле, и когда она взвыла от боли, из дыры хлынула кровь. Он вышел под таким сильным давлением, что выглядел твердым, как древко красной стрелы. Я выстрелил снова, и на этот раз черная дыра, ненамного больше точки, которую вы ставите в конце предложения, появилась на макушке ее носа. Ничто из этого ее не остановило.

— ТЫУУУ! — закричала она и потянулась ко мне.

Я не отступил и даже не попытался увернуться, это не дало бы мне прицелиться, а бежать было слишком поздно. Она бы догнала меня в паре гигантских шагов матери Мэй[251]. Как раз перед тем, как она смогла схватить меня за голову, как она схватила Аммита, я выстрелил еще пять раз подряд. Каждый выстрел попадал в ее открытый, кричащий рот. Первые два – может быть, первые три – забрали с собой большую часть ее зубов. В «Войне миров» наше самое совершенное оружие мало что сделало, чтобы остановить неистовствующих марсиан; их убили земные микробы. Я не думаю, что ни одна пуля из маленького пистолета Полли не попала в Красную Молли, ни даже все восемь, то есть все патроны, оставшиеся в обойме.

Я думаю, она засунула свои сломанные зубы себе в горло... и подавилась ими.

5

Если бы она упала на меня, ее вес, возможно, удерживал бы меня, пока не прибыли Келлин и его ночные солдаты, или убил бы меня сразу. Она весила не менее пятисот фунтов. Но она вначале упала на колени, задыхаясь и держась за кровоточащее горло. Ее глаза невидяще выпучились. Я сел на задницу, перевернулся на бок и перекатился. Ночные солдаты приближались, и я бы никогда не опередил их на пути к воротам, а магазин пистолета был пуст.

Молли сделала последнюю попытку добраться до меня, размахивая раненой рукой и пачкая мои щеки и лоб своей кровью. Затем она упала ничком. Я встал. Я мог бы убежать, но какой в этом был смысл? Лучше встретиться с врагом лицом к лицу и умереть как можно достойнее.

Тогда я думал о своем отце, который все еще надеялся, что я вернусь домой. Он, Линди Франклин и мой дядя Боб оклеили бы каждый город между Сентри и Чи[252] фотографиями меня и Радар – ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО МАЛЬЧИКА ИЛИ ЭТУ СОБАКУ? Проход в Эмпис остался бы без охраны, и, возможно, это было важнее, чем один потерявший отца, но по мере приближения ночных солдат я думал об отце. Он протрезвел, и ради чего? Жена ушла, сын пропал без вести.

Но если бы Йота мог провести остальных через врата, куда, как я верил, не могли пройти ночные солдаты, они были бы свободны. Там было бы.

— Давайте, вы, сукины дети! – закричал я.

Я отбросил бесполезный пистолет и широко развел руки. За линией синих фигур Келлин остановил свой маленький автобус. Сначала я подумал, что он довольствуется тем, что просто смотрит, как меня убивают, но он смотрел не на меня. Это было небо. Ночные солдаты остановились, все еще находясь в семидесяти или восьмидесяти ярдах от меня. Они тоже смотрели вверх с одинаковым выражением изумления на прозрачных человеческих лицах, которые покрывали их черепа.

Было достаточно света, чтобы видеть, даже несмотря на то, что две вечно мчащиеся луны были скрыты. Облако под облаками надвигалось на внешнюю стену. Он разворачивался в сторону Галлиен-роуд, модных магазинов и арок и дворца за ними, где три стеклянно-зеленых шпиля сияли в огнях, окружавших поле.

Это было облако монархов, группа, известная как калейдоскоп. Они летели надо мной, не останавливаясь. Они летели в сторону ночных солдат. Они остановились, сделали круг, а затем массово нанесли бомбовые удары с пикированием. Солдаты подняли руки, как, по слухам, делал Флайт Киллер после своего переворота, но у них не было его силы, и бабочки не умерли. За исключением, конечно, тех, что первыми попали в эти высоковольтные ауры. Были яркие вспышки, когда они попадали в синие конверты. Это было так, как если бы толпа невидимых детей размахивала бенгальскими огнями Четвертого июля. Сотни сгорели, но за ними последовали еще тысячи, либо заглушив смертоносные ауры, либо замкнув их. Облако, казалось, уплотнялось, поглощая ночных солдат.

Маленький электробус Верховного лорда Келлина круто развернулся и направился обратно во дворец, развивая хорошую скорость. Некоторые из монархов сорвались с места и погнались за ним, но он был слишком быстр для них, и крыша в любом случае защитила бы сукиного сына. С ночными солдатами, которые преследовали нас, было покончено. Со всеми. Единственным движением там, где они были, было трепетание нежных крыльев. Я увидел, как одна костлявая рука поднялась... а затем снова погрузилась в оранжево-красную массу поверх нее.

Я побежал к внешним воротам. Они были открыта. Моя группа заключенных вышла наружу, но кто-то еще ворвался в ворота. Что-то черное, низко пригнувшееся к земле и лающее изо всех сил. Я думал, что единственное, чего я хотел, это убраться к черту из города с привидениями Лилимар, но теперь я понял, что было кое-что еще, чего я хотел еще больше. Я подумал о Доре, когда она увидела мою собаку, как она звала ее изо всех сил своим прерывающимся голосом. Мой голос тоже сорвался, но не от какого-то дегенеративного проклятия, а от рыданий. Я упал на колени и протянул руки.

— Радар! Радар! РАДЕС!

Она столкнулась со мной и сбила с ног, скуля и облизывая мое лицо сверху донизу. Я обнял ее изо всех сил. И я заплакал. Я не мог перестать плакать. Не очень по-королевски, я полагаю, но, как вы, наверное, уже догадались, это не такая уж сказка.

6

Ревущий голос, который я очень хорошо знал, прервал наше счастливое воссоединение.

— ШАРЛИ! ПРИНЦ ШАРЛИ! УБИРАЙСЯ НАХРЕН ОТТУДА, ЧТОБЫ МЫ МОГЛИ ЗАКРЫТЬ ВОРОТА! ИДИ К НАМ, ШАРЛИ!

Верно, подумал я, поднимаясь на ноги. И напряги свою какашку, принц Шарли.

Радар танцевала вокруг меня, лая. Я побежал к воротам. Клаудия стояла прямо за ними, и она была не одна. Вуди был с ней, а между ними, верхом на Фаладе, была Лия. За ними были оставшиеся беглецы из Дип Малин, а за ними были другие – толпа людей, которых я не мог разглядеть.

Клаудия не хотела въезжать в Лилимар, но она схватила меня, как только я вошел в ворота, и заключила в объятия с такой силой, что я почувствовал, как у меня заскрипел позвоночник.

— Где он? — спросил меня Вуди. — Я слышу собаку, но где…

— Вот, — сказал я. — Прямо здесь.

На этот раз настала моя очередь обниматься.

Когда я отпустил его, Вуди приложил ладонь ко лбу и опустился на одно колено.

— Мой принц. Это был ты с самого начала, и ты пришел именно так, как говорилось в старых историях.

— Вставай, — сказал я. Со слезами, все еще льющимися из моих глаз (плюс сопли из носа, которые я вытер тыльной стороной ладони), и кровью по всему телу, я никогда в жизни не чувствовал себя менее по-королевски. — Пожалуйста, Вуди, встань. Встань.

Он встал. Я посмотрел на свою группу, наблюдавшую за мной с благоговением. Эрис и Джая обнимали друг друга. Глаз держал Фрида на руках. Было ясно, что некоторые из моих друзей, а может быть, и все, точно знали, кто были эти три человека: не просто цельные люди, а цельные люди истинной крови. Они были изгнанной королевской семьей Эмписа, и, за исключением, возможно, безумной Иоланды и отшельника Бертона, они были последними из рода Галлиенов.

Позади беженцев из подземелья стояли шестьдесят или семьдесят серых людей, некоторые несли факелы, а некоторые — торпедные фонари, похожие на тот, который Перси оставил для меня. Среди них я увидел кое-кого, кого знал. Радар уже добежала до нее. Я подошел к ней, едва осознавая, что деформированные люди, которые были прокляты Элденом – или существом, которое использовало его в качестве своей марионетки – падали на колени вокруг меня, прижимая ладони ко лбу. Дора тоже попыталась встать на колени. Я ей не позволил. Я обнял ее, поцеловал в обе ее серые щеки и уголок рта в форме полумесяца.

Я вернул ее Вуди, Клаудии и Лии.

— ЗАКРЫВАЙТЕ ВО ИМЯ ЛИИ ИЗ ГАЛЛИЕНА! — взревела Клаудия.

Ворота начали медленно закрываться, их механизм застонал, как от боли. Когда это произошло, я увидел огромную фигуру, большими шагами спускающуюся по центральной улице. Облака монархов кружились над ним и вокруг него, некоторые даже освещали широкие плечи и массивную голову, но это был не ночной солдат, и фигура просто игнорировала их. Когда ворота миновали половину отметки на своем скрытом пути, она издала такой громкий и ужасный вопль горя, что все, кроме Клаудии, заткнули уши.

— МОЛЛИ! — закричала Хана. — О, МОЯ МОЛЛИ! О, МОЯ ДОРОГАЯ, КАК ТЫ МОЖЕШЬ ЛЕЖАТЬ ТАК НЕПОДВИЖНО?

Она склонилась над своей мертвой дочерью, затем встала. Нас было много, собравшихся перед закрывающимися воротами, но она смотрела именно на меня.

— ВЕРНИСЬ! — Она подняла кулаки, похожие на валуны, и потрясла ими. — ВЕРНИСЬ, ТРУС, ЧТОБЫ Я МОГЛА УБИТЬ ТЕБЯ ЗА ТО, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОЕЙ ДОРОГОЙ!

Затем ворота с грохотом захлопнулись, отрезав вид осиротевшей матери Красной Молли.

7

Я поднял глаза на Лию. Сегодня вечером никакого синего платья. Никакого белого фартука. Она была одета в темные брюки, заправленные в высокие кожаные сапоги, и стеганый синий жилет с бабочкой-монархом, королевским гербом Галлиена, на левой стороне, над сердцем. Вокруг ее талии был широкий пояс. С одного бедра свисал кинжал. На другом были ножны с коротким мечом с золотой рукоятью.

— Привет, Лия, — сказала я, внезапно почувствовав себя застенчивой. — Я очень рад тебя видеть.

Она отвернулась от меня, не подавая виду, что услышала – возможно, она была такой же глухой, как Клаудия. Ее безгубое лицо было каменным.

Глава двадцать седьмая

Конференция. Щелчок. Никакого Диснеевского принца. Принц и принцесса. Пакт.

1

Я с большой ясностью помню две вещи о нашей конференции. Никто не упоминал имя Гогмагог, и Лия никогда не смотрела на меня. Ни разу.

2

Позже той ночью на складе, где мы с Радар укрывались перед входом в Лилимар, было шесть человек и два животных –Вуди, Клаудия и я сидели вместе на полу. Радар лежала рядом со мной, крепко прижавшись мордой к моей ноге, словно желая быть уверенной, что я снова от нее не убегу. Лия сидела отдельно от нас, на ступеньках перед троллейбусом на набережной. В дальнем углу была Франна, серая женщина, которая прошептала мне «помоги ей» как раз перед тем, как я покинул ферму «гугира». Франна гладила Фаладу по голове, которая была глубоко засунута в мешок с зерном, который Йота держал для нее. Снаружи были остальные беглецы из Дип Малина и большое число серых людей. Воя не было, волки, по-видимому, не любили толпу.

Пистолет 45-го калибра мистера Боудича снова был у меня на бедре. Может, Клаудия и была глухой, но глаза у нее были проницательные. Она видела блеск голубых камней в поясе кончо, когда он лежал глубоко в сорняках, густо растущих у внешней стены возле ворот. Пистолет нужно было смазать и почистить, прежде чем я мог быть уверен, что он работает, и мне придется позаботиться об этом позже. Я подумал, что, возможно, смогу найти то, что мне нужно, на одном из заваленных бумагами рабочих столов в задней части склада. Совершенно очевидно, что когда-то, в лучшие времена, это была ремонтная мастерская.

Вуди сказал:

— Змея была ранена, но все еще жива. Мы должны отрезать ей голову, прежде чем она сможет использовать свой яд. И ты должен сделать это, Чарли.

Он достал из кармана пальто блокнот и изящную ручку с пером и, говоря, писал в нем так же быстро и уверенно, как любой зрячий человек. Он протянул написанное Клаудии. Она прочитала и энергично закивала.

— ТЫ ДОЛЖЕН ВОЗГЛАВИТЬ, ШАРЛИ! ТЫ — ОБЕЩАННЫЙ ПРИНЦ! НАСЛЕДНИК АДРИАНА ИЗ ВОЛШЕБНОГО МИРА!

Лия коротко взглянула на Клаудию, затем снова опустила глаза, прядь волос закрыла ее лицо. Ее пальцы играли с рифленой рукоятью меча.

Я, конечно, никому ничего не обещал. Я устал и боялся, но было кое-что более важное, чем эти вещи.

— Допустим, ты прав, Вуди. Допустим, позволить Флайт Киллеру обновить свой яд опасно для нас и всего Эмписа.

— Так и было, — тихо сказал он. — Так и есть.

— Даже в этом случае я не поведу толпу в основном безоружных людей в город, если ты об этом думаешь. Половина ночных солдат может быть мертва, их было не так уж много с самого начала…

— Да, — согласился Вуди. — Большинство умерло настоящей смертью, а не продолжало жить полуживым на службе у монстра.

Я смотрел на Лию – по правде говоря, я едва мог отвести от нее глаза – и увидел, как она вздрогнула, как будто Вуди ударил ее.

— Мы убили семерых, а монархи убили еще больше. Но это далеко не все.

— Не больше дюжины, — прорычал Глаз из угла. — Может быть, не так уж много. Монархи убили десятерых, которых я насчитал, а банде Келлина с самого начала не было и тридцати.

— Ты уверен?

Он пожал плечами.

— Застряв в этом месте, казалось, навсегда, мне ничего не оставалось, кроме как считать. Когда я не считал ночных солдат, я считал капли с потолка или блоки на полу моей камеры.

В полу шахты было сорок три блока.

«Даже дюжина — это слишком много, когда они могут лишить тебя сознания прикосновением или убить, обняв, — сказал я. — И есть Келлин, чтобы командовать теми, кто остался.

Вуди нацарапал «КЕЛЛИН» в своем блокноте и придвинул его Клаудии. Будучи слепым, он положил его не в том месте. Я передвинул его так, чтобы она могла видеть.

— КЕЛЛИН! ДА! — крикнула Клаудия. — И НЕ ЗАБУДЬ ХАНУ!

Нет, не стоит забывать Хану, которая жаждет крови.

Вуди вздохнул и потер лицо.

— Келлин был начальником королевской стражи, когда правил мой брат. Умный и храбрый. Тогда я бы добавил «лояльный». Я бы никогда не поверил, что он пойдет против Яна. Но в то время я бы никогда не поверил, что Элден сделает то, что он сделал.

Он не мог видеть, как Лия отвернулась от него, как она отвернулась от меня, когда я поднял на нее глаза, чтобы поздороваться. Но я видел.

— Вот как я это представляю, — сказал я. — Мы должны остановить Флайт Киллера, прежде чем он сделает что-нибудь еще. Кое-что похуже. Я имею в виду, посмотри, что он уже сделал. Он превратил все чертово королевство в серое. Он сделал людей седыми, за исключением нескольких, которые... — Я чуть не сказал «побочный эффект», термин, который, как я слышал, мой отец использовал в отношении Скутера Маклина, моего одноклассника по начальной школе с неудачными ушами-кувшинчиками. — Которые целые, — неуверенно закончил я. — И он выкорчевывал их с корнем. Я просто не знаю, как с ним обращаться. Или когда.

— Когда легко, — сказала Йота. Он закончил кормить Фаладу и укладывал опустошенный мешок в одну из корзин, привязанных к ее бокам. — Дневной свет. Тогда синие мальчики слабее, и они вообще не могут выходить на солнце. Или пуф и ничего, кроме костей. — Он посмотрел на Вуди. -По крайней мере, это то, что я слышал.

— Я тоже это слышал, — сказал Вуди, — но я бы не стал доверять этому факту. — Он что-то строчил в своем блокноте и протянул его Клаудии. Я не мог видеть, что он там написал, но она покачала головой и улыбнулась.

— НЕТ, НЕТ, ОН НЕ МОЖЕТ СДЕЛАТЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ УЖЕ СДЕЛАЛ, НЕ ПРИБЕГАЯ К ЭТОМУ, И ОН НЕ МОЖЕТ ЭТОГО СДЕЛАТЬ, ПОКА ЛУНЫ НЕ ПОЦЕЛУЮТСЯ! ЭТО ЛЕГЕНДА, И Я ВЕРЮ, ЧТО ЭТО ИСТИННОЕ ЗНАНИЕ!

Лия подняла глаза, и впервые она казалась заинтересованной. Она повернулась к Фаладе. Когда лошадь заговорила, реакция Йоты была, мягко говоря, забавной.

— Моя хозяйка видела их сегодня вечером, когда тучи на несколько мгновений рассеялись, и Белла почти догнала Арабеллу!

Вуди потянулся к Клаудии и похлопал ее по руке, чтобы привлечь ее внимание. Он указал в направлении Лии, указал на небо и пошевелил двумя пальцами перед лицом Клаудии, один едва касаясь другого. Глаза Клаудии расширились, и ее улыбка исчезла. Она посмотрела на Лию.

— ТЫ ВИДЕЛА ЭТО?

Лия кивнула.

Клаудия повернулась ко мне с выражением на лице, которого я раньше не видел. Это был страх.

— ТОГДА ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ ЗАВТРА! ТЫ ДОЛЖЕН ОСТАНОВИТЬ ЕГО, ШАРЛИ! ТЫ ЕДИНСТВЕННЫЙ, КТО МОЖЕТ! ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ УБИТ ДО ТОГО, КАК АРАБЕЛЛА ПОЦЕЛУЕТ СВОЮ СЕСТРУ! НЕЛЬЗЯ ПОЗВОЛИТЬ ЕМУ СНОВА ОТКРЫТЬ ТЕМНЫЙ КОЛОДЕЦ!

Лия вскочила на ноги, схватила Фаладу за уздечку и повела ее к двери. Радар подняла голову и заскулила. Франна последовала за Лией и коснулась ее плеча. Лия отмахнулась от нее. Я встал.

— ОСТАВЬ ЕЕ, ОСТАВЬ ЕЕ, ЕЕ СЕРДЦЕ РАЗБИТО, И ЕМУ НУЖНО ВРЕМЯ, ЧТОБЫ ВОССТАНОВИТЬСЯ, -сказала Клаудия. Она, без сомнения, хотела как лучше, но ее громкий голос лишил ее слова всякого намеренного сочувствия. Лия отшатнулась от них.

Я все равно пошел к ней.

— Лия, пожалуйста. Приходи ба…

Она толкнула меня так сильно, что я чуть не упал.

И ушла, ведя за собой лошадь, которая была ее голосом.

3

Ей не нужно было открывать дверь, потому что поблизости не было волков, и не было причин закрывать ее. Толпа серокожих все еще росла, и когда появилась Лия, ведя свою лошадь, стоявшие упали на колени. Все они приложили ладони ко лбу. У меня не было никаких сомнений в том, что, если бы она или два других выживших члена королевской семьи приказали вновь захватить город или хотя бы попытались, они бы это сделали.

Именно мой приход привел к этому. Любые попытки отрицать это рушились, когда сталкивались с одним простым фактом: они действительно думали, что я был обещанным принцем. Я не знал насчет Лии, но Вуди и Клаудия верили в то же самое. Это сделало толпу потенциальных мятежников, в том числе и Дору, моей ответственностью.

Я направился за Лией, но Клаудия схватила меня за руку.

— НЕТ, ОСТАНЬСЯ! ФРАННА ПРИСМОТРИТ ЗА НЕЙ.

Вуди сказал:

— Пока будь спокоен, Чарли. Отдохни, если сможешь. Ты, должно быть, устал.

Я объяснил, что мы, беглецы, можем заснуть, как только взойдет солнце, но сейчас мы бодрствовали. Было не больно накачиваться адреналином и испытывать невероятную радость от того, что ты выбрался из подземелья и оказался вдали от арены.

Вуди выслушал, кивнул и написал записку для Клаудии. Я был очарован тем, насколько аккуратным и ровным был его почерк, хотя он и не мог видеть. В записке говорилось, что Чарли и его группа привыкли бодрствовать ночью, а днем спать. Клаудия кивнула в знак того, что поняла.

— Она злится, потому что любила его, не так ли? Когда я встретил ее– она сказала – через Фаладу -что Элден всегда был добр к ней.

Вуди написал в своем блокноте и протянул его Клаудии: Он хочет знать о Л и Е. Под этим он нарисовал знак вопроса.

— ГОВОРИ ЕМУ, ЧТО ХОЧЕШЬ, — прогремела Клаудия. — У НАС ДОЛГАЯ НОЧЬ, А ДОЛГИЕ НОЧИ ХОРОШИ ДЛЯ ИСТОРИЙ. ОН ЗАСЛУЖИВАЕТ ТОГО, ЧТОБЫ ЗНАТЬ.

— Ладно, — сказал Вуди. — Тогда знай, Чарли, что Лия предпочитает верить, что Элден мертв, потому что она не может поверить, что он стал Флайт Киллером. В детстве они были такими. — Он сложил руки вместе и переплел пальцы. — Отчасти это были просто обстоятельства рождения. Они были двумя самыми младшими, и когда их не игнорировали, к ним придирались. Старшие сестры – Дру, Элли, Джой и Фала – ненавидели Лию, потому что она была младшей дочерью ее матери и отца, их любимицей, но также и потому, что они были некрасивыми, а она была хорошенькой…

— ЧТО ОН ТЕБЕ ГОВОРИТ? — взревела Клаудия. Я решил, что она все-таки немного умеет читать по губам. — ОН ВЕДЕТ СЕБЯ ДИПЛОМАТИЧНО, КАК ЭТО БЫЛО ЕГО РАБОТОЙ В ТЕ ДНИ, КОГДА ЯН СИДЕЛ НА ТРОНЕ? НЕТ, НЕТ, СКАЖИ ПРАВДУ, СТИВЕН ВУДЛИ! ЛИЯ БЫЛА ПРЕКРАСНА, КАК ЛЕТНЕЕ УТРО, А ОСТАЛЬНЫЕ ЧЕТВЕРО БЫЛИ УРОДЛИВЫ, КАК КАМЕННЫЕ ЛОДКИ! ЭТИ ЧЕТВЕРО ПОШЛИ В СВОЕГО ОТЦА, НО ЛИЯ БЫЛА КОПИЕЙ СВОЕЙ МАТЕРИ!

Опять же, «уродливые, как каменные лодки» — это было не совсем то, что она сказала, но то, что я услышал. Я думаю, мне не нужно говорить вам, что то, что я слышал, было еще одной сказкой. Не хватало только хрустальной туфельки.

— Девочки отточили свои и без того острые язычки на Элдене, — сказал Вуди. — Называли его Коротышкой и Тупоногом, мистером Косоглазым и Серолицым…

— Серолицый? Правда?

Вуди улыбнулся тонкими губами.

— Ты начинаешь видеть частичку его мести, не так ли? С тех пор как Элден Флайт Киллер пришел к власти, Эмпис населен почти исключительно серолицыми людьми. Он искореняет тех немногих, кто невосприимчив к проклятию, и он убил бы каждую бабочку-монарха, если бы мог. Он не хочет, чтобы в его саду росли цветы, только сорняки.

Он наклонился вперед, обхватив колени, держа блокнот в одной руке.

— Но девушки использовали только слова. Его брат терроризировал Элдена кулаками и пинал его, когда вокруг не было никого, кто мог бы за него заступиться, кроме его верной команды лизоблюдов. В этом не было необходимости; Роберт был так же красив лицом, как Элден уродлив, его ласкали и баловали его родители, в то время как Элден в основном игнорировался ими, и у Роберта не было причин для ревности из-за трона, поскольку он был старше и обязан был занять его после смерти Яна или его отречения. Он ненавидел своего младшего брата просто так. Я думаю... — Он сделал паузу, нахмурившись. — Я думаю, что для любви всегда есть причина, но иногда ненависть просто есть. Своего рода свободно плавающее зло.

Я не ответил, но подумал о двух моих Румпельштильцхенах: Кристофере Полли и Питеркине. Почему гном приложил столько усилий, чтобы стереть след из инициалов, который вывел бы меня из города задолго до наступления темноты? Почему он рисковал своей жизнью – и потерял ее – чтобы указать на меня Красной Молли? Потому что я перешел ему дорогу, заставив отпустить красного сверчка? Потому что я была высокой, а он — низким? Я ни на минуту в это не поверил. Он сделал это, потому что мог. И потому, что он хотел причинить неприятности.

Франна вернулась и что-то прошептала Вуди на ухо. Он кивнул.

— Она говорит, что поблизости есть церковь, которая не была разрушена. Лия ушла туда с Дорой – дамой, которая чинит обувь, – и еще несколькими людьми, чтобы поспать.

Я вспомнил, что видел церковь.

— Может быть, это и хорошо. Она, должно быть, устала. — Ради Клаудии я указал Франне на дверь, затем сложил руки вместе и положил на них голову.

— УСТАЛ? ЛИЯ И ВСЕ МЫ! У НАС БЫЛО ДОЛГОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ, НЕКОТОРЫЕ ИЗ НИХ БЫЛИ В ПУТИ МНОГО ДНЕЙ!

— Продолжате, пожалуйста, — сказал я Вуди. — Вы говорили, что девочки ненавидели Лию, а Роберт ненавидел Элдена…

— Они все ненавидели Элдена, — сказал Вуди. — Все, кроме Лии. При дворе было ощущение, что он не доживет до двадцати.

Я подумал о дряблом, пускающем слюни существе в ложе VIP-зрителей, его цвет лица из серого стал еще более нездорово-зеленым, и задался вопросом, сколько сейчас лет Элдену. Я также задавался вопросом, что двигалось под этим фиолетовым кафтаном-халатом... но не был уверен, что действительно хотел это знать.

— Двое самых младших были сведены вместе ненавистью и неприязнью других, а также потому, что они искренне любили друг друга, и … Я думаю... потому что они были умнее. Они исследовали почти каждый закоулок дворца, от верхушек шпилей, куда им было запрещено заходить, но куда они все равно ходили, до нижних уровней.

-Дип Малин?

— Вероятно, и еще глубже. Под городом есть много древних путей, где мало кто бывал в течение долгих лет. Я не знаю, была ли Лия с ним, когда он споткнулся на пути к Глубокому Колодцу – она отказывается говорить о годах, когда они начали выходить из своего детства, – но они почти везде ходили вместе, за исключением, возможно, дворцовой библиотеки. Какой бы умной она ни была, Лия никогда не любила книги; из них двоих читателем был Элден.

— Держу пари, его брат тоже высмеивал его за это, — вставил Эй.

Вуди повернулся к нему и улыбнулся.

— Верно сказано, ты друг Чарли. Роберт и сестры тоже.

— ЧТО ТЫ ЕМУ СЕЙЧАС ГОВОРИШЬ?» — спросила Клаудия. Вуди набросал краткое резюме в своем блокноте. Она прочитала это, а потом сказала: — РАССКАЖИ ЕМУ ОБ ЭЛЬЗЕ!

Я выпрямился.

— Русалка?

— Да, — согласился Вуди. — Дворцовая русалка. Вы случайно ее не видели?

Я кивнул. Я не собирался говорить, что видел то, что от нее осталось.

— Она жила в маленькой потайной нише, — сказал Вуди. — Почти грот. Мне хотелось бы верить, что она все еще живет там, но я очень в этом сомневаюсь. Вероятно, она умерла от пренебрежения или голода. И, возможно, печали.

Да, она умерла, но ее убили не пренебрежение, голод или печаль.

Элден и Лия накормили ее, и она спела им. Странные песни, но красивые. Лия сама когда-то пела кое-что. — Он сделал паузу. — Когда у нее еще был рот, которым она могла петь.

Я погладил Радар по голове. Она сонно посмотрела на меня. Наше путешествие было трудным как для нее, так и для меня, но для Радар все обернулось хорошо. У нее была новая жизнь, и она была с людьми, которые любили ее. Размышления о ее побеге заставили меня вспомнить о том, как я получил известие о том, что она жива.

— Расскажи мне о Крикете, — попросил я Клаудию. — Красный сверчок. Такой большой, как этот. — Я развел руки в стороны. — Я не понимаю, как он нашел меня. Он шел с радаром? И почему…

Она бросила на меня раздраженный взгляд. «ТЫ ЗАБЫЛА, ЧТО Я ТЕБЯ НЕ СЛЫШУ, ШАРЛИ?»

Вообще-то, я это действительно упустил. Я мог бы сказать вам, что это потому, что сегодня вечером ее волосы были распущены, закрывая те стороны головы, где раньше были уши, но это было бы неправдой. Я просто действительно забыл. Итак, я рассказал Вуди о том, как я спас красного сверчка от Питеркина, и как позже я видел, как он вылезал из дыры в стене подземелья с запиской, прикрепленной к его животу. Кроме того, вместе с запиской я получил маленький комочек меха Радар. Как я приложил к сверчку свою собственную записку и отправил его восвояси, следуя изречению моего отца: ничего не ожидай, но никогда не теряй надежды.

— Хороший совет, — сказал Вуди и начал царапать в своем блокноте. Он писал быстро, каждая строка была удивительно прямой. За дверью серые люди устраивались на ночь, те, кто принес одеяла, делили их с теми, у кого их не было. Через дорогу я увидел Фаладу, привязанную к коновязи возле церкви и щиплющую траву.

Вуди передал блокнот Клаудии, и когда она прочитала, что там было написано, она начала улыбаться. Это делало ее красивой. Когда она заговорила, это был не ее обычный раскатистый голос, а гораздо более низкий, как будто она разговаривала сама с собой.

Она сказала:

— Несмотря на все усилия Элдена от имени сущности, которой он служит – он может и не верить, что он инструмент этой твари, но он, несомненно, таков – магия выживает. Потому что магию трудно уничтожить. Ты сам это видел, не так ли?

Я кивнул и погладил Радар, которая умирала, а теперь снова была молодой и сильной после шести оборотов солнечных часов.

— Да, магия сохраняется. Сейчас он называет себя Флайт Киллером, но вы сами видели, что тысячи, нет, МИЛЛИОНЫ монархов все еще живы. И хотя Эльза, возможно, мертва, Снаб все еще жив. Благодаря тебе, Шарли.

— Снаб? — спросила Йота, садясь прямо. Он хлопнул себя по лбу ладонью своей большой руки. -Высокие боги, почему я не понял, когда увидел это?

— Когда он пришел ко мне... О, Шарли … когда он пришел...

К моей тревоге, она начала плакать.

— Чтобы УСЛЫШАТЬ еще раз, Шарли! О, снова УСЛЫШАТЬ, пусть и не человеческий голос, было так ЧУДЕСНО…

Радар встал и подошел к ней. Клаудия на несколько мгновений приблизила свою голову к голове Радар, одновременно поглаживая ее по бокам от шеи до хвоста. Ища утешения. Вуди обнял ее одной рукой. Я думал о том, чтобы сделать то же самое, но не стал. Принц я или нет, но я был слишком застенчив.

Она подняла голову и тыльной стороной ладони вытерла слезы со щек. Когда она возобновила, звук был на ее обычной громкости.

— РУСАЛКА ЭЛЬЗА ПЕЛА ДЕТЯМ, СТИВЕН ТЕБЕ ЭТО СКАЗАЛ?

— Да, — сказал я, потом вспомнил, что она глухая, и кивнул.

— ОНА БЫ СПЕЛА ЛЮБОМУ, КТО ОСТАНОВИЛСЯ БЫ ПОСЛУШАТЬ, НО ТОЛЬКО В ТОМ СЛУЧАЕ, ЕСЛИ БЫ ОНИ ОЧИСТИЛИ СВОЙ РАЗУМ ОТ ДРУГИХ МЫСЛЕЙ, ЧТОБЫ ОНИ МОГЛИ СЛЫШАТЬ. У СЕСТЕР РОБЕРТА И ЛИИ НЕ БЫЛО ВРЕМЕНИ НА ПОДОБНЫЕ ГЛУПОСТИ, НО ЭЛДЕН И ЛИЯ БЫЛИ ДРУГИМИ. ЭТО БЫЛИ ПРЕКРАСНЫЕ ПЕСНИ, НЕ ТАК ЛИ, ВУДИ?

— Они были, — сказал он, хотя, судя по выражению его лица, я сомневался, что у него тоже было много времени на песни Эльзы.

Я постучал себя по лбу, затем наклонился вперед и постучал по ее лбу. Я поднял руки в вопросительном жесте.

— ДА, ШАРЛИ. НЕ ПЕСНИ, КОТОРЫЕ МОЖНО БЫЛО БЫ УСЛЫШАТЬ УШАМИ, ПОТОМУ ЧТО РУСАЛКИ НЕ УМЕЮТ ГОВОРИТЬ.

— Но сверчок? — Я сделал рукой прыгающий жест. — Это... как ты это назвала? Уловка?

Я ненадолго избавлю тебя от раскатистого голоса Клаудии, хорошо? Красный сверчок был не снаб, а именно Снаб. Клаудия называла его королем маленького мира. Тогда я предположил, что она имела в виду насекомых (Это просто чертово насекомое, сказал Питеркин), но позже я пришел к выводу, что Снаб может быть правителем многих существ, которых я видел. И, как русалка Эльза, Снаб мог говорить с людьми, и он заговорил с Клаудией после того, как проводил Радар до ее дома. По словам Клаудии, Снаб проделал большую часть пути верхом на спине Радар. Мне было трудно это представить, но я мог понять, почему; в конце концов, сверчок все еще восстанавливался после травмы задней ноги.

Снаб сказал ей, что хозяин собаки был либо убит, либо взят в плен в Лилимаре. Он спросил Клаудию, может ли он что-нибудь сделать, кроме того, чтобы вернуть собаку к ней в целости и сохранности. Потому что, по его словам, молодой человек спас ему жизнь, и такого рода долг должен быть возвращен. Он сказал ей, что если бы молодой человек был все еще жив, он был бы заключен в тюрьму в Дип Малине, и он знал путь туда.

— Снаб, — сказала Йота удивленным голосом. — Я видел этот кадр и даже не знал. Надо мной будут смеяться.

— Он не говорил со мной, — сказал я.

Вуди улыбнулся на это.

— Ты слушал?

Конечно, я не мог этого сказать, мой разум был заполнен моими собственными мыслями ... точно так же, как умы многих, кто проходил мимо Эльзы, не слышали ее песен, потому что они были слишком заняты, чтобы слушать. Это верно в отношении песен (и многих историй) даже в моем собственном мире. Они говорят от разума к разуму, но только если вы слушаете.

Мне пришло в голову, что меня спас не только сон о мамином фене, но и сверчок, которому я оказал хорошую услугу. Помните, когда я сказал в самом начале, что никто не поверит моей истории?

4

Вуди и Клаудия устали, я видел это, даже Радар теперь дремала, но мне нужно было знать еще кое-что.

— Что Лия имела в виду, говоря о поцелуе лун?

Вуди сказал:

— Возможно, твой друг сможет тебе рассказать.

Йота очень хотел это сделать. В детстве ему рассказали историю о небесных сестрах, и, как вы, наверное, сами знаете, дорогой читатель, именно истории нашего детства оставляют самые глубокие впечатления и помнятся дольше всего.

— Они гоняются друг за другом, как все видели. Или видел, пока тучи не стали такими густыми и постоянными. — Он взглянул на шрамы Вуди. — Во всяком случае, те, у кого есть глаза. Иногда это Белла в главной роли, иногда Арабелла. Большую часть времени одна значительно опережает другого, но затем дистанция начинает сокращаться.

Я сам видел это в тех случаях, когда облака расходились в стороны.

— В конце концов одна проходит мимо другой, и в ту ночь они сливаются и, кажется, целуются.

— В старые времена мудрые люди говорили, что однажды они действительно столкнутся, — сказал Вуди, — и обе будут разбиты вдребезги. Возможно, им даже не нужно сталкиваться, чтобы быть уничтоженными; их взаимное притяжение может разорвать их на куски. Как иногда случается в человеческих жизнях.

Йота не интересовался подобными философскими постулатами. Он сказал:

— Также сказано, что в ночь, когда небесные сестры целуются, всякое зло высвобождается, чтобы творить зло в мире -. Он сделал паузу. — Когда я был маленьким, нам запрещали выходить на улицу в те ночи, когда сестры целовались. Выли волки, выл ветер, но не только волки и ветер. — Он мрачно посмотрел на меня. — Чарли, мир взвыл. Как будто ему было больно.

— И Элден может открыть этот Глубокий Колодец, когда это произойдет? Это и есть легенда?

Ни Вуди, ни Эй не ответили, но выражения их лиц было достаточно, чтобы сказать мне, что, по их мнению, это была не легенда.

— И в этом Глубоком Колодце живет существо? То, что превратило Элдена в Флайт Киллера?

— Да, — сказал Вуди. — Ты знаешь его название. И если ты это сделаешь, то знай, что даже произносить это имя опасно.

Я действительно знал.

— ПОСЛУШАЙ МЕНЯ, ШАРЛИ! — Услышав пронзительный, бесцветный голос Клаудии, Радар открыла глаза и подняла голову, затем снова опустила ее. — ЗАВТРА МЫ ВОЙДЕМ В ГОРОД И СНОВА ВОЗЬМЕМ ЕГО, ПОКА НОЧНЫЕ СОЛДАТЫ НАИБОЛЕЕ СЛАБЫ! ЛИЯ ПОВЕДЕТ НАС, КАК И ПОЛОЖЕНО ЕЙ, НО ТЫ ДОЛЖЕН НАЙТИ ЭЛДЕНА И УБИТЬ ЕГО ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ОН СМОЖЕТ ОТКРЫТЬ КОЛОДЕЦ! ЭТО ДОЛЖНА БЫТЬ ЛИЯ, ОНА ЗАКОННАЯ НАСЛЕДНИЦА ТРОНА, И ПОЭТОМУ ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ ЕЕ ЗАДАЧЕЙ … ЕЕ БРЕМЯ … НО...

Она не хотела говорить остальное так же, как не хотела произносить имя Гогмагога, скрывающегося в Глубоком Колодце. И ей не нужно было этого делать. Лия была тверда в своем убеждении, что ее любимый брат, с которым она слушала песни русалки, не мог быть Флайт Радаром. Несмотря на все, что она, должно быть, слышала и от чего страдала сама, ей было легче поверить, что Элден мертв, что монстр, правивший руинами Лилимара и его немногими оставшимися жителями, был самозванцем, взявшим его имя. Если она обнаружит, что это действительно Элден, и найдет его где-то глубоко в лабиринте туннелей и катакомб далеко внизу, она может заколебаться.

И быть убитой, как было со многими ее родственниками.

— ТЫ — ОБЕЩАННЫЙ ПРИНЦ, — сказала Клаудия. — У ТЕБЯ ЕСТЬ ВСЕ ЧУВСТВА, КОТОРЫХ У НАС ОТНЯЛИ. ТЫ НАСЛЕДНИК АДРИАНА, ТОТ, КТО ПРИШЕЛ ИЗ ВОЛШЕБНОГО МИРА. ТЫ ТОТ, КТО ДОЛЖЕН УБИТЬ ЭЛДЕНА, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОН СМОЖЕТ ОТКРЫТЬ ЭТУ АДСКУЮ ЯМУ!

Йота слушала с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью. Тишину нарушил Вуди. Он говорил тихо, но каждое слово поражало меня, как удар.

— Вот худшая вещь, худшая возможность: то, что однажды вернулось в Глубокий Колодец, может больше не вернуться. Открывая его, Элден рискует не просто поседеть в нашем мире, но и полностью уничтожить его. А потом? Кто знает, куда эта штука может деться?

Он наклонился вперед, пока его безглазое лицо не оказалось в нескольких дюймах от моего.

— Эмпис … Белла … Арабелла... Есть другие миры, кроме этого, Чарли.

Действительно, так оно и было. Разве я не происходил от одного из них?

Я думаю, что именно тогда на меня начал накатывать холод, который я запомнил по худшим из моих прогулок с Берти Бердом. И от Полли, когда я сломал сначала одну его руку, а потом другую. И от Кла. Я бросил в него куриную ножку и сказал, что собираюсь трахнуть тебя, милый. Что я и сделал, и без сожаления. Я не был диснеевским принцем, и, может быть, это было хорошо. Диснеевский принц — это не то, в чем нуждался народ Эмписа.

5

Клаудия и Вуди спали. Как и серые люди, пришедшие с ними. У них была трудная поездка, и в следующий день – или несколько дней – им предстояло еще много работы. Я, с другой стороны, никогда не чувствовал себя более бодрым, и не только потому, что мои часы бодрствования и сна были перевернуты с ног на голову. У меня была тысяча вопросов без ответов. Самым ужасным было то, что мог бы сделать Гогмагог, если бы выбрался из своего колодца. Меня преследовала мысль, что он может прийти в наш мир точно так же, как это сделал тот огромный таракан.

«Таракан, с которого все началось», — подумал я и чуть не рассмеялся.

Я вышел на улицу. Звуки спящих – хрюканье, стоны, редкие пердежи – напомнили мне о моих ночах в Дип Малине. Я сел у стены сарая и посмотрел на небо, надеясь увидеть разрыв в облаках, достаточный, чтобы увидеть одну или две звезды, возможно, даже Беллу и Арабеллу, но там была только пустота. Который днем был бы более серым. На другой стороне Кингдом-роуд Фалада продолжала пастись рядом с церквью. Несколько догорающих костров освещали там еще больше спящих. Сейчас там должно было быть не меньше сотни человек. Еще не армия, но уже приближается к этому.

Тени двигались рядом со мной. Я обернулся и увидел Глаза и Радар. Глаз присел на корточки. Радес сидела рядом с ним, ее нос деликатно двигался, когда она вдыхала ароматы ночи.

— Не можешь уснуть? — спросил я.

— Ну да. Часы в моей голове совсем не те.

Вступай в клуб, подумал я.

— Как часто луны проходят над головой?

Он задумался.

-— По меньшей мере три раза за ночь, иногда десять.

Для меня это не имело никакого смысла, потому что я жил в мире, где часы вселенной всегда шли точно. Восход и заход луны можно было с точностью предсказать на десять, пятьдесят, сто лет вперед. Это был другой мир. Это был мир, где русалки и красный сверчок по имени Снаб могли проецировать песни и мысли в головы тех, кто слушал.

— Жаль, что я не могу их увидеть. Посмотрите, насколько они близки друг к другу на самом деле.

— Ну, ты не можешь, но ты можешь увидеть их сияние сквозь облака, когда они пройдут. Чем ярче свечение, тем ближе они находятся. Но зачем беспокоиться? Если только ты не думаешь, что принцесса лгала о том, что она видела?

Я покачал головой. Нельзя было не заметить выражение тревоги на лице Лии.

— Это правда, что ты пришел из другого мира? — резко спросила Йота. — Волшебный мир? Я думаю, что это должно быть так, потому что я никогда не видел оружия, подобного тому, что ты носишь на бедре. — Он сделал паузу. — Я тоже никогда не видел такого, как ты. Я благодарю высших богов, что мне не пришлось противостоять тебе в первом раунде «Перовой ярмарки». Меня бы здесь не было.

— Ты бы уложил меня, Глаз.

— Нет, нет. Ты принц, все в порядке. Сначала я бы никогда об этом не подумал, но это так. В тебе есть что-то такое же твердое, как старая краска.

И темно, подумал я. Мой собственный темный колодец, которого мне следовало бы остерегаться.

— Ты мог бы найти его? — спросил он, поглаживая Радар по голове большой, покрытой шрамами рукой. — Мы можем позаботиться об остальном, я не сомневаюсь – с ночными солдатами в их слабости при дневном свете и неспособностью защитить их, маленькая команда подлецов Элдена побежит, как кролики, которыми они и являются, и мы убьем их, как кроликов – но Флайт Киллер! Сможешь ли ты найти его, если он ушел глубоко? У тебя есть, я не знаю... какой-нибудь...

Паучий нюх — вот что я подумал, но не то, что слетело с моих губ.

— Какой-то принцевский нюх?

Он рассмеялся над этим, но сказал, что да, он предполагал, что это то, что он имел в виду.

— Я не знаю.

— А как насчет Перси? Тот, кто помог нам? Сможет ли он найти дорогу к Темному Колодцу?

Я обдумал эту идею, затем покачал головой. Я чертовски надеялся, что Перси все еще жив, но знал, что шансы невелики. Келлин мог догадаться, что мы сбежали не сами. Он мог бы отдать мне должное за смертельный трюк с ведрами воды, но знать о двери со шкафом перед ней? Это, должно быть, исходило от инсайдера. И даже, если Перси до сих пор не убит или не заговорил в камере пыток, шансы на то, что он знает дорогу к Темному Колодцу, были мизерны.

Мы находились в глубокой тени, куда не мог проникнуть даже мерцающий свет последних догорающих костров, поэтому я достал из носка еще одну серную спичку и чиркнул ею о стену здания. Я откинул волосы назад и поднес ее к глазам.

— Что ты видишь? Все еще хейзел[253]?

Йота наклонилась ближе.

— Не-а. Синий. Ярко-голубой, мой принц.

Я не был удивлен.

— Зовите меня Чарли, — сказал я и погасил спичку. — Что касается мира, из которого я пришел … Я думаю, что все миры волшебны. Мы просто привыкаем к этому.

— Что собираешься делать?

— Я? Я собираюсь посидеть. Ты можешь посидеть со мной или вернуться под крышу и попытаться уснуть.

— Я останусь.

— Мы тоже, — сказал кто-то. Я обернулся и увидел двух женщин, Эрис и Джаю. Та, что заговорила, была Эрис. — Чего мы ждем, мой принц?

— Зови его Чарли, — сказал Глаз. — Ему это нравится больше. Скромный, знаете ли. Как принц из сказки.

— Мы увидим то, чего я жду, или не увидим. А теперь помолчите.

Мы сидели тихо. Сверчки – предположительно, не красные – пели в сорняках и в развалинах разрушенного пригорода, раскинувшегося за городом. Мы дышали вольным воздухом. Это было хорошо. Шло время. Фалада попаслась, а теперь просто стояла, опустив голову, предположительно дремля. Радар крепко спала. Через некоторое время Джая указала на небо. За плотными облаками проплывали два ярких огонька, двигаясь на большой скорости. Огни не соприкасались – целовались, – но даже из-за облачного покрова мы могли видеть, что они были очень, очень близко. Они миновали тройные шпили дворца и исчезли. Круг газовых рожков, окружавший стадион, погас. В городе было темно, но внутри стены патрулировали оставшиеся ночные солдаты.

Прошел час, потом два. Мои внутренние часы были такими же неправильными, как и у Йоты, но они должны были подать сигнал с первыми лучами солнца, когда произошло то, чего я ожидал – то, на что надеялась темная часть моей натуры. Принцесса Лия вышла из церкви. В штанах, сапогах и с коротким мечом это не мог быть никто другой. Глаз сел прямо и открыл рот. Я положила руку ему на грудь и поднес палец к губам. Мы наблюдали, как она отвязала Фаладу и повела ее к городским воротам, стараясь держаться подальше от мощеной дороги, где стук ее копыт мог насторожить кого-нибудь из чутко спящих. Принцесса была не более чем темной фигурой в темноте, когда она взобралась на коня.

Я встал.

— Никто не должен идти со мной, — сказал я, — но после всего, через что мы прошли, я не буду тебя останавливать, если ты решишь пойти.

— Всегда рядом с тобой, — сказал Глаз.

— Я пойду, — сказала Эрис.

Джая просто кивнула.

— Не ты, Радар, — сказал я. — Оставайся с Клаудией.

Ее уши опустились. Ее хвост перестал вилять. В этих глазах безошибочно читались надежда и мольба.

— Нет, — сказал я. — Одного похода в Лилимар с тебя достаточно.

— Женщина уходит от нас, Чарли, — сказал Глаз. — И главные ворота близко. Если мы собираемся догнать ее…

— Идем, но медленно. У нас полно времени. Она не попытается войти до рассвета. Она хочет увидеть своими глазами, что Флайт Радар не ее брат, и я полагаю, что она хотела бы спасти Элдена, если он все еще жив, но она не глупа. Мы догоним ее до того, как она войдет в город, и я уговорю ее присоединиться к нам.

— Как ты это сделаешь? — спросила Эрис.

— Любыми необходимыми средствами. — Никто ничего на это не сказал. — Элден, возможно, уже у Темного Колодца, ждет поцелуя лун. Мы должны добраться туда и остановить его до того, как это произойдет.

— Любыми необходимыми средствами, — тихо повторила Эрис.

— Что, если Лия не знает дороги? — спросила Йота.

— Тогда, — сказал я, — мы повешены.

— Мой принц, — сказала Джая. — Чарли, я имею в виду. — Она повернулась и показала.

Радар кралась за нами по пятам. Она заметила, что я смотрю, и бросилась догонять. Я опустился на колени и взял ее голову в свои руки.

— Непослушная собака! Ты вернешься?

Она только посмотрела на меня.

Я вздохнул и встал.

— Хорошо. Пойдем со мной.

Она шла за мной по пятам, и так мы вчетвером – пятеро, считая Радар, – продвигались по городу с привидениями.

6

Ворота были уже близко – маячили – когда что-то выпрыгнуло на нас из разрушенного здания на левой стороне дороги. Я вытащил пистолет 45-го калибра мистера Боудича, но, прежде чем я смог поднять его, не говоря уже о том, чтобы прицелиться, фигура сделала большой (но все еще слегка изогнутый) прыжок и приземлилась на спину Радар. Это был Снаб. Мы были поражены, Радар -нет. Она уже возила этого пассажира раньше и, казалось, была совершенно готова сделать это снова. Снаб устроился у нее на шее, как на стремени[254].

Я не видел никаких признаков Лии и Фалады, разбивших лагерь за воротами. Мне это не понравилось. Я остановился, пытаясь решить, что делать дальше. Снаб спрыгнул со своего седла, проехав почти до ворот, затем повернул направо. Радар последовала за ним, ткнулась носом в сверчка (который, казалось, не возражал), затем оглянулась на нас, чтобы посмотреть, идем ли мы.

Мощеная дорожка, возможно, предназначенная для обслуживания в прежние времена, вела через щебень у внешней стороны стены, которая здесь была покрыта пучками плюща. Снаб шел впереди, ловко перепрыгивая через сорняки и рассыпанные кирпичи. Пройдя не более ста шагов, я увидел белую фигуру в темноте впереди нас. Сверчок застрекотал. Рядом с Фаладой, скрестив ноги и ожидая рассвета, сидела принцесса Лия. Сначала она увидела сверчка, потом нас всех. Она поднялась на ноги и встала лицом к нам, положив руку на рукоять меча и расставив ноги, как будто готовая к бою.

Фалада заговорила, но обошлась без третьего лица.

— Итак. Сэр Снаб привел вас ко мне. И теперь, когда ты нашел меня, ты должен вернуться.

— Кто держит ваших гусей, миледи, пока вас нет?

Не то, что я ожидал сказать, и не так, как Чарли Рид из Сентри, штат Иллинойс, сказал бы что-нибудь.

Ее глаза расширились, затем в уголках появились небольшие морщинки. Без рта трудно было сказать наверняка, но я думаю, что она была очень удивлена. Фалада сказала:

— Люди моей госпожи, Уит и Дикон, очень хорошо их содержат.

Как у Дика Уиттингтона[255], подумал я.

Джая:

— Эта лошадь…

Лия жестом велела ей замолчать. Джая отпрянула назад и опустила глаза.

— Теперь, когда на твой глупый вопрос получен ответ, оставь нас. У меня серьезное дело.

Я посмотрел в ее запрокинутое лицо, красивое, если не считать шрама на месте рта и уродливой язвы рядом с ним.

— Вы уже поели? — спросил я. — Потому что вы должны быть полны сил для того, что впереди, моя леди.

— Я взяла то, что мне было нужно, — сказал Фалада. Я мог видеть, как горло Лии напрягается от усилий, которые потребовались ей, чтобы произнести это. — Теперь иди – я приказываю тебе.

Я взял ее за руки. В моих они были маленькими и холодными. Она хорошо держалась – надменная принцесса, полностью контролирующая себя, – но я думал, что она была напугана до смерти. Она попыталась отдернуть руки назад. Я удержал их.

— Нет, Лия. Это я здесь главный. Я обещанный принц. Я думаю, ты это знаешь.

— Не принц этого мира, — сказал Фалада, и теперь я мог слышать щелчки и бормотание в горле Лии. Ее вежливая речь была вызвана скорее необходимостью, чем желанием. Если бы ее не заставили – и с большим усилием – говорить через кобылу, она бы говорила по другому. Теперь в ее глазах не было веселья, только ярость. Эта женщина, которая кормила гусей из своего фартука, привыкла, что ей беспрекословно повинуются.

— Нет, — согласился я. — Не принц этого мира, и не принц в моем, но я провел долгие дни в темнице, меня заставляли убивать, и я видел, как умирали мои товарищи. Ты понимаешь меня, принцесса? Ты понимаешь мое право командовать тобой?

Фалада ничего не сказал. Одна слеза скатилась из левого глаза Лии и медленно скатилась по ее гладкой щеке.

— Пройди со мной немного, пожалуйста.

Она тряхнула головой так сильно, что волосы разлетелись вокруг ее лица. Она снова попыталась отдернуть руки, и снова я удержал их.

— Есть время, по крайней мере еще час до рассвета, и весь ваш мир может зависеть от того, что мы скажем друг другу. Даже моя жизнь может оказаться под угрозой. Так что, пожалуйста.

Я отпустил ее руки. Я достал из носка одну из оставшихся серных спичек. Я отодвинула часть плюща в сторону, чиркнула спичкой о шершавый камень и поднесла ее к лицу, как делал с Йотой. Она встала на цыпочки, чтобы посмотреть на меня, достаточно близко, чтобы я мог поцеловать ее приподнятый лоб.

— Синий, — сказал Фалада.

— Оно действительно говорит, — пробормотала Эрис.

— Нет, нет, это она, — сказала Йота тем же тихим голосом. Они были поражены благоговением. Я тоже был, а почему бы и нет? Здесь было волшебство, и теперь я был его частью. Это ужаснуло меня, потому что я больше не был полностью самим собой, но это также возвысило меня.

— Пойдемте, леди. Нам нужно поговорить. Пожалуйста, приходи.

Она это сделала.

7

Мы немного отошли по тропинке от остальных, слева от нас была увитая плющом городская стена, справа — развалины разрушенного пригорода, над нами было темное небо.

— Мы должны остановить его, — сказал я. — Прежде чем он принесет какую-нибудь ужасную беду.

Радар шла между нами со Снабом, сидящим у нее на шее, и именно Снаб ответил. Этот голос был намного четче, чем тот, который использовала Лия, когда говорила через Фаладу.

— Это не мой брат. Флайт Киллер — это не Элден. Он никогда бы не сделал таких ужасных вещей. Он был нежным и любящим.

Люди меняются, подумал я. Мой отец так делал, и я так делал, когда был с Берти. Помню, я удивлялся, почему такой хороший человек, как я, делает такие дерьмовые вещи.

— Если он выжил, — сказал Снаб, — он пленник. Но я в это не верю. Я верю, что он мертв, как и многие из моей семьи.

— Я тоже в это верю, — сказал я. Это не было ложью, потому что, несомненно, Элден, которого она знала – тот, кто держал ее за руку, когда они исследовали тайные пути дворца, тот, кто слушал песни, которые пела русалка, – тот Элден был мертв. Все, что осталось, — это марионетка Гогмагога.

Мы остановились. Ее горло дернулось, и Снаб заговорил. Столько чревовещания, должно быть, причиняло ей боль, хотя Снаб был ее самым идеальным проводником, но она должна была сказать то, что так долго хранила в своем сердце.

— Если он пленник, я освобожу его. Если он мертв, я отомщу за него, чтобы проклятие с этой печальной земле могло быть снято. Это моя работа, а не твоя, ты, сын Адриана Боудича.

Я не был его сыном, только наследником, но, похоже, сейчас было не время говорить ей об этом.

— Флайт Радар почти наверняка отправился к Темному Колодцу, принцесса. Там он будет ждать, пока луны не поцелуются и путь не откроется. Ты можешь его найти?

Она кивнула, но выглядела неуверенно.

— Ты отведешь нас туда? Потому что мы вряд ли сможем найти его сами. Согласитесь ли вы, если я пообещаю оставить судьбу Флайт Киллера на ваше усмотрение, когда мы встретимся с ним лицом к лицу?

Долгое время ответа не было. Она не была уверена, что я сдержу свое обещание, и она была права, что сомневалась. Если бы она узнала Элдена и не смогла заставить себя убить его – даже таким, каким он был сейчас, – смог бы я выполнить ее желание и оставить его в живых? Я подумал о изуродованном лице и честном сердце Доры. Я подумал о храбрости Перси, за которую он, скорее всего, уже заплатил высокую цену. Я подумал о серых беженцах, которых я видел, пробиравшихся с набережной в какое-то убежище, которого, вероятно, не существовало. Положите этих раненых и проклятых людей на одну чашу весов, а нежное сердце принцессы — на другую, и они никак не смогут уравновеситься.

— Ты бы действительно дал Лие из Галлиена такое обещание?

Я не думал, что это было возвращением к третьему лицу; Я думаю, что в тот раз Снаб, возможно, говорил сам за себя, но я не сомневался, что Лия хотела знать то же самое.

— Я бы так и сделал.

Она сказала:

— Обещаешь ли ты душой своей матери, что она может гореть в адском огне, если ты нарушишь свое слово?

— Да, — сказал я без колебаний, и это было обещание, которое я собирался сдержать. Когда Лия увидит, во что превратился ее брат, она может убить его сама. Я мог бы надеяться на это. Если нет, я бы отдал пистолет мистера Боудича Йоте. Он никогда раньше не стрелял, но я не ожидал никаких проблем из-за этого; оружие похоже на дешевые фотоаппараты, все, что вам нужно сделать, это прицелиться и выстрелить.

— Ты и твои друзья последуете за Лией и будете повиноваться ей?

— Мы сделаем это.

Она, вероятно, знала, что не сможет помешать мне следовать за ней. Другие могли бы подчиниться приказу будущей королевы Эмписа, но я бы этого не сделал. Как она уже сказала, благодаря Фаладе я не был принцем этого мира и не был связан ее приказами.

Небо над головой посветлело. Мы, люди, посмотрели вверх. Как и Радар. Даже Снаб сделал это. Яркие шары освещали облака. Луны теперь были так близко друг к другу, что выглядели как восьмерка, лежащая на боку. Или математический символ бесконечности. За считанные секунды они скрылись за дворцовыми шпилями, и небо снова потемнело.

— Хорошо, — сказал Снаб. — Я согласна на ваши условия. Больше никаких разговоров, пожалуйста. Это больно.

— Я знаю, — сказал я. — И мне очень жаль.

Радар заскулила и лизнул руку Лии. Лия наклонилась и погладила ее. Договор был заключен.

Глава двадцать восьмая

В Город. Звук траура. Хана. Та, кто когда-то пела. Золото. На кухне. Приемная камера. Мы должны подняться, чтобы спуститься вниз.

1

Мы пошли туда, где нас ждали остальные. Она снова села, не сказав ни слова ни Фаладе, ни Снабу. Йота посмотрела на меня. Я кивнул – дело сделано. Мы сели с ней и стали ждать рассвета. Снова пошел дождь, не сильный, но устойчивый. Лия достала пончо из единственной седельной сумки, которую несла Фалада, и накинула его на плечи. Она поманила Радар, который посмотрела на меня, ожидая разрешения, затем подошла к Лии. Она накинула на себя и Радар пончо. Снаб тоже исчез. Они были сухими. Остальные из нас, одетые в лохмотья, в которых мы сбежали, промокли. Джая начала дрожать. Эрис обняла ее. Я сказал им, что они могут вернуться. Обе женщины покачали головами. Йота не стал утруждать себя, просто сидел, склонив голову и сцепив руки.

Время шло. Наступил момент, когда я поднял глаза и понял, что вижу Лию. Я вопросительно поднял на нее руку. Она только покачала головой. Наконец, когда день прояснился до водянистого рассвета, она поднялась на ноги и привязала Фаладу к куску железа, который торчал из остатков кирпичной стены, возвышающейся над обломками. Она начала спускаться по тропинке, не оглядываясь, следуем ли мы за ней. Снаб снова разместился на спине Радар. Лия шла медленно, время от времени раздвигая густые заросли плюща, оглядываясь, затем двигаясь дальше. Минут через пять или около того она остановилась и начала рвать виноградные лозы. Я двинулся, чтобы помочь ей, но она покачала головой. У нас было соглашение – пакт, – но было ясно, что она была недовольна этим.

Она отодвинула еще больше плюща, и я увидел маленькую дверь, которая пряталась за ним. Там не было ни защелки, ни ручки. Она подозвала меня и указала на него. Сначала я не понял, чего она от меня ожидала, но потом понял.

— Открой во имя Лии из Галлиена, — сказал я, и дверь распахнулась.

2

Мы вошли в длинное, похожее на сарай здание, заполненное древним ремонтным оборудованием. Лопаты, мотыги и тачки были покрыты толстым слоем пыли. Пол тоже был пыльным, и на нем не было никаких следов, кроме тех, которые мы оставили позади себя. Я заметил еще один из этих гибридов автобуса и электротележки. Я заглянул в него и увидел батарею, настолько проржавевшую, что это был просто зеленый комок. Я задавался вопросом, откуда взялись эти маленькие машины – по крайней мере, две, одна все еще работает –. Неужели мистер Боудич привез оборудование из нашего мира по частям и собрал его здесь? Я не знал. Все, что я знал наверняка, так это то, что нынешний режим мало заботился о поддержании чистоты в Лилимаре. Что его заботило, так это кровавые виды спорта.

Лия вывела нас через дверь на дальней стороне. Мы оказались на чем-то вроде свалки, заполненной разобранными тележками, грудами опор электропередач и огромными клубками троллейбусных проводов. Мы пробрались сквозь это бесполезное оборудование, поднялись по деревянным ступенькам и вошли в комнату, которую я и другие беглецы узнали: помещение для хранения троллейбусов.

Мы пересекали главный терминал, когда утренний звонок прозвенел своим единственным гулким ударом. Лия остановилась, пока звук не затих вдали, затем продолжила. Она по-прежнему не оглядывалась, чтобы посмотреть, следуем ли мы за ней. Наши шаги отдавались эхом. Над головой темное облако гигантских летучих мышей хлопало крыльями, но больше не шевелилось.

— В прошлый раз, когда мы собирались, — тихо сказала Эрис. — На этот раз мы придем. У меня есть свои счеты, которые я должен свести с этой сукой.

Я не ответил. Мне это было неинтересно. Мой разум был неподвижен.

Мы вышли под дождь. Радар внезапно сбежала по ступенькам Троллейбусного депо мимо одного из красно-белых столбов с каменной бабочкой наверху. Она сунула нос в заросли ежевики. Я увидел одну лямку своего выброшенного рюкзака, а затем услышал то, чего меньше всего ожидал, но что сразу узнал. Радар рысцой вернулась со своей писклявой обезьянкой. Она уронила ее к моим ногам и посмотрела на меня, виляя хвостом.

— Хорошая девочка, — сказал я и отдал обезьянку Эй. У него были карманы. У меня нет. Широкая дорога, ведущая ко дворцу, была пустынна, но не пуста. Тело Красной Молли исчезло, но кости ночных солдат, которые пришли за нами, были разбросаны на сорок ярдов, большинство из них были погребены под грудами мертвых бабочек-монархов.

Лия остановилась у подножия лестницы, склонив голову набок, прислушиваясь. Мы присоединились к ней. Я тоже это слышал: что-то вроде пронзительного стона, похожего на порывы ветра под карнизом зимней ночью. Он поднимался и опускался, поднимался и опускался, поднялся до крика, затем снова перешел в стон.

— Великие боги, что это? — прошептала Джая.

— Звук траура, — сказал я.

— Где же Снаб? — спросила Йота.

Я покачал головой.

— Может быть, не понравился дождь.

Лия направилась по Галлиен-роуд к дворцу. Я положил руку ей на плечо и остановил ее.

— Мы должны зайти сзади и выйти рядом с игровым полем. Я не могу найти дорогу, маленький засранец по имени Питеркин стер следы мистера Боудича, но держу пари, ты знаешь, как туда добраться.

Лия положила руки на свои стройные бедра и уставилась на меня с раздражением. Она указала на звук, издаваемый Ханой, оплакивающей свою дочь. Затем на случай, если я был слишком туп, чтобы понять, она подняла руки высоко над головой.

— Принцесса права, Чарли, — сказала Йота. — Зачем идти этим путем, если мы можем избежать большой суки, войдя через парадную дверь?

Я принял его точку зрения, но были и другие моменты, которые казались мне более важными.

— Потому что она ест человеческую плоть. Я почти уверен, что именно поэтому ее выгнали из страны гигантов, как бы вы это здесь ни называли. Ты понимаешь это? Она ест человеческую плоть. И она служит ему.

Лия посмотрела мне в глаза. Очень медленно она кивнула и указала на револьвер, который я носил.

— Да, — сказал я. — И есть еще одна причина, миледи. Мне нужно, чтобы ты кое-что увидела.

3

Мы проехали немного дальше по Галлиен-роуд, затем Лия свернула налево в узкий переулок. Она провела нас по лабиринту улиц, ни секунды не колеблясь. Я надеялся, что она знает, что делает; прошло много лет с тех пор, как она была здесь в последний раз. С другой стороны, нас вели горестные вопли Ханы.

Джая и Эрис догнали меня. Эрис выглядела мрачной, застывшей. Джая выглядела испуганной. Она сказала:

— Здания двигаются. Я знаю, что это безумие, но они двигаются. Каждый раз, когда я отвожу взгляд, я краем глаза вижу, как они двигаются.

— А мне все время кажется, что я слышу голоса, — сказал Глаз. — Это место кажется … Я не знаю... с привидениями.

— Потому что это так, — сказал я. — Мы собираемся изгнать его или умереть, пытаясь это сделать.

— Тренировка? — спросила Эрис. Вой Ханы становился все громче.

— Неважно, — сказал я. — По одной вещи за раз.

Лия повела нас по переулку, где здания стояли так близко друг к другу, что казалось, будто мы скользим по расщелине. Я мог видеть, как кирпичи одного здания и камень другого медленно входят и выходят, как будто они дышат.

Мы вышли на улицу, которую я узнал. Это был бульвар с заросшей сорняками средней полосой посередине и тем, что, возможно, когда-то было элитными магазинами, обслуживающими членов королевской семьи и королевских прихлебателей, выстроившихся по бокам. Йота протянул руку, чтобы коснуться (или, может быть, сорвать) одного из огромных желтых цветов, и я схватил его за запястье.

— Не нужно этого делать, Глаз. Они кусаются.

Он посмотрел на меня.

— Правда?

Правда.

Теперь я мог видеть пики крыши огромного дома Ханы, выходящего на улицу. Лия повернула направо и начала пробираться вдоль разбитых витрин магазинов, глядя сквозь дождь на пустынную площадь с высохшим фонтаном. Крики горя Ханы теперь были почти невыносимыми каждый раз, когда ее рыдания усиливались и переходили в визг. Лия наконец оглянулась. Она поманила меня вперед, но похлопала по воздуху одной рукой: мягко, мягко.

Я наклонился к Радар и прошептал ей, чтобы она замолчала. Затем я присоединился к принцессе.

Хана восседала на своем украшенном драгоценностями троне. На ее коленях лежало тело ее дочери. Голова Красной Молли свесилась с одной стороны трона, ее ноги свисали с другой. Этим утром не было никаких песен о Джо, любовь моя. Хана погладила оранжевую щетину Молли, затем подняла свое бугристое лицо к дождю и снова завыла. Она положила одну мясистую руку под шею упавшей женщины, подняла ее голову и покрыла лоб Молли и остатки ее окровавленного рта поцелуями.

Лия указала на нее, затем подняла руки ко мне, ладонями наружу: — Что дальше?

«Это», — подумал я и пошел через площадь к тому месту, где сидела Хана. Одна рука лежала на рукоятке пистолета мистера Боудича. Я не видел, что Радар пошла за мной, пока она не начала лаять. Она залаяла во всю глотку, из глубины ее груди, с рычанием каждый раз, когда она делала вдох. Хана подняла глаза и увидела, что мы приближаемся.

— Спокойно, девочка, — сказал я. — Со мной…

Хана отбросила тело в сторону и поднялась. Одна из рук Красной Молли приземлилась в груду мелких костей.

— ТЫ! — закричала она, ее грудь вздымалась волной. — ТЫУУУУ!

— Да, — сказал я. — Я. Я обещанный принц, так что преклони передо мной колени и прими свою судьбу.

Я не ожидал, что она подчинится, и я не ошибся. Она приближалась ко мне прыжками. Пять привели бы ее ко мне. Я разрешил ей три, потому что не хотел подпускать. Я не боялся. Эта тьма накрыла меня. Было холодно, но ясно. Я полагаю, что это парадокс, но я придерживаюсь его. Я мог видеть эту красную трещину, идущую по центру ее лба, и когда она заслонила небо надо мной, крича что-то – я не знаю, что – я всадил в нее две пули. Револьвер 45-го калибра был для 22-го калибра Полли тем же, чем дробовик для детского пневматического пистолета. Ее покрытый фурункулами лоб провалился, как снежная корка, когда кто-то наступил на нее тяжелым ботинком. Каштановые пряди ее волос разлетелись назад вместе с веером крови. Ее рот открылся, обнажив подпиленные зубы, которые больше не будут рвать и пережевывать плоть детей.

Ее руки взметнулись к серому небу. Дождь стекал по ее пальцам. Я почувствовал запах порохового дыма, сильный и едкий. Она сделала полукруг, словно для того, чтобы еще раз взглянуть на своего дорогого человека. Затем она упала. Я почувствовал глухой удар по камням под моими ногами, когда она приземлилась.

Так пала великанша Хана, которая охраняла солнечные часы, бассейн и вход на Поле Монархов за дворцом Лилимар.

4

Йота стоял перед правым крылом дома Ханы – кухонным крылом. С ним был серый человек, у которого почти не осталось лица; казалось, что плоть отделилась от его черепа и сползла вниз, закрыв один глаз и весь нос. Он был одет в окровавленную белую блузку и белые брюки. Я предположил, что он был поваром Ханы, тем, кого она назвала безмозглым ублюдком. Меня он не интересовал. Мои дела были во дворце.

Но, похоже, дела Лии с Ханой еще не были закончены. Она подошла к упавшей великанше, вытаскивая свой меч. Кровь собиралась вокруг головы Ханы и стекала между камнями.

Эрис шагнула вперед и взяла Лию за руку. Лия повернулась, и выражение ее лица не нуждалось в словах: «Как ты смеешь прикасаться ко мне?»

— Нет, миледи из Галлиена, я не хочу проявить неуважение, но задержитесь на минутку. Пожалуйста. Для меня.

Лия, казалось, задумалась, затем отступила назад.

Эрис подошла к гиганту и раздвинула ноги, чтобы подняться на одну из этих огромных растопыренных ног. Она задрала свою грязную юбку и помочилась на вялую белую плоть бедра Ханы. Когда она отошла, слезы катились по ее щекам. Она повернулась к нам лицом.

— Я приехала на юг из деревни Вайва, места, о котором никто не слышал и никогда не услышит, потому что эта дьявольская сука опустошила его, убив десятки людей. Один из них был моим дедушкой. Другой была моя мать. А теперь делайте, что хотите, миледи.

И Эрис действительно присела в реверансе.

Я подошел, чтобы встать рядом с Йотой и поваром, который весь дрожал. Эй поднес ладонь ко лбу, глядя на меня, и повар сделал то же самое.

— Ты сбил не одного гиганта, а двух, — сказала Йота. — Если я проживу долго – я знаю, что шансы невелики, – я никогда этого не забуду. Или Эрис писает на нее. Удивлен, что ваша собака не хочет попробовать.

Лия шагнула к гиганту, подняла свой меч высоко над головой и опустила его. Она была принцессой и наследницей престола, но она выполняла работу фермерши в изгнании, и она была сильной. Тем не менее, ей потребовалось три взмаха клинка, чтобы отсечь голову Ханы.

Она опустилась на колени, вытерла клинок о кусок пурпурного платья великанши и вложила его обратно в ножны. Она шагнула к Йоте, который поклонился и отдала ей честь. Когда он выпрямился, она указала на двадцать футов мертвого гиганта, затем на сухой фонтан.

— По вашему приказанию, миледи, и более чем охотно.

Он подошел к телу. Каким бы сильным и крупным он ни был, ему все равно приходилось использовать обе руки, чтобы поднять голову. Она раскачивалась взад-вперед, пока он нес ее к фонтану. Эрис не видела; она рыдала в объятиях Джайи.

Йота громко хрюкнул – «ХАТ!» – и его рубашка разошлась по бокам, когда он поднял голову. Она приземлилась в фонтан, уставившись открытыми глазами на дождь. Как горгулья, мимо которой я прошел по пути сюда.

5

Мы пошли по одной из дорожек вертушки, на этот раз я шел впереди. Задняя часть дворца нависала над нами, и я снова узнал ее как живое существо. Возможно, дремлет, но с открытым одним глазом. Я мог бы поклясться, что некоторые турели переместились на новые места. То же самое можно было сказать и о перекрещивающихся лестницах и парапетах, которые на первый взгляд казались каменными, а на следующий — темно-зеленым стеклом, заполненным извивающимися черными фигурами. Я подумал о стихотворении Эдгара Аллана По о дворце с привидениями[256], из которого вечно выбегала отвратительная толпа, чтобы посмеяться, но больше не улыбаться.

Здесь остались инициалы мистера Боудича. Смотреть на них было все равно что встретить друга в плохом месте. Мы подошли к красным погрузочным дверям с их пробкой из разбитых вагонов, затем к темно-зеленым летающим контрфорсам. Я повел свою группу вокруг них, и, хотя это заняло немного больше времени, я не услышал возражений.

— Еще голоса, — тихо сказала Йота. — Слышишь их?

— Да, — сказал я.

— Что это такое? Демоны? Мертвые?

— Я не думаю, что они могут причинить нам вред. Но здесь, без сомнения, есть сила, и не добрая сила.

Я посмотрел на Лию, которая сделала быстрый круговой жест правой рукой: «Поторопись.» Я это понимал. Мы не могли тратить впустую этот драгоценный дневной свет, но я должен был показать ей. Она должна была увидеть, потому что видение — это начало понимания. О принятии давно отрицаемой истины.

6

Наша извилистая дорожка привела нас вплотную к бассейну, окруженному кольцом пальм, чьи листья теперь вяло лежали под дождем. Я мог видеть высокий шест в центре солнечных часов, но на нем больше не было солнца. После поездки Радар солнце оказалось повернутым в другую сторону. Теперь на нем были видны две луны Эмписа. У них тоже были лица, и глаза тоже двигались... навстречу друг другу, словно оценивая оставшееся между ними расстояние. Я мог видеть последнюю отметку мистера Боудича, АВ, со стрелкой от вершины буквы А, указывающей прямо вперед, на солнечные часы.

И бассейн.

Я повернулся к своей маленькой компании.

— Принцесса Лия, пожалуйста, пойдем со мной. Остальные оставайтесь, пока я не позову. — Я наклонился к Радар. — Ты тоже, девочка. Останься.

Не было никаких вопросов или протестов.

Лия шла рядом со мной. Я подвел ее к бассейну и жестом показал, чтобы она посмотрела. Она увидела то, что осталось от русалки – останки, лежащие под водой, теперь покрытой разложением. Она увидела древко копья, торчащее из живота Эльзы, и клубок кишок, всплывающий из него.

Лия издала приглушенный стон, который был бы криком, если бы он мог вырваться у нее. Она закрыла глаза руками и рухнула на одну из скамеек, где когда-то могли сидеть жители Империи, совершившие путешествие из своих городов и деревень, чтобы полюбоваться прекрасным созданием, плавающим в бассейне, и, возможно, послушать песню. Она склонилась над своими бедрами, все еще издавая те приглушенные стонущие звуки, которые для меня были более ужасными – более лишенными – чем настоящие рыдания. Я положил руку ей на спину, внезапно испугавшись, что ее неспособность полностью выразить свое горе может убить ее, подобно тому, как несчастный человек может подавиться застрявшей в горле пищей.

Наконец она подняла голову, снова посмотрела на тускло-серые останки Эльзы, затем подняла лицо к небу. Дождь и слезы стекали по ее гладким щекам, по шраму у рта, по красной ране, которую ей приходилось массировать, чтобы поесть, несмотря на боль, которая должна была повлечь за собой. Она подняла кулаки к серому небу и потрясла ими.

Я нежно взял ее руки в свои. Это было все равно что держать камни. Наконец они разжались и сжали мои. Я подождал, пока она посмотрит на меня.

— Ее убил Флайт Киллер. Если он не делал этого сам, он приказывал это сделать. Потому что она была красива, а сила, которая управляет им, ненавидит всякую красоту – монархов, хороших людей вроде Доры, которые когда-то были целым народом, той самой землей, которой вы должны править. Что он любит, так это насилие, боль и убийства. Он любит серый цвет. Когда мы найдем его – если мы его найдем – ты убьешь его, если я упаду?

Она с сомнением посмотрела на меня, ее глаза наполнились слезами. Наконец она кивнула.

— Даже если это Элден?

Она покачала головой так же яростно, как и раньше, и высвободила свои руки из моих. И из бассейна, где лежала мертвая русалка, донесся сдавленный голос Лии, скорбный и дрожащий:

— Он никогда бы не убил Эльзу. Он любил ее.

Ну, я подумал, что это не совсем «нет».

Время шло. Еще оставались часы дневного света, но я не знал, нужно ли лунам целоваться над Эмписом, чтобы открылся Темный Колодец; насколько я знал, они могли пройти на другой стороне света с тем же ужасным результатом. Глаза Беллы и Арабеллы на высоком центральном столбе солнечных часов тикали взад-вперед, словно подчеркивая эту идею.

Я повернулся и позвал остальных.

7

Мы обошли солнечные часы, но с одним исключением: Радар прошелся по ним, остановившись ровно настолько, чтобы помочиться рядом с центральной стойкой, что заставило меня вспомнить об Эрис и павшем гиганте.

Дорожки-вертушки сливались в широкую центральную дорожку. Она заканчивалась у семи дверей. Я попробовал ту, что посередине, и обнаружил, что она заперта. Я велел ей открыться во имя Лии из Галлиена, имперской версии «Сезама, откройся», и она открылась. Этого я ожидал, но произошло что-то еще, чего я не ожидал. Здание, казалось, содрогнулось при звуке имени принцессы. Я не столько увидел это, сколько почувствовал, как я почувствовал глухой удар в моих ногах, когда шестьсот или семьсот фунтов нового мертвого веса Ханы рухнули на землю.

Сплетение шепчущих голосов, слышимых не столько ушами, сколько в центре головы, внезапно прекратилось. Я не был настолько глуп, чтобы поверить, что весь дворец был очищен – «изгнан» было словом, которое я использовал на Йоту, – но мне было ясно, что не только Флайт Радар обладал силой. Было бы сильнее, если бы она могла говорить сама, подумал я, но, конечно, она не могла.

За дверями был обширный вестибюль. Когда-то, как и Дом на колесах, он был украшен круглой фреской, но ее забрызгали черной краской, так что ничего не осталось, кроме нескольких монархов высокого полета под потолком. Я снова подумал о фанатиках ИГИЛ, уничтожающих культурные артефакты цивилизаций, которые существовали до них.

В центре вестибюля было несколько выкрашенных в красный цвет киосков, мало чем отличавшихся от тех, через которые мы с папой много раз проходили на поле Гарантированных ставок, когда ездили в Чикаго посмотреть игру «Уайт Сокс». — Я знаю, где мы находимся, -пробормотала Йота. Он указал. — Подожди, Чарли. Одна минута.

Он взбежал по одному из пандусов, посмотрел и побежал обратно.

— Места пусты. Как и поле. Они все ушли. Тела тоже унесли.

Лия бросила на него нетерпеливый взгляд, который, казалось, спрашивал, чего еще он ожидал, затем повела нас налево. Мы прошли по круглому коридору мимо ряда закрытых ставнями кабинок. Радар мягко ступала рядом со мной. Если возникнут проблемы, я ожидал, что она почувствует это первой, но пока она казалась настороженной, но спокойной. Миновав последнюю из кабинок, я остановился, уставившись на нее. Остальные тоже так сделали. Только Лия не проявила никакого интереса к тому, что так поразило меня. Она прошла еще немного, прежде чем поняла, что мы не следуем за ней. Она снова сделала этот круговой торопливый жест, но на мгновение мы застыли.

Здесь каменная боковая стена была заменена панелью из изогнутого стекла длиной не менее тридцати футов. Было пыльно – все во дворце было пыльным, – но мы все еще могли видеть, что находилось внутри, освещенное рядом газовых рожков над головой, прикрытых колпаками, чтобы они действовали как прожекторы. Я заглядывал в хранилище, заваленное золотыми шариками, похожими на те, что я нашел в сейфе мистера Боудича. Они должны были стоить миллиарды американских долларов. Среди них, небрежно разбросанные, были драгоценные камни: опалы, жемчуг, изумруды, бриллианты, рубины, сапфиры. У мистера Генриха, старого хромающего ювелира, случился бы сердечный приступ.

— Боже мой, — прошептала я.

Эрис, Джая и Йота казались заинтересованными, но даже близко не ошеломленными.

— Я слышала об этом, — сказала Йота. — Это сокровищница, не так ли, миледи? Сокровищница Эмписа.

Лия нетерпеливо кивнула и жестом пригласила нас идти дальше. Она была права, нам нужно было двигаться дальше, но я задержался еще на несколько мгновений, наслаждаясь этим огромным запасом богатства. Я подумал о своих многочисленных поездках стадион «Уайт Сокс» и об одном особом воскресении, когда я увидел игру «Медведей» на «Солдатском поле»[257]. На обоих стадионах были застекленные витрины с памятными вещами, и я подумал, что это может быть что-то похожее: по пути на любую игру или состязания, которые они пришли посмотреть, простой народ мог остановиться, чтобы поглазеть на богатства королевства, без сомнения, охраняемые королевской гвардией во время правления Галлиенс, а потом совсем недавно обоссаной Ханой. Я не знал, как мистер Боудич получил к нему доступ, но то, что он взял, с разрешения или без него, было не более чем каплей в море. Так сказать.

Лия жестикулировала более решительно – обе руки были закинуты за плечи. Мы последовали за ней. Я оглянулся назад, думая, что если бы я прыгнул в один из этих сугробов, то был бы по шею в золоте. Затем я подумал о царе Мидасе, который умер от голода – согласно легенде, – потому что все, что он пытался съесть, превращалось в золото, когда он прикасался к нему.

8

Дальше по коридору я начал улавливать слабый аромат, который навевал неприятные воспоминания о Дип Малине: сосиски. Мы подошли к открытым двойным дверям слева. За ней находилась огромная кухня с рядом кирпичных печей, тремя конфорками, вертелами для переворачивания мяса и раковинами, достаточно большими, чтобы в них можно было мыться. Именно здесь готовили еду для толп, которые приходили в дни игр. Дверцы духовки были открыты, конфорки темны, на вертелах ничего не вращалось, но призрачный аромат сосисок сохранялся. «Я никогда больше не съем ни одного, пока живу», — подумал я. Может быть, и стейк тоже.

Четверо серых мужчин съежились у дальней стены. На них были мешковатые брюки и блузки, похожие на те, что носил Перси, но ни один из них не был Перси. При виде нас один из этих несчастных поднял свой фартук и прикрыл то, что осталось от его лица. Остальные только смотрели, их полустертые черты выражали разную степень смятения и испуга. Я вошел, отмахнувшись от попытки Лии потащить меня дальше по коридору. Один за другим члены кухонной команды упали на колени и поднесли ладони ко лбу.

— Нет, нет, встаньте, — сказал я и был немного встревожен готовностью, с которой они повиновались. — Я не желаю вам зла, но где Перси? Персиваль? Я знаю, что он был одним из вас.

Они посмотрели друг на друга, потом на меня, потом на мою собаку, потом на Йоту, неуклюже шагающую рядом со мной... И, конечно, они избегали смотреть на принцессу, которая снова приехала в замок, который она называла домом. Наконец тот, кто закрывал лицо, сбросил фартук и шагнул вперед. Он дрожал. Я избавлю вас от его невнятной речи. Он был достаточно понятен.

— Ночные солдаты пришли за ним и схватили его в свои объятия. Его затрясло, а потом он потерял сознание. Они унесли его прочь. Я думаю, он может быть мертв, великий господин, потому что их прикосновение убивает.

Это я знал, но это не всегда убивало, иначе я был бы мертв несколько недель назад.

— Куда они его унесли? — спросил я.

Они покачали головами, но у меня была хорошая идея, и, если Верховный лорд хотел допросить Перси – Персиваля — он мог быть все еще жив.

Лия, тем временем, кое-что увидела. Она бросилась через комнату к большому острову для приготовления пищи в центре. На нем лежала пачка бумаг, перевязанная бечевкой, и гусиное перо, потемневшее от жира, а кончик — от чернил. Она схватила и то и другое, затем сделала тот же нетерпеливый вращательный жест, который говорил, что мы должны идти. Конечно, она была права, но ей пришлось бы смириться с небольшой экскурсией в место, которую я уже посещал. Я был в долгу перед Персивалем. Мы все там были. И я также был в долгу перед Келлином, Верховным лордом.

Я задолжал ему расплату, а, как мы все знаем, расплата — это сука.

9

Недалеко от кухни коридор заканчивался высокой дверью, перекрещенной массивными железными полосами. На нем была надпись буквами высотой в три фута. Посмотрев в упор, я смог прочитать слова «ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Когда я повернул голову, чтобы взглянуть на это боковым зрением, которого, к сожалению, не хватало Кла, слова превратились в путаницу рунических символов... которые, я уверен, мои соратники могли прекрасно прочитать.

Лия указала на меня. Я подошел к двери и произнес волшебные слова. С дальней стороны с грохотом отодвинулись засовы, и дверь со скрипом приоткрылась.

— Надо было попробовать это в Малине, — сказала Эрис. — Ты мог бы избавить нас от многих огорчений.

Я мог бы сказать, что никогда не думал об этом, что было правдой, но это было еще не все.

— Тогда я не был принцем. Я все еще был...

— Все еще что? — спросила Джая.

Все еще меняется, подумал я. Дип Малин была моим коконом.

Я был избавлен от необходимости заканчивать. Лия поманила меня одной рукой, а другой потянула за то, что осталось от моей рубашки. Конечно, она была права. Нам нужно было остановить апокалипсис.

Коридор за дверью был намного шире и увешан гобеленами, изображающими все, от костюмированных королевских свадеб и балов до сцен охоты и пейзажей гор и озер. Особенно запоминающимся было изображение парусного корабля, попавшего в выступающие клешни какого-то гигантского подземного ракообразного. Мы прошли не менее полумили, прежде чем подошли к двойным дверям высотой в десять футов. На одном был баннер с изображением старика, одетого в красную мантию от шеи до пят. На его голове была корона, которую я видел на голове Флайт Киллера – ошибки быть не могло. За другой половине был баннер с гораздо более молодой женщиной, тоже с короной на светлых кудрях.

— Король Ян и королева Кова, — сказала Джая. Ее голос был мягким и благоговейным. — У моей матери была подушка с их лицами на ней. Нам не разрешалось прикасаться к ней, не говоря уже о том, чтобы положить на него голову.

Мне не нужно было произносить здесь имя Лии; двери открылись внутрь от ее прикосновения. Мы вышли на широкий балкон. Комната внизу казалась необъятной, но трудно было сказать наверняка, потому что было очень темно. Лия бочком двинулась влево, скользя в тени, пока почти не скрылась из виду. Я услышал слабый скрипящий звук, за которым последовал запах газа и низкое шипение из темноты над нами и вокруг нас. Затем, сначала по одному, затем по двое и по трое, расцвели газовые струи. Их было, должно быть, больше сотни, заполнявших огромную комнату. Еще больше света горело в огромной люстре со множеством спиц. Я знаю, что вы читаете много огромного, великолепного и необъятного. Лучше привыкни к этому, потому что все было... по крайней мере, до тех пор, пока мы не добрались до кошмара клаустрофоба, о котором я скоро расскажу.

Лия крутила маленькое вентильное колесо. Газовые форсунки засветились ярче. Балкон на самом деле был галереей, вдоль которой стояли стулья с высокими спинками. Под нами была круглая комната с полом из ярко-красных плит. В центре, на подобии помоста, стояли два трона, один немного больше другого. Повсюду были разбросаны стулья (гораздо более мягкие, чем те, что стояли на балконе) и маленькие диванчики, похожие на диванчики для любви.

И это воняло. Аромат был таким густым и отвратительным, что был почти виден. Тут и там я видел кучи гнилой еды, в некоторых из них копошились личинки, но это было еще не все. Были также кучи дерьма на каменных плитах, и особенно большие кучи на двух тронах. Кровь, теперь высохшая до темно-бордового цвета, забрызгала стены. Два обезглавленных тела лежали под люстрой. С обеих сторон от него, словно для поддержания равновесия, свисали еще два, с перекошенными лицами, сгорбленными – почти мумифицированными – от возраста. Их шеи были гротескно вытянуты, но еще не оторвались от голов, которые они должны были поддерживать. Это было все равно что смотреть на последствия какой-то ужасной вечеринки с убийством.

— Что здесь произошло? — спросил Йота хриплым шепотом. — Мои высшие боги, что?

Принцесса похлопала меня по руке. Ее безгубое лицо выглядело одновременно измученным и печальным. Она протягивала одну из газет, которые взяла с кухни. На одной стороне кто-то написал сложный рецепт неразборчивым почерком. На другой Лия написала аккуратными буквами: «Это приемный зал моих отца и матери». Она указала на одну из висящих мумий и написала: «Я думаю, Луддум. Канцлер моего отца.»

Я обнял ее за плечи. Она слишком быстро положила голову мне на руку, затем отстранилась.

— Этого было недостаточно, чтобы убить их, не так ли? – спросил я. — Им пришлось осквернить это место.

Она устало кивнула, затем указала мимо меня на лестничный пролет. Мы спустились по нему, и она повела нас к другим двойным дверям, которые тянулись по меньшей мере на тридцать футов в высоту. Хана могла бы пройти сквозь них, не пригибаясь.

Лия указала на Йоту. Он положил ладони на двери, наклонился вперед и распахнул их. Пока он делал это, Лия стояла перед украшенными драгоценностями тронами, где ее мать и отец когда-то выслушивали просьбы своих подданных. Она опустилась на одно колено и приложила ладонь ко лбу. Ее слезы капали на грязные красные плиты.

Тихо, безмолвно.

10

Комната за залом приемов посрамила бы неф собора Парижской Богоматери. Эхо превратило шаги «нас пятерых» в марш батальона. И голоса вернулись, все эти вплетенные шепоты, полные злобы.

Над нами возвышались три шпиля, похожие на огромные вертикальные туннели, полные тенистых зеленых отблесков, которые углублялись до чистейшего черного дерева. Пол, по которому мы шли, состоял из сотен тысяч маленьких плиток, которые составляли огромную бабочку-монарха, и, несмотря на вандала, который расколол мозаику, форма сохранилась. Под центральным шпилем находилась золотая платформа. Из его центра в темноту уходил серебристый кабель. Рядом с ним стоял пьедестал с большим колесом, торчащим сбоку. Лия указала на Йоту. Затем она указала на колесо и сделала вращательные движения.

Глаз подошел, поплевал на руки и начал вращать колесо. Он был сильным человеком, и он держался довольно долго, не ослабевая. Когда он, наконец, отступил, за дело взялся я. Колесо вращалось устойчиво, но это была тяжелая работа; минут через десять или около того я почувствовал, что проворачиваю чертову штуковину через какой-то клей. Кто-то похлопал меня по плечу. Меня сменила Эрис. Ей удалось совершить один оборот, затем свой оборот сделала Джая – она тоже хотела быть частью команды. В этом нет ничего плохого.

— Что мы делаем? — Я спросил Лию. Золотая платформа явно была лифтом, который поднимался на центральный шпиль, но он не двигался. — И зачем мы это делаем, если Флайт Радар спустился вниз?

Из воздуха раздалось карканье, почти слово. Должно быть, я думаю, так оно и было. Лия прижала руки к горлу и покачала головой, как бы говоря, что чревовещание теперь слишком сложно. Затем она написала на другой бумаге с рецептами, используя спину Джайи в качестве опоры. Чернила на кончике ее гусиного пера были очень тусклыми к тому времени, когда она закончила, но я смог прочитать это.

«Мы должны подняться, чтобы спуститься вниз. Поверьте мне.»

Какой выбор?

Глава двадцать девятая

Лифт. Винтовая лестница. Джефф. Господь Всевышний. «Королева Эмписа выполнит свой долг».

1

Йота вернулся к колесу, и теперь сопротивление было настолько велико, что он кряхтел с каждой четвертью оборота. Он передвинул его с полдюжины раз, последний раз — всего на несколько дюймов. Затем откуда-то сверху донесся тихий перезвон. Он отозвался эхом и затих вдали. Лия жестом велела Аю отступить. Она указала на платформу. Она указала на нас, затем подняла руки и заключила в воздушные объятия.

— Все мы? – спросил я. -Ты это имеешь в виду? Близко друг к другу?

Она кивнула, затем совершила заключительный акт чревовещания, схватившись при этом за горло. Слезы боли потекли по ее щекам. Я не хотел представлять, что ее горло утыкано колючей проволокой, но ничего не мог с собой поделать.

— Собака. Средний. Сейчас.

Мы, люди, встали на платформу. Радар держался позади, присев на корточки и выглядя обеспокоенным. Как только мы все встали на платформу, она начала подниматься.

— Радар! — крикнул я. — Прыгай, прыгай!

На секунду я подумал, что она останется в комнате. Затем ее задние конечности сжались, и она прыгнула. Ее поводка давно не было, но на ней все еще был ошейник. Йота схватил его и втащил ее на борт. Мы переступили с ноги на ногу, освобождая для нее место посередине. Она села, посмотрела на меня снизу вверх и заскулила. Я знал, что она чувствовала. Там едва хватало места для всех нас, даже прижатых друг к другу спинами к животам.

Пол поднимался. На высоте шести футов мы могли бы спрыгнуть, не причинив себе вреда, на двенадцати футах – мы могли бы прыгнуть, не погибнув. Потом было восемнадцать футов, и о прыжке можно было забыть.

Глаз стоял с края, пальцы его ног свисали с края. Я был на другом краю, по крайней мере на четверть мои ступни были на открытом воздухе. Эрис, Джая и Лия сгруппировались вокруг Радар, Лия фактически оседлала ее. Теперь пол должен был находиться в семидесяти футах под нами. Воздух был пыльным, и я подумал, что если начну чихать, то могу упасть, что стало бы позорным концом для обещанного принца.

Голоса шептались и переплетались. Один из них, который я ясно слышал, сказал, что мозг твоего отца пожирает сам себя.

Джая начала раскачиваться и закрыла глаза.

— Мне не нравится кайф, — сказала она. -Мне никогда не нравилось высокое, даже чердак в амбаре. О, я не могу этого сделать, отпусти меня.

Она начала сопротивляться, поднимая руки, чтобы оттолкнуть Эрис, которая врезалась в Йоту, чуть не сбросив его с края. Радар залаяла. Если бы она запаниковала и начала двигаться, Лия упала бы. И я.

— Держи эту женщину, Эрис, — прорычала Йота. — Держите ее неподвижно, пока она не убила нас всех.

Эрис потянулась через Радар – и через Лию, которая согнула колени в полуприседе. Эрис обняла Джаю.

— Закрой глаза, дорогая. Закрой глаза и представь, что все это сон.

Джая закрыла глаза и обняла Эрис за шею.

Воздух здесь был холоднее, но я был скользким от пота. Меня начала бить дрожь. Больной, прошептал голос, который пронесся мимо меня, как прозрачный шарф. Тошнит и поскальзывается, поскальзывается и падает.

Каменный пол подо мной теперь был просто маленьким квадратом во мраке. Дул ветер, и иногда каменные, иногда стеклянные стены шпиля скрипели.

Больной, шептали голоса. Тошнит и поскальзывается, поскальзывается и падает. Наверняка упадет.

Мы продолжали подниматься, что казалось мне безумием, учитывая, что где-то под нами был Флайт Киллер, но теперь было слишком поздно менять курс. Я мог только надеяться, что Лия знала, что делала.

Мы прошли между толстыми опорами из обработанного камня, покрытыми дюймовым слоем пыли, и теперь по обе стороны от нас было зеленое стекло. Черные фигуры извилисто извивались в нем. Бока сужались внутрь.

А потом, внезапно, платформа остановилась.

Над нами шпиль сужался, погружаясь во тьму. Я мог что-то разглядеть там, наверху, может быть, лестничную площадку, но это было по меньшей мере в сорока футах над остановленной платформой, где мы стояли, столпившись вокруг моей собаки, которая была готова убежать в любую секунду. Под нами простирались лиги пустого воздуха.

— Что происходит? — спросила Эрис. — Почему мы остановились? — Ее голос был тонким от ужаса. Джая дернулась в ее руках и снова ударила Йоту. Он дико замахал руками, чтобы удержать равновесие.

— Как, черт возьми, мы должны спуститься – вот в чем вопрос, — прорычал он. — Это то, что вы называете пред-дика-дикаментом[258].

Лия с тревогой смотрела вверх, проводя глазами по серебряному кабелю.

— Это еще не конец истории, — сказал Эй и действительно рассмеялся. — На высоте четырехсот футов и сбились в кучу, как скот.

Я подумал о том, чтобы крикнуть «Подъем» во имя Лии из «Галлиена», но знал, что это абсурдно, и все равно собирался попробовать, когда платформа снова ожила. На этот раз я был тем, кто размахивал руками, чтобы не свалиться за борт. Я думаю, что я бы все равно упал, если бы Лия не обхватила меня за шею. Ее хватка была достаточно сильной, чтобы на несколько секунд перекрыть мне доступ воздуха, но при данных обстоятельствах было бы невежливо жаловаться.

Радар вскочила на ноги, и мы все закачались в унисон. Платформа, казалось, действительно сжималась вокруг нас. Изогнутые стены шпиля теперь были почти так близко, что их можно было коснуться. Я посмотрел на приближающуюся лестничную площадку и помолился, чтобы она оказалась в пределах досягаемости до того, как лифт снова остановится или начнет опускаться.

Ни того, ни другого не произошло. Платформа с легким стуком остановилась на площадке, раздался еще один звонок – здесь, наверху, громче – и Радар вскарабкалась, хорошенько ударив Лию задом и толкнув ее в Эрис и Джаю. Они балансировали над чернотой. Я толкнул Лию одной рукой, а Джаю — другой. Йота толкнула Эрис, и мы повалились на лестничную площадку друг на друга, как клоуны из маленькой машины в цирке. Йота начала смеяться. Я присоединился к нему. Эрис и Джая тоже начали смеяться, хотя Джая еще и плакала. Было довольно много объятий.

Лия уткнулась лицом в спину Радар и протянула ко мне одну руку. Я взял ее и сжал. Она сжала ее в ответ.

— Я хотела бы кое-что узнать, — сказала Йота. — Я хотел бы знать, где, черт возьми, мы находимся и зачем, черт возьми, мы сюда пришли.

Я указал на Лию и пожал плечами. Ее дело, не мое.

2

Площадка была маленькой, и перил не было, но мы смогли встать на ней, что было безопаснее, чем тесниться на платформе шесть на шесть из чистого золота. И эта платформа теперь начала опускаться обратно на пол, оставляя нас застрявшими здесь, наверху.

Лия указала направо от себя. Йота был первым крайним, и он начал пробираться в ту сторону, глядя вниз на черноту обрыва и спускающуюся платформу лифта. Мы последовали за ним, Джая решительно посмотрела на дальнюю сторону шпиля. Мы держались за руки, как кучка бумажных кукол. Вероятно, неразумно, поскольку, если бы кто-то из нас потерял равновесие, мы все могли бы упасть с обрыва, но это нас не остановило.

В конце лестничной площадки была низкая арка. Йота наклонился, отпустил руку Эрис и, пригнувшись, прошел внутрь. Следующей была Радар, затем Джая и Лия. Я прошел последним, бросив последний взгляд вниз на спускающуюся платформу, которая теперь почти скрылась из виду.

По другую сторону арки был еще один изогнутый мостик, а за ним — еще одна пропасть. Мы поднялись почти на вершину центрального шпиля; теперь мы были на вершине того, что справа. Лия прошла во главе нашего маленького шествия, каждый из нас держал ее за талию, когда она проходила. Я мог слышать быстрое дыхание, входящее и выходящее из ее носа. Я задавался вопросом, сколько сил ей потребовалось, чтобы озвучить столько, сколько у нее было, и когда она в последний раз ела. К настоящему времени она, должно быть, действовала на совесть... но тогда это было верно для всех нас.

— Разве ты не рада, что прошла? — прошептал я Джае, когда мы снова начали двигаться, теперь шаркая ногами вокруг вершины этого второго шпиля.

— Заткнись, мой принц, — прошептала она в ответ.

Мостик заканчивался у другой арки на дальней стороне шпиля, на этот раз перекрытой деревянной дверью высотой не более пяти футов. Волшебные слова были не нужны. Лия отодвинула засов наверху и обеими руками подняла двойную задвижку. Не было никаких сомнений, что она бывала здесь раньше. Я мог представить ее и Элдена детьми, коротышками из помета и в значительной степени забытыми, исследующими дворец, который должен был раскинуться на семидесяти или ста акрах, обнаруживающими его древние секреты, бросающими вызов смерти на этой платформе (как они вообще смогли повернуть колесо, которое приводило его в действие?) и Бог знает, сколько еще опасных мест. Удивительно, что они не погибли во время одного из своих путешествий. Следствием этой мысли было то, что для всех нас было бы лучше, если бы Элден умер.

Как только дверь была открыта, мы могли слышать шум ветра снаружи. Его постоянный низкий стон заставил меня вспомнить о звуках, которые издавала Хана, держа на руках тело своей убитой дочери. Площадка за дверью была достаточно большой только для одного человека за раз (или, возможно, подумал я, для двух маленьких любопытных детей, стоящих близко друг к другу).

Лия пошла первой. Я последовал за ней и увидел, что мы находимся на вершине узкого ствола, который, казалось, опускался до самого уровня земли. Слева от нас была стена из каменных блоков. Справа было изогнутое зеленое стекло с этими черными капиллярами, лениво плывущими вверх. Стекло было толстым и темным, но сквозь него проникало достаточно дневного света, чтобы я мог разглядеть путь вниз: узкую лестницу, закручивающуюся в тугую спираль. Там не было перил. Я протянул руку и коснулся стекла пальцами. Результат был поразительным. Эти черные усики собрались в облако и потянулись навстречу моему прикосновению. Я поспешно отдернул руку, и черные нити возобновили свое ленивое хождение.

«Но эти твари видят нас или чувствуют», — подумал я. И они голодны.

— Не прикасайтесь к стеклянной стене, — сказал я остальным. — Я не думаю, что они смогут пробиться, но нет смысла их раздражать.

— Что такое раздражение? — спросила Джая.

— Неважно, только не прикасайся к стеклянной стене.

Лия, теперь на полдюжины ступеней ниже меня, снова сделала этот вращающийся жест, как амп[259], сигнализирующий о хоум-ране[260].

Мы начали наш спуск.

3

Лестница была лучше, чем платформа лифта – менее пугающая, но все равно опасная. Ступени были крутыми, и от постоянного кружения у всех нас (возможно, за исключением Радар) кружилась голова. Смотреть вниз, в центр спирали, было плохой идеей; это усиливало головокружение. После нас с Лией пришли Радар, Йота, затем Джая. Эрис замыкала шествие.

Спустившись примерно на сотню ступенек, мы подошли к еще одной из низких дверей. Лия передала это, но мне было любопытно. Я заглянул в длинную комнату, затхлую и пыльную, заполненную смутными очертаниями, некоторые из которых были накрыты простынями. Мысль о том, что я смотрю на огромный чердак, сначала ошеломила меня, но потом я понял, что такой должен быть в каждом дворце. Они просто не утруждают себя тем, чтобы поместить это в сборники рассказов.

Спустившись дальше – стеклянная стена толще, свет тусклее — мы подошли к другой двери. Я открыл ее и увидел коридор, освещенный несколькими журчащими газовыми рожками. Еще больше рожков не горело. На полу лежал скомканный и пыльный гобелен.

— Лия, подожди.

Она повернулась ко мне и подняла руки ладонями наружу.

— Есть ли еще двери по мере того, как мы спускаемся? Открывающиеся в разных частях дворца? Возможно, жилые помещения?

Она кивнула, затем снова сделала вращательный жест, тот, который говорил, что мы должны двигаться дальше.

— Подождите. Знаете ли вы квартиру, которая освещается электричеством, а не газовым светом? -Что я на самом деле сказал – я думаю – это знаете ли вы о Чемберсе[261]. Но не поэтому она выглядела озадаченной. Она знала об электричестве не больше, чем Джая знала о полураспаде, например, о том, как идет полураспад.

— Волшебные огни, — сказал я.

Это она понимала. Она подняла три пальца, подумала, затем подняла четыре.

— Почему мы останавлись? — спросила Джая. — Я хочу спуститься.

— Попридержи воду, — сказала Йота. — Я знаю, о чем он. Или, по крайней мере, я думаю, что знаю.

Я подумала спросить Лию, установил ли мистер Боудич волшебные фонари и генератор для их питания, но я уже знала. Трусы приносят подарки. Но, основываясь на том, что я видел, он сделал это давным-давно, вероятно, когда он все еще был Адрианом, а не Говардом.

Один из люксов, украшенных электричеством, управляемым рабами, почти наверняка был личными покоями покойных короля и королевы, но это было не то, что меня интересовало.

Лия не просто указала вниз на узкую спираль лестницы; она несколько раз ткнула пальцем. У нее на уме было только две вещи: найти Флайт Киллера прежде, чем он сможет открыть Темный Колодец, и убедиться, что узурпатор не ее брат. Я заботился об этих вещах так же сильно, как и она, но меня заботило и кое-что еще. В конце концов, я побывал в особом аду Дип Малин, как и Йота и две женщины, которые решили пойти с нами.

— Подожди, Лия. Выслушай меня сейчас. Ты помнишь анфиладу комнат, одна из которых была оборудована волшебным освещением, в которой стоял длинный синий бархатный диван? — Она не подала виду, что поняла, но я вспомнил кое-что еще. — Как насчет стола с кафельной поверхностью? На плитках изображен единорог, который выглядит почти так, как будто он танцует. Ты помнишь это?

Ее глаза расширились, и она кивнула.

— Есть ли дверь с этой лестницы, которая открывается в ту часть резиденций?

Она положила руки на бедра – меч на одной, кинжал на другой – и посмотрела на меня с раздражением. Она ткнула пальцем вниз.

Я перешел на местный диалект, который выучил в Малине.

— Нет, нет, миледи. Скажите, можем ли мы войти в эту часть отсюда. Скажи мне!

Она неохотно кивнула.

— Тогда отведи нас туда. У нас еще много дневного света... — На самом деле я мог бы сказать «немного дневного света». «...и есть другие дела, кроме твоих.

— По какому делу? — спросила Джая у меня за спиной.

— Я думаю, что именно там мы найдем Верховного лорда.

— Тогда мы должны пойти туда, — сказала Эрис. — Ему за многое придется ответить.

Чертовски верно, подумал я.

4

Продолжая спуск, мы миновали еще три двери, и я начал думать, что Лия намеревалась обойти уютное гнездышко Келлина. Его наэлектризованное уютное гнездышко. Затем она остановилась у другой двери, открыла ее и испуганно отступила назад. Я поддержал ее одной рукой, а другой вытащил пистолет 45-го калибра мистера Боудича. Прежде чем я успел заглянуть в дверь, Радар поспешила мимо меня, виляя хвостом. Лия приложила ладонь ко лбу, не в знак приветствия, а рассеянным жестом женщины, которая чувствует, что ее неприятности никогда не кончатся.

В коридоре, пригнувшись, как раз за тем местом, где качающаяся дверь опрокинула бы его, был Снаб. Радар увидев его антенны, завилял хвостом. Затем она упала на живот, и Снаб запрыгнул на борт.

Йота зачарованно смотрела через мое плечо.

— Вы ведь бываете повсюду, сэр Снаб, не так ли? Как вы нас нашли?

У меня была идея на этот счет. Клаудия могла слышать шум в своей голове, и, возможно, эта способность была улицей с двусторонним движением. Если так, то Снаб, возможно, отслеживал нас с помощью своего рода телепатического GPS. Это была безумная идея, но что может быть безумнее, чем русалка с подобной способностью? Или солнечные часы, возвращающие молодость?

Что касается того, как Снаб появился здесь, я предполагаю, что Лия была не единственной, кто знал тайные ходы дворца, и сверчок, даже большой, мог попасть туда, куда не мог попасть человек. Это я наблюдал сам, в Дип Малине.

— Почему он здесь? — спросила Эрис. — Чтобы направлять нас?

Если так, то это была напрасная поездка, потому что я знал, где мы находимся, хотя Аарон привел меня другим путем. Тот же широкий коридор с газовыми форсунками, заключенными и причудливые стеклянные трубы. Те же гобелены, те же мраморные статуи, хотя та, что напомнила мне Ктулху, упала на пол и раскололась надвое... что, на мой взгляд, не было большой потерей.

Я положил руки на колени и опустил лицо так, что оно почти коснулось лица Снаба. Оно бесстрашно смотрело на меня со своего места на затылке Радара.

— Почему ты здесь? Ты ждал нас? В чем твое дело?

Клаудия что-то говорила о том, что ей нужно прочистить мозги. Я попытался очистить свои, и, думаю, у меня неплохо получилось, учитывая обстоятельства и нехватку времени, в которых мы работали, но, если Снаб посылал телепатические сообщения, они были не на моей волне.

Однако кое-кто их улавливал.

Джая сказала:

— Принц Чарли, Снаб желает тебе всего наилучшего и надеется на наш успех.

Я не думал, что она все это выдумывает, но предположил, что это может быть исполнением желания. Потом она сказала кое-что, что заставило меня передумать.

Йота выслушал и начал ухмыляться, обнажив значительные дыры в своем стоматологическом наборе.

— Правда? — он сказал. — Меня окунут в дерьмо! (Не то, что он сказал, а то, что я услышал.) — Позволь мне позаботиться об этом, Чарли. Можно мне? В качестве одолжения тому, кто провел в Дип-Малине гораздо больше времени, чем ты?

Я дал ему разрешение. Я бы взял его обратно, если бы мог, и использовал 45-й калибр, но я не знал. Снаб тоже этого не сделал, иначе он наверняка сказал бы Джае. Размышления об этом помогают, но недостаточно. За всю историю мира – всех миров – незнание никогда не исправляло ни одной ошибки.

5

За пьедесталом, где стояла статуя ужаса со щупальцами, в обшивке была дыра приличных размеров, что заставило меня вспомнить неисправную газовую форсунку в Дип-Малине. В пустотах за стеной стонал сквозняк, и оттуда вырывался дурно пахнущий воздух.

— Вот откуда взялся маленький лорд, это так же верно, как то, что из сливок получается масло, -сказала Йота. Он возглавлял нашу процессию, Лия следовала за ним по пятам. Я попытался идти рядом с ней, но она рванулась вперед, даже не взглянув на меня. Радар заняла ее место, Снаб все еще висел у нее на спине. Джая и Эрис замыкали шествие. Мы прошли мимо зеркал в золотых рамах, которые я запомнил, и наконец подошли к двери из красного дерева, которая вела в апартаменты Верховного лорда. Поскольку он был одним из немногих, где было электричество, я предположил, что когда-то эти покои могли принадлежать Луддуму, канцлеру короля Яна, но я никогда не знал наверняка.

Лия вытащила свой кинжал, а я — 45-й калибр, но мы оба остались позади Йоты. Он посмотрел на Джаю и одними губами произнес:

— За дверью?

Она кивнула. Йота постучал своими большими грязными костяшками пальцев.

— Есть кто-нибудь дома? Можем мы войти?

Не дожидаясь ответа, он повернул ручку (золотую, конечно) и врезался плечом в дверь. Он отлетел назад, и сзади послышалось ворчание. Йота потянул ручку на себя, затем снова захлопнул дверь. Еще одно ворчание. В третий раз... в четвертый … ворчание прекратилось... в пятый раз. Радар лаяла. Когда Ай снова потянул дверь на себя, человек, который стоял за ней, вывалился кучей на толстый красный ковер, покрывавший пол фойе. Его лоб, нос и рот были в крови. В одной руке он держал длинный нож. Когда он поднял лицо, чтобы посмотреть на нас, я узнал одного из мужчин из VIP–ложи — того, со шрамом на щеке, который шептался с Петрой. Он поднял нож и взмахнул им, нанеся неглубокий порез на волосатой голени Йоты.

— Нет, нет, ничего подобного, малыш, — сказал Глаз и наступил на запястье мужчины со шрамом, надавливая до тех пор, пока рука мужчины не разжалась и нож не упал на ковер. Я поднял его и засунул за пояс мистера Боудича, напротив кобуры.

Лия опустилась на колени рядом с человеком со шрамом. Он узнал ее и улыбнулся. Из его разбитых губ сочилась кровь.

— Принцесса Лия! Я Джефф. Однажды я наложил повязку на твою руку, когда ты ее порезала – ты помнишь?

Она кивнула.

— А однажды я вытолкнул твою маленькую пони-ловушку из грязевой ямы. Нас было трое, но моя любовь к тебе была сильна, и я старался изо всех сил. Ты это тоже помнишь?

Она снова кивнула.

— Я никогда не хотел быть частью этого, клянусь тебе, принцесса. Ты отпустишь меня в память о старых днях, когда ты была ребенком, а Лилимар был прекрасен?

Она кивнула, что действительно отпустит его, и вонзила свой кинжал по самую рукоять в один из его выпученных глаз.

6

Сегодня в апартаментах не было электричества, но человек со шрамом – Джефф, или, может быть, он произносил это имя по буквам Джефф[262] – наполовину включил газовый свет, чтобы видеть, как делать свою грязную работу. Я предполагаю, что он не ожидал, что нас будет пятеро или что мы узнаем, где он нас подстерегает. Не говоря уже о Снабе, сверчке-бакару[263], сидящем на спине моей собаки.

Эрис нашла маленький латунный рычажок, который регулировал газ, и включила форсунки на полную мощность. Мы нашли Келлина в соседней комнате, лежащим на огромной кровати с балдахином. В комнате было темно. Его руки были сложены на груди. Его волосы были зачесаны назад, и он был одет в тот же красный бархатный смокинг, который был на нем, когда он допрашивал меня. Вокруг него висела слабая голубая дымка. Это выглядело как тени для век на его закрытых веках. Он не пошевелился, когда мы подошли и встали вокруг его украденной кровати. Никогда еще старик не выглядел таким мертвым, и скоро он им станет. Я не знал, есть ли проточная вода в туалетной кабинке, которую я видел слева от комнаты, но там наверняка был насос. Я подумал, что моему старому другу Верховному лорду не помешала бы хорошая ванна.

Джая и Эрис заговорили одновременно. Джая: «В чем загвоздка?» Эрис: «Что это за звук?»

Это была смесь болтовни и писка, перемежаемая быстрым, резким шипением. Когда звук приблизился, Радар начала лаять. Заметил ли я, как побледнел Йота, когда я повернулся в сторону гостиной, чтобы посмотреть, что будет дальше? Я думаю, что да, но я не уверен. Большая часть моего внимания была прикована к дверному проему спальни. Снаб вошел в нее двумя пружинистыми прыжками, затем отскочил в сторону. За этим последовали скрытые обитатели дворцовых стен и темных мест: поток огромных серых крыс. Джая и Эрис завизжали. Лия не могла, но она попятилась к стене, широко раскрыв глаза и подняв руки к шраму у рта.

Я не сомневался, что Снаб вызвал их. В конце концов, это был повелитель мелочей. Хотя большинство крыс были крупнее, чем это было на самом деле.

Я отступил от кровати. Йота споткнулся, и я схватил его. Он учащенно дышал, и я должен был тогда понять, что с ним что-то не так, но я наблюдал за крысами. Они взобрались по свисающим простыням на тело Верховного Лорда. Его глаза распахнулись. Они были почти слишком яркими, чтобы на них можно было смотреть. Аура вокруг него изменилась с бледно-голубой на более глубокий, чистый оттенок. Первая волна крыс была поджарена, когда они вошли в нее. Вонь от готовящегося мяса и горящей шерсти была ужасной, но они не останавливались. Свежие солдаты ползали по телам своих мертвых товарищей, щебеча и кусаясь. Келлин изо всех сил пытался сбросить их с себя. Из кипящей крысиной кучи поднялась рука и начала бить по ним. Одна цеплялась за его большой палец, раскачиваясь взад-вперед, как маятник, ее хвост обвился вокруг его костлявого запястья. Крови не было, потому что Келлину нечего было отдать. Я мог видеть, как синий свет время от времени мигает сквозь крыс, покрывающих его. Он закричал, и крыса размером со взрослого кота оторвала ему верхнюю губу, обнажив скрежещущие зубы. А крысы все прибывали, врываясь в дверь спальни и взбираясь по кровати, пока Верховный лорд не оказался погребен под живым, кусачим одеялом из меха, хвостов и зубов.

Рядом со мной раздался глухой удар, когда Йота рухнул в углу комнаты, напротив того места, где съежились три женщины и залаял Радар. Лия обеими руками держала Радар за холку. Белая пена выступила из уголков рта Йоты и стекала по его подбородку. Он посмотрел на меня и попытался улыбнуться.

— Пои...

На мгновение мне показалось, что он говорит о гавайском деликатесе. Тогда я понял слово, которое он не смог закончить.

Раздался приглушенный взрыв и вспышка света. Крысы – некоторые в огне, некоторые только тлеющие – разлетелись во все стороны. Одна попала мне в грудь и сползла по моей изодранной рубашке, оставляя за собой след из кишок. Женщины, которые могли говорить, снова закричали. Я услышал, как крылья Снаба начали издавать тот характерный крикетный звук. Крысы сразу повиновались, изменив направление и потекли обратно тем путем, которым пришли, оставляя за собой сотни тел. Кровать Келлина была завалена кишками и пропитана крысиной кровью. Сам Келлин был разобранным скелетом под ухмыляющимся черепом, криво лежащим на шелковой подушке.

Я попытался поднять Йоту, но он был слишком тяжел для меня.

— Эрис! — крикнул я. — Глаз отравлен! Помогите мне! Это плохо!

Она пробиралась сквозь уменьшающийся поток крыс, прыгая и вскрикивая, когда они пробегали по ее ногам... но ни одна из них не укусила ни ее, ни кого-либо из нас. Лия последовала за ним. Джая задержалась, потом подошла тоже.

Я взял Йота под мышками. Эрис взяла одну ногу, Лия — другую. Мы несли его, стараясь не споткнуться о последних нескольких крыс, включая одну, у которой не было задних ног, но которая все еще храбро тащилась за своими собратьями.

— Извини, — сказала Йота. Его голос был гортанным, исходящим из горла, которое быстро закрывалось. Полетела пена. — Извини, хотел довести дело до конца...

— Заткнись и побереги дыхание.

Мы уложили его на длинный синий диван. Он начал кашлять, выплевывая еще больше пены в лицо Лии, когда она опустилась на колени, чтобы убрать волосы с его вспотевшего лба. Джая схватила салфетку или что-то в этом роде со стола единорога и вытерла часть лица. Лия, казалось, ничего не заметила. Ее глаза были прикованы к Йоте. То, что я увидел в ее глазах, было добротой, жалостью и милосердием.

Он попытался улыбнуться ей, потом посмотрел на меня.

— Это было на лезвии его ножа. Старый... трюк.

Я кивнул, думая о том, как небрежно я засунул этот нож за пояс кончо. Если бы я даже порезался, Эй был бы не единственным, у кого пошла бы пена изо рта.

Он оглянулся на Лию. Он очень медленно поднял руку, как будто она весила сто фунтов, и коснулся тыльной стороной ладони своего лба.

— Моя... Королева. Когда придет время... исполни свой долг. — Его рука опустилась.

Итак, Йота, которого я впервые увидел цепляющимся за прутья своей камеры, как обезьяна, скончался. После всего, через что он прошел, и каким бы большим человеком он ни был, ему хватило всего лишь одного крошечного пореза на голени, чтобы умереть.

Его глаза были открыты. Лия закрыла их, наклонилась и прижала шрам у рта к одной заросшей щетиной щеке. Это было лучшее, что она могла сделать для поцелуя. Затем она встала и указала на дверь. Мы последовали за ним, обходя трупы нескольких крыс, которые умерли по пути к выходу. Она остановилась, прежде чем выйти в коридор, оглянулась и прижала руки к горлу.

Йота заговорил в последний раз, как говорил Фалада, и Снаб.

— Королева Эмписа выполнит свой долг. В этом я клянусь.

Глава тридцатая

Еще одна остановка. Подземелье. Решительный. Невозможные Звезды. Темный Колодец. Гогмагог. Укус.

1

Мы прошли по следу мертвых и раненых крыс к дыре в обшивке; Эрис помогла одному трехногому громиле забраться внутрь, затем поморщилась и вытерла руки о рубашку (что вряд ли принесло бы много пользы, поскольку она была вся в грязи и крови). Мы подошли к двери, ведущей на винтовую лестницу, которая, как я предположил, могла быть чем-то вроде запасного выхода для членов королевской семьи на случай пожара. Я похлопал Лию по плечу.

— Еще одна остановка, прежде чем мы отправимся за Флайт Киллером», — сказал я. — На уровне Дип Малин и камеры пыток. Покажешь, где это?

Она не протестовала, только устало кивнула. На ее щеке все еще виднелась кровавая пена. Я протянул руку, чтобы вытереть ее, и на этот раз она не отпрянула.

— Спасибо тебе. Там может быть кто—то, кто помог нам...

Она отвернулась прежде, чем я успел закончить. За пределами дворца Вуди, Клаудия и их последователи – к настоящему времени они могли бы вырасти до размеров настоящей армии – вероятно, вошли в город. Если бы здесь была казарма, где спали ночные солдаты, серые могли бы убивать их даже сейчас, и ура этому, но здесь время быстротечно, и не было волшебных солнечных часов, чтобы повернуть его вспять.

Мы спускались по лестнице – вниз и вниз, круг за кругом. Никто из нас не произнес ни слова. Смерть Йоты легла на нас тяжким грузом. Даже Радар почувствовала это. Она не могла оставаться рядом со мной, лестница, по которой мы спускались, была слишком узкой, но она шла, касаясь носом моей икры, опустив уши и опустив хвост. Воздух становился все холоднее. Вода сочилась из лишайника, растущего на каменных блоках, которые были положены здесь сотни лет назад. Нет, подумал я, гораздо раньше. Может быть, тысячи.

Потом я почувствовал какой-то запах, очень слабый.

— Высокие боги, — сказала Эрис и рассмеялась безрадостным смехом. — Колесо поворачивается, и вот мы здесь, вернулись туда, откуда пришли.

По пути вниз мы миновали еще несколько дверей, некоторые большие, некоторые поменьше. Лия остановилась у маленькой, указала, затем спустилась еще на несколько ступенек, чтобы дать мне место. Я подергал дверь. Она открылась. Мне пришлось согнуться почти вдвое, чтобы пройти. Я очутился на другой кухне, которая была чуть больше чулана по сравнению с той, мимо которой мы проходили по пути сюда. Здесь была только одна плита, без духовки, и длинный низкий гриль, вероятно, работающий на газе, но сейчас выключенный. На нем лежал ряд сосисок, подгоревших до черноты.

Джая издала звук, нечто среднее между кашлем и рвотой. Я полагаю, она обо всех наших завтраках и обедах здесь, особенно о тех, что были перед «игровым временем» и первым раундом «Ярмарки». Я читал о ПТСР{! Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — тяжёлое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику человека. Травматичность события тесно связана с ощущением собственной беспомощности из-за невозможности эффективно действовать в опасной ситуации.!], но читать о чем-то и понимать это — очень разные вещи.

На полке рядом с грилем стояла жестяная кружка, похожая на те, что были у нас в камерах, только у этой не было отверстия на дне, к которому нужно было прикладывать палец. Она была наполнен серными спичками, похожими на те, что дал мне Перси. Я схватил ее, и поскольку у меня не было карманов, я переложил 45-й калибр на пояс кончо и сунул жестяную кружку со спичками в кобуру.

Лия подвела нас к двери, выглянула наружу, затем жестом пригласила нас следовать за ней, крутя пальцами, как и раньше – быстро, быстро. Я задавался вопросом, сколько времени прошло. Конечно, все еще был день, но какое это имело бы значение, если бы Белла и Арабелла целовались на другом конце света? Я догадывался, что Флайт Киллер уже был у Темного Колодца. Ожидая, когда он откроется, чтобы он мог попытаться заключить еще одну сделку с существом, которое там жило, либо не замечая ужасных событий, которые могут произойти, либо не заботясь об этом. Я думал, что последнее более вероятно. Элден из Галлиена, Элден Флайт Киллер, дряблый, жадный, зеленолицый гоблин, ожидающий, чтобы призвать что-то из другого мира в этот... а затем, возможно, и в мой. Я подумывал о том, чтобы сказать Лии забыть о том, чтобы отвести нас в камеру пыток. Перси – Персиваля – могло даже не быть там, или он мог быть мертв. Конечно, остановить Флайт Киллера было важнее.

Эрис коснулась моего плеча.

— Принц Чарли... Ты уверен в этом? Разумно ли это?

Да, это было неразумно. Вот только без Персиваля – человека с болезнью грея[264], настолько развившейся в нем, что он едва мог говорить, – никого из нас здесь бы не было.

— Мы уходим, — коротко сказал я.

Эрис прикоснулась ладонью ко лбу и больше ничего не сказала.

2

Я узнал проход, где Лия ждала нас, переминаясь с ноги на ногу, сжимая и разжимая рукоять своего меча. Справа от вспомогательной кухни был путь в подземелье. Слева, и недалеко, находилась камера пыток.

Я побежал, оставив остальных позади. За исключением Радар, которая скакала рядом со мной, высунув язык из уголка рта. Это было дальше, чем я помнил. Когда я добрался до открытой двери камеры, я остановился достаточно долго, чтобы подумать, о чем–то, что было не совсем молитвой — просто, пожалуйста, пожалуйста. Потом я вошел внутрь.

Сначала я подумал, что она пуста... если, конечно, Персиваль не был заключен в «Железную деву». Но если бы это было так, то наверняка сочилась бы кровь, а ее не было. Затем куча тряпья в дальнем углу зашевелилась. Он поднял голову, увидел меня и попытался улыбнуться тем, что осталось от его рта.

— Перси! — крикнул я и подбежал к нему. — Персиваль!

Он изо всех сил пытался отдать мне честь.

— Нет, нет, это я должен приветствовать тебя. Ты можешь стоять?

С моей помощью он смог подняться на ноги. Я подумала, что он обернул одну из своих рук грязным куском блузки, который был на нем, но когда я присмотрелась к нему повнимательнее, то увидела, что вместо этого она была обернута вокруг его запястья и туго завязана, чтобы остановить кровотечение. Я мог видеть темное, покрытое коркой пятно на камнях там, где он лежал. Его рука исчезла. Какой-то ублюдок отрубил ее.

Подошли остальные. Джая и Эрис стояли в дверях, но вошла Лия. Персиваль увидел ее и поднес оставшуюся руку ко лбу. Он начал плакать.

— Хинче. — Это было самое близкое, что он мог найти к принцессе.

Он попытался встать на колени и упал бы, если бы я не поддержал его. Он был грязным, окровавленным и изуродованным, но Лия обвила руками его шею и прижала к себе. Я любил бы ее за это, если не было бы ничего другого.

— Ты можешь идти? – спросил я его. — Если ты будешь делать это не спеша и отдыхать, если устанешь, сможешь? Потому что мы торопимся. Очень торопимся.

Он кивнул.

— И ты найдешь выход?

Он снова кивнул.

— Джая! — Я сказал. – Здесь ты расстанешься с нами. Проводишь Персиваля. Пойдешь с ним, давай ему отдохнуть, сколько ему нужно.

— Но я хочу…

— Мне все равно, чего ты хочешь, это то, что мне нужно от тебя. Вытащи его из этой... этой ямы. К этому времени будут и другие. — Лучше бы так и было, подумал я. — Отведите его к Клаудии или Вуди и окажите ему медицинскую помощь. — Медицинская помощь — это не то, что я сказал, но Джая кивнула.

Я обняла Персиваля, как это сделала Лия.

— Спасибо тебе, мой друг. Все будет хорошо, они тебе обязательно помогут.

Может быть, с бабочками, сидящими на твоих вытянутых руках, подумал я и направился к двери. Лия уже была там и ждала.

Джая обняла его одной рукой.

— Я буду с тобой на каждом шагу, Перси. Только веди меня.

— Черт возьми! — сказал Персиваль, и я повернулся обратно. Он прилагал все усилия, чтобы говорить четко. — Х'лайт Иллер! — Он указал на дверь. — Ор овверс! Зуд! Хи, чешется! — Теперь он указал на Лию. — Он течет по-прежнему! — Теперь он указал вверх. — Элла и Араэлла! Ун! Ун!

Я посмотрел на Лию.

— Ты поняла его?

Она кивнула. Ее лицо было мертвенно-бледным. Рана, через которую она принимала пищу, выделялась, как родимое пятно.

Я повернулся к Эрис.

— А ты?

— Флайт Радар, — сказала она. — Еще четверо. И эта сука. Или, может быть, это была ведьма. В любом случае, я думаю, он, должно быть, имеет в виду Петру, сучку с родинкой на лице, которая была рядом с ними в ложе. Он сказал, что принцесса знает дорогу. И кое-что о Белле и Арабелле.

— Они скоро поцелуются, — сказала Джая, и Персиваль кивнул.

— Позаботься о нем, Джая. Уведите его отсюда.

— Я так и сделаю, если он действительно знает дорогу. И постарайся, чтобы я тебя снова увидела. Всех вас. — Она наклонилась и быстро погладила Радар по голове на прощание.

3

Лия отвела нас с винтовой лестницы к другому коридору. Она остановилась у двери, открыла ее, покачала головой и пошла дальше.

— Она действительно знает, куда идет? — прошептала Эрис.

— Я так думаю.

-Ты на это надеешься.

— Прошло много времени с тех пор, как она была здесь.

Мы подошли к еще одной двери. Нет. Потом еще одна. Лия заглянула в эту комнату и поманила меня пальцем. Было темно. Она указала на коробок со спичками, который я взяла с кухни. Я попытался поцарапать один из них о зад своих штанов — классный трюк, который я видел у какого-то старого ковбоя в фильме TCM. Когда это не сработало, я зажег ее о грубый камень рядом с дверью и поднял вверх. Комната была обшита деревянными панелями, а не облицована камнем, и заполнена одеждой: униформой, белыми поварскими халатами, комбинезонами и шерстяными рубашками. Груда изъеденных молью коричневых платьев лежала под рядом деревянных дюбелей[265]. В углу стояла коробка с белыми перчатками, пожелтевшими от времени.

Лия уже пересекала комнату, Радар следовала за ней, но оглядывалась на меня. Я зажег еще одну спичку и последовал за ними. Лия встала на цыпочки, ухватилась за два дюбеля и потянула. Ничего не произошло. Она отступила назад и указала на меня.

Я передал коробок со спичками Эрис, схватил дюбели и дернул. Ничего не произошло, но я почувствовал некоторую отдачу. Я потянул сильнее, и вся стена качнулась наружу, принеся с собой порыв спертого воздуха. Скрытые петли завизжали. Эрис зажгла еще одну спичку, и я увидела паутину, не целую, а свисающую серыми клочьями. Добавленный к куче платьев, снятых с крючков, посыл был ясен: кто-то прошел через эту дверь до нас. Я зажег еще одну спичку и наклонился. В пыли виднелись пересекающиеся следы. Если бы я был блестящим детективом, как Шерлок Холмс, я, возможно, смог бы вычислить, сколько человек прошло через эту потайную дверь, может быть, даже насколько они опередили нас, но я не был Шерлоком. Я действительно подумал, что они, возможно, несли что-то тяжелое, судя по тому, как были размыты следы. Как будто они шаркали, а не шли. Я подумал о причудливом паланкине Флайт Киллера.

Еще несколько ступенек вели вниз, изгибаясь влево. Еще больше следов в пыли. Далеко внизу был тусклый свет, но не от газовых рожков. Он был зеленоватым. Мне это не очень понравилось. Еще меньше мне понравился голос, который шептал из воздуха передо мной.

— Твой отец умирает в собственной грязи, — говорилось он.

Эрис резко вдохнула.

— Голоса вернулись.

— Не слушай, — сказал я.

— Почему бы тебе не сказать мне не дышать, принц Чарли?

Лия поманила нас. Мы начали спускаться по лестнице. Радар тревожно заскулила, и я предположил, что она тоже может слышать голоса.

4

Мы спустились вниз. Зеленый свет становился все сильнее. Он исходил от стен. Сочится со стен. Голоса тоже становились сильнее. Они говорили неприятные вещи. Много о моих мрачных подвигах с Берти Бердом. Эрис плакала позади меня, очень тихо, и однажды она пробормотала: «Ты не прекратишь? Я никогда этого не хотела. Не мог бы ты, пожалуйста заткнуться?»

Я почти пожалел, что не могу снова встретиться с Ханой или Красной Молли. Они были ужасны, но в них была суть. Вы могли бы нанести им удар.

Если Лия и слышала голоса, она не подала виду. Она спускалась по лестнице ровным шагом, с прямой спиной, ее стянутые сзади волосы касались лопаток. Я ненавидел ее упрямый отказ признать, что Флайт Киллер был ее братом – разве мы не слышали, как его дружки выкрикивали его имя во время «Первой ярмарки»? – но мне понравилась ее смелость.

Я любил ее.

К тому времени, когда ступени закончились аркой, заросшей мхом и разорванной паутиной, мы должны были быть по меньшей мере на пятьсот футов глубже, чем Дип Малин. Может быть, больше. Голоса стихли. На смену им пришло мрачное гудение, которое, казалось, исходило либо от влажных каменных стен, либо от зеленого света, который теперь был намного ярче. Это был живой свет, и этот жужжащий звук был его голосом. Мы приближались к какой-то великой силе, и если я когда-либо сомневался в существовании зла как реальной силы, чего-то отдельного от того, что жило в сердцах и умах смертных мужчин и женщин, то сейчас я этого не делал. Мы были только на краю того, что порождало эту силу, но с каждым шагом приближались к ней.

Я протянул руку, чтобы коснуться плеча Лии. Она дернулась, затем расслабилась, когда поняла, что это был всего лишь я. Ее глаза были широкими и темными. Глядя ей в лицо, а не на ее решительную спину, я понял, что она была так же напугана, как и мы. Может быть, больше, потому что она знала больше.

— Ты пришла сюда? — прошептал я. Вы сюда приходили с Элденом детьми?

Она кивнула. Она протянула руку и схватила разреженный воздух.

— Вы держались за руки».

Она кивнула. Да.

Я мог видеть их, держащихся за руки, бегающих повсюду... Но нет, это было неправильно, они бы вообще не бежали. Лия могла бегать, но у Элдена были раздробленные ноги. Она шла бы с ним, даже если бы хотела убежать вперед к следующему событию, следующему сюрпризу, следующему тайному месту, потому что она любила его.

— У него была трость? — спросил я.

Она подняла руку и показала мне букву V. Итак, две трости.

Везде вместе, за исключением одного места. Вуди сказал, что Лия никогда не любила книги. Из них двоих читателем был Элден.

— Он знал о потайной двери в комнате, где хранилась одежда, не так ли? Он читал об этом в библиотеке. Вероятно, он знал и о других местах тоже.

Да.

Старые книги. Возможно, запрещенные книги вроде «Некрономикона», выдуманного, о котором любил писать Лавкрафт. Я мог представить Элдена, корпящего над точно такой книгой, уродливого мальчика с косолапыми ногами, мальчика с шишками на лице и горбом на спине, того, о ком забывали, за исключением тех случаев, когда нужно было разыграть жестокий розыгрыш (я знал все об этом, у нас с Берти были свои жестокие розыгрыши во время моего темного периода), которого игнорировали все, кроме его младшей сестры. Почему бы ему не быть проигнорированным, когда его красивый старший брат в конце концов займет трон? И к тому времени, когда Роберт вознесся, болезненно хромающий Элден, книжный червь Элден, вероятно, все равно был бы мертв. Такие, как он, долго не жили. Они были хилыми, постоянно кашляли, подхватывали лихорадку и умерали.

Элден читал старые пыльные книги, либо с высоких полок, либо из запертого шкафа, который он вскрывал. Может быть, сначала просто искал силу, чтобы использовать ее против своего хулиганистого брата и острых на язык сестер. Мысли о мести придут позже.

— Это была не твоя идея прийти сюда, не так ли? В другие части замка, может быть, но не сюда.

Да.

— Тебе здесь не понравилось, не так ли? Секретные комнаты и подъемная платформа — это было хорошо, весело, но здесь было плохо, и ты это знала. Не так ли?

Ее глаза были темными и встревоженными. Она не подала никакого знака, ни да, ни нет... Но ее глаза были влажными.

— Элден, однако – он был очарован этим местом. Не так ли?

Лия только повернулась и снова пошла, делая этот вращающийся жест «давай» одной рукой. Спина прямая.

Решительная.

5

Радар немного опередила нас, и теперь она обнюхивала что–то на полу коридора — клочок зеленого шелка. Я поднял его, посмотрел на него, сунул в кобуру вместе со спичечным коробком и забыл об этом.

Путь был широким и высоким, больше похожим на туннель, чем на проход. Мы подошли к месту, где туннель разделялся на три прохода, каждое отверстие освещалось пульсирующим зеленым светом. Над каждым входом был вырезан краеугольный камень в форме того, что я в последний раз видел в двух частях на полу жилого крыла: похожее на кальмара существо с гнездом щупалец, скрывающих ужас его лица. Монархи были благословением; эта штука была богохульством.

Вот еще одна сказка, подумал я, которая предназначалась для взрослых, а не для детей. Ни большого злого волка, ни великана, ни Румпельштильцхена. Это версия Ктулху над этими арками, и это то, что такое Гогмагог? Верховный жрец Старших Богов, видящий свои зловещие сны в руинах Р'лайеха[266]? Это то, о чем Элден хочет попросить еще об одном одолжении?

Лия остановилась, направилась к левому проходу, остановилась, направилась к центральному проходу и снова заколебалась. Она смотрела вперед. Я смотрел вниз, на пол, где я мог видеть следы в пыли, ведущие в правое отверстие. Это был путь, которым ушли Флайт Киллер и его окружение, но я подождал, чтобы посмотреть, вспомнит ли она. Она это сделала. Она вошла в правый проход и пошла по нему. Мы последовали за ней. Запах – зловоние, запах мефистофеля -теперь усилился, гул стал не громче, но всепроникающим. Дряблые, бесформенные грибы, белые, как пальцы мертвеца, росли из трещин в стенах. Они поворачивались, чтобы посмотреть, как мы проходим. Сначала я подумал, что это было мое воображение. Это было не так.

— Это ужасно, — сказала Эрис. Ее голос был низким и безутешным. — Я думала, что Малин была плохой... и поле, на котором нам пришлось сражаться... но они были ничем по сравнению с этим.

И на это нечего было сказать, потому что она была права.

Мы шли все дальше и дальше, путь всегда шел вниз. Запах стал еще хуже, а гул становился все громче. Дело было уже не только в стенах. Я чувствовал его в центре своего мозга, где, казалось, это был не звук, а черный свет. Я понятия не имел, где мы находимся в верхнем мире, но, несомненно, мы вышли за пределы территории дворца. Далеко за его пределами. Следы истончились и исчезли. Так глубоко вниз не опускалась пыль, и не было свисающей паутины. Даже пауки покинули это богом забытое место.

Стены менялись. Местами камни были заменены большими темно-зелеными блоками стекла. В их глубинах клубились и копошились толстые черные усики. Один бросился на нас, и его обезглавленная передняя часть раскрылась, превратившись в рот. Эрис слабо вскрикнула. Радар теперь шла так близко от меня, что моя нога касалась ее бока при каждом шаге.

Наконец мы оказались в большой сводчатой комнате из темно-зеленого стекла. Черные усики были повсюду на стенах, появляясь и исчезая в странных резных формах, которые менялись, когда вы смотрели на них. Они изгибались и извивались, создавая формы... лица …

— Не смотри на эти штуки, — сказал я Эрис. Я предположил, что Лия уже знала; если бы она помнила, как сюда добраться, она наверняка запомнила бы эти странные, меняющиеся формы. — Я думаю, они тебя загипнотизируют.

Лия стояла в центре этого ужасного нефа, озираясь вокруг в замешательстве. Он был окружен проходами, каждый из которых пульсировал зеленым светом. Их должно было быть по меньшей мере дюжина.

— Я не думаю, что смогу, — сказала Эрис. Ее голос был дрожащим шепотом. — Чарли, прости, но я не думаю, что смогу.

— Ты не обязана. — Звук моего голоса был ровным и странным, я думаю, из-за гудения. Это звучало как голос Чарли Рида, который соглашался со всеми грязными трюками, придуманными Птичьим Человеком... а затем добавлял что-то свое. — Возвращайся, если сможешь найти дорогу. Оставайся здесь и жди нас, если не можешь.

Лия сделала полный круг, делая это медленно и просматривая каждый вход по очереди. Затем она посмотрела на меня, подняла руки и покачала головой.

Я не знаю.

— Это последнее место, где ты была? Элден пошел дальше без тебя.

Да.

— Но в конце концов он вернулся.

Да.

Я подумал о ней, ожидающей здесь, в этой странной зеленой комнате со странной резьбой и черными существами, танцующими на стенах. Маленькая девочка держится уверенно – держится решительно — несмотря на этот коварный гул. Ждет здесь один.

— Ты приходила с ним несколько раз?

Да. Затем указал вверх, чего я не понял.

— О приходил и без тебя?

Долгая пауза... Затем: «Да».

— И однажды, когда он не вернулся.

Да.

— Ты ведь не пошла за ним, не так ли? Может быть, сюда, но не дальше. Ты не посмела.

Она закрыла лицо руками. Этого было достаточно для ответа.

— Я ухожу, — выпалила Эрис. — Прости, Чарли, но я … Я не могу.

Она сбежала. Радар пошла за ней ко входу, из которого мы вышли, и если бы она пошла с Эрис, я бы не позвал ее обратно. Гул теперь проникал в мои кости. У меня было сильное предчувствие, что ни принцесса Лия, ни я никогда больше не увидим внешний мир.

Радар вернулся ко мне. Я опустился на колени и обнял ее, стараясь утешить, насколько мог.

— Ты предположила, что твой брат мертв.

Да. Затем она схватилась за горло, и перед ней возникли гортанные слова. «Мертв. Да»

Я, которым я стал – все еще становился – был старше и мудрее, чем старшеклассник, появившийся на том маковом поле. Этот Чарли – принц Чарли – понимал, что Лия должна была в это поверить. Иначе вина за то, что я не попытался спасти его, была бы слишком велика, чтобы ее вынести.

Но я думаю, что к тому времени она уже знала лучше.

6

Пол был из полированного зеленого стекла, которое, казалось, уходило в бесконечную глубину. Черные твари копошились под нами, и не было никаких сомнений в том, что они были голодны. Здесь нет пыли и ни единого следа. Если следы и оставались, то кто-то из окружения Флайт Киллера стер их на всякий случай, если кто–то — например, мы – попытались бы последовать за ними. Поскольку Лия не могла вспомнить, не было никакого способа узнать, какой из двенадцати проходов они выбрали.

Куда направиться дальше?

Я вспомнил женщину с меткой увядшей красоты возле рта, кричавшую: «На колени, старая кровь!» На колени, старая кровь! Ее звали Петра, и на ней было зеленое шелковое платье.

Я поднял найденный обрывок и протянул его Радар, которая понюхала его без особого интереса – гул и черные очертания в стеклянных блоках тоже действовали на нее. Но она была тем, что у меня было. Что у нас было.

— Который из них? — сказал я и указал на туннели. Она не пошевелилась, только посмотрела на меня, и я понял, что ужасная атмосфера этого места сделала меня глупым. Были команды, которые она понимала, но эта не входил в их число. Я снова поднес обрывок платья к ее носу.

— Найди, Радар, найди!

На этот раз она опустила нос к полу. Одна из этих черных фигур, казалось, прыгнула на нее, и она отпрянула, но потом снова опустила нос – моя хорошая собака, моя храбрая собака. Она направилась к одному из туннелей, вернулась назад и направилась к следующему справа. Затем она повернулась ко мне и залаяла.

Лия не колебалась. Она бросилась в туннель. Я последовал за ней. Зеленый стеклянный пол в этом проходе наклонялся вниз более круто. Если бы уклон был еще немного более крутым, я думаю, мы бы потеряли опору. Лия быстро удалялась. Она была быстроногой; я был галутом, которому можно было позволить играть только на первой базе.

— Лия, подожди!

Но она этого не сделала. Я бежал так быстро, как только позволял наклонный пол. Радар, расположенный ниже к земле и с четырьмя ногами вместо двух, работал лучше. Гул начал затихать, как будто где-то чья-то рука уменьшала громкость на гигантском усилителе. Это было облегчением. Зеленое свечение стен тоже померкло. На смену ему пришел более слабый свет, который немного прояснился, когда мы подошли к началу прохода.

В то, что я там увидел, даже после всего, что я пережил, было почти невозможно поверить. Разум восстал против того, что сообщали глаза. Помещение со множеством переходов было огромным, но эта подземная камера была намного больше. И как это могло быть помещением, когда надо мной было ночное небо, усеянное пульсирующими желтоватыми звездами? Вот откуда исходил свет.

Этого не может быть, подумал я, потом понял, что да, это возможно. Разве я уже не вышел в другой мир, спустившись по другой лестнице? Я вышел в мир Эмписа. Теперь здесь был третий.

Еще несколько лестниц окружали колоссальную шахту, вырубленную в твердой скале. Лия спускалась по ним, бежала изо всех сил. Внизу, на глубине пятисот или более футов, я мог видеть паланкин Флайт Киллера с задернутыми пурпурными занавесками с золотой нитью. Четверо мужчин, которые несли его, прижались к изогнутой стене и смотрели на эти чужие звезды. Они должны были быть сильными людьми, чтобы пронести «Флайт Киллер» весь этот путь, и храбрыми, но с того места, где я стоял с Радар рядом, они выглядели маленькими и напуганными.

В центре каменного пола находилась огромный башенный кран высотой около ста ярдов. Он мало чем отличался от тех, что я видел на строительных площадках в моем родном городе, но этот, похоже, был построен из дерева и странно напоминала виселицу. Соединенная мачта и поддерживающая стрела образовывали идеальный треугольник. Грузовой крюк был прикреплен не к крышке колодца, как я себе воображал, когда представлял Темный Колодец, а к гигантскому откидному люку, который пульсировал болезненным зеленым светом.

Рядом с ним в своем пурпурном одеянии, похожем на кафтан, с нелепо сдвинутой набок золотой короной Галлиенса на растрепанных белых волосах стоял Флайт Радар.

— Лия! – закричал я. – Подожди!

Она не подала виду, что слышит, – возможно, она была такой же глухой, как Клаудия. Вниз по последнему кругу лестницы она сбежала под тусклым светом кошмарных звезд, сияющих из другой вселенной. Я побежал за ней, на ходу вытаскивая револьвер мистера Боудича.

7

Мужчины, которые несли паланкин, начали подниматься по лестнице ей навстречу. Она встала, расставив ноги в боевой стойке, и вытащила свой меч. Радар истерически лаяла, либо в ужасе от этого ужасного места, которое, я был уверен, мы никогда не покинем, либо потому, что она понимала, что мужчины угрожают Лии. Может быть, и то, и другое. Флайт Киллер посмотрел вверх, и корона упала с его головы. Он поднял ее, но то, что появилось из-под пурпурной мантии, не было рукой. Я не видел, что это было (или не хотел видеть), и в тот момент мне было все равно. Я должен был добраться до Лии, если бы мог, но я уже понимал, что не успею спасти ее от носильщиков Флайт Киллера. Они были слишком близко, расстояние для револьвера было слишком велико, и она стояла на пути.

Она уперла рукоять меча себе в живот. Я услышал, как тот, кто шел впереди, что-то крикнул. Он размахивал руками, поднимаясь, остальные трое следовали за ним. Я услышал «Нах, нах!», но не все остальные. Ей не нужно было бить его, в панике он бросился на ее меч, не останавливаясь. Лезвие вошло по самую рукоять и вышло со спины в брызгах крови. Он наклонился к обрыву. Она попыталась выдернуть свой меч, но он не поддавался. Ее выбор был прост и суров: отпустить и жить или держать и последовать за мужчиной за борт. Она отпустила его. Пронзенный человек упал в сотне или более футов от того места, где Лия проткнула его, и рухнул недалеко от паланкина, который он помогал нести. Ему могли пообещать золото, или женщин, поместье в сельской местности, или все сразу. То, что он получил, было смертью.

Остальные трое вышли вперед. Я побежал быстрее, не обращая внимания на вполне реальную возможность споткнуться – возможно, о мою собаку – и свалиться в пропасть. Я видел, что все равно не успею вовремя. Они добрались бы до нее первыми, и теперь у нее был только кинжал, чтобы защититься. Она вытащила его и прижалась спиной к стене, готовая сражаться не на жизнь, а на смерть.

Только не было ни драки, ни смерти. Даже человек, которого она убила, вероятно, не собирался вступать с ней в бой «– Нет, нет» — вот что он кричал перед тем, как его пронзили насквозь. С этих парней было достаточно. Все, чего они хотели, — это убраться ко всем чертям. Они пробежали мимо нее, даже не взглянув.

— Вернитесь! — Элден плакал. — Возвращайтесь, вы, трусы! Твой король приказывает тебе!

Они не обращали на это внимания, перепрыгивая через две-три каменные ступеньки за раз. Я схватил Радар за холку и крепко прижал ее к себе. Первые двое носильщиков паланкина пробежали мимо нас, но третий наткнулся на Радар, с которой было достаточно. Она наклонила голову вперед и глубоко впилась зубами в его бедро. Он замахал руками, пытаясь восстановить равновесие, затем упал в шахту, его последний затихающий крик оборвался, когда он ударился о дно.

Я снова двинулся вперед и вниз. Лия не пошевелилась. Она вглядывалась в гротескную фигуру в развевающемся пурпурном одеянии, пытаясь разглядеть его черты в тусклом свете звезд, сияющих в этой безумной бездне над нашими головами. Я почти добрался до нее, когда свет начал разгораться ярче. Но не со звезд. Гул вернулся, только теперь он был глубже, не мммммммм, а ААААААА, звук какого-то инопланетного существа, колоссального и непостижимого, почуявшего еду, которая, как он знает, будет вкусной.

Я поднял глаза. Лия подняла глаза. Радар подняла глаза. То, что мы увидели, выплывая из этого темного звездного неба, было ужасно, но настоящий ужас заключался в следующем: это было также прекрасно.

Если мое чувство времени не было полностью сбито, где-то над нами все еще был дневной свет. Белла и Арабелла должны были находиться на дальней стороне мира, частью которого был Эмпис, но здесь эти две луны были точно такими же, проецируемыми из черной пустоты, которой не было никакого дела до существования, омывая эту адскую дыру своим бледным и жутким светом.

Большее приближалось к меньшему, и оно не собиралось проходить ни сзади, ни спереди. После того, как высшие боги знали, сколько тысяч лет прошло, две луны – эти и настоящие, расположенные где–то за изгибом планеты, — оказались на пути столкновения.

Они сошлись в беззвучном грохоте (тогда это действительно была проекция) и сопровождались яркой вспышкой света. Осколки разлетелись во все стороны, заполняя темное небо, как разбитые куски светящейся посуды. Этот бесцветный рев – ААААААААА – стал еще громче. Оглушительный. Стрела башенного крана начала подниматься, сужая треугольник между ней и опорной мачтой. Не было слышно шума машин, но я бы все равно его не услышал.

Яростный свет распадающихся лун заслонил звезды и залил пол внизу сиянием. Люк над Темным колодцем начал подниматься, подтягиваемый крюком буровой вышки. Гротескное существо в пурпурной мантии тоже смотрело вверх, и когда Лия посмотрела вниз, их глаза встретились. Его глаза были глубоко в провисших впадинах зеленоватой плоти; ее глаза были широкими и голубыми.

Несмотря на все годы и все перемены, она узнала его. Ее смятение и ужас были очевидны. Я попытался удержать ее, но она вырвалась судорожным рывком, который чуть не отправил ее за край. И я был в шоке, ошеломлен тем, что увидел – столкновением двух лун в небе, которого не должно было быть. Осколки расползались и начинали тускнеть.

Полумесяц тьмы появился на краю люка Темного Колодца и быстро расширился в черную ухмылку. Этот долгий, хриплый крик удовлетворения становился все громче. Флайт Киллер, спотыкаясь, направился к колодцу. Его пурпурная мантия поднялась в нескольких разных направлениях. На мгновение эта ужасная дряблая голова была скрыта, а затем мантия упала набок и легла на каменный пол. Мужчина под ним был только наполовину мужчиной, как Эльза была только наполовину женщиной. Его ноги были заменены клубком черных щупалец, которые торопили его, раскачивая из стороны в сторону. Другие торчали из висячего мешка его живота, поднимаясь к поднимающемуся люку, как непристойные эрекции. Его руки были заменены змееподобными ужасами, которые колыхались вокруг его лица, как водоросли в сильном течении, и я понял, что чем бы ни было существо в колодце, это был не Ктулху. Элден был Ктулху этого мира, так же верно, как Дора была старухой, которая жила в башмаке, а Лия была девочкой-гусыней. Он променял деформированные ступни и сгорбленную спину – кифоз[267] – на нечто гораздо худшее. Рассматривал ли он возможность торга? Было ли мести и медленного разрушения королевства достаточно, чтобы уравновесить чаши весов?

Лия добралась до подножия лестницы. Над головой фрагменты Беллы и Арабеллы продолжали увеличиваться.

— Лия! — крикнул я. — Лия, ради Бога, остановись!

Проходя мимо паланкина с безвольно свисающими занавесками, она остановилась – но не потому, что я ее окликнул. Я не думаю, что она даже слышала меня. Все ее внимание было приковано к дряблому существу, которое было ее братом. Теперь он нетерпеливо склонился над поднимающимся люком, рыхлая плоть его лица свисала вниз, как тесто. Корона снова упала с его головы. Еще больше этих черных щупалец появилось из его шеи, спины и ложбинки между ягодицами. На моих глазах он превращался в Ктулху, повелителя старых богов, воплощенную в жизнь кошмарную сказку.

Но настоящий монстр был внизу. Скоро это проявится.

Гогмагог.

8

Я помню, что произошло дальше, с душераздирающей ясностью. Я видел все это с того места, где стоял, может быть, в дюжине шагов над брошенным паланкином, и до сих пор вижу это в своих снах.

Радар лаяла, но я едва мог слышать ее из-за постоянного сводящего с ума гула из Темного Колодца. Лия подняла свой кинжал и без колебаний вонзила его глубоко в рану от кормления рядом с тем, что было ее ртом. Затем, используя обе руки, она провела им по шраму справа налево.

— ЭЛДЕН! — закричала она. Кровь мелкими брызгами хлынула из ее вновь открытого рта. Ее голос был хриплым – из–за ее подвигов чревовещания, я полагаю, — но первое слово, которое она произнесла без необходимости извлекать его из глубины горла, было достаточно громким, чтобы ее несчастный брат услышал, даже сквозь гул. Он повернулся. Он увидел ее, по-настоящему увидел в первый раз.

— ЛДЕН, ОСТАНОВИСЬ, ПОКА ЕЩЕ ЕСТЬ ВРЕМЯ!

Он колебался, этот лес щупалец – теперь их было больше, гораздо больше – колыхался. Видел ли я любовь в этих затуманенных глазах? Сожаление? Печаль, может быть, стыд за то, что он проклял единственного, кто любил его, вместе со всеми теми, кто не любил? Или только необходимость сохранить то, что ускользало после правления, которое было слишком коротким (но разве не так кажется всем нам, когда приходит конец)?

Я не знал. Я бежал вниз по последним ступенькам, мимо паланкина. У меня не было никакого плана на уме, просто нужно было увести ее отсюда до того, как эта тварь внизу сможет появиться. Я подумал о гигантском таракане, который убежал в сарай мистера Боудича, и о том, как мистер Боудич застрелил его, и это напомнило мне – наконец–то — что у меня все еще есть его револьвер.

Лия вошла в это колышущееся скопление щупалец, по-видимому, не подозревая об опасности, которую они представляли. Один из них погладил ее по щеке. Элден все еще смотрел на нее, и плакал ли он?

— Возвращайся, — прохрипел он. — Возвращайся, пока можешь. Я не могу...

Одно из этих щупалец обвилось вокруг ее окровавленной шеи. Было ясно, чего он не мог сделать: остановить ту часть себя, которая была одержима существом внизу. Все те книги, которые он прочитал в дворцовой библиотеке, – неужели ни в одной из них не содержалась самая основная история всех культур, та, в которой говорится, что, когда вы имеете дело с дьяволом, вы заключаете дьявольскую сделку?

Я схватил щупальце – то, которое могло быть частью руки, когда Элден впервые заключил свою сделку – и отдернул его от ее горла. Она была жесткой и покрытой какой-то слизью. Как только щупальце перестало душить Лию, я позволил ему выскользнуть из моей хватки. Другое обернулся вокруг моего запястья, еще одно — вокруг бедра. Они начали тянуть меня к Элдену. И открывающемуся колодец.

Я поднял револьвер мистера Боудича, чтобы застрелить его. Прежде чем я успел это сделать, щупальце обвилось вокруг барабана, выдернуло его и отправило вращаться по грубому каменному полу в направлении брошенного паланкина. Радар теперь стояла между Элденом и колодцем, подняв шерсть дыбом, лая так сильно, что из ее пасти летела пена. Она бросилась, чтобы укусить его. Щупальце – то, что было частью левой ноги Элдена – щелкнуло, как хлыст, и отбросило ее в сторону. Меня тащили вперед. Монстр, возможно, оплакивал свою сестру, но он также ухмылялся в предвкушении какой-то ужасной победы, реальной или воображаемой. Еще два щупальца, маленьких, появились из этой ухмылки, чтобы попробовать воздух на вкус. Башенный кран все еще тянула люк, но что–то еще – что-то внизу — тоже толкало его, расширяя щель.

«Там, внизу, другой мир, — подумал я. — Черный, которого я никогда не хочу видеть.»

— Вы все были частью этого! — взвизгнуло дряблое существо с зеленым лицом, обращаясь к Лии. -Вы все были частью этого, иначе вы бы пошли со мной! Ты была бы моей королевой!

Еще больше щупалец Флайт Радара схватили ее – за ноги, талию, еще раз за шею – и потащили вперед. Что-то вылезало из колодца, маслянистое черное вещество, усеянное длинными белыми шипами. Оно упало на пол с мокрым шлепком. Это было крыло.

— Я королева! — Лия плакала. — Ты не мой брат! Он был добр! Ты убийца и притворщик! Ты самозванец!

Она вонзила кинжал, с которого все еще капала ее кровь, в глаз своего брата. Щупальца отпали от нее. Он отшатнулся. Крыло поднялось и взмахнуло, отчего мне в лицо ударил тошнотворный порыв воздуха. Оно обернулся вокруг Элдена. Шипы пронзили его. Его подтащили к краю колодца. Он издал последний вопль, прежде чем тварь вонзила свои крючковатые шипы ему в грудь и потащила его внутрь.

Но иметь свою марионетку было недостаточно, чтобы удовлетворить его. Из колодца поднялся пузырь чужеродной плоти. Огромные золотые глаза смотрели на нас с того, что в остальном вообще не было лицом. Раздался скребущий, скрежещущий звук, и появилось второе крыло, покрытое шипами. Он сделал пробный взмах, и в меня ударил еще один порыв гнилостного воздуха.

— Возвращайся! — крикнула Лия. Кровь брызнула из ее разорванного освобожденного рта. Капли ударились о появляющуюся штуковину и зашипели. — Я, королева Эмписа, приказываю тебе!

Он продолжал появляться, теперь хлопая обоими своими колючими крыльями. Из него брызнули струйки какой-то зловонной жидкости. Свет от разбитых лун продолжал меркнуть, и я едва мог разглядеть горбатую, искривленную штуковину, которая поднималась, ее бока вздувались внутрь и наружу, как кузнечные мехи. Голова Элдена исчезала в своей странной плоти. Его мертвое лицо, запечатленное последним выражением ужаса, смотрело на нас, как лицо человека, исчезающего в зыбучих песках.

Лай Радар теперь больше походил на крики.

Я думаю, что это мог быть какой-то дракон, но не такой, какого можно увидеть во многих книгах сказок. Это было за пределами моего мира. И Лии тоже. Темный Колодец открылся в какую-то другую вселенную, недоступную человеческому пониманию. И команда Лии ничего не сделала, чтобы остановить это.

Это вышло наружу.

Это вышло наружу.

Луны поцеловались, и скоро это закончится.

9

Лия больше не командовала этим. Должно быть, она поняла, что это бесполезно. Она только вытянула шею, чтобы посмотреть, как эта штука вырастает из колодца. Теперь осталась только Радар, лающая и неистовствующая, каким–то образом – чудесным, героическим — удерживающая свои позиции.

Я понял, что умру, и это было бы милосердием. Предполагая, что жизнь закончилась в каком–то ужасном адском дроне (ААААААА), как только я — и Лия, и Радар – были приняты в инопланетное существо этой штуки.

Я читал, что в такие моменты вся жизнь человека проносится перед глазами. Передо мной, как иллюстрации в книге, страницы которой быстро переворачиваются, промелькнули все сказки, с которыми я столкнулся в Эмписе, от женщины-башмачницы и девочки-гусыни до домов Трех маленьких изгнанниц и злых сестер, которые никогда бы не забрали свою прекрасную младшую сестру (или уродливого маленького брата) на бал.

Оно росло, росло. Хлопанье колючих крыльев. Лицо Элдена исчезло в его непостижимых внутренностях.

Потом я подумал о другой сказке.

Давным-давно жил-был подлый человечек по имени Кристофер Полли, который пришел украсть золото мистера Боудича.

Давным-давно жил-был злобный маленький человечек по имени Питеркин, который пытал Снаба кинжалом.

Однажды давным-давно мою маму сбил грузовик сантехника на мосту Сикамор-стрит, и она погибла, когда он въехал в одну из опор моста. Большая часть ее тела осталась на мосту, но ее голова и плечи ушли в реку Литтл-Румпл.

Всегда Румпельштильцхен. С самого начала. Оригинальная Сказка, можно сказать. И как дочери королевы удалось избавиться от этого беспокойного эльфа?

— Я ЗНАЮ ТВОЕ ИМЯ! — крикнул я. Голос был не мой, не больше, чем многие мысли и озарения в этой истории принадлежали семнадцатилетнему парню, который впервые пришел в Эмпис. Это был голос принца. Не из этого мира и не из моего. Я начал с того, что назвал Эмписа «Другим», но я был другим. Все тот же Чарли Рид, конечно, но я тоже был кем–то другим, и мысль о том, что меня послали сюда – что мои часы были заведены много лет назад, когда моя мать шла по этому мосту, жуя куриное крылышко, — именно в этот момент была невозможна для сомнений. Позже, когда личность, которой я был в том подземном мире, начала угасать, я бы усомнился в этом, но тогда? Нет.

— Я ЗНАЮ ТВОЕ ИМЯ, ГОГМАГОГ, И Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ ВЕРНУТЬСЯ В СВОЕ ЛОГОВО!

Оно кричало. Каменный пол задрожал, и по нему побежали трещины. Далеко над нами могилы снова отдавали своих мертвецов, и огромная трещина зигзагообразно пересекала Поле Монархов. Эти огромные крылья захлопали, обрушивая вниз вонючие капли, которые жгли, как кислота. Но знаешь что? Мне понравился этот крик, потому что я был темным принцем, и это был крик боли.

— ГОГМАГОГ, ГОГМАГОГ, ТЕБЯ ЗОВУТ ГОГМАГОГ!

Он кричал каждый раз, когда я произносил его имя. Эти крики были в мире; они также были глубоко в моей голове, как и гул, угрожающий разорвать мой череп. Крылья отчаянно бились. Огромные глаза уставились на меня.

— ВОЗВРАЩАЙСЯ В СВОЕ ЛОГОВО, ГОГМАГОГ! ТЫ МОЖЕШЬ ПРИЙТИ СНОВА, ГОГМАГОГ, ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ЛЕТ ИЛИ ТЫСЯЧУ, ГОГМАГОГ, НО НЕ СЕГОДНЯ, ГОГМАГОГ! — Я развел руками. — ЕСЛИ ТЫ ПРИМЕШЬ МЕНЯ, ГОГМАГОГ, Я ВЫПУЩУ ТЕБЕ КИШКИ С ТВОИМ ИМЕНЕМ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ УМРУ!

Он начал отступать, складывая крылья над этими отвратительными вытаращенными глазами. Звук его спуска был жидким хлюпаньем, от которого мне захотелось блевать. Я задавался вопросом, как, черт возьми, мы должны были заставить этот гигантский кран опустить крышку, но идея была у Лии. Ее голос был хриплым и надломленным... Но разве я не мог видеть губы, выступающие из искореженных обломков ее рта? Я не уверен, но после того, как меня насильно накормили таким количеством выдумок, я с радостью проглотил и это.

— Закрываю во имя Лии из Галлиена.

Медленно – на мой взляд, слишком медленно – стрела башенного крана начала опускать люк. Трос натянулся, и наконец крюк освободился. Я перевел дыхание.

Лия бросилась в мои объятия, обнимая изо всех сил. Кровь из ее только что открытого рта была теплой на моей шее. Что-то врезалось в меня сзади. Это была Радар, задние лапы на полу, передние уперты в мою задницу, хвост виляет как сумасшедший.

— Как ты узнал? — спросила Лия своим прерывающимся голосом.

— История, которую рассказала мне моя мать, — сказал я. Что было, в некотором смысле, правдой. Она сказала мне сейчас, умирая тогда. — Мы должны идти, Лия, или нам придется искать дорогу в темноте. И тебе нужно перестать болтать. Я вижу, как это больно.

— Да, но боль прекрасна.

Лия указала на паланкин.

— Они должны были принести по крайней мере один фонарь. У тебя еще есть спички?

Мы шли рука об руку к брошенному паланкину, Радар была между нами. Лия однажды наклонилась по пути, но я едва ли заметил. Я сосредоточился на том, чтобы раздобыть что-нибудь, чтобы осветить наш путь, прежде чем свет от разбитых лун полностью померкнет.

Я откинул одну из занавесок паланкина, и там, съежившись у его дальней стороны, был один член отряда Элдена, о котором я забыл. Флайт Киллер, — сказал Персиваль. — Четверо других. И эта сука. Или, может быть, он сказал «ведьма».

Волосы Петры выбились из-под перекрещивающихся нитей жемчуга, которыми они были перевязаны. Ее белый макияж потрескался и потек. Она уставилась на меня с ужасом и отвращением.

— Ты все испортил, ты, ненавистное отродье!

Ведьма меня заставила меня улыбнуться.

— Нет, нет, милая. Палки и камни переломали бы мне кости, но слова никогда не причинят мне вреда.

На маленьком латунном крючке в передней части паланкина висело именно то, что было нам нужно, – один из тех фонарей в форме торпеды.

— Я была его супругой, ты слышишь? Его избранница! Я позволила ему прикоснуться ко мне этими отвратительными змеями, которые раньше были его руками! Я слизывала его слюни! Ему недолго оставалось жить, это мог видеть любой дурак, и я бы правила!

По моему скромному мнению эта истерика ответа достойна не была.

— Я была бы королевой Эмписа!

Я потянулся за фонарем. Ее губы раздвинулись, обнажив зубы, которые были подпилены до кончиков, как у Ханы. Возможно, это было новой модой при адском дворе Флайт Киллера. Она рванулась вперед и вонзила свои клыки в мою руку. Боль была мгновенной и мучительной. Из ее сжатых губ сочилась кровь. Ее глаза вылезли из орбит. Я попытался высвободиться. Моя плоть рвалась, но ее зубы оставались зажатыми.

— Петра, — сказала Лия. Ее голос понизился до хриплого рычания. — Возьми это, ты, вонючая карга.

Грохот 45-го калибра мистера Боудича, который Лия наклонилась, чтобы поднять, был оглушительным. В запекшемся белом гриме прямо над правым глазом Петры появилась дыра. Ее голова откинулась назад, и, прежде чем она рухнула на пол паланкина, я увидел то, без чего мог бы обойтись: кусок моего предплечья размером с дверную ручку, свисающий с этих подпиленных зубов.

Лия не колебалась. Она сорвала одну из боковых занавесок паланкина, оторвала длинный кусок от дна и обвязала им рану. Теперь было почти совсем темно. Я потянулся в темноту здоровой рукой, чтобы взять фонарь (мысль о том, что Петра может ожить и задраить его тоже, была нелепой, но сильной). Я чуть не уронил его. Принц или не принц, меня трясло от шока. Моя рука чувствовала себя так, как будто Петра не просто укусила ее, а залила бензином рану и подожгла ее.

— Ты зажги его, — сказал я. — Спички в кобуре.

Я почувствовал, как она шарит у моего бедра, затем услышал, как она чиркает одной из серных спичек о борт паланкина. Я откинул стеклянную трубу фонаря. Она повернула маленькую ручку сбоку, чтобы выдвинуть фитиль, и зажгла его. Потом она забрала его у меня, и это было хорошо. Я бы бросил его.

Я направился к винтовой лестнице (я думал, что был бы счастлив никогда больше не видеть ничего подобного), но она удержала меня и потянула вниз. Я почувствовал, как ее изодранный рот приблизился к моему уху, когда она прошептала.

— Она была моей двоюродной бабушкой.

Я думал, что она была слишком молода, чтобы быть твоей великой кем-то еще. Потом я вспомнил мистера Боудича, который отправился в путешествие и вернулся как родной сын.

— Давай убираться отсюда, чтобы никогда не возвращаться, — сказал я.

10

Мы очень медленно выбирались из колодца. Мне приходилось останавливаться и отдыхать примерно через каждые пятьдесят шагов. Моя рука пульсировала с каждым ударом сердца, и я чувствовал, как импровизированная повязка, которую наложила Лия, пропитывается кровью. Я продолжал видеть Петру, когда она упала замертво с куском моей плоти во рту.

Когда мы добрались до верха лестницы, мне пришлось сесть. Теперь моя голова пульсировала так же сильно, как и рука. Я вспомнил, что где-то читал, что, когда дело доходит до начала опасной, возможно, даже смертельной инфекции, ничто, кроме укуса бешеного животного, не сравнится с укусом предположительно здорового человека ... и откуда мне было знать, насколько здоровой была Петра после многих лет коммерции (мой разум не принимал идею настоящего союза). с Элденом? Я представил, что чувствую, как ее яд течет по моей руке к плечу, а оттуда к сердцу. Мысли о том, что я полон дерьма, не слишком вдохновляла.

Лия дала мне посидеть несколько мгновений, с тревогой уткнувшись носом в мое лицо, затем указала на резервуар фонаря. Он был почти пуст, и свечение со стен исчезло со смертью Элдена и отступлением Гогмагога. Смысл ее действий был понятен – если мы не хотели спотыкаться в темноте, мы должны были двигаться.

Мы были примерно на полпути вверх по крутому склону, ведущему в огромную камеру с кольцом из двенадцати проходов, когда фонарь потускнел и погас. Лия вздохнула, затем сжала мою здоровую руку. Мы медленно пошли дальше. Темнота была неприятной, но вместо исчезнувших гула и шепчущих голосов, это было не так уж плохо. Моя рука болела. Укус не запекся; я чувствовал теплую кровь на ладони и между пальцами. Радар понюхала ее и заскулила. Я подумал о Йоте, умирающем от удара отравленного ножа. Как и воспоминание о моей плоти, свисающей с острых зубов Петры, это было не то, о чем я хотел думать, но эти мысли сами лезли в голову.

Лия остановилась и указала пальцем. Я увидел то же, что и она — в коридоре снова был свет. Не болезненный зеленый свет от этих странных наполовину стеклянных, наполовину каменных стен, а теплое желтое свечение, нарастающее и угасающее. Когда стало светлее, Радар побежала к нему, лая во все горло.

— Нет! — крикнул я. От этого моя головная боль усилилась. — Остановись, девочка!

Она не обращала внимания на мои слова, продолжая бежать лаять, и это был не тот яростный, испуганный лай, который она издавала в темной вселенной, которую мы оставили позади (но недостаточно далеко, это никогда не будет достаточно далеко). Это был возбужденный лай. И что-то выходило из растущего свечения. Выпрыгивало из него.

Радар опустился, виляя хвостом и крупом, и Снаб прыгнул ей на спину. За ним последовал рой светлячков.

— Повелитель мелочей, — сказал я. — Будь я проклят.

Светлячки – их было, должно быть, не меньше тысячи – образовали раскаленное облако над моей собакой и большим красным сверчком у нее на спине, и они оба были прекрасны в своем слабом и колеблющемся свете. Радар поднялась, я думаю, по какой-то команде ее всадника, которая не предназначалась для человеческих ушей. Она начала подниматься по наклонному полу. Светлячки направились следом, кружась над ними.

Лия сжала мою руку. Мы последовали за светлячками.

11

Эрис ждала в комнате размером с собор с двенадцатью проходами. Снаб привел к нам батальон светлячков, но оставил взвод, чтобы Эрис не оказалась в полной темноте. Когда мы вышли, она подбежала ко мне и обняла. Когда я напрягся от боли, она отстранилась и посмотрела на импровизированную повязку, пропитанную кровью и все еще капающую с повязки.

— Высокие боги, что с тобой случилось? — Затем она посмотрела на Лию и ахнула. — О, моя госпожа!

— Слишком много, чтобы рассказывать -. Думая, что это может быть слишком много, чтобы когда-либо рассказывать. — Почему ты здесь? Почему ты вернулась?

— Меня привел Снаб. И принес свет. Как вы видите. Вам обоим нужна медицинская помощь, а Фрид слишком болен.

«Значит, это должна быть Клаудия», — подумал я. Клаудия будет знать, что делать. Если что-нибудь можно сделать.

— Нам нужно убираться отсюда, — сказал я. -Мне так надоело находиться под землей.

Я посмотрел на красного сверчка на спине Радар. Он оглянулся на меня, и эти маленькие черные глазки придавали ему необычайно торжественный вид.

— Ведите, сэр Снаб, если будете так добры.

Так оно и случилось.

12

Несколько человек столпились в помещении для хранения одежды, когда мы наконец вышли. Светлячки уносились прочь над их головами, образуя знамя света. Там была Джая, и Персиваль, и еще несколько человек из моего заключения в Дип-Малине, но я не помню, кто именно. К тому времени у меня все больше кружилась голова, а головная боль была такой сильной, что, казалось, материализовалась в пульсирующий белый шар боли, висящий примерно в трех дюймах перед моими глазами. Единственные две вещи, которые я отчетливо помню, — это то, что на спине Радар больше не было Снаба, и Персиваль выглядел лучше. Невозможно было сказать, как, учитывая этот белый шар боли передо мной и пульсирующую боль в моей разорванной руке, но он сделал. Я был уверен в этом. Наши встречающие опустились на колени при виде принцессы и поднесли руки к опущенным бровям.

— Вставайте, — прохрипела она. Ее голос почти пропал, но я думал, что это от чрезмерного использования и со временем он вернется. Мысль о том, что ее голосовые связки были безвозвратно разорваны, была слишком ужасна, чтобы даже думать об этом.

Они поднялись. С Лией, поддерживающей меня с одной стороны, и Эрис с другой, мы покинули переполненное хранилище. Я проделал большую часть пути до первой лестницы, затем мои ноги подкосились. Меня несли, может быть, мои друзья из Дип Малина, может быть, серые люди, может быть, и те, и другие. Я не могу вспомнить. Я помню, как меня несли через зал приемов, и я видел, как по меньшей мере три дюжины мужчин и женщин с серыми лицами убирали беспорядок, оставленный там теми из придворных короля Яна, которые решили присягнуть на верность Флайт Киллеру. Мне показалось, что одной из уборщиц была Дора, на голове у нее была красная тряпка, обернутая вокруг волос, а на ногах — великолепные желтые парусиновые туфли. Она поднесла руки ко рту и послала мне воздушный поцелуй пальцами, которые снова начали походить на пальцы, а не на ласты.

«Ее там нет», — подумал я. Ты бредишь, принц Чарли. И даже если это так, ее пальцы не могут регенерировать. Подобные вещи случаются только в…

В чем? Ну... в историях, подобных этой.

Я вытянул шею, чтобы еще раз взглянуть на нее, когда меня вынесли в соседнюю комнату, что-то вроде прихожей, и увидел яркую головную повязку и более яркие кроссовки, но я не был уверен, что это была Дора. Она стояла ко мне спиной и на коленях, счищая грязь.

Мы прошли еще через несколько комнат и по длинному коридору, но к тому времени я уже терял сознание и был бы рад уйти, если бы это привело меня туда, где моя голова не раскалывалась, а рука не казалась пылающим святочным поленом. Но я держался. Если я умирал – а мне определенно казалось, что я умираю, – я хотел сделать это на улице, дыша свободным воздухом.

Меня поразил яркий свет. От этого моя головная боль усилилась, но все равно это было чудесно, потому что это не был болезненный свет подземного мира под Лилимаром. Это было даже не намного более дружелюбное свечение светлячков. Это был дневной свет, но это было нечто большее.

Это был солнечный свет.

Меня внесли в него, полусидя, полулежа. Облака рассеивались, и я мог видеть голубое небо над большой площадью перед дворцом. Не просто столько синего, чтобы сшить пару комбинезонов, а целые акры синего. Нет, мили этого. И, Боже мой, какое солнечное сияние! Я посмотрел вниз и увидел свою тень. Увидев это, я почувствовал себя Питером Пэном, принцем из «Потерянных мальчиков».

Раздались громкие аплодисменты. Городские ворота были открыты, и площадь была заполнена серыми жителями Эмписа. Они увидели Лию и упали на колени с громким шорохом, от которого у меня побежали мурашки по коже.

Она смотрела на меня. Я думаю, этот взгляд сказал, что мне здесь не помешала бы небольшая помощь.

— Отпустите меня, — сказал я.

Мои носильщики сделали это, и я обнаружил, что могу стоять. Вся боль все еще была там, но было и что-то еще. Это было там, когда я выкрикивал имя Гогмагога голосом, который не был моим собственным, и это было здесь сейчас. Я поднял руки, здоровую правую и левую, с которых все еще капала кровь, окрашивая в алый цвет новую повязку, которую Джая в какой-то момент наложила. Как маки на холме за аккуратным маленьким домиком Доры.

Люди внизу молчали, ожидая, стоя на коленях. И, несмотря на силу, которую я почувствовал, пронзившую меня в тот момент, я вспомнил, что они не преклоняли передо мной колени. Это был не мой мир. Мой мир был другим, но мне нужно было сделать здесь еще одну работу.

— Послушайте меня, люди Эмписа! Флайт Киллер мертв!

Они взревели от одобрения и благодарности.

— Темный колодец закрыт, и существо, которое там живет, заперто внутри!

Еще один рев приветствовал это.

Теперь я почувствовал, как эта сила, эта непохожесть покидают меня, забирая с собой силу, которую я позаимствовал вместе с ней. Скоро я снова стану обычным старым Чарли Ридом... Если, конечно, укус Петры меня не убьет.

— Приветствую Лию, народ Эмписа! Да здравствует Лия из Галлиена! ПРИВЕТСТВУЮ ВАШУ КОРОЛЕВУ!

Я думаю, что это была та оглушительная линия, чтобы выйти на улицу, как мог бы сказать мой отец, но я никогда не узнаю наверняка, потому что в этот момент петли выпали у меня из колен, и я потерял сознание.

Глава тридцать первая

Посетители. Королева в белом. Милость. Вуди и Клаудия. Покидаю Эмпис.

1

Я провел долгое время в красивой комнате с развевающимися белыми занавесками. Окна позади них были открыты, впуская не просто ветерок, а целый резервуар свежего воздуха. Неужели я провел три недели в этой комнате? Четыре? Я не знаю, потому что они не считали недели в Эмписе. Во всяком случае, не наши недели. Солнце взошло и зашло. Иногда по ночам эти занавески освещались светом разбитых лун. Останки Беллы и Арабеллы образовали в небе нечто вроде ожерелья. Тогда я этого не видел, только колеблющийся свет сквозь колышущиеся занавески из тончайшего газа. Бывали времена, когда одна из моих медсестер (Дора была лучшей, Богоматерь Туфель) хотела закрыть окна за занавесками, чтобы «ночные испарения» не усугубили мое и без того тяжелое состояние, но я не позволяла этого, потому что воздух был таким сладким. Они повиновались, потому что я был принцем, и мое слово было законом. Я никому из них не сказал, что возвращаюсь к старому простому Чарли Риду. Они бы мне все равно не поверили.

Многие люди приходили навестить меня в комнате с развевающимися занавесками. Некоторые из них были мертвы.

Однажды пришел Йота – я отчетливо помню его визит. Он опустился на одно колено, приложил ладонь ко лбу, затем сел на низкий стул рядом с моей кроватью, где сидели мои седые медсестры, чтобы соскрести старые припарки (которые причиняли боль), промыть рану (которая причиняла еще большую боль), а затем наложить свежие припарки. Эта зеленоватая гадость – творение Клаудии – воняла до небес, но действовала успокаивающе. Это не значит, что я бы не предпочел пару средств из своего мира. Пара доз перкоцета была бы еще лучше.

— Ты выглядишь чертовски ужасно, — сказал Эй.

— Спасибо тебе. Очень любезно.

— Это был осиный яд, который подействовал на меня, — сказал Глаз. — На ноже. Ты помнишь нож и человека за дверью?

Я помнил. Джефф, старое доброе американское имя. Или Джефф, старый добрый британец.

— У меня была мысль, что Петра выбрала его своим супругом, как только Элден умер, и она стала королевой королевства.

— Он, вероятно, попросил одного из серых людей воткнуть этот нож в гнездо ос достаточно надолго, чтобы получилось хорошее покрытие. Бедняга, скорее всего, был ужален до смерти.

Я подумал, что это более чем вероятно, если осы в Эмписе были такими же большими, как тараканы.

— Но разве этому ублюдку было не все равно? — Йота продолжил. — Нет, нет, только не сын этой сучки. В прежние времена осы не были так опасны, но... — Он пожал плечами.

— Все изменилось, как только Флайт Киллер стал главным. К худшему.

— К худшему, да — . Он выглядел довольно забавно, сидя в этом низком кресле, подтянув колени к ушам. — Нам нужен был кто-то, кто спас бы нас. Мы поймали тебя. Полагаю, это лучше, чем ничего.

Я поднял здоровую руку и показал безымянный палец и мизинец — так мой старый друг Берти стрелял в кого-то птичкой.

Йота сказала:

— Яд Петры, может, и не так плох, как тот, что был намазан на нож этого ублюдка, но, судя по твоему виду, он был достаточно плох.

Конечно, это было плохо. Она слизнула слюну эльденской твари, и этот остаток был у нее во рту, когда она укусила меня. Мысль об этом заставила меня содрогнуться.

— Борись с этим, — сказал он, вставая. — Борись с этим, принц Чарли.

Я не видел, как он вошел, но я видел, как он уходил. Он прошел сквозь колышущиеся занавески и исчез.

Вошла одна из серых медсестер с озабоченным видом. Теперь можно было различить выражения на лицах пораженных; худшие из уродств могли остаться, но неуклонное прогрессирование болезни – проклятия – было остановлено. Более того, наблюдалось медленное, но неуклонное улучшение. Я увидел первый оттенок цвета на многих серых лицах, и паутина, превратившая руки и ноги в ласты, начала растворяться. Но я не верил, что кто-то из них выздоровеет навсегда. Клаудия снова могла слышать – немного, – но я думал, что Вуди навсегда останется слепым.

Медсестра сказала, что слышала, как я говорил, и подумала, что я, возможно, снова впадаю в бред.

— Я разговаривал сам с собой, — сказал я, и, возможно, так оно и было. В конце концов, Радар ни разу даже не подняла головы.

Кла заскочил в гости. Он не стал утруждать себя приветствием ладонью ко лбу и не сел, просто навалился на кровать.

— Ты жульничал. Если бы ты играл честно, я бы уложил тебя, принц ты или не принц.

— А чего ты ожидал? – спросил я. — Ты был по меньшей мере на сто фунтов тяжелее меня, и ты был быстр. Скажи мне, что ты бы не поступил так же на моем месте.

Он рассмеялся.

— Ты меня поймал, я отдаю тебе должное, но я думаю, что твои дни, когда ты ломал боевую палку о чью-либо шею, не закончились. Ты собираешься поправиться?

— Пиздец, если я знаю.

Он еще немного посмеялся и подошел к развевающимся занавескам.

— На тебе какая-то жесткая кора, вот что я скажу -. И он исчез. Если он вообще там был, то есть «У тебя на лице жесткая кора» — это была строчка из старого фильма TCM, который мы с отцом смотрели, когда он пил. Не могу вспомнить название фильма, знаю только, что в нем снимался Пол Ньюман, игравший индейца. Вы думаете, в некоторые вещи в моей истории трудно поверить? Попробуйте представить Пола Ньюмана в роли индейца. Это настоящее препятствие для доверия.

Той ночью – или какой-то другой, я не могу быть уверен – я проснулся от звука рычания Радар и увидел Келлина, самого Верховного лорда, сидящего у моей кровати в своем модном красном смокинге.

— Тебе становится хуже, Чарли, — сказал он. — Они говорят тебе, что укус выглядит лучше, и, возможно, так оно и есть, но инфекция проникла глубоко. Скоро ты закипишь от этого. Твое сердце набухнет и разорвется, и я буду ждать тебя. Я и мой отряд ночных солдат.

— Не задерживай дыхание, — сказал я, но это было глупо. Он не мог дышать в принципе. Он был мертв еще до того, как крысы добрались до него. — Убирайся, предатель.

Он исчез, но Радар продолжал рычать. Я проследил за ее взглядом и увидел Петру в тени, ухмыляющуюся мне своими подпиленными зубами.

Дора часто спала в прихожей, и она прибежала на подгибающихся ногах, когда услышала мой крик. Она не поднимала газовый фонарь, который держала в руке. Она спросила, все ли со мной в порядке и регулярно ли бьется мое сердце, потому что всем медсестрам было сказано следить за любыми изменениями в его ритме. Я сказал, что да, но она все равно пощупала мой пульс и проверила последнюю припарку.

— Может быть, это были призраки?

Я указал на угол.

Дора подошла туда в своих великолепных парусиновых туфлях и подняла фонарь. Там никого не было, но мне действительно не нужно было, чтобы она показывала мне это, потому что Радар снова заснула. Дора наклонилась и поцеловала меня в щеку так хорошо, как только позволял ее изогнутый рот.

— Правильно, правильно, все правильно. А теперь спи, Чарли. Спи и лечись.

2

Меня также посещали живые. Кэммит и Куилли; затем Стукс, вваливающийся с таким видом, словно это место принадлежит ему. Его рассеченная щека была зашита дюжиной петляющих черных швов, что заставило меня вспомнить фильм о Франкенштейне, который я смотрел по TCM со своим отцом.

— Это оставит адский шрам, — сказал он, потирая швы. — Я никогда больше не буду красивым.

— Стукс, ты никогда не был хорошеньким.

Клаудия часто приходила, и вот однажды – примерно в то время, когда я думал, что да, я, вероятно, буду жить – Док Фрид пришел с ней. Одна из медсестер катила его в инвалидном кресле, которое, должно быть, принадлежало какому-то королю, потому что спицы колеса выглядели как чистое золото. Мой старый заклятый враг Кристофер Полли обделался бы от зависти.

Искалеченная и инфицированная нога Фрида была ампутирована, и он явно испытывал сильную боль, но у него был вид человека, который будет жить. Я был рад его видеть. Клаудия осторожно соскребла мою текущую припарку и промыла рану. Затем они склонились над ней так, что их головы почти соприкоснулись.

— Заживает, — произнес Фрид. — А ты что скажешь?

— ДА! — крикнула Клаудия. Она действительно снова могла слышать – во всяком случае, немного, – но я подумал, что в конечном итоге она может говорить этим бесцветным ревом всю оставшуюся жизнь. — РОЗОВАЯ ПЛОТЬ! НИКАКОГО ЗАПАХА, КРОМЕ ВДОВЬЕГО МХА В ПРИПАРКЕ!

— Может быть, инфекция все еще там, — сказал я. — Может быть, это зашло глубоко.

Клаудия и Фрид обменялись удивленными взглядами. Доку было слишком больно, чтобы смеяться, поэтому Клаудия сделала это за него.

— ЧТО НАТОЛКНУЛО ТЕБЯ НА ПОДОБНУЮ ГЛУПОСТЬ?

— Почему глупость?

— Болезнь может скрываться, принц Чарли, — сказал док Фрид, — но инфекция — это показуха. Она воняет и покрывается гнойничками. — Он повернулся к Клаудии. — Сколько окружающей плоти вам пришлось удалить?

— ДО ЛОКТЯ И ПОЧТИ ДО ЗАПЯСТЬЯ! ОТВРАТИТЕЛЬНАЯ ГРЕБАНАЯ КРОВЬ, КОТОРУЮ ОНА ЕМУ ДАЛА, И ЭТО ОСТАВИТ ПУСТОТУ, ГДЕ МЫШЦЫ НИКОГДА НЕ ВЕРНУТСЯ. ТВОИ ДНИ ИГР, ВЕРОЯТНО, ЗАКОНЧИЛИСЬ, ШАРЛИ.

— Но ты сможешь ковырять в носу обеими руками, — сказал Фрид, что заставило меня рассмеяться. Было приятно смеяться. С тех пор как я вернулся из Темного Колодца, у меня было много кошмаров, но смеха было в обрез.

— Вам следует лечь и позволить кому-нибудь дать вам немного обезболивающего, которое у них есть, — сказал я доку. — Маленькие листья, которые ты жуешь. Ты выглядишь хуже, чем я.

— Я исправляюсь, — сказал он. — И Чарли... Мы обязаны тебе нашими жизнями.

В этом была доля правды, но не вся правда. Например, они также были в долгу перед Снабом. Он отправился туда, куда отправляются Снабы, хотя мог бы появиться со временем (у него был способ сделать это). Персиваль, однако, был совсем другим делом. Он не пришел навестить меня сам, поэтому я попросил, чтобы его привели. Он застенчиво вошел в комнату с развевающимися занавесками, одетый в поварскую белую форму и прижимая к груди шляпу типа берета. Я предполагаю, что это была форма шеф-повара Империи.

Его поклон был глубоким, рука отдавала честь дрожащей. Он боялся взглянуть на меня, пока я не предложила ему стул и стакан холодного чая. Я поблагодарил его за все, что он сделал, и сказал ему, как я рад его видеть. Это развязало ему язык, сначала немного, а потом и сильно. Он сообщил мне новости о Лилимаре, которые никто другой не потрудился передать. Я думаю, потому что он видел это с точки зрения рабочего.

Улицы убирались, мусор и щебень убирались. Сотни людей, которые приехали в город, чтобы помочь свергнуть прогнившее правление Элдена, разъехались по своим городам и фермам, но на смену им пришли другие сотни, пришедшие исполнить свой долг перед королевой Лией, прежде чем вернуться в свои дома в таких местах, как Набережная и Деск. Для меня это звучало как проекты УПР[268], о которых я читал в школе. Мыли окна, пересаживали сады, и кто-то, разбиравшийся в сантехнике, запустил фонтаны один за другим. Мертвые, которых больше не беспокоили, были перезахоронены. Некоторые магазины были вновь открыты. За этим последует еще больше. Голос Персиваля все еще был невнятным и искаженным, иногда его было трудно понять, но я все изложу так, чтобы было понятно.

— Стекло в трех шпилях меняется с каждым днем, принц Чарли! От того уродливого темно-зеленого до синего, каким он был в старые времена! Мудрые люди, те, кто помнит, как все работало в старые времена, снова подключают троллейбусные провода. Пройдет много времени, прежде чем машины снова заработают, а эти чертовы штуковины всегда ломались даже в лучшие времена, но пользоваться ими будет приятно.

— Я не понимаю, как они могут ездить, — сказал я. — Здесь нет электричества, за исключением того маленького генератора на одном из нижних этажей дворца, который, я полагаю, принес мой друг мистер Боудич.

Персиваль выглядел озадаченным. Он не имел понятия об электричестве в моем представлении.

— Управление, — сказал я. — Откуда тележки получают энергию?

— О! — Его лицо, бугристое, но улучшающееся, прояснилось. — Ну, станции, конечно, дают энергию. Это…

И теперь это было слово, которого я не понимал. Он увидел это и сделал махающий жест одной рукой.

— Станции на реке, принц Чарли. На ручьях, если они не большие. А с моря, о, на набережной есть потрясающая станция.

Я думаю, он говорил о какой-то форме гидроэлектроэнергии. Если это так, я так и не узнал, как это было сохранено. В Эмписе было много такого, что оставалось для меня загадочным. По сравнению с тем, как это вообще могло существовать – и где – вопрос о накоплении энергии казался пустяковым. Почти бессмысленно.

3

Солнце взошло, солнце зашло. Люди приходили, люди уходили. Некоторые мертвы, а некоторые живы. Тот, кого я больше всего хотел увидеть – тот, кто ходил со мной к колодцу, – не приходил.

Но однажды пришла и она. Девочка-гусь, которая теперь была королевой.

Я сидел на балконе за занавесками, смотрел вниз на центральную площадь дворца и вспоминал неприятные вещи, когда белые занавески раздвинулись, и между ними появилась она. На ней было белое платье, подпоясанное на тонкой (все еще слишком тонкой) талии тонкой золотой цепочкой. На ее голове не было короны, но на одном пальце было кольцо с украшенной драгоценными камнями бабочкой на лицевой стороне. Я догадался, что это была печатка королевства, и подумал, что таскать с собой золотой головной убор было бы слишком хлопотно.

Я встал и поклонился, но, прежде чем я успел приложить руку ко лбу, она взяла ее, сжала и положила между своих грудей.

— Нет, нет, не делай этого, — сказала она с таким идеальным акцентом рабочего, что это заставило меня рассмеяться. Ее голос все еще был хриплым, но уже не хриплым. Действительно, прекрасный голос. Я догадался, что это было не так, как она звучала до проклятия, но это было прекрасно. — Лучше обними меня, если твоя раненая рука позволяет.

И я крепко обнял ее. Чувствовался слабый запах духов, что-то вроде жимолости. Мне казалось, что я мог бы обнимать ее вечно.

— Я думал, ты не придешь, — сказал я. — Я думал, ты отшвырнешь меня в сторону.

— Я была очень занята, — сказала она, и отвела свои глаза от моих. — Посиди со мной, мой дорогой. Мне нужно посмотреть на тебя, и нам нужно поговорить.

4

Примерно полдюжины медсестер, которые ухаживали за мной, были отпущены для выполнения других обязанностей, в течение нескольких недель после падения Флайт Киллера недостатка в работе не было, но Дора осталась. Она принесла нам большой кувшин императорского чая.

— Я много пью, — сказала Лия. — Сейчас мне не больно говорить... Ну, совсем чуть-чуть... Но у меня всегда пересыхает в горле. И рот у меня останется таким, как ты видишь.

Ее рот больше не был запечатан, но все еще был сильно изуродована и возможно, навсегда останется таким. Ее губы были заживающими ранами, покрытыми темно-красными струпьями. Уродливая рана, через которую она кормила себя, почти полностью исчезла, но ее рот никогда больше не будет полностью подвижным, так же как Вуди не вернет себе зрение, а Клаудия не сможет в полной мере пользоваться ушами. Я подумала о том, как Стукс сказал, что я никогда больше не буду красивым. Королевой красоты Лии из Галлиена тоже никогда не стать, но это не имело значения. Потому что она была красива.

— Я не хотела, чтобы ты видел меня такой, — сказала она. — Когда я нахожусь с людьми – а это, кажется, целый день, – мне приходится сдерживаться, чтобы не рассказать об этом. Когда я смотрюсь в зеркало... — Она подняла руку. Я взял его прежде, чем она успела поднести ко рту, и решительно положил ей на колени.

— Я была бы счастлив поцеловать его, если бы тебе не было больно.

Она улыбнулась на это. Это было несколько кривобоко, но очаровательно. Может быть, потому что она была однобокой.

— Ты немного молод для любовных поцелуев.

Я все равно люблю тебя, подумал я.

— Сколько тебе лет? — Конечно, это был дерзкий вопрос для королевы, но мне нужно было знать, на какую любовь мне придется согласиться.

— Во всяком случае, вдвое старше тебя. Возможно, больше.

Тогда я подумал о мистере Боудиче.

— Ты не была на солнечных часах, не так ли? Тебе же не сто лет или что-то в этом роде?

Ей удалось выглядеть удивленной и испуганной одновременно.

— Никогда. Никто не ходит на солнечные часы, потому что это очень опасно. Когда на Поле Монархов проводились игры и состязания – это произойдет снова, хотя сначала предстоит проделать большие ремонтные работы, – солнечные часы были остановлены, обездвижены и надежно охранялись. Чтобы кто-нибудь из тысяч, приходивших на игры в те дни, не поддался искушению. Они очень старые. Элден однажды сказал мне, что они были здесь еще до того, как был построен Лилимар, или даже до того, как надумали его строить.

Услышав это, мне стало не по себе. Я наклонился и погладил свою собаку, которая свернулась калачиком у меня между ног.

— Радар воспользовалась этим. Это та причины, по которой я пришел, потому что Радар умирала. Как ты, должно быть, знаешь, от Клаудии.

— Да, — сказала Лия и наклонилась, чтобы погладить собаку. Радар сонно поднял глаза. — Но твоя собака — животное, не подверженное дурному влиянию, которое живет в сердцах каждого мужчины и женщины. Напряжение, которое уничтожило моего брата. Я бы предположила, что этот штамм тоже живет в вашем мире.

Я не мог с этим поспорить.

— Ни один представитель королевской семьи не пошел бы на это ни разу, Чарли. Это меняет разум и сердце. И это еще не все, что они делает.

— Мой друг мистер Боудич катался на них, и он был неплохим парнем. На самом деле, он был хорошим парнем.

Это было правдой, но, оглядываясь назад, я понял, что это было не совсем правдой. Справиться с гневом и замкнутостью мистера Боудича было нелегко. Нет, почти невозможно. Я бы сдался, если бы не дал обещание Богу (Богу моего понимания, всегда говорят люди из группы анонимных алкоголиков моего отца). И я бы вообще никогда его не узнал, если бы он не упал и не сломал ногу. У него не было ни жены, ни детей, ни друзей. Он был одиночкой и скопидомом, парнем, который хранил ведро золотых гранул в своем сейфе и любил свои старые вещи: мебель, журналы, телевизор, винтажный «Студебеккер» на складе. По его собственным словам, он был трусом, который принес подарки вместо того, чтобы занять твердую позицию. Если вы хотели быть жестоким – я не был, но если бы был – он был немного похож на Кристофера Полли. То есть, как Румпельштильцхен. Это было не то сравнение, которое я хотел бы провести, но был не в силах удержаться. Если бы я не пришел, и, если бы он не любил свою собаку, мистер Боудич умер бы незамеченным и незапоминающимся в своем доме на вершине холма. И если бы его некому было охранять, проход между двумя мирами наверняка был бы обнаружен. Неужели он никогда не думал об этом?

Лия смотрела на меня, вертя на пальце кольцо с печаткой и улыбаясь своей кривой улыбочкой. -Он был хорош сам по себе? Или ты сделал его хорошим, принц Чарли?

— Не называй меня так, — сказал я. Если я не мог быть ее принцем, я не хотел быть ничьим. И это даже не было выбором. Мои волосы снова потемнели, а глаза вернулись к своему первоначальному цвету.

Она поднесла руку ко рту, затем заставила себя снова опустить ее на колени.

— Хорош сам по себе, Чарли? Или ты был его милостью от высших богов?

Я не знал, как ей ответить. Большую часть своего пребывания в Эмписе я чувствовал себя старше, а иногда и сильнее, но теперь я снова чувствовал себя слабым и неуверенным. Увидеть мистера Боудича без смягчающего фильтра памяти было шоком. Я вспомнил, как пахло в том старом доме на Сикамор-стрит, 1, пока я его не проветрил: кисло и пыльно. Сдержанный.

Она спросила, и не без тревоги:

— Ты ведь не катался на нем, не так ли?

— Нет, просто прокатил Радар. И она помолодела. Но я почувствовал его силу. Могу я задать тебе вопрос?

— Да, конечно.

— Золотая платформа. Мы поднялись, чтобы спуститься вниз. Вниз по этой винтовой лестнице.

Она слегка улыбнулась, все, на что была способна.

— Мы справились. Это было рискованно, но мы справились.

— Лестница между стенами вела прямо в ту подземную камеру?

— Да. Элден знал два пути. Тот, которым мы прошли, и еще одно из маленькой комнаты, полной одежды. Могут быть и другие, но, если и были, он мне их никогда не показывал.

— Так почему же мы проделали такой долгий путь? — И чуть не упали, этого я не сказал.

— Потому что было сказано, что Флайт Киллер не мог пройти больше нескольких шагов. Это делало лестницу между стенами более безопасной. И я не хотела рисковать, приходя на его вечеринку, но, в конце концов, выбора не было.

— Если бы мы не остановились в апартаментах Верховного лорда … Йота, возможно, все еще жив!

— Мы сделали то, что должны были сделать, Чарли. Ты был прав насчет этого. Я была неправа. Ошибалась во многих вещах. Мне нужно, чтобы ты знал это, и мне нужно, чтобы ты знал кое-что еще. Я теперь уродлива от носа и ниже...

— Ты не…

Она подняла руку.

— Помолчи! Ты видишь во мне друга, я люблю тебя за это и всегда буду любить. Другие этого не делают и не будут делать. И все же, как королева, я должна буду выйти замуж до того, как стану намного старше. Уродина я или нет, но найдется много желающих обнять меня, по крайней мере, при выключенном свете, и нет необходимости в поцелуях, чтобы произвести на свет наследника. Но мужчины, которые ездят на солнечных часах, даже на один оборот, бесплодны. И женщины бесплодны. Солнечные часы дают жизнь, но они же и забирают ее.

Что, как я полагаю, объясняло, почему не было маленьких Боудичей.

— Но Петра…

— Петра! — Она презрительно рассмеялась. — Все, чего хотела Петра, — это быть королевой развалин, созданных моим братом. И она все равно была бесплодна. — Она вздохнула и выпила, опустошив свой бокал и налив другой. — Она была сумасшедшей и жестокой. Если бы Лилимар и Эмпис были отданы в ее руки, она бы каталась на солнечных часах снова, и снова, и снова. Ты сам видел, какой она была.

Я видел. И почувствовал это. Я все еще чувствовал это, хотя ее яд вышел из моей раны, и боль сменилась глубоким зудом, который, как клялась Дора, пройдет со временем.

— Элден был другой причиной, по которой я так медленно приходила к тебе, Чарли, хотя мысли о тебе никогда не покидали меня и, полагаю, никогда не покинут.

Я чуть было не спросил, уверена ли она, что я слишком молод для нее, но промолчал. Во-первых, я не должен был быть супругом королевы, не говоря уже о короле. Во-вторых, у меня был отец, который был бы в отчаянии, узнав, что я все еще жив. Была и третья причина для возвращения. Угроза, которую Гогмагог представлял для нашего мира, возможно, миновала (по крайней мере, на данный момент), но существовала также угроза, которую наш мир будет представлять для Эмписа. Если бы это было так, наш мир узнал бы, что он здесь, со всеми его несметными богатствами, доступными из некоего сарая в Иллинойсе.

— Ты был там, когда я убила своего брата. Я любила его таким, каким он когда-то был, я пыталась увидеть его таким, каким он когда-то был, но ты заставил меня увидеть монстра, которым он стал. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю его и то, что я сделала. Я помню, чего мне это стоило. Ты это понимаешь?

— Это было не так уж плохо, Лия. Это было хорошо. Ты спасла королевство, и не для того, чтобы стать королевой. Ты сохранила его, потому что его нужно было сохранить.

— Это правда, и нет необходимости в ложной скромности между нами двумя, которые через столько прошли, но ты все еще не понимаешь. Видишь ли, я знала, что Флайт Киллер был моим братом. Клаудия рассказала мне об этом много лет назад, и я назвал ее лгуньей. Когда я с тобой, я всегда буду знать, что должен был сделать это раньше. Что удерживало меня, так это эгоистичная потребность любить его память. Пока королевство страдало, я кормил своих гусей, ухаживал за своим садом и жалела себя. Ты … Прости, Чарли, но когда я вижу тебя, я вижу свой позор. Что я выбрала быть немой фермершей, в то время как моя земля и мой народ медленно умирали вокруг меня. И все это время я знала.

Она плакала. Я потянулся к ней. Она покачала головой и отвернулась, как будто не могла вынести, что я вижу ее слезы.

Я сказал:

— Только что, когда ты пришла, Лия, я думал о плохом поступке, который я совершил. Постыдная вещь. Могу я тебе сказать?

— Если хочешь. – сказала она, все еще не глядя на меня.

— У меня был друг, Берти Берд. Хороший товарищ, но не очень хороший друг, если ты понимаешь, что я имею в виду. Я пережил трудное время после смерти моей матери. Мой отец пережил трудные времена, но я не очень задумывался о его трудных временах, потому что я был всего лишь ребенком. Все, что я знал, это то, что он был мне нужен, а его не было. Я думаю, ты должна это понимать.

— Ты же знаешь, что я люблю, — сказала Лия и отпила еще чаю. Она почти опустошила кувшин, а он был большой.

— Мы совершили несколько плохих поступков, Берти и я. Но тот, о котором я думал... там был парк, через который мы обычно срезали путь домой из школы. Кавано-парк. И однажды мы увидели там калеку, который кормил голубей. Он был одет в шорты, а на ногах у него были большие скобы. Мы с Берти подумали, что он выглядит глупо. Робо-Чувак, назвал его Берти

— Я не знаю, что это за м…

— Не бери в голову. Это не имеет значения. Он был калекой на скамейке, наслаждался солнцем, и мы с Берти посмотрели друг на друга, и Берти сказал: «Давай стащим его костыли». Я думаю, это был тот штамм, о котором вы говорили. Зло. Мы налетели и забрали их, и он закричал на нас, чтобы мы вернули их, но мы этого не сделали. Мы отнесли их на край парка и бросили в утиный пруд. Берти бросил один, а я другой. Смеялись все время. Мы бросили костыли калеки в воду, и как он вообще добрался домой, я не знаю. Они плавали, а мы смеялись.

Я разлил остатки чая. Он наполнил только половину стакана, и это было хорошо, потому что моя рука дрожала, а из глаз текли слезы. Я не плакала с тех пор, как оплакивала своего отца в Дип-Малине.

— Зачем ты мне это рассказываешь, Чарли?

Я не знал, когда начинал – я думал, что это та история, которую я никогда никому не расскажу, – но теперь я знал.

— Я украл твои костыли. Все, что я могу сказать в свое оправдание, это то, что я должен был.

— А, Чарли -. Она коснулась моей щеки. — В любом случае, ты не мог бы быть счастлив здесь. Ты не из этого мира, ты другой, и если ты не вернешься в ближайшее время, ты обнаружишь, что не сможешь жить ни там, ни там. — Она встала. — Я должна идти. Нам многое нужно сделать.

Я проводил ее до двери. В восьмом классе мы изучали хайку[269] на уроке английского языка, и тогда мне вспомнилось одно из них. Очень нежно я прикоснулся пальцем к ее покрытому струпьями рту.

— Когда есть любовь, шрамы так же красивы, как ямочки на щеках. Я люблю тебя, Лия.

Она коснулась моих губ так же, как я коснулся ее.

— Я тоже тебя люблю.

Она выскользнула за дверь и исчезла.

5

На следующий день пришли в гости Эрис и Джая, обе в комбинезонах и больших соломенных шляпах. Все, кто работал на улице, теперь носили шляпы, потому что солнце светило каждый день, словно компенсируя годы облаков, и кожа у всех – не только у тех из нас, кто провел долгое время в теминце, – была белой, как рыбий живот.

У нас была хорошая встреча. Женщины болтали о работе, которую они выполняли, и я рассказал им о своем выздоровлении, которое было почти полным. Никто из нас не хотел говорить о Дип Малин, или о «Первой Ярмарке», или о побеге, или о ночных солдатах. Конечно, не о мертвых, которых мы оставили позади. Они рассмеялись, когда я рассказал им, как с важным видом вошел Стукс. Я воздержался от рассказа полуночных визитах Келлина и Петры – в них не было ничего смешного. Я узнал, что отряд великанов прибыл из Крэтчи, чтобы присягнуть на верность новой королеве.

Джая заметила мой рюкзак и опустилась перед ним на колени, скользя ладонями по его красному нейлоновому корпусу и черным нейлоновым лямкам. Эрис стояла на коленях рядом с Радар и гладила ее.

— О-о-о, — сказала Джая, — это прекрасно, Чарли. Это было сделано там, откуда ты пришел?

— Да. Скорее всего, во Вьетнаме.

— Я бы многое отдала, чтобы иметь такую же -. Она подняла его за лямки. — И такой тяжелый! Ты сможешь его нести?

— Я справлюсь, — сказал я и вынужден был улыбнуться. Чертовски верно, он был тяжелым; вместе с моей одеждой и обезьянкой Радар в нем лежал дверной молоток из чистого золота. Клаудия и Вуди настояли, чтобы я взял его.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Эрис.

— Дора говорит мне, что если я смогу дойти до городских ворот и обратно без обморока завтра, я смогу уйти послезавтра.

— Так скоро? — спросила Джая. — Очень жаль! Знаешь, по ночам устраиваются вечеринки, когда закончена дневная работа.

— Я думаю, тебе придется от души повеселиться за нас обоих, — сказал я.

В ту ночь Эрис вернулась. Она была одна, ее волосы были распущены, на ней было красивое платье вместо рабочей одежды, и она не теряла времени даром. Или слова.

— Ты ляжешь со мной, Чарли?

Я сказал, что был бы счастлив лечь с ней, если она извинит любую неловкость из-за того, что я до сих пор не имел такого удовольствия в своей жизни.

— Прелестно, — сказала она и начала расстегивать платье. — Ты можешь передать то, чему я тебя научу.

Что касается того, что последовало за этим... если это был трах в благодарность, я не хотел знать. И если это был трах из милосердия, все, что я могу сказать, это ура милосердию.

6

У меня было еще два посетителя, прежде чем я покинул Лилимар. Вошла Клаудия, ведя Вуди за локоть в черном пальто из альпаки. Шрамы на глазах Вуди ослабли и разошлись, но то, что я мог видеть в просветах, было ничем иным, как белизной.

— МЫ ПРИШЛИ ПОЖЕЛАТЬ ВАМ ВСЕГО ХОРОШЕГО И ПОБЛАГОДАРИТЬ ВАС!» — прогремела Клаудия. Она была близко к левому уху Вуди, и он отстранился, слегка поморщившись. — МЫ НИКОГДА НЕ СМОЖЕМ ОТБЛАГОДАРИТЬ ТЕБЯ КАК СЛЕДУЕТ, ШАРЛИ. РЯДОМ С БАССЕЙНОМ ЭЛЬЗЫ БУДЕТ СТОЯТЬ ТВОЯ СТАТУЯ. Я ВИДЕЛА РИСУНКИ, И ОНИ ДОВОЛЬНО...

— Эльза мертва с копьем в кишках. — Я не понимал, что злюсь на них, пока не услышал свой голос. -Много людей погибло. Тысячи, десятки тысяч, насколько я знаю. Пока вы двое сидели сложа руки. Лия, я понимаю... Она была ослеплена любовью. Она не могла заставить себя поверить, что ее брат был тем, кто сделал все это... это дерьмо. Но вы двое верили, вы знали, и все равно вы сидели сложа руки.

Они ничего не сказали. Клаудия не смотрела на меня, а Вуди не мог.

— Вы были членами королевской семьи, единственными, кто остался, кроме Лии. По крайней мере, единственные, кто имел значение. Они бы последовали за вами.

— Нет, — сказал Вуди. — Ты ошибаешься, Чарли. Только Лия могла сплотить их. Твой приход заставил ее сделать то, что должна делать королева, – руководить.

— Ты никогда не ходил к ней? Сказать ей, в чем заключается ее долг, независимо от того, насколько это может повредить? Вы были старше, предположительно мудрее, и вы никогда не давали ей советов?

Снова тишина. Они были цельными людьми и, следовательно, не были прокляты серым, но они страдали от своих собственных несчастий. Я мог понять, как это ослабило их и вселило в них страх. Но я все еще был зол.

— Ты был нужен ей!

Клаудия потянулась и взяла меня за руки. Я чуть было не отдернул их, но передумал. Тихим голосом, который она, вероятно, сама не слышала, она сказала:

— Нет, Шарли, ты был тем, в ком она нуждалась. Ты был обещанным принцем, и теперь обещание выполнено. То, что ты говоришь, правда – мы были слабы, мы потеряли мужество. Но, пожалуйста, не оставляй нас в гневе. Пожалуйста.

Что я знал, это то, что был очень зол на них, но я не хотел уходить таким образом.

— Хорошо — Я говорил достаточно громко, чтобы она услышала. — Но только потому, что я потерял твой трехколесный велосипед.

Она откинулась на спинку стула с улыбкой. Радар уткнулась носом в ботинок Вуди. Он наклонился, чтобы погладить ее.

— Мы никогда не сможем отплатить тебе за храбрость, Чарли, но если у нас есть что-то, чего ты хочешь, это твое.

Ну, у меня был дверной молоток, который, по ощущениям, весил около четырех фунтов, и если цена на золото сейчас примерно такая же, как была, когда я ушел из Сентри, то он стоил около восемьдесят четыре тысячи долларов. Если добавить гранулы из ведра, я был довольно богат. Мог жить на широкую ногу, как говорится. Но была одна вещь, которую я мог бы использовать.

— Как насчет кувалды?

Не совсем то, что я сказал, но они поняли идею.

7

Я никогда не забуду ужасную крылатую тварь, которая пыталась вынырнуть из Темного Колодца. Это плохое воспоминание. Хорошим способом уравновесить это был отъезд из Лилимара на следующий день. Нет, хорошего недостаточно. Это прекрасное воспоминание, из тех, что вынимаешь, когда ни у кого нет для тебя доброго слова и жизнь кажется такой же безвкусной, как ломоть черствого хлеба. Это было нехорошо, потому что я уезжал (хотя я был бы откровенным лжецом, если бы не сказал, как сильно и с нетерпением я ждал встречи со своим отцом); это было прекрасно, потому что мне устроили проводы, которые были достойны … Я собирался сказать «достойный короля», но, думаю, я имею в виду «достойный уходящего принца», который возвращался обратно к парню из пригорода Иллинойса.

Я ехал с дробовиком в повозке, запряженной парой белых мулов. Дора, в красном платке на голове и изящных парусиновых туфлях, держала поводья. Радар сидела позади нас, навострив уши и медленно покачивая хвостом взад-вперед. По обе стороны Галлиен-роуд стояли серые люди. Они опустились на колени, приложив ладони ко лбу, когда мы приблизились, затем встали и приветствовали нас, когда мы проходили мимо. Мои выжившие товарищи из Дип-Малин трусили рядом с нами, Эрис толкала Дока Фрида в его инвалидном кресле с золотыми спицами. Один раз она подняла глаза и подмигнула мне. Я сразу же ей ответил. Над нами пролетело облако бабочек-монархов, такое густое, что затмило небо. Несколько приземлились у меня на плечах, медленно расправляя крылья, а один приземлился на голову Радар.

У открытых ворот стояла Лия, одетая в платье такого же темно-синего цвета, каким стали тройные шпили, с короной Галлиенов на голове. Ее ноги были расставлены так, что напомнили мне о том, как она стояла на каменной лестнице над Темным Колодцем с обнаженным мечом. Решительная.

Дора заставила мулов остановиться. Толпа, следовавшая за нами, замолчала. В руках Лия держала гирлянду из кроваво-красных маков, единственных цветов, которые продолжали расти в серые годы, и меня не удивило – как, думаю, и вас, – узнать, что жители Эмписа называли эти цветы Красной Надеждой.

Лия повысила голос, чтобы ее услышали те, кто толпился на улице позади нас.

— Это принц Чарли, который сейчас отправляется к себе домой! Он несет с собой нашу благодарность и мою непреходящую благодарность! Проводите его с любовью, люди Эмписа! Это мой приказ!

Они зааплодировали. Я наклонила голову, чтобы принять гирлянду... и скрыть свои слезы. Потому что, знаете ли, в сказках принц никогда не плачет. Королева Лия поцеловала меня, и хотя ее рот был разбит, это был лучший поцелуй, который у меня когда-либо был, по крайней мере, с тех пор, как умерла моя мать.

Я все еще чувствую это.

Глава тридцать вторая

Вот твой счастливый финал.

1

В свою последнюю ночь в Эмписе я остановился там же, где и в первую, в маленьком домике Доры рядом с колодцем миров. Мы поели тушеного мяса, затем вышли на улицу посмотреть на огромное золотое обручальное кольцо в небе, которое было у Беллы и Арабеллы. Это было очень красиво, как иногда бывают сломанные вещи. Я снова задался вопросом, где же находится этот мир, и решил, что это не имеет значения; того, что это было, было достаточно.

Я снова заснула у камина Доры, положив голову на подушку с аппликацией в виде бабочки. Я спал без ночных посетителей и без дурных снов об Элдене или Гогмагоге. Была середина утра, когда я наконец проснулся. Дора усердно работала на швейной машинке, которую принес ей мистер Боудич, слева от нее лежала груда сломанных туфель, а справа — починенные. Мне было интересно, как долго еще продлится эта сделка.

В последний раз мы поужинали вместе: бекон, толстые ломти домашнего хлеба и омлет из гусиных яиц. Когда с едой было покончено, я в последний раз пристегнул оружейный пояс мистера Боудича. Затем я опустился на одно колено и приложил ладонь ко лбу.

— Нет, нет, Чарли, встань. — Ее голос все еще был сдавленным и хриплым, но улучшался с каждым днем. Казалось, каждый час. Я поднялся на ноги. Она протянула ко мне руки. Я не просто обнял ее, я поднял ее и закружил, заставляя ее смеяться. Затем она опустилась на колени и скормила моей собаке два кусочка бекона из своего фартука.

— Рэй, — сказала она и обняла ее. — Я люблю тебя, Рэй.

Она прошла со мной половину подъема на холм, к свисающим виноградным лозам, которые закрывали вход в туннель. Эти виноградные лозы теперь зеленели. Мой рюкзак был тяжел на спине, а кувалда, которой я размахивал правой рукой, была тяжелее, но солнце на моем лице было прекрасным.

Дора в последний раз обняла меня, а Радар в последний раз похлопала. В ее глазах стояли слезы, но она улыбалась. Теперь она могла улыбаться. Остаток пути я прошел сам и увидел, что нас ждет еще один старый друг, красный на фоне растущей зелени виноградных лоз. Радар тут же легла на живот. Снаб проворно вскочила на спину и посмотрела на меня, подергивая усиками.

Я сел рядом с ними, снял рюкзак и расстегнул клапан.

— Как у вас дела, сэр Снаб? Нога совсем зажила?

Радар рявкнул один раз.

— Хорошо, это хорошо. Но это все, на что ты способен, верно? Атмосфера моего мира может тебе не понравиться.

На дверном молотке, завернутое в футболку «Хиллвью Хай», лежало то, что Дора назвала «ай-йе-йи», что, как я понял, означает «малышка лайт». У нее все еще были проблемы с согласными, но я подумал, что со временем это может исправиться. Детский огонек представлял собой огарок свечи в круглом стакане. Я снова надел рюкзак, откинул стеклянный колпачок и зажег свечу серной спичкой.

— Да ладно тебе, Радар. Пришло время.

Она поднялась на ноги. Снаб спрыгнул вниз. Он остановился, еще раз взглянул на нас своими серьезными черными глазами, затем спрыгнул в траву. Я видел его на мгновение дольше, потому что он двигался в неподвижном воздухе, а маки — нет. Потом он исчез.

Я бросил последний взгляд с холма на дом Доры, который казался намного лучше – уютнее – на солнце. Радар тоже оглянулась. Дора помахала рукой из-под своих рядов висящих туфель. Я помахал в ответ. Затем я схватил кувалду и смахнул в сторону свисающие виноградные лозы, открывая темноту за ними.

— Хочешь пойти домой, девочка?

Моя собака первой вошла внутрь.

2

Мы достигли границы между мирами, и я почувствовал дезориентацию, которую помнил по своим другим путешествиям. Я немного пошатнулся, и детская лампочка погасла, хотя сквозняка не было. Я велел Радару подождать и достал еще одну спичку из одной из пустых петель для пуль на поясе мистера Боудича. Я чиркнул спичкой по шершавому камню и снова зажег свечу. Гигантские летучие мыши порхали и пищали над головой, затем успокоились. Мы пошли дальше.

Когда мы подошли к колодцу с его спиральным кольцом узких ступеней, я заслонил свечу и посмотрел вверх, надеясь, что не увижу света, проникающего сверху. Свет означал бы, что кто-то передвинул доски и пачки журналов, которые я использовал в качестве камуфляжа. Это было бы нехорошо. Мне показалось, что я действительно видел очень слабый свет, но, вероятно, это было нормально. В конце концов, камуфляж не был идеальным.

Радар поднялся на четыре или пять ступенек, затем оглянулся на меня, чтобы посмотреть, иду ли я.

— Нет, нет, собачка, я первый. Я не хочу, чтобы ты была передо мной, когда мы доберемся до вершины.

Она повиновалась, но очень неохотно. Нюх у собак по меньшей мере в сорок раз острее, чем у людей. Может быть, она почувствовала запах своего старого мира, ожидающего там, наверху. Если так, то это, должно быть, была тяжелая поездка для нее, потому что мне приходилось постоянно останавливаться, чтобы отдохнуть. Мне было лучше, но не совсем хорошо. Фрид сказал мне, чтобы я не волновался, и я пытался следовать указаниям врача.

Когда мы добрались до верха, я с облегчением увидел, что последняя пачка журналов, которую я держала на голове, как мешок с бельем, все еще на месте. Я оставался под ним по крайней мере минуту, возможно, больше, чем две или три. На этот раз не просто отдохнуть. Мне не терпелось поскорее вернуться домой и до сих пор не терпелось, но теперь мне было еще и страшно. И немного тосковал по дому из-за того, что я оставил позади. В том мире был дворец, прекрасная принцесса и безрассудные поступки. Может быть, где–то – возможно, у берегов Сиэтла — все еще были русалки, поющие друг другу. В подземном мире я был принцем. В этом мире мне пришлось бы писать заявления в колледж и выносить мусор.

Радар ткнулась мордой в заднюю часть моего колена и издала два резких лая. Кто сказал, что собаки не могут говорить?

— Ладно, ладно.

Я поднял сверток над головой, подошел и оттолкнул его в сторону. Я отодвинул узлы с обеих сторон, работая медленно, потому что моя левая рука все еще болела (сейчас лучше, но никогда не будет так, как в мои футбольные и бейсбольные дни – спасибо, Петра, ты сука). Радар еще несколько раз гавкнула, просто чтобы поторопить меня. У меня не было проблем с проскальзыванием между досками, которыми я прикрыл устье колодца – за время пребывания в Эмписе я сильно похудел, в основном в Дип–Малине, — но сначала мне пришлось вывернуться из рюкзака и толкать его по полу. К тому времени, как я вышел, моя левая рука очень болела. Радар выскочила следом за мной с отвратительной легкостью. Я проверила глубокую рану, оставленную укусом Петры, боясь, что заживающая рана могла открыться, но все выглядело нормально. Что меня удивило, так это то, как холодно было в сарае. Я мог видеть свое дыхание.

Сарай был точно таким, каким я его оставил. Свет, который я видел снизу, просачивался сквозь щели по бокам. Я попробовал открыть дверь и обнаружил, что она заперта на висячий замок снаружи. Энди Чен сделал это по моей просьбе. Я действительно не верил, что кто-нибудь проверит заброшенный сарай на заднем дворе в поисках меня (или моего мертвого тела), но все равно это было облегчением. Однако это означало, что мне придется воспользоваться кувалдой. Что я и сделал. Одной рукой.

К счастью, доски были старыми и сухими. Одна треснула от первого удара и развалилась от второго, впустив поток дневного света Иллинойса... и мелкий снежный вихрь. Подбадриваемый лаем Радара, я разбил еще две доски. Радар прыгнула в щель и сразу же присела на корточки, чтобы пописать. Я еще раз взмахнул кувалдой и выбил еще один длинный кусок доски. Я выбросил свой рюкзак наружу, повернулся боком и выбрался на солнечный свет в четырехдюймовый слой снега.

3

Радар запрыгала по двору, время от времени останавливаясь, чтобы зарыться мордой в землю и подбросить снег в воздух. Это было щенячье поведение, и оно заставило меня рассмеяться. Я перегрелся от подъема по винтовой лестнице и работы с кувалдой, так что к тому времени, как добрался до заднего крыльца, меня била дрожь. Температура не могла быть больше двадцати пяти градусов[270]. Добавьте к этому сильные порывы ветра, и реальная температура была, вероятно, вдвое ниже.

Я достал запасной ключ из-под коврика (который мистер Боудич назвал «нежеланным ковриком») и открыл дверь. В помещении пахло плесенью, и было холодно, но кто–то – почти наверняка мой отец — немного увеличил температуру, чтобы трубы не замерзли. Я вспомнил, что видел старое дряхлое пальто в переднем шкафу, оно все еще было там. Также пара галош с красными шерстяными носками, свисающими с голенищ. Галоши были тесны на моих ногах, но я бы не стал носить их долго. Нужно просто спуститься вниз склону. Оружейный пояс и револьвер отправились на полку шкафа. Я положу их обратно в сейф позже … думаю, что тайник с сейфом все еще на месте.

Мы вышли через черный ход, обогнули дом и прошли через ворота, через которые мне пришлось перелезать в тот первый раз, в ответ на вой Радар и слабые крики мистера Боудича о помощи. Теперь казалось, что это было по меньшей мере столетие назад. Я начал поворачивать в сторону Сикамор-стрит-Хилл, но что-то привлекло мое внимание. На самом деле я поймал свой взгляд. Потому что это было мое лицо на телефонном столбе на пересечении Сикамор и Пайн. Так получилось, что это была моя фотография в младшем классе, и первое, что меня поразило в ней, было то, как молодо я выглядел. «Вот ребенок, который ничего ни о чем не знал», — подумал я. Может быть, он верил, что сделал это, но нет, нет.

Большими красными буквами над картинкой: «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО МАЛЬЧИКА?»

Под ними ярко-красными буквами: «ЧАРЛЬЗ МАКГИ РИД, 17 ЛЕТ».

И ниже: «Чарльз «Чарли» Рид исчез в октябре 2013 года. Его рост 6 футов 4 дюйма, а весит он 235 фунтов. Его видели в последний раз …»

И так далее. Я зациклился на двух вещах: на том, насколько потрепанным выглядел плакат, и на том, насколько он ошибался в отношении моего нынешнего веса. Я огляделась, почти ожидая увидеть миссис Ричленд, пристально смотрящую на меня, прикрывая глаза рукой, но на посыпанном солью тротуаре стояли только мы с Радар.

На полпути к дому я остановился, охваченный внезапным порывом – диким, но сильным – обернуться. Вернуться через ворота на 1 Сикамор, обойти дом, зайти в сарай, спуститься по винтовой лестнице и, наконец, в Эмпис, где я бы выучился ремеслу и устроил свою жизнь. Возможно, я пойду в ученики к Фриду, который научит меня быть костоправом.

Потом я подумал об этом плакате и всех других подобных ему, повсюду в городе и по всей округе, расклеенных моим отцом, моим дядей Бобом и спонсором моего отца, Линди. Может быть, и все другие его друзья из анонимных алкоголиков тоже. Если, конечно, он не возобновил выпивку.

Пожалуйста, Боже, нет.

Я снова зашагал, позвякивая пряжками калош мертвеца, а помолодевшая собака мертвеца следовала за мной по пятам. По склону ко мне тащился маленький мальчик в стеганой красной куртке и снежных штанах. Он тащил сани за кусок бельевой веревки. Вероятно, направлялся к горке в парке Кавано.

— Подожди, малыш.

Он недоверчиво посмотрел на меня, но остановился.

— Какой сегодня день? — Слова выходили достаточно плавно, но, казалось, у них были углы. Я полагаю, в этом нет никакого смысла, но именно так они себя чувствовали, и я знал почему. Я снова говорил по-английски.

Он бросил на меня взгляд, в котором спрашивалось, родился ли я глупым или просто таким вырос.

— Суббота.

Так что мой отец был бы дома, если только он не был на собрании анонимных алкоголиков.

— В каком месяце?

Теперь этот взгляд говорил «да».

— Февраль.

— 2014?

— Да. Мне пора.

Он продолжил свой путь к вершине холма, бросив на меня и мою собаку один недоверчивый взгляд через плечо. Вероятно, чтобы убедиться, что мы не следили за ними со злым умыслом.

Февраль. Меня не было четыре месяца. Странно думать об этом, но не так странно, как то, что я видел и делал.

4

Я постоял перед домом минуту или около того, собираясь с духом, чтобы зайти внутрь, надеясь, что не найду своего отца без сознания на диване с моей «Дорогой Клементиной»[271] или «Поцелуй смерти»[272], показываемым на TCM. Подъездная дорожка была вспахана, а дорожка расчищена лопатой. Я сказал себе, что это хороший знак.

Радар устала ждать меня и взбежала по ступенькам, где сидела и ждала, когда ее впустят. Когда-то давно у меня был ключ от двери, но он был потерян где-то по дороге. Как мотодельтаплан Клаудии, подумал я. Не говоря уже о моей девственности. Оказалось, что это не имело значения. Дверь была не заперта. Я вошел, услышал звук телевизора – новостной канал, не TCM – и затем Радар побежала по коридору, лая «привет».

Когда я вошел в гостиную, она стояла на задних лапах, положив передние на газету, которую читал мой отец. Он посмотрел на нее, а потом перевел взгляд на меня. На мгновение он, казалось, не заметил, кто стоял в дверном проеме. Когда он понял это, от шока мышцы его лица расслабились. Я никогда не забуду, как этот момент узнавания заставил его выглядеть одновременно старше – мужчиной, которым он был бы в свои шестьдесят–семьдесят, — и моложе, как ребенок, которым он был в моем возрасте. Это было так, как если бы какие-то внутренние солнечные часы повернулись в обе стороны сразу.

— Чарли?

Он начал вставать, но сначала ноги не держали его, и он снова рухнул обратно. Радар сидела рядом с его креслом, постукивая хвостом.

— Чарли? Это действительно ты?

— Это я, папа.

На этот раз ему удалось подняться на ноги. Он плакал. Я тоже начала плакать. Он побежал ко мне, споткнулся о столешницу и упал бы, если бы я его не подхватил.

— Чарли, Чарли, слава Богу, я думал, ты мертв, мы все думали, что ты...

Он больше не мог говорить. Мне нужно было многое ему сказать, но прямо сейчас я тоже не мог говорить. Мы обнялись над Радар, которая стояла между нами, виляя хвостом и лая. Я думаю, я знаю, чего ты хочешь, и теперь у тебя это есть.

Вот твой счастливый конец.

Эпилог

Заданные вопросы и ответы на них (По крайней мере, некоторые). Последняя поездка в Эмпис.

1

Если вы думаете, что в этой истории есть места, где не похоже, что их написал семнадцатилетний юноша, вы будете правы. Я вернулся из Эмписа девять лет назад. С тех пор я много читал и писал. Я окончила Нью-Йоркский университет с отличием со степенью по английскому языку. Сейчас я преподаю в Колледже свободных искусств в Чикаго, где провожу хорошо посещаемый семинар под названием «Миф и сказки». Меня считают довольно яркой личностью, в основном из-за расширенной версии эссе, которое я написал, будучи аспирантом. Оно было опубликовано в «Международном журнале юнгианских исследований». Зарплата была приличной, но критический кредит? Бесценный. И вы хотите верить, что я процитировал некую книгу, на обложке которой была изображена воронка, заполняющаяся звездами.

Приятно это знать, скажете вы, но у меня есть вопросы.

Ты не единственный. Я хотел бы знать, как проходит правление Доброй королевы Лии. Я хотел бы знать, остаются ли серые люди все еще серыми. Я хотел бы знать, все ли еще ревет Клаудия из «Галлиена». Я хотел бы знать, был ли заблокирован путь в этот ужасный подземный мир – логово Гогмагога. Я хотел бы знать, кто позаботился об оставшихся ночных солдатах, и присутствовал ли кто-нибудь из моих товарищей по заключению из Дип Малин на их кончине (вероятно, нет, но человек может мечтать). Я даже хотел бы знать, как ночные солдаты открывали наши камеры таким образом, просто протягивая руки.

Я полагаю, вы хотели бы знать, как поживает Радар. Ответ очень хороший, спасибо, хотя она немного сбавила обороты; в конце концов, для нее тоже прошло девять лет, что делает ее чертовски старой для немецкой овчарки, особенно если сложить ее старую жизнь и ее новую вместе.

Вы хотели бы знать, рассказал ли я своему отцу, где я была эти четыре месяца. Ответ — если я могу позаимствовать выражение лица одного маленького ребенка, тянущего санки, – да. Как я мог не сделать этого? Должен ли я был сказать ему, что какое-то чудодейственное лекарство, полученное в Чикаго, превратило Радар из пожилой собаки, страдающей артритом, на пороге смерти в крепкую и жизнерадостную немецкую овчарку, которая выглядела и вела себя как четырехлетняя?

Я не рассказал ему всего сразу, там было слишком много всего, но я был откровенен с ним об основах. Я сказал, что существует связь между нашим миром и другим. (Я не называл это Эмписом, просто Другим, так я называл это, когда впервые пришел.) Я сказал ему, что добрался туда из сарая мистера Боудича. Он внимательно выслушал меня, а затем спросил – как вы, конечно, догадались, – где я был на самом деле.

Я показал ему свою руку и глубокую рану над запястьем, которая останется там на всю оставшуюся жизнь. Это его не убедило. Я открыла свой рюкзак и показала ему золотой дверной молоток. Он осмотрел его, взвесил в руке и предположил – предварительно, – что это, должно быть, позолоченный предмет из ярдсейла[273], на самом деле сделанный из свинца.

— Распили его и посмотри сам. В конце концов ее придется переплавить и продать. В сейфе мистера Боудича есть ведро с золотыми гранулами из того же места. Я покажу тебе их, когда ты будешь готова посмотреть. Это то, на что он жил. Я сам продал несколько штук ювелиру в Стантонвилле. Мистер Генрих. Теперь он мертв, так что в конце концов, я думаю, мне придется найти кого-то другого, с кем можно вести дела.

Это продвинуло его немного дальше по пути к вере, но что окончательно убедило его, так это Радар. Она знала дорогу по нашему дому ко всем своим любимым местам, но по-настоящему убедительными были небольшие шрамы на ее морде от неудачной встречи с дикобразом, когда она была маленькой. (Некоторые собаки никогда не узнают об этом, но для Радар одного раза было достаточно.) Мой отец заметил их, когда мы держали ее у себя после того, как мистер Боудич сломал ногу, и после его смерти – когда она была на грани смерти. Те же шрамы остались и на младшей версии, вероятно, потому что я стащил ее с солнечных часов до того, как она достигла возраста, когда у нее в носу было полно игл. Папа долго смотрел на них, потом посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Это невозможно.

— Я знаю, что так кажется, — сказал я.

— В сейфе Боудича действительно есть ведро с золотом?

— Я покажу тебе, — повторил я. — Когда ты будешь готова. Я знаю, что это очень тяжело принять.

Он сидел на полу, скрестив ноги, гладил Радар и думал. Через некоторое время он сказал:

— Этот мир, который, как ты утверждаешь, посетил, волшебный? Как «Ксанф» из тех книг Пирса Энтони[274], которые ты читал в младших классах? Гоблины, василиски, кентавры и все такое?

— Не совсем так, — сказал я. Я никогда не видел кентавра в Эмписе, но если бы там были русалки... и великаны …

— Могу я пойти туда?

— Я думаю, ты должен, — сказал я. — По крайней мере, один раз. — Потому что Эмпис на самом деле был не очень похож на Ксанф. В книгах Пирса Энтони не было ни Дип Малина, ни Гогмагога.

Мы отправились туда неделю спустя – принц, который больше не был принцем, и мистер Джордж Рид из «Рид Иншуранс». Я провел ту неделю дома, питаясь старой доброй американской едой, спал в старой доброй американской кровати и отвечал на вопросы старых добрых американских копов. Не говоря уже о вопросах от дяди Боба, Линди Франклин, Энди Чена, различных школьных администраторов и даже миссис Ричленд, соседской проныры-паркера. К тому времени мой отец увидел ведро с золотом. Я также показал ему детский светильник, который он осмотрел с большим интересом.

Хочешь узнать историю, которую я придумал с помощью своего отца … кто только что был крутым страховым следователем, помните, парнем, который знал множество ловушек, в которые попадают лжецы, и, следовательно, как их избежать? Вероятно, так оно и есть, но давайте просто скажем, что амнезия сыграла свою роль, и добавим, что собака мистера Боудича умерла в Чикаго до того, как я попал в беду, которую я не могу вспомнить (хотя, кажется, я помню, как меня ударили по голове). Собака, которая сейчас есть у нас с папой, — Радар II. Бьюсь об заклад, мистеру Боудичу, который вернулся в Сентри как родной сын, это понравилось бы. Билл Харриман, репортер из «Уикли Сан», попросил меня об интервью (должно быть, у него был разговор с одним из копов). Я отказался. Огласка была последним, в чем я нуждался.

Вам интересно, что случилось с Кристофером Полли, мерзким маленьким Румпельштильцхеном, который хотел убить меня и украсть сокровище мистера Боудича? Я так и сделал, и поиск в Google выдал ответ.

Если вы вспомните начало моей истории, то, возможно, вспомните, как я боялся, что мы с отцом окажемся бездомными, будем спать под эстакадой со всеми нашими пожитками, сложенными в тележку для покупок. С нами этого не случилось, но с Полли это случилось (хотя я не знаю насчет корзины покупок). Полиция обнаружила его тело под эстакадой, соединяющей три штата, в Скоки. Ему нанесли несколько ножевых ранений. Хотя у него не было при себе ни бумажника, ни удостоверения личности, его отпечатки пальцев были в досье — часть длинного списка арестованных, восходящего к его подростковому возрасту. В новостной статье цитировался капитан полиции Скоки Брайан Бейкер, который сказал, что жертва не смогла защитить себя, потому что у него было два сломанных запястья.

Я могу сказать себе, что Полли, возможно, не пережил бы нападение в любом случае – с ним было не так уж много, и я забрал его пистолет, – но я не могу быть уверен. Я также не могу быть уверен, что мотивом убийства была добыча, полученная при ограблении ювелирного магазина. Неужели он рассказал об этом не тому человеку, пытаясь продать его, и заплатил за это своей жизнью? Я не знаю, не могу знать, но в глубине души я уверен. Я менее уверен, что он умер в то же самое время, когда Красная Молли отбивала Питеркина со своего пути с достаточной силой, чтобы разорвать этого неприятного карлика пополам, но я думаю, что, возможно, так оно и было.

Я могу сказать себе, что Полли сам навлек это на себя, и это правда, но когда я думаю о том, как он поднимал свои бесполезные руки, чтобы отразить удары ножа того, кто стоял над ним на коленях в том заваленном мусором подземном переходе, я не могу избавиться от чувства жалости и стыда. Вы можете сказать, что у меня нет причин испытывать стыд, что я сделал то, что должен был сделать, чтобы спасти свою жизнь и тайну сарая, но стыд подобен смеху. И вдохновению. Он не стучит.

2

В субботу после того, как я вернулся домой, со Скалистых гор налетела сильная снежная буря. Мы с отцом добрались до дома мистера Боудича – я был в ботинках, которые не сводили ноги судорогой, – и обошли его сзади. Папа с неодобрением посмотрел на разбитые ворота сарая.

— Ворота нужно будет починить.

— Я знаю, но это был единственный способ, которым я мог выбраться, как только Энди запер дверь на висячий замок.

Во внутреннем освещении не было необходимости, потому что у нас было два фонарика. Мы оставили Радар дома. Как только мы вышли из туннеля, она направилась бы прямиком к Дому Обуви, а я не хотел видеть Дору. Я не хотел видеть никого из тех, кто был там в мое время. Я просто хотел убедить своего отца, что другой мир реален, а потом уйти. Было и кое–что еще -странное и, вероятно, эгоистичное: я не хотел слышать, как мой отец говорит по-эмписарски. Это было мое.

Мы спустились по винтовой лестнице, я шел впереди. Мой отец продолжал говорить, что он не мог в это поверить, просто не мог в это поверить. Я молил Бога, чтобы я не подтолкнул его к психическому срыву, но, учитывая ставки, я чувствовал, что у меня не было выбора.

Я все еще чувствую то же самое.

В туннеле я велел ему светить фонариком на каменный пол.

— Потому что там летучие мыши. Большие. Я не хочу, чтобы они летали вокруг нас. Кроме того, мы собираемся подойти к месту, где ты можете почувствовать головокружение, почти как при выходе из тела. Это точка пересечения.

— Кто это сделал? — тихо спросил он. — Господи Иисусе, Чарли, кто это сделал?

— С таким же успехом ты мог бы спросить, кто сотворил мир.

Наш и другие. Я уверен, что есть и другие, может быть, их столько же, сколько звезд на небе. Мы чувствуем их. Они доходят до нас во многих старых историях.

Мы подошли к перекрестку, и он бы упал, но я был готов и обнял его за талию.

— Может быть, нам стоит вернуться, — сказал он. — У меня бурлит в животе.

— Еще немного пройдем. Впереди свет, видишь?

Мы подошли к виноградным лозам. Я отклонил их, и мы вышли в Эмпис, с безоблачным голубым небом над нами и домом Доры внизу на холме. На ее перекрещивающихся линиях не было обуви, но рядом с Кингз-роуд паслась лошадь. Расстояние было слишком велико, чтобы быть уверенным, но я почти уверен, что узнал эту лошадь, а почему бы и нет? Королеве больше не нужна была Фалада, чтобы говорить за нее, а город — не место для лошади.

Мой отец оглядывался по сторонам, широко раскрыв глаза и разинув рот. Сверчки – не красные – прыгали в траве.

— Боже мой, они такие большие!

— Ты бы видел кроликов, — сказал я. — Сядь, папа. — Прежде чем ты упадешь, но этого я не добавлял.

Мы сели. Я дал ему немного времени, чтобы он осмыслил это. Он спросил, как может быть небо под землей. Я сказал, что не знаю. Он спросил, почему здесь так много бабочек, и все они монархи, и я снова сказал ему, что не знаю.

Он указал на дом Доры.

— Кто живет там, внизу?

— Это дом Доры. Я не знаю ее фамилии.

— Она дома? Мы можем ее увидеть?

— Я привел тебя сюда не для того, чтобы ты встретился с Дорой, папа, я привел тебя, чтобы ты знал, что это реально, и мы никогда больше сюда не придем. Никто из нашего мира не должен знать об этом. Это было бы катастрофой.

— Судя по тому, что мы сделали со многими коренными народами, не говоря уже о нашем собственном климате, я должен был бы согласиться с тобой. — Он начинал овладевать собой, и это было хорошо. Я боялся отрицания или смертельного исступления. — Что ты думаешь делать, Чарли?»

— То, что мистер Боудич должен был сделать много лет назад.

И почему он этого не сделал? Я думаю, из-за солнечных часов. Плохой штамм, который живет в сердцах каждого мужчины и женщины, сказала Лия.

— Да ладно, папа. Давай вернемся.

Он встал, но остановился, чтобы еще раз взглянуть, когда я отвел в сторону виноградные лозы.

— Это красиво, не так ли?

— Это сейчас. И пусть так оно и останется.

Мы защитили бы Эмпис от нашего мира, а также защитили бы наш мир – по крайней мере, попытались бы – от Эмписа. Потому что под Эмписом находится мир тьмы, где Гогмагог все еще живет и правит. Возможно, теперь, когда Белла и Арабелла разделили последний сокрушительный поцелуй, это никогда не ускользнет, но когда дело доходит до таких непостижимых созданий, лучше быть осторожным. По крайней мере, настолько осторожно, насколько это возможно.

Той весной мы с отцом заделали дыру, которую я проделал в стене сарая. Тем летом я работал в «Крамер Констракшн» – в основном в офисе из-за моей руки, но я также провел немало часов в напряженной работе, изучая все, что мог, о бетоне. Много чего было на старом добром «YouTube», но когда вам нужно выполнить важную работу, ничто не сравнится с практическим опытом.

За две недели до того, как я уехал на свой первый семестр в Нью-Йоркский университет, мы с папой положили куски листовой стали на устье колодца. За неделю до моего отъезда мы залили бетоном их и весь пол сарая. Пока он была еще влажной, я посоветовал Радар оставить на нем отпечатки лап.

Я собираюсь сказать вам правду: герметизация этого колодца под сталью и семью дюймами бетона ранила мое сердце. Где-то внизу находится мир, полный волшебства и людей, которых я любил. Одного человека в частности. Пока бетон медленно вытекал из миксера, который я позаимствовал у Кремера для этой работы, я продолжал думать о Лии, стоящей на лестнице с обнаженным мечом, расставив ноги в боевой стойке. И о том, как она разрезала свой запечатанный рот, чтобы выкрикнуть имя своего брата.

Я только что солгал, ясно? Мое сердце не просто болело, оно кричало «нет, и нет, и нет». В нем спрашивалось, как я могу оставить чудо позади и повернуться спиной к магии. Он спросил, действительно ли я хотел заткнуть воронку, через которую падают звезды.

Я сделал это, потому что должен был. Папа это понимал.

3

Вы спрашиваете, вспоминаю ли я обо всем? Конечно. Иногда мне снятся кошмары, о том как, ужас выбирается из колодца, и я просыпаюсь от него, зажимая рот руками, чтобы заглушить свои крики. Но с годами эти кошмары приходят все реже. В последнее время мне все чаще снится поле, покрытое маками. Я мечтаю о Красном ковре из маков.

Мы поступили правильно, я это знаю. Единственная вещь. И все еще мой папа присматривает за домом на Сикамор-стрит, 1. Я часто возвращаюсь и делаю то же самое, и в конце концов я вернусь в Сентри навсегда. Я могу жениться, и если у меня будут дети, дом на холме перейдет к ним. И когда они будут маленькими, и удивление — это все, что они знают, я буду читать им старые истории, те, что начинаются давным-давно.

25 ноября 2020 – 7 февраля 2022

Благодарности

Я не думаю, что смог бы написать эту книгу без помощи Робина Ферта, моего научного сотрудника. Он знает об Эмписе (и Чарли Риде) больше, чем я. Так что спасибо ему, а также моей жене Табби, которая дает мне время заниматься этой сумасшедшей работой и мечтать о своих безумных мечтах. Спасибо Чаку Верриллу и Лиз Дархансофф, моим агентам. Спасибо также Габриэлю Родригесу и Николасу Делорту, которые украсили мою историю замечательными иллюстрациями и сделали ее похожей на классические романы о тайнах и приключениях в былые времена, от «Острова сокровищ» до «Дракулы». Их поразительные таланты представлены в начале каждой главы. И я также хочу поблагодарить тебя, Постоянный Читатель, за то, что ты потратил свое время и воображение на мой рассказ. Я надеюсь, тебе понравился твой визит в тот другой мир.

Еще одна вещь: у меня есть сообщение в «Google» от моего имени, и за последний год я видел много некрологов о тех, кто погиб из-за COVID, которым нравились мои книги. Слишком много. Я скорблю о кончине каждого из них и выражаю соболезнования оставшимся в живых друзьям и членам семьи.

1

РЭГ (REH – Robert Edvin Hovard) – Роберт Эдвард Говард, ЭРБ (ERB – Edgar Rice Burrouhgs) — Эдгар Райс Берроуз, ГФЛ (HPL – Hovard Phillis Lovecraft) – Говард Филлипс Лавкрафт

2

Хоум-ран — ,бейсбольный термин. Это сильный дальний удар, после которого мяч летит за пределы поля и его невозможно словить. Но не за всепределы поля, а только за те пределы поля, к которым питчер стоит спиной (или хиттер стоит лицом

3

Gilbey's (Гилбис) – традиционный английский джин

4

Бобкэт Голдтуэйт — американский актёр, комик, сценарист, и режиссёр, наиболее известный по роли Зеда в серии фильмов «Полицейская академия».

5

Turner Classic Movies — круглосуточный телеканал, показывающий старые фильмы из фильмотеки основанной Тедом Тёрнером компании Turner Entertainment.

6

Stouffer's — это бренд замороженных готовых продуктов, который в настоящее время принадлежит Nestle

7

Программа вовлечения новых членов в организацию анонимных алкоголиков

8

Chicago Bears-профессиональная команда по американскому футболу, базирующаяся в Чикаго. «Медведи» соревнуются в Национальной футбольной лиге (НФЛ) в качестве клуба-члена Северного дивизиона Национальной футбольной конференции лиги (NFC)

9

«Чикаго Уайт Сокс» — профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола. Команда была основана в 1900 году. Клуб базируется в городе Чикаго, Иллинойс.

10

Программа «Усынови шоссе» и очень похожая программа «Спонсируй шоссе» представляют собой рекламные кампании, проводимые штатами США, провинциями и территориями Канады, а также некоторыми национальными правительствами за пределами Северной Америки с целью поощрения добровольцев содержать участок шоссе в чистоте от мусора. В обмен на регулярную уборку мусора организации (например, Cub Scouts или Knights of Columbus) разрешается размещать свое название на знаке на участке дорог, которые они обслуживают.

11

«Медикэр» (англ. Medicare) — это национальная программа медицинского страхования в США для лиц от 65 лет и старше. Некоторые лица моложе 65 лет, например инвалиды, лица, страдающие постоянной почечной недостаточностью или амиотрофическим боковым склерозом (болезнью Шарко), также могут участвовать в программе Медикэр. Программа помогает оплачивать медицинское обслуживание, но она покрывает не все медицинские расходы и не все расходы на длительный уход за больными.

12

Питчер (англ. Pitcher — подающий) — в бейсболе это игрок, который бросает мяч с питчерской горки к дому, где его ловит кетчер и пытается отбить бьющий.

13

The Hedgehogs (англ.) — Еж

14

аспирин

15

Life (по-русски «Лайф», на обложке стилизуется как LIFE) — название трёх последовательно выходивших американских журналов: Юмористический и общей тематики журнал Life, выходивший с 1883 по 1936 год. Основатель журнала Time Генри Люс купил его исключительно для того, чтобы получить права на имя. Еженедельный новостной журнал, выходивший с 1936 до 1972 год, с сильным акцентом на фотожурналистику. Затем выходил ежемесячно с 1978 по 2000 год.

16

Newsweek (в переводе «новостная неделя») — еженедельный американский журнал, который входит в «большую тройку» еженедельников США. Он немного уступает по тиражу (3160 тыс. экз.) своему главному конкуренту — журналу «Тайм». Был основан в 1933 г. бывшим редактором «Тайма», Томасом Мартином, и долгое время издавался в том же формате. Первый номер вышел 17 февраля 1933 г. В 1937 г. в коллектив Newsweek влилась редакция авторитетного журнала Today. ... С января 2013 г. журнал перестанет выходить на бумаге и перешел на электронный формат (под названием Newsweek Global). Последний бумажный выпуск вышел 31 декабря 2012 г.

17

"Collier"s Weekly» (англ., впоследствии Collier"s) — бывший еженедельный американский журнал, основанный Питером Фенелоном Кольером в 1888 году и выпускавшийся до 1957 года. В 1936—1939 годах Collier"s публиковал заметки Марты Геллхорн и Эрнеста Хемингуэя о гражданской войне в Испании. В период с Первой мировой войны до 1938 года с журналом сотрудничал будущий премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль.

18

Dig – детский археологический журнал, издававшийся Американским археологическим институтом с 1993 по 2014 годы

19

Confidential — журнал, выходивший ежеквартально с декабря 1952 по август 1953 года, а затем раз в два месяца, пока не прекратил свое существование в 1978 году.

20

Hotpoint — британский бренд бытовой техники. Право собственности на бренд разделено между американской компанией Whirlpool, которая имеет права в Европе, и китайской компанией Haier, которая имеет права в Америке благодаря покупке GE Appliances в 2016 году.

21

Лекарственный препарат, содержащий компоненты растительного происхождения!

22

(немецкий: Was mich nicht umbringt, macht mich stärker) является частью афоризма номер 8 из раздела «Максимы и стрелы» Фридриха Ницше «Сумерки идолов» (1888). Это выражение цитируется или упоминается во мнгих других работах Ницше с некоторыми вариациями!

23

Синтетический опиоидный обезболивающий препарат класса фенилпиперидина

24

Корм для собак, выпускаемый канадской фирмой «Champion Petfoods»

25

Герой фильма «До свидания, мистер Чипс» режиссёра Сэма Вуда, вышедший на экраны в 1939 году. Экранизация одноимённого романа Джеймса Хилтона.

26

Квадратная академическая шапочка

27

Барбара Стэнвик (урождённая Руби Кэтрин Стивенс 16 июля 1907, Бруклин — 20 января 1990, Санта-Моника) — американская актриса, модель и танцовщица, которая была особенно популярна в 1930—1940-х годах.

28

Дик Пауэлл (14 ноября 1904 — 2 января 1963) — американский актёр, продюсер, кинорежиссёр и певец

29

уверен (фр.)

30

Галло́н — мера объёма в американской системе мер, соответствующая от 3,79 л

31

Порода собак

32

«Вырваться на свободу» («Breaking Free») — песня из популярного фильма «Классный мюзикл».

33

Остеопоро́з (лат. osteoporosis) — хронически прогрессирующее системное метаболическое (обменное) заболевание скелета или клинический синдром, проявляющийся при других заболеваниях и характеризующийся снижением плотности костей, нарушением их микроархитектоники и усилением хрупкости по причине нарушения метаболизма костной ткани с преобладанием катаболизма над процессами костеобразования, снижением прочности кости и повышением риска переломов.

34

Энни Оукли (англ. Annie Oakley), урождённая Фиби Энн Моузи (англ. Phoebe Ann Mosey, 13 августа 1860 — 3 ноября 1926), — американская женщина-стрелок, прославившаяся своей меткостью на представлениях Буффало Билла.

35

Джеймс Батлер Хикок (27 мая 1837 – 2 августа 1876), более известный как «Дикий Билл» Хикок, был народным героем американского Старого Запада, известным своей жизнью на границе как солдат, разведчик, законник, игрок, шоумен и актер, а также за участие во многих известных перестрелках.

36

Персонаж-ведущий одноименной телепрограммы для детей (1955-75), добрый, симпатичный старик с густыми седыми усами, в джинсовом комбинезоне и кепке. Роль его бессменно исполнял актер Боб Кишан

37

Первый мультсериал (1949-1957 гг.)

38

Интернет-магазины

39

Фраза «белое на рисе» означает быть очень малозаметным

40

Мицва (от ед. ч. ивр.‏ מִצְוָוה — «повеление; приказание; указание»; мн. ч. мицво́т, ашкеназ. ми́цвос) — предписание, заповедь в иудаизме. В обиходе мицва — всякое доброе дело, похвальный поступок.

41

Человек, который избегает общества людей, нелюдим, страдает или, наоборот, наслаждается человеконенавистничеством

42

Занос мяча в зачётную зону соперника в американском футболе

43

Мэттью «Мэтт» Тодд Лауэр (род. 30 декабря 1957, Нью-Йорк) — бывший ведущий программы Today на NBC. Лауэр вел передачу с 1996 года по 2017[275][276]. в 2017 владельцы канала уволили его из за скандала с сексуальными домогательствами

44

Саванна Кларк Гатри (родилась 27 декабря 1971 года)-американская телеведущая и адвокат. Она является главным соведущим утреннего шоу NBC News Today, занимая эту должность с июля 2012 года.

45

Было указано «Reed», а нужно было указать «Read» — произносится в обоих случаях «Рид»

46

Эта английская медицинская аббревиатура означает Do Not Resusciatate, что переводится как «меня не реанимировать»

47

Advanced Placement (AP) — это курсы повышенной сложности в старших классах американской школы. Они позволяют изучать предметы на университетском уровне и повышают шанс на поступление в ведущие вузы США .

48

Интернет-браузер, установленный на смартфонах Apply

49

Энди Уорхол (;6 августа 1928 – 22 февраля 1987) -американский художник, кинорежиссер и продюсер, одна из ведущих фигур в изобразительном искусстве, известном как поп-арт.

50

Университет штата Луизиана — государственный исследовательский университет в г. Батон-Руж, штат Луизиана, США. Главный вуз системы университетов штата Луизиана.

51

Dirofilaria immitis, также известный как сердечный червь или собачий сердечный червь, является паразитическим круглым червем, который является типом филярийного червя, небольшого нитевидного червя, вызывающего дирофиляриоз. Он передается от хозяина к хозяину.

52

«Невеста в черном» -роман, написанный американским писателем Корнеллом Вулричем в 1940 году. Корнелла Вулриче называют Эдгаром По XX века. Он автор произведений мистическо-детективного характера на темы страха и отчаяния, действие которых происходит в мире, контролируемом дьявольскими силами.

53

В переводе на русский язык роман издавался под названиями «Надвигается беда», «Что-то страшное грядет», «Жди дурного гостя», «...И духов зла явилась рать»

54

Теодор Джон Качинский-младший (англ. Theodore John Kaczynski, МФА (англ.) /kəˈzɪnski/; встречается вариант написания фамилии Казински, также известен как Унабомбер, (англ. Unabomber) — сокращение от «University and airline bomber»; 22 мая 1942, Чикаго, Иллинойс) — американский математик, социальный критик, философ, террорист и неолуддит, известный своей кампанией по рассылке бомб почтой.

55

Агорафобия (от др.-греч. ἀγορά «базар, рынок» + φόβος «страх») — боязнь открытого пространства, открытых дверей; расстройство психики, в рамках которого появляется страх скопления людей, которые могут потребовать неожиданных действий; бессознательный страх, испытываемый при прохождении без провожатых по большой площади или безлюдной улице. Проявляется в бессознательном виде как защитный механизм.

56

Карпрофен это нестероидный противовоспалительный препарат, который ветеринары назначают в качестве поддерживающего лечения различных состояний у животных. Он обеспечивает ежедневное лечение боли и воспалений, вызванных различными видами заболеваний. соединение боль, а также послеоперационная боль.

57

Вымышленный персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь» 1843 года, деловой партнер скряги Эбенезера Скруджа

58

First Citizens Bank — дочерняя компания холдинговой компании First Citizens Bancshares Inc. базирующейся в Роли, штат Северная Каролина, входит в список крупнейших банков США.

59

«Окно во двор» — детективный кинофильм Альфреда Хичкока, снятый в 1954 году по одноимённому рассказу Уильяма Айриша.

60

Джеймс Мэ́йтленд Стю́арт (англ. James Maitland Stewart, известный под именем Джимми Стюарт (Jimmy Stewart); 20 мая 1908, Индиана, Пенсильвания, США — 2 июля 1997, Лос-Анджелес, США) — американский киноактёр, лауреат премии «Оскар» (1941) за лучшую мужскую роль в картине «Филадельфийская история». Боевой лётчик, ветеран Второй мировой войны и войны во Вьетнаме, бригадный генерал.

Был знаменит прежде всего тем, что за полвека создал обширную галерею «маленьких людей» большой Америки, но помимо этого, благодаря своему широкому эмоциональному диапазону, оставил заметный след в огромном количестве жанров: комедиях, драмах, мелодрамах, детективах, биографических фильмах, триллерах, вестернах. Кроме того, известен своей не по-голливудски благопристойной репутацией вне экрана.

Современными киноведами считается одним из величайших актёров в истории.

61

Грейс Патрисия Келли (12 ноября 1929 – 14 сентября 1982)-американская актриса, сыгравшая главную роль в нескольких значительных фильмах в начале-середине 1950-х годов, стала принцессой Монако, выйдя замуж за принца Ренье III в апреле 1956 года.

62

Оксикодон — обезболивающий препарат, полусинтетический опиоид, получаемый из тебаина. Разработан в 1916 году в Германии.

63

Джордж Рафт — американский киноактёр и танцор, известный в первую очередь ролями гангстеров в криминальных фильмах об организованной преступности 1930-х и 1940-х годов.

64

Эдвард Г. Робинсон (урожденный Эмануэль Голденберг; 12 декабря 1893 — 26 января 1973) — румынско-американский актер театра и кино, пользовавшийся популярностью в золотой век Голливуда. За свою 50-летнюю карьеру он сыграл в 30 бродвейских пьесах и более чем в 100 фильмах

65

«Каждый рассвет, когда я умираю» — гангстерский фильм 1939 года с Джеймсом Кэгни и Джорджем Рафтом в главных ролях.

66

Такси

67

Любопытный паркер-это тот, кто лезет не в свое дело. Они будут совать свой нос в дела других людей и пытаться выудить любую возможную информацию, чем более личную, тем лучше. Назойливый-это почти эквивалентный и, возможно, более привычный термин для носителей американского языка.

68

Гипермаркте

69

Walmart, Inc. — американская компания, управляющая крупнейшей в мире сетью оптовой и розничной торговли

70

Sam's Club — американская сеть центров («складов») оптовой и мелкооптовой торговли клубного типа, управляемых Walmart

71

Герой английской народной сказки о смелом пареньке Джеке, победившем великана.

72

Перкоцет, перкодан -сильнодействующий обезболивающий препарат кодеиново -морфиновой группы.

73

Мазь для излечения ушибы мягких тканей (для ускорения рассасывания гематом).

74

Линпарза -противоопухолевое средство

75

Американская аптечная сеть розничной продажи лекарств

76

Суппозитории – лекарственные препараты, которые предназначены для введения в полости тела (ректально или вагинально). Представляют собой капсулы с лекарственным веществом, защищенным твердой оболочкой, которая плавится при температуре тела.

77

Оксикодон — обезболивающий препарат, полусинтетический опиоид, получаемый из тебаина. Разработан в 1916 году в Германии.

78

Классический итальянский сэндвич с тремя видами мяса и сыром проволоне.

79

Холли — красивый куст c красными плодами, который стал символом Рождества в США

80

«Маленькие золотые книжки» — это серия детских книг, основанная в 1942 году.

81

В авраамической эсхатологии названия народов, которые пойдут войной на народ Божий, но будут повержены огнём с неба

82

Меня (фр.)

83

Лапша быстрого приготовления

84

«Stouffer's» -торговая марка замороженных полуфабрикатов, в настоящее время принадлежащая «Nestle». Ее продукты продаются в Соединенных Штатах и Канаде. Stouffer's известен такими популярными блюдами, как лазанья, макароны с сыром, мясной рулет, равиоли и стейк Солсбери.

85

Данный флажок является «сигнальным». Нужен он для того, чтобы понять, есть ли в ящике новые письма, или там их нет, причём это применимо как для получения, так и для отправки. Почта новая пришла — почтальон кладёт конверт в ящик, и поднимает флажок. Житель выглядывает в окно, и видит: «О! Почта пришла!», после чего опускает флажок и забирает конверт.

86

Хосс-профессиональный борцовский термин, обозначающий борца, который физически велик, но не обладает другими навыками.

87

Детеныши-скауты, часто сокращенно называемые «Детеныши», представляют собой подразделение скаутинга, управляемый Ассоциацией скаутов, основной возраст которых составляет от восьми до десяти с половиной лет. Это подразделение является продолжением бобровых скаутов (6-8 лет) и предшествует подразделению скаутов (10½ — 14 лет).

88

Гал́ут (ивр. גָּלוּת — `изгнание`) — вынужденное пребывание еврейского народа вне его родной Страны Израиля. Здесь употребляется в переносном смысле – вне родного дома

89

Тайленол (/ˈtaɪlənɒl/) — это марка лекарств, рекламируемых для уменьшения боли, снижения температуры и облегчения симптомов аллергии, простуды, кашля, головной боли и гриппа. Активным ингредиентом его оригинального флагманского продукта является парацетамол (известный в США, Канаде и различных других странах как ацетаминофен), обезболивающее и жаропонижающее средство.

90

Джин-рамми, или просто джин, -это карточная игра для двух или трех игроков. Она пользовалась широкой популярностью в середине двадцатого века, и сегодня остается одной из самых популярных карточных игр для двух игроков.

91

Участница команды поддержки

92

Выбор Хобсона (англ. Hobson's choice) — свободный выбор, при котором предлагается выбрать только один предмет. Так как от предложенного можно отказаться, то выбор стоит между тем, чтобы взять предмет и тем, чтобы отказаться от него. Считается, что возникновение выражения связано с Томасом Хобсоном (1544 — 1631), владельцем конюшни в Кембридже, который предлагал клиентам выбрать лошадь из стойла ближнего ко входу, или не брать лошадь вообще.

93

Марлоу (1917-1986) — американский писатель-фантаст.

94

Джеймс Элберт Мишнер (англ. James Albert Michener; 3 февраля 1907 — 16 октября 1997) — американский писатель, автор более 40 произведений, в основном исторических саг, описывающих жизнь нескольких поколений в каком-либо определённом географическом месте. Отличался тщательной проработкой деталей в своих произведениях.

95

Перестрелка у корраля О'Кей (Gunfight at the O.K. Corral) — одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада. Произошла в три часа пополудни 26 октября 1881 года в городе Тумстоун на Аризонской территории.

96

«Джемесон» — бренд традиционного ирландского виски. Винокурня Джона Джеймесона была основана в 1780 году в столице Ирландии — Дублине.

97

Чудо-хлеб — это марка нарезанного хлеба, появившаяся в Соединенных Штатах в 1921 году и одна из первых, которая была продана в нарезанном виде по всей стране в 1930 году.

98

«Худ» — американский вестерн 1963 года режиссера Мартина Ритта с Полом Ньюманом, Мелвином Дугласом, Брэндоном Девайлдом и Патрисией Нил в главных ролях.

99

Кофейный перколятор — вид кофеварки, в которой горячая вода многократно, по замкнутому циклу, проходит через отделение с молотым кофе.

100

Папавери́н — опиумный алкалоид, производное изохинолина, лекарственное средство спазмолитического и гипотензивного действия.

101

Имеется в виду— откладывать дела в долгий ящик

102

"You Tube» (молодежный сленг)

103

Человек, связанный с лесом

104

Норман Бейтс — герой фильмов серии «Психо», владелец и управляющий мотеля Бейтс, а также серийный убийца, страдающий раздвоением личности. Персонаж был создан писателем Робертом Блохом и показан в фильме Альфреда Хичкока «Психо».

105

«Особняк с привидениями» — аттракцион, расположенный в Диснейлендах в Анахайме, Токио и в Волшебном королевстве в Диснейуорлде, на основе которого в 2003 году режессером Робом Минкофом была снята одноименная «черная» комедия

106

Federal Express Corporation — американская компания, предоставляющая почтовые, курьерские и другие услуги логистики по всему миру.

107

UPS – компания, предоставляющая услуги по доставке товаров

108

Американские периодические издания

109

Имеется в виду взрывчатка

110

Джеральдо Ривера (урожденный Джеральд Ривьера; июль 4, 1943) — американский журналист, адвокат, писатель, политический комментатор и бывший телеведущий. Он был ведущим бульварного ток-шоу «Джеральдо» с 1987 по 1998 год. Он получил известность благодаря телеспектаклю 1986 года «Тайна хранилищ Аль Капоне», в котором велись поиски богатство Аль Капоне», которые он спрятал перед тем, как его посадили в тюрьму за неуплату налогов. По одной из версий хранилище было в отеле «Лексингтон». Вскрытие этого сейфа было финалом шоу, сейф оказался пустым

111

Генрих (нем. Heinrich — Ха́йнрих) — мужское имя германского происхождения. Этимологически восходит к древненемецкому имени Heimerich, от «heim» — «дом, жилище, поместье» и «reich» — «богатый, могущественный; вождь, правитель». Таким образом имя можно перевести как глава в доме, властелин двора.

112

«Дом на пастбище» является классическим ковбойская песня, иногда называемый «неофициальным гимном» Американского Запада. Слова написаны американским доктором-отоларинголог Брюстером Мартином Хигли в 1872 или 1873 году, а по другим данным в 1871 году, музык народная

113

«Дейзи Белл (Велосипед, построенный для двоих)» — популярная песня, написанная в 1892 году британским автором песен Гарри Дакром

114

Кончо — форма украшений изготавливаемых из металла или монет и использующаяся в качестве аксессуаров при изготовлении изделий из кожи.

115

Эта батарейка стала одной из первых в ряду 1,5-вольтовых элементов, пользующихся популярностью по сегодняшний день.

116

Арустук— округ в штате Мэн. Арустук — самый большой по площади округ в США восточнее Миссисипи, по территории он превосходит такие штаты как Коннектикут, Делавэр и Род-Айленд.

117

Стервятник-индюк (Cathartes aura), также известный в некоторых регионах Северной Америки как канюк-индюк (или просто канюк), а в некоторых районах Карибского бассейна как ворон-падальщик, является наиболее распространенным из стервятников Нового Света. Один из трех видов рода Cathartes семейства Cathartidae, стервятник-индюк обитает от южной Канады до самой южной оконечности Южной Америки. Обитает на различных открытых и полуоткрытых территориях, включая субтропические леса, кустарники, пастбища и пустыни.

118

Состояние крайней нервозности или беспокойства

119

Имеется в виду роман «Надвигается беда»

120

Выдающийся домен в Соединенных Штатах относится к полномочиям штата или федерального правительства забирать частную собственность для общественного пользования, требуя при этом справедливой компенсации первоначальному владельцу. Оно может быть законодательно делегировано государством муниципалитетам, правительственным подразделениям или даже частным лицам или корпорациям, когда они уполномочены выполнять функции общественного характера.

121

«Верайзон Коммьюникейшенс, Инк» («Verizon Communications», VZ) — американская телекоммуникационная компания.

122

Ретрит (англ. retreat — «уединение», «удаление от общества») — это время, которое человек посвящает духовным практикам, чаще всего за городом или даже в другой стране.

123

«Красная тачка» — стихотворение американского поэта-модерниста и врача Уильяма Карлоса Уильямса (1883-1963). Стихотворение было первоначально опубликовано без названия и обозначалось как «XXII» как двадцать второе произведение в книге Уильямса «Весна и все» 1923 года, гибридном сборнике, который включал чередующиеся подборки стихов и прозы. Это одно из наиболее часто публикуемых стихотворений Уильямса, которое считается ярким примером имажинизма начала двадцатого века.

124

Key Club International, также называемый Key Club -международная сервисная организация для учащихся старших классов, с помощью которой они могут поучаствовать или организовать общественные работы.

125

Молодежная палата Соединенных Штатов, также известная как Jaycees, JCs или JCI USA, является организацией по обучению лидерству и общественной организацией для людей в возрасте от 18 до 40 лет.

126

Электронная книга фирмы «Амазон»

127

«Румпельштильцхен» — сказка братьев Гримм о злом карлике, способном создавать золото из соломы, прядя её.

128

Имеется в виду роман Рэя Бредбери

129

Жевуны — основной народ Голубой страны, куда они пришли не более тысячи лет назад. Прозваны так за привычку постоянно двигать челюстями, будто что-то пережёвывая. Любимый цвет — голубой, это традиционная расцветка их национального костюма (бархатный кафтан, узкие панталоны, ботфорты, широкополая шляпа с хрустальным шариком на верхушке и подвешенными к полям бубенчиками), жилищ (круглые домики с крышами, похожими на шляпы) и вообще всего, что можно раскрасить в голубой цвет.

130

6 июля 2016 года Филандо Кастилия 32-летний афроамериканец, был смертельно ранен полицейским Джеронимо Янезом из полицейского управления Сент-Энтони в столичном районе Миннеаполис-Сент-Пол, после остановки машины, в которой он ехал со своей девушкой и ее четырехлетней дочерью

131

5 июля 2016 года, Элтон Стерлинг 37-летний чернокожий мужчина был застрелен двумя полицейскими из Департамента полиции Батон-Руж, Луизиана.

132

Гипервентиляция (от др.-греч. ὑπέρ — над, сверху + лат. ventilatio — проветривание) — интенсивное дыхание, которое превышает потребности организма в кислороде. Различают гипервентиляцию как симптом заболевания и гипервентиляцию в дайвинге (контролируемую и неконтролируемую).

133

Мем «Женщина, кричащая на кота» — это фотография участницы телешоу «Настоящие домохозяйки Беверли-Хиллз» Тэйлор Армстронг, соединенная с фотографией кота. Первоначально изображения не имели никакого отношения друг к другу, но в 2019 году кто-то сопоставил две картинки. Мем используют в качестве иллюстрации к драматическим ссорам.

134

потрясающий соус

135

Ходулочник (лат. Himantopus himantopus) — птица семейства шилоклювковых (Recurvirostridae). У ходулочника очень длинные, красного цвета лапы и чёрный, тонкий, прямой и длинный клюв.

136

Квотербек (Quarterback) — главный игрок команды нападения в американском футболе. И обычно -имиджевое лицо всей команды. В функции квотербека входит розыгрыш необходимой атакующей комбинации, выбранной тренером или им, для продвижения команды вперед или для занесения (заброса) победного мяча в зачетную зону противника (тачдаун). Центровой игрок отбрасывает квотербеку мяч, а квотербек в считанные секунды должен: либо точно бросить мяч в руки одному из убежавших вперед атакущему игроку (ресиверу или тайт-энду) -— игра «пасом» (особенно эффектно смотрятся пасы квотербека на дальние дистанции — «бомбы»)

137

Броган — это тяжелый ботинок или ботинок высотой до щиколотки.

138

Young Adult -Молодежная художественная литература!

139

Дерек Кристофер Шепард, доктор медицины, также известный как «МакДрими», — вымышленный хирург из медицинской драмы ABC «Анатомия Грея», сыгранный актером Патриком Демпси. Он впервые появился в пилотном эпизоде «Ночь после тяжелого дня», который вышел в эфир 27 марта 2005 года. Дерек был женат на Эддисон Монтгомери (Кейт Уолш) до их развода в 2007 году.

140

Джастин Таунс Эрл (4 января 1982 – 20 августа 2020) — американский певец, автор песен и музыкант. После своего дебюта, EP Yuma (2007), он выпустил восемь полноформатных альбомов.

141

Исправительный центр Стейтвилла — государственная тюрьма строгого режима для мужчин в Крест-Хилле, штат Иллинойс, США, недалеко от Чикаго. Он является частью Департамента исправительных учреждений штата Иллинойс.

142

Дублон (исп. doblón — двойной) — испанская золотая монета достоинством в 4 эскудо (2 пистоля, откуда и происходит название). Чеканка монеты началась в 1566 году и продолжалась до 1849 года. Иногда дублонами называют также монеты, равные 2 эскудо (пистоль) и 8 эскудо (квадрупль). Дублон был очень популярен как в Европе, так и в испанских владениях Нового света.

143

Эскудо (по-португальски «щит») — денежная единица, исторически использовавшаяся в Португалии и ее колониях в Южной Америке, Азии и Африке.

144

Персонаж компьютерной игры-шутера

145

Чарли Блек — одноногий моряк, дядя Элли Смит – персонаж сказки Лаймена Фрэнка Баума «Удивительный волшебник страны Оз».

146

Безумный Шляпник, чеширский кот — персонажи из «Приключений Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла

147

«Взгляд» — путь от одного видимого ориентира до другого видимого ориентира

148

Болезнь суставов у лошади

149

Намасте — индийское и непальское приветствие, произошло от слов «намах» — поклон, «те» — тебе. Намасте как жест представляет собой соединение двух ладоней перед собой.

150

Научно-фантастический роман американских писателей Уильяма Ф. Нолана и Джорджа Клейтона Джонсона. Роман, опубликованный в 1967 году, изображает мрачное общество эйджистского будущего, в котором население и потребление ресурсов поддерживаются в равновесии, требуя смерти каждого, достигшего 21 года Однако не все граждане идут на смерть сознательно – и для таких нарушителей закона есть «песчаные люди» – ловцы, вооруженные самым мощным оружием и доставляющие их в заведения для умерщвления. Герой книги, «песочный человек» Логан, которому осталось несколько дней до уничтожения, решает развенчать или подтвердить городскую легенду, говорящую о загадочном убежище, где ловкий беглец может спрятаться от ловцов и от правительства.

151

Converse — американская компания, производящая обувь с начала XX века и наиболее известная своими кедами Chuck Taylor All-Star. Контролируется компанией Nike.

152

Парафраз средневековой поговорки «Ограбить Петра, чтобы заплатить Павлу», что означает брать у одного человека, чтобы отдать другому без получения какой-либо выгоды

153

Отсылка к книге «Удивительный волшебник из страны Оз» (англ. «The Wonderful Wizard of Oz»), — детская книга американского писателя Лаймена Фрэнка Баума, вышедшая в свет в 1900 году, в России более известной в пересказе А.М. Волкова «Волшебник Изумрудного города»

154

Насекомое (англ.)!

155

«American Idol» — телешоу на телеканале FOX, основанное на популярном британском шоу «Pop Idol». Смысл передачи — соревнование на звание лучшего начинающего исполнителя в США. Существовало с 11 июня 2002 года по 7 апреля 2016 года в течение 15 сезонов

156

Отелса (Otezla) является лекарством для лечения некоторых видов псориаза и псориатического артрита. Это также может быть полезно при других воспалительных заболеваниях, связанных с иммунной системой.

157

Самое длинное крупное стихотворение английского поэта Сэмюэля Тейлора Кольриджа, написанное в 1797-1798 годах и опубликованное в 1798 году в первом издании его «Лирических баллад». В некоторых современных изданиях используется переработанная версия, напечатанная в 1817 году, которая отличалась вступлением. Наряду с рядом других стихотворений и лирических баллад, это часто считается сигналом перехода к современной поэзии и началом британской романтической литературы.

158

«Три поросёнка» (англ. Three Little Pigs) — одна из самых популярных детских сказок.

Сюжет «Трёх поросят» восходит к английскому фольклору; литературные версии «Трёх поросят» известны с XIX века и входят, в частности, из книги «Детские стишки и истории» («Nursery Rhymes and Nursery Tales»), изданной в Лондоне в 1843 году Джеймсом Холивеллом-Филлипсом. Автором популярной русской версии «Трёх поросят» является Сергей Михалков.

159

Фонарь Коулман — это линейка ламп высокого давления, впервые представленная компанией Компания Коулмана в 1914 году. Это привело к появлению серии ламп, которые первоначально были сделаны для сжигания керосина или бензина. Современные модели используют керосин или пропан и используют одну или две горелки для получения интенсивного белого света. За прошедшие годы по всему миру было продано более 50 миллионов фонарей

160

«Черный ангел» — роман Корнелла Вулрича 1943 года, основанный на двух его собственных рассказах: «Убийство в воске» и «Работа с лицом».

161

Шрифт Брайля — рельефно-точечный тактильный шрифт, предназначенный для письма и чтения незрячими и плохо видящим людям.

162

Королевская дорога

163

«Это спинномозговая пункция» (также известная как «Это спинномозговая пункция: документальный фильм Мартина Ди Берги») — американский псевдодокументальный фильм 1984 года, снятый в соавторстве с режиссером Робом Райнером. В фильме снимаются Кристофер Гест, Майкл Маккин и Гарри Ширер в роли участников вымышленной британской хэви-метал группы Spinal Tap, одной из «самых громких групп» Англии. Райнер играет Мартина «Марти» Ди Берги, режиссера-документалиста, который следует за ними в их американском турне. Фильм высмеивает поведение и музыкальные притязания рок-групп, а также агиографические тенденции рок-документальных фильмов, таких как «Песня остается прежней» (1976) и «Последний вальс» (1978).

164

«Повели́тель бу́ри» (англ. The Hurt Locker) — американский художественный фильм 2008 года режиссёра Кэтрин Бигелоу, повествующий о буднях американских сапёров в Ираке, с Джереми Реннером, Энтони Маки и Брайаном Герарти в главных ролях.

165

«История игрушек»— американский анимационный фильм, созданный киностудией Pixar совместно с компанией Walt Disney. Это первый полнометражный фильм, смоделированный на компьютере полностью трёхмерным, и первый мультипликационный фильм, номинировавшийся на «Оскар» за «Лучший оригинальный сценарий». Американский институт кино причислил его к списку величайших фильмов в истории американского кино (на 99-м месте). Мультфильм вышел в американский прокат 22 ноября 1995 года и за время показа собрал более 191 миллиона долларов, став самым кассовым фильмом года. Сборы по всему миру составили 373 500 000 долларов.

166

песня из анимационного фильма Уолта Диснея «Белоснежка и семь гномов» 1937 года. Песня была написана Ларри Мори (слова) и Фрэнком Черчиллем (музыка), а исполнена Адрианой Казелотти (голос Белоснежки в фильме).

167

«Бесконечная история» (англ. The Neverending Story, нем. Die Unendliche Geschichte) — кинофильм совместного производства ФРГ и США, снятый в 1984 году кинокомпанией «Constantin Film» при финансовой поддержке кинокомпании «Warner Brothers» по мотивам первой половины одноимённой книги немецкого писателя Михаэля Энде. Позже были сняты «Бесконечная история 2» (по мотивам второй половины книги) и «Бесконечная история 3» (не имеющая отношения к книге). Премьера в ФРГ состоялась 6 апреля 1984 года, в США — 20 июля.

168

Стеатит (или мыльный камень). Стеатит – это уникальный драгоценный камень, который представляет собой необработанную тальковую руду.

169

Система громкой связи

170

"ACDelco» — американский бренд автозапчастей, принадлежащий компании «General Motors». «ACDelco» производит запчасти для автомобилей «General Motors», других автомобилей, а также широкий спектр продукции военного назначения (стрелкового, торпедного и ракетного вооружения, электроники и прицельных приспособлений для летательных аппаратов и бронетехники)

171

В бейсболе пинч-нападающий – это игрок, заменяющий отбивающего, пока мяч не в активной игре

172

Хан Соло — один из главных героев киносаги «Звёздные войны».

173

«Dead Kennedys» («Дэд Кэннэдиз», в переводе: Мёртвые Кеннеди, также известны под аббревиатурой DK) — одна из ведущих хардкор-панк групп США в 1980-е годы. Самобытная и сложная для традиционного панка музыка группы, насыщенная цитатами из сёрфа, психоделии, гаражного рока и рокабилли, как и сатирические, преисполненные сарказмом и чёрным юмором тексты лидера Джелло Биафры вкупе с его леворадикальными взглядами, повлияла как на многие современные панк-коллективы, так и на музыкантов других направлений и некоторых деятелей контркультуры.

174

«Таксист» — американский фильм 1976 года режиссера Мартина Скорсезе по сценарию Пола Шрейдера с Робертом Де Ниро, Джоди Фостер, Сибилл Шепард, Харви Кейтелем, Питером Бойлом, Леонардом Харрисом и Альбертом Бруксом в главных ролях. Действие происходит в разлагающемся и морально обанкротившемся Нью-Йорке после войны во Вьетнаме. Фильм рассказывает о Трэвисе Бикле (Де Ниро), ветеране, работающем таксистом, и его ухудшающемся психическом состоянии, когда он работает по ночам в городе.

175

Роберт Лоуренс Стайн (англ. Robert Lawrence Stine, род. 8 октября 1943 года, Колумбус, Огайо, США), известный как Р. Л. Стайн или Боб Стайн — американский писатель, актёр и продюсер, автор «литературы ужасов», ориентированной на детскую и подростковую аудиторию. Его называют Стивеном Кингом детской литературы. Стайн начал писать в 1960-х — 1970-х годах. Его перу в общей сложности принадлежат около 500 книг.

176

мрачный (англ.)

177

зловонный (англ.)

178

Кларк Эштон Смит (англ. Clark Ashton Smith; 13 января 1893, Калифорния — 14 августа 1961) — американский поэт и писатель, художник, скульптор. Вместе с Робертом Э. Говардом и Говардом Ф. Лавкрафтом входил в тройку ведущих авторов «Странных историй» -американского журнала фэнтези и ужасов

179

Генри Каттнер (англ. Henry Kuttner; 7 апреля 1915, Лос-Анджелес — 4 февраля 1958, Санта-Моника) — известный американский писатель-фантаст.

180

Август Вильям Дерлет (англ. August Derleth, 24 февраля 1909 — 4 июля 1971) — американский писатель в жанрах фэнтези и ужасов. Известен как первый издатель произведений Говарда Филлипса Лавкрафта, посвятивший жизнь популяризации его творчества, а также за его собственный вклад в «Мифы Ктулху» и жанр «космический ужас».

181

Трайк (Трицикл) — это трёхколёсное транспортное средство с колёсами, симметричными по отношению к его средней продольной плоскости. Понятие «трицикл» применяют к большому спектру транспортных средств: автомобилям, мотоциклам, велосипедам. Два ведущих колеса чаще всего сзади, но на некоторых конструкциях их располагают впереди. Появились трициклы одновременно с паровозом и автомобилем.

182

Американская сеть отелей, базирующаяся в Атланте, и бренд Отели и курорты IHG, штаб-квартира которого находится в Денхеме, графство Бакингемшир (Великобритания). Основанная как сеть мотелей в США, она превратилась в одну из крупнейших в мире гостиничных сетей

183

Мефиты — мелкие создания, обликом похожие на классических «мелких бесов» (условно гуманоидные, но с крыльями, рогами и хвостами). Все мефиты тесно связаны с определённой стихией или их комбинацией. В отличие от элементалей мефиты заметно более индивидуальны, в отличие от джиннов — не слишком могущественны и обычно не слишком умны.

184

Эмблема фирмы «Эппл» — надкушенное яблоко, которое выводится на экран фирменного смартфона после его включения

185

Американская лотерея, первый тираж которой состоялся в 2002 году

186

CGI – это аббревиатура от англ. computer-generated imagery; она переводится как «изображения, сгенерированные компьютером». CGI-эффекты широко используются практически везде, но, в основном, в индустрии развлечений. К CGI можно отнести все элементы изображения, такие как персонажи, автомобили, пейзажи, которые были созданы исключительно с помощью компьютера.

187

Родео-драйв (англ. Rodeo Drive) — улица протяжённостью в две мили в городе Беверли-Хиллз, штат Калифорния, США. Северная конечная точка улицы пересекается с бульваром Сансет, а южная — с Беверуил-драйв (англ. Beverwil Drive) в Лос-Анджелесе. Название, как правило, чаще всего используется для обзначения участка улицы протяжённостью в три квартала к северу от бульвара Уилшир и южнее бульвара Маленькая Санта-Моника, известного своими магазинами, торгующими предметами роскоши

188

Оук-стрит-короткая улица в чикагском районе Голд-Кост, примыкающая к Норт-Мичиган-авеню. Поскольку на этой улице сосредоточена самая высокая концентрация люксовых брендов, «Оук-стрит» также обозначает прилегающую территорию, включая Раш-стрит и Уолтон-стрит, как высококлассный торговый район Чикаго.

189

Персонаж романа Уильяма Голдмана «Принцесса-невеста», вышедшего 1973 года.

190

«100 бутылок пива» — традиционная песенка в США и Канаде. Песенка часто поётся во время длительных поездок, поскольку у неё повторяющийся и легко запоминающийся мотив

191

Музыка песни «Подмосковные вечера»

192

Мауриц Корнелис Эшер (нидерл. Maurits Cornelis Escher — 17 июня 1898, Леуварден, Нидерланды — 27 марта 1972, Хилверсюм, Нидерланды) — нидерландский художник-график. Известен прежде всего своими концептуальными литографиями, гравюрами на дереве и металле, в которых он мастерски исследовал пластические аспекты понятий бесконечности и симметрии, а также особенности психологического восприятия сложных трёхмерных объектов, самый яркий представитель имп-арта.

193

Персонаж полнометражного мультипликационного фильма «Ходячий замок Хаула» японского режиссера Хаяо Миядзаки

194

Архитектурное сооружение, построенное против стены или выступающее из нее, которое служит для поддержки или укрепления стены

195

Американский вестерн 1953 года режиссера Джерри Хоппера, снятый в Канабе, штат Юта.

196

«Prong» (в переводе с англ. — «вилы») — американская грув-метал-группа, образовавшаяся в 1986 году в Нью-Йорке.

197

Котильон (фр. cotillon) — бальный танец французского происхождения. Первоначально так называлась нижняя юбка. В дальнейшем это название закрепилось за танцем, во время которого были видны нижние юбки. Котильон близок контрдансу. Особое распространение получил в середине XIX века в странах Европы и в России. Котильон объединял несколько самостоятельных танцев (вальс, мазурка, полька). Исполнялся он всеми участниками в конце бала.

198

Gold Coast («Золотой берег»). Престижный район, протянувшийся на берегу озера вдоль Мичиган-авеню. Голд-Кост является популярным местом для жителей и гостей города с историческими особняками, бутиками и закусочными. Самые известные улицы: Оук-Стрит (Oak Street) и Раш-Стрит.

199

Биологически активные добавки

200

Лоуренс Керр Оливье, барон Оливье (англ. Laurence Kerr Olivier, Baron Olivier, 22 мая 1907, Доркинг, Суррей — 11 июля 1989, Стенинг, Западный Суссекс) — английский актёр и режиссёр театра и кино, один из трёх наиболее востребованных британских актёров середины XX века

201

Жест, когда средний и указательный пальцы сложены вместе и подняты вверх, означающий «Ну погоди, я до тебя доберусь»

202

Голландская дверь или половинная дверь (Hiberno English) — это дверь, разделенная таким образом, что нижняя половина может оставаться закрытой, в то время как верхняя половина открывается.

203

Дональд Сазерленд (англ. Donald Sutherland; род. 17 июля 1935, Сент-Джон, Нью-Брансуик) — канадский актёр театра, кино и телевидения, кинопродюсер. Лауреат премий «Эмми» (1995) и «Золотой глобус» (1996; 2003), компаньон ордена Канады.

204

Трагедия, произошедшая поздней осенью в 1978 году, считается самым массовым самоубийством 20-го века. Тогда, 18 ноября, в небольшом поселении Джонстаун, располагавшемся в Гайане (государство на северо-восточном побережье Южной Америки), погибли — по разным данным — от 909 до 922 человек. Джонстаун был лагерем-поселением, где проживали эмигрировавшие в здешние края последователи религиозного движения «Храм Народов», по другим сведениям — Джонстаун и есть название общины. Также есть версия, что лагерь назван в честь лидера — «городок Джона». Почему произошло массовое самоубийство, или это было убийством – не известно до сих пор

205

Belts(англ.) -ремни, беговая дорожка

206

«Коломбо» (англ. Columbo; в другом переводе «Меня зовут Коломбо») — американский детективный телесериал, созданный Ричардом Левинсоном и Уильямом Линком. Пилотная серия вышла в эфир в 1968 году; регулярно снимался в 1971—1978 годах (44 эпизода из 69), и после перерыва в 1989—2003 годах.

207

Александр Гамильтон (англ. Alexander Hamilton; 11 января 1755/1757 — 12 июля 1804) — американский государственный и политический деятель, юрист, экономист, банкир и военный, один из отцов-основателей США. Гамильтон был офицером американской армии во время Войны за независимость США, впоследствии стал первым государственным казначеем США, и на этом посту создал американскую финансовую систему, основал Партию федералистов, и был одним из творцов экономической политики кабинета Джорджа Вашингтона. Он решил проблему государственного долга, создал два первых центральных банка США и систему таможенных сборов, наладил торговые отношения с Великобританией. Гамильтон был сторонником сильного федерального правительства с широкими полномочиями исполнительной власти, сторонником развитой экономики, государственных банков, мануфактурного производства и сильной армии. Его портрет размещен на 10-долларовой купюре

208

driver's license (англ.) – водительское удостоверение

209

Конга, тумбадора — высокий и узкий бочкообразный кубинский барабан. Бывает трёх видов: кинто (высокий), трес, или просто конга (средний), и тумба, или салидор (низкий).

210

32:2=16:2=8:2=4:2=2:2=1

211

Менса (лат. Mensa «стол») — крупнейшая, старейшая и самая известная организация для людей с высоким коэффициентом интеллекта. Это некоммерческая организация, открытая для всех, кто сдал стандартизованные тесты IQ лучше, чем 98 % населения. Тест должен сдаваться в присутствии наблюдателей. Организация имеет национальные группы в 50 странах мира, а количество членов превышает 120 тысяч человек из примерно 100 стран

212

Эндорфины (эндогенные (др.-греч. ἐνδογενής «рождённый внутри») + морфины (от имени древнегреческого бога Морфея (др.-греч. Μορφεύς «формирующий (сны))) — группа полипептидных химических соединений, по способу действия сходных с опиатами (морфиноподобными соединениями), которые естественным путём вырабатываются в нейронах головного мозга и обладают способностью уменьшать боль, аналогично опиатам, и влиять на эмоциональное состояние.

213

Чарльз «Чарли» Браун — главный герой комикса «Пинатс», который публикуется в ежедневных и воскресных газетах во многих странах по всему миру. Чарли Браун, изображенный как «привлекательный неудачник», является одним из великих американских архетипов и популярным и широко признанным персонажем мультфильмов. Чарли Брауна характеризуют как человека, который часто страдает и, как следствие, обычно нервничает и испытывает недостаток уверенности в себе. Он проявляет как пессимистическое, так и оптимистическое отношение: в некоторые дни он опасается даже выходить на улицу, потому что его день может быть просто испорчен, но в другие он надеется на лучшее и старается сделать все возможное, чтобы чего-то добиться. Его легко узнать по его фирменной рубашке с зигзагообразным рисунком.

214

Бугимен (англ. Boogeyman, Boogie Man и др.) — персонаж устрашения в сказках и притчах. Бука (бугимен) — персонаж, которым пугали непослушных детей.

215

Аммит (/ˈæmɪt/; древнеегипетский: ꜥm-mwt, «пожиратель мертвых»; также переводится как Аммут или Ахемаит)—демоница и богиня в древнеегипетской религии с телом, которое было частью льва, гиппопотама и крокодила-трех крупнейших «людоедов», известных древним египтянам.

216

Трипл-А (официально класс ААА) — самый высокий уровень команды в Низшей лиге бейсбола в Соединенных Штатах с 1946 года.

217

Поле гарантированной ставки — это бейсбольный парк, расположенный в южной части Чикаго, штат Иллинойс. Стадион служит домашним стадионом для команды Высшей лиги бейсбола «Чикаго Уайт Сокс» и принадлежит штату Иллинойс через Управление спортивных сооружений Иллинойса. Парк открылся в сезоне 1991 года, после того как «Уайт Сокс» провели 81 год в оригинальном парке Комиски.

218

Демитас, или дмитас, или демитассе (от фр. demi-tasse — половина чашки), — небольшая чашка, предназначенная для подачи кофе по-турецки, эспрессо или ристретто

219

Обыденное, тривиальное, незначительное

220

Национальная ассоциация студенческого спорта — национальная университетская спортивная ассоциация, в которую входят 1281 различная организация

221

Боккен (в русском языке часто произносится как бокен) — деревянный макет японского меча, используемый в различных японских боевых искусствах, в том числе айкидо, для тренировок.

222

Рыжеволосый пасынок-это почти как «Паршивая овца», просто означающее, что это кто-то или что-то, что отличается и не похож на других

223

Лингва фраанка — язык или диалект, систематически используемый для коммуникации между людьми, родными языками которых являются другие.

224

Время — это тень в сознании (лат.)

225

Дуэйн Дуглас Джонсон — американский киноактёр, предприниматель, музыкант, певец, в прошлом — рестлер. Известен под псевдонимом Скала

226

Яков I (19.VI.1566 — 27.III.1625) – король Англии с 1603 года из династии Стюартов и с 1567 года -шотландский король под именем Яков VI. Сын шотландской королевы Марии Стюарт. Вступил на английский престол после смерти Елизаветы Тюдор.

227

Карл I (англ. Charles I of England; 19 [277] ноября 1600[278][279], Данфермлинский дворец, Файф — 30 января [280] 1649, Лондон) — король Англии, Шотландии и Ирландии с 27 марта 1625 года. Из династии Стюартов. Его политика абсолютизма и церковные реформы вызвали восстания в Шотландии и Ирландии и Английскую революцию. В ходе гражданских войн Карл I потерпел поражение, был предан суду парламента и казнён 30 января 1649 года в Лондоне.

228

Генрих VIII (28 июня 1491 – 28 января 1547) — король Англии с 22 апреля 1509 года до своей смерти в 1547 году. Генрих наиболее известен своими шестью браками и попытками аннулировать свой первый брак (с Екатериной Арагонской).

229

Пассажирский голубь или дикий голубь (Ectopistes migratorius) — вымерший вид голубей, обитавший на Среднем Западе в Северной Америки. Его общее название происходит от французского слова passager, что означает «проходящий мимо»

230

«Железная дева» (англ. «Iron maiden») — устройство, якобы средневековое орудие смертной казни или пыток, представляющее собой сделанный из железа шкаф, внутренняя сторона которого усажена длинными острыми гвоздями. Достоверные сведения об использовании «железной девы» для пыток и казни отсутствуют. Вероятно, она была придумана в эпоху Просвещения.

231

Страппадо, также известный как корда, — это форма пытки, при которой руки жертвы связаны за спиной и жертва подвешена веревкой, прикрепленной к запястьям, что обычно приводит к вывиху плеч. Веса могут быть добавлены к телу, чтобы усилить эффект и усилить боль. Этот вид пыток обычно длился не более часа, так как он, скорее всего, привел, бы к смерти

232

Дэш — самая мелкая мера при составлении коктейлей, 0,5 мл

233

ESPN (произносится «И-Эс-Пи-Эн», изначально англ. Entertainment and Sports Programming Network) — американский кабельный спортивный телевизионный канал. Впервые канал начал вещать 7 сентября 1979 года. Его основали Билл и Скотт Расмуссен. Сначала каналу дали название Entertainment and Sports Programming Network, а в 1985 году переименовали в ESPN. ESPN называет себя «Мировым лидером в спорте».

234

Олимпийский чемпион (1996), чемпион мира 1994 года, четырёхкратный чемпион НБА (2000—2002, 2006). В 1996 году был внесён в список 50 лучших игроков в истории НБА, и из всего списка он был самым молодым. Помимо этого, признан самым ценным игроком НБА 2000 года, на протяжении 15 лет (1993—2009) принимал участие в Матчах всех звёзд, вместе с Уилтом Чемберленом удерживает рекорд Ассоциации — 9 сезонов (из них 5 — подряд) с самым высоким показателем процента попаданий с игры. Шакил О"Нил три раза в своей карьере удостоился звания лучшего Матча всех звезд (НБА) (2000, 2004, 2009). По окончании спортивной карьеры, работает телеведущим и комментатором на спортивном телеканале TNT. Появляется в качестве телеэксперта в играх серии NBA 2K (начиная с NBA 2K15). Член Зала славы баскетбола с 2016 года.

235

Университет штата Луизиана

236

Говард Пайл (англ. Howard Pyle; 5 марта 1853 — 9 ноября 1911) — американский художник-иллюстратор и писатель (главным образом, детский). Уроженец Уилмингтона (Делавэр, США), последний год своей жизни он провел во Флоренции (Италия).

237

Quarterback (англ.)

238

«Удар кролика» – это удар в затылочную часть головы. Его особенная опасность в том, что таким образом легко повредить шейные позвонки, а, следовательно – и спинной мозг.

239

Мужской баскетбольный турнир первого дивизиона NCAA (англ. NCAA Division I Men's Basketball Tournament), — соревнование, проводящееся в США каждую весну. Турнир проводится по олимпийской системе, в котором участвуют 68 команд первого дивизиона Национальной ассоциации студенческого спорта (NCAA). Турнир был создан в 1939 году Национальной ассоциацией баскетбольных тренеров.

240

Скелетор – отрицательный герой мультсериала «Хи-Мен и властелины вселенной» — злой колдун, магистр черной магии, искусный и хитрый воин, а также — главный враг Хи-Мена.

241

Игра слов – одно из значений выражение «The Fair One» — «Справедливый»

242

Твинки — американский кекс-закуска (снэк), описываемый как «золотой бисквит с кремовым наполнителем» (англ. Golden Sponge Cake with Creamy Filling).

243

Мясные палочки

244

Джон Реджинальд «Джек» Спратт, детектив-инспектор отдела по борьбе с детской преступностью полиции Оксфорда и Беркшира, офицер номер 8216 — главный герой серии научно-фантастических романов Джаспера Ффорда об альтернативной истории. Его назвали в честь персонажа из английского детского стишка. Как показано в фильме «Все просто», он ненавидит жирную пищу и когда-то был женат на женщине, которая ничего не ела (следовательно, она умерла).

245

Джимини Крикет –персонаж мультфильма Диснея 1940 года «Пиноккио». Он остроумный антропоморфный сверчок, изображенный в цилиндре и фраке, всегда с зонтиком. Синяя фея назначила Джимини официальной совестью Пиноккио в надежде, что Джимини сможет направить Пиноккио в его путешествии, чтобы стать настоящим мальчиком.

246

Голубыми ребятами (англ.)

247

Злая Ведьма Запада— персонаж из классического детского романа «Удивительный Волшебник из Страны Оз» (1900), созданном американским автором Лайменом Фрэнком Баумом. В последующих романах Баума о Стране Оз главным злодеем является Король гномов; Злая Ведьма Запада редко упоминается после ее смерти в первой книге.

248

Статуя Свободы на острове Род-Айленд в Нью-Йорке

249

С таким возгласом 6 июня 1918 сержант Дэниел Джозеф «Дэн» Дейли повел в бой свой взвод под плотным пулеметным огнем противника. За успех в этом бою Дейли должен был получить высшую военную награду США — Медаль Почета, но не получил, то ли из-за этой фразы, то ли из-за того, что имел уже две таких медали.

250

слово, которое я не смог разобрать

251

Матушка Мэй-Ай -злодейская, манипулирующая ведьма и враг Юных Титанов из мультсериала «Юные титаны».

252

Так часто называют Чикаго коренные жители

253

применительно к цветам — зеленовато-, желтовато— или красновато-коричневый цвет, напоминающий окраску плода самого лесного ореха (фундука).

Название такого цвета глаз обычно переводят на русский как ореховый или болотный. А иногда — длинным словом буро-жёлто-зелёный.

254

Стремя — седельная принадлежность, помогающая всаднику сесть на лошадь и сохранять равновесие во время верховой езды.

255

Персонаж английского фолклера, прообразом которого бы реально живший английский купец Ричард Уиттингтон (ок. 1354-1423) — английский средневековый купец, бывший лордом-мэром Лондона.

256

«Дворец с привидениями» — стихотворение Эдгара Аллана По. Стихотворение из 48 строк было впервые опубликовано в апрельском номере журнала Натана Брукса «Американский музей» за 1839 год.

257

Многоцелевой стадион в Чикаго, открытый в 1924 году

258

искаженное predicament (англ.) (предикамент) – затруднительное положение

259

ump (англ.) – жаргонное обозначение судьи в бейсболе

260

Хоум-ран (англ. Home run) — разновидность игровой ситуации в бейсболе, представляющая собой хит, во время которого отбивающий и бегущие, находящиеся на базах, успевают совершить полный круг по базам и попасть в дом (то есть совершить пробежку), при этом не имеется ошибок со стороны защищающейся команды.

261

Эдди Чемберс — американский боксёр-профессионал, выступавший в супертяжёлой и первой тяжёлой весовых категориях. Чемпион США по версии USBA (2007—2008).

262

Произношение имена Jeff и Geoff одинаково

263

ковбой

264

Gray – серый (англ.)

265

Дюбель — крепёжное изделие, которое совместно с другим крепёжным изделием различными способами закрепляется в несущем основании и удерживает какую-либо конструкцию.

266

Р'льех (англ. R'lyeh) — вымышленный город, впервые упомянутый Говардом Филлипсом Лавкрафтом в рассказе «Зов Ктулху» (1928). С тех пор Р"льех стал неотъемлемой частью мифологии Лавкрафта и мифов Ктулху.

267

Кифо́з — в общих случаях представляет собой искривление позвоночника в сагиттальной плоскости, направленное выпуклостью назад; антоним лордоза.

268

Управление промышленно-строительными работами общественного назначения (англ. Works Progress Administration, WPA; 1935—1943) — независимое федеральное агентство, созданное в США в 1935 году по инициативе президента США, Франклина Делано Рузвельта, и ставшее ведущей силой в системе трудоустройства миллионов безработных (в основном, неквалифицированных мужчин) при проведении Нового экономического курса. Под общественно-значимыми работами подразумевались возведение общественных зданий, прокладка автодорог, строительство стадионов, дамб, аэродромов.

269

Ха́йку (яп. 俳句) — жанр традиционной японской лирической поэзии вака, известный с XIV века. В самостоятельный жанр эта поэзия, носившая тогда название хокку, выделилась в XVI веке; современное название было предложено в XIX веке поэтом Масаока Сики. Поэт, пишущий хайку, называется хайдзин (яп. 俳人). Одним из самых известных представителей жанра был и до сих пор остаётся Мацуо Басё.

270

По Фаренгейту – около – 4 по Цельсию

271

«Моя дорогая Клементина» (англ. «My Darling Clementine») — классический вестерн режиссёра Джона Форда. Название отсылает к старинной народной песне «Oh My Darling, Clementine», которая звучит в начале и в конце фильма. Премьера состоялась 2 декабря 1946 года, а в 1991 году картина пополнила Национальный реестр наиболее значимых фильмов в истории США.

272

«Поцелуй смерти» (англ. «Kiss of Death») — фильм-нуар режиссёра Генри Хэтэуэя, вышедший на экраны в 1947 году.

273

Дворовой распродажи

274

Американский писатель-фантаст, полное имя — Пирс Энтони Диллингэм Джейкоб (Piers Anthony Dillingham Jacob), автор более сотни книг. Знаменит тем, что создал, наверное, самое большое количество всевозможных сериалов, уже переваливших за десяток, один из которых «Ксанф». Сам он говорит, что его мечта — создать романы на каждую букву алфавита — от А до Z.

275

4

276

5

277

29

278

1

279

2

280

9 февраля