Эмма Хамм

Стать Медузой

(Мифы и монстры — 2)

Перевод: Kuromiya Ren

ГЛАВА 1

Олимпия думала, раз ее жизнь разваливалась, должен был хотя бы идти дождь.

Но его не было. Солнце сияло ярче, чем обычно. Небо было синим, соперничало с морем. Конечно, Зевсу не было дела, если ее жизнь рушилась, а душа была вырвана из груди. Солнце все равно сияло, и она барахталась в его лучах.

Она поправила капюшон, укуталась в плащ сильнее, чтобы никто не узнал ее. Она надеялась, что ее не узнают.

Воспоминания об отце горели в памяти. Как он сказал ей, что она должна выйти за старика, потому что их семья нуждалась в деньгах. Долгом дочери было помогать семье, и если нужно было для этого выйти за кошмарного старика, то она должна сделать это.

Но морщинистые ладони сжали ее талию без согласия. И когда старик увел ее в комнату, чтобы они поговорили наедине…

Она сжала кулаки. Она старалась не думать о синяках, которые он оставил. Она не хотела думать о поте, который она не могла смыть с тела. Или о выражении его лица, когда он понял, что ей было невыносимо больно. Словно он наслаждался каждой секундой, пока она извивалась.

Нет, она не могла выйти за того мужчину. Ее отец не мог заставить ее, и она убьет любого, кто попытается убедить ее в обратном.

Потому Олимпия убежала. Она будет жить в другом месте, не будет взаперти. Она все еще надеялась, что для женщины, как она, будет работа в городе.

Не в борделе. Так она не могла.

Плотнее кутаясь в плащ, Олимпия пошла по каменной дорожке, которая тянулась через центр города. Толпы людей поглотили ее, она словно шагнула в волну. Они несли ее к центру города, и там она застыла, одна и потрясенная.

Агора была куда больше, чем Олимпия помнила. Или, может, так выглядело, потому что ее семья не была с ней. Весь город был построен из бежевого камня, крыши с терракотовой плиткой сияли красным на солнце. Арки у зданий показывали, где люди могли торговать, если хотели.

Где она могла найти работу?

Слева от нее была лавка мясника, но это вряд ли. Всегда был храм, стоящий на холме над городом, белые колонны сияли. Но она не хотела быть жрицей, как и не ощущала связи с каким-нибудь божеством. Такая работа была бы ложью, и боги наказали бы ее за это.

Почти вся работа тут подходила для мужчин. Кузнец мог нанять подмастерье, но она не могла сойти за мальчика, даже если перевяжет грудь.

Олимпия не знала, как долго бродила по городу, заглядывая во все магазины, молясь, чтобы им была нужна работница. Швея поговорила с ней, но, как только она увидела кривые стежки Олимпии, женщина рассмеялась и прогнала ее.

Она могла работать в красильне, где простую ткань делали поразительной, но там хватало девушек. Так сказала однородная женщина, которая прошла к ней.

— Приходи через месяц, — сказала женщина. — Женщины на такой работе не задерживаются.

Олимпия оказалась в месте, откуда начала. В центре агоры, кусая губу, со страхом в сердце.

Она не могла вернуться.

Мужчина схватил ее за плечо, и ее сердце дрогнуло в груди. Тело задрожало. Она знала, что это был незнакомец, а не тот, кого боялось ее сердце. Если она посмотрит на ладонь, она не будет в морщинах и пятнах из-за проблем с печенью.

Но холодный пот все равно покатился между ее лопаток, ее горло сжалось.

— Я слышал, ты ищешь работу.

Она кивнула и не смотрела на мужчину.

— Там легко работать, и только там примут одинокую женщину, как ты, — он сжал ее плечо и повернул к улице.

— Спасибо, — прошептала она. Олимпия не посмотрела на вывеску над дорожкой. Она побежала по улице, не оглядываясь.

Как только она стала дышать нормально, Олимпия подняла взгляд, и ее рот раскрылся. Дома не были соединены. Они были хижинами с символами над дверями. Символы и вырезанные картинки были с людьми, делающими то, от чего ей было не по себе.

Мужчина послал ее в район, где зарабатывали проститутки. Как он посмел?

Она повернулась уходить. Это место было не для нее. Она не могла… не могла делать такое после произошедшего. Она предпочитала умереть.

Олимпия врезалась лицом в мягкую грудь, скрытую тонким пеплосом. Она охнула и отпрянула, упала бы, если бы крупная женщина не сжала ее плечи.

— Тише, кроха. Что ты делаешь в таком месте? — женщина, которая сжимала ее плечи, была огромной. Хоть она выглядела как воин из Спарты с хмурым лицом, в ее взгляде была доброта. И, может, немного понимания ситуации Олимпии.

Это было слишком. Страх. Побег. Надежда, что кто-нибудь поможет ей, боязнь, что всем будет все равно.

Олимпия расплакалась.

— О, бедняжка, — крупная женщина обняла ее и повела к зданию, где была голова женщины со змеями вместо волос. — Мы поможем тебе. Перестань плакать. Никто не должен видеть эти слезы.

Комната была пустой, кроме кровати и камина. Воздух был холодным, хотя снаружи было жарко, а тут горел огонь. Стул стоял у камина, явно не для компании. Женщина усадила ее у огня, и Олимпия быстро согрелась.

— Вот, — сказала крупная женщина, вручив ей чашку. — Это согреет кости. Меня зовут Ксения, а тебя?

— Олимпия, — она сделала большой глоток обжигающей жидкости. Кашляя от боли из-за алкоголя, она подняла чашку с одобрением. — Вкусно.

— Всегда согревает тело и душу, — Ксения села на край одинокой кровати. — Ты не должна быть тут, милая. Это место не для девочек, как ты.

— Мне нужна работа.

— Почему? — Ксения посмотрела на ее тело и прищурилась, заметив синяки на запястье Олимпии.

Она поправила ткань плаща, чтобы скрыть жуткие следы.

— Мне просто нужна работа.

— Я вижу выход из этого, — эти глаза слишком много видели. Или просто она тоже побывала на том же пути, что и Олимпия. — Милая… ты видела символ над дверью?

— Это была Медуза? — она поежилась от страха. — Я не знаю, что тут за услуги предоставляют, но точно что-то сложное. Медуза — чудовище. Какие мужчины ходят к ней?

— Не мужчины, — Ксения широко улыбнулась. — Тут ищут наслаждения только женщины, потому что только Медуза знает, чего мы хотим.

Щеки Олимпии пылали. Она пристально смотрела на кровать, словно могла увидеть воспоминания тех простыней.

— Женщины приходят сюда… за наслаждением?

— Порой. Но чаще они ищут уединения. Места, чтобы укрыться от мужчин и того, что они делают с нами, — Ксения посмотрела на запястья Олимпии. — Я узнаю следы. Ты больше всех нуждаешься в Медузе.

— Медузе? — она покачала головой. — Мне не нужна помощь чудовища. Мне нужна помощь богини.

— Это не одно и то же? — Ксения приподняла бровь. — Сколько ты знаешь о Медузе? Ты зовешь ее чудовищем, но только она спасает женщин, как мы. Только она понимает, через что мы прошли.

— Она — чудовище с волосами-змеями. Рожденная пугать людей и превращать их в камень, — Олимпия не понимала слова Ксении.

Конечно, она знала историю Медузы. Все знали. Жуткие красные глаза. Взгляд, который мог обращать людей в камень, если они смотрели на нее. Герой. Персей, спас мир, отрубив ее голову, и бедным блуждающим душам больше не нужно было иметь дела с ее гневом.

Ксения внимательно смотрела на нее, а потом цокнула.

— Ты совсем не знаешь историю, да? Девочка, ты должна знать только об этом божестве. Забудь всех богов и богинь, которым плевать на нас. Они не жалеют смертных. Она пожалела.

Гнев пронзил ее, словно Зевс ударил по ней молнией.

— Ты смеешь ругать богов? Что за история у чудовища, из-за которой ты думаешь, что хорошо ее знаешь?

Ксения отклонилась к стене, подняла колено и уперла ступню в матрац.

— У меня пока нет посетителей. Почему не рассказать историю, как ее знают проститутки? Историю, которую рассказывают все женщины, ощутившие синяки и видевшие наслаждение на лице мужчины, когда мы ощущали боль? Может, так ты поймешь Медузу.

Сердце сжалось в груди. Олимпия не хотела эту историю. Она хотела свободу, знать, что больше ее никто так не тронет.

Но она кивнула.

— Расскажи ее историю.

ГЛАВА 2

Золотая пшеница доставала до талии Медузы в это время года, и это было хорошо для грядущей зимы. Она подвинула корзину на другое бедро, убрала с лица длинные золотистые волосы. Подставив лицо солнцу, она дала лучам играть на ее коже.

Оставалось несколько недель лета. Она хотела ощутить каждый миг.

Но с закрытыми глазами она пошатнулась. Медуза попыталась шагнуть вперед и наступила на вырытую зверьком ямку. Она споткнулась, и все овощи высыпались из корзины.

Ее мать будет в ярости.

Медуза вздохнула и опустилась на четвереньки. Проклятый пеплос. Плевать, если ткань испачкается, даже если мама будет потом кричать на нее за это.

Она мягко улыбнулась, подумав о криках мамы. Женщина могла пугать, но ее мать ненавидела кричать на своих детей. Слова начинались громко, но медленно переходили в нечто, похожее на разочарование, а потом она всплескивала руками и крепко обнимала Медузу.

В ее доме за проблемы ругали, но это вело к любви.

Овощи раскатились в стороны. Она подняла большую гроздь винограда и хмуро посмотрела на лиловый цвет.

— Не помню, чтобы я это покупала.

— Потому что это сделал я, — низкий голос гудел как гром, слишком низкий голос для простого смертного.

Она развернулась, удивленно охнув, и улыбнулась так широко, что было почти больно.

— Алексиос!

Медуза бросилась с земли в руки юноши, стоящего за ней. Он был выше других парней его возраста. Алексиос был и плотным, пока другие просто становились выше. Некоторые парни были сильными, но тощими, но не ее лучший друг.

Его отец был местным кузнецом, и работа в кузне сделала руки Алексиоса толстыми, как стволы. Его плечи были широкими, а ладони — уже в шрамах от месяцев работы. Но его глаза были добрыми, когда он смотрел на нее. И Алексиос был поразительно нежным, когда обнимал ее.

Мускулистые руки обвили ее талию, прижимая ее ближе к его сердцу.

— Здравствуй, asteri mu, моя звезда. Я так давно тебя не видел.

Медуза вздохнула в его плечо, он прижал ладонь к ее макушке. Это было ее любимым в Алексиосе. Только он из всех, кого она знала, не торопил объятия. Он позволял ей обнимать его, сколько она хотела, а она всегда хотела ощущать биение его сердца рядом со своим.

Но все хорошее со временем заканчивалось. Она отпустила его, вздохнув с неохотой.

— Мама нашла мне много дел.

— Это я вижу, — он склонился и помог ей собрать все овощи, которые она купила на рынке. — Боюсь, и я был неуклюжим и уронил еду, за которой меня послал отец.

Она протянула ему гроздь винограда.

— Тогда это твое.

Алексиос покачал головой. Когда его шея стала такой толстой? Она помнила его крупным парнем, но теперь он казался мужчиной. Его сильные ладони двигались по земле, пальцы нежно ловили овощи, будто он заботливо выбирал то, чего касался. А плечи! Его одежда едва покрывала мышцы, которые проступали от его движений.

Солнце засияло ярче?

Она потянула за пеплос на груди, помахала ладонью, чтобы остудить вдруг вспотевшую кожу.

— Бери, Алексиос. Я помню, как твой отец любит виноград.

— Помнишь? — он взял гроздь, его пальцы нежно задели ее пальцы. — Отец может съесть виноград, когда хочет. Оставь его себе. Судьба уже бросила его из моих рук в твои.

Она смотрела в большие голубые глаза и не понимала, когда он стал таким красивым. Его острая челюсть могла резать стекло. Идеальные завитки темно-каштановых волос падали на лоб над необычными глазами.

Сколько она его знала? Казалось, годами. С детства, но она не помнила, когда впервые столкнулась с ним на рынке. Он был рядом, сколько она помнила.

Она медленно выдохнула, опустила гроздь винограда в свою корзину.

— Спасибо, Алексиос. Ты очень добр.

— Медуза, — он шагнул ближе, в его взгляде расцвело нечто жарче солнца. — Я хотел спросить…

Другой голос перебил их разговор:

— Медуза! Это ты?

Она резко выпрямилась, и ее разум прояснился. Что она делала? Это был Алексиос. Ее лучший друг, у них было много приключений вместе. Она не могла смотреть на него иначе, ведь могла так потерять его.

Глупая. Она знала, что не стоило искушать судьбу с человеком, который был так важен для нее.

Не глядя, кто ее звал, Медуза подняла руку над головой и быстро помахала.

— Тут! Это я!

Алексиос тоже встал, и она надеялась, что его лицо было пустым из-за того, что он узнал человека, который шел к ним, а не из-за ее неуклюжего отказа.

Медузе нужно будет потом что-нибудь сделать для него. Может, испечь его любимый хлеб и принести ему и его отцу. Или украсть немного знаменитого вина ее мамы. Это было бы даже лучше.

— Прости, — шепнула она и посмотрела на мужчину, идущего к ним.

Точнее, мужчин.

Ох, их было очень много. Группа парней их возраста. Восемь детей, которые считали себя мужчинами, выпячивали грудь при милых женщинах, чтобы привлечь их внимание.

Это не работало. И не могло сработать. Но Медуза уже не могла уйти, ведь они ясно дали понять, что искали ее.

Один шагал впереди других, юноша явно хотел ее внимания. Медуза старалась, но не могла вспомнить, кем он был.

Он точно был красивым в классическом смысле. Высокий, подтянутый, без выпирающих мышц, значит, он был сыном знатной семьи. Или того, кому хватало денег, чтобы платить за работу других. Хороший вариант, но она себе такого мужа не хотела.

Медуза не хотела сидеть в будущем на диване, пока другие работали за нее. Она хотела быть и дальше дочерью мельника, продолжать работу отца. Даже если для женщины такая работа была необычной, она была уверена, что брат позволит ей. Это было семейное дело.

— Твоя красота потрясает меня каждый раз, когда мы видимся, — начал юноша. — Я пришел попросить твоей руки.

Это было прямее, чем она ожидала. И грубо. Он не видел, что она стояла тут с другим мужчиной? Он не думал, что Алексиос мог уже говорить с ней об этом?

Медуза посмотрела на Алексиоса и его красные щеки. Она не помнила, краснел он когда злился или смущался. Но сейчас оба варианта не подходили.

Она кашлянула и указала на Алексиоса.

— Думаю, ты опоздал, друг мой. Хотела бы я порадовать тебя, но у меня новость лучше.

Юноша нахмурился.

— Он? Ты выходишь за него?

Почему юноша так удивился? Алексиос был чудесной парой для любой, кто хотела выйти за него. Он хорошо зарабатывал. Земля его семьи была старой, но давала хороший урожай. И он был симпатичным, хоть и выделялся.

Медуза провела ладонью по его скрещенным рукам. Она притянула его ближе, чтобы они смотрелись как пара.

— Да, — ответила она. — Боюсь, ты опоздал.

Юноша раскрыл рот. Он посмотрел на нее и Алексиоса и фыркнул.

— Ладно. Как хочешь. Я-то думал, женщина с внешностью Афродиты не повторит ошибки и не выйдет за мужчину с внешностью Гефеста.

Пока другие юноши смеялись, тот, кто говорил с ней, глядел, щурясь. Словно что-то затевал против нее. Словно у него были какие-то планы, и ей стоило переживать из-за этого.

Тревога проникла в нее.

Медуза облизнула губы и кивнула.

— Некоторые люди умеют видеть дальше внешности. Я умею. И внутри ты точно гнилой.

Смех его друзей стал громче от ее ответа. Может, она так ухудшала ситуацию. Если парень не хотел навредить ей до этого, то теперь точно захотел. Он мог пойти за ней домой, и ее отцу придется разбираться с этим.

Алексиос выпрямил руки и вытянул одну над ее головой. Он обвил ее рукой и низким голосом произнес угрозу:

— Если тронешь хоть волосок на ее голове, мальчишка, придется разбираться со мной. Может, я уродлив, да. Но если я захочу оторвать твою голову, я смогу. Так что тебе не стоит угрожать женщине, на которой я хочу жениться. Понятно?

Юноша сглотнул и убежал с друзьями. Их смех летел за ними, словно сам Гермес принес звук к их ушам.

Парни не сразу смогли скрыться из виду. Как только Медуза перестала их видеть, она выдохнула, перестав задерживать дыхание, и отпустила Алексиоса.

— Прости за это, — пробормотала она. — Они становятся настойчивыми. Клянусь, порой они думают, что у них есть право жениться на мне.

Он приподнял бровь.

— И вместо этого ты решила, что выйдешь за меня?

О, нет, она заставила его так подумать? Конечно, нет. Алексиос знал, что их дружба была куда важнее, чтобы рушить ее в надежде на что-то романтичное в будущем. Она еще не ощущала к нему романтические мысли.

Ни разу.

Этот день не считался.

Смеясь, она убрала прядь волос за ухо.

— Ой, нет. Ты знаешь, что я не стала бы и пытаться. Наша дружба очень важна для меня. Для нас. Я бы не портила ее браком.

— Конечно, — он рассмеялся с ней, но его лицо снова было красным.

Она хотела бы помнить, было от гнева или смущения. Однажды она у него спросит, но не сейчас.

Медуза оглянулась на свой дом.

— Мне пора идти. Мама будет переживать, где я. Я должна была вернуться часы назад.

— Бродила по деревне?

Он не смотрел ей в глаза. Она надеялась, что он просто вспомнил, что у него тоже было много дел.

Только бы этот день не испортил то, что у них было. Медуза ценила Алексиоса даже больше своей семьи. Он был ее лучшим другом. Другой половиной ее души, только с ним она позволяла себе мечтать. Они часами говорили о будущем, которое хотели, а не которое от них ожидалось.

— Алексиос? — робко произнесла она его имя. Тревожилась. Он точно понимал, почему.

— Я в порядке, Медуза. Я нужен отцу. Мы скоро увидимся. Я уверен.

Она отпрянула на шаг, другой.

— Раньше, чем в прошлый раз, прошу. Я скучаю, когда тебя так долго нет!

Он скривился, мышца дергалась на челюсти.

— Раньше, чем в прошлый раз, Медуза. Обещаю.

Она развернулась и пошла домой, ее мутило.

ГЛАВА 3

Алексиос поправил ремешок на плечах и потянул. Плуг за ним вонзался в землю, но с трудом. Все боролось с ним в этом году, каким бы сильным он ни был.

— Я думал, кузнецы работают у печи, — прорычал он.

— Нам нужно убедиться, что будет что поесть во время работы, — ответил его отец, смеясь. — Продолжай.

Хоть его отец тоже был крупным, Алексиос был больше. Потому его отец отправлял сына в поле, хотя Алексиосу стоило изучать секреты их ремесла.

Порой он не возражал. Чаще всего. Алексиосу нравилось помогать тому, кто нуждался в этом, и его отец нуждался в помощи в последнее время.

Он стряхнул ремешок плуга, бросил на землю. Уперев ладони в бедра, он глубоко дышал, пока жестами просил у отца воды.

— Ладно. Но лишь ненадолго. Нам еще нужно сделать щиток для сына торговца вином.

Его отец вручил ему флягу воды.

— Вряд ли это так срочно, как говорил парень. Он будет продавать вино, как его отец и отец его отца. Ребенок не должен воображать, что герой-любимец богов захочет его рядом с собой. Юность на войне — к неудаче.

Он был прав. Алексиос пил и старался не смотреть на то, как его отец увял за прошлый год. Старик был огромным, играл циклопов в детских историях, потому что был высоким и широким. Может, даже немного страшным.

Но теперь его отец выглядел как пожилой. Он женился на матери Алексиоса, когда был уже немолодым. Конечно, они не ожидали, что его мать умрет при родах. Мужчина в возрасте получил мальчика, у которого было энергии больше, чем у быка, и сам он был вдвое больше. Так всегда говорил его отец.

Годы сказались на кузнеце. Хоть его руки все еще были сильными, он угасал от жизни тяжкого труда. Это ждало их всех.

Было больно порой смотреть на отца. Алексиос видел время на лице старика, и было больно думать о будущем. О грядущей потере.

Он протянул флягу отцу и тряхнул ею.

— И ты попей.

— Мне не нужно.

— Ты поймешь, когда нужно, когда будет уже поздно. Просто сделай это.

Его отец не спорил с крупным сыном. Он выпил воды и вернулся на свое место на их ограде, пока Алексиос надевал ремешки. Он уперся пятками в землю и потянул плуг дальше.

Но он все еще ощущал взгляд отца. Он всегда наблюдал. Оценивал. Убеждался, что сын делал все правильно. Такой была благородная жизнь, которой он учил Алексиоса.

— Разве ты не собирался сегодня к девушке? — крикнул отец. — Той красавице, которую ненавидят боги.

Алексиос хмыкнул и зашагал быстрее.

— Я не знаю, о ком ты. Было бы глупо говорить с тем, кого не любят боги.

— Ты все время это делаешь. Та девочка с золотыми волосами. Как ее зовут? — его отец постучал пальцем по подбородку и указал на небо. — Медуза! Я про нее.

Он закатил глаза от причуд отца. Старик знал Медузу со дня ее рождения. Если он правильно помнил историю, его отец первым поздравил их с рождением ребенка, потому что хотел увидеть малышку раньше их соседки. Он все еще хвалился этим перед хрупкой женщиной, которая регулярно приносила им свежий хлеб.

— Ты знаешь Медузу, отец. И я не знаю, с чего ты взял, что боги прокляли ее.

— Я не говорил, что прокляли. Я сказал, что они ненавидят ее, — он покрутил пальцем в воздухе. — Есть разница, и тебе стоит запомнить это.

Алексиос добрался до конца ряда, сбросил ремешки. Он поднял весь плуг и переставил его на другой ряд.

— О, да? И в чем разница?

Отец любил говорить о богах. Хоть Алексиос не понимал восторга отца из-за их поведения. Боги, по его мнению, не должны были лезть в его дела.

Но если разговор отвлечет отца, пока он тянул плуг, они будут говорить о богах.

Его отец спрыгнул с ограды и встал рядом с ним, Алексиос снова закрепил ремешки.

— Слушай, быть проклятым богами не так ужасно, как многие думают. А вот их неприязни нужно избегать.

— Вот как? — он закончил закреплять ремешки.

— Из проклятия можно выбраться. Может, есть задание, которое приведет человека к титулу героя или королевству. Но неприязнь богов? Это забытый человек, а забытый — хуже, чем когда тебя видят. На проклятую жизнь боги хотя бы смотрят. Это честь.

Алексиос не был согласен с этим.

Проклятия усложняли жизнь. Приходилось вечность искать, как убрать проклятие, а не жить своей жизнью.

И если отец думал, что боги любили их, потому что порой с ними случалось хорошее, он обманывал себя. Богам не было дела до кузнеца и его сына.

Им были важны герои. Люди, которые закаляли свои имена в пылу боя, изменяли исход войны. Таких людей боги любили, только на них обращали внимание.

Он потянул сильнее, пока отец не унимался:

— Слушай меня, мальчик, это важно.

— Я слушаю, — выдавил Алексиос, плуг налетел на камень, пришлось тянуть сильнее.

— Может, ты не хочешь благосклонность богов, но стоит быть с тем, кто хотя бы нравится богам. Если кто в деревне и свяжет себя с героем, так это мой сын.

Алексиос застыл от этого. Он выпрямился, хмуро посмотрел на отца, который вдруг оказался куда ниже, чем был. Или это Алексиос стал выше.

— Зачем мне связывать жизнь с героем? — спросил он, голос гремел. — Я хочу тихую жизнь, как у тебя. Мне нравится быть кузнецом. Лучшая часть моего дня — видеть Медузу во время прогулки в деревне. Зачем мне менять это, когда я счастлив?

— Ты точно счастлив? — отец скрестил руки на груди. — Или ты идешь по жизни, когда мог ее проживать?

— Что это за загадка?

— Это не загадка, сын мой. Это предупреждение. Ты слишком долго разбираешься с тем, чего хочешь от жизни. Ты хотел дружить с той девочкой. Потом хотел, чтобы она была твоей женой. А теперь ты хочешь, чтобы она была одна и страдала тут со мной вечность. Я — плохой спутник жизни.

Алексиос пнул плуг и недовольно посмотрел на отца. Как старик мог называть себя плохим! Алексиос отдал все, чтобы всегда быть рядом с отцом. И он хотел, чтобы так было.

Он не жалел, что принял такие решения. Его отец был величайшим человеком, по мнению Алексиоса, и время с ним было радостью. Когда он повернулся, готовый возразить, его отец уже смотрел на него с широкой улыбкой.

Алексиос указал на него, рыча:

— Ты лезешь, куда не нужно, старик.

— Нет, я лезу, куда должен. Ты — мой единственный ребенок, Алексиос. С чего ты взял, что я хочу видеть тебя несчастным тут, со мной? — его отец развернулся и поманил Алексиоса за собой. — Идем, мальчик мой. За мной.

Работы в поле было все еще много, и он не знал, чего отец хотел от него. У них была и работа в кузне. Много работы, так что болтать о женщинах было некогда.

Такие разговоры были хороши у костра с вином. Не днем, когда он только сильнее смущался с каждой секундой.

— Отец, — простонал он, но все равно пошел за стариком. Что еще он мог?

Алексиос понял, что близился день, когда отец не сможет передать ему мудрость. Однажды в его груди будет пылать вопрос, на который мог ответить только отец, а старика не будет рядом. И он пошел за ним. Потому что так сказало ему сердце. А Алексиос слушался сердца.

Они прошли вдвоем в домик у сада. У них не было двора, как у многих соседей, но границы сада были концом их владений. Их дом был крепким, с каменными стенами и красной крышей, отец гордился им. Маленькие окна впускали прохладный воздух, хотя сейчас они были закрытыми, чтобы внутри оставалось прохладно.

Алексиос прошел на холодную плитку пола, который его отец строил годами. Он помнил, как годы назад пол был землей. Каждый месяц отец покупал по плитке на рынке. Он добавлял по одной, и их количество росло, и теперь весь пол был покрыт простой коричневой плиткой.

У многих такого не было, и его отец гордился достижением.

— Присядь, — сказал его отец, указывая на стул у окна. — Нужно серьезно поговорить о девушке, в которую ты влюблен.

— Снова это? — он сел, стуча пальцами по коленям, хмуро глядя на отца. — Я не знаю, почему ты так зациклился на ней сегодня. Она видит во мне только друга.

— Тогда она глупее, чем я думал, — его отец опустился напротив него на стул и махнул рукой на тело Алексиоса. — Ты красивый. У тебя хороший дом и наследие, ты хорошо готов к будущему. Почему она не хочет выйти за тебя?

— Потому что мы друзья, — он скрипнул зубами. — Она не хочет это портить, и я согласен с ней. Мы — хорошая команда, и романтические чувства только все испортят. Для нас обоих.

Его отец цокнул языком, всплеснул руками.

— Молодежь. Дружба — хорошая опора, это позволит вашим отношениям пройти проверку на время. Почему бы тебе не позвать эту девочку, свою подругу, в жизнь счастья с тобой?

Его отец был прав, но Алексиос не хотел давить на Медузу.

— Она упрямая. Воин больше многих.

— И потому тебе нужно сделать предложение. Пусть увидит воина в тебе, — отец стукнул ладонью по его груди. — Те, в ком горит пыл боя, хотят тех, в ком такой же огонь. Докажи ей, что ты достоин ее боевого пыла.

Его щеки вспыхнули от мысли о «пыле» Медузы. Он ответил, запинаясь:

— И как это сделать?

— Я покажу.

ГЛАВА 4

Медуза сидела в гремящей телеге с братом. Она дала ему вести, потому что он все больше напоминал мужчину, и он хотел впечатлить девушку в Афинах. И так было проще ехать.

Она отклонилась и вытянула руки за головой.

— Так что за девушка тебя интересует? Дочь мельника?

— Ее отец — один из самых известных виноделов в Афинах, — буркнул он. — Ты знала бы, если бы тебя интересовало вино.

Все любили вино, так что оно интересовало Медузу. Но это не означало, что она знала всех виноделов, не узнала бы и их печати. Но у нее и редко удавалось выпить.

Они приехали в Афины, и ее глаза расширились, она пыталась все увидеть. Медуза обожала этот город так сильно, что порой сердце болело. Белые колонны обрамляли подметенные улицы. Поразительные красные крыши сияли силой богов. Отполированная плитка дорог потрясала еще до того, как они вышли из телеги.

А люди! Так много, что она не могла впитать их красоту. Люди в городе так отличались от тех, к кому она привыкла. Люди тут тратили время, чтобы выглядеть красиво, по крайней мере, некоторые из них.

Она заметила благородную даму со слугами, спешащими за ней. Ее волосы были собраны идеальными завитками на ее голове, среди них сияли золотом ремешки. Ее пеплос был идеально выглаженным, белым, и золотая вышивка делала ее облик дороже. Ее кожа сияла в свете солнца.

Даже слуги, бегущие за ней, были красивее, чем Медуза привыкла. По сравнению с ними, она ощущала себя простой.

Брат затряс ее за руку.

— Смотри! Это она.

Медуза посмотрела сначала на него, на яркие глаза и дрожащие ладони. Он был увлечен той женщиной больше, чем она ожидала от младшего брата. Может, она и не заметила, как он вырос. Она с улыбкой взглянула и поняла, что девушка была ему не по зубам.

Она явно была дочерью богача. Она была не ребенком винодела, если только он не был одним из лучших в Афинах. От янтарных кудрей до золотых сандалий на ногах, эта женщина была идеальной.

— Адельфос… брат, — прошептала она.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, Медуза, и я не верю. Я ее завоюю! — он спрыгнул с телеги и посмотрел на нее решительно. — Ты меня не остановишь.

Она могла. Они должны были сделать покупки для родителей, а не заигрывать с местными, словно не могли держать себя в руках.

Но если он хотел повеселить девушку, которая привлекла его внимание, разве она могла рушить мечту? Он вырос, и она хотела увидеть, каким мужчиной он стал. Она обожала ребенка в нем, так что и взрослой версией хотела гордиться. Он будет вежливым, это точно. И разве в этом был вред?

Она взглянула на солнце, вздохнула и кивнула.

— Ладно, у нас есть несколько часов, но мы встретимся тут. Я пока закончу с покупками.

— Спасибо! — он схватился за край телеги, приподнялся и поцеловал ее в щеку. — Ты не пожалеешь. Когда я буду женатым и богатым, у тебя будет лучший дом!

— Точно, — прошептала она с улыбкой. Он убежал от нее в толпу. Может, он сделал бы ее жизнь удобнее, но даже если он женится на той женщине, он вряд ли вспомнит семью, которую оставил. Он будет занят.

Она могла побродить одна, но она не сказала брату об этом. Все-таки она старалась казаться родителям послушной дочерью, а брат мог это испортить. Он еще не научился держать язык за зубами.

Медуза уже знала, куда хотела пойти. Одно место в Афинах всегда привлекало ее внимание.

Храм Афины.

Город был назван в ее честь, и Медуза впервые слышала, чтобы женщину поставили выше мужчины. Они могли назвать город в честь Зевса, Гермеса, Аида или Посейдона. Но они выбрали богиню и создали город, отличающийся ото всех.

Может, Медуза хотела проверить, могла ли она получить милость богини, оставаясь верным слугой. Олимпийцы все-таки брали слуг под крыло. И она поклонялась Афине.

Богиня войны была потомком Зевса, для такого прекрасного создания не потребовалась мать. Она была полностью сформирована, уже в броне, которая сияла на солнце.

Она ужасала мужчин и женщин. Почти как ее брат, Арес, который был жестоким. Но Афина была больше этого. Она была женской версией брата, женщины поклонялись ей веками. Она была символом силы и доблести.

Медуза хотела быть как она.

Она шла сквозь толпу и уже видела храм. Он возвышался над другими зданиями акрополя. Большие белые колонны спереди и сзади, бело-золотые, в отличие от других храмов.

Да, храм был одним из маленьких, но Афине и не нужно было нечто огромное и монолитное, чтобы показать ее силу. Ей хватало одной комнаты, куда могли войти только жрицы.

Медуза надеялась, что однажды получит право войти в тайные места храма.

Она поднялась по лестнице, тяжело дышала у вершины. Перед храмом было несколько человек, хотя она не узнавала их.

Мысль была глупой. Она была в Афинах, а не на ярмарке в своем городе. Конечно, она никого тут не знала.

Жрицы ходили вдоль края храма. Они пожимали ладони прихожан нежными пальцами, слушали то, что люди хотели передать Афине. Порой они передавали послание богине. Порой человеку просто нужно было, чтобы его услышали.

Так считала Медуза. Она еще ни разу не говорила долго со жрицей, чтобы узнать, была ли она права.

Медуза пришла не для разговора со жрицей. Она прошла мимо людей, поклонившихся статуе у входа в храм.

Статуя была первым, что она полюбила. Там была изображена Афина, склонившаяся, чтобы снять сандалии перед входом в свой храм. Доказательство, что богиня была не просто воином. Не просто жительницей Олимпа, которая мало думала о людях, поклоняющихся ей.

Афина была как они. Она разувалась перед тем, как войти в место поклонения, даже если это был ее храм.

Медуза опустилась на колени и прижала ладонь к сердцу. Она тихо прошептала:

— Великая Афина, рада снова тебя видеть. Я поклонялась тебе при каждой возможности. Я прошу лишь присмотреть за моей семьей, чтобы у них был хороший урожай и безопасность в случае войны, — она сделала паузу и посмотрела по сторонам. А потом быстро добавила. — И я хотела бы, чтобы ты послала мне знак, что делать с моей жизнью. Я не родилась быть матерью или ткачихой.

Белая мантия затрепетала сбоку. Жрица опустилась рядом с Медузой и опустила свою ладонь на сердце.

— Приятно видеть девушек в храме Афины. Редкие видят, что дарует уважение к нашей богине.

Медуза посмотрела на темноволосую жрицу. Ее внешность была острой, как меч. Шире многих, с острой челюстью и носом, который был великоват, чтобы считаться милым. Ее кожа обгорела на солнце, участок кожи на лбу шелушился.

Странно. Жрицы должны быть красивыми.

Она нахмурилась и пристально посмотрела на женщину.

— Вы не такая, как все жрицы, которых я видела раньше.

— Точно. Но фермерша, которая стала жрицей, редкое явление, не думаешь? — она прижала ладонь к своей груди сильнее. — Меня зовут Сфено. А тебя?

— Медуза.

Жрица Сфено. Странное и необычное имя. Медуза такое еще не встречала, но теперь услышала.

Она смотрела на статую Афины и думала, был ли это знак, которого она просила. Богиня так быстро ответила на просьбу простой девушки? Может, стоило поговорить с этой жрицей.

Может, Афина хотела передать ей послание. То, что изменит ее жизнь навеки. Или, может, к лучшему.

— Что заставило вас стать жрицей Афины? — спросила она. — Для женщин, как мы, есть много работы, особенно на ферме.

— Я не хотела выходить замуж, — ответила Сфено. — Я считала мужчин слабыми, и они во всем меня разочаровывали. Отец попытался выдать меня замуж, когда мне было тринадцать, но мужчина был древним и не захотел брать девчонку, которая пыталась на каждом углу отравить его еду.

Медуза фыркнула. Так женщина была находчивой, не только крупной.

Она понимала нежелание выходить замуж. Она не думала об этом раньше, но жизнь была бы намного проще, если бы не приходилось думать о муже и детях. По закону Медузе даже нельзя будет покидать дом без согласия мужа. Даже сейчас отец все решал за нее.

Эта жизнь была легкой, да, но она всегда хотела чего-то большего.

Она облизнула губы и посмотрела во внимательные глаза Сфено.

— Как мне стать жрицей?

— Ответить на зов Афины, — Сфено огляделась и склонилась ближе, а потом добавила. — Если уговоришь Высшую жрицу поручиться за тебя, это поможет убедить твоих родителей. Она скажет, что сама Афина попросила тебя. Порой этого хватает.

Медуза сомневалась, что это убедит отца отпустить ее. С дочерью проблем было больше, чем с сыном, и если не придется переживать из-за ее брака? Это убедило бы его сильнее.

Тяжело дыша, с сердцем в горле, она поймала взгляд статуи Афины. Богиня смотрела на нее с добротой и силой, которая бежала по венам Медузы. Ее сердце забилось быстрее. Ладони пропитал пот. И что-то в ней заявило, что это было верное решение.

Ее звали. Может, эта жрица предлагала ей жизнь вдали от фермы и ткачества, но это был верный путь для Медузы. Афина хотела, чтобы она поклонялась ей ближе. Подметала полы храма и направляла тех, кто хотел знать правду.

Это было правильно.

Этого она хотела.

Она посмотрела в глаза Сфено и спросила:

— Как попросить Высшую жрицу поручиться за меня?

Сфено встала и протянула руку Медузе. Жрица подняла ее и сжала ее ладони.

— Я хочу помогать тем, кто разделяет мой опыт. Думаю, ты станешь отличной жрицей, ведь я ощущаю, что ты способна на большее, а не работу в поле. Понимаешь?

— Да, — Медуза наполнила слово всем огнем в ее груди. Всем желанием, которое текло по ее венам и расправляло плечи.

— Тогда я поговорю с Высшей жрицей о тебе, Медуза. Возвращайся через месяц, и тебя примут на обучение, — Сфено отпустила ее ладони. — До этого попрощайся со старой жизнью. Ты будешь тут, с нами.

Медуза покинула храм Афины с поющей душой. Она впервые в жизни обрела причину жить. Она была не просто дочерью ткача. Она станет жрицей самой Афины.

Что еще она могла хотеть?

Она дошла до телеги и села, мечтая о будущем. Она встретит Афину? Говорили, богиня общалась со своими жрицами. Она развалится, если встретит саму богиню.

— Медуза? — голос брата перебил ее мысли. — Ты купила все, чего хотел отец?

Она скривилась. Им придется задержаться сильнее, чем они хотели.

ГЛАВА 5

Алексиос стучал молотом по металлу. Снова и снова, ощущая себя Гефестом. Бог кузнецов будто влил свою энергию в Алексиоса в этот день.

Обычно жар огня звал его, только когда была работа. Многие приходили к его отцу, надеясь, что он починит подкову или плуг. У кузнеца было всегда много дел, и работа редко была скучной.

Но это творение было для него. Не для жителя деревни, не по заказу. Металл под его молотом был из его коллекции, так что значил больше обычной подковы.

Это был металл его матери. Золото передавали от поколения к поколению. Оно сотни лет было в его семье. Хотя его мать давно переплавила его, золотые слитки стали чем-то поражающим куда больше.

Алексиос часами выливал золото в заготовку, которая была толщиной с его мизинец. А потом он сделал его еще тоньше, загибал и поворачивал изделие, пока не заплел металл. Поражающая текстура была редкостью в этих краях, но и женщина, для которой он это делал, была редкой.

Наконец, он остановился и поднял щипцы рядом с собой. Он сжал ими раскаленный металл и опустил в ведро холодной воды рядом с собой. Жал зашипел, ледяная вода тут же закипела, но металл застыл. Он знал, что получилось идеально. Но Алексиос, скорее всего, еще пару часов будет полировать его до идеала, пока будет ждать визит Медузы.

Он поднял браслет к свету и посмотрел на сложное плетение. Он загнул концы завитками, похожими на вершины колонн храма. Она любила храмы богов, и он хотел дать ей что-то, что всегда напоминало бы о них.

И о нем.

Его отец прошел в открытую дверь и прислонился к стене.

— Выглядит неплохо. Думаешь, ей понравится?

Он мог лишь надеяться. Это могло стать причиной, по которой она выберет его среди других. Сегодня он сделает Медузе предложение, покажет ей, что он не шутит.

Он уже отрепетировал речь больше раз, чем мог сосчитать. Она увидит, что он был хорошей парой. И даже если она не поверит сейчас, он сделает ее жизнь мечтой, чтобы она поняла, как ей повезло с ним. Чтобы поняла, как громко пело его сердце из-за нее, и как сильно он хотел, чтобы и ее сердце пело.

Алексиос знал в сердце, что никто из мужчин не будет восхищаться ею так, как он. И не из-за ее красоты, о которой знали во всех городах вокруг Афин. Не из-за ее доброты, потому что, конечно, она была доброй. Он восхищался ею, потому что она была его лучшей подругой, ее душа пела ту же песню, что и его. И он не мог упустить это.

— Сойдет, — буркнул он. Он вытер пятна грязи с браслета краем фартука. — Как думаешь?

Отец протянул руку и взял браслет.

— Все хорошо. Похоже на то, что я сделал бы твоей матери, когда она была еще жива. Но тебе не удастся его отполировать, мой мальчик.

Он сделал что-то не так? Алексиос еще не создавал такое, его не удивило бы, если бы он где-то не так повернул край, и ему придется начинать заново.

Он забрал браслет и покрутил.

— Все хорошо?

— Да. Но Медуза уже в городе, и она просила увидеться с тобой, — глаза отца сверкали, как солнце. — Я думал, что тебе стоит поговорить с ней сейчас, и я сказал ей ждать тебя у дерева инжира.

Она была тут? Уже? Его желудок полетел к ногам.

Алексиос еще не был готов произнести речь. Он не помылся, пот от тяжелого дня работы был на его коже как слой масла. Она посмотрит на него и рассмеется, если он сделает ей предложение в таком виде.

— Я не могу говорить с ней! — пролепетал он. — Посмотри на меня!

— Я вижу юношу, который трудился весь день, чтобы создать то, что понравится девушке, которую он обожает. Она будет носить этот браслет с гордостью, а все мужчины в деревне будут знать, что его создали твои руки, — отец хлопнул его по спине так, что Алексиос отшатнулся к двери. — Поговори со своей женщиной, сынок. Она послушает.

Он не был в этом уверен. Медуза плохо слушала кого-то, кроме себя. Это его тоже восхищало в ней, но это и раздражало в ней.

Вздохнув, он сжал браслет.

— Медуза, — прошептал он, обходя дом. — Мы долго дружили, и я подумал… Нет, не так. Я знаю, мы будем хорошей парой. Да, сойдет.

Она стояла у дерева, красивая, как всегда, слишком хороша для него. Солнце играло на ее золотых волосах. Они не уступали самой Афродите, хотя он не произнес бы такое вслух. Он не хотел навлекать гнев богов на свою голову, даже если отец говорил, что она уже была ими брошена.

Алексиос покрутил браслет и спрятал в карман на поясе. Он спросит у нее. Конечно. Но не сразу. Они расскажут друг другу, как прошел их день, и тогда он это сделает. Она вспомнит, почему ей нравилось быть рядом с ним. И он задаст важный вопрос.

Да, план был хорошим.

Может, он медлил, но он не хотел заглядывать слишком далеко.

— Медуза! — позвал он. Алексиос провел ладонью по потному лбу, пытаясь скрыть блеск пальцев. — Я не ожидал увидеть тебя сегодня.

Она повернулась, сияя улыбкой, и это чуть не сбило его на колени. Боги, как он ее любил. Бледно-желтый хитон и гиматий на ней сочетались с цветом ее волос и яркостью солнца. Коричневые сандалии были зашнурованы на ногах, обвивая ее мускулистые голени. Она была милой, всегда была рада его видеть. Кто еще был так ему рад, кроме его отца?

Алексиос был крупным сыном кузнеца. Его сравнивали с самым уродливым из олимпийцев. Он знал, что они были правы. Он был страшным. Но эта хрупкая девушка считала его своим лучшим другом.

Чего еще он мог просить?

— Алексиос! — она подбежала к нему и протянула руки.

Он позволил ей обнять его за пояс, стараясь не прижимать ее слишком сильно к сердцу. Ему нужно было дать ей возможность дышать. Не сдавливать ее. Не сводить все к себе, когда она была рада чему-то.

Его предательские руки окружили ее, и он опустил подбородок на ее макушку, вздохнув. От нее пахло солнцем и лимонами.

— Ты рада меня видеть сегодня.

— Я только что вернулась из Афин. Поездка была поразительной. Ты не поверишь, что произошло!

Афины редко поражали. Он считал город грязным и отвратительным. Люди были там наглыми, а если у кого-то не хватало денег, от него отворачивались. Словно бедные люди были недостойны называться людьми.

Но если она была счастлива в Афинах, он хотел знать, почему.

— Что случилось в Афинах? — он отпустил ее и сделал большой шаг назад. — Сама Афина поговорила с тобой?

Он знал, как она поклонялась богине войны, хотя не понимал, почему. Как дочь ткача, она должна была поклоняться Гере или Деметре. Но Медуза редко следовала правилам, куда бы ни шла.

— Отчасти, — она указала на дерево и одеяло, которое она расстелила под ним. — Присядем ненадолго? Я все расскажу. Если есть время.

Она взглянула на кузню, и он знал, о чем она думала. Медуза всегда знала, что его отец нуждался в помощи. И он восхищался ею из-за этого.

— Отец подождет меня пару минут, — ответил он. — Я могу посидеть с тобой, даже если история длинная.

— Не длинная, просто я хотела поделиться сначала с тобой, а потом с семьей, — она села на одеяло и рассмеялась. — Они отреагируют не так, как ты, и я хотела оценить, насколько все плохо.

Ему стало не по себе. Плохо? Почему она думала, что ее семья плохо отреагирует?

Он сел рядом с ней, но что-то в сердце знало, что все пройдет не так, как он задумал.

— Тогда не будем терять время. Расскажешь, что происходит?

Она глубоко вдохнула и выпалила все сразу:

— Я встретилась со жрицей в храме Афины, и она думает, что меня вызвала сама богиня на службу. Я хочу остаться тут с семьей, но думаю, что это правильное решение. Я буду жрицей, хочет того семья или нет.

Он слышал слова, но не осознавал их. Медузе не годилось быть жрицей. Роль была для нежеланных дочерей семей, которые не могли обеспечить их, а не для самой красивой девушки в деревне. У нее не было повода становиться жрицей.

Зачем ей хотеть такое?

Он открыл рот, но закрыл его, когда она перебила его:

— Алексиос, я знаю, что это неожиданно, но как только я поговорила с той жрицей, я поняла, что это правильно. Я должна быть там, поддерживать богиню, которой поклонялась всю жизнь. Я просто знаю это, — она сжала его ладони. — Я хочу, чтобы ты при этом был рядом со мной. Знаю, не этого от меня хотели, но я этого хочу. Мне нужно, чтобы ты принял это, чтобы хоть кто-то из людей, важных для меня, поддерживал мое решение.

У него пересохло во рту. Язык будто разбух. Но он все равно пролепетал:

— Что скажет твой отец?

— Он не решает. Впервые я сделала выбор сама, и я верю, что это правильно, — она сжала пальцы, вглядывалась в его глазах, но он не знал, что она искала. — Алексиос? Как думаешь, это правильный выбор?

Нет! Конечно, нет. Она должна была остаться тут, с ним, где он сделает ее счастливой. И он знал, что сделает это, потому что был готов посвятить жизнь тому, чтобы у нее было все, чего она хотела.

Но он этого не сказал.

— Думаю, если ты этого хочешь, тебе стоит так сделать, — он кашлянул. — Хотя сложно представить тебя жрицей.

Она рассмеялась и встала, поправила хитон.

— Я сама до этого не думала об этом. Но спасибо, Алексиос. Ты дал мне храбрость рассказать отцу. Пожелай мне удачи!

Она побежала по дорожке, и он ощущал, что его сердце ушло с ней. Браслет прожигал дыру в кармане, напоминая, что он нарушил данное себе обещание.

— Прощай, — прошептал он.

ГЛАВА 6

— Думаю, это все, — Медуза опустила остатки своих вещей в ящик, который отец погрузит в телегу.

Они хорошо приняли новость. И весь месяц она пыталась убедить себя, что не боялась сделать такой шаг. С чего бы? Многие хотели на место жрицы. Многие девушки восхищались бы ее новым положением в жизни.

И ее семье не нужно было переживать за ее брак. Это поможет им в будущем, а она сможет принимать свои решения. И пока ее семья была рада, что экономила деньги, она была еще счастливее с новым контролем.

Похлопав по крышке ящика, она кивнула брату.

— Вот так! Думаю, я собралась.

Он строго смотрел на нее, скрестив руки на груди.

— Уверена, что хочешь это сделать? Ты не можешь отступить, как только попадешь туда, и отменить желание быть жрицей. Ты уже сделала выбор.

— Я это понимаю, — она тяжко вздохнула. — Я знаю, что ты не веришь мне, когда я говорю, что меня призвали, но это так. Афина хочет, чтобы я была ее жрицей, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы она гордилась.

— Я думаю, что ты фанатична и не видишь пока что этого, — он фыркнул. — Но я знаю, что мои слова не заставят тебя передумать. Так что поезжай в Афины, сестра. Делай то, что тебя призвали делать.

Она так и собиралась поступить, но было бы лучше, если бы с ней было одобрение брата. Медуза знала, что он это не примет. Спор с ним оставлял лишь горький привкус на языке во ртах обоих.

— Ты можешь это поднять? — она указала на ящик и вышла за ним за дверь.

Ее брат не хотел, чтобы она уезжала, но ее отец гордился. Он смотрел, как она приближалась, с широкой улыбкой на лице, протянул руки для объятий.

— Моя дорогая девочка! Вся семья тобой гордится. Надеюсь, ты это знаешь.

— Знаю, — она прильнула к нему, вдохнула знакомый запах сена и лошадей.

Он плохо умел сохранять себя чистым. Хоть он был ткачом, его одежда всегда пахла сараем. Медуза рассмеялась, вспомнив, сколько человек упрекало его за это. А он говорил им хорошо стирать вещи, которые они получали от него.

— Я буду скучать, — прошептала она в его плечо.

— Мы скоро увидимся. Может, я прибуду к тебе в гости в храм. Ты сможешь передать мои надежды насчет дочери Афине. Может, она исполнит их, — он поцеловал ее в лоб. — Поезжай. Мы выделим телегу, или я заберу ее, когда буду в Афинах в следующий раз.

— Спасибо, — она отодвинулась и обняла маму. — Я люблю вас обоих. Всех вас.

Ее брат снова фыркнул и пошел в дом. Он мог вредничать, сколько хотел. Она не винила его за то, что он расстроился, что она уезжала. Ему будет сложно привыкнуть. Ее больше не будет рядом, и родители сосредоточатся только на нем.

Она не понимала только, как сильно это разозлит его.

Вздохнув, Медуза забралась на телегу и сжала поводья.

— Я пришлю кого-то обратно с телегой, отец.

— Я могу забрать ее позже, если ты не против присмотреть за старичком, — он похлопал бежевую лошадь.

— Я буду жрицей, отец, — она улыбнулась ему. — Они без возражений отправят лошадь обратно. Только подожди.

Она щелкнула поводьями, и лошадь пошла вперед. Она не могла оглядываться на семью, иначе заплачет. А рыдать, пока она ехала к исполнению мечты, казалось неправильным.

Вместо этого она пыталась сосредоточиться на красоте дня. Солнц сияло. На небе не было ни облачка. Синее небо означало удачу. Она будет жрицей Афины!

Медуза подняла руки над головой и указала на небо.

— Я тебя не подведу. Ты будешь мной гордиться, Афина. Я буду петь похвалу тебе и заботиться о твоем храме. Только подожди!

Смех перебил ее. Словно появившись из ниоткуда, Алексиос забрался в ее телегу. Она накренилась, и лошадь недовольно фыркнула, но шла дальше.

Но она была рада, что он был тут. Она надеялась попрощаться с ним, но его н было дома, когда она пришла. А потом времени не оставалось, и она смирилась, что не увидит его перед тем, как пропадет навеки.

— Привет, — сказала она. Медуза старалась не пускать улыбку на лицо. — Не думала, что ты хотел прощаться со мной.

— Почему бы мне не хотеть попрощаться?

— Тебя не было дома, когда я пришла. Твой отец вел себя грубо, сказал быть осторожной с богами. Сказал, что я не из их любимцев, хотя сама Афина выбрала меня своей жрицей.

Слова еще жалили. Отец Алексиоса не любил ее, но она думала, что он будет хотя бы рад, что она уезжает. Вместо этого он ворчал про неблагодарность и женщин, не понимающих волю богов. А потом хлопнул дверью перед ее лицом.

— Отец всегда ворчит, — ответил он. — Он не хотел, чтобы ты уезжала. Он будет скучать по тебе.

— Скучать? — Медуза фыркнула с недоверием. — Я ему никогда не нравилась, Алексиос. Я не понимаю, почему.

Ее друг прижал кулак ко рту и покачал головой. Она знала, что он скрывал улыбку, потому что, наверное, вспомнил все, что они делали детьми. Медуза мучила его отца. Ему повезло, что его сердце не остановилось от ее шуток и попыток напугать его.

Порой это даже работало.

Вздохнув, она провела пальцами по своим волосам и рассмеялась с Алексиосом.

Так она хотела запомнить жизнь тут. Она всегда думала о доме, как о смехе с Алексиосом в полях пшеницы. С ним она ощущала себя сильнее, как бы плохо ей ни было.

Медуза будет скучать по этому на обучении. Она не думала, что они давали жрицам видеть кого-то, пока их не обучили полностью, и ее семью это устраивало. Они были заняты. И она знала, что они заботились друг о друге. Было проще прощаться с ними, когда она знала, что они смогут жить без нее.

Но Алексиос?

Она будет скучать по нему. Сильнее, чем хотела признавать.

— Я принес тебе кое-что на память, — сказал он, когда они устроились.

Он вытащил из кармана поразительный золотой браслет. Такой красивый, что она охнула от шока. Золото было редкостью, но она было старательно закручено в узор, как на колоннах храма. Она не знала, что сказать. Или как сказать.

Дрожащей ладонью она взяла браслет. Металл был еще теплый от его тела, и жар пробежал по ней и добрался до живота.

— Ого, — прошептала она. — Так красиво, Алексиос. Где ты это взял?

Он пожал плечами.

— Сделал. Для тебя.

— Для меня? — она сжала браслет.

Какой мужчина делал такой подарок женщине, которая уезжала, чтобы стать жрицей? Это был подарок для будущей жены. Или той, кто была важнее девушки, которая пропадет после долгих лет дружбы.

Она не могла это принять. Как бы ни хотела сохранить его, чтобы помнить его.

Медуза протянула ему браслет.

— Нет, Алексиос, я не могу. Это слишком красиво. Ты должен оставить это для леди, которой сделаешь однажды предложение. Она сделает тебя куда счастливее, чем могу я.

Его глаза стали темно-синими. Он поймал ее ладони, переплел пальцы с ее, и они оба сжимали браслет кулаками.

— Это твое, Медуза. Другая женщина не будет с ним смотреться.

Она ощущала, что в этих словах было что-то еще. Словно он пытался передать ей то, что она не могла понять.

Он любил ее?

Это было невозможно. Он не мог ее любить, и даже если любил, это было неправильно. Она знала, что не стоило портить хорошее, а у них была память, которую она будет лелеять всю жизнь.

И все же жар его взгляда говорил ей, каким важным этот миг был для него. Ему нужно было, чтобы она взяла золотой браслет, хотя это было слишком для друга. Он хотел, чтобы у нее было что-то на память от него, и она тоже отчаянно хотела помнить его.

Если честно, Медуза долгое время видела в нем не только друга. Если она и думала полюбить кого-то, то только Алексиоса. Его сильные ладони сжимали ее руки, и она ощущала в этом уверенность, от этого слезы выступили на глаза.

Она глубоко вдохнула и с шипением выдохнула сквозь зубы. Она смотрела на их ладони и желала, чтобы жизнь могла быть другой. Что было бы, если бы она приняла жизнь, которую он предлагал? Она зачахла бы в его доме, жалея, что не выбрала другое? Был ли у нее шанс жить иначе?

Она не могла оставить мечты ради мужчины. Она не отдаст их ни за что.

Медуза подняла их ладони и прижалась губами к его костяшкам. Она игнорировала его резкий вдох. Он нуждался в этом.

Она нуждалась в этом.

— Я буду скучать, Алексиос, — прошептала она в его ладонь. — Хотела бы я взять тебя с собой, чтобы мы вместе служили богам.

— Мы могли бы, — ответил он. Его голос стал пылким, его сердце разбивалось в его звучании. — Мы могли бы служить богам, родив детей, которые поклонялись бы им. И если бы жили так, чтобы они гордились, доказывая нашу любовь.

— Я так не могу, — сказала она. — Ты знаешь, что я так не могу.

Он вздохнул и отпустил ее ладони. Медуза ощущала отсутствие его прикосновения так, словно он лишил ее конечности. Она нуждалась в нем, разве он не понимал этого? Нуждалась, но не могла остаться с ним.

— Я знаю, что ты не можешь, — тихо сказал он. — И ты знаешь, что я не просил бы тебя оставить мечты ради меня.

Но ощущалось иначе. Казалось, она выбирала между жизнью, которую хотела, и ним. И она не могла выбирать между ним и всем другим, что любила.

Так что Медуза не стала.

Она сжала поводья. Другой ладонью она надела браслет на бицепс и сжала металл так, что он впился в ее кожу.

— Если бы я могла остаться, Алексиос, если бы могла стать женой и матерью, надеюсь, ты понимаешь, что это было бы с тобой.

Он спрыгнул с телеги. Его ноги ударились об землю со стуком.

— Знаю, Медуза. И я знаю, что другой женщины, как ты, не будет в моей жизни.

Слезы обжигали ее глаза, она ударила поводьями, чтобы лошадь бежала быстрее. Как только он оказался далеко, она позволила слезам политься.

ГЛАВА 7

Алексиосу нужно было напиться. Даже больше. Ему нужно было отключиться, забыть о бардаке, каким стала его жизнь, а потом решить, что делать с собой.

Женщина, которую он любил, уехала.

Его отец старел, и жизнь в его душе угасала, как бы Алексиос ни помогал.

Даже его будущее медленно уплывало, и он не знал, что делать дальше. Он должен был продолжать дело кузнеца.

Но чем был кузнец без жены? Он был обречен стать Гефестом?

И он пришел искать утешения в местной таверне, ведь куда еще ему идти? Когда-то тут был постоялый двор. Люди издалека ночевали тут между Афинами и их местом назначения. Они обычно оказывались тут.

Но когда таких гостей стало мало, хозяин решил, что был способ заработать лучше. И это место стало дырой, куда шли все мужчины, когда хотели забыться.

А Алексиос хотел перестать чувствовать.

Он хотел, чтобы мир опустился перед ним на колено, открыл шею за то, что он лишил его любимой. Или он хотел, чтобы мир извинился. Как бы там ни было, Алексиос прошел в дверь с одной целью.

Алкоголь.

Много алкоголя.

Он махнул хозяину, который знал его в детстве. Мужчина принесет ему любой напиток и добавит это в счет его отца. Нужно будет попросить у отца прощения, когда он вернется домой.

Или когда снова ощутит свою голову.

Алексиос рухнул на стул в дальней части таверны. Он не хотел, чтобы его тревожили, ведь уже проснулся в плохом настроении. Медуза только все ухудшила.

Какой дурак все равно отдал ей браслет?

Он знал, что она уедет. Украшение не заставит ее передумать, даже роскошное. Как она и сказала, она впервые сама приняла решение. Скорее всего, это было единственное решение, которое она приняла сама.

Многие женщины просили разрешения у отца или мужа, чтобы покинуть дом. Как жрица, она сможет ходить, куда захочет, когда захочет.

Эта жизнь подходила Медузе. Он знал это.

Ему все еще не нравилось, что она уехала.

Хозяин опустил перед ним большую кружку эля и кивнул.

— Вряд ли ты хочешь сегодня вино.

— Точно.

Алексиос поднес эль к губам. И все. Он не хотел что-то хорошее или сладкое, чтобы тело болело. Он хотел молотом по голове, а не что-то мягкое, чтобы погрузиться в сон без сновидений.

Алексиос не знал, как долго пил, глядя в пустоту перед собой. Он думал, если напьется, увидит богов, о которых все время говорила Медуза. Может, они скажут ему подрасти, или что другая женщина ждала высокого и крупного кузнеца с жутким лицом.

Он фыркнул в кружку и поднял ее. Ничто не попало на язык, даже когда он тряхнул кружкой.

Хозяин был хорошим и знал, когда можно заработать. Он пришел с еще двумя кружками, полными эля, и ушел без слов.

Может, Алексиос выглядел как тот, кому нужно было разбить себя этой ночью.

Он думал, что источал особую ауру, что его не нужно трогать. Мужчина, сидящий одиноко с кружками, не говорящий, точно был тем, кого нужно было избегать. Особенно в такую ночь, когда драки шумели на улицах.

И все же мужчина сел за стол перед ним.

Хмурясь, Алексиос посмотрел на юношу, который выглядел беспечно. Он был красивым юношей с темно-каштановыми кудрями, обрезанными у головы. Его кожа была гладкой, без шрамов, но ладони были в мозолях от труда. Он был в одежде бедняка, дыры уже порвались на плечах, словно он носил рубаху с первого дня.

Юноша выглядел как любой другой вне таверны. Так почему он осмелел и сел перед пьяным незнакомцем?

Алексиос приподнял бровь.

— Я тебя знаю?

— Еще нет, друг, — юноша жестом попросил напиток у хозяина. — Я бы попросил тебя поделиться напитком, но вижу, что ты не в настроении.

— Именно, — буркнул он.

— Тогда позволь посидеть с тобой. Мужчине не стоит пить в одиночку.

Алексиос внимательнее посмотрел на юношу. Он был юным, но Алексиос мог ошибиться с его возрастом. Его черты говорили о юности, но плечи были широкими, как у воина или того, кто много лет готовился к бою.

— Хм, — хмыкнул он под нос. — И кто научил тебя тому, что подобает мужчинам?

— Отец, — ответил юноша. Он выпил половину напитка и вытер рот. — Приемный отец. Меня зовут Персей, и я сын Зевса.

Алексиос открыл рот для ответа, но передумал смеяться в лицо юноши. Кто просто так заявил бы, что он — сын Зевса? Парень был смелым, это точно. Бог молнии и грома ударил бы по юноше, ложно назвавшим себя его сыном.

Гера ненавидела, когда слышала, что у Зевса родился очередной бастард от смертной женщины.

— Да? — спросил он. — Еще не встречал полубога.

— О, это не так, как ты думаешь. Я не герой, как многие думают, когда слышат о ребенке бога. Обычный человек, хотя моя мама сказала бы иначе, — Персей наклонил кружку к Алексиосу. — А ты? Ты кажешься крупнее многих, кого я встречал.

— Сын кузнеца.

— Ах, а я-то думал, что ты — как я, — Персей прищурился. — Как, говоришь, тебя зовут?

— Я не говорил.

— А стоит.

Алексиоса поражало, что юноша перед ним давил так сильно на незнакомца. Ему стоило поднять большой кулак и пригрозить ударить им по лицу парня. Но нет, он не мог сделать так с парнем, который только начинал путь.

И он не был бойцом. И он не хотел потом зализывать раны, понимая, что отсутствие Медузы изменило его так сильно.

Он должен оставаться хорошим. Она еще могла передумать и захотеть вернуться.

Сглотнув, он покачал головой и поддался на вопросы парня.

— Меня зовут Алексиос. Мой отец — местный кузнец.

— Отличная встреча, ведь я всегда рад друзьям, — Персей усмехнулся и склонился вперед с искрой в глазах, от которой Алексиос ощутил утомление. — Видишь ли, друг, группа парней снаружи ждет, когда я выйду. Они думают, что я должен им денег, а у меня нет ничего, чем им отплатить.

— А ты им должен?

Алексиос ждал ответа, но Персей не спешил говорить. Это уже было ответом.

— Так ты должен им деньги? — сказал Алексиос.

— Может, немного.

— Сколько?

— Не так много. Около пятидесяти драхм.

Алексиос подавился, и эль ударил в нос. Он точно ослышался. Пятьдесят драхм? Этого хватило бы, чтобы купить хороший дом, уехать подальше от тех дураков, но что он сделал, что был так много им должен?

— Тогда придется тебе отдать им часть себя. Может, руку, — ответил он. — Я не знаю, как ты хочешь получить пятьдесят драхм тут.

Толпа вокруг них не замечала парня и тревогу на лице Алексиоса. Если кто и замечал все, то это хозяин. Но даже он держался в стороне от чужака, общающегося с сыном кузнеца.

Персей склонился, чтобы слышал только Алексиос. И его глаза снова заблестели, но это не пугало Алексиоса так сильно, как должно было.

— О, я не хочу им отдавать деньги. Я надеялся, что ты поможешь мне в этом деле. У меня есть немного денег, и я хорошо заплачу за помощь.

— Мне не нужны деньги, — ответил он. Но любопытство кипело в его венах.

У парня был план. Иначе он не пошел бы к самому крупному мужчине в таверне, надеясь, что Алексиос не решит присоединиться к тем, кто хотел забрать долг.

Его любопытство всегда одолевало его. Как бы он ни говорил себе не лезть в дела парня, он сдался, шумно вздохнув.

— Хорошо, что ты от меня хочешь?

— Отлично! — Персей хлопнул в ладоши. — Ты крупный, и я уверен, что ты умеешь драться своими кулаками. Раз ты так напиваешься, это из-за несчастной любви. Или презрения. По лицу легко понять. Но ничего! Пара выбитых зубов и прогнать большую толпу — и тебе полегчает. Что скажешь?

— Почему у тебя это звучит как приключение, хотя ты хочешь, чтобы я просто сломал пару носов? — Алексиос поднялся на ноги и пошел к двери. — Просто скажи, кто они. Я все устрою.

Персей был рядом, когда он открыл дверь. Но ему не нужно было спрашивать, кто его ждал. Они стояли толпой с капюшонами на головах, следили внимательно за дверью.

Они были юными, как Персей, на пару лет моложе Алексиоса. Голод в их глазах горел слишком ярко. Они хотели драться. Только так они могли доказать себе и другим, что стали мужчинами.

Глупцы. Однажды они поймут, что драки не были связаны с силой мужчины. Это была просто сила его тела и вопрос того, сколько он мог терпеть боль.

Алексиос размял шею и разжал ладони.

— Ну же, парни. Я не могу шлепать вас всю ночь, как стоило сделать вашим мамам.

Им хватило ума не нападать по одному. Трое бросились вперед с кулаками. Они думали, что могли одолеть его вместе, не дать ему остановить других.

Двое схватили его за руки, третий хотел ударить, пока Алексиоса держали. Но они недооценили его силу. Он стряхнул двоих с его рук, словно они были муравьями. Они упали с удивленными воплями, а потом он ударил кулаком того, кто был перед ним.

Юноша упал, как камень.

Он смотрел, как двое других встали. Они посмотрели друг на друга, словно не понимали, что дальше делать, но он не дал им шанса собраться. Он схватил обоих за шеи, ударил их черепами и бросил их на землю.

Оставшиеся три парня посмотрели на него, а потом друг на друга, потом на Персея.

— Я не стал бы, — предупредил Алексиос. — Вас не учили бою, а меня учили. Забирайте друзей к матерям, и когда будете готовы, идите к кузнецу. Он научит вас биться, как я. А потом вы сможете мне отомстить. Но не сегодня.

Хот правда их беспокоила, оставшиеся три парня не хотели биться с мужчиной, который только что лишил сознания их друзей за три удара сердца.

Парень посередине указал на Персея.

— Ты должен нам деньги, Персей. Мы все равно их заберем.

— Попробуйте! — Персей закинул руку на плечи Алексиоса. — Думаю, мой друг разобьет любой ваш план.

Алексиос скрестил руки и смотрел, как парни забирали своих друзей, а потом уходили в ночь. После этого он стряхнул руку Персея.

— Так кто ты?

Персей улыбнулся.

— Давай я куплю тебе напиток, мой новый друг с силой быка. Я расскажу тебе свою историю, а ты, может, расскажешь, какую женщину потерял.

Хоть он ворчал, Алексиос не отказался бы от бесплатного напитка. И он рассказал Персею все. Все детали.

ГЛАВА 8

Роль жрицы Афины оказалась не такой, как думала Медуза. Она ожидала, что почти все дни будет поклоняться богине. Может, были странные ритуалы, о которых она не знала, но она научилась бы с подробными указаниями и часами учебы.

Вместо этого она почти все время убирала.

Она брала швабру и ведро каждый день, ходила по храму, пока он не начинал блестеть. А потом завтракала и начинала стирку с другими жрицами. После этого она снова убиралась, потому что люди пачкали пол. А еще храм был открытым спереди и сзади, и грязь приносил ветер.

Она почти закончила второй заход уборки, пот стекал в глаза. Ворча, она прислонила швабру к бедру и вытерла пот. Она ожидала не такое, но все еще была рада находиться тут.

Афины кипели жизнью. Она не понимала, как оживленно там было, пока не стала ходить по городу каждый день. Все, кого она встречала, отличались от людей, с которыми она росла. От красок их одежды казалось, что она шла по саду с экзотичными цветами.

Глубоко вдохнув, она дала солнцу играть на ее лице, пока медленно дышала. Этого она хотела. Хоть оказалось сложнее, чем она думала, она стремилась сюда.

— Вижу, ты хорошо устроилась.

Она повернулась и улыбнулась крупной женщине, подошедшей к ней с другой жрицей, которая была намного меньше.

— Сфено! То, что ты сказала Высшей жрице, сработало.

Сфено остановилась и широко развела руками.

— Что я могу сказать? Я творю чудеса.

Девушка поменьше рядом с ней фыркнула.

— Нет. Люди просто хотят убедиться, что ты будешь молчать, потому что ты не перестаешь говорить. Даже когда тебе говорят, как это раздражает.

Медуза окинула женщину поменьше взглядом. Она была милой. Хрупкая и изящная, когда ее спутница была куда больше. Ее волосы были черными, как ночь, и глаза тоже были темными. Ее кожа была загорелой на солнце, хотя ногти были розовыми. Она была, пожалуй, самой красивой женщиной из всех, кого встречала Медуза.

К счастью, эти женщины казались подругами. Значит, эта красивая женщина могла стать подругой Медузы.

Женщина моргнула и покраснела.

— Прости, я слышала о тебе от Сфено так часто, что показалось, что я тебя знаю. Это не так. Меня зовут Эвриала.

Медуза не сомневалась, что они подружатся. Она видела блеск силы в глазах обеих, и они обе отличались от обычных афинян, которых она встречала на улицах.

— Простите, если спрашивать это грубо, — начала она, — но вы обе…

— Сестры? — спросила Эвриала. — Да, это так.

— Бессмертные? — спросила Сфено. Она широко улыбнулась. — Да, наши родители бессмертные. Как ты поняла?

Медуза убрала прядь волос за ухо, стараясь не пялиться на них так, словно они изменили облик.

— Я не знаю даже. Просто вы не кажетесь людьми. Что-то в вашем облике… или в поведении.

— Или потому что мы не подчиняемся мужчинам, — ответила Сфено. — Как ты, Медуза.

Слова наполнили ее силой и решимостью. Она принимала приказы только от себя, и она долго разбиралась, чего она хотела. Это был первый шаг к становлению собой. Жрица была свободной. Женщина была чуть выше рабыни.

Сглотнув, она расправила плечи и кивнула.

— Вы правы. Я не собираюсь слушаться мужчин.

Сестры переглянулись и посмотрели на Медузу. Сфено протянула к Медузе руку.

— Идем с нами. Почему бы нам не показать тебе днем город?

Солнце уже спускалось к горизонту. Медуза не могла представить, что они хотели показать ей, но она еще не закончила работу. Она тряхнула шваброй, а потом посмотрела на пол.

— Боюсь, я еще не закончила с заданиями.

— Эти задания будут тут и утром, когда придется убирать снова. Афина потерпит ночь без натертых полов, — Сфено закатила глаза и протянула руку. — Идем, Медуза. Идем с нами.

Не стоило. Смысл такой жизни был в том, чтобы показать миру, что она была верна своей богине. Что она могла быть хорошей жрицей, когда все думали, что она была готова только быть матерью.

Но приключения звали ее. Она посмотрела на статую Афины, она будто указывала идти с двумя другими жрицами. Они все были жрицами. Они знали, как важно было поклоняться их богине, и разве она не была богиней войны? Приключения звали и их богиню.

Медуза бросила швабру и взяла Сфено за руку.

Две сестры рассмеялись и повели ее от храма. Они побежали по переулкам Афин, избегая мужчин, которые потрясенно глядели на них, и женщин, прижимающих ладони ко ртам. Жрицы не должны были выходить без спутника-мужчины, и никто не ожидал, что они будут бегать по улицам, как безумные.

Кто-то узнает в храме. Кто-то наябедничает на них.

Но, хоть сердце Медузы тревожно колотилось, две другие жрицы были наполнены смехом и восторгом. Они не переживали из-за того, что другие думали о них. Может, потому их семьи отправили их быть жрицами, а не оставили в деревне.

Наконец, они остановили ее у дома, который выглядел плохо. Стены рушились, крыша видела лучшие дни. Кто-то подпер маленькую стремянку к стене, может, чтобы починить бедную крышу.

— Ох, — Сфено указала на стремянку, Эвриала уже забиралась по ней.

На крыше могло быть опасно. Она видела с земли дыры в черепице, куда проникал тусклый свет.

— Мы провалимся, — пробормотала она.

— Нет, — Сфено полезла за сестрой. — Мы ходили сюда месяцами, Медуза, и не провалились. Идем?

Она не хотела. Теперь они были тут, и она хотела вернуться в храм, где было безопасно. Высшая жрица услышит о том, что они сделали, а потом ее выгонят. Ее заставят вернуться в ее деревушку к тихой жизни.

Алексиос женится на ней? После ее позора?

Но другой голос шептал в голове, что если так будет, стоило хотя бы завершить приключение.

Она забралась по стремянке и подтянулась на крышу. Она забралась на черепицу и охнула, Афины раскинулись перед ними. Солнце уходило за горизонт, и красные лучи разлили по городу краски. Красное сияние придавало Афинам кровавый вид, такого Афина и хотела бы.

Медуза резко села рядом с Эвриалой, пытаясь закрыть рот.

— Красиво, — прошептала она.

— Потому мы тут, — ответила она. Эвриала сжала пальцы Медузы. — Мы любим Афину, как и ты. А кто нет? Но мы тут на самом деле из-за этого.

Медуза сжала ее ладонь в ответ, разглядывая роскошь. Афины были красивыми, и ее сердце пело, ведь теперь это был ее дом.

Другие вопросы горели в ее груди. Она не знала, хотела ли знать на них ответы.

— Вы признались, что вы — не люди, — прошептала она. — Расскажете свою историю? Я даже не знаю полубогов или существ, поклоняющихся олимпийцам.

— Мы не титаны, если ты об этом, — ответила Сфено с другой стороны от своей сестры. Она склонилась и улыбнулась Медузе ртом, полным широких зубов. — Наш отец — Форкий, сын Геи.

Кровь отлила от лица Медузы. Они были как титаны. Форкий был одним из нескольких первобытных богов, оставшихся в живых. Он жил в океане, жуткое существо с хвостом рыбы и торсом мужчины. Некоторые говорили, что его руки были клешнями краба, которыми он ломал мужчин и женщин пополам.

Все греки знали, что стоило бояться морского монстра, брата титанов. Он не был титаном, но родился одним из первых, и он был сильнее существ, которые появились после него.

— Тогда… — она подняла ладони, стараясь не краснеть. — Вы выглядите как люди.

Эвриала рассмеялась.

— Да, это благодаря нашей матери, Кето.

А еще она была матерью Грай, существ, которые видели будущее и рассказывали людям мифы и легенды.

Медуза помнила историю о тех женщинах. Как они делили глаз и передавали его между собой. Они могли видеть сердце смертного, пришедшего в их логово безумия и магии, насквозь.

Эти девушки были сестрами этих монстров?

Она попыталась подавить дрожь страха, зная, что рядом были два создания, которые могли прожить века на этой земле. Они будут тут, когда кости Медузы станут пылью и пеплом. Они увидят конец времен, если захотят, хотя она не представляла, что бессмертных можно было убить.

Тысяча вопросов расцвела в ее голове. Бессмертные могли умереть? Или они жили, даже если хотели, чтобы их жизни закончились?

Она заметила, что сестры внимательно смотрели на нее.

Медуза кашлянула.

— Что такое?

— Мы видим все твои мысли на твоем милом личике, — ответила Сфено. Ее глаза были яркими, блеск был опасным, и Медузе это не нравилось. — Ты хочешь знать о нас больше. Все, что можно, потому что ты не боишься нас, да?

— Ты была добра со мной, — ответила она. — С твоей помощью я сбежала от скучной жизни. Ты поговорила с Высшей жрицей, чтобы я могла быть тут. Я в долгу перед тобой, Сфено.

— О, я не хочу долг смертной. Ты мало можешь мне дать, у меня уже многое есть, — она указала на город. — В конце концов, у всех нас есть это. Но, милая, я хочу от тебя то, что ты можешь дать только по своей воле.

Она сглотнула. Эта дочь первобытных богов хотела попросить то, что она не захотела бы отдавать? Ее душу? Ее жизнь? Это было бы ужасно и печально.

— Чего ты хочешь? — с дрожью спросила она.

— Твою дружбу, — сказала Сфено. Она взяла сестру за руку и протянула руку к Медузе. — Мы как ты, Медуза. Ты единственная из жриц не смотришь на нас со страхом, как на монстров. И мы хотим дружить с тобой. Только и всего.

Жар расцвел в ее груди. Да, она хотела дружить. Она хотела таких подруг.

Она взяла Сфено за руку и повернулась, чтобы смотреть с ними закат. Впервые с решения поехать в Афины Медуза ощущала себя как дома.

ГЛАВА 9

Алексиос смотрел на погребальный костер, лишенный эмоций.

Не так должна была сложиться его жизнь. Он не мог поверить, что его отец умер.

Он все еще видел тело в огне. Так старик хотел уйти, и он выполнил желание отца. Но он не понимал, как больно будет смотреть, как старик сгорает.

Все произошло слишком быстро. Его отец был в порядке, ходил по саду, указывал на места, которые нужно было прополоть. Он даже помогал Алексиосу вечером в кузне. Он бил молотом так же, как и когда был на пике силы.

Следующим утром Алексиос коснулся плеча отца, чтобы сообщить, что он пошел на рынок.

А он был мертв.

Холодный, и тело уже не выглядело как его отец. Холодные останки не были ярким мужчиной, которого он знал всю жизнь. Казалось, со смертью его отец пропал, оставив незнакомца вместо себя.

Золотые монеты, которые он опустил на глаза отца, сияли красным в огне. Скоро и они пропадут. Он хотя бы дал отцу монеты, чтобы тот заплатил паромщику в Загробном мире.

Ладонь сжала его плечо с силой, которая была больше, чем у смертного.

— Мне так жаль, друг.

Только Персей остался, пока он разбирался, что делать с отцом. Никто из деревни не помог ему, хотя его семья помогала жителям больше других. Гнев пылал в его груди. Он хотел ломать вещи, разбивать носы, заставить их ценить то, чего добился его отец.

Но он не мог.

Единственным оставшимся светом было воспоминание о девушке, пропавшей с золотым браслетом. Он больше не увидит ее, но будет хорошим ради нее. Он был в этом уверен.

Алексиос вздохнул и потер лицо ладонью.

— Я не знаю, что теперь делать. Я даже не знаю, куда идти.

— Я вижу два варианта, — Персей обвил рукой его плечи и отвел его от костра. — Ты можешь остаться тут и работать, как твой отец, местным кузнецом.

Это был не лучший вариант. Он не хотел оставаться тут, гнить в воспоминаниях о семье, которая могла у него быть, и которую он потерял.

— А другой вариант? — буркнул он.

— Пойти домой со мной, — Персей отпустил его и отошел, глаза сияли искренне. — Я хочу, чтобы ты встретил мою семью. Ты уже мне как брат, а я знаю тебя лишь пару месяцев. Я знаю, рыбалка тебе не близка, но ты можешь делать нам крючки, чинить лодку, делать все, что можешь, а мы примем тебя с распростертыми объятиями.

Он не хотел и этого. Алексиосу нравилась эта деревня. Даже если они бросили его в этот момент, они хотя бы давали ему работу, чего могло не быть в других поселениях.

И вдруг Медуза вернется? Он хотел дождаться ее тут.

Мысль о ее возвращении без него тут была невыносимой. Он говорил себе, что будет верным, храбрым, хоть надежда не имела оснований. Но он не мог оставаться в тени тех воспоминаний.

Наконец, он кивнул. Онемение снова охватило его разум, и он услышал, как буркнул:

— Я пойду с тобой.

Алексиос смутно осознавал, как попал из своего дома к Персею. Он помнил корабль, и как он сидел у борта и смотрел на горизонт, ждал, что морской монстр приплывет и проглотит его целиком. Он помнил, что остров назывался Серифос, и почти все на нем были рыбаками.

Когда он пришел в себя, он не помнил даже, сложил ли свои вещи. Наверное, ведь на его спине был тяжелый мешок. Персей был слева от него, поднимался на небольшой холм, направляясь к рыбацкой хижине у края океана.

— Только не говори с Диктисом о моем отце, — сказал Персей. — Понятно?

Алексиос не помнил, о чем они говорили.

— Разве Диктис не твой отец?

Персей подмигнул и указал на него.

— Именно. Вот так и веди себя.

Алексиосу было все равно, что за семейная драма у них была, или насколько странными были их отношения. Он просто хотел место, чтобы опустить голову, стать тем, кем он был всегда.

Дверь хижины открылась, и вышла женщина. Ее волосы были прямыми, расчесанными так гладко, что сияли на солнце, как только вскопанная почва. Хоть на ее висках была седина, на ее блестящей коже не было морщин. Она была в простом хитоне и гиматии, но одежда была хорошо сделанной и ухоженной.

Она протянула руки и закричала:

— Персей! Сынок, ты дома!

И юноша бросил сумку и побежал в объятия матери.

Значит, это была Даная.

Алексиос вспомнил, как Персей говорил о ней весь путь. Он не переставал говорить о своей матери и ее красоте. Как даже Зевс не смог устоять перед ней. И от этого родился Персей.

Он вспомнил, что золотой дождь пролился на Данаю, и она забеременела сыном Зевса. Звучало глупо, по мнению Алексиоса. Такую историю мать рассказывала бы ребенку, когда не хотела, чтобы он знал, что она изменила его отцу.

Хотя Персей говорил, что она была замужем за королем, а не Диктисом. Рыбак принял Данаю, когда нашел их в море, дал им дом.

Диктис хотел, чтобы его звали отцом Персея, но он не был мужем Данаи.

Алексиос выждал, пока они встретятся, а потом подошел ближе. Он знал, как выглядел. Огромный мужчина с тяжелыми кулаками и нависающим лбом. Она посмотрит на него и спросит, почему сын привел домой солдата. Или решит, что он был должен денег, и бандит пришел забирать их.

Но Даная отреагировала не так. Она отпустила сына и протянула руки к Алексиосу.

— Друг моего мальчика — мой друг. Ты такой юный, но такой большой.

Он замешкался на миг, а потом дал ей обнять его. Он прильнул к ее теплу, его сердце немного успокоилось. Так ощущалось, когда у тебя была мать? Она должна быть такой хрупкой и нежной?

Потеря отца обжигала сильнее, чем раньше. Он думал о неподвижном теле, не мог прогнать картинку из головы. Он хотел помнить отца как кузнеца, сильного мужчину и доброго родителя. А не то, каким он умер.

Персей подошел и опустил ладонь на его плечо.

— Он потерял отца, единственного члена семьи. Я сказал, что он мог остаться с нами, пока не найдет, чем заняться.

Даная отодвинулась со слезами на глазах.

— Милый, мне так жаль, что ты потерял кого-то такого дорогого для тебя. Тебе тут всегда рады. Теперь мы будем твоей семьей.

Это ему и нужно было услышать. Алексиос не понимал, как ему не хватало цели. Семьи за собой, ради которой он делал бы все, ведь эти люди по доброте душевной приняли его в своем доме.

Он хотел, чтобы эта решимость дала ему сил.

И он сделал это. Алексиос направил все силы в постройку небольшой хижины за их домом. Он работал без устали день и ночь, чтобы построить себе жилье, помогая при этом им со всем, что нужно было сделать. Он чинил лодки, учился у Диктиса, делал крючки и гарпуны. Когда все было сделано, Алексиос построил себе новый дом.

Но не такой хороший, какой он оставил.

Вся семья была высокого мнения о Персее. Алексиос наблюдал за ними у костра по вечерам, хотя не знал, почему продолжал держаться в стороне от них.

Даная смотрела на своего мальчика, словно он поднимал луну. Но такое, насколько Алексиос знал о матерях, сочеталось с поведением заботливого родителя. Но даже Диктис смотрел на юношу, словно его будущее уже было написано на звездах. Они относились к Персею так, словно он уже был легендарным героем.

Алексиос не смог терпеть это долго. Ему нужно было понять причину такого поведения, и лучше бы раньше, чем позже.

Персей был у причала, распутывал поразительно запутавшийся невод, который видел дни лучше. Солнце сияло, сверкало на спокойном море, как бриллианты, сколько хватало взгляда.

Алексиос сел возле нового друга и уперся рукой в колено.

— Твои родители ведут себя с тобой так, словно ты уже герой.

— Так и должно быть, — Персей не отрывался от работы. — Я же сын Зевса.

— Ты это говорил, да. Но мне сложно считать это правдой. Ты не отличаешься поведением от обычного смертного, — Алексиос пристально смотрел на юношу, пытаясь видеть его насквозь.

Если Зевс был отцом Персея, во что Алексиос не верил, то он должен иметь что-то еще. Силу, способность видеть будущее. А не просто быть смертным парнем, который вырос с рыбаком и матерью, которая была когда-то королевой.

Персей пожал плечами.

— Мне нечего доказывать. Я знаю, кто мой отец. Я видел его сам, говорил с королем богов, что удавалось немногим. Мне не нужно, чтобы ты верил мне.

Гнев горел в его груди. Юноша убедил его перебраться за море, бросить все, что он знал и любил, ради сказки, которую он выдумал. Он верил, что в Персее было что-то великое. Теперь? Он сомневался, что юноша не был просто сыном рыбака.

Алексиос придвинулся, грозно хмурясь.

— Послушай меня, мальчик. Тебе нужно доказывать, потому что ты заставил меня приплыть в другую часть мира. Далеко от людей, которых я знал. Далеко от любимой женщины. Ты должен мне правду.

— Любимая женщина? — Персей фыркнул. — Серьезно? Она теперь жрица Афины, а ты знаешь, как редко те женщины выходят. Ты давно ее потерял, ты не смог удержать ее, как ни старался. Если думаешь, что я забрал тебя от нее, то ты просто хочешь кого-то винить в своих ошибках.

Часть его разума понимала, что Персей пытался вывести его из себя. Эти слова распаляли его, хотя он не понимал, почему парень хотел сразиться с тем, кто был вдвое больше него.

Стоило глубоко вдохнуть и уйти. Алексиос сделал бы это, если бы слушался того, чему учил отец. Но он устал. Он злился. И ему надоела ложь.

Он сжал ладонью ткань хитона Персея. Он поднял юношу на ноги, встряхнул его и проревел:

— Ты должен мне это, Персей!

Выражение лица юноши было странным. Он должен был дрожать, ведь крупный мужчина поднял его, но Персей лишь поднял кулак.

Алексиос мог выдержать удар обычного кулака, но тут было не так. Кулак Персея попал по его лицу, и он полетел. Он пролетел по воздуху тридцать футов и рухнул спиной на песок.

Оглушенный, он глядел на облака и пытался понять, что произошло.

Персей склонился над ним и сказал:

— Отец дал мне нечеловеческую силу. Я могу убить одним ударом. Или пощадить и просто показать человеку, как ощущают себя птицы. Так я сделал с тобой.

Алексиос выдохнул с хрипом и ответил:

— Зачем ты заставил меня биться с теми парнями за тебя?

Персей протянул руку.

— Потому что не хотел никого убивать в тот день. А ты выглядел так, словно тебе нужно было побить кого-то, чтобы выбраться из мрака.

Он снова признал, что парень был прав. Алексиос верил словам Персея.

Он сжал ладонь друга. Персей поднял его на ноги, словно он весил не больше перышка.

Алексиос не мог привыкнуть к такому.

Потирая шею, он выдохнул:

— Думаю, я должен извиниться.

— Нет, — Персей указал на невод. — Но ты закончишь это, чтобы я мог пообедать с матерью.

Подходящее наказание.

ГЛАВА 10

Она не должна была покидать комнату поздно ночью. Но Медуза не могла уснуть.

Ее жизнь резко изменилась за последние месяцы, и теперь она не знала, что с собой делать. Она была в храме Афины, где всегда хотела жить. Ее подруги были дочерями первобытных богов. А ей все еще казалось, что все было не так, как она хотела.

Почему?

Ее душа не успокоилась, словно она не отдохнула, но дело было не в этом. Она старалась, чтобы попасть сюда, чтобы заниматься тем, что было теперь.

Почему она не могла быть счастливой?

Она слезла с койки и вышла из комнат жриц в храм посреди ночи. Может, если она помолится Афине, все станет ощущаться лучше.

Богиня еще не обманывала ее. Медуза поклонялась ей годами, хоть Афина не была покровительницей их семьи. Ее мать разозлилась, когда Медуза сказала, что больше не будет поклоняться Деметре.

Но она не хотела, чтобы какая-то женщина указывала ей, как жить. Она хотела, чтобы воинственная богиня вела ее в бой, дала ей шанс быть не просто дочерью ткача.

Афина привела ее сюда. Это должно было что-то означать.

Она шла по белым мраморным коридорам, озаренным факелами с каждой колонны, ее разум блуждал. Это место теперь было ее домом. Она не понимала, почему не ощущала его таким. Все было, как она хотела.

Люди каждый день приходили поговорить с богиней, которую она так любила. Они шептали просьбы, которые согревали ее сердце.

— Прошу, пусть мой сын вернется домой невредимым.

— Прошу, даруй моему сыну честь, которую он заслуживает. Пусть бьется с лучшими героями.

— Моего сына ранили в бою. Исцели его, ведь у него сердце воина, и он хочет дальше биться от твоего имени.

Может, в этом и была проблема. Все молились за сыновей, редкие шептали слова о дочерях. Многие шли в храм Афродиты или Геры, если их дочь была несчастна в браке.

Медуза никогда не понимала восхищение Афродитой. Она была не слабее мужчин. Могла биться, если бы родители позволили, но женщин не пускали на поле боя. Только спартанки могли так жить, но даже это считалось странным.

Вздохнув, она прислонилась к колонне и скрестила руки под грудью. Что-то все еще не унималось в ее сердце. Не должно быть важным, что многие женщины жили не так, как хотели. Она получила жизнь, какую хотела.

И все же…

Голоса проникли в ее мысли. Они были тихими, но сильными, звучали из сада, словно только появились там.

Разве она не должна была услышать их раньше?

Медуза осторожно приблизилась к саду, перебегая от колонны к колонне, чтобы ее не заметили. Она была не самой незаметной, но надеялась, что успеет услышать, о чем они говорили, раньше, чем они увидят ее.

Или хотя бы узнать, кто был в саду Афины поздно ночью. Может, другие жрицы исполняли ритуалы, о которых ей пока нельзя было знать. Может, они вызвали Афину поговорить о великих делах, которые им нужно сделать.

Посреди роз стояла та, кого Медуза хотела увидеть с тех пор, как пришла сюда.

Афина.

Это могла быть только она. Женщина была выше двух метров ростом с широкими плечами и строгим лицом. Ее волосы свободно ниспадали, золотые, как поля пшеницы, которые Медуза покинула. Шлем на ее голове был из золота. Он сиял в свете луны. Сова на ее плече сидела возле острого края меча, пристегнутого к ее спине.

Белая ткань ниспадала с ее плеч вдоль тела водопадом яркого света. Может, ее кожа сияла в свете луны, Медуза не удивилась бы. Она же была богиней.

Это точно была она? Прошло столько времени, и Медуза встретит женщину, которая была так для нее важна?

Медуза чуть не вышла из-за колонны, но заговорил другой голос. Этот был намного ниже, звучал как волны, бьющиеся об берег.

Мужчина шагнул вперед. Его кожа была такой темной, что почти отливала синевой. Его белая борода парила, словно он был под водой. И его глаза были синевой океана.

Посейдон?

Она не слышала, чтобы морской бог покидал свой дом. Почему они были именно тут?

Она опустилась на пол в тенях за колонной и внимательно слушала.

— Послушай, дядя, — прорычала Афина. — Ты не будешь лезть к женщинам, которые живут тут у меня. Я знаю, что в твоей природе утолять свои желания, но мои жрицы живут по особым правилам.

— Понимаю, Афина. Ты говорила мне, и я слушался. Тебе не нужно повторять это снова и снова, — он закатил глаза. — Я не хочу трогать скучных женщин, служащих тебе.

— Тогда не приходи сюда за этим. Я не хочу потом находить твоих щенков, — сова на ее плече встрепенулась от ее злого голоса. Она погладила взъерошенные перья, убирая гнев птицы. — Ты думал, что умно зачать ребенка со смертной.

— А теперь от него больше бед, чем должно быть. Я обещал Зевсу, что найду мальчишку и разберусь. Так и будет, — он низко поклонился. — С твоей помощью, конечно. Ты в долгу. Афина.

— Ты можешь получить только место для остановки. Ты уйдешь, как только с этим разберутся, — она оскалилась, и это впечатляло. — Я слежу за тобой, дядя.

— Да, ты такая страшная. Как головная боль, которая породила тебя из головы твоего отца.

Посейдона не пугала его племянница. Если приглядеться, Медуза видела, что он наслаждался собой.

Может, угрозы боя с другим божеством восхищали его. А Медуза отпрянула от них, надеясь, что ее не заметят.

Но ей не повезло.

Голос Афины пронзил ночь, словно она бросила меч в Медузу.

— Эй, ты! Покажись.

Она выждала пару ударов сердца, чтобы другой человек вышел из теней. Медуза надеялась, что еще какая-нибудь жрица не спала, и это ее поймали боги.

К сожалению, никто не вышел из теней. Значит, Афина рявкнула на нее. Она впервые видела богиню, которую любила, и все шло не так, потому что она нарушала правила.

Это было хуже, чем упреки материи. Щеки Медузы пылали, она вышла из-за колонны и спустилась в сад.

Два бога возвышались над ней. Афина смотрела на нее с разочарованием, обжигающим ее сердце и душу. Ее богиня не была рада, что жрица была не в кровати, еще и подслушивала личный разговор двух богов.

Посейдон смотрел на нее с интересом. Он склонил голову и широко улыбнулся ей.

— Кто же ты?

Его внимание должно было считаться даром. Один из первых и самых сильных богов смотрел на нее, словно она была интересной. Он, Зевс и Аид сделали мир таким, какой он был. Они бились с титанами, дали людям шанс на жизнь.

Она пыталась говорить себе, что его внимание было хорошей новостью. Что она должна была радоваться, что он был заинтересован. Но ее кожу покалывало от отвращения, ведь он смотрел на ее груди и ноги сквозь ее пеплос.

Кашлянув, она опустилась на колени перед ступнями Афины.

— Богиня. Прошу, простите за вмешательство. Я не могла уснуть и думала помолиться у вашей статуи.

Это хотя бы было правдой. Статуя Афины, снимающей обувь, была за богами.

Афина оглянулась на красивый мрамор и фыркнула.

— Да, все любят молиться перед ней. Почему так, жрица?

Медуза могла пролепетать тысячу ответов, но прозвучало:

— Потому что так вы похожи на нас, великая Афина. Даже вы с уважением разуваетесь, чтобы войти в храм.

Хоть богиня смотрела на нее задумчиво, Посейдон был другим делом.

Он откинул голову и рассмеялся.

— Что боги похожи на вас? Этого смертные нынче хотят? Это забавно.

Она хотела пронзить его взглядом так сильно, что глаза болели. Как он смел смеяться над ее ответом? Это было правдой. Потому многие любили Афину. Она не была чистой Афродитой, которая была недосягаема для смертных. Она не была пугающей Герой, которую боялись оскорбить. Афина была как смертная в теле воительницы.

Смертные поклонялись ей, потому что она была не просто богиней.

Стиснув зубы, Медуза игнорировала Посейдона, смотрела на Афину.

— Потому я всегда поклонялась тебе. Потому заняла место тут, когда мне предложили. Чтобы понимать тебя, стать ближе к богине, на которую я хотела быть похожа на каждом шагу своей жизни.

— Благородное дело, — ответила Афина. — Но, боюсь, для тебя это невозможно, кроха.

— Почему? — Медуза не очень хотела спрашивать. Она не хотела знать, как далеко ей было до становления такой женщиной, как Афина.

Богиня опустила колено перед ней, в другое колено уперлась локтем. Она коснулась мозолистым пальцем подбородка Медузы.

Афина склонила ее голову, чтобы свет луны озарил ее лицо.

— Такая красивая женщина, как ты, должна знать, что красота — это дар и проклятие. Воины получаются из уродливых и сильных. Красота — слабость, милая моя, а ты одна из самых слабых.

Смесь похвалы и оскорбления была ужасной для ее разума. Рот Медузы открылся и закрылся.

Она хотела спорить, что станет сильной. В бою не требовалось быть жестоким или уродливым. Там нужны были люди, желающие справедливости. По крайней мере, так было в историях о героях.

Афина отпустила ее подбородок и встала. Она подошла к своему дяде, и два бога посмотрели на нее с жалостью и пылающим голодом.

— Тебе стоит вернуться в свои покои, жрица. Такой женщине, как ты, опасно ходить одной.

Медуза поднялась на ноги и побежала прочь из сада. Ее топот гремел в ее голове, словно барабаны. Боги не хотели, чтобы она была рядом с ними, но и она не хотела быть рядом с ними.

Она так долго поклонялась им, а теперь боялась богов. Не из-за их сил. Не из-за их жестокости.

Из-за того, что они могли с ней сделать.

ГЛАВА 11

Алексиос вдохнул резкий соленый воздух, впустил его в свои легкие. Было поразительно, как несколько месяцев вдали от дома могли изменить его взгляд на жизнь.

Даная, Диктис и Персей жили тихой жизнью. Они работали. Они трудились. Они спали. И они начинали все заново, пока не хватало денег на пир. Они наслаждались моментами, пока еще были вместе.

Не проходило мгновения, когда они не проявляли любовь. Объятия. Смех. Даже шутки. Все показывало, как они ценили маленькие мгновения.

Они медленно вовлекали Алексиоса в свои шутки. Они говорили, что он ел не меньше их быков, но он мог отбить атаку самых страшных морских монстров, так что они держали его дома.

В те мгновения ему нравилось быть тут. Он скучал по ощущению семьи, которое давал ему отец. А теперь он мог думать — чудом — о старике без боли в сердце. Теперь он вспоминал отца так, как всегда о нем думал.

Сильный кузнец, который научил его быть счастливым. Кузнец, который знал, как сложно было жить в этом мире, и который хорошо подготовил сына к времени, когда его уже не будет рядом.

Он вытащил из лодки Диктиса невод, разложил его на земле сохнуть. Веревки обтрепались по краям от острых плавников рыбы. Алексиос собирался починить этот невод, как и тот, над которым уже работал. У них осталось не так много неводов, а Диктису нужны были все, какие они могли найти.

Он услышал вдали крик. Вопль был таким громким, что стая ворон взлетела в воздух. Слишком много, чтобы быть хорошим знаком.

Алексиос резко вдохнул. Голос напоминал Персея, но это было странно. Парень был сыном Зевса. Ничто не могло ему навредить.

Еще крик рассек воздух, в этот раз за ним следовало его имя.

— Алексиос!

Он бросил невод и отбежал от моря. Ноги несли его быстрее, чем когда-либо, но он все еще бежал недостаточно быстро. Семья нуждалась в нем. Персей нуждался в нем, и он не собирался подводить брата своей медлительностью.

Алексиос завернул за угол и застыл перед домом, Персей сидел на коленях перед дверью. Юноша обвил себя руками, раскачивался, слезы лились по его щекам. Жуткий вопль сорвался с его губ. Не так громко, как раньше. Даная стояла на пороге, смотрела внутрь дома с безнадежностью в глазах.

Где был Диктис?

Его мутило, когда он понял, что отец не вышел из дома. И не выйдет.

Он подошел к Персею и опустил ладонь на плечо друга.

— Что случилось?

Персей посмотрел на него красными глазами от слез, пытался пролепетать ответ. Слова были невнятными, и он был расстроен, не мог дать Алексиосу понятный ответ. Юноша был сильным, но не был готов потерять того, кто был ему как отец. Алексиос знал, что никто не был готов к такому моменту.

Он похлопал Персея по плечу и шагнул к Данае.

— Госпожа? — мягко спросил он. — Что случилось?

— Он был в порядке, — прошептала она. — Немного устал от работы на солнце весь день, но не жаловался на боли. Он сказал, что поспит. И все.

Так похоже на его отца. Алексиос уже догадывался, что случилось. Диктис какое-то время ощущал себя плохо, но не сказал семье, потому что был старшим, не хотел беспокоить их.

Сердце было хрупким, если о нем не заботиться должным образом.

Он вздохнул и расправил плечи.

— Иди, Даная. Уведи Персея туда, где он успокоится.

Она прижала ткань к губам и покачала головой.

— Нам нужно позаботиться о нем. Мы не можем просто его бросить, Алексиос, он заслуживает лучшего. Он отдал многое ради того, чтобы мы были тут…

— Я не говорю его бросить, — ответил Алексиос. Он притянул ее к груди и крепко обнял. — Я позабочусь о нем, Даная. Вам двоим нужно уйти отсюда и дать сердцам отдохнуть. Я подготовлю его, и ночью мы отправим его в воду на лодке. Как он и хотел бы.

Она покачала головой в его плечо, всхлипывая.

— Я не могу дать тебе это сделать. Не после того, что случилось…

Он знал, что она не могла сказать. Он недавно потерял отца, и видеть это ему было бы слишком сложно.

Странно, но сложно не было. Этот момент был уже не так ужасен, ведь он знал, что делать. Знал, как подготовить тело, как опустить монеты на глаза правильно. Алексиос знал, как отослать любимого в воды Аида, и его время с Диктисом и Данаей дало ему шанс выучить важный урок.

Он увидит их снова в полях Элизия. Он знал в глубине души, что его отец и Диктис были хорошими, и он должен был остаться хорошим. Если он будет жить благородно, он увидит их снова.

С этими знаниями было проще отпустить их. Это было не прощание навеки. Это было временное прощание.

Он отодвинулся от Данаи. Ее глаза были красными, как у Персея, но она попыталась улыбнуться, поймав его взгляд.

— Спасибо, Алексиос. Я не знаю, что бы мы делали, если бы ты не пришел в наши жизни.

— Вы бы справились, — ответил он со смешком. — Но, надеюсь, я сделаю все проще. Это моя цель.

— Это так, — ее красивое лицо исказили слезы, но она все еще выглядела потрясающе. Вряд ли Даная могла выглядеть страшно даже в худших обстоятельствах. — Я заберу Персея. Ему нужно время.

— Пусть горюет, — ответил он, входя в дом. — Ему важно ощущать это.

Она взглянула на сына, потом на него. Алексиос знал, как он выглядел в дверях, крупный и жуткий. Но он справился с такими эмоциями до этого и стал сильнее.

Даная резко кивнула ему.

— Да. Думаю, ты прав. Ему важно ощутить эту боль.

Он ждал, пока не убедился, что они ушли, а потом повернулся. Диктис лежал на кровати, ладони уже были скрещены на груди, он был расслаблен.

Алексиос снова ощутил странное чувство, что это был не тот человек, которого он стал уважать. Это был не тот же человек, а просто оболочка, которая осталась для скорби тех, кого он любил.

— Подготовим тебя к отдыху, мой дорогой друг, — сказал он.

Алексиос поднял тело старика и отнес к воде. Там он вымыл Диктиса, как это должны были делать его лучшие друзья. Он смыл грязь с каждого дюйма его кожи, а потом вернулся в дом за его лучшей одеждой. Алексиос одел его, опустил в его лодку и скрестил его руки на груди.

— Ты будешь отдыхать много лет, — прошептал он. — Но твоя семья увидит тебя снова. Клянусь, я присмотрю за твоим сыном.

И Персей был сыном Диктиса. Не важно, было от Зевса семя или золотой дождь, Персей был сыном Диктиса. Никто не мог убедить его в обратном.

Алексиос ждал у воды Персея и Данаю. Их лица были печальными, но они уже не плакали. Их глаза были красными. Их ладони дрожали, но они встали рядом с ним. Вместе они отправили Диктиса в Подземный мир.

Когда пришло время толкать его в море, Алексиос вытащил из кармана две оставшиеся монеты. Золотые монеты отправят Диктиса в правильные части Подземного мира.

Даная нежно сжала его руку.

— Алексиос, нет. Тебе эти деньги нужны, как и нам. Он — простой рыбак, мы можем отправить его с серебром.

Он подумал, как семья приняла его, когда он пришел в их дом. Он помнил мягкую улыбку Диктиса, с какой он смотрел на Персея, потому что любил сына больше всего в жизни.

Алексиос знал, что мужчина стоил монет. Они были просто кусочками металла. Кусочками мира смертных, который нужно было покинуть, как бы они ни хотели задержаться тут.

— Они для него, — ответил он, сжал ее ладони, а потом вложил монеты в ее руки. — И только для него, Даная. Он заслуживает прием героя в Подземном мире. Для меня честь обеспечить ему это.

Ее взгляд смягчился. Она посмотрела на рыбака, который принял ее и ее сына, когда больше никто не хотел молодую женщину с сияющим ребенком. Он знал гулкий смех Персея, ребенком он точно был еще страннее. Если его гулкий смех звучал как гром, и если люди понимали, кем он был… Откуда он был…

Рыбак, а не король, увидел ценность Данаи и ее мальчика.

И рыбак оказался хорошим.

Она забрела в воду, белая ткань пеплоса плавала, как морская пена. Волосы Данаи поднял ветер, толкнувший лодку, пытаясь унести ее в море.

Алексиос задумался, не участвовали ли боги в похоронах Диктиса. Добрый мужчина поклонялся им до смерти.

Он посмотрел на облачное небо, обрадовался солнцу на горизонте. Небо сегодня было красивым, подходило для упокоения души доброго человека.

Даная нежно опустила монеты на глаза. Она поцеловала их, а потом шепнула на ухо Диктису то, что Алексиос и Персей не слышали. А потом красивая и сильная женщина толкнула лодку в волны.

Она стояла там, белый пеплос развевался в воде вокруг ее бедер. Алексиос обвил рукой плечи Персея и сжимал, пока парень не сдался.

Напряжение пропало из его плеч, и он прильнул к Алексиосу с тяжким вздохом.

— Как ты это вынес? — спросил он, голос был сдавленным от эмоций. — Как ты пережил потерю и продолжил жить?

Алексиос думал об ответе. Он хотел дать парню совет, который поможет ему жить дальше. Слова, которые придадут ему смелости и станут причиной продолжать.

Но он мог придумать лишь:

— Ты просто делаешь это.

Персей помрачнел. Он смотрел на волны и повторил слова, словно они содержали в себе смысл мира:

— Ты просто делаешь это.

ГЛАВА 12

— Ты видела, кто тут? — спросила Сфено, шагая рядом с Медузой.

Сфено несла корзинку с инжиром и финиками, хотя Медуза не знала, почему им нужны были эти фрукты. Жрицы не получали такую роскошь, только если боги не проведывали их.

Точно.

Бог пришел сюда.

Она закатила глаза, стала сильнее мести пол.

— Кто? Посейдон? Да, я его видела.

Она не говорила друзьям о встрече с богами пару ночей назад. Никто не хотел признаваться, что ходил, когда стоило спать, и Медуза уже знала, что ее отругают за такой риск. Она была не как они. Бессмертные могли выходить, куда хотели. Медуза? Она была человеком, все могло навредить ей.

Может, они чересчур оберегали подругу. Но она не собиралась говорить им этого или жаловаться, ведь они делали ее жизнь куда проще.

Сфено прижала корзину к бедру и прищурилась.

— Не говори, что жрица, обожающая богов, жалуется, что один из них в храме? Мы должны сделать его пребывание тут удобнее. Ты должна первой хвататься за эту возможность.

— Почему я?

— Потому что ты не перестаешь говорить о богах, — ее подруга рассмеялась, звук гулко разнесся по храму. — Ты не хочешь хотя бы увидеть его?

Она помнила, как он смотрел на ее грудь. Он не казался добрым, не был похож на божество, каким она его считала. Посейдон только вызывал у нее неудобства.

— Нет.

Может, было что-то в ее тоне, потому что Сфено нахмурилась. Или ее подруга знала ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что что-то шло не так.

— Что случилось? Почему ты не хочешь его видеть?

Она выдохнула и убрала волосы с лица.

— Ничего не случилось, Сфено. Ты же знаешь, я тебе рассказала бы, если бы что-то случилось.

Но она испытала нечто странное. Она хотела спросить у Сфено, были ли такими все боги. Она и ее сестра точно встречали нескольких. Их родители были из таких же созданий, какими были Посейдон и Афина.

Она хотела знать, были ли все они такими потусторонними и жестокими на вид. И ощущала ли себя Сфено при виде них маленькой и слабой. Но куда больше она хотела знать, права ли была ее интуиция насчет Посейдона.

Что ей не стоит оставаться с ним наедине.

Было глупо думать так. Посейдон был из богов Олимпа. Он бился против титанов, чтобы создать лучший мир для смертных. И хоть порой казалось, что женщин забыли спасти, она хотя бы не жила в мире, где ходили великаны, которые ели всех людей, которых видели.

Она должна была проявить к нему доброту и верность. Страх в груди был естественной реакцией смертной женщины на первую встречу с богом. И все.

— Пожалуй, ты права, — Сфено улыбнулась и протянула к ней корзинку. — Но если хочешь встретиться с первым богом и узнать его, отнеси ему это сама. Я закончу тут, чтобы ты могла не спешить. Боги моря порой потрясают, но я всегда находила их добрее многих.

Медуза поверила ей. Если Сфено считала, что ему можно было доверять, то она увидится с ним. Сфено защищала ее больше всех. Значит, с Посейдоном не было опасно.

Она взяла корзинку и прогнала тревогу. Ей нужно было управлять собой, или Посейдон увидит ее слабость, как было прошлой ночью.

Ничего не случится. Она просто несла ему еду. Это ведь было хорошим поступком?

Качая головой, она вышла из храма и прошла в небольшой павильон, установленный для богов. Смертным нельзя было туда входить, если бог не вызвал их. Посейдон не выбирал жрицу, и пришла она. Надеялась, что будет не так неприятно, как в прошлую встречу.

Посейдон отдыхал у небольшого фонтана в центре павильона. Он водил пальцами по воде, и магия прыгала в воздух. Жидкость была в облике прозрачной рыбы, которая точно не могла быть настоящей, но его магия сделала ее более реальной, чем обычная рыба.

Она сглотнула и ступила на каменную плитку.

Он, словно у него были уши летучей мыши, тут же повернулся и лениво окинул ее взглядом.

— Что за жрица несет мне еду?

Она не хотела говорить ему свое имя. От мысли о личном слове на его губах ее кожу покалывало. Он не заслуживал знать ее имя, и ему не требовалось звать ее как-то, кроме «жрица».

Он смотрел на нее, выжидая. Медуза поняла, что у нее не было выбора.

— Медуза, — буркнула она сквозь зубы. — Я принесла финики и инжир.

— Ах, да, только эта смертная еда близка к нектару богов, — он махнул ладонью. — Подойди ближе. Я хочу разглядеть твое милое лицо.

Дрожа, она подошла к фонтану и опустила корзину на край.

— У меня есть работа. Боюсь, я не могу задерживаться.

— Высшая жрица поймет. Твоя работа не просто ухаживать за храмом. Твоя работа — ухаживать за богами, — он выпрямился, борода развевалась вокруг его лица. — Разве я не один из богов?

— Да, — прошептала она. — Вы один из величайших богов, если я правильно помню.

— Да. Мы с моими братьями — единственная причина, по которой у вас, смертных, есть дом. Место, где вы не переживаете, что великаны съедят ваши кости, — он коснулся пальцем ее щеки. Он провел пальцем от скулы к подбородку, поднял ее голову к солнцу. — Как красиво. Всегда забываю нежность кожи смертных женщин, пока не вижу одну из вас снова.

Она попыталась сглотнуть желчь в горле. Ее мутило, и ей отчаянно хотелось убежать от этого бога и его знакомого прикосновения. Но она была жрицей, вряд ли могла просто уйти.

Вместо того чтобы убежать, как она хотела, Медуза застыла в его хватке.

— Думаю, там, где вы живете, не так много смертных женщин.

Он рассмеялся.

— Где же я живу, милая жрица?

— В океане? — он был богом морей. Наверное, большую часть времени он проводил среди рыб и морских созданий, которые нуждались в нем.

Посейдон отклонил голову и рассмеялся. Грохот смеха бил по ее ушам. Звук не был радостным. Его смех был наполнен скорее жестокостью, чем весельем.

Когда он утих, он отпустил ее лицо и сел на фонтан.

— Смертные думают, что я живу там? Как странно. Нет, милая. Я живу на горе Олимп с другими богами. Но редкие смертные женщины забираются на гору, чтобы насладиться нашим обществом.

Гора Олимп? Почему он жил там? Она слышала, что боги жили там, где был их народ. Потому Деметра была в мире смертных, чтобы фермерам было проще с ней связаться.

Почему Посейдон так не делал? Его народ отличался, да. Рыбаки поклонялись ему и другим богам океана, но были еще и нимфы с наядами, которые нуждались в его внимании.

Может, ее мысли было видно на лице. Он пристально смотрел на нее, и Медузе это не нравилось.

— Ты думаешь, что я неправ, что живу на горе Олимп? — спросил он.

Она не играла с ним в это. Если она не то скажет, Посейдон сможет сделать нечто хуже, чем просто коснуться ее. Он мог выбросить ее из храма, и ей придется ползти к семье в надежде, что они позволят ей вернуться.

Она сглотнула и покачала головой.

— Нет. Думаю, боги могут жить, где хотят. Мое мнение не имеет значения.

— Ах, но у тебя есть мнение, — его глаза многое видели. Было неудобно, словно он снимал слои с ее разума и видел, что творилось в ее голове. — Ты знаешь, как редко у женщины бывает мнение?

Она знала, но Медуза не собиралась ему говорить.

Хотя она уже была в опасности. Посейдон облизнул губы, окинув ее взглядом, словно уже раздевал ее.

— Любопытно, — пробормотал он. — Ты кажешься знакомой.

Нет. Он не мог помнить, что она была жрицей из сада. Она не только нарушала правила, но и обладала своим мнением? Она слишком сильно выделялась из толпы.

Медуза шагнула назад.

— Мы не встречались раньше, господин Посейдон. Мне дали задание принести вам угощение, потому что другая жрица не смогла.

— Разве? — он встал и следовал за ней, пока она пыталась пятиться от него. — Думаю, я видел тебя пару ночей назад. Да, точно. Маленькая жрица, которая бродила по саду, хотя должна была спать.

— Это была не я, — спина Медузы уперлась в колонну храма. — Я никогда не выхожу из комнаты, когда темнеет. Это опасно.

— Да, опасно, — он уперся рукой над ее головой, другую ладонь прижал к ее челюсти. — Но ты не из тех, кто любит безопасность. Да, Медуза? Ты не такая, как другие жрицы.

Она была в плену.

Она вжималась в колонну до боли в спине. Его ладонь на ее лице была неприятной, но она не могла сказать ему. Соль его дыхания наполняла ее легкие, и она не могла вырваться.

Он был большим. Слишком сильным. И он был богом.

Она была просто смертной женщиной. Она должна была дать ему то, чего он хотел. Таким ведь было правило?

Нет, она не могла это терпеть. Как бы он ни пугал ее, она преодолеет это.

Дрожащим от страха голосом она прошептала:

— Я бы хотела вернуться к работе.

— О, это обидно. Мы только стали знакомиться. Останься со мной, — он склонился слишком близко. Она ощущала, как его губы нежно прижались к ее щеке, спустились к ее длинной шее. — Ты не хочешь узнать, какой бог на вкус?

Ее тело дрожало от страха. Он мог взять, что хотел. Он знал это.

Но она не была уверена, что переживет это.

Медуза сглотнула и повторила:

— Я бы хотела вернуться к работе. Пожалуйста.

Он отпустил ее, фыркнув с отвращением. Посейдон отошел и вернулся к фонтану, поправляя одежду, словно обычный пьяница.

— Ладно. Если ты этого хочешь, Медуза, можешь идти.

Она не стала спрашивать, почему он отпускал ее, и что заставило его передумать. Она развернулась и выбежала из павильона.

ГЛАВА 13

Алексиос вытащил мешок из лодки и пошел к домику Персея и Данаи. Они не работали в эти дни, и хоть он понимал, что им нужно было горевать, ему приходилось работать больше.

Тяжко вздохнув, он опустил мешок перед дверью, повернулся и смотрел на закат. Этой ночью он поговорит с Персеем. Алексиос признается, что из него был плохой рыбак, а как кузнец он мог только чинить крючки тут. Он не мог ловить на них рыбу. Если рыбачить будет только Алексиос, они скоро потеряют доход.

А им нужны были деньги. Диктис помогал, как мог. Его запас монет впечатлял, ведь мужчина всегда был простолюдином. Но кормить нужно было три рта, и запасы быстро таяли.

К сожалению, сегодня был день, когда он заставит Персея понять правду. Парень уже погоревал. Теперь нужно было занять место отца и стать тем, кто помогает семье.

Он развернулся, расправив плечи, готовый. Парень был быстр со словами, быстрее Алексиоса. Их спор будет испытанием для обоих разумов.

И он знал, что парень будет спорить. Персей не мог иначе.

Он вздохнул и встряхнулся. Он медлил, потому что не хотел расстраивать семью, которая приняла его. Может, часть него все еще боялась, что они выгонят его.

Но кто-то должен был сделать это. Он открыл дверь и вошел в теплую комнату. Огонь весело горел в камине, Даная накрыла на стол. Но ни Персей, ни Даная не ели.

Они смотрели на огонь и одинаковым страхом.

— Что теперь случилось? — простонал он.

Это все усложнит. Ему нужно было, чтобы они сосредоточились на настоящем, а не прошлом или будущем. Им нужна была еда сейчас. И деньги нужны были сейчас. Остальное могло подождать, пока они не разберутся с этим.

Персей махнул на пустой третий стул у огня.

— Присядь, и мы объясним.

— Я хочу сначала кое о чем поговорить, Персей, — он остался у двери, упрямо не поддаваясь. — Ты знаешь, что я не очень хорош в рыбалке. Мне нужно, чтобы ты мне помог, Персей. Ты не можешь дальше тонуть в своем горе.

— Я так и не делаю.

— Тогда почему ты все еще в этом доме? Бери вторую лодку, которую твой отец сделал для тебя, и рыбачь со мной! Я не знаю, как ловить рыбу побольше. Я умею только вытаскивать невод, — он шагнул ближе, осмелев, ведь его еще не перебили. — Я буду носить рыбу на рынок. Я буду продавать ее, но я не могу ловить ее так, как могли ты и твой отец.

— Алексиос, — сказал Персей.

— Ну уж нет. Я понимаю, что в твоей природе спорить, Персей, но я один не справляюсь, — Алексиос сдался и опустился на пустой стул. — Вы оба знаете, что я сделаю все, что нужно. Что попросите. Но есть предел того, что я могу делать.

Персей перевел взгляд от огня и посмотрел в глаза Алексиоса. Печаль пропала, но сила там была от мужчины, готового воевать.

— Брат, есть переживания куда серьезнее, чем рыба.

— Я не об этом…

Персей перебил его, шлепнув ладонью по подлокотнику. Звук зазвенел в воздухе, подавил слова Алексиоса.

Даная склонилась и утихомирила обоих юношей.

— Меня вызвал Полидект. Узнаешь это имя?

Алексиос точно его где-то слышал, но не мог понять, когда или почему. Имя крутилось в голове, звенело в ушах.

— Нет, — ответил он. — Не знаю.

— Может, Диктис не говорил тебе о своей семье, — она отклонилась на стуле и стала разглядывать ногти. — Диктис не был просто рыбаком. Он был братом короля. Полидект правит этим островом, и он вызвал меня к себе.

Разве это было плохо? Алексиос нахмурился и посмотрел на них.

— Король хочет тебя видеть? Разве это не лучше для семьи? Он может нам помочь.

Персей оскалился.

— Нет. Полидект ужасен, хотя мой отец был хорошим. Король — с жестоким сердцем и гадким характером. Я знаю, что он вызывает мою мать, потому что хочет забрать то, что всегда было у его брата. Диктис не женился на моей матери, но это не спасет ее от желания Полидекта быть лучше моего отца.

— Сын, — упрекнула его Даная. — Мы не знаем, чего он хочет.

— Знаем, — Персей хмуро посмотрел на нее. — Ты можешь это отрицать, мама, но мы оба знаем, о чем думает Полидект. Ты уже была замужем за королем, и он хочет, чтобы ты снова это сделала.

В доме зазвенела тишина.

Алексиос был растерян. Если Даная выйдет за короля, все их проблемы будут решены. Да, многих королей считали ужасными. Не было правителей, чьи решения нравились всем. Потому он не лез в такие разговоры.

И Даная решала сама. Если она хотела встретиться с Полидектом, ей не должны запрещать. То, что он был братом Диктиса, за которого на не вышла замуж, ничего не значило, по мнению Алексиоса.

Может, спор больше был связан с парнем, а не Полидектом.

Он посмотрел на Данаю, увидел, что она уже решила. Она хотела выслушать короля. И если дело обстояло так, разве они могли мешать ей? Она была взрослой женщиной. Она понимала мир лучше, чем он и Персей, вместе взятые.

— Думаю, она должна пойти, — сказал он.

Персей указал на него пальцем.

— Ты ничего не решаешь, Алексиос.

— Решает, — перебила Даная. — Он — часть этой семьи. Ты сам его принял, Персей, и не можешь отказываться, потому что он не согласен с тобой. Я тоже думаю, что мне нужно выслушать Полидекта. Даже если это подтвердит твои страхи. Я вернусь, как только узнаю, чего он хочет.

Персей быстро встал, и стул упал за ним.

— Если вы хотите поступить так, ладно. Я помню, что отец говорил о своем брате, и ты пожалеешь, мама. Помяни мои слова.

Он вышел из дома, больше ничего им не сказав.

Алексиос посмотрел на Данаю и вздохнул.

— Когда ты уходишь?

— Он пришлет гонца завтра, — она тоже встала, явно собиралась лечь спать. — Я уже сказала, что приду. Я не ждала разрешения сына, просто говорила ему, что делаю для семьи то, что должна.

— Понимаю.

И он понимал. Сложности часто выпадали на долю женщин. Она была образцовой матерью, уверенной, умела справляться с нуждами семьи. То, что Персей не видел этого, не отменяло того, какую храбрость она уже показала.

Алексиос попрощался с ней на следующий день, обнял ее и пообещал, что присмотрит за ее сыном.

Даная прижала ладонь к его щеке и улыбнулась.

— Я знаю, Алексиос. Ты всегда хорошо заботился о нем. Не знаю, какой бог послал тебя в наши жизни, но я навеки благодарна.

Тепло ее любви и понимание наполнили его сердце. Потому он был дома, когда Персей вернулся через два дня.

Парень был в грязи, а костяшки покрывала кровь. Алексиос знал, что не стоит спрашивать, что случилось. Вместо этого он спросил:

— Ты закончил?

Персей быстро кивнул и ушел мыться. Потом он вернулся и сел у камина с Алексиосом.

— Мама еще не вернулась?

— Нет.

— Значит, Полидект хотел взять ее в жены.

Снова это? Парень был хуже пса с костью.

Алексиос покачал головой.

— Ты не знаешь точно. Нужно подождать возвращения твоей матери, а потом уже решать.

— Я знаю Полидекта. Отец говорил мне больше, чем маме. Он хочет, чтобы мама была его женой не только из-за своего брата, но и потому, что она была когда-то королевой, — Персей коснулся головы, словно она болела между глаз. — Отцу не стоило рассказывать ему историю моей матери. Стоило оставить ее опозоренной безымянной женщиной, которую он нашел в море.

— Почему он рассказал? — Алексиосу была интересна эта часть истории, хоть он не считал, что Персей говорил правильно.

— Первому мужу моей матери предсказали, что ложный сын убьет его. Когда у мамы родился а, и я явно был не его сыном, он понял, что пророчество было верным, — Персей облизнул губы. — Нас выгнали в море. И когда отец принял нас, Полидект захотел прогнать нас как простолюдинов, которые не имели права быть тут. Диктис не смог терпеть оскорбление.

Это было похоже на Диктиса. Мужчина не позволял оскорблять тех, кого любил.

— Ах, — ответил Алексиос. — Полидект знает, что она королева, у которой украли трон. Заманчиво для мужчины, который жаждет власти.

— Точно, — Персей смотрел на огонь, стиснув зубы. — Мы не можем отдавать ее ему. Он жестокий и бессердечный. Он изобьет мою мать, и не останется ничего, что мы с тобой узнаем.

Алексиос выпрямился, хмурясь.

— Думаешь, он будет бить твою мать?

— Думаю, он сделает куда хуже, — юноша сжал кулаки.

Эти кулаки могли убить одним ударом. Персей точно представлял, как закончит этот бой кровопролитием и гневом. Но это был не выход.

— Ты не можешь убить короля, Персей, — Алексиос опустил ладонь на кулаки Персея. — Нужно сделать это как знать и боги, а не смертные. Тебе нужно думать как твой отец по крови. Ты свергнешь короля с его трона, как может только сын бога.

Глаза парня на пару мгновений очистились от гнева. Он поймал взгляд Алексиоса с улыбкой.

— Да. Думаю, мы можем свергнуть короля с трона. Вместе. Мы с тобой пойдем в город и поговорим с Полидектом. И положим этому конец.

Алексиос не это имел в виду.

— Я не из тех, кто говорит с королем. Я просто кузнец.

Персей встал и хлопнул его по плечу.

— А я просто сын рыбака. Но мы станем героями, мой друг. Наши имена будут в историях вечно.

ГЛАВА 14

За змеями Афины ухаживали более опытные жрицы, но Высшая жрица сама сказала Медузе, что пришел ее черед. Может, другие были заняты или больны, но Медуза не задавала вопросов.

Редкие знали, что одним из символов Афины была змея. Они ухаживали в ее честь за большой ямой кобр, но об этом редко говорили. Но они хорошо кормили существ, и если кому-то нужен был яд для лечения раны, они приходили в Храм Афины.

Медуза опустила корзинку, которую ей дала Высшая жрица. Она уже слышала тихий писк мышей в ней.

Медуза знала, что змеи ели мышей. Она видела, как они делали это в полях, когда она еще жила в деревне. Но это ощущалось неправильно. Она не хотела обрекать мышей на гибель.

Хмурясь, она наклонила корзинку и открыла крышку. Медуза зажмурилась и не слушала, как они падали в яму к змеям. Звуки, которые раздались следом, будут преследовать ее во снах вечно.

Она заткнула пальцами уши и напевала, отходя от ямы. Так она слышала только свой голос, а не пир змей.

Это была одна из самых почетных работ жрицы. Кормление змей доказывало, что она была верна богине Афине.

Чего Медуза ожидала? Другим символом Афины была сова, и эта птица тоже питалась мышами. Высшая жрица, наверное, запаслась тысячами пушистых крох в клетках, которые ожидали своей очереди быть скормленными змеям или совам. Она знала, что где-то в городе был птичник в честь Афины.

Она не могла быть невинной. Она же стала жрицей богини войны.

И она заставила себя убрать пальцы из ушей. Крики мышей прекратились, и она выдохнула с облегчением.

— Жалеешь таких крох? — раздался голос из теней. Он был низким, гудел, как океан в шторм. Бил по ее ощущениям, заглушал мысли в ее голове.

Она не могла дышать. Посейдон стоял за ней, и она была в дальней части храма. Одна. Никто не придет к ней на помощь. Никто даже не попытается увидеть, где она была, долгое время.

Она ушла кормить змей. Порой это длилось часами, ведь она должна была следить, чтобы каждая кобра съела мышь. Высшая жрица сказала Медузе не спешить, убедиться, что каждая змея была довольна подношением.

Ее сердце гремело в груди. Ее мутило, и она ощущала горечь на языке. Часть ее разума знала, что она была в опасности, и что нужно было двигаться. Уходить. Бежать.

Но она не могла. Потому что он был божеством, а она — просто жрицей.

Медуза пару раз вдохнула, а потом ответила:

— Господин Посейдон. Что вы тут делаете?

Он вышел из теней за колонной. Он был в хитоне, закрепленном на плече, голая грудь была широкой и гладкой. Его борода все еще двигалась вокруг лица, тошнотворно развевалась.

Он протянул руку и провел пальцами по золотым прядям ее волос.

— Поразительно, — прошептал он. — У тебя волосы как золото. Ты знала это?

— Да, такое уже говорили, — она отпрянула на большой шаг. — Я не знаю, почему вы решили, что имеете право так меня трогать, господин Посейдон. Меня не интересует ваше внимание.

— Почему же?

Что-то горело в его глазах. Что-то темное, от чего ее сердце сжалось.

Она отступила еще на шаг.

— Я не хочу, чтобы меня трогали. Потому я стала жрицей Афины. Но многие жрицы тут, уверена, были бы рады провести время с вами.

— Ах, — он мудро кивнул. — Но я не хочу их.

Медуза вдруг поняла, что следующее изменит ее жизнь навеки. Она не будет той же, что бы он ни выбрал. Но все это было теперь в его руках. Ее будущее. Ее судьба. Ее разум.

Он это знал.

Посейдон пересек расстояние между ними с поражающей скоростью. Он обвил рукой ее талию и притянул ее к своей груди. Она прижала ладони к теплой коже, но это его не замедлило.

Он усмехнулся ей.

— Мы с тобой хорошо узнаем друг друга.

— Я хочу уйти, — прошептала она.

— Нет.

Его губы опустились на ее, и она ненавидела каждый момент. Она хотела вырваться, но не могла, его хватка была железной. Он окружил ее. Проглотил целиком, и от Медузы ничего не осталось. Она была его куклой. Мешком костей и мяса, служащим для его цели.

И когда он опустил ее на пол, она ощутила, как улетает от этого кошмара, происходящего с ней. Это не должно было случиться. Она даже не должна была кормить змей, но была тут. Не в том месте, еще и с тем, кто хотел только навредить ей.

Его ладони сжимали до синяков ее плечи, живот, бедра. Он не был нежным, хотя она слышала, что мужчины были такими. Ее мать говорила, что нужно найти того, кто был нежным, кто был готов давать больше, чем брал.

Он раздвинул ее ноги, и она пропала в своем разуме. Отбросила реальность происходящего и нырнула в будущее, где ее тут не было.

Разум Медузы отнес ее в тихое место. Там она не выбирала становление жрицей Афины. Там она выбрала надежного мужа, который возвращался домой и пах металлом и дымом.

Он пришел домой поздно. Так было всегда, многим нужен был кузнец в любое время ночи. Она ушла спать раньше него. Потому она лежала, и он гладил ее волосы так нежно, что на ее глазах выступили слезы.

Да, она плакала от этого.

— Медуза, — прошептал Алексиос. — Проснись, любимая.

Боги, она скучала по нему. Так сильно, что горло сжалось, дыхание застряло в легких.

Но это было странно. Она уже была с ним, и Алексиос не бросил бы ее. Что бы ни случилось, что бы ни происходило. Он любил бы ее до конца света, ведь был таким.

— Прости, я опоздал, — его голос был колыбельной, бальзамом для ее души, которая трещала по швам. — Я знаю, тебе не нравится беспокоиться за меня.

— Я не переживала, — ответила она. — Совсем не переживала. Мне не нужно переживать из-за того, где ты или что делаешь.

Он был хорошим. Он был всем хорошим в этом мире, завернутым в тело, которое было как молот, но он владел этой силой с нежностью и юмором. Он был хорошим.

Может, один из последних.

Ее видение Алексиоса погладило ее волосы и улыбнулось ей.

— Я люблю тебя больше всех звезд на небе.

Он любил. Она знала это. Он не говорил слова ей так много раз, чтобы она понимала, что он чувствовал к ней, хотя она отказалась от таких чувств с их детства. И она могла получить такую жизнь. Она была в ее хватке, но Медуза много раз отказывалась. Теперь он вряд ли ее ждал.

Может, не ждал. Может, Алексиос уже женился, и малыши бегали у его ног, махали маленькими молотками. Но в этой версии Алексиос был ее.

— Алексиос, — прошептала она. — Мне нужно тебе сказать…

Ослепительная боль пронзила ее между ног. Это было хуже судорог, когда месячные впервые сбили ее на колени. Эта боль была новой, странной. Было больнее всего, что она когда-либо ощущала.

Ее лицо исказилось, и Алексиос снова погладил ее волосы.

— Знаю, милая, — прошептал он. — Ты переживешь это.

— Нет, — ответила она. — Не давай ему испортить и это. Я просто хотела быть тут с тобой. В безопасности от всего этого.

— Порой мы не можем убежать от того, что происходит с нами. Порой нужно быть в том моменте, чтобы знать, как потом исцелиться.

Она смотрела в его любимые глаза, пыталась удержаться за разум с помощью воспоминания о нем.

— Я знаю, тебя тут нет, — прошептала она. — Но ты останешься со мной?

Слезы появились в его глазах, и она точно ощутила, как капля упала на ее щеку.

— Я тебя и не покидал, Медуза. Никогда.

Воспоминание об Алексиосе склонилось и прижало лоб к ее. Она могла терпеть это, пока ощущала его силу. Пока помнила доброту в его душе. Она могла.

И вытерпела.

Когда Посейдон закончил, он скатился с нее со смехом. Звук его голоса разбил ее видение, Алексиос растаял, будто угасли звезды.

— Ты забавнее других. Ты хотя бы не кричала.

Других?

Она не могла двигаться. Все тело болело, словно она пробежала марафон. Медуза знала, что у нее свело мышцы. Напряжение не пропадало, вряд ли оно исчезнет. Ее плечи пылали, мышцы между лопаток болели. Но бедрам было еще хуже. И от боли внутренних мышц ее душа будто пылала.

Другие женщины тоже испытали такое. Ее мысли вернулись к осознанию, что она была не первой, с кем он это сделал. Она была не первой и не последней.

Кто остановит бога? Кто будет биться с бессмертным Посейдоном, потому что он решил насладиться телом жрицы, верно служащей существу, подобному ему?

Может, ее послали сюда для него. Ведь он хотел этого. Никто не понимал, что она этого не хотела. Никому не было дела.

Слезы обжигали глаза. Они катились по ее щекам, но она не вытирала их. Она хотела, чтобы он видел их, хотя ему было все равно.

Посейдон взглянул на нее и вздохнул. Он встал, провел ладонью по своей груди и вытянул руки над головой. Изобразив зевок, он пожал плечами.

— Они всегда плачут.

И ушел.

Ушел, будто ничего не случилось, и она не была важна.

Ее ладони дрожали у холодного камня. Лед пылал в ее коже, оставляя следы на спине, которые вряд ли пропадут. Эти пятна холода были хуже следов пальцев, оставшихся синяками на ее плоти.

Тот лед проник в ее сердце, она дрожала.

Медуза медленно повернулась на бок, поджала ноги к груди. Она дрожащими пальцами попыталась укрыть оборванными краями пеплоса ноги, но ткани не хватало. Обрывки были на полу, она не могла дотянуться.

Она не могла подползти к ним. Она вообще не могла пошевелиться.

И она была ужасно одинока.

ГЛАВА 15

— Медуза?

Она вздрогнула от ладони на ее плече. Она не хотела, чтобы ее трогали, и ей было плевать, что она была на полу.

Несколько коротких часов сна помогли ей. Теперь она могла думать не только о пальцах, сжимающих ее плоть. Не только о звуке его кожи, бьющейся об ее. Но одно прикосновение все вернуло.

— Медуза? — Эвриала сидела на коленях перед ней, не трогала больше, но была достаточно близко, чтобы Медуза видела сапфировые прожилки в ее глазах. — Что случилось?

Она не хотела говорить подруге. Как она могла?

Он был тут. Он сделал, что хотел.

Она даже не отбивалась.

Слова застревали в горле, но она пролепетала:

— Посейдон.

Глаза Эвриалы потемнели.

— Он сделал это с тобой?

Они не успели уточнить имя, которое назвала Медуза. Луч угасающего солнца пронзил храм, озарил золотую фигуру, спустившуюся с небес.

Афина выглядела не так, как при первой встрече с Медузой. Ее волосы были собраны на макушке, обмотаны вокруг золотого шлема во вмятинах от лет в бою. Ее ноги были голыми ниже колен, сандалии обвивали там крепкие мышцы.

Ее сова летела за ней. Афина сжимала большое золотое копье, конец стукнул по плитке, когда она приземлилась перед ними.

Лицо богини исказил гнев.

— Жрица! — прогремела она. — Ты осмелилась осквернить мой храм своим телом?

Медуза не знала, как ответить. Осквернить? Да, жрицам нельзя было заводить отношения с мужчинами, пока они работали в этом храме. Но это был не ее выбор. Она не хотела, чтобы Посейдон трогал ее. Она даже отказала ему.

Верно?

Боги, она сказала «нет»? Произнесла это слово?

Она не помнила. Все смешалось в голове. Может, она ошиблась. Может, бог не так понял ее слова, решил, что она просто заигрывала, хотела этого, как он.

Эвриала зарычала на Афину, встала и указала на Медузу.

— Вы считаете, что ваш храм осквернен? Великая богиня? — последние два слова звенели сарказмом. — Ваша жрица лежит на холодном камне, где ее бросил ваш дядя, но вы вините ее в этом жестоком поступке?

— Мы не знаем, что случилось, — ответила Афина. Она сжала копье, словно была готова пронзить им Медузу и покончить с этим.

Ладони прижались к плечам Медузы, нежно помогли ей сесть. Сфено тут же отпустила ее и подошла к сестре.

— Все мы знаем, что тут произошло. Мы знаем, как ведут себя боги, хотя я не думала, что кому-то как Посейдон хватит наглости оскорбить жрицу Афины так сильно. Нужно нападать на него, а не Медузу.

— Дамы, с дороги, — Афина грозно шагнула вперед, в каждом движении была агрессия. — Вы знаете, как и я, что Посейдона не наказать. Вас приняли в моем храме, и я не жалела об этом. Но наказание за такой поступок — смерть. Я должна убить ее.

Медуза была потрясена. Убить ее? За что?

Она с трудом поднялась на ноги, мышцы ног болели, синяки снова вспыхнули на теле.

Но она будет стоять перед богиней, которой поклонялась всю жизнь. Она не хотела, чтобы кто-то говорил за нее, даже лучшие подруги.

Она осталась в изорванном пеплосе, который открывал все синяки в форме пальцев на ее бедрах и ногах. Она даже не пыталась скрывать кровь между ног. Медуза стояла, опустив руки, чтобы Афина видела каждый дюйм ее пострадавшего тела.

— Я не оскверняла твой храм, — сказала она. Ее голос дрожал от слез, но она не остановилась. Ее жизнь зависела от этого. — Он забрал, что хотел, и бросил меня умирать или жить. Я выбрала жить. Я выбрала служить тебе, потому что только этого хотела в жизни. Если это несет мне смерть, так тому и быть. Но знай, это был не мой выбор.

Афина сдвинула челюсть, провела языком по зубам, глядя в глаза Медузы.

— Я не могу наказать дядю. Это начнет войну между богами, и все рухнет. Мое место среди богов войны уже шаткое. Я — богиня войны, но они могут отобрать это у меня, если я поступлю не так, как принято.

Слезы наполнили глаза Медузы. Они свободно лились по ее лицу, она издала невеселый смешок.

— Но ты снова оказываешься самой человечной из богов. Ты как смертные женщины, Афина. Пытаешься пробить путь в мире мужчин, которые берут, что хотят, и бросают нас гнить.

— Не смей так говорить. Я — богиня Олимпа. Ты — просто смертная.

Холодный ветер пронесся по храму и задел края пеплоса Медузы. Она ощутила его прикосновение к опухшей плоти между ее ног, засохшей крови, следам ногтей внутри ее бедер.

Она посмотрела на свое тело, потом на Афину.

— Ты права. Мы разные. Ты готова убить меня, хотя я всю жизнь посвятила тебе, ведь ты хочешь уберечь себя. Показать, что ты на уровне с мужчиной, сделавшим это со смертной женщиной. Нужно принимать сложные решения. Решения, которые никто из нас не хочет принимать.

Эвриала шагнула к Медузе и протянула руку.

— Я заступаюсь за Медузу. То, что вы сделаете с ней, делайте и со мной.

— Эвриала, — прошипела Сфено.

— Нет. Это не только ради нашей подруги, Сфено. Это наш вид делает со смертными женщинами, и я не могу больше это терпеть. Я не буду тысячи лет смотреть, как жизни людей портятся, потому что бог хотел то, что женщина не давала, — глаза крохотной женщины сверкали гневом. — Я — не предмет, который покупают или продают. Я тут не для того, чтобы ублажать мужчину или даже бога. А ты?

Сфено помедлила, а потом недовольно выдохнула. Она встала с другой стороны от Медузы.

— Ты знаешь, что я не хочу, чтобы мужчина правил моей жизнью, сестра. И если нам нужно так выступить, давай.

Афина смотрела на них, ее яркие глаза блестели от слез.

— Дамы, вы знаете, что мои руки связаны.

Хоть она хотела спасти женщин, которых считала сестрами, Медуза не могла толком думать. Она ощущала только дрожь ног. Ее сердце колотилось. Воспоминание о нем, давящем на нее, было сильным, словно он стоял за ней.

Она хотела, чтобы это закончилось. Она уже устала нести бремя воспоминания, и она знала, что это не пропадет. Она будет веками помнить его прикосновения, его голос в ее ухе, бесконечный страх, что он будет за ней, когда она обернется.

Она отошла от сестер и подошла к Афине. Она медленно опустилась на колени в синяках и склонила голову.

— Тогда убей меня, — прошептала она. — Твои руки связаны, как мои. Мы обе не выбираем. Прошу. Если убьешь меня, это все хотя бы уйдет.

Всхлип раздался в комнате. Она думала сперва, что это была Эвриала с ее нежным сердцем и доброй душой.

Но потом Афина опустилась на колени. Ее броня звякнула об плитку и разбила ее. Трещины побежали вокруг них, богиня опустилась на колени перед своей жрицей, а потом взяла Медузу за руки.

Афина дрожала. Ее пальцы дрожали в хватке Медузы. Афина подняла их ладони и прижалась губами к кончикам пальцев Медузы.

— Моя верная жрица, ты не должна была пострадать в моем доме. И то, что ты пострадала… разбивает меня.

Кусочек души Медузы встал на место. Хотя бы ее богиня простила меня. Она могла уйти в Подземный мир с облегчением, ведь не будет хотя бы там страдать.

Афина продолжила говорить:

— Я не могу наказать Посейдона, но я могу дать тебе силу не позволить случиться такому с тобой или твоими сестрами. Я могу сделать тебя больше, чем смертной. Больше, чем женщиной. Ты будешь сильной, будешь охранять семью, которую ты создала для себя.

Надежда вспыхнула в ее груди. Надежда, что за этим была жизнь, если она залечит раны в душе.

Медуза кивнула.

— Я бы приняла такую жизнь.

— Это будет сложно. Чтобы дать такую силу, нужно лишить красоты. Вас троих, — Афина посмотрела на девушек, кривясь с разочарованием. — Стыдно лишать мир трех сияющих кристаллов.

Сфено фыркнула.

— Красота мне ничего не дала. Меня не интересуют мужчины или их мысли обо мне. Что красота, как не щит? Я лучше буду держать металлический, чем хлипкий, как красота.

Эвриала кивнула.

— Мне не нужен этот облик. Мои родители — монстры. Было редкостью, что мы обе родились такими красивыми. Может, мы станем нравиться им больше.

Афина посмотрела на Медузу.

— Тебе будет хуже всего, милая. Никто не сможет на тебя снова смотреть. Ты будешь защищена от глаз смертных мужчин и богов. В твоем взгляде будет сила. Самое сильное создание из всех, кого я сотворила.

Часть нее хотела бежать. Горевать во тьме, обещающей забвение от всего, что произошло. Она могла уйти от всего этого. Она могла уйти в ту часть разума, где она не выбрала то, что привело ее в это время и место.

Но она злилась.

Сильно злилась.

Она хотела, чтобы все боги гнили, потому что они не могли уйти с этим. Они не должны были даже пытаться уйти от того, что сделали. Они могли забирать, уничтожать, а потом наказывали того, кто пострадал от них.

Она посмотрела на Афину с огнем в глазах и прорычала:

— Каким бы ни было бремя, я не хочу, чтобы меня трогали снова.

Афина кивнула.

— Так тому и быть.

Магия дождем упала на плечи Медузы. Она ощутила, как магия что-то изменила в ней. Ее тело затрещало, изогнулось, но боли не было. Сила бежала по ее венам, поднимая ее выше, чем раньше.

Теперь на ее ладонях были когти, как кинжалы, а на коже была чешуя. Ее ноги соединились, став сильным хвостом, свернувшимся, как у кобр за ней. Она подняла руку и ощутила сотни шипящих змей на месте ее красивых волос.

Впервые в жизни Медуза ощущала, что ее должны бояться.

Афина поднялась с ними и взмахнула руками.

— Я назову вас Горгонами. Отправляйтесь к основанию горы Олимп, там будет ваш дом. Ни один бог или смертный не сможет смотреть на вас без высшего наказания. Ты — оружие, Медуза. Будь моим мечом.

Скаля клыки, она повернулась в руках ее змееподобных сестер. Они покинули город.

ГЛАВА 16

Олимпия смотрела на свои грязные ногти. Она помнила, как ощущались его ладони. Может, не как у Посейдона, но она знала горькое прикосновение мужчины, который не имел права трогать ее кожу. Мужчины, который брал, что хотел, не переживая о том, чего хотела Олимпия.

Он должен был стать ее мужем. Теперь он никого не получит, ведь она взяла жизнь в свои руки.

— Я всегда считала ее монстром, — прошептала Олимпия. — Я думала, она родилась такой, и что кто-то имел право охотиться на нее. Персей всегда говорил, что ему было суждено убить ее. Мы поклоняемся героям.

— И не поклоняемся тем, кто пал из-за них, — Ксения встала с кровати и вытянула руку над головой. — Готова встретить больше женщин как ты? Которых не интересуют мужчины?

Она ошеломленно посмотрела на проститутку.

— Я не хочу становиться как ты. Я не хочу, чтобы мужчина трогал меня.

— Тогда они не будут. Я не прошу тебя работать на нас, Олимпия. Я прошу тебя найти женщину, как ты, которая поможет тебе исцелиться. Мы знаем, как исцелять, — она протянула руку к Олимпии. — Давай мы тебя исцелим.

Это звучало… хорошо.

Она была бы не против пройтись и встретить других женщин, как она. Женщин, которые должны быть сильными, потому что пережили такие же страдания. Они понимали ее боль и тревоги.

Олимпия взяла Ксению за руку.

— Хорошо, — ответила Ксения. — Мы выйдем сзади, потому что никто не хочет, чтобы те мужчины видели тебя. Они съедят тебя заживо, ведь ты милая.

Олимпия сглотнула.

— О, не так, — Ксения повела ее к стене, надавила плечом на маленькую деревянную часть стены. — Многие мужчины, которые приходят сюда, довольно хорошие. В мире есть монстры, конечно, но не все они кусаются.

Подмигнув, она надавила сильнее, и стена открылась. Олимпия пыталась не пялиться на тайный выход на улицу, который не был заметен чужим.

Они вышли на мощеную дорожку, и она увидела женщин за столиками. Сады были на стенах, явно вели в личные комнаты, где они встречались с клиентами. Снаружи было около дюжины женщин, они наслаждались солнцем и отдыхали от работы.

Олимпия не знала, что были такие места.

— Закрой рот, — рассмеялась Ксения. — Они проститутки, но они такие же, как ты, Олимпия. Просто женщины создают себе путь в мире.

Она шла за Ксенией, пока они направлялись в конец улицы, где она вела в большой павильон. Камни тут видели дни лучше. Некоторые треснутые плитки не сочетались с другими, и Олимпия решила, что женщины пытались сами починить камни, а не просили кого-то выполнить работу.

Им нравилось быть самодостаточными. Эти женщины были странными.

Одна сидела во главе стола с несколькими маленькими мраморными фигурками в руке. Она двигала их на доске с другой женщиной, которая смотрела на ее действия внимательно.

Женщина во главе стола привлекла внимание Олимпии. Ее волосы были собраны замысловатыми косами на макушке, а одежда была лучше, чем у других женщин тут. Было что-то интересное в этой женщине. Она казалась глубже других, манила и очаровывала своими движениями.

Ксения села за стол и помахала Олимпии присоединиться к ней.

— Это Александра. Эта улица принадлежит ей, так что все мы принадлежим ей.

Александра посмотрела на Ксению.

— Я тебя умоляю. Никто не может владеть тобой, даже если бы судьба мира зависела от этого. Кто твоя подруга?

— Олимпия. Она убегает от мужчины, — Ксения указала на ее запястья. — У нее следы, и я рассказывала ей историю Медузы. Подумала, что ты захочешь закончить ее.

Почему они говорили о ней так, словно ее тут не было? Олимпия была в хрупком теле, но с сильным духом.

Как Медуза. Она все еще могла говорить за себя, без другой женщины, которая пыталась быть ее спасительницей.

Глубоко вдохнув, она кашлянула и села.

— Мне интересно услышать остальную историю, если можно. Я не хочу мешать игре.

Александра окинула ее взглядом, а потом решительно кивнула.

— Ты немного похожа на нее. Если хочешь услышать историю Медузы, полагаю, ты уже знаешь, что ее превратили в монстра. Она не родилась такой.

— Да.

— И как ты приняла эту новость?

Олимпия открыла рот, чтобы выпалить первую реакцию. Что Ксения все выдумала, и эта история не могла быть правдой. Зачем выдумывать историю о монстре, чтобы люди ему сочувствовали?

Но она остановила себя. Ее реакция была не такой, да? Она не думала, что Медуза была монстром, которого не должны любить. Нет.

Наконец, она ответила:

— Я злюсь, что многие сосредоточены на Персее. Что он был величайшим героем, первым после Геркулеса. Я хотела бы знать, что все это пришло за счет женщины, которую все время подводили мужчины.

Александра медленно кивнула.

— Все, кроме одного. Многие подвели ее, кроме мужчины, который по-настоящему любил ее. Она должна была остаться с ним годы назад.

— Должна была? — Олимпия не была уверена. Зачем Медузе отдавать жизнь мужчине, когда она хотела приключений? А потом она стала легендой и могла защитить себя.

— Жизнь монстра непростая, — ответила Александра. — И история Медузы не становится резко лучше, потому что она была защищена от Посейдона. Думала, станет лучше? Ты знаешь конец ее истории.

Да, она знала. Персей отрубил ей голову и получил ею королевство. Жену. Жизнь, которая была куда лучше, чем могла мечтать Медуза.

Она надеялась, что эта часть истории не была правдой. Олимпия надеялась, что они скажут, что что-то изменилось, и Медуза осталась живой и невредимой. Может, проклятие сняли, и она нашла Алексиоса позже в жизни.

— Куда хуже? — спросила она, голос стал выше от потрясения. — Ее лишили чести в храме богини, которую она любила больше всех. А потом превратили в монстра со змеями на голове, как и ее сестер, изгнали жить под горой Олимп. Хуже ведь уже некуда?

Александра опустила фигуру на доску, смотрела, как другая женщина сделала ход.

— Что секс делает с женщинами, дорогая Олимпия? И разобралась ли ты с этим?

Дрожь пробежала по ее телу. Как она не подумала об этом? Конечно, от секса появлялись дети.

Сглотнув, она ответила:

— Нет, не разобралась.

— Как давно это было?

Она покачала головой.

— Неделя?

— Ты хочешь беременность? — хозяйка борделя смотрела на ее живот. — Это непросто, но если хочешь сохранить то, что зародилось у тебя в животе, мы поможем и с этим.

От одной мысли ей было плохо.

— Нет, я этого не хочу.

Александра посмотрела на другую женщину, та тут же встала и ушла.

— Мы дадим тебе кое-что выпить. Это успокоит тебе нервы, пока я расскажу тебе остальную историю. А потом ты сможешь уйти, если захочешь.

Тревога в ней утихала. Она ощущала себя лучше, зная, что тут были эти женщины, даже если это означало решение проблемы, о которой она еще не думала.

Олимпия уперлась руками в стол и посмотрела на шахматы перед собой.

— Хорошо. Что же было с Медузой дальше? Насколько мрачно там все было?

Другие женщины рассмеялись.

— О, куда мрачнее, чем ты можешь представить, но свет есть даже в той тьме. Наша Медуза — крепкая женщина, и она доказала свой дух в следующие месяцы.

— А Персей?

Александра нахмурилась.

— Он стал еще сильнее.

ГЛАВА 17

Никто не говорил ей, что становление монстром было… таким.

Медуза тянула тяжелое тело по полу, чешуя хвоста скребла камень. Она отталкивалась торсом, потому что еще не поняла, как двигать новым хвостом. Она должна была скользить, но это было неестественно для разума, который всегда был человеческим.

Змеи на ее голове не замолкали. Они шептали слова ей на уши, шипели истории обо всех, кого она встречала.

— Сфено когда-то убила мужчину в переулке, потому что он не так на нее посмотрел. Она вырвала его кишки и бросила умирать, он был еще живым, хватал ртом воздух, — змея, шепчущая эти слова, была медноголовым щитомордником. Ее золотая чешуя и узор в виде бриллиантов были красивыми, змея задевала тяжелым телом ее щеку.

В другой раз габонская гадюка погладила ее щеку плоской головой.

— Эвриала любит визжать. Порой она сбивала мужчин, когда была очень юной, и кричала им в уши, пока оттуда не вытекала кровь.

— Прошу, хватит говорить со мной, — прошептала она. Она могла лишь надеяться, что они послушаются, потому что они редко молчали.

Казалось, они говорили ей, кого наказать. Им всегда было что сказать, когда она смотрела на другого человека, хотя она только смотрела на своих сестер.

Она забралась на камень и дала телу расслабиться. Она опустилась, обвила длинным хвостом камень, свесила край в пруд воды под ней.

Сфено и Эвриала уже отдыхали в глубоких соленых водах. Они сказали, что так ощущали себя как дома. И хоть они выросли с монстрами, они приняли изменения не лучше, чем Медуза.

Сфено изменилась меньше всех. Ее тело все еще было красивым, кожа — гладкой и блестящей. Но ее ладони стали бронзовым металлом, который скрипел, когда она двигала пальцами. Ее когда-то темные волосы стали красными, развевались, словно огонь в ночи. Они даже сияли в темноте. Длинная масса ее хвоста была милого медного цвета, будто ее тело было из металла. Как щит.

Эвриала все еще была крохотной и красивой. Ее хвост был изумрудным, куда тоньше, чем у двух других сестер. Ее волосы остались черными и красивыми, да и лицо было идеальным. Но ее голос был таким громким, что приходилось говорить осторожно. Даже нормальный тон был таким сильным, что камни у их голов дрожали, грозя обвалиться.

Так сильно изменилась только Медуза. Ее волосы-змеи, чешуйчатая кожа и даже темный хвост, с которым она мучилась, сильно отличались от того, как она выглядела раньше.

Но разве Афина не это сказала? Медузе придется нести бремя изменений, и это было ее наказанием.

Она опустила грудь на камень и выдохнула с болью.

— Я не думала, что будет так, — ее голос разнесся по пещере. — Я думала, что хотя бы буду знать, как двигать телом.

— Скоро привыкнешь, — ответила Сфено. Она крутила бронзовые ладони в воде, с любовью смотрела на них. — Признай, у такого тела есть преимущества.

Как говорила ее семья? Преимущества? Медуза едва могла двигаться по их дому, не то что узнать, как управлять новым телом. Она хотела вернуть ноги. Она хотела вернуть свою красоту.

Даже на ее отражение в воде было сложно смотреть. Она видела только кишащую массу змей. Их красные глаза смотрели на нее, и они уже шептали:

— Ты была любимой дочерью семьи, которая не хотела тебя отпускать. Ты была эгоисткой и не осталась с ними, это привело тебя к падению. Все, что произошло с тобой, твоя вина. Наказание за такую жизнь уже было ниспослано.

Она ударила по воде ладонью, стирая свое отражение.

— Медуза, — прошептала Эвриала. Ее голос был гулким хрипом, она старалась не быть громкой. — Нет ничего плохого в лишении смертности. Нет счастливых существ среди смертных.

— Как можно так говорить? — спросила она. — Ты знаешь, как мы теперь выглядим, и какими мы были раньше. Ты видишь, какой я стала.

— И я вижу, что ты стала сильнее.

Но это было не так. Медуза еще не говорила о том, что Посейдон сделал с ней. Она не хотела говорить о тьме, что еще жила в ее душе, и как она хотела навредить… всем. Своим сестрам. Богам. Она хотела проклясть небо, надеялась, что Зевс как-нибудь посетит их, и она проверит новую силу, которую дала ей Афина.

Медуза никогда не хотела причинять кому-то боль. Она всегда хотела быть доброй нежной душой, которая скорее помогала, чем мешала. Но теперь она была обречена стать наказанием для многих людей, которые просто искали свой путь в жизни.

Или ей было суждено стать мечом, как говорила Афина. Она хотела навредить тем, кто забирал то, что им не давали.

И она не знала, какое будущее ожидало ее. И это было сложно переварить.

Сфено поднялась из воды. Ее блестящее тело двигалось поразительно грациозно, она приблизилась к камню, где устроилась Медуза. Она коснулась щеки Медузы бронзовой ладонью.

— Дорогая сестра, — тихо сказала она. — У тебя так много причин жить. И мы так много можем сделать. Но сейчас тебе нужно собрать по кусочкам свои душу и сердце. Мы видели их, мы видим, что ты не такая, какой была.

Сфено не помогала этим. Давление, чтобы она стала прежней, было невыносимым.

Она не могла вернуться к той невинной девушке, которая хотела только поклоняться богам. Как? Она теперь знала, каким было прикосновение богов, и как ужасно это могло быть. Она знала, что они только забирали и калечили. Они были худшими существами в этом мире.

И она узнала, что даже боги были похожи на смертных. И потому она хотела убить их всех.

Медуза поднялась на руках, выгнула ноющую спину, чтобы убрать часть напряжения.

— Вряд ли я вернусь к Медузе, которую вы знали и любили.

— Почему? Ты была такой милой, видела мир в милых красках. Ты все еще та девушка, Медуза. Я не понимаю, почему ты отказываешься верить.

— Потому что я уже не невинное дитя! — ее крик прогремел в пещере, сталактиты задрожали. — Я больше не буду ею, да и не хочу быть!

Вот и оно. Правда, которая сорвалась с ее языка и повисла в воздухе между ними.

Медуза не хотела возвращаться к той юной версии себя. Она не хотела быть слабой девушкой, которая зашла в ловушку хищника, не понимая этого. Она хотела быть монстром, существом, которое могло себя защитить.

Сфено широко улыбнулась.

— Если ты не хочешь быть смертной девушкой, кем ты хочешь быть?

— Не знаю, — она опустилась на камень, недовольно выдохнув. — Я не хочу быть монстром. И я не хочу быть мечом Афины.

— Звучит так, что ты просто хочешь, чтобы тебя оставили в покое, — Сфено погладила ладонью змей в волосах Медузы. Они поднялись облаком, зашипели от контакта. — Это тебе помогло бы, но и мы можем помочь. Любой мужчина или женщина, которые придут в эту пещеру, будут иметь дело со всеми нами, Медуза. Вряд ли кто-то этого хочет.

Она не могла представить того, кто увидел бы Медузу и ее сестер и не убежал бы от страха. Но она не знала еще, что за силу дала ей Афина. Кроме уродства, конечно.

Эвриала поднялась из воды. Ее тело плавно двигалось, она попыталась встать. Она сдалась и просто подплыла к ним.

Она выбралась на камни и опустила голову рядом с головой Медузы.

— Послушай меня, Медуза. Тебе нужно смириться с тем, какие мы теперь. Монстром быть не плохо. Посмотри на себя в воде, пойми, кто ты. Прими красоту, пришедшую с изменениями.

— Красоту? — она цокнула языком. — Ты слепа, если думаешь, что мы все еще красивы.

— Я не слепа. Я росла с теми, кого считали уродливыми и ужасными. Я знаю внутренние тайны монстров, знаю, какими добрыми они могут быть.

Горечь усилилась в ее сердце. Хоть змеи никогда не шептали, что две бессмертные сестры знали, что сделал Посейдон, это застревало в ее горле. Медуза оскалилась.

— Добрыми, как Посейдон? Как мужчина, которого вы называли интересным?

Эвриала вздрогнула.

— К этому должно было прийти.

Сфено перебила их с рычанием.

— Потому ты так злишься на нас? Не потому, что мы теперь ужасные, а потому что тебе кажется, что мы толкнули тебя к Посейдону?

— Толкнули! — гнев охватил Медузу. Она сдвинулась с камней и возвысилась над сестрами. Тяжелые мышцы ее хвоста двигались, удерживая ее. — Вы бросили меня ему, словно не знали, что он сделает. А вы знали, что он из богов Олимпа. Вы знали, что они делают с женщинами, как я!

Крики гнева делали ее сильнее. Боль от того, что она выпустила то, что запирала в сердце, взорвалась в ней.

Но Медуза видела лишь себя в отражении за ними. Высокого монстра с волосами-змеями и чешуей. Клыки торчали изо рта, оскаленного от ненависти к олимпийцам. Красные сияющие глаза бросали тени на камни.

Змеи вокруг ее головы поднялись, шипя, шептали правду о двух сестрах. Но в этот раз Медуза игнорировала их.

Она смотрела в свои глаза и видела свою новую и опасную силу. Она видела правду, что никто не придет в эту пещеру, даже бог. Никто не бросит вызов женщинам, живущим тут.

Ее гнев испарился. Она опустилась на камни, и что-то в ее сердце будто встало на место. Хоть она уже не была красивой, она была в безопасности.

Она была по-настоящему защищена, хотя столько времени боялась, что не ощутит это снова.

Ужас в ее сердце утихал. Боль из-за произошедшего была выпущена, и теперь она могла о себе позаботиться.

Она не была хрупкой девушкой.

Она не была смертной.

Каждый дюйм ее тела был готов к любому богу, который пройдет в пещеру. Если Посейдон попытается пролезть в ее постель, ему придется разбираться с сотней змей, готовых ударить, когтями и зубами, готовыми рвать.

Он создал этого монстра. Он создал существо, которое могло его уничтожить.

Тяжело дыша, она посмотрела на Сфено и Эвриалу.

— И теперь это между нами.

Сфено опустилась в воду, глаза были огромными, волосы развевались вокруг ее лица.

— Так тому и быть. Я понимаю, хотя не согласна. Мы не подвергли бы тебя опасности, если бы знали, какой монстр жил в его сердце.

Ее сестра кивнула.

— Я бы хотела порвать его на кусочки, но Афина была права. Мы можем напасть на бога меньше или на ребенка бога. Но не на Посейдона. Он недосягаем, если не сжигать весь мир.

Часть нее хотела так сделать. Пусть смертные горят и видят, каким богам они поклонялись. Пусть все в мире пропадет.

Но она не была так эгоистична. Хоть змеи шипели ей на уши, она не хотела отдавать жизни многих, потому что ей навредили. Хотя было бы приятно увидеть лицо Посейдона, когда все, что он любил, погибло бы.

Медуза опустила лицо на руки и вздохнула.

— Тогда мы ждем, — прошептала она. — Однажды мы отомстим.

ГЛАВА 18

Алексиос стоял рядом с Персеем в таверне, смотрел на пьяного юношу.

Они все еще не добрались до Полидекта. Данае помогал король, она перемещалась быстрее ее сына. Они могли гнать лошадей ограниченное время, им приходилось ночевать. И, к сожалению, отдохнуть можно было только в таверне.

Он жалел, что позволил Персею так много выпить.

Парень снова махал руками, его голос был слишком громким.

— Я тебя не понимаю, Алексиос! Я видел, как ты ударил мужчину по лицу, опрокинул его одним ударом. Почему ты не в армии?

— Потому что армия не нужна, Персей, — он сел за стол и понизил голос. — Я не хочу быть героем. Я хочу быть кузнецом, ты это знаешь.

— Все хотят быть героями! — Персей встал с кружкой эля в руке. Жидкость внутри опасно плескалась от его движений. — Даже сын Зевса! Хотя, полагаю, у меня шансов больше, чем у тебя.

— Ты можешь говорить тише? — прошипел Алексиос.

Им не хватало еще, чтобы другой пьяница в таверне решил, что можно сразиться с сыном Зевса. Даже если они не верили Персею, парень все еще был пьяным, мог случайно убить кого-то. И где тогда они окажутся?

Алексиос не мог тратить время на проблемы из-за убийства и вести в это время юношу к его матери.

Почему он вообще покинул свой тихий городок?

Персей указал пальцем на его лицо.

— Ты жалеешь, что поехал сюда со мной, да?

Он не должен был врать. Алексиос должен был сказать парню правду и покончить с этим. Он мог встать и уйти из таверны, работать на корабле в гавани, вернуться домой. Может, там он найдет Медузу, хотя она вряд ли ждала его. Мужчины в деревне не упустили бы шанс быть с ней.

Но он не мог так подвести Персея. Парень уже так много сделал для него.

Алексиос был в долгу перед ним.

Он встал, словно ему было сто лет. Вес всей ответственности давил на его спину, болели даже зубы.

Ему нужно было все наладить с Персеем, который дал ему дом и новую семью, когда никто больше этого не сделал.

Даная заслуживала спасения. Она приняла Алексиоса в дом, обеспечила, чтобы его кормили, любили и уважали.

Диктис был для него как новый отец, он отдал жизнь, чтобы его семья была обеспеченной. Его дух заслужил покой, и только Алексиос мог заботиться о том, что оставил старик.

Он поймал Персея за плечо и силой опустил на стул.

— Присядь, Персей. Ты знаешь, что я не жалею, что я тут. Я не могу жалеть, что пошел за тобой, хоть это стало серьезной работой.

— Работой? — фыркнул Персей. — Теперь это так для тебя?

— Ты мне как брат. Мы найдем твою мать и вернем ее домой. Обещаю, — но слова звучали как пустые даже для него.

Персей допил эль и стукнул кружкой по столу.

— Нужна драка.

— Что, прости?

— Не между нами, результат мы знаем, — рассмеялся Персей. — Но кто-то в этой проклятой таверне должен померяться силой с сыном Зевса, да?

Алексиос склонился над столом и чуть не ударил ладонью по рту парня. Вместо этого он тихо прошипел:

— Помнишь, как ты ударил меня в прошлый раз? Как же ты будешь биться с кем-то, не убивая?

Он пожал плечами в ответ.

— Если они хотят биться с сыном Зевса, должны знать риск. Сила молнии бежит по моим венам. Нет таких глупцов, которые не понимали бы, что я могу их убить.

— Многие ждут, что выживут после дружеской драки.

Глаза Персея стали задумчивыми и холодными. Он склонился и прорычал:

— Тогда тебе лучше биться за меня, Алексиос.

Так они не договаривались. Алексиос не хотел биться, и они вряд ли должны были. Им нужно было не шуметь, чтобы Полидект не узнал об их приближении. Так они могли бы проникнуть в замок, убедить Данаю уйти с ними, и никто их не остановил бы.

Но он видел пронизывающий взгляд Персея. Он понимал, что Персей хотел не этого.

Парень решил сделать себя героем, и если для этого требовалось толкать людей на пути, он сделает это. Может, даже хуже, в нем была жажда крови. Жажда боли и жестокость, которая шла глубже гнева за мать. Дальше желания быть героем.

Персей мог стать тем, кому было все равно, кто или что мешало ему стать великим.

Сглотнув, Алексиос встал из-за стола и хмуро посмотрел на Персея.

— Я не буду ни с кем биться, Персей. Думаю, нам стоит отдохнуть и уйти до рассвета. Ты хотел вернуть мать поскорее, верно?

Персей встал, но медленно. Он хмуро посмотрел на Алексиоса с гневом бога.

— Я хочу вернуть мать больше тебя. Но это не означает, что я не хочу биться.

— На это нет времени.

— У нас есть все время мира, — он ударил кулаком по столу, и болтовня в таверне утихла.

Все перестали заниматься своими делами, посмотрели на Алексиоса и Персея. Что-то застыло в воздухе. Нечто, похожее на жестокость, которое взывало к кровожадной натуре Персея и некоторых в комнате. Они глядели друг на друга как звери. Словно парень позвал их творить что-то ужасное.

Персей повысил голос и крикнул:

— Кто хочет подраться с сыном Зевса?

Группа мужчин в дальнем углу встала. Они были крупными, значительно старше Алексиоса и Персея.

Он смотрел на закаленных боем мужчин, знал, что идея была ужасной. Даже если Персей был сильнее, чем они думали, там все еще было пятеро против двоих.

Персей исцелялся быстро. Алексиос — нет.

Бормоча под нос, он отступил на шаг от мужчин.

— Я не буду биться с ними, Персей. Я говорил. Бой нас никуда не приведет.

— Если ты меньший мужчина, чем я, то можешь прятаться в комнате, которую мы сняли, Алексиос. Или будешь биться со мной, — он сверлил взглядом воздух между ними, словно посылал огонь нагреть Алексиоса.

Но он не собирался слушаться парня, который хотел жестокости, потому что был расстроен. Это не решало их проблемы, и это не заводило их дальше в его задании.

Алексиос сделал шаг от Персея и покачал головой.

— Если решил делать это, тогда ты сам.

Персей фыркнул.

— Ладно. Я не считал тебя трусом.

Он смотрел, как Персей подошел к мужчинам с дружелюбной улыбкой. Он хлопнул мужчин по спинам и повел их наружу. Бедные солдаты думали, что преподадут ему урок.

Алексиос не хотел смотреть.

Он сел и игнорировал звуки боя снаружи. Незлые насмешки, потом гневные крики, потом вопли страха. Он не дал себе встать и помочь хоть кому-то, ведь Персей был прав.

Они должны были знать, как опасно биться с сыном Зевса. Он мог лишь надеяться, что Персей был не настолько пьян, чтобы не сдерживаться. Они заслужили жить, хоть и глупо рискнули сразиться с полубогом.

Они могли не поверить словам Персея. А кто поверил бы? Сыновья богов обычно не бродили по тавернам маленьких городов.

И когда все закончилось, многие покинули таверну. Алексиос заставил себя слушать их испуганные вопли, когда они вышли за дверь. Многие мужчины задрожали, выйдя на порог. Некоторые охали. Нескольких стошнило на землю, и они побежали домой.

Чем дольше он ждал, пока Персей вернется за стол таверны, тем больше его мутило. Что юноша наделал?

Персей вошел с гадкой усмешкой на лице и кровью на костяшках. Он нагло прошел по почти пустой таверне, сел с силой на стул.

Он раскрыл ладони и сказал:

— Видишь? Теперь мне намного лучше.

— Да? — Алексиос с горечью покачал головой и поднял кружку, сделал большой глоток. — Думаю, это не требовалось. Нам стоит лечь спать.

— Если боишься боя, Алексиос, ты никогда не будешь героем. Те, кто хочет завоевать благосклонность богов, должны родиться в пылу кровопролития! — Персей махнул хозяину таверны принести еще выпить.

— Я не боюсь боя. Я не переживал, когда бил кулаками по лицу другого мужчины, потому что я уверен в своей силе и способностях, — Алексиос сделал глоток эля и опустил кружку на стол. — Но тебе нужно кое-чего бояться, Персей. Больше, чем боя. Больше, чем того, что ты не станешь героем в конце.

— И чего же? — улыбка не пропала с лица Персея.

— Смерти.

Слово повисло между ними. Тень сгустилась, словно кто-то потушил огонь за их спинами.

Персей отвел взгляд от Алексиоса и кашлянул.

— Зачем мне этого бояться?

— Потому что загробный мир не любит провалившихся героев. В поля Элизия попадают только те, чья история привлекла внимание богов, а не юноши, которые пытаются сделать себя великими и умирают слишком рано, — Алексиос с отвращением покачал головой. — Тебе придется трудиться, чтобы исправить то, что ты только что сделал.

— Я их не убил, — буркнул он. — Они еще дышат. Если смогут дотащить свои тела куда-нибудь, переживут ночь.

— От этого не лучше, — Алексиос коснулся головы, где боль опаляла его мозг. — Я не знаю, станет ли от этого хуже.

Персей быстро встал, сбил стул, как всегда делал, когда злился.

— Я взял тебя с собой для помощи, а не промедления. Пока что ты только отвлекал меня от того, что нужно сделать.

— И что же нужно сделать? — Алексиос тоже встал, грудь наполнил гнев. — Мы оба хотим спасти твою мать, хотя я все еще не убежден, что она в такой опасности, как ты думаешь. Пока что ты только злился, пил и дрался! Как это помогает вернуть Данаю?

Персей ткнул пальцем в воздух.

— Она — моя мать, не твоя.

— И это ты привел меня сюда и сделал свою семью моей, — Алексиос покачал головой и сел. — Поспи, Персей. Я посмотрю, что случится с телами, которые ты оставил. Кому-то нужно убирать за тобой.

— Что убирать? — ответил Персей, уходя. — Мы все тут взрослые, Алексиос. Хватит относиться ко мне, как к утенку, которого нужно постоянно защищать.

Но разве Персей не был таким? Алексиос смотрел парню вслед, качая головой.

Он не просил Персея вырасти или бросить мечту стать героем. Он просто просил его быть осторожнее.

И, может, ценить немного человека рядом.

ГЛАВА 19

Медуза нашла зеркало в пещерах. Она не знала, откуда оно взялось, но оно было почти целым. Несколько осколков отвалились, и с левой стороны была паутина трещин, но его еще можно было использовать.

Она приползла в пещеру, которую звала своей. Система пещер, где они жили, была сетью множества туннелей, и все были связаны с огромной пещерой с выпирающими камнями и прудами воды.

Медуза предпочитала быть как можно выше, подальше от тех, кто мог случайно зайти и увидеть их. И она выбрала сеть туннелей, которые вели к пещере высоко над землей.

Она опустила зеркало там и решилась посмотреть на то, что сделала магия Афины. Медуза все еще была красивой. Все еще была собой. Просто ей нужно было смириться с тем, что она больше не была смертной.

И все.

Она медленно развернулась и посмотрела на свое отражение.

Змеи вокруг ее головы поднялись, шипя и шепча слова, которые она не хотела слышать.

— Парень, которого ты любила, не захотел бы тебя такой. Этот монстр не достоин быть женой или матерью. Этот монстр сделает то, что ни один смертный не посчитает достойным любви.

— Хватит говорить, — прошипела она. Медуза оскалила зубы. — Вы не указываете, как мне жить, гадкие мелкие монстры. Вы можете говорить, что хотите, о тех, кто заходит в пещеру, но оставьте мою семью и меня в покое.

Змеи затихли одна за другой. Они переглянулись, удивленно посмотрели на нее. Они, оказалось, могли выглядеть удивленными.

И они перестали шипеть ядовитые слова.

— Так лучше, — сказала она с улыбкой.

Выражение смотрелось неправильно на ее жутком лице. Хоть ее губы растянулись, как нужно было, они раскрыли острые зубы и такие длинные клыки, что они торчали из-за ее нижней губы. Чешуя на ее лице двигалась от изменения выражений лица.

Она подползла ближе к зеркалу, заставляя себя смотреть на то, как пострадало ее лицо, ее внешность. Ей нужно было привыкнуть к телу, к новой версии себя. Как бы сложно ни было признать, что она так выглядела.

Медуза коснулась пальцем скулы, где от чешуи ее щека сверкала на солнце. Может, это было не так и плохо. Было почти мило, если игнорировать красные глаза и клыки. И волосы. С ними теперь была проблема.

Она провела ладонью по животу к месту, где бедра переходили в хвост. Хоть для многих это было уродливо, там чешуя была крупнее. Узор в виде бриллиантов был необычным для змей в этих краях. И если кого-то интересовали змеи, они могли посчитать ее хвост даже красивым.

Она пыталась убедить себя, что была еще красивой?

Медуза покачала головой и провела ладонью по зеркалу. Она разбила бы его, но гладкая поверхность была ценной. И она не хотела добавлять себе неудач. Она уже была проклята богами.

Чешуя зашуршала по камням за ней. Эвриала коснулась ладонью плеча Медузы и медленно развернула ее.

Ее сестра поднесла палец к губам, глаза были большими от эмоции, которую Медуза не могла назвать.

Тихо? Им нужно было не шуметь?

Она услышала шаги по камню. Тихие, но ее уши слышали куда лучше, чем когда она была смертной. Кто-то был в их системе пещер. Кто-то, кого они не звали.

Она осторожно вернулась к выступу над огромной пещерой и посмотрела за край.

Мужчина вышел в центр пещеры с мечом в руках. Он осторожно переступал упавшие камни, двигался вокруг пруда. Он явно не хотел, чтобы его услышали.

Эвриала подползла к ней, они вместе смотрели, как он двигался по их дому.

— Чего он хочет? — шепнула Медуза.

Голос ее сестры был слишком громким для ответа, и Эвриала пожала плечами.

— Думаешь, он хочет нам навредить? — чувство пылало в ее груди.

Если этот мужчина хотел навредить ей или ее сестрам, то она порвет его на кусочки. Она вырвет кишки из его живота, как делала Сфено когда-то, по словам змей. Он окажется в мире тьмы и страха, если решил их убить.

Хвост зашуршал по камням за ним, прижимался к земле, чтобы мужчина не увидел монстра, который следовал за ним по пещерам.

Мысли о Сфено вызвали ее. Она двигалась за смертным, следила, чтобы он просто шел по пещере, а не вредил сестрам тут. Но, пока Медуза смотрела на мутную тьму их дома, еще один смертный вошел в пещеру за ее сестрой.

Этот держал факел над головой. Меч в его руке был больше, а на лице были мрак и гнев. Этот был опасен. Он явно хотел кому-то навредить.

На его глазу была повязка, словно он потерял его недавно в бою. Он держал меч с уверенностью, знал, как биться, и на груди была потрепанная серебряная пластина. Может, не серебряная. Медуза подозревала, что это было железо, довольно дешевый металл.

Он тоже был бедняком.

Эти двое пытались стать героями, зайдя в пещеры под горой Олимп?

Медуза сомневалась, что о сестрах, живущих ниже богов, уже были истории. Никто не видел их тут, значит, мужчины действовали на подозрениях или хотели напасть на богов.

Если они хотели навредить олимпийцам, она пропустит их без вопросов. Но, похоже, дело обстояло не так.

Сфено поднялась за первым мужчиной. Ее бронзовые когти сияли на солнце, и Медуза хотела крикнуть ей остановиться. Дать им уйти, пока они никому не угрожали.

Но было поздно. Сфено подняла ладони над головой, готовая опустить их в поразительном ударе, который отрубит его голову.

Но другой мужчина увидел ее первым.

Факел озарил ее фигуру, и это было концом. Красный свет сверкнул на ее бронзовых ладонях. Оба мужчины повернулись к ней с криками страха, потом гнева. Мечи поднялись, и Медуза знала, что не могла позволить им напасть на Сфено.

Хоть ее сестра была воином в сердце, и ее тело было опасным оружием, они еще не привыкли к новым обликам. Сфено нужна была их помощь.

— Эвриала, — быстро сказала она. — Кричи.

Сестра посмотрела на нее с шоком. Ее рот раскрылся, но звука не было.

Медуза поднялась на змеином хвосте и закричала:

— Вопи!

Звук, который вырвался изо рта Эвриалы, мог превзойти великана. Кровь сворачивалась от звука, гремящего в пещерах, сталактиты падали на смертных и Сфено.

Хорошо. Это даст Медузе время спуститься и помочь сестре. Любым способом.

Она спешила по туннелям и пещерам, и это были худшие моменты в ее жизни. Она не могла сравнить этот страх с моментом, когда Посейдон забрал у нее так много. Не могла.

Она боялась сейчас не за себя. Она боялась за судьбу сестры.

Медуза вырвалась из туннелей в огромную пещеру. Сфено уже справлялась с одним из мужчин, сжала ладонью его горло, когти впились в его кожу. Реки крови текли от его шеи, он булькал, и она знала, что он уже был мертв.

Она беспокоилась из-за другого мужчины. Тот, что был без глаза, стоял за Сфено, подняв клинок.

Сфено не видела его. Она не знала, что за ней был другой воин, готовый забрать ее жизнь. И хоть он вряд ли преуспел бы, Медуза бросилась в бой без колебаний.

Она появилась между сестрой и мужчиной, вытянула руки, надеясь, что он образумится. Или что появление еще одной женщины-змеи остановит его.

Его глаз безумно посмотрел в ее глаза. Он издал вопль гнева и застыл. Теплый цвет его кожи сменился серым. Трещины, будто вены на камне, побежали по его щекам и глазу, глядящему в ее душу.

Он затвердел. А потом стал камнем.

Что она сделала?

Медуза ошеломленно застыла за Сфено и слушала, как булькает мужчин, умерший от когтей в горле. Она не могла пошевелиться, даже когда Сфено бросила мужчину и повернулась к сестре.

— Медуза? — прошипела Сфено. Она устремилась вперед Медузы, словно она закрывала ее от меча своим телом.

А потом Сфено поняла, что мужчина не двигался. Он мог больше никогда не пошевелиться.

Медуза коснулась дрожащей рукой плеча Сфено.

— Я не знаю, что сделала.

Ее сестра подвинулась вперед. Сфено коснулась пальцем меча, отдернулась, словно проклятие могло передаться на нее. Камень не изменил ничего, кроме мужчины. Меч остался металлическим, броня все еще блестела в тусклом свете, но плоть стала камнем.

Сфено рассмеялась, звук стал гулким хохотом.

— Он стал камнем! — закричала она.

Это было хорошо? Медуза была в ужасе от того, что сделала.

Почему мужчина стал камнем? Это было проклятие, или она что-то сделала?

Вопросов было слишком много, они мешали радоваться. А если она не могла этим управлять? А если она превратит в камень сестер, не поняв, как это работало?

Сфено обвила рукой шею каменного мужчины, все еще безумно улыбаясь.

— Почему ты так переживаешь, Медуза? Я знаю этот взгляд.

— Что это означает? — спросила Медуза. — Я могла навредить тебе или Эвриале.

Последняя отозвалась за ними:

— Думаю, если бы ты могла, уже навредила бы, — она подобралась к ним и скрестила руки на груди. — Думаю, об этом даре говорила Афина. Сила, которую она тебе дала для защиты. Хотя нам нужно узнать больше.

Медуза согласилась, но робко ответила:

— Что узнать?

— Мы можешь вредить только людям? Только мужчинам? Смертным? На эти вопросы нужны ответы, и потом мы сможем расслабиться, — Эвриала нахмурилась сильнее. — Уверена, тут все не так просто.

У Медузы самой были эти вопросы. Было приятно знать, что не она одна видела изъяны этого дара.

— Согласна. Но как нам найти ответы?

Сфено ответила с дикой улыбкой.

— Нужно заманить больше разных людей в пещеры.

— И как нам это сделать? — спросила Медуза.

Сфено пожала плечами.

— Сколько людей охотились бы на монстров, если бы знали о нас?

— Довольно много.

— Тогда нужно пустить слух, что опасные существа живут под горой Олимп.

ГЛАВА 20

Алексиос смотрел на замок в центре острова, понимая, в какой беде они были.

Полидект был не просто королем. Он был повелителем, и Алексиос еще ни у кого не видел таких богатств. Замок был больше многих городов. Он возвышался над морем, колонны соперничали с храмами. Казалось, два здания стояли друг на друге. И оба были созданы из белого мрамора, который слепил, когда солнце падало на него.

Толпа стояла у здания. Тысяча мужчин, женщин, детей и даже зверей стояли и ждали, когда попадут в город.

Алексиос поднял капюшон на голову. Он посмотрел на Персея, уже давно страдающего от похмелья.

— Почему тут так много людей? Это нормально?

Красивое лицо Персея уже было хмурым. Он медленно покачал головой.

— Нет, это не нормально.

И разумный парень, каким он был утром, пропал. Алексиос узнал гнев на лице Персея, знал, что парень вот-вот сорвется.

Кто знал, что он сделает в этот раз? Они были близко к замку, Персей мог ощущать, как душа его матери звала его.

Алексиосу нужно было что-то сделать. И быстро.

Он поймал ближайшего человека за плечо. Это оказался старик, сжимающий поводья древней лощади.

Старик окинул его взглядом и улыбнулся. Морщины вокруг его глаз говорили о годах счастья.

— Здравствуй, мальчик мой. Чем могу помочь?

Алексиос опешил от добрых слов. Мужчина не злился, что шел в замок Полидекта, и его не оскорбило, что незнакомец дотронулся до него.

Вся ситуация становилась все любопытнее. Персей описывал так, что Полидект правил железным кулаком, и люди кричали от силы его ударов. Но этот житель не выглядел как тот, кто ненавидел своего короля. Этот старик прожил образцовую жизнь.

Вздохнув, Алексиос поклонился с уважением старику.

— Мы прибыли в город, но не знали, что все решили так сделать. Почему так много людей собралось перед замком?

— Вы не слышали? Полидект собирает дань для предложения принцессе Гипподамии, дочери Эномая. Наш король будет с невестой! — глаза старика сияли гордостью и счастьем. — Вся страна привела лучших лошадей, чтобы он отдал их Эномаю. Где твоя лошадь, мальчик?

Лошадь? Зачем королю армия лошадей за его дочь? Странно.

Алексиос улыбнулся и пожал плечами.

— У нас нет лошади. Но мы думали, что наших красивых лиц хватит, чтобы убедить короля, что он должен найти женщину, которая выглядит как мы.

Старик отклонил голову к солнцу и рассмеялся.

— Не все из нас вели такую избалованную жизнь! Но твое красивое лицо точно испугает короля, чтобы он побежал в руки Гипподамии!

Он не должен был обижаться на слова старика, но было больно. Алексиос поправил капюшон, вернулся к Персею. Парень отошел слишком далеко, по мнению Алексиоса.

Он крепко сжал руку Персея.

— Полидект собирается жениться на Гипподамии, а не твоей матери.

— Нет, — буркнул Персей. — Это все обман. Король не остановится, пока не получит мою мать и больше власти. Так все устроено в этом замке.

— Думаю, ты все это выдумал.

— Ты снова не доверяешь мне, Алексиос, — он повернулся с огнем в глазах. — Послушай меня. Ты перебрался сюда всего несколько месяцев назад, мой друг. Когда я говорю тебе, что Полидект что-то затевает, ты должен верить. Он пытается заманить меня в замок за моей матерью. Он не хочет, чтобы мы прошли скрытно. Он хочет, чтобы нам пришлось встретиться публично.

Алексиос считал это безумием. Он слишком много лет пытался понять, почему люди драматизировали, когда не стоило.

Персей был одним из таких.

Но он промолчал, следуя за парнем в толпе.

Они вместе пробились сквозь толпу и миновали так много лошадей, что он боялся, что запах сена не покинет его нос. Они толкались среди фыркающих мягких носов и недовольных фермеров, которым не нравилось, что они двигались вперед очереди без поразительного коня за ними.

Они добрались до двери замка, Персей остановился и посмотрел на большие колонны.

— Я знаю, моя мать где-то тут, — сказал он. — Мы вернем ее, Алексиос. Я не дам ему удерживать ее.

Он был уверен, что юноша так и поступит, но это не успокоило его нервы.

Они прошли в главный зал замка, и Алексиоса ударили запахи и звуки. Слишком много лошадей привели туда, где должны были находиться только люди. Фекалии лошадей покрывали пол, и звери уже нервничали. Они топали копытами по плитке, местами оставляя трещины, задевая других лошадей. Даже люди с ними злились, хотели избавиться скорее от лошадей.

Что это было за безумие?

Персей сжал его руку и указал вперед.

— Что я тебе говорил? Это была уловка, чтобы заманить нас сюда.

Даная стояла рядом с Полидектом. Они казались дружелюбными. Полидект обвивал рукой ее плечи, Даная ярко улыбалась.

Но он знал Данаю хорошо, узнал ложность ее радости. Улыбка не затрагивала ее глаза. Там не было морщинок, которые он так любил. Она стояла, как камень, рука обвивала ее плечи, но она не была рада тому, что этот мужчина касался ее.

Может, Персей был прав.

— Допустим, я тебе верю, — буркнул он. — Что теперь? Тут слишком много людей, чтобы напасть и забрать ее.

— В этот раз боя не будет, друг. В этот раз мы нападем словами, — Персей чарующе улыбнулся, и Алексиосу было не по себе. — Я могу быть таким, каким все хотят меня видеть. И если тут многие увидят мою доброту, то руки Полидекта будут связаны. Да?

Алексиос не думал, что это так работало. Но он не успел ответить, юноша уже пошел прочь от него, хлопая ладонями, чтобы привлечь внимание.

Толпа расступилась перед Персеем. Люди двигались в сторону, не понимая, почему безумец прерывал церемонию. И они точно пытались понять, кем был этот юноша, пока он приближался к королю.

— Дядя! — крикнул Персей, словно они не виделись много лет. — Рад тебя видеть. Ты бледный, осунулся. Тебе нездоровится?

Глаза Полидекта расширились от шока, а потом прищурились, и Алексиос решил, что он радости. Он был готов к тому, что племянник придет за своей матерью. Конечно.

Если Персей был прав, старик долго хотел превзойти брата. Только племянник мешал ему сделать это.

— Персей, — ответил Полидект с теплой улыбкой. — Приветствую.

— Я хочу забрать маму. Думаю, она лучше пойдет со мной домой, чем останется с тобой.

Алексиос уже был ближе и видел старика лучше. Полидект был старшим братом, но жизнь обошлась с ним лучше, чем с Диктисом.

Он был сильной фигурой перед толпой своего народа. Корона на голове сияла на солнце, на золоте были сотни кристаллов, которые искрились. Его плечи были широкими и прямыми, а не придавленными годами труда, исказившими его тело. Его ладони были гладкими, когда он опустил одну на плечо Данаи.

Алексиос прищурился и следил за ее реакцией. Хоть движение было слабым, его вряд ли заметили те, кто ее знал не так хорошо, он увидел, как она вздрогнула от его прикосновения.

Этого хватило, чтобы он поверил Персею. Даная не хотела быть тут, и она оставалась, потому что Полидект, скорее всего, угрожал ей, что она что-то потеряет.

Например, жизнь единственного сына.

Глупая. Он хотел ругаться, упрекать ее за то, что она взяла жизнь в свою руки, потому что хотела защитить своего сына. Юноша был достаточно взрослым, чтобы защитить себя, но он оставался самым упрямым из всех, кого Алексиос встречал. Персей бросался в ситуации, которые подвергали опасности не только его, но и тех, кто был с ним.

И эта ситуация была примером этого.

Толпа затаила дыхание, Полидект думал, как ответить племяннику. Король широко раскрыл руки, растянул губы в улыбке и посмотрел на племянника, как на любимого сына, вернувшегося домой.

— Ах, Персей. Вряд ли она хочет уйти с тобой. И я не дам ей. Ты хочешь забрать женщину, которая была когда-то королевой, и поместить ее в вонючую хижину рыбака? Мальчик мой, ты жесток с единственной женщиной, которая тебя любила.

Кто-то охнул за Алексиосом, словно эти слова ужасно ранили. Нет. Персей был красивым, и многие женщины пали бы к его ногам, если бы он проявил к ним внимание.

Люди любили красавчиков. Хотя Алексиос был уверен, что, чем дольше они знали бы его, тем меньше их интересовал бы Персей.

Персей потерял блеск мужества за короткое время, когда Алексиос знал его.

Персей шагнул к дяде и прижал ладони к сердцу.

— Ах, Полидект. Я не буду звать тебя королем, ведь мы семья, и наши отношения ближе, чем кто-либо знает. Думаю, мама пойдет со мной, даже если в хижину рыбака. Потому что она не хочет оставаться тут с тобой, и ты не имеешь права удерживать ее там, где она не хочет быть.

Лицо короля изменилось. Он нахмурился в гневе, скрипнул зубами. Но быстро убрал эмоции с лица.

Полидект снова улыбнулся юноше.

— Ты такой, каким я тебя помню, Персей. Всегда пытаешься быть героем, но не получил шанса быть им.

Толпа снова охнула.

Алексиос посчитал эти слова меткими. Если они бились словами, то Полидект только что провел мечом по горлу Персея, и его тело рухнуло на пол.

Король знал, как Персей хотел, чтобы его считали героем среди богов. Он хотел шагать по полям Элизия, зная, что заслужил быть там среди других героев древности. Персей желал, чтобы его имя было написано среди звезд.

Он видел изменение в Персее. Тьма заполнила его глаза, он сжал агрессивно кулаки. Сын Зевса собирался убить короля, а так нельзя было.

Алексиос дернулся вперед.

— Если хотите удерживать его мать, стоит дать ему задание, достойное героя, чтобы вернуть ее.

Он ощущал на себе взгляды толпы. Все гадали, кем был новоприбывший, но они были согласны с ним, что было важнее.

Старик с древней лошадью вышел из толпы и поднял руку.

— Согласен! Полидект, ты предложил юношу вызов, и ты должен его чтить. Боги дают парню шанс проявить себя в благородном задании. Нужно его назвать.

Алексиос не знал, кем был древний фермер, что он так говорил с королем, но ему это было на пользу. Он принял поддержку и надеялся, что это не даст Персею убить короля.

Его план сработал. Полидект посмотрел на толпу, потом на Алексиоса.

— Ты меня поймал, кем бы ты ни был. Легче, чем мужчина, которому ты служишь, это точно, — он посмотрел на Персея. — Держи его рядом, парень, и чему-нибудь научишься.

Алексиос смотрел, как король глубоко вдохнул, ощутил облегчение. Он помог. Он не дал ситуации стать хуже. Даже Даная благодарно улыбнулась ему.

Король хлопнул в ладони, и все притихли. Он указал на Персея.

— Я просил всех привести лошадь как подношение. С тобой нет лошади, Персей, сын Зевса. Что ты предложишь мне за свою мать?

— Что угодно, — зазвенел голос Персея. — Что попросишь, я принесу тебе.

Алексиос хотел ругаться. Глупец попался. Но, может, он это знал. Тьма не пропадала из его взгляда, и он глядел на Полидекта хищно.

Король узнал этот взгляд. Он опасно оскалился.

— Есть история о монстре, который живет под горой Олимп. Мой солдат видел, как она превратила мужчину в камень одним взглядом. Тебе нужно убить этого монстра. Принеси мне голову Горгоны, и я отдам тебе мать.

Он хотел, чтобы они охотились на мифическое существо? Персей точно откажется. Это было безумием.

Но парень, желающий быть героем, гулко прокричал:

— Твое желание да поддержат боги, король. Ты получишь голову Горгоны.

ГЛАВА 21

У Медузы бывали хорошие и плохие дни. Но чем дольше она была вдали от Афин, тем проще было ощущать себя собой.

Но этот день был плохим.

Она проснулась посреди ночи с быстро бьющимся сердцем. Она была в поту, и змеи на ее голове шипели, готовые ударить по невидимому врагу.

Хотя врага не было. Никто не хотел ее такой. И все же она боялась, что Посейдон войдет в пещеру, которая была под его домом.

Порой она ощущала его высоко над собой. Сила звала ее, и она знала, что ничего не могла с этим поделать. Если подняться на Олимп и найти его, ничего хорошего не будет.

Что она сделала бы, увидев его?

Медузе нравилось думать, что она постоит за себя. Может, она поступит как Сфено, пронзит клинком его горло, будет смотреть на текущую кровь. Ее душа хотела оставить на нем след, как он навсегда отметил ее. Она хотела оставить шрамы на его красивом лице, чтобы никто не посмотрел на него, как приходилось страдать ей.

Но этого не произойдет.

От одной мысли о нем она дрожала. Ее пальцы так тряслись, что она не могла шевелить ими, не то что сжимать меч.

Он сделал это с ней. И она думала, что была сильнее этого.

Она скатилась с кровати, выпрямилась и размяла руки. Она не могла спать, но и не страшно. Она уже не была смертной, и сон ей так сильно не требовался.

Сфено и Эвриала еще спали, но они обе спали как убитые. Ничто не могло их разбудить.

И она выбралась из пещеры на свежий воздух. Медуза хотела сделать что-то, чего они не одобряли. То, что Сфено и Эвриала запретили, когда их превратили в Горгон.

Пещера открывалась в океане. Она была над волнами, но вид воды успокоил бурные мысли. Да, это был символ бога, забравшего у нее все. Но она хотела вернуть то, что он разбил. Постепенно.

Она склонилась перед самодельным алтарем из плоских камней и упавшего сталактита, когда первые мужчины пришли в их пещеры. Медуза вырезала из него грубое подобие богини, которой поклонялась всю жизнь. И она продолжала поклоняться богине, хоть было сложно доверять ее суждениям.

Погладив гладкую поверхность, она убедилась, что алтарь был чист, и начала.

Медуза сцепила ладони перед грудью, опустилась. Она свернула хвост и села на то, что раньше было ее пятками. Кончик хвоста шуршал во тьме, как гремучая змея.

— Афина, услышь меня.

Когда-то эти слова звали внимание богини, но теперь Медуза была почти уверена, что она не слушала. Казалось, никто не знал о существовании Горгон, даже боги.

Медуза взяла маленькую флягу, которую она взяла у Эвриалы, налила осторожно глоток на камни.

— Я зову тебя, Афина, ясноглазая дочь Зевса. Ты вышла из его головы, уже сияя броней. Ты была воином с первого вдоха, родилась с умениями древнего военачальника. Я прощу дать мне немного той силы, храбрости, чтобы спать без снов о том, кто навредил мне.

Если бы богиня дала это ей… Медуза могла бы тогда с уверенностью ступать в новую жизнь. Она устремилась бы в будущее, которое ей подарила богиня.

Глубоко вдохнув, она опустила вино на землю. Она взяла последний стебелек ячменя, украденный из их небольших запасов еды. Многое было мясом, но ячмень был редким подарком торговца, забытым, когда он ушел после ночлега возле их пещер.

Она опустила стебелек на алтарь, подношение было жалким. Афина точно не заметит ее мольбы.

Но она продолжала:

— Афина, богиня мудрости, дочь бушующего Зевса и Метиды, ты помогаешь смелым и умным, тем, кто играют с Судьбами. Я играю с ними одним своим существованием, и я прошу тебя… умоляю. Дай мне силы преодолеть воспоминания, быть сильной.

Медуза не знала, как долго сидела на холодном камне, прижав ладони к сердцу. Часть нее думала, что Афина сжалится и даст ей силы. Медуза всю жизнь поклонялась ей, но сила не наполнила ее грудь. Она не была героем, который мог одолеть прошлое.

Она продолжала ощущать себя хрупкой женщиной, которая становилась листиком на ветру, когда думала о том, что с ней произошло.

Ей даровали силу уничтожить того, кто подойдет близко, взглядом! Уже десять статуй было в их пещере, и они украсили ими главный зал, но Медуза не ощущала себя сильнее, чем в те мгновения, когда Посейдон опрокинул ее на пол.

— Медуза? — прошептала Эвриала. Тихо и задумчиво. — Можно помешать?

Она не могла прогнать сестру. Если Эвриала хотела, она говорила. Как бы Медуза ни пыталась ее остановить.

Вздохнув, она повернулась и поманила сестру в пещеру.

— Я еще поклоняюсь ей, — ответила она. — Знаю, вы со Сфено так не делаете, но я считаю, что она заслуживает уважения. Я поклоняюсь ей, как могу.

— О, Медуза, — Эвриала подползла и опустилась рядом с ней. — Мне не важно, кому ты поклоняешься, даже если это Афина. Ты это знаешь.

— Сфено важно, — старшая из них разбила бы алтарь, если бы увидела, что Медуза построила его в их доме. — Она превратила бы алтарь в пыль.

— Думаю, ты права, — Эвриала рассмеялась. — Но я — не она, как и ты. Расскажешь мне, для чего ты делаешь подношения? Я думала, ты уже не просишь ничего у олимпийцев.

Она тоже так думала. Но это ощущалось важно. Она не могла сделать это сама, без вмешательства богини. Без той, кто поможет ей, пока она плыла и почти тонула, отчаянно желала, чтобы ее увидели.

Но к кому она повернется, когда даже боги не слушали?

Эвриала взяла ее за руки. Ее ладони были нежными, крепко сжали руки Медузы.

— Хочешь обсудить это? Или хочешь остаться с воспоминаниями сама?

Конечно, она хотела поговорить. Медуза хотела излить слова из своей души, как рвоту. Она хотела бросить их к ногам Эвриалы, каждую жуткую деталь, чтобы избавиться от воспоминаний. Хоть на пару мгновений.

Но каждый раз, когда она открывала рот, слова застревали в горле. Они не выходили, хоть она хотела выгнать их. Их нужно было озвучить.

Она покачала головой и закрыла рот.

— Прости, ты все еще терпишь это, — сказала Эвриала. — Я понимаю, тебе нужно многое осознать. Поверь, я знаю. Но я помню по своему времени в тени, что хорошо говорить о радостном в жизни. У тебя есть не только мрачные воспоминания.

— О радостном? — Медуза почти не помнила, какими были хорошие воспоминания. Она так застряла в трясине ужасных воспоминаний, что мысли о чем-то хорошем были как предсказание будущего.

— Да, радостное. Я знаю, в твоей жизни были люди, которые делали тебя счастливой. Ты испытывала чудесное, пока не пришла в храм. Ты была полной света, когда я тебя встретила, Медуза, — Эвриала сжала ее ладонь. — Я хочу услышать о тех воспоминаниях. Я хочу знать все о том, кем ты была, пока не стала жрицей.

Было сложно думать о том времени. Может, потому что это напоминало о том, что у нее было. Воспоминания о крохотной деревушке только усиливали боль в сердце. Она хотела то, чего не могла получить.

Ее мутило, змеи на голове шипели, словно хотели плюнуть ядом в Эвриалу за такой вопрос. Но она хотела попытаться, ведь подруга могла быть права. Может, спустя все это время она могла говорить о тех, по кому скучала.

— Мои родители — ткачи, — начала она. — А брат хотел жениться на юной аристократке, которая была недосягаема для него, и это было смешно.

— Да? — Эвриала улыбнулась. — Она была красивой?

— О, милее солнца.

— Как ты.

Нет, она была не такой. Когда-то Медуза была красивой, но не ощущала себя такой никогда. Она просто хотела жить без людей, говорящих, каким красивым был цвет ее волос. Что ее глаза были как небо. И без мужчин, пытающихся ходить за ней, считая, что если они будут громкими, они привлекут ее внимание сильнее других.

Она поежилась от воспоминания и убрала руки от Эвриалы. Медуза обвила себя руками и пыталась подавить воспоминания. Отогнать, ведь теперь она думала, как те мужчины поступили бы так же, как Посейдон.

Эвриала поняла, куда ушли ее мысли.

— Ты говорила о мужчине раньше, — сказала она. — Алексиос? Так его звали?

— Он был моим другом детства, — ответила она, голос был низким от тоски. — Если бы я не ушла в храм, я вышла бы за него.

— Да? Ты? Замуж? Не думала, что ты хотела такое. Ты всегда была рада роли жрицы, — Эвриала устроилась на камне возле Медузы и махнула ей продолжать. — Расскажи о нем. Признаюсь, мне интересно, что ты расскажешь о мужчине, успокаивающем твое блуждающее сердце.

— Но он не успокоил его. Я ушла и стала жрицей.

— И?

— И ничего. Больше я его не видела, — и жалела об этом.

Когда она открыла рот дальше, она рассказала все, что помнила об Алексиосе. Что он был добрым, хоть был огромным. Что он всегда находил время для встречи с ней. Что его размер обычно отпугивал людей, и так они подружились. Он был размером с мужчину, когда остальные дети были маленькими или нескладными. Медуза никогда не боялась его. И он был за это ее лучшим другом.

Слова закончились. Медуза придвинулась ближе к Эвриале и прислонилась спиной к камню, на котором лежала ее сестра.

Она глубоко вдохнула и добавила:

— Когда Посейдон… Я видела Алексиоса, словно он был со мной. Помогал пережить тот ужас, который навсегда оставит на мне след.

Эвриала коснулась плеча Медузы.

— Похоже, он дал тебе силы, когда боги бросили тебя.

— Думаю, да.

Хвост ее сестры обвил ее плечи.

— Тогда, может, тебе нужно искать силы из воспоминания о мужчине, которого ты любишь, а не у богов.

— Я люблю его, — прошептала она. Она впервые сказала эти слова, и Медуза не понимала, что они порвут ее душу. — Я хотела бы сказать ему это, когда еще был шанс.

— Время лечит такие раны, — ответила Эвриала. — И ты не знаешь, Медуза. Может, ты его еще увидишь, сможешь изменить произошедшее. Сможешь залечить рану на своей душе сама.

Но что она скажет, если увидит Алексиоса снова? «Я теперь монстр, но я хотела, чтобы ты знал, что я все еще тебя люблю?».

Нет, это время прошло.

И осознание обжигало больше других ее воспоминаний.

ГЛАВА 22

Они ехали всю ночь, Алексиос так долго еще не ездил. Лошади были в пене, но Персей гнал их дальше. Он хотел добраться до моря до того, как последний корабль уплывет посреди ночи. Алексиос уже видел безумие в его глазах.

— Персей! — позвал он. — Нужно остановиться на ночлег. Лошади не могут больше!

— Могут! — ответил Персей. Ветер подхватил его голос, унес его к краю утеса рядом с ними. — Мы не можем пропустить корабль, Алексиос! Даже если это последнее, что я сделаю!

Алексиос не переживал за них. Не они бежали по песку к гавани.

Они должны были двигаться по дороге. По песку лошадям было сложно бежать просто так, а часами? Они вот-вот упадут, и лошади будут потеряны.

Но будущий герой не слушал Алексиоса. Он редко слушал.

Когда они добрались до гавани, лошади были мертвыми на ногах. Алексиос слез с коня, увидел, как крупная лошадь рухнула на бок. Он знал в душе, что животное не встанет.

Гнев кипел в его крови. Он хотел вбить глупца в землю, чтобы тот раскрыл глаза, но Алексиос не мог. Сын Зевса первым пустит кровь, если начнется драка.

Он мог лишь попытаться урезонить парня, который не хотел рассуждать разумно.

— Персей, — прорычал он. — Лошади.

— Пусть отдыхают, — Персей уже бежал к причалам.

— Они не могут отдыхать, — ответил Алексиос. Его голос падал с воздуха на землю, как пена, льющаяся из ртов лошадей. — Они мертвы, Персей.

Парень не слышал. Он уже был далеко, и Алексиосу нужно было кричать, чтобы долетело хоть слово, и даже тогда Персей вряд ли послушал бы.

Если они продолжат так, не доберутся до Олимпа. Они даже на корабль не сядут, кто-то из них рухнет, и сердце откажет, как у Диктиса.

Он посмотрел на звезды, откуда на него мог смотреть старик.

— Ты бросил меня с проблемным ребенком, — буркнул Алексиос. — И в такие моменты я понимаю, что сам еще ребенок.

Звезды мигали над ним. Казалось, Диктис смеялся над его жалобой. Алексиос не ругал старика. Он годами пытался совладать с диким духом Персея и не преуспел. Теперь Алексиосу нужно было угомонить ребенка, который видел конец, но не путь туда.

Вздохнув, он пошел к причалам, где стоял Персей. Тут не было корабля, так что, хоть они забрали жизни двух красивых лошадей, они все еще не попали сюда вовремя. Он не был удивлен.

— Персей, — начал он. — Будут другие корабли, друг. Я знаю тут хозяина таверны. Мы доставляли рыбу его отцу, так что я могу договорить о комнате на ночь. Пару часов не погубят жизнь твоей матери. Может…

— Тихо, — перебил Персей. — Ты ее не видишь, Алексиос?

Ее? Алексиос видел только свет луны на океане перед ними. От воды его мутило, так было всегда.

Он помогал семье рыбачить почти год, но все еще не мог смотреть на океан, не ощущая тошноту. Алексиос не знал, почему, что что-то в нем всегда беспокоило его. Не движение волн, просто ощущение, что он должен ненавидеть воду.

— Нет, — ответил он. — Никого не вижу.

Глаза Персея широко открылись от шока, он смотрел вверх.

— Тут Афина, — прошептал он. — Она здесь, друг мой. И она сказала, что готова помочь нам попасть туда, куда нам нужно. Она хочет помочь мне стать героем.

Зачем Афине помогать парню? Персеем должны были интересоваться боги, которые сами были героями. Арес или Аполлон могли заняться парнем, который был такого мнения о себе.

Но Афина? Она была богиней мудрости, а юноша мудрым не был. Она должна была видеть за тонким слоем храбрости и понимать, что он только опозорит ее доброе имя.

— Афина говорит с тобой? — спросил он, словно уточнение могло вызвать другого бога или богиню. — Что она говорит?

— Найти Горгон можно, только поговорив с Грайями. Они сестры, и это первый шаг нашего путешествия, — он сделал паузу, глаза остекленели. — Она сказала, что я найду невесту, которая сделает меня королем. Она выстоит проверку смертностью и временем, и она красивее всех живых женщин.

С каких пор Афину интересовали браки? Это не вязалось, как бы он ни пытался понять намерения богини.

— И?

— Корабль, который мы ищем, уплывет завтра утром с первым светом. На нем будет сова, и нас встретят с радостью, — Персей посмотрел на Алексиоса с безумной улыбкой. — Видишь, друг? Не нужно переживать. Мы на божественном задании.

Почему это все ухудшало? Алексиос не хотел быть на божественном задании. Он хотел вернуть Данаю и тихо жить, быть и дальше меланхоличным сыном кузнеца, чью жизнь украли у него. Этого он хотел. А не гнаться за юношей, мечтающим внести свое имя в историю.

— Думаю, нужно поискать комнату для ночлега, — буркнул он. — Помогает Афина или нет, но нужно отдохнуть, если мы хотим найти корабль утром.

— Думаю, ты прав, — ответил Персей.

Они ушли от конца причала, но Персей вскоре снова заговорил.

В этот раз его голос гудел радостью и бодростью.

— Как сын Зевса, я ожидал, что бог поможет нам в задании, достойном героя. Но я не думал, что это будет сама Афина. Как думаешь, почему она решила помочь мне?

— Нам, — ответил он.

— Хм? — Персей нахмурился, а потом его лицо прояснилось, он понял, что сказал Алексиос. — Ах, ты прав. Прости, Алексиос. Просто ты всегда тут, такой верный. Я забыл, что она помогает и тебе. Может, тебя тоже запомнят как героя, друг!

Последнее прозвучало так беспечно, что Алексиос был уверен, что Персей постарается, чтобы имя Алексиоса никто не запомнил.

Алексиоса это устраивало. Он не хотел быть героем. Он не хотел войти в историю.

Он был тут, потому что был в долгу перед родителями Персея и немного перед парнем. Но чем дольше они были вместе, тем больше Алексиосу казалось, что он уже десять раз отплатил Персею.

Наконец, он ответил:

— Думаю, боги любят лезть в происходящее. Если она предложила помочь, может, она верит, что ты преуспеешь в этом.

— Ясное дело. Боги теперь на нашей стороне, — Персей закинул руку на его плечи. — Давай поспим? А потом отправимся на корабле Афины в закат, где встретимся с Грайями.

Персей явно не помнил истории о жутких существах. Это были три сестры, которые видели сквозь вуали времени, но только одним глазом на троих. Они родились старухами, и им нравилось мучить смертных мужчин и женщин, которые приходили к ним, надеясь узнать что-то полезное насчет своего будущего.

Но пора было дать парню насладиться собой. Алексиос промолчал. Он не спорил и утром, когда они вернулись в гавань, и он увидел золотой сияющий корабль с золотой совой на носу, раскрывшей крылья.

Все вокруг глядели на корабль, потрясенно указывали на него. Это явно был корабль Афины.

Персей поднялся по трапу, не оглядываясь. Он выпятил грудь, словно корабль принадлежал ему, словно он уже был героем, которому поклонялись люди. Толпа уже шепталась о новом герое.

— Как его зовут? — спросил кто-то.

— Вроде друг звал его Персеем.

— Персей, — имя повторялось в толпе, и казалось, что боги на Олимпе слышали слово.

Персей уже стал героем в глазах смертных. Теперь нужно было только впечатлить богов.

Алексиос старался не потакать юноше, пока корабль отплывал от гавани. На борту были только они, корабль плыл сам. Без капитана. Без экипажа.

Холод пробежал между лопаток Алексиоса. Это было магией, и ему было не по себе сильнее, чем он ожидал. Богиня не шутила. Если она помогала Персею, она делала это с размахом.

Персей прислонялся к перилам борта, смотрел на море с широкой улыбкой. Это была его стихия. Он был счастлив в пути, а Алексиос уже хотел домой.

Он подошел к другу у борта и прислонился к золотистому дереву.

— Как ты?

— Лучше, чем когда-либо, друг мой. Мы, наконец, движемся к становлению героями, какими родились. Кто не был бы счастлив?

Алексиос.

Алексиос не был счастлив.

Но он не должен был портить веселье парня, потому что не хотел быть на волшебном корабле, плывущем к острову, где их ждали чудовищные женщины. И Алексиос не верил, что Грайи не знали об их задании. Те женщины ждали следующую добычу, и они окажутся добычей.

Но сейчас у них были мгновения покоя, пока они еще владели собой. Он мог хотя бы поговорить с парнем.

— Твой отец гордился бы тобой, — сказал он. Алексиос смотрел, как солнце сверкало на волнах океана.

Диктис был бы рад, что его мальчик делал то, что хотел. Старик хотел только этого. Чтобы его сын получил жизнь, какую хотел.

— Да, — ответил Персей. — Отец будет мною гордиться, особенно, когда я принесу ему голову Горгоны. Король богов примет меня с распростертыми объятиями. Может, он даже позволит мне быть полнокровным сыном.

Слова пугали, язык Алексиоса прилип к нёбу, а потом он пролепетал:

— Я говорил о твоем настоящем отце, Диктисе.

— О, — счастье на миг пропало с лица Персея, а потом он рассмеялся. — Ах, ладно! Просто совершить такую ошибку, когда у тебя два отца. Они будут мною гордиться. Увидишь!

Ему снова было не по себе. Парень уже забывал, откуда он был.

Во что Алексиос ввязался?

ГЛАВА 23

Медузу мутило. Хоть она привыкла, что по утрам ей было плохо, в этот раз было хуже, чем до этого. Уходили все силы, чтобы ее не стошнило на камни. Она не знала, почему.

Она спросила у сестер, испортилось ли мясо в пещере. Сфено и Эвриала рассмеялись и сказали, что они теперь были монстрами. Испорченное мясо не влияло на них, как не влияло на богов.

Медуза как-то думала, что отличалась от них.

Прижав ладонь к животу, пока желудок сжимался, она побрела к сестрам. Может, они знали лекарство, которое спасет ее от тошноты, которая не прекращалась.

Она не хотела портить их веселое настроение, особенно, когда они старались расслабить Медузу. Они каждый день заставляли ее говорить о хорошем, что она оставила. И это счастье растекалось по ее душе все больше, пока она говорила с ними.

Теперь эти воспоминания были горько-сладкими. Медуза знала, что не вернется в деревушку, где выросла. Она не увидит больше семью, и они уже могли думать, что она умерла.

Как они скорбели по ней? Как скоро продолжили жить своими жизнями?

Вздохнув, она прислонилась к камню и огляделась. Каждый раз, когда она думала о семье, тревога внутри нее усиливалась. Может, потому ее мутило.

Она думала о том, что было далеким для нее, от этого ей было плохо. Да, она сама себе делала хуже.

Но она надеялась, что Сфено и Эвриала приготовят что-то этой ночью, и ее не стошнит. Иначе это будет проблемой.

Прижав ладонь ко рту, она миновала оставшуюся часть туннеля и попала в пещеру, где они работали.

Все больше смертных приходили к ним, как и хотела Сфено. Они гнались за ее сестрами по пещерам, ведомые криками Эвриалы или преследованием Сфено. И в последнюю минуту Медуза появлялась и проверяла пределы своей новой силы.

Пока что было не важно, кто смотрел на нее. Ее сестры были защищены от магии, которая превращала мужчин в камень. Но остальные?

Они поддавались силе ее взгляда.

Она миновала мужчину, который умер на коленях. Он сжал ладони у сердца, словно в мольбе, чтобы она остановила магию, превратившую его в красивый белый мрамор. Медуза хотела, чтобы она могла замедлить процесс или обратить его. Но мужчина все равно стал камнем.

Ей не нравилось смотреть на них. Они были людьми с семьями и друзьями, которые скучали по ним, как ее семья по ней. И Медуза подвергала их ситуации, когда их семьи даже не узнают правду, не поймут, где они были. Это была ее вина.

Хотя, если она была честной с собой, это было виной Посейдона.

Она не могла наказать его за создание проблемы, навредившей многим.

Сфено стояла рядом со статуей, скрестив руки на груди, склонив голову на бок. Она задумалась и не заметила появление Медузы.

Медуза выждала пару мгновений и сказала:

— Почему ты смотришь на него так, будто он оживет?

— Я думала, могут ли они ожить, — Сфено постучала бронзовой ладонью по лицу мужчины. — Они еще там? Они заперты в камне, смотрят, как проходят дни, и гадают, когда будет снято проклятие?

Боги, какой ужасный вопрос. Медуза не думала об этом так, но они могли быть там.

Она склонилась к мужчине и прижалась ухом к его груди. В камне не билось сердце. Не было ни малейшего звука.

Она выпрямилась и покачала головой.

— Вряд ли. Думаю, они умерли, и даже когда я умру, они останутся как напоминание о монстре, который когда-то жил под Олимпом.

Сфено рассмеялась.

— Умрешь? Медуза, ты одна из существ мира. Ты никогда не умрешь.

Но ей казалось, что она могла. Медуза порезалась об камень пару дней назад, у нее шла кровь. Но ее сестры редко ранились в этом облике. И если что-то могло прорезать плотные слои кожи, кровь не текла дольше пары секунд.

Медуза прислонилась к каменному мужчине и пожала плечами.

— Я все равно не думаю, что они там живы. Скорее всего, их души уже блуждают по Загробному миру, хотя у них нет монет, чтобы перейти.

— Хорошо. Их души не должны искать счастья, раз им хватило глупости напасть на трех невооруженных женщин, — Сфено прижала когти к своему сердцу. — Бедные женщины, которые никогда никому не вредили.

Медуза фыркнула и постучала пальцем по каменному мужчине.

— Да, никому не вредили. Как же они приняли нас за ужасных монстров?

— Мы просто женщины со змеями в волосах и хвостами змей. Мы выглядим как милые женщины, которые хотели прогуляться на рынок. И все, — Сфено усмехнулась, и они обе рассмеялись.

Медузу снова мутило, и в этот раз она не смогла сдержаться. Кашляя, она склонилась рядом с каменным мужчиной, и ее стошнило завтраком на пол.

Ей полегчало, но жуткая тошнота тут же вернулась. Сколько ей нужно было выплеснуть, чтобы тело решило, что можно и оставлять еду внутри?

Вытерев рот рукой, она прислонилась к руке каменного мужчины, хрипло вдохнула.

— Уверена, что я бессмертная? Я думала, такие, как мы, не отравляются едой.

Сфено не ответила. Молчание тревожило Медузу. Хмурясь, она поймала взволнованный взгляд Сфено. Если с ней было что-то не так, она хотела знать. Она не могла ничего поделать с этим проклятием. Может, она становилась камнем, как мужчины, которых она наказала.

— Что? — спросила Медуза. — Что такое, Сфено?

— Я просто… подумала… — ее сестра покачала головой. — Наверное, я схожу с ума.

Третий голос перебил их, Эвриала присоединилась к ним. Она подползла ближе и устроила тяжелое тело на выступе неподалеку.

— Сфено? Твое сердце бьется быстро, сестра. Что такое?

Сфено указала на Медузу.

— Ты… слышишь что-то в ней?

От этих слов кожа Медузы похолодела. Она поежилась от пота, выступившего на коже. Даже змеи на ее голове прижались, им было не по себе от мысли о том, на что намекала Сфено.

Эвриала спрыгнула с выступа и подползла к Медузе. Так близко, что прижалась ухом к животу Медузы и прислушалась.

Она уже знала, что подозревали две Горгоны, еще до того, как они посмотрели на нее. Медуза могла сложить информацию. Ее тошнило по утрам, днем становилось лучше. У нее резко менялось настроение, и она не справлялась с ситуациями, с которыми справлялась раньше. Даже от мысли об убийстве этих мужчин выступали слезы, хотя они охотились на Горгон и хотели навредить ей и ее сестрам.

Но все это не происходило одновременно, и она даже не подумала, что худший исход мог быть правдой.

Но глаза Эвриалы, когда она отодвинулась, были доказательством для Медузы. Правда была в ужасе Эвриалы, в ужасе Сфено.

Они знали, что нужно было сказать. Правду нужно было озвучить, выгнать из их душ, а потом с ней нужно было разобраться.

Если они не могли это сказать, то она вобьет последний гвоздь в гроб своей души.

— Я беременна, да?

Ответом было молчание.

Медуза коснулась ладонями живота, прижимала их к пока еще плоской поверхности.

— Я смогу выносить так ребенка? Я не создана рожать детей. Не так.

Сфено подползла ближе, толкая себя хвостом среди камней. Чешуя срывалась с ее боков, мерцала на камнях.

— Не знаю. Я не знаю, как ответить, Медуза. Ты не должна была нести это бремя.

Она не знала, было ли это бременем. Медуза не думала, что у нее будут дети. Она отдала все, согласившись быть жрицей Афины. И в таком облике? Как такое было возможным?

Ребенок все усложнял.

Ребенок от бога? Это было еще хуже.

Она не знала, как растить малыша, и она не хотела давать жизнь тому, что было создано таким ужасным образом. А если тьма и боль зачатия сделают ребенка похожим на того, кто его зачал?

Прижав сильнее ладонь к животу, она пыталась думать о том, каким будет ребенок. Как он будет выглядеть, если мать — змея, а отец — божество?

Она смотрела на сестер большими от паники глазами.

— Я не могу растить ребенка. Я ничего не знаю о детях.

— Вряд ли тебе придется многое делать, — Сфено сжала плечо Медузы. — Две сестры во всем тебе помогут. Но дети богов редко похожи на детей смертных.

Это у нее было. Ребенок бога. Дитя Посейдона.

Она отвернулась от сестер, ее снова стошнило. Желчь из желудка была на вкус как страх и ненависть к мужчине, который сделал это с ней.

Слезы обжигали ее щеки, она зарычала.

— Я убью его. Однажды я оторву ему голову. Я искупаюсь в его крови, и ощущение его ладоней на мне пропадет.

Слова ощущались приятно, но не были правдой. Медуза не могла такое сделать. Посейдон был неприкасаемым богом, и потому Афина превратила ее в монстра.

Афина. Богиня, которая бросила своих.

Дрожа, Медуза выпрямилась и расправила плечи. Она выживет, как переживала многое в жизни. Это не сломает ее, не покончит с женщиной, которой пыталась стать.

Эвриала тяжко и печально вздохнула.

— Мне очень жаль, Медуза. Я думала, хуже быть не может, но я ошибалась.

— Я не буду думать о невинной душе, как о худшем, — прошептала она. — Я не верю, что этот ребенок будет как он. Мы должны дать ребенку шанс, хоть и не хотим.

Ее подбородок дрожал, и она знала, что была на грани срыва. Но она хотела, чтобы этот ребенок не был похож на своего отца, и не из-за воспоминаний или боли в ее сердце.

Просто она не хотела больше быть одинокой.

ГЛАВА 24

Больше месяца в море.

Может, еще дольше.

Алексиос потерял счет после множества прошедших ночей, луна двигалась на небе. Даже созвездия теперь выглядели иначе. Он даже не мог найти полярную звезду. Она всегда вела его, где бы он ни находился.

Этот волшебный корабль унес их далеко от его родины. Далеко от материка, где он вырос, в простор океана, и он помнил, почему он ненавидел море.

Волны бушевали, постоянно двигались. Конца движениям не было. Жуткие киты плыли мимо них, выпускали воду в воздух.

И он не мог убрать соль с кожи. Она высыхала, трескалась вокруг губ и глаз. Все постоянно чесалось, и он хотел пресную воду. Немного появлялось на дне корабля, но вода всегда становилась затхлой до того, как появлялась следующая бочка.

Он устал. И он хотел ступить на сушу.

Но это не произойдет, пока они не доберутся до места, куда их отправила Афина. А эти Грайи жили далеко от человечества. Он боялся, что они больше не увидят сушу.

Он ненавидел это. Ненавидел каждую минуту. А что было хуже?

Персей был счастливее, чем когда-либо.

Парень просыпался с восходом солнца на горизонте каждое утро. Он говорил с Афиной, хотя Алексиос не был уверен, была ли там богиня. Алексиос ни разу ее не видел, и он не знал, выдумывал ли это Персей.

Но Персей просыпался, тренировался на палубе, чтобы тело выглядело как мужское, а не юношеское. Часы отжиманий, прыжков по палубе, поднятия тяжелых бочек.

Для Алексиоса в этом не было смысла, и он занимал себя работой на корабле. Он убирал. Он сматывал канаты, и мания, которая вела их корабль по морю, явно ценила, что ей не нужно было делать все.

И пока Персей становился крупнее от тяжестей, которые он поднимал каждый день, Алексиос худел. Его мышцы уже не выпирали, как раньше, а становились крепче от недель в море. Он работал, и его тело становилось подтянутым, как у моряка.

А потом они увидели остров.

Алексиос помнил истории о существах, к которым они плыли. Остров Кисфена был красивым и опасным. Три женщины были дочерями морских богов, они жили на острове, который был чуть выше океана. Тут не было зелени, ничто не могло выжить в таком изолированном месте. Просто голый камень и хижина в центре, дым поднимался в небо. Серый камень дома сливался с камнем острова, так что дом можно было и не заметить.

Алексиос смотрел, как земля приближалась. Корабль добрался до острова и остановился неподалеку от пляжа.

Персей присоединился к нему на носу корабля, вдохнул соленый воздух.

— Мы на месте, друг. Идем?

Он спрыгнул, словно бояться было нечего. Его храбрость смешивалась с глупостью в эти дни. Алексиос не знал, что ему поможет.

Ему нужно было присмотреть за парнем. И он тоже спрыгнул с корабля.

Они приблизились к дому, не пытаясь скрываться. Грайи были по силе равными богам, так что толку от попыток скрыться не было. Алексиос следил за входной дверью. Ждал, пока женщины появятся.

Персей подошел и постучал в дверь три раза.

— Грайи! У меня задание от Афины. Мне нужно с вами поговорить.

Ответа не было.

Персей оглянулся и поймал любопытный взгляд Алексиоса.

— Думаешь, они тут?

Алексиос оглянулся и ответил:

— Думаю, мы их увидим, если они тут. Может, они внутри.

Он остался бы в стенах дома. За безопасностью стен было только бушующее море. Почему три сильные женщины жили тут, он не понимал.

Персей повернулся и постучал снова. В этот раз стук был сильнее.

— Мне нужно с вами поговорить!

Может, они опоздали. Грайи куда-то уходили в определенное время года? Может, они навещали семью или… монстров, когда их не было дома.

— У тебя сладкие мысли, — прошептал голос ему на ухо. — Многие, которые сюда приходят, видят монстров, а не глубже. Но ты считаешь нас людьми, да, Алексиос?

Он застыл, мышцы онемели. Сглотнув, он смотрел на Персея, который тоже перестал двигаться.

— Вы одна из Грай?

— Да, милый мальчик. Можешь звать меня Дейно.

Ужасная.

Он снова сглотнул.

— А где ваши сестры?

— Энио в доме, — ответила она, голос был шелковым и тихим.

Энио была воином. Может, она сторожила их дом.

— А последняя? — прошептал он.

— Памфредо со мной, — ответила Дейно. — Но она не может тебя сейчас видеть, так что тебе придется развернуться, чтобы встретить ее. Вежливо здороваться, когда пытаешься ворваться в чей-то дом.

Алексиос не хотел признавать, что он дрожал, но он был уверен, что они с Персеем вот-вот умрут.

Юный герой повернулся, его лицо стало белым, как снег. Кто бы ни стоял за Алексиосом, это было нечто ужасное, раз даже герой нервничал.

Глубоко вдохнув, он взял себя в руки и развернулся.

Грайи были монстрами, он это знал. Но две женщины за ним были скорее трагичными, чем страшными. Это были старые женщины, они едва стояли на ногах. Их серая кожа была в пятнах от морского воздуха, тонкой, как бумага. У них не было глаз, вместо них были только зияющие дыры.

Волосы Дейно были более редкими, чем у сестры, и только это их различало. А еще в древних пальцах Дейно был глаз.

Алексиоса мутило. Глаз был недавно вырванным. В мифе сестры никогда не держали глаз в глазнице. Но жижа на пальцах Дейно заставляла его сомневаться в правде мифа.

— О, — Дейно улыбнулась. — Что-то не так, мой мальчик?

К счастью, Алексиос не был обязан ответить. Персей толкнул его в сторону с силой.

— У меня задание от Афины, — сказал он. — Вы скажете, как найти Горгону, и как ее победить.

— Да? — Дейно подвинула руку, посмотрела на сестру, потом на героя. — Ты утверждаешь, что мы должны тебе помочь?

— Да. Афина приказала это.

Памфредо рассмеялась, и звук был как ногти по стеклу.

— Олимпийцы не указывают нам. Те, кто видят будущее, свободны от хватки Зевса и его детей.

Дверь открылась за ними, и Алексиос повернулся. Еще одна старуха была на пороге каменной хижины. Она выглядела хуже двух других, хоть он не знал, почему. Может, из-за лохмотьев или ненависти, исказившей ее лицо.

— Что вы делаете на моей земле? — прорычала Энио.

— Мы пришли искать помощи! — потрясенно ответил Персей. Но его тон не подходил для того, чтобы уговорить женщин помочь им.

Алексиос попытался бы заигрывать с ними. Они выглядели как древние, но он не считал их такими старыми. По крайней мере, в рамках богов. И они были женщинами. И два красивых юноши на пороге могли их уговорить таким образом.

Дейно повернула глаз, чтобы посмотреть на него, и улыбнулась.

— У этого милые мысли, сестры. Вы слушали?

— Да, — ответил Энио. Она агрессивно шагнула от двери. — И его друг должен так думать. Но он думает не об этом.

— Дай посмотреть, — сказала Памфредо. Она забрала глаз у Дейно и подняла его потрепанной рукой. — О, он красивый.

— На какого ты смотришь? — спросила Дейно.

— На того, что перед Энио.

— Нет, не этот. У него плохие мысли, — Дейно потянулась к ладони сестры, подвинула ее к Алексиосу. — Посмотри на этого. Он красивый и с хорошими мыслями. Стоит позвать его внутрь.

Все выходило из-под контроля. Алексиос сглотнул, испугался того, что древние женщины с ним сделают. У него не хватало опыта, чтобы с ними справиться. Они съедят его заживо, и что тогда?

Энио засмеялась. Гулкий звук удивлял, ведь старушка выглядела так, будто едва могла выйти наружу.

— Он боится того, что мы с ним сделаем, сестры! О, мы съедим тебя заживо. Бросьте мне глаз, хочу его увидеть.

Глаз пролетел по воздуху и попал в руки старухи. Алексиос ощущал себя как мышь, застрявшая под камнем, и коты собирались его съесть.

— Мы тебя съедим, милый, — Энио облизнулась. — Но обещаю, тебе все понравится, если ты немного откроешь разум.

Дейно засмеялась и махнула рукой.

— Дай сюда! Хочу увидеть его лицо.

Они могли дразнить Алексиоса вечно. Но глаз полетел к Дейно, и Персей схватил его в воздухе. Все три женщины издали звук, как три вороны, а потом зловеще утихли.

Глаз шевелился в руке Персея, словно хотел улететь к хозяйкам.

Алексиос ощутил ледяную дрожь отвращения. Он хотел уйти. Ему надоели эти существа, остров и… все.

Дейно зашипела на него.

— Как быстро портятся хорошие люди. Ты не многим лучше, чем парень, которому якобы служишь.

— Мальчик? — Персей подбрасывал глаз. — Странно говорить такое, учитывая, что я держу в руках. Вряд ли вы хотите это потерять.

— Глаз не твой, — прошипела Энио. — Ты не уважаешь богов.

— Я сильно уважаю богов, — Персей поднял глаз и посмотрел в него. — Но вы — не богини, которым я поклоняюсь, и я не собираюсь возвращать его, пока вы не дадите мне нужную информацию. Где Горгона? Как мне найти ее? И подробнее. Или я сожму глаз в кулаке, и вы больше ничего не увидите.

Дейно зашипела.

— Делай, герой. Мы не будем помогать такому, как ты.

Энио рассмеялась.

— Он этого не сделает, сестра. Он — лишь мальчишка, раз угрожает так трем богиням. Одни слова, он не кусается.

«Прошу, не злите его, — подумал Алексиос. Если они читали его мысли, могли его услышать. — Он не понимает, что может делать своими словами или действиями. Он навредит вам, если сможет».

Памфредо шагнула к Персею и подняла ладонь.

— Отдай глаз, мальчишка, и я расскажу все, что ты хочешь знать.

Все утихли. Ее сестры смотрели, не видя, словно она потеряла разум. Персей холодно смотрел на нее, ожидая, что информацию дадут ему, потому что он думал, что заслуживал этого.

Но Алексиос знал, что должен был вмешаться. Пора было перестать вести себя как добрый человек в этой истории.

Он так и сделал.

Он шагнул к Памфредо, прижал ладонь под ее рукой и осторожно направил ее к дому.

— Древняя, вас нужно уважать, а не угрожать вам. Дайте нам информацию, и я обещаю, он отдаст глаз.

— Существо, которое ты ищешь, живет под горой Олимп. Пещеры почти невозможно найти. Те, кто находил их до этого, случайно набредали на вход. Но ты найдешь, потому что тебе суждено найти это существо, — она похлопала его по руке и прошептала под нос. — Особенно ты, Алексиос из Афин. Ты найдешь, что искал, в тех пещерах, как и то, чего боялся.

Хмурясь, он отпустил старушку и спросил:

— Как?

— Обойди гору Олимп три раза. На третий раз посмотри на солнце, дай ему ослепить тебя. Потом поверни к скалам, и ты увидишь темное пятно. Это вход в пещеру Горгоны. Но будь осторожен, — она посмотрела на Персея, не видя его. — Горгона, которую ты ищешь, может превращать взглядом в камень. Еще никто ее не побеждал.

— Тогда я буду первым, — Персей посмотрел на глаз в своей руке, а потом на женщин. — Если бы вы помогли мне без боя, я бы вернул это вам.

Алексиос не успел его остановить, Персей повернулся и бросил глаз как можно дальше. Глаз пролетел по воздуху, как стрела, и упал в бушующие волны.

Грайи закричали. Их вопли были такими сильными, что из ушей Алексиоса потекла кровь. Он прижал ладони к голове, чуть не упал на землю.

Но Персей схватил его за руку, они вместе побежали к золотому кораблю, ждущему их.

Они забрались на борт, Алексиос схватил Персея за руку. Он тряхнул парня сильнее, чем осмеливался до этого.

— Зачем ты это сделал? — прорычал он.

— Потому что они не помогли, когда я их просил, — мрачный взгляд Персея был без раскаяния. — А потом сосредоточились на тебе, Алексиос, хотя должны были — на герое этой истории.

Алексиос отпустил руку Персея, отпрянул. Корабль сам поплыл вперед, но кусочек его сердца остался на острове.

ГЛАВА 25

Медуза сидела на камне с видом на море. Прошло около месяца с тех пор, как она поняла, что была беременна, и она не знала, какой был срок. Она знала только, что живот уже было видно, и после прошедшего времени это было проще принять.

Ее сестры предложили помощь в ситуации. Они заявили, что станет так, будто этого и не случилось. Но она этого не хотела.

Частичка нее хотела создать монстра из этого ребенка. Она хотела, чтобы малыш ненавидел своего отца, и чтобы однажды ее герой-ребенок вышел в мир. Медуза не могла убить Посейдона.

Но их сын мог.

И она сидела на камне и потирала живот, зная, что в этой истории было больше, чем она видела. Однажды она будет рада, ведь то, чего она хотела, оживет.

Подставив голову солнцу, она впитывала жар лицом, грела чешуйчатую фигуру. Ее хвост обвивал камень, кончик покачивался на соленом ветру. Было почти приятно так жить. Хоть болезненные воспоминания еще мучили ее порой, чаще всего она видела будущее, полное света, за этой тьмой.

Ветерок замедлился и пропал.

Хмурясь от странности, она склонила голову и открыла глаза. В воздухе перед ней парил мужчина на крыльях на спине, казалось, огромные очки скрывали его глаза. Он глядел на нее, а потом медленно улыбнулся.

— Что ты такое?

Она оглянулась и посмотрела на мужчину.

— Могу спросить то же самое у мужчины, парящего в воздухе.

Как он мог смотреть на нее и не становиться камнем?

Он парил на странных крыльях, хлопающих за ним, и она поняла, что это были не крылья. Они были из ткани и деревянного каркаса. Она не знала, как они выдерживали его вес. Но она и не знала, как птицы оставались в воздухе.

Открыв рот, она пялилась на него, а потом спросила:

— Кто ты?

Он потянулся к очкам на глазах.

Но вдруг это не дало ему стать камнем? Может, это позволяло ему смотреть на нее прямо. Если он станет камнем, он рухнет на камни внизу, разобьется на кусочки раньше, чем она успеет предупредить его.

Медуза бросилась вперед с криком:

— Нет!

Он застыл.

— Если снимешь, боюсь, ты станешь камнем от взгляда на меня, — она протянула к нему руку, умоляя глазами. — Оставь их. Думаю, с ними тебе будет безопаснее.

Юноша глядел на нее, опустил руки.

— Любопытно. Ты — женщина-змея, которая превращает людей в камень взглядом?

— Да, — она устроилась удобнее на камне, не понимая, почему она говорила с ним. Рассказывала ему.

Может, из-за ребенка в животе. Он сделал ее мягче, и она хотела видеть добро в людях.

Или разговор со Сфено еще давил на нее. А если мужчины, который она превратила в камень, остались там? Застряли в каменных телах до конца времен?

Мужчина потянул за шнурок у правого плеча и приблизился в воздухе. Он не коснулся ее, не пожал ее руку. Он коснулся ладонью своей головы.

— Меня зовут Дедал. Я изобретатель.

Изобретатель? Такого она еще не слышала.

В Афинах было много алхимиков и ученых. Они всегда были теми, кто спорил со жрицами, говорили, что не магия и боги крутили мир. Законы природы и науки были больше, чем жертвы и священные фигуры, которые могли дать свое одобрение.

Но Медуза показала, что это было не так. Миром управляли боги и монстры.

Она была одна из них.

Склонив голову, она окинула его взглядом, глядя на крылья на его спине с интересом.

— Ты сам это сделал?

— Да, — он гордо выпятил грудь. — Знаю, многие не тратили бы время на крылья, но это первая версия. У меня еще много идей, как сделать их лучше.

— Зачем?

— Зачем? — фыркнул Дедал. — Почему только боги могут летать? Почему я должен смотреть на птиц и желать делать, как они? Потому что, милая госпожа, смертные не должны быть ограничены жизнью на земле. И я дам нам крылья.

Всем, кроме нее. Она обвила себя хвостом.

— Думаю, летящая по небу большая змея напугает людей.

— Пожалуй, да, — он скрестил руки на груди, постучал пальцем по губам. — Ты думала о дыхании под водой?

— Нет, — Медуза указала на море. — Ты можешь винить Посейдона во всем, что тут видишь, включая мое проклятие.

— Тогда тебе не стоит идти в воду, — Дедал снова постучал пальцем по губе. — Можно посидеть с тобой, пока мы попытаемся придумать, какое фантастическое творение ты заслуживаешь?

Не стоило. Сфено решила бы, что смертный пытался найти слабость и убить Медузу. Эвриала согласилась бы со старшей сестрой, хотя она скорее посчитала бы, что происходило что-то еще.

Но Медуза была не такой, как две женщины, выросшие с богами. Она росла со смертными, она доверяла им нынче больше, чем богам.

В его сердце могла быть тьма. Он мог намереваться навредить ей, как многие мужчины, приходящие в пещеры. Но этот Дедал был без меча или оружия. Он учился летать, и его изобретение помогло ему долететь до Олимпа.

Она сомневалась, что в его сердце была тьма. Это был хороший человек, который хотел показать миру, что его разум был сильнее, чем тело.

Медуза похлопала по камню рядом с собой.

— Если осмелишься.

— Осмелюсь, госпожа, — он потянул за шнурки и опустился легонько на камень. Крылья сложились на спине, и он покачнулся.

Он посмотрел на нее с робкой улыбкой и пожал плечами.

Медуза тихо сказала:

— Ты еще не все продумал в них.

— Это первые крылья, и я многое хочу в них изменить, — он сел на камень в паре футов от нее, а потом подпер кулаком голову. — Так ты говоришь, что превращаешь людей в камень. Как?

— Не знаю. Афина прокляла меня, когда увидела мое обесчещенное тело в ее храме. Я была из ее жриц, — Медуза взяла камешек и катала его между пальцев. — Она дала мне это проклятие, чтобы ни один мужчина больше не смотрел на меня.

— Я смотрю.

Она указала на очки на его голове, странное приспособление с темными линзами. Наверное, это помогало ему смотреть на солнце.

— Думаю, это как-то связано с этим.

— Ах, так на тебя нужно смотреть голыми глазами, и тогда проклятие превращает тело в камень. Как необычно, — он склонил голову. — Меняться было больно?

Медуза поняла, что не говорила еще ни с кем об изменении облика. Ее сестры не говорили об этом. Они вели себя так, словно изменить так облик было нормой, и от них такое ожидали. Может, так было для бессмертных дочерей богов.

Но она не думала говорить об этом. Как больно было, и как ее тело словно формировали заново. Как она не узнавала себя, потому что не осталось ничего нетронутого богами.

Она открыла рот, закрыла его, а потом ответила:

— Я не знаю, как объяснить. Моя кожа уже не моя, и тело уже не мое.

— Боги любят забирать такое у смертных без разрешения. Прости. У тебя сложный путь, — он полез в карман и вытащил квадратик ткани. Он нежными руками вытер с линз соленые брызги. — Боюсь, у меня нет способа помочь тебе. Думаю, есть граница между наукой и магией. Моих навыков не хватит, чтобы тебе помочь.

Она мягко улыбнулась. Змеи вокруг ее головы двигались, поднимали головы, чтобы посмотреть на странного доброго мужчины.

— Все хорошо. Ты помог мне больше, чем ты знаешь.

— Да? — он вскинул голову. — Как я это сделал?

— Сюда приходят только меня убить, или приходят мои сестры, — она посмотрела на море, гадая, что сделали бы боги, поняв, что под их домом жили монстры. — Ты не попытался убить меня, даже не думал о таком.

— Зачем мне вредить хоть чешуйке на твоей голове?

— Ради славы. Ради чести. Есть много поводов убивать, и многие эгоистичные, — многие были ужасными. Она помнила, как, когда была смертной, другие смертные хотели запомниться.

Их вело желание быть не просто людьми. Но это всегда их губило, приводило к ранним смертям.

— Думаю, многие люди ищут такого конца. Но ты просто смертная, которая впала в немилость богов. Я не попытался бы оборвать жизнь той, кто уже настрадалась, — он подвинул камешек ногой. — Может, я могу остаться до вечера? Я расскажу тебе лучшие сплетни из Афин, если хочешь.

Она не должна была. Сфено и Эвриала найдут его, и что с ней будет?

Но Медуза сказала:

— Я бы хотела этого.

И он остался.

Дедал сидел с ней, пока солнце не опустилось до горизонта. Он рассказывал истории о торговцах, обманывающих друг друга, и женщинах, зло топающих по рынку. Он рассказал о жреце, которого поймали со снятыми штанами не в том месте. И Медуза смеялась впервые за месяцы.

Трещины в ее душе, откуда вытекали темные воспоминания, стали закрываться. Он делал это мягкими словами и добрым сердцем. Не из-за того, что он был заинтересован в ней. Он просто хотел вызвать ее смех.

Она не заслужила такой дар, но проглотила этот дар как голодающая.

Дедал встал и открыл крылья.

— Боюсь, я должен покинуть тебя, Медуза, или придется лететь во тьме.

— Хорошей тебе жизни, Дедал, — прошептала она. — Спасибо за истории.

Он кивнул и взлетел с утеса. Она смотрела, как маленький силуэт крылатого мужчины пропадал в стороне опускающегося за горизонт солнца.

— Можешь выходить, — сказала она.

Эвриала подползла ближе, глядя на мужчину.

— Я не думала, что стоит мешать. Если бы он попытался тебе навредить, я напала бы, но…

— Но он был добрым.

— Да, — ее сестра свернулась рядом с ней, подоткнула кончик хвоста. — Я не ожидала от него такой доброты.

И это было хуже всего. Дедал показал, что в мире еще были хорошие мужчины.

Просто они не знали, как найти монстров.

ГЛАВА 26

Алексиос посмотрел на новое место назначения и покачал головой. Он уже считал это плохой идеей.

Сад Гесперид был недоступен для смертных не просто так. Женщины-нимфы сторожили золотые яблоки Геры.

Геры.

Они должны были прийти сюда, потому что Афина сказала Персею, что так нужно. Алексиос был уверен, что новое задание было опасным. Хуже, чем Грайи.

Но Персея не останавливал страх. Он уже спрыгнул с корабля и брел в воде к саду в центре острова. Было красиво, да. Алексиос еще не видел, чтобы на ветвях было так много плодов, что они пригибались к земле.

Золотые яблоки сияли на солнце, поражали красотой, но от их вида мутило. Гера спустится с неба? Вряд ли Афина стала бы спорить с женой короля ради парня, который хотел быть героем.

Персей вышел из океана и помахал рукой над головой.

— Идем, Алексиос! Оружие против Горгоны должны дать Геспериды. Они нам помогут!

Он сдался. Персей хотя бы всегда был уверен, что им помогут. Даже те, кто не был заинтересован в помощи им.

Персей уже забыл, что он был просто сыном рыбака. Никто не знал о юном герое, который выбросил глаз Грай. Никто даже не знал, что Афина помогала им. Так почему Геспериды должны были помочь им?

Вздохнув, Алексиос пошел за другом, думая, как выйти из этой игры. Он не хотел охотиться на бедного монстра, убивать ее. Он не хотел заниматься этим заданием. Но он должен был вернуть Данаю, да?

Чем дольше он был вдали от хижины рыбака, тем больше думал, что не был им ничего должен. Может, он все это надумал, и Персей не расстроится, если он уйдет. Парень явно думал, что был главным в этом задании. Он мог справиться сам, если Афина помогала ему на каждом шагу.

Три женщины вышли из-за согнутого дерева. Их тела были идеальными, худыми и гибкими, с мягкими бедрами и округлыми грудями. Их одежда была прозрачной, и свет солнца озарял их тела. Их лица были будто вырезаны из мрамора, и их улыбки были приятными.

— Персей, — позвали они, их голоса звучали хором. — Мы тебя ждали. Ты добрался в наши руки целым и невредимым.

Герой оглянулся на Алексиоса и усмехнулся.

— Видишь? Такого приема я ждал. Я говорил, Афина предупредила их о нас, и она убедилась, чтобы нас приняли лучше, чем в прошлый раз.

Алексиос молчал. Еще четыре женщины прошли к ним, все были милее заката.

Ему это не нравилось.

Совсем не нравилось.

Одна из Гесперид прошла к ним и попыталась взять его за руку. Хоть это было грубо, он отдернулся от ее руки и покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я тут ради парня, а не тебя.

Она посмотрела в его глаза, словно видела за ними тайну. Грайи читали его мысли, может, и эти существа могли. Алексиос думал о Медузе, ее красоте. Не волшебной красоте, которая обжигала, когда на нее смотрел, а о доброте, сияющей в ее душе.

Он хотел, чтобы они видели, что он уже был влюблен, и они это не изменят. Он не хотел их прикосновений, потому что хотел, чтобы его касалась единственная женщина, которую он не мог получить.

Может, это делало его безнадежным романтиком. Может, это просто делало его безнадежным.

Но Алексиос не был готов забывать ее. В его жизни еще было время, чтобы завоевать жрицу Афины.

От этой мысли появилось осознание. Потому он был тут. Не из верности к Персею или Данае. Но, если он помогал герою Афины, может, она отдаст жрицу в его руки.

Гесперида, которая пыталась коснуться его, попятилась.

— Это путешествие не для тебя, — прошептала она с большими печальными глазами. — Что ты тут делаешь, герой?

— Я не герой, — ответил он.

— Герои бывают разными, — она взглянула на Персея, закрывшего от наслаждения глаза, остальные Геспериды повисли на нем. — Тот будет героем, который убивает. Ты — герой, который любит и любит хорошо.

Он смотрел, как она уходила от него, и понял, что задумался. Волны жизни разбивались об его плечи, а он не знал, что делать. Как быть.

Он хотел спросить у Медузы, что она думала. Она всегда знала, что сказать, когда он был растерян. Она всегда видела мысли людей и объясняла их лучше, чем он знал.

— Идемте, — позвали их Геспериды. — Боги ждали тебя, Персей. Ты добрался до наших берегов, и теперь у нас есть подарки.

Подарки? Боги?

Алексиос сглотнул. Он не знал, что их ждало в роще деревьев, но ему казалось, что это изменит его жизнь навеки.

Он плелся за будущим героем и красивыми женщинами. А потом замер на краю рощи и смотрел, как разворачивалась история. Роща окружала площадку с белыми цветами и тремя богами, ждущими Персея.

Парень шагнул к ним с огромными глазами. Первой его встретила женщина в золотой броне и со шлемом с желтыми перьями. Она улыбнулась Персею и обняла его.

— Я знала, что ты доберешься, — сказала Афина. — Я горжусь тобой, мальчик мой. И теперь ты стал героем, как и просил в молитвах.

Слова звенели в голове Алексиоса. Парень говорил с богиней войны на самом деле? Он верил, что Персей сошел с ума и говорил с небом. Но Афина все время скрывалась от Алексиоса.

Следующим вперед шагнул красивый юноша с крылатыми сандалиями. У него были очень короткие волосы, и его улыбка была яркой, как солнце.

— Я удивлена, что ты добрался. Тот корабль слушается не всех, так что гордись, что он плыл для тебя.

И последнего было легко узнать. Он был невероятно красивым, с поразительно белой головой и большой белой бородой. Его грудь вздымалась от глубоких вдохов, и его смех звучал как гул грома.

— Сын мой! Ты уже проделал такой путь, а это только начало.

Три бога обняли Персея. Колени Алексиоса ослабели. Он должен был упасть на колени перед богами? Он должен был упереться лбом в землю, чтобы не видеть их сияние?

Но они не замечали его. Им было все равно, что Алексиос смотрел на них. Они сосредоточились на юноше, которого делали героем, чье имя будут знать веками.

Гесперида, которая говорила с ним, отошла от других и встала рядом с ним.

— Меня зовут Гесперия. Я самая старшая из сестер. Родилась первой, чтобы приглядывать за золотыми яблоками Геры.

— Почему ее тут нет?

— Она не знает, что Зевс помогает еще одному своему щенку, — она скрестила руки на груди и оскалилась. — Он не должен приводить сюда своих детей на стороне.

— Рад знакомству, Гесперия, — он кашлянул. — Думаю, можно сказать, что ты не любишь короля богов.

Она фыркнула.

— Не люблю. Он не должен даже помогать Персею. Мне не нравится парень, как и моим сестрам. Но их проще убедить.

— Тогда почему они помогают ему? — Алексиос почти хотел предупредить их о тьме, которую он видел в душе Персея. Парень был готов на все, чтобы стать героем, даже если нужно было совершать не такие героические поступки.

— По той же причине, что и ты помогаешь ему, — прошептала она. — У них нет выбора.

Оставшиеся сестры и боги с богиней дали Персею мешок.

Алексиос нахмурился.

— Что это?

— Мешок для головы Горгоны. Она превращает смертных в камень взглядом, знаешь? — когда он кивнул, она добавила. — Тогда это защитит вас, когда ее голова будет отрублена.

Он не хотел думать о бедной женщине, на которую они нападут.

Но если это вернут мать его друга, если он сможет убедить Медузу вернуться к нему домой после всего этого, он отрубит Горгоне голову вместе с Алексиосом.

Зевс протянул меч и шлем, которые не сочетались друг с другом. Меч блестел, словно в нем был свет солнца. Но шлем переливался тенями, словно был создан из тьмы.

— Что это? — снова спросил он.

— Адамантовый меч, — ответила Гесперия. — Он разрубит плоть любого бессмертного, так что точно убьет Горгону. И шлем Аида, хотя брат Зевса точно не знает, что шлем пропал. Это скроет его от сестер Горгоны, пока он не подберется близко для убийства.

Его мутило. Они даже не собирались атаковать ее как благородные мужчины. Если бы она убила их в бою, он назвал бы жизнь хорошей. Но они подкрадутся к ней, и она уже не сможет отбиваться.

Гермес снял крылатые сандалии и вручил их Персею.

Алексиосу не нужно было спрашивать, что это было. Понятно, что они ожидали, что он полетит в пещеру и быстро уничтожит Горгону.

Он приподнял бровь, когда Афина вручила Персею щит, отполированный так, что он выглядел как зеркало.

— Я должен спросить, — сказал он. — Что это?

— Это личный щит Афины. Взгляд Горгоны работает, только если она смотрит в сердце мужчины, — Гесперия сглотнула. — Щит защитит его, если другое не сможет. Он не может проиграть, ведь с ним боги.

Этого он и боялся.

Алексиос почти хотел, чтобы Персей проиграл. Он не знал, кем была Горгона, и ему было все равно. Но она была бедной женщиной, которую убьют в ее доме. И все из-за того, что король слышал, что она была жуткой, и он хотел ее голову в комнате трофеев.

И все. Просто один мужчина хотел кое-что и решил сделать все, чтобы получить это. Даже отправить парня, который хотел доказать, что он был героем.

Это было неправильно. Все, что они делали, было ужасно неправильным.

Гесперия опустила ладонь на его спину и кивнула на Персея.

— Тебе все еще нужно идти за ним, герой. Боюсь, в истории вы получите не равное обращение.

— Мне плевать на историю. Я лучше пропал бы во времени, когда умру. Я хочу хорошую жизнь и семью, которая будет меня любить. Я только этого и хотел.

Она моргнула большими глазами и кивнула.

— Да, я это вижу. Ты хороший и простой. Таких осталось мало, Алексиос. Я хочу, чтобы у тебя была история лучше, чем та, что пред тобой.

Он тоже этого хотел. Но он изменит будущее, если нужно. Он покажет Афине, что был достойным, даст ей героя, какого она хотела. А потом будет молить на коленях, чтобы Медуза вернулась к нему в их тихий дом.

Или посвятит жизнь тому же храму, чтобы видеть ее улыбку каждый день.

Гесперия похлопала его по спине, а потом указала на Персея.

— Ты нужен ему, — сказала она. — Вы уйдете сейчас с дарами богов. Вскоре вы встретите Горгону. Но я хочу подарить кое-что напоследок.

— Что угодно.

Она склонилась и прошептала:

— Найди Горгону раньше Персея. То, что скрыто в ее пещере, тебе нужно найти самому. Не смотри на нее. Не бери оружие. Найди Горгону, Алексиос. Это твоя судьба.

ГЛАВА 27

Медуза потерла ладонью увеличившийся живот и вздохнула. Она не могла спать. Ребенок постоянно двигался, и порой она боялась, что он был не один в ней. Сколько дети двигались?

Нога ударила ее по ребру. Она не могла так спать, а ожидание делало дискомфорт только сильнее. Ей нужно было двигаться.

Тяжко вздохнув, она выползла из пещеры в туннели. Медуза не знала, что делать ночью, но она хотя бы двигалась. Это помогало.

Она могла не выглядеть беременной со стороны. Ее смертный живот был лишь немного выпячен, вед ребенок был в основном в змеиной части ее тела. Он или она помещался, ведь кости не мешались там.

Медуза боялась того, как они будут доставать из нее ребенка, но они разберутся с этим, когда придет время. А ребенок еще не скоро будет готов выйти в мир.

Нежно гладя живот, она двигалась по туннелям к выступу с видом на главную пещеру. Порой она смотрела на каменных воинов, застывших в страхе. Она не гордилась, но ощущала себя не одинокой в их обществе.

Они глядели на нее с ужасом, но хотя бы выглядели как люди, а не змеи.

Или крысы, с которыми она порой говорила.

— Вот так, — прошептала она, потирая ладонью живот. — Так удобнее?

Ребенок перестал двигаться. Медузе было удобно только стоять или сидеть прямо. Спать было сложно, но она могла отдыхать, закрыв глаза.

Камешки загремели по полу, и звук шагов зазвенел в пещере. Кто пытался войти в ее дом? Почему глупые герои думали, что могли одолеть ее, когда сотня тел уже стояла перед ней?

Вздохнув, она открыла глаза и посмотрела на главную пещеру. Она надеялась, что он поймет, что тут ничего выгодного нет, и уйдет.

Но в ее пещеру вошел не человек. Это был призрак.

Она знала эти широкие плечи, нависающий лоб и волосы, которые он обрезал сам — слишком коротко у висков и слишком длинно на лбу. Она знала лучше всего ладони, которые касались камней.

Алексиос был без факела. Без оружия. Он вошел в ее пещеру, словно знал, что она была тут, и искал ее.

Медуза знала, что это было не так. Их разделяло много лет, и если он был тут, то он охотился на жутких Горгон, о которых все говорили.

Это не остановило быстрое биение ее сердца.

Она отпрянула в тени со слезами на глазах.

— Зачем ты пришел в мой дом, воин?

Он застыл посреди пещеры. Его ладонь опустилась на солдата, умершего со щитом, который он не успел поднять до глаз. Другую ладонь он держал перед собой, словно мог коснуться ее.

— Я не воин, — отозвался он. — Просто кузнец.

Она помнила. Но как ей сказать ему, что это была она? Что Медуза, которой он признавался в любви, стала монстром-змеей?

Сердце болело. Змеи прижались на ее голове так сильно, что вызывали боль. Даже они не хотели, чтобы он видел ее такой.

— Тебе не стоило сюда приходить, — прошептала она. — Это опасное место для таких, как ты.

— Я слышал, — он сделал шаг вперед, вслепую двигался по пещере. — Но меня послали на задание боги с мужчиной, которому я не доверяю. Он хочет тебя убить, и мне сказали отыскать тебя первым.

— Почему?

Боги хотели наказать ее еще сильнее, чем уже сделали?

Афина дала ей этот облик, чтобы уберечь, и теперь на нее охотились. Когда она получит покой и безопасность? Почему это всегда было ее судьбой?

Алексиос сделал еще шаг вперед, ударился коленом об мужчину, стоящего на коленях. Он упал рядом с мужчиной, и это все оказалось слишком настоящим. Это было невыносимо, ведь он выглядел так, словно видел ее, и ее сердце становилось камнем в груди.

Он прижал ладони к сердцу.

— Я ощущаю, что ты женщина, Горгона. Ты — не монстр, каким они тебя зовут, и мы не должны охотиться на тебя. Я с ним, потому что ищу любимую.

— Любимую? — повторила она. Он разобьет ее, если продолжит, но ей нужно было услышать слова.

— Да. Она служит Афине, и я поклялся служить одному из героев Афины. Если я помогу ему, то получу шанс завоевать ее расположение, — он оставался на земле. — Прости, что это происходит ценой твоей жизни, Горгона.

Она облизнула губы и решила вонзить кинжал в свое сердце.

— О, Алексиос. Ты можешь все еще звать меня Медузой.

Он застыл, и это сказало ей все, что ей нужно было знать. Он узнал ее голос, как только она назвала его имя, но он не хотел верить, что это была она. Он не хотел, чтобы женщина, которую он любил, все еще любил, оказалась монстром, которого его послали убить.

Его голос стал хриплым рычанием:

— Монстр, я не знаю, откуда ты узнал это имя. Но не тебе его говорить.

— Мне, ведь это мое имя, — она должна была ожидать, что он не поверит ей.

Медуза подвинулась, прижимая ладонь к животу, где снова пинался ребенок. Она сняла другой рукой браслет, который он сделал для нее годы назад. Она не снимала его, даже когда была жрицей. Она скрывала металл, который был теплым от лет, проведенных на ее коже.

Она бросила его в воздух, и браслет упал со стуком у его ног.

— Я понимаю, что ты не хочешь мне верить, Алексиос. Я тоже не хотела верить, когда это произошло, — ее голос стал сдавленным, и она сглотнула печать и страх. — Я все еще не верю.

Он глядел на браслет, который сделал, склонился и поднял его. Его ладони дрожали, сжимая металл. Жуткий звук сорвался с его губ, его сердце было разбито.

— Медуза? — прошептал он. — Неужели это ты?

Она прижалась спиной к камням, надеясь, что он не видел, где она пряталась.

— Да, Алексиос. Мне жаль, что ты узнал об этом так.

— Я не… — он покачал головой. — Я не мог знать, что ты была тут.

— Я и не ожидала этого, — ответила она с тихим смешком. — Как хоть кто-то мог подумать, что я стала такой?

Его ладони все еще дрожали. Алексиос рухнул на зад и смотрел в сторону ее голоса.

— Что случилось? Слухи — это правда? Ты на самом деле…

Он не смог закончить слова о ее внешности, и она не заставляла его. Медуза не хотела показываться ему такой. Даже сзади, чтобы ее взгляд не превратил его в камень.

Она хотела, чтобы он помнил ее красивой девушкой, которую полюбил. А не монстром, созданным богиней.

Она могла рассказать ему историю? Он заслужил знать правду. Он все еще любил ее. Она не должна была скрывать это от мужчины, который так влиял на ее жизнь.

Воспоминания о нем спасли ее в худшие моменты жизни.

Глубоко вдохнув, Медуза стала рассказывать историю во тьме. Ребенок в ее животе замер, слушал слова. Змеи на ее голове застыли, будто были просто волосами. Она изливала слова из души и снова ощущала себя смертной. Человеком, а не жуткой женщиной-змеей, живущей в пещере.

Она снова была Медузой. Той Медузой, которая родилась в деревушке и любила этого мужчину всем сердцем.

Когда она закончила, она сделала паузу и облизнула губы.

— Мне так жаль, — она покачала головой в отрицании. — Я не должна была рассказывать тебе это, Алексиос. Тебе это не нужно.

— Нужно, — слово вырвалось из его рта, почти жестокое от его эмоций. — Я переживаю больше, чем ты знаешь. И если бы я мог пронзить сердце того мерзавца мечом, я бы сделал это тысячу раз.

Она хотела бы, чтобы он так мог, но это им не помогло бы. Они оба понимали это.

Они были творениями богов. Если Посейдон хотел взять то, что считал доступным, он изнасиловал бы ее тысячу раз, потому что для него это не было важно. Как и все остальное. Не важно, что она была с ребенком, и он разрушил ее жизнь. Не важно, что он погубил ее и юношу, который когда-то поклонялся ему.

Она выдохнула.

— Ты сказал, что вы тут, чтобы убить меня. Что героя послали уничтожить все, что у меня есть.

Он всхлипнул, слезы полились по его лицу.

— Я не дам ему сделать это с тобой, Медуза. Ты это знаешь.

— Ты сказал, что это сделает его героем, — она ненавидела героев, но конец был подходящим. Она потерла живот рукой и посмотрела на потолок пещеры.

Так закончится ее путь? Она должна была позволить герою убить ее, потому что это поможет ее любимому? Она сделала так много, убила многих, и Медуза была не против так умереть.

— Нет, — повторил Алексиос. — Я не дам ему убить тебя.

— Кто этот герой? — она хотела знать, кто ее убьет. Если боги послали его, она не могла помешать судьбе.

Алексиос покачал головой, словно отрицал такой путь.

— Сын Зевса. Полубог, юноша, выращенный рыбаком. Он надеется прославить своё имя в истории.

Ее змеи поднялись и зашипели. Они знали этого юношу. Они шептали о его ненависти ко всем, кроме него, и как жажда славы поглотила его.

Она не могла сбежать от него.

Медуза думала, что угроза ее смерти пугала ее. Но она устала. И она снова увидела Алексиоса.

Он уйдет. Она не могла ожидать, что он останется с ней в пещере. И Медуза не могла вернуться в мир людей, когда ее взгляд превращал людей в камень. Не важно, оставит ли ерой ее в живых, она должна будет остаться тут с сестрами.

Мужчины все еще охотились на нее. Они хотели убить ее, потому что она была монстром из мифа, и они хотели забрать ее часть, чтобы звать себя героями.

Ее жизнь будет полной мужчин, которые хотели забирать.

Она ужасно устала от этого.

Потирая живот, она выпустила слова в воздух:

— Алексиос, ты можешь сделать для меня только одно.

— Скажи, — ответил он. — Скажи, и я всю жизнь посвящу снятию этого проклятия, которое изменило тебя, Медуза. Я исправлю это, даже если придется каждый день всю оставшуюся жизнь ходить на гору Олимп.

— Это не исправить, Алексиос. Но ты можешь остановить героя. Дай мне пару недель. Просто… — она не могла сказать ему, что была беременна. Она не упомянула это в истории, и это не казалось правильным.

Медуза думала, что родит ребенка от него. И у ребенка будут глаза Алексиоса и его широкая челюсть. Он будет бегать на ножках размером со стволы деревьев, крупный, как его отец, уже готовый размахивать молотком без страха.

Но ее судьба была не такой.

Она покачала головой и кашлянула.

— Прошу, дай мне немного времени. Хотя бы несколько дней.

— Я не дам ему убить тебя, — прорычал он.

— Вряд ли ты решаешь тут, — она поползла к туннелю и оглянулась на мужчину, которого отчаянно любила. В последний раз. — История героя важнее, чем наши истории, мое сердце. Но я благодарна, что смогла увидеть тебя напоследок.

Медуза оставила его на коленях в пещере, молясь мысленно любому богу, который слушал. Но она знала в душе, что боги забыли о ней.

ГЛАВА 28

Алексиос вернулся в лагерь с тяжелым сердцем.

Женщина, которую он любил, была монстром.

Нет, он думал неправильно. Она все еще была Медузой. Он слышал ее душу в ее голосе, хоть и не мог посмотреть на нее. И больше не сможет, ведь ужасная правда была перед ним.

Она была монстром, о котором они говорили. Он стоял у каменных статуй людей, которые пытались навредить ей. И хоть он должен был бояться, он ощущал только гордость, что она уничтожила их раньше, чем они могли навредить ей.

Это делало и его монстром?

Все равно, если да. Она все еще была Медузой, которую он любил, и он сделает все, чтобы она была живой. Даже сразится с сыном Зевса, чтобы ей не пришлось иметь дело с гордостью героя.

Но как ему убедить Персея сдаться? Парень был одержим этим заданием, и дело уже было не в матери Персея. Ему было плевать на Данаю. Плевать на Алексиоса и даже Диктиса, который отдал жизнь, чтобы его сын вырос счастливым и здоровым. Он думал только о себе, о своей судьбе, написанной на звездах.

Медуза была права. Биться с этим было тщетно, но он собирался попробовать.

Алексиос прошел к их маленькому костру, его мутило. Он переживал, как пройдет разговор, но знал в сердце, что он не справится. И это было хуже всего.

Его юный подопечный сидел у костра с мечом Зевса на коленях. Сталь сияла силой солнца в свете огня. Персей глядел на меч, его глаза сверкали, словно он уже сражался и победил тысячу раз с этим мечом.

Может, так и было. Магия в мече могла показать ему времена, когда люди были не просто смертными. Когда люди сражались, выживали в бою. Без помощи богов.

Алексиос опустился у огня и возле Персея, смотрел на пламя.

— Не думаю, что это правильный способ спасения твоей матери.

Он слышал вдали сверчков, но не улавливал даже дыхание Персея.

— Я не остановлюсь. Я понимаю, что твое сердце мягче моего, друг. И это меня всегда восхищало в тебе. Но вряд ли ты видишь будущее ясно с этим мягким сердцем.

— Я вижу будущее достаточно ясно. Я вижу, что ты вырезаешь дорогу кровью и болью, не переживая из-за того, кому вредишь, — Алексиос мог соперничать с огнем своим пылом.

Персей решил, что у него было мягкое сердце? Алексиос был сделан из стали и железа, когда юноша только держал ее в руках.

Но сын Зевса не отступал от боя, даже если словами. Он склонился, опасно близко к огню и мечу.

— Что мне делать, Алексиос? Бросить мать в руках того монстра? Любить обычную женщину и не принять судьбу стать королем? Я — сын бога. В моей крови больше, чем простая жизнь.

— А что не так с простой жизнью? — Алексиос тоже склонился. — Ты смотришь на нас, которые хотят жить тихо, свысока, делаешь ненужные шаги, чтобы стать кем-то большим, чем ты был рожден.

— Я был рожден как сын самого Зевса! — крик разнесся эхом вокруг них, мог сообщить Горгонам, что кто-то был у их двери. — Он породил меня золотым дождем. Он выбрал меня для этого пути. Ты можешь отрицать советы Афины, сколько хочешь, ведь она не показалась тебе, но ты не можешь отрицать то, что видел своими глазами.

Алексиос хорошо помнил сад. Он помнил богов и их холодные хитрые взгляды.

Голос Гесперии зашептал ему на ухо: «Мне жаль, что у тебя такой путь».

Она знала, кем была Медуза. Кем была Горгона, и что он найдет у основания горы Олимп. Они все знали, как он будет страдать, и что Медузу снова используют.

Может, его отец был прав годы назад. Она не была проклята богами, они не смотрели на нее. Боги отвернулись от Медузы и ее истории, но не по той причине, о которой думал его отец.

Алексиос отклонился и раскрыл ладони.

— Она просто женщина, Персей. Женщина, которую боги лишили счастья, ведь выбрали твою историю, а не ее. Кто мы, чтобы забирать ее жизнь, когда можем изменить историю? Ты мог бы дать ей совет, друг. Ты мог бы дать ей шанс жить.

— Жить? — Персей рассмеялся. Звук был жестоким. — Она — монстр, Алексиос. Ужасное существо, которое убило сотни человек взглядом. Мы оба видели каменные статуи по пути сюда. Они расставили их как предупреждение, но запомни мои слова. Она — не хорошая женщина, и она не заслуживает шанса жить.

Он мог все рассказать Персею. Мог объяснить, что знал Медузу, что вырос с ней. Вся история была на его языке, он хотел испортить мысли Персея о том, что тут творилось.

Но он вспомнил, что парень хотел быть героем. И он пройдет по всем на его пути.

Персею было все равно, была ли Медуза проклятой женщиной, которая пыталась жить. И ему было все равно, что ее сестры пытались спасти ее от судьбы хуже смерти, но их тоже прокляли.

Он услышит историю и рассмеется над глупостью женщин. Персей заявит, что они заслужили проклятие, и если Алексиос был не согласен с ним, то ему мешало мягкое сердце.

Алексиос смотрел на парня, который становился ужасным, и решил, что это был конец. Он не мог больше идти с человеком, который ставил всех ниже себя. Он уже десять раз отплатил Персею долг, и это была последняя капля.

— Дай ей неделю, — сказал Алексиос. — Я прошу лишь неделю.

— Зачем ты просишь такое? — Персей склонился и подобрал ветку. Он потыкал костер, но в его взгляде было что-то холодное и расчетливое. — Неделя — ужасно долго, чтобы просто сидеть у пещеры, полной богатств и Горгон, которых нужно убить.

— Неделя — не так долго. И мое мягкое сердце просто хочет дать женщине пожить еще немного, пока мы не убьем ее без предупреждения, — он не смотрел в глаза героя. Не мог.

Персей хорошо его читал, и он знал, если Персей увидит его глаза, герой поймет его план. Алексиос не мог показать это парню. Он отказывался.

— Неделя даст ей найти больше жертв. Что делать, если сюда забредет еще мужчина, желая быть героем, как я? Мы предупредим его, что даем ей жить еще неделю? — Персей бросил ветку в огонь с отвращением. — Неделя — слишком долго.

— Ты переживаешь из-за жизни другого героя? Или думаешь, что другой мужчина украдет твою славу?

Огонь вспыхнул в глазах Персея.

— Ты испытываешь мое терпение, дорогой друг. Может, тебе стоит поспать в другом месте.

— Или что? — Алексиос посмотрел на него.

Он посмотрел в глаза ужасного мужчины, знал, что Персей видел только гнев. Пусть эмоция спугнет его, не пустит его к планам Алексиоса.

Персей усмехнулся, но выражение было лишено других эмоций, кроме злобы.

— Странное случается ночью, особенно, вокруг пещеры, полной Горгон. Поспи в другом месте, где безопаснее, Алексиос. Я дам тебе неделю, но не больше.

Это ему и требовалось.

Алексиос мог за это время составить план. Он мог понять, как увести ее из пещер куда-то еще. Может, он найдет корабль, и все три женщины-змеи смогут сбежать туда, где их не тронут.

Геспериды могли помочь. Они, казалось, сочувствовали другим женщинам, и они ненавидели Зевса достаточно, чтобы перечить его желаниям.

Ему нужно было только найти корабль. Он жил с рыбаком, немного научился управлять лодкой. Может, у Медузы было золото, которое она забрала у тех, кого убила. Мысль была ужасной, но их смерти хотя бы не будут напрасными.

Неделя. Он мог сделать многое за это время, и Персей не помешает ему спасти ее.

— Спасибо, — буркнул он, встал и повернулся уходить. — Недели хватит, чтобы женщина пожила, даже если она не знает, что умрет.

— Она точно не знает? — тихие слова донеслись до него, словно плохо скрытая угроза. — Как я и сказал, Алексиос, неделя — странно точный срок.

— Это первое сорвалось с губ.

— И все же странная просьба для мужчины, который должен помогать мне охотиться, — Персей проницательно смотрел на него. — Я хочу знать, что ты со мной, Алексиос.

— Я говорил тебе до начала путешествия, что я не хочу стать героем, — особенно, если для этого нужно было убивать невинных женщин. Особенно, если нужно было продать душу богам, чтобы привлечь их внимание.

Алексиос был не таким, как юноша, сидящий у костра. Его не интересовала такая жизнь, он не хотел ужасы, которые сделал и сделает Персей.

Хоть он не видел будущее, Алексиос знал, что Персея будут помнить веками, но будут помнить неправду. Может, мир будет считать его героем, а такие, как Медуза, станут мифом. Их будут помнить некоторые, которые знали о богине.

Он ненавидел это путешествие.

Он ненавидел это задание, которое несло конец женщине, которую он любил. Но он будет биться до конца.

Персей пожал плечами.

— Думаю, каждый должен пытаться стать чем-то большим, чем ему дали боги. Я посмотрю в глаза смерти, когда она придет за мной, и я скажу ей, что мне дали бессмертие в облике моего имени на языках тысяч на годы вперед. Что скажешь ты, когда встретишь смерть?

Алексиос уже уходил от парня, но он выпустил ответ с ветром, как стрелу.

— Когда придет Танатос, я скажу ему, что был хорошим человеком, который жил хорошо. Что я бился за тех, кто в этом нуждался, и я горжусь тем, какую память о себе оставил. Хоть и небольшую. Я буду знать, что мои решения повлияли на жизни других так, что их жизнь на земле стала лучше, — он сделал паузу, посмотрел на силуэт парня, который пытался стать героем. — Я могу быть ступенькой для героя, Персей, но я уйду в Загробный мир хорошим человеком. Ты можешь такое сказать?

Слова оставались, даже когда Алексиос нашел место для ночлега, словно они были выжжены в камнях.

ГЛАВА 29

Он вернулся на следующий день. Медуза не знала, зачем, но он проник в пещеру, словно там была только она.

Она оставалась на входе в тот же туннель и ждала, пока он уйдёт. Ему нельзя было сюда. Это было опасно.

Алексиос сидел посреди пещеры с маленьким ножиком в руке. Он вытащил брусок дерева из кармана. Она видела, как он делал это, тысячу раз, но он же не собирался сидеть тут и вырезать фигурку для нее?

Если он пришел сюда с героем, то он знал, какими опасными были она и ее сестры. Он сидел посреди сотни мужчин, ставших камнем! Одно неверное движение, и он нечаянно посмотрит на нее и окажется среди них навеки.

Еще хвост обвил ее и отодвинул в сторону.

— Осторожнее, сестра, — прошептала Эвриала. — Ты ошибешься и разрушишь свою душу навеки.

— Я не хочу его тут.

— Это ложь, — ответила ее сестра со смешком. — Ты очень хочешь его тут, и ты дашь ему провести время с собой. Он добрый, Медуза.

— Откуда тебе знать? — она не знала. Она давно не видела Алексиоса, многое могло измениться за годы сложностей. — Я знала его юношей, но теперь он мужчина.

Она толком не рассмотрела его прошлой ночью, но в свете дня она все видела. В юности у Алексиоса были широкие плечи и сильные черты. Она всегда думала, что он рос быстрее других юношей его возраста. Теперь она видела, что тогда он еще не вырос.

Он был огромным. Казалось, он должен был биться на поле боя, потому что один удар его кулаком мог убить. Его плечи были широкими, а бедра — узкими. И хоть его лицо было все еще грозным, как в детстве, он стал привлекательнее из-за сильного тела.

Женщина считала бы себя счастливой с ним. А он тратил свое время на любовь к Медузе, когда он мог завести себе семью.

Она разочарованно покачала головой.

— Ему нужно идти, Эвриала. Это все может быть замысловатым планом убить нас, и я не могу превратить его в камень, как других.

— Почему не спросить змей? — Эвриала погладила аспида у ее правого уха. — Они всегда знают душу человека. Они поймут, если он хочет навредить нам.

Медуза боялась спрашивать их. А если они подтвердят ее страх, что Алексиос прибыл убить ее? Может, он вел ее по опасной дорожке, и в конце она пожалеет, что доверилась ему?

Ее сердце не могло выдержать правду. Она развалится по швам, не станет целой снова.

— Я так не могу, — прошептала она. — Я не могу, страхи могут стать правдой.

— Тогда доверься себе, — ответила Эвриала. Она отпустила Медузу и поползла во тьму. — Мы со Сфено дадим тебе время с ним. Ты знаешь, что он не может оставаться надолго, но я убедила Сфено, что это важно. Поговори с ним. Тебе нужно это, чтобы исцелиться.

Да? Медуза не знала, могла ли исцелиться сильнее в такой ситуации. Она родит, скорее всего, чудовищного ребенка. Ее судьба оставалась в этих пещерах, если герой не убьет ее. И она застряла в этом мире, где никто не заботился о ней. Хоть она отчаянно хотела кого-то рядом. Не только сестер.

И все же этот мужчина пересек моря ради нее. Он прибыл из их дома, оказался с ней. Нити их судьбы переплелись, хоть она пыталась разрезать связи много месяцев назад.

Или прошли годы?

Время прошло слишком быстро.

Глубоко вдохнув, она придвинулась к краю туннеля, позволила шороху чешуи разнестись эхом по пещере. Алексиос замер, а потом продолжил вырезать фигурку.

— Доброе утро, — крикнул он. — У меня для тебя сегодня несколько сюрпризов.

— Сюрпризов? — она спряталась за камнем и прижала ладонь ко рту. — Алексиос, я не могу даже посмотреть на тебя. Ты станешь камнем. Тебе стоило уйти, когда я сказала.

— Да, я стану камнем, если ты посмотришь на меня. Я уже увидел, что эта часть мифа — правда, — он постучал ножом по ближайшему каменному солдату. — Вот доказательства. У тебя ужасное чувство в украшениях. Такого раньше не было, Медуза.

— Превращение монстра делает такое с человеком, — ответила она, посмеиваясь.

Он знал, что она не могла быть женой. Украшение дома не было в ее мыслях, а ее отец говорил, что она мусорила больше всех. Мама всегда спорила до посинения, что Медузе нужно было научиться быть лучшей женой. Лучшей хозяйкой дома. Вести себя не как деревенщина.

— Я не думаю, что дело в монстре, но если хочешь списать ужасный вкус на тело змеи, то я не против, — он заерзал.

Шорох ткани, когда он встал, заставил ее сердце биться быстрее. Что он делал? Что задумал?

— Медуза, — позвал он. — Я знаю, что ты стесняешься того, как выглядишь, но я хотел бы тебя увидеть.

— Я не могу рисковать.

— Нам обоим это нужно, любимая.

Это слово обожгло ее душу. От этого ее сердце колотилось, и она знала, что не могла ему отказать. Даже в этом облике она была женщиной, какой была раньше, под чешуей.

Она подвинулась, хвост выглянул из-за камня.

— Тебе нужно развернуться. Тогда я не превращу тебя в камень.

— Если нужно, я дам тебе уединение, — он пнул пару камешков, потом позвал. — Я стою спиной к твоему туннелю, госпожа пещер!

Даже сейчас он пытался шутить. Он вот-вот увидит жуткую Горгону, которая превращала людей в камень, и он не боялся. Но он хотел, чтобы она ощущала себя лучше, чтобы ей было спокойнее, когда он увидит ее. И он шутил из-за всего, словно это их не пугало.

Она выползла из-за камня, стараясь смотреть на землю у его ног, чтобы убедиться, что он точно развернулся. Он стоял спиной к ней, был пока что в безопасности.

Дрожа, Медуза разместилась за ним, глубоко вдохнула.

— Я не знаю, помешает ли тебе стать камнем то, что я не смотрю на тебя. Я такое еще не пробовала.

— Я видел тебя в тенях, Медуза, — он расправил плечи. — Если бы проклятие так работало, я уже был бы камнем. И я хочу рискнуть, если смогу увидеть тебя еще раз.

О, ее сердце. Оно сжалось так сильно от этих слов, она тоже хотела увидеть его. И она улыбалась ему в тенях, следила, как он двигался в новом взрослом теле.

Он тоже имел право посмотреть на то, как она повзрослела.

Тяжко вздохнув, она зажмурилась и кивнула.

— Тогда развернись, Алексиос.

Она не хотела знать, когда он развернулся, но Медузу не ждало такое. Звук его потрясенного вдоха сообщил ей, когда он увидел ее. И она знала, что он видел. Она все еще смотрела в зеркало каждый день, только чтобы понять, насколько уродлива была.

Алексиос шагнул к ней, и она ощутила жар его тела рядом со своим. Как давно она была рядом с кем-то, кроме сестер? Месяцами, пожалуй. Так близко к ней кто-то был еще до того, как она была жрицей. Может, и раньше так не было. Ее родители не обнимались. Ее брат не хотел сближаться с сестрой.

Последним ее обнимал, был к ней близко, он.

Теплые пальцы задели ее бок, где кожа встречалась с чешуей. Она выдохнула, пока он обводил ее ребра. Мозолистые пальцы спустились к ее бедру, нежно погладили чешую там.

— Такая нежная чешуя, — прошептал он. — Я думал, твоя чешуя будет куда больше.

— Я же не рыба, — она пыталась звучать бодро, но ее голос был хриплым. — У змей чешуя меньше. Плотнее прилегает к коже.

— Как кристаллы.

Это не было правдой. Она знала, что выглядела ужасно. Змеи и женщины не должны были соединяться, но из этого получились жуткие Горгоны.

Его палец скользнул по ее ребрам, по рукам, он нежно погладил ее плечо.

— У тебя и тут чешуя.

— Похоже, она всюду.

Алексиос поднял руку, и ей было больно без его тепла. Она хотела оказаться в его объятиях, но это не произойдет. Она не могла. Он не мог. Они оба знали, что у них ничего не получится. Но от этого желание не пропадало.

Тепло его прикосновения снова появилось, ладонь легла на ее щеку. Он подвинул пальцы опасно близко к змеям в ее волосах.

— Они ядовитые, как и выглядят?

— Не знаю, — она еще не проверяла змей. — Они кусали только меня. И то они меня больше не кусают.

Он убрал ладонь и рассмеялся.

— Вряд ли я дам им шанс.

Ее тело застыло. Он коснулся ее, но не убежал в панике. Не закричал, и он не боялся ее сейчас. Он все еще был Алексиосом. Он был тем же добрым мужчиной, который видел сквозь ужасную внешность.

Боги, она любила его.

Она хотела обвить руками его шею. Она хотела уткнуться лицом в его теплую шею и не отпускать.

Он был домом. С ним она ощущала себя в безопасности, и даже сейчас он видел за Горгоной Медузу. Женщину, которую она скрывала так долго, боясь, что она была слишком хрупкой, если кто-то поймет, что она не монстр.

Ее сердце расширилось в груди, снова билось. Она давно не ощущала себя человеком. И что она еще могла жить, не боясь того, что думают другие.

И хоть их будущее было туманным, она видела жизнь. Не просто скрываться в пещере, надеясь, что ее не найдут. Они могли найти отдаленный остров, куда никто не прибудет. Она не будет на него смотреть, и они смогут завязать ей глаза. Ей не нужно было видеть.

Медуза выколет себе глаза, если так сможет жить с ним. Они могли завести семью, дом. Может, дети будут не его по крови, но Алексиос был хорошим. Он мог вырастить ребенка как своего. И тогда ребенок будет благородным и хорошим.

Жизнь. Будущее. Она не ждала, что такое было возможно для нее.

Открыв рот, зажмурившись сильнее, она сказала:

— Алексиос, мне нужно кое-что тебе сказать…

Свист меча перебил ее, и все потемнело.

ГЛАВА 30

Алексиос знал, что должен был бояться ее. Она была создана пугать тех, кто мог захотеть навредить ей, и она многих пугала.

Кожа змеи была странной. Он знал, что не сразу перестанет вздрагивать, когда смотрел на нее, но это было не страшно. Она не видела его реакцию, и он хорошо управлял дыханием. Она должна была понять, что на такое требовалось время.

Он не убежал.

Он не уйдет.

Они вместе создадут новый путь, который отрицал игры богов. Им нужно было понять, как вдвоем покинуть пещеру.

— Алексиос, мне нужно кое-что тебе сказать.

Что угодно. Если она скажет, что нужно снять звезды с неба, чтобы быть с ней, он это сделает. Жена-змея была не тем, что он планировал, да, но он примет любое будущее с ней. Даже если придется жить с неудобствами.

Кто еще у него был? Никто не мог осудить его за их жизнь. Что бы ни думали другие, они продолжат идти вперед. Они буду жить и любить, только этого он просил от будущего.

Он открыл рот для ответа, а потом увидел. Блеск меча, сияющего силой солнца. Меч не должен был оказаться в руках героя, стоящего за Медузой.

Алексиос бросился вперед, поймал голову Медузы. Змеи укусили его за ладони, яд побежал по его телу раньше, чем он мог моргнуть. Но он добрался вовремя. Первый взмах меча Персея промазал, и Медуза повернулась к нему с шипением.

Ее хвост ударил по воздуху, попал по голове невидимого героя. Персей отшатнулся. Шлем Аида слетел со стуком на каменный пол. Теперь Медуза видела, где он стоял.

Алексиос хотел помочь. Он должен был встать между ней и Персеем, помешать мечу коснуться кожи его любимой, которую он хотел сделать своей женой.

Он шагнул вперед и упал на колено. Почему ноги не слушались? Он не чувствовал их, не мог их толком поднять.

Он потрясенно вытянул руку и упал на ладонь. На его ладонях было по десять следов от зубов, они кровоточили. Змеи. Они отравили его, и он не мог помочь Медузе.

Голова закружилась, и он упал на предплечья. Он онемел ниже пояса.

Персей отвернулся от Медузы и поднял сияющий щит в руке. Щит Афины отражал Медузу. Она зашипела, раскрыв рот, клыки выпирали.

Ее вид не остановил героя. Персей использовал крылатую обувь, чтобы взмыть в воздух, и хвост Медузы не попал по нему. Алексиос забыл о крылатых сандалиях. Как и забыл о шлеме невидимости, который помог герою.

Персей не собирался давать ему время. Он не слушал Алексиоса.

— Горгона! — закричал герой. — Я пришел за твоей головой.

— Попробуй ее забрать, — прорычала она. — Но ты не преуспеешь, воин.

— Герой, — прорычал Персей в ответ. — Я ни перед чем не остановлюсь. Ты отдашь ее мне, Горгона. Сегодня твой день смерти.

Алексиос боролся с ядом в венах. Он должен был встать. Он должен был добраться до нее, пока герой не взмахнул мечом снова.

Его ноги дрогнули. Может, яд уже переставал действовать, или его сила воли дала ему адреналин для движения. Как бы там ни было, Алексиос поднялся на четвереньки. Времени не оставалось.

— Персей! — закричал он, его голос был слабее, чем хотелось. — Если ты меня хоть когда-то уважал, друг, ты оставишь ее голову на плечах.

Мужчина, которого он считал братом, посмотрел на него свысока, в глазах не было эмоций.

— А если ты меня уважал, брат, ты знаешь, что есть лишь такой путь.

Алексиос знал этот взгляд. Он знал, как мышцы напряглись перед броском. Он видел Персея достаточно раз, чтобы знать, что это был последний удар, который заберет все у Алексиоса.

— Нет! — прокричал он со всем гневом и болью, какие были в его душе.

Персей бросился с воздуха, высоко подняв адамантовый меч. Медуза повернулась к нему, но герой не смотрел на нее. Он смотрел на щит, ждал идеального момента, чтобы рассечь воздух мечом с мощью самого Зевса.

Клинок попал по ее шее. Разрез был чистым, ровным, меч легко рассек мышцы и кости. Голова Медузы взлетела в воздух, змеи шипели, плевались ядом, пытаясь в последний раз спасти их хозяйку.

Голова упала на землю со стуком, прокатилась и остановилась у камня.

Тело его любимой еще стояло. Свет солнца проник в дыру в пещере и озарил тело когда-то сильной Горгоны. Она шаталась, чешуя мерцала в свете солнца, словно кто-то посыпал ее тело кусочками золота.

Яд отпустил Алексиоса. Он поднялся на ноги, прошел по камням, заставляя себя стоять, чтобы задушить героя, забравшего его будущее. Герой видел только монстра, которого нужно было убить, а не женщину, какой она была всю жизнь.

Крик разнесся эхом по пещере. Алексиос упал на колени, из ушей потекла кровь от силы звука. Еще тело пронеслось мимо него, бронзовые ладони были подняты, зубы оскалены.

Он сквозь боль прошел к телу Медузы и схватил то, что у него осталось. Пусть бьются. Пусть герой и монстры порвут друг друга мечом и когтями.

Его любимая была мертва.

Алексиос опустил ее обезглавленное тело на землю как можно нежнее. Он прижал ее к груди, хоть кровь и пачкала его кожу. Слезы катились по его щекам, он нежно качал ее.

— Нет, — шептал он снова и снова. — Это не может быть твой конец, любимая. Моя милая Медуза.

Кричащая женщина-змея спрыгнула с выступа над ними. Ее хвост попал по плечу Персея. Он рухнул на землю рядом с головой Медузы.

Герой сунул голову в мешок, глядя на других Горгон. Усмешка на его лице не вязалась с тем, что он сделал.

Убийца. Алексиос хотел кричать на героя за все, что он сделал. Он хотел стереть ухмылку с лица ужасного мужчины, покончить с этим. Пусть Персей изобьет Алексиоса до смерти. Это будет подходящий конец, если он успеет хоть раз ударить юношу по лицу.

Слезы лились по его щекам. Он вступил бы в бой, но тело Медузы пошевелилось в его руках. Ее хвост извивался, словно бился в судорогах перед смертью. Но это было невозможно. Она уже была мертва.

А потом ее хвост разделился посередине.

Кровь растекалась вокруг нее, два маленьких тела выпали из ее тела. Одно прокатилось среди грязи и крови и встало на дрожащих ногах. Лошадь тут же выросла и раскрыла широко крылья. Солнце попало на белые перья, конь вскинул голову и издал красивый вопль, похожий на звуки арфы.

— Идеально, — сказал Персей. Он подбежал и схватился за пегаса. Он без слов запрыгнул на спину лошади, и они улетели из пещеры, крики Горгон остались позади.

Алексиос смотрел на сцену, потрясенный всем, что произошло так быстро.

Тело Медузы выпало из его онемевших рук, скользнуло между трещин в камне, застряло меж двух булыжников и обмякло. Было разорвано лошадью, выбравшейся из ее живота.

— Что случилось? — прошептал он. Алексиос поднял дрожащие ладони в крови. — Она не может быть мертва.

Бронзовая ладонь опустилась на его плечо и сжала так, что он вздрогнул.

— Ее нет, смертный, и мужчина, которого ты привел, убил ее.

Если они убьют его за это, пускай. Он примет эту судьбу, ведь не смог спасти ее.

Алексиос услышал низкий звук печали. А потом понял, что звук слетал с его губ. Он раскачивался, держал ладони перед собой в ужасе.

— Я должен был спасти ее. Он сказал, что даст нам неделю. Я могу забрать ее отсюда… Я мог…

Что он мог сделать? На самом деле?

Ничего. И он должен был знать, что такой была их судьба, а не бороться с Персеем. Герой всегда побеждал. Монстр всегда умирал.

Так был устроен мир. Это было больно и нечестно, но он не мог изменить ход истории. Один человек не мог помешать миру уничтожить невинных.

Женщина-змея вздохнула.

— Я вижу, что ты тут ни при чем.

— Я хотел спасти ее, — снова прошептал он. — Я хотел…

Крик ребенка поднялся в воздух. Не жуткий вой, какой издавал бы любой ребенок на холодном каменном полу пещеры. Ребенок тихо вскрикнул, словно задавал вопрос.

Горгоны не двигались, но им и не нужно было. Алексиос приблизился на четвереньках среди грязи и крови к ребенку, который упал меж двух камней рядом с истерзанным телом его матери.

Он склонился над камнем и посмотрел в яркие золотые глаза.

Весь ребенок был золотым. Как маленькая скульптура, вылитая из металла, с идеальными пухлыми щечками и глазами, которые видели так много. Пальцы рук и ног тянулись к Алексиосу. Ребенок тянулся к нему. Он больше не кричал. Не вопил. Он просился на руки.

В золотых глазах были печаль и слезы, но они не покатились по щекам малыша. Словно создание знало, что его мать умерла, рожая его.

— Иди сюда, кроха, — Алексиос взял малыша обеими руками и вытащил из трещины.

Прижав ребенка к груди, он нежно коснулся пальцем пухлых щек. Он выглядел как Медуза. Мальчик был похож на женщину, которую Алексиос любил, и никто не мог сказать, что в венах ребенка была и другая кровь.

Этот мальчик был так похож на Медузу.

— Это мальчик? — спросила Горгона с бронзовыми руками.

— Да, — ответил он. — И он идеален.

Алексиос поднял край своего хитона и вытер кровь с лица малышка. Он хотел заявить небесам, что ребенок будет его. Он будет биться до смерти, чтобы мальчик остался живым, здоровым и невредимым. Вся его душа любила ребенка, словно он был его малышом.

Он резко сел на неровный край камня, смотрел на кроху в своих руках.

— Тебе ничто не навредит, — прошептал он. — Ничто не коснется этой золотой кожи. Моя жизнь у твоих ног, малыш. Я твой. Я буду служить тебе и защищать тебя до своей смерти.

Появилась другая Горгона, у этой были темные волосы, спутанные на голове. Он решил, что кричала она.

— Осторожнее, когда говоришь с божеством, смертный. Ты отдал ему свою жизнь. И это не просто ребенок бога… — она покачала головой. — У этого было высокое рождение.

Он нахмурился и посмотрел на Горгону для ответов.

— Высокое рождение?

— Он появился из раны на ее шее, из головы, не как Пегас, рожденный из ее тела, — она подползла ближе, коснулась пухлой ножки малыша. — Афина — богиня, рожденная из головы. Куда сильнее многих, куда важнее.

Малыш пошевелил пальцами ног, улыбаясь Горгонам, те тепло улыбались в ответ.

Алексиос не знал, что это означало. Он не знал, куда идти отсюда, но прижимал малыша к сердцу и ощущал, как последнее воспоминание о Медузе угасает.

Другая Горгона подползла ближе и опустила ладонь на его плечо еще раз.

— Ты хороший, Алексиос, и я уверена, что этот ребенок будет благодарен за это.

— Хрисаор, — ответил он. — Тот, кто держит золотой меч. Я создам ему этот меч, чтобы он мог сразиться с героем, убившим его мать.

Малыш рассмеялся, бормоча, глядя на мужчину, который станет его отцом. Который вырастит его так, как должны растить настоящего героя.

Алексиос ощутил, что у него появилась цель. Хоть он потерял все, что любил.

Он был кузнецом, который создаст оружие для мести этого мальчика.

ГЛАВА 31

Олимпия сидела за столом, потрясенная из-за услышанной истории.

— У Медузы были дети? — она смотрела на Александру, пока та двигала шахматную фигуру, пытаясь сопоставить историю и той, которую она знала всю жизнь. — Я думала, Медуза была монстром. Я не знала, что она родила двоих детей.

— Редкие знают, но те, кто знают, оставляют подношение Хрисаору, когда ходят к алтарям. Хоть он меньший из богов, он куда добрее других, — она подвинула фигуру вперед и сцепила ладони у губ. — Что думаешь теперь?

— Я в ужасе, — Олимпия покачала головой. — Медуза не должна была получить такую судьбу. И ее дети, растущие без матери…

Мысль была ужасной. Она не знала, что делать без родителей, хоть и убежала от них.

Женщина вернулась с кружкой горячего чая. Она опустила кружку на стол и подвинула к Олимпии. Пар поднимался по краям и извивался в воздухе. В воде кружились травы, которые она не могла назвать, а запах слабо напоминал торфяное болото.

— Что это? — спросила она.

— Чай, который спасет тебя от маленькой проблемы, — женщина села за стол и пристально смотрела на нее. — Мы все пьем тут этот чай. У тебя будет сильно течь кровь несколько дней, но потом все закончится. Боли будут ужасные, но ребенка не будет.

Она смотрела на воду, видела, как ее глаза расширились в отражении.

— Ребенок что-то почувствует?

Александра коснулась ее руки.

— Ты была с ним две недели назад, так ты сказала?

— Да.

— Ты даже не уверена, есть ли ребенок, милая. Но если не хочешь растить его сама, то чай — лучший способ предотвратить это, — Александра похлопала ее по руке, убрала руку. — Это твой выбор. И я знаю, что он сложный.

Она думала о руках старика на ее теле, и как этот ребенок будет все время напоминать ей об этом. Если она вообще была беременна. Олимпия узнала бы только через месяц, а то и дольше. У нее не было регулярных месячных.

Какую жизнь она сможет дать этому ребенку? Жить на улицах или ходить между домами в борделе, пока мать встречалась с мужчинами ради еды на их столе?

Она подняла чай и выпила.

Александра смотрела на нее, а потом кивнула.

— Так тому и быть.

Горький вкус окутал ее язык, рот покалывало. А потом покалывание стало жжением, будто весь ее рот пылал. Ощущение спустилось в ее грудь, и она закашлялась.

Ксения постучала ее по спине.

— Это быстро пройдет. Хочешь услышать остальную историю Медузы?

Она посмотрела на чашку с гадкими травами и вздохнула.

— Это поможет допить чай?

— Конечно.

— Тогда да, — она посмотрела на Александру и задала вопрос, который горел в груди почти так же сильно, как чай. — Если Медузе отрубили голову, как ее история может продолжаться? Она мертва. Мужчина изнасиловал ее, обрек на становление монстром, а другой заставил страдать иначе. Персей забрал ее жизнь, но он мучил ее так же, как Посейдон.

— Ты права, — Александра смотрела на фигуры перед собой на шахматной доске. — Но смерть — это не конец.

ГЛАВА 32

Алексиос расхаживал туда-сюда, махал руками над головой.

— Вряд ли вы понимаете. Я был тут неделями, и боги не захотели говорить с нами.

Эвриала повернулась на живот на своем любимом выступе.

— А ты не понимаешь, что Афине нравилась Медуза. Она была ее самой верной жрицей, и она придет поговорить с нами. Произошло ужасное, мы все согласны, и Афина не позволит смерти ее верной жрице пройти безнаказанной. Она богиня. Она очень занята.

Его лицо пылало от гнева. Красные щеки точно стали знаком для Горгоны, уже хорошо узнавшей его.

Он оставался неделями в этой пещере с малышом и сестрами Медузы. Каждую ночь они говорили о ней, обменивались историями, словно драгоценными камнями, о женщине, которую все они знали и любили. Алексиос сближался с Горгонами, но он знал, что сидеть и ждать помощи богини не было толку.

Горгоны были терпеливее Алексиоса. Они решили, что лучше было сидеть в пещере и гнить, пока бог или богиня не объяснят произошедшее.

Потому что что-то произошло.

Он быстро развернулся и указал на Эвриалу.

— Ты знаешь, как и я, что богиня сюда не придет. Если Медузу так ценили, как самую верную жрицу, почему Афина помогла Персею попасть сюда? Она дала ему щит, который защитил его от ее взгляда! Все это сделала она. Я сам видел.

— Мы не знаем все планы богов, Алексиос, — Эвриала нахмурилась и смотрела на его палец, словно хотела откусить его. — Не нам сомневаться в их поступках. Может, у Персея в истории большая роль, чем мы знаем.

Он фыркнул.

— Мы оба знаем, что это ложь. Богам нет дела до Медузы, до нас, до тех, кто не развлекает их.

— Не озвучивай такие мысли, смертный, — Эвриала сжала камень когтями и оскалилась. — Тебя ударит сам Зевс за такие слова.

После всего, что он пережил, и что боги сделали с ним, Алексиос хотел бы, чтобы Зевс попробовал. Он был в настроении для битвы с богом, и теперь он знал, как это сделать. Они были как он. У них текла кровь. Они занимались сексом. Они уничтожали все, что могли, потому что им было скучно.

И он устал от всего этого.

Сфено подвинулась в тенях. Она поползла по камням с золотым ребенком на руках.

— Думаю, Алексиос прав. Вряд ли поможет то, что мы сидим и ждем Афину. Она забыла о жрице, которую обесчестили в ее храме.

Хрисаор ворковал в ее руках. Он потянулся к ее рубиновой пряди волос и потянул с силой, чтобы она смотрела на него.

Мальчик любил внимание. И все в этой пещере были готовы дать это крохе-божеству.

Его сердце согрелось, когда малыш огляделся и заметил его. Радостно бормоча, Хрисаор потянулся к Алексиосу, хватая воздух толстыми пальчиками.

Весь гнев пропал. Он не мог думать о плохом, когда малыш смотрел на него глазами Медузы. Как он мог злиться, когда Хрисаор издавал детские звуки, и его сердце сжималось?

Он тут же потянулся к ребёнку.

Сфено вздохнула.

— Я могу подержать его пока что. Она была нашей сестрой.

— Была, — он взял у нее ребенка и прижал его к сердцу. — И она была любовью моей жизни. Думаю, он это знает.

— Он многое знает, — ответила Сфено. Она смотрела на его золотое лицо, немного хмурясь. — Он не обычный ребенок. Боги, как он, вырастают не сразу, но они рождаются с разумом древнего. Его будет сложно растить.

Сложно? Алексиос посмотрел на недовольное личико Хрисаора, а потом на Горгону.

— С ним не будет трудно. Он будет вежливым юношей, который будет знать, что миру нужно, чтобы он был лучшей версией себя. Мы знаем, как отчаянно смертным нужен бог, который заботится о нас.

Мальчик словно кивнул в ответ, а потом опустил ладошку на руку Алексиоса, лежащую у округлого животика ребенка. Они кормили его козьим молоком, и малыш хорошо его воспринимал. Смертный ребенок вряд ли выжил с таким. Но Хрисаор бывал на солнце пару часов каждый день и рос нормально.

Но быстро.

Хрисаору было всего две недели, но он уже был куда больше размером. Алексиос ощущал вес ребенка в боли в его плечах и руках. Они не знали, насколько большим он вырастет, но он боялся, что путешествие с малышом-богом будет сложнее, чем он представлял.

— Как думаешь, кроха? — спросил он. — Пора нам взять дела в свои руки?

Малыш ворковал в ответ.

— Видишь? — он посмотрел на Эвриалу и приподнял бровь. — Даже малыш-бог согласен со мной. Нам нужно делать что-то, а не сидеть и ждать помощи.

— Тогда что ты предлагаешь, кузнец? — она звала его так, когда злилась на него. Словно его профессия была чем-то постыдным.

Он не хотел стесняться того, что был смертным. И он не хотел впускать ее в свою голову, когда он знал путь так, словно кто-то выложил его брусчаткой.

— Я хочу поговорить с Афиной, — ответил он. — Лично. С ребенком.

Эвриала и Сфено смотрели на него, раскрыв рты.

Он ждал, пока они ответят, но они не могли выдавить ни слова в ответ на его план. Они глядели на него, будто он сошел с ума. Или стал кем-то другим для них.

— Дамы, — сказал он. — Я сделаю это, даже если вы не считаете это хорошей идеей. Но я решил, что вы знаете, как найти Афину.

Сфено издала сдавленный звук и ответила:

— Думаю, поговорить с Афиной можно, только забравшись на гору Олимп.

Это был не лучший план, но он считал это возможным. Он пересек моря на золотом корабле Афины. Он встретил Грай, Гесперид, видел самих богов. А потом забрался в логово Горгон и все еще был живым.

Забраться на гору Олимп будет не так и сложно.

Он посмотрел на Хрисаора, мог поклясться, что мальчик кивнул, словно он сам думал об этом плане. Этот ребенок был не просто младенцем. Его глаза многое видели, и если он был согласен с этим планом, то Алексиос считал этот план правильным для них обоих.

— Хорошо, — сказал он. — Так и поступим.

В этот раз сдавленный звук издала Эвриала, а потом рассмеялась.

— Что, прости? Это невозможно, и ты — не герой, Алексиос. Ты — кузнец.

— Порой герои появляются из неожиданных мест, — он кивнул им решительно и добавил. — И я не хочу быть героем. Я хочу отомстить за произошедшее с Медузой, и я хочу услышать от Афины, что о ее жрице позаботятся в загробной жизни. Ей нужно извиниться за то, что она сделала.

— Что Афина сделала? — воскликнула Эвриала. — Ты думаешь подняться на гору Олимп и отругать богиню войны?

Можно было и так это описать. Кто-то должен был сделать, потому что Афина играла и за героев, и за монстров. Она не могла сделать вид, что помогала одному, и помочь потом другому.

Персей мог пойти за любым монстром. Он мог сразиться с тысячью существ в этом мире. Афине нужно было только шепнуть на ухо Полидекту, что другие существа впечатляли сильнее Горгоны.

Медуза не должна была умирать, чтобы герой оставил свой след в мире. Это было лишь для развлечения богини, которая думала только о себе.

Он крепче сжал в руках Хрисаора, улыбнулся его пухлым щечкам.

— Думаю, я так и сделаю, да.

— Это глупая идея, — Сфено расправила плечи и скрестила руки на груди. — Афина сбросит тебя, если ты вообще доберешься до вершины Олимпа. То, что ты заботишься о ребенке, не делает тебя отцом для всех, Алексиос. Ты не можешь отругать богиню и ожидать, что она останется доброй.

— Думаю, я могу, — он подвинул ребенка на плечо и пошел к маленькой пещере, где он оставил свои жалкие запасы вещей. — Думаю, привлечь внимание Афины можно только странным образом. Она еще не сталкивалась с гневом смертного, это точно. Все ее боятся.

И не зря. Боги и богини были сильными, и Алексиос понимал, что это была опасная игра. Но у него были козыри в рукаве, особенно в облике мягкого малыша, который жевал его правое ухо.

Афина была бессердечной ведьмой, которая думала только о героях, прославляющих ее имя навеки, но она не могла избежать от судьбы, которую сплела. Алексиос встретится с ней. Он расскажет ей все, что случилось из-за решений. И даже если это оборвет его жизнь, он хотел знать, что она хоть немного устыдилась.

Этого он и хотел.

Он прошел в комнату, опустил Хрисаора на кровать из шкур в углу, где он спал каждую ночь. Горгоны хотели, чтобы ребенок был с ними, может, не просто так, но он не мог надолго оставить малыша.

Рядом с мальчиком ему было спокойнее. Хоть он все еще горевал, потеряв Медузу, он обнимал малыша, и ему было легче.

Хрисаор был не против, когда Алексиос будил его из-за этого. Казалось, он понимал необходимость Алексиоса касаться его, когда он думал о Медузе. Он не плакал, как дети, когда их рано будили. Хрисаор просто зевал и прислонялся ближе к шее Алексиоса.

Даже сейчас Алексиос склонился, чтобы вдохнуть сладкий запах малыша. Он не знал, что делать без Хрисаора.

Но он знал, что делать дальше.

Он мог выбрать оружие. Многие, кого Медуза превратила в камень, были вооружены до зубов, и их мечи впечатляли. Он мог выбирать из кучи оружия, и броня блестела на солнце, но он уже все осмотрел и знал, что с собой возьмет.

Алексиос собирался, когда Эвриала появилась у входа в пещеру.

— Ты не обязан это делать. Ты можешь остаться с нами и Хрисаором. Тебе нужно только сказать, и мы примем тебя. Тут безопасно, Алексиос. Безопаснее, чем в остальном мире.

— Безопасно? — он сунул щиток для руки в мешок слишком сильно. — Медуза не согласилась бы с тобой.

— Она была аномалией. Без нее мы с сестрой — просто монстры, о которых никто не заботится, — она подползла ближе, ее голос стал тихим, и он почти не слышал ее. — Ты мог бы остаться тут.

— Мог бы. Но это было бы неправильно, — он указал на Хрисаора. — Как для меня, так и для него.

— Для него? — Сфено появилась за сестрой. — Ты хочешь взять ребенка с собой? Нельзя так, Алексиос. Для него там будет в десять раз опаснее. Ты можешь выжить в мире смертных, если вернешься туда, но золотой ребенок сразу выдаст то, кто он.

Ему было плевать, что говорили Горгоны. Он закончил собираться, опустил мешок на шкуры и повернулся к ним.

— Вы хотите, чтобы он был хорошим богом? Тем, кто отрекается от богов, сидящих на ложных тронах на Олимпе?

Они обе молчали.

— А вы предпочли бы оставить его тут, под богами, которые не хотят, чтобы он вырос? — он покачал головой. — Нет. Он идет со мной, как хотела бы Медуза. Он будет жить в мире, где увидит смертных и научится ценить их.

Сестры не могли ответить. Они глядели на него, в глазах были все эмоции. Он склонился и коснулся пальцем щеки малыша.

Они не могли с ним спорить. И они не могли удержать ребенка сами. Все взрослые тут знали, что в пещере ему будет одиноко, без людей, и постоянно будет оставаться угроза, что кто-то захочет убить их или его.

Алексиос хотя бы мог дать ребенку шанс. Он мог показать ему мир смертными глазами, надеясь, что это убедит будущего бога, что смертные стоили его сострадания.

Сфено вздохнула и коснулась ладонью лба.

— Ты прав, Алексиос. Мы знаем это. Мы просто не думали, что так скоро будем прощаться.

Он мог дать им больше времени. Должен был.

Он кивнул.

— Тогда еще месяц. Посмотрим, как он растет, вместе, а потом я отыщу Афину.

— И мы убедимся, что ты готов, — пообещала Сфено. — Спасибо, что дал нам больше времени с нашим любимым племянником.

Он не думал, что месяца хватит. И какая-то сила давила на его плечи, просила его спешить.

Медуза еще нуждалась в нем. Он ощущал это.

ГЛАВА 33

Их прощание было ужасным, хотя он должен был понять, что будет тяжело покинуть Горгон. Часть него все еще связывала их с Медузой, и прощаться с ними было как снова терять Медузу.

Он все равно знал, что должен был сделать это. Был лишь один путь.

Он поправил ремешки сумки и посмотрел на гору, где жили боги. Олимп. Он не думал, что попытается забраться на эту гору.

Хотя, когда он стоял у подножия горы перед подъемом, она казалась не такой и высокой. Он будет почти весь день идти к вершине, но он видел ее с места, где стоял.

Алексиос нахмурился.

— Это отличается от мифов, — буркнул он.

Все говорили, что вершину горы Олимп скрывали облака. Что они скрывали богов от глаз смертных. Никто не должен был подняться на вершину, ведь боги убьют даже за попытку.

Но Алексиос поднимался уже час, и никто его не остановил. Он стал сомневаться, что боги знали, что он был тут.

Хрисаор болтал на его спине. Малыш обожал быть на солнце. Его кожа блестела как металл, и он тянулся к лучам каждый раз, когда они двигались. Было мило смотреть на это, но он еще больше переживал от этого, что брал ребенка в реальный мир с собой.

Он подвинул сумку, малыш подпрыгнул. Ребенок засмеялся, тревога в его груди стала слабее.

— Ты прав, мальчик мой, Хрис, — Алексиос глубоко вдохнул и взял себя в руки. — Все пройдет хорошо. Мы будем взбираться весь день, встретимся с Афиной. Она нас послушает. Я уверен.

Хотя уверенность было ложной, и слова звучали слабо. Даже для него.

Он поднимался на солнце весь день, останавливался лишь попить из фляги и накормить мальчика козьим молоком. Хрис был уже слишком большим для молока за месяц, пока они жили с Горгонами.

Мальчик не был обычным. Алексиос смотрел удивленно, как Хрис рос в десять раз быстрее обычного малыша. Он после месяца выглядел как ребенок полутора лет. Он поднимал голову, почти научился ходить, и он все чаще лепетал на детском языке. Еще месяц, и он будет как трехлетний, начнет говорить, а глаза потемнеют от времени.

Но пока что, хоть ребенок стал большим, Алексиос нес его в сумке, чтобы подняться на гору Олимп. Он проверил ремешки и рассмеялся от покачивающихся ног мальчика.

Наступит день, когда он будет серьезно смотреть на Хрисаора. Когда ребенок перестанет быть малышом, станет опаснее. Малыш всегда был богом, и однажды ему придется признать, что Хрисаор был вне его понимания.

Этот день был не сегодня. Хрисаор был малышом, у него было ограниченное понимание чудесного мира перед ним. И он хотел испытать все, пока не стал богом.

Алексиос упер кулаки в бока и смотрел на долгий путь вверх. Он мог выдержать подъем после труда на корабле. Но было не так и сложно. Почему смертные не пытались подняться на эту гору?

Солнце садилось, когда он добрался до вершины. Небо было красным, золотым и розовым. Оно бросало зловещие тени на вершину, которая, к его ужасу, была пустой.

Его не ждал храм. Не было домов богов, как говорили Горгоны. Он стоял на вершине, но казалось, что это был лишь один из пиков гряды.

Это был неправильно. Это была гора Олимп. Он знал это. Море все еще пахло солью, солнце оставалось на горизонте, хотя уже скрывалось, но это был тот же горизонт, который он видел весь день.

И подъем был не таким и сложным.

Что это была за магия? Боги играли с ним, заставили взбираться сюда, чтобы его ничто тут не ждало?

Алексиос не злился, а сел на ближайший камень и взял ребенка на руки. Он усадил мальчика на колено и попытался глубоко вдохнуть, но голова кружилась.

Он не знал, было ли дело в высоте горы, или боги были тут, а он просто не видел их.

Он подозревал, что дело было в последнем.

— Афина, — позвал он. — Я знаю, что ты тут. Я прошел путь от пещер внизу, чтобы встретиться с тобой. И ты поговоришь со мной. Мне плевать, сколько месяцев ты пряталась, пока помогала Персею. Нужно поговорить.

Никто не появился из воздуха, но он ждал. У него было время.

Алексиос не спал всю ночь, качал ребенка на руках, глядел на звездное небо. Он сидел на месте, когда солнце появилось из-за горизонта и снова озарило мир золотыми лучами.

И воздух перед ним немного изменился. Алексиос на миг увидел за смертным миром волшебное пространство, где жили боги. Он увидел цветы, храмы на облаках. Золотые столы сияли в свете утра, были полными амброзии и нектара. Он видел множество богов и богинь, они растерянно смотрели на него. И все пропало.

Женщина стояла там, куда он смотрел. Золотая броня покрывала ее тело, словно застывшее на ее коже золото. Шлем на ее голове сидел идеально, сверху были яркие перья. На плече сидела сова, и Афина сжимала золотое копье в руке.

— Афина, — сказал он, кивнув ей.

— Ты очень настойчивый.

— Мне говорили, — он подвинул ребенка на другое колено, нога подпрыгивала, и смех Хрисаора заглушил его недовольное рычание. — Тебя сложно выследить.

— Я очень занята, — Афина посмотрела на ребенка. — Зачем ты забрал бога?

— Потому что это ребенок моей любимой, но я тут не из-за этого, — хотя отчасти и из-за этого. Он хотел показать ей ошибку. Хоть она убила Медузу, она забыла, что такие поступки редко минуют чисто. — Ты помогла Персею стать героем, и я уверен, что он преуспел с твоей помощью. Но ты думала о людях, которым он при этом навредил?

Она сдвинула красивые брови, а потом ее лицо озарило осознание.

— Это ребенок Медузы?

— Это ребенок твоей самой верной жрицы. Ты позволила изнасиловать ее на полу твоего храма, а потом наказала ее сильнее, сделав ее монстром. Она была беременна двойней, когда ты привела героя к ее порогу, — он слишком крепко держал ребенка. Алексиос заставил себя ослабить хватку, быть нежнее с ребенком Медузы. — Ты дала герою все, что нужно было, чтобы убить женщину, безнадежно верную тебе. Я хочу знать, почему.

Лицо Афины осталось холодным. Она выслушала его, но сказала:

— Это ребенок Посейдона?

Она его вообще слушала?

— Да, — прорычал он. — Это ребенок Посейдона и Медузы. Женщины, которую я люблю.

Афина протянула руку.

— Отдай дитя, смертный. Ему место с его видом, не с тобой.

— Нет.

— Мы можем забрать ребенка у тебя, Алексиос. Я была рядом, когда ты путешествовал с Персеем. Я знаю, что ты не подходишь для жизни, которая нужна богу. Отдай это.

«Это».

Она даже не считала Хрисаора мальчиком? Она могла звать его лишь «это»?

Алексиос едва осознавал, что двигался. Он осторожно опустил мальчика на камень рядом с собой, убедился, что он ровно сидел. Он похлопал мальчика по голове.

А потом плавным движением вытащил из сумки золотой меч. Он сверкал на солнце, двигался так быстро, что Алексиос сам не видел толком, пока кончик клинка не замер у шеи Афины.

Он недовольно скривил губы.

— Коснешься его, Афина, и я не посмотрю, что ты богиня. Я отрублю руку и все, что его коснется.

Она склонила голову, окинула его взглядом.

— Признаю, в тебе больше храбрости, чем во многих.

— Я тут не насчет него. Хрисаор останется со мной, как хотела бы его мать, — гнев рос в его груди, меняя его. — Ты уже достаточно навредила его матери.

— Да? Как я навредила своей жрице, если дала ей силу защититься? — Афина сжала копье. — Я превратила ее в монстра, на какого посмели бы охотиться только герои. И когда герой пришел, она могла защититься. Но не справилась.

Он открыл рот, его слова полетели как стрелы.

— Ты позволила своему дяде изнасиловать ее. Ты позволила герою убить ее и использовать голову для обмена. И теперь хочешь отдать единственное, что осталось от ее души, мужчине, который обесчестил ее и начал все это? Ты хочешь отдать ребенка мужчине, который увидел жрицу и тут же прижал ее к полу? Это и есть вред, богиня войны.

Хоть его меч не дрогнул, его взгляд дрогнул. Голова Алексиоса кружилась от разреженного воздуха горы и эмоций в сердце. Слезы выступили на его глазах, две покатились по щеке.

Он тряхнул головой, не веря, что богиня могла быть такой жестокой.

— Она отдала все, чтобы служить тебе, — прорычал он. — Ты только причинила ей боль.

— У меня не было таких намерений.

— Докажи! — его крик разнёсся над вершиной, словно он стоял в золотых залах Олимпа. — Делай что-то, а не требуй права на ребенка, над которым у тебя нет власти. Делай что-то, а не говори мне уйти с горы, потому что я смертный. Как ни посмотри, только я тут с чувством долга и гордости. Ты гадкая, Афина. Я требую отплаты за душу любимой.

Хрисаор взвыл, его крик взывал к чему-то в глубине Алексиоса. Он тут же опустил меч и вернулся к ребенку без вопросов. Он поднял золотого мальчика к сердцу, прижал головку к своему плечу.

Они пройдут это вместе. Даже этот мальчик знал, что Алексиос умрет, но не позволит олимпийцам коснуться малыша.

Может, потому мальчик и кричал.

Афина ослабила хватку на копье. Она смотрела на них задумчиво, а потом вздохнула.

— Ладно. Оставь ребенка, если хочешь, но он принесет только сложности. А с душой Медузы я не могу помочь. Без монет на глазах и правильных похорон она будет блуждать по Загробному миру вечность.

— Ты не поможешь? — он потрясенно глядел на нее. — Я правильно услышал? Ты устроила столько бед, принесла столько боли, но ничего не сделаешь?

— Что мне делать, смертный? — голос Афины гремел, как гром на горизонте. — Я не могу пойти к Аиду и забрать ее душу. Я не могу вернуть ее к жизни, и я не стала бы отменять свои решения. У Персея роль куда больше, чем у безымянной жрицы в одном из множества моих храмов.

— Безымянной? — его сердце кричало, голос стал выше от гнева. — Ее звали Медуза!

Его крик гнева повис между ними. Вызов для нее принять или отказать.

Еще богиня появилась за ней. Эта была в черной ткани с головы до пят, темно-каштановые волосы ниспадали вокруг плеч мягкими волнами.

— Этот отличается от других смертных, Афина. Может, я могу озвучить предложение.

— Персефона, не лезь в это.

Это была жена Аида. Может, надежда еще была.

Алексиос расправил плечи и повернул Хрисаора, чтобы видеть обеих женщин.

— Назови цену, богиня. Я с радостью отплачу ее.

Персефона улыбнулась ему.

— Не сомневаюсь. Я тоже не могу увести ее душу с другой стороны реки Стикс. Но если ты заберешь ее голову и вернешь на Олимп, мы попытаемся похоронить ее должным образом. Если сможешь отобрать ее голову у Персея, то я лично сопровожу ее в поля Элизия.

Он чуть не рухнул на колени.

Он так мог. Ему было все равно, сколько лет он будет убеждать героя. Он мог забрать голову и вернуть ее на голову Олимп.

Алексиос мог ее спасти.

— Да, — прохрипел он. — Я принимаю эту сделку.

Афина фыркнула.

— Вряд ли ты преуспеешь. Ты будешь десять лет добираться до королевства Персея. Следовать за ним будет почти невозможно. Удачи.

Ему было все равно, было ли это возможно. Алексиос сделает это.

Он верил сердцем, что любовь одолеет даже самые сложные испытания. Вместе с ребенком Медузы он одолеет все на пути и упокоит ее душу.

ГЛАВА 34

Он спускался с горы с тяжелым сердцем и осознанием, что был прав. Медузу не похоронить без ее головы. Ее душа будет вечно блуждать, если он не вмешается, и только он мог что-нибудь сделать.

Сфено и Эвриала застряли в пещере. Они не могли выйти в мир и потребовать голову сестры. Какими бы талантливыми они ни были в бою, воины, охотящиеся на монстров, могли их поймать. И тогда они тоже будут блуждать.

Он не хотел, чтобы такое случилось с теми, кто заботился о Медузе.

Сунув руки под лямки сумки, он пытался убрать часть веса ребенка с плеч. Хрис лепетал ему на ухо, пухлые ручки махали, словно он был птицей.

Ребенок был любопытнее и умнее всех детей, которых он встречал. И хоть Афина была убеждена, что он будет как его отец, как олимпийцы, Алексиос уже ожидал что-то другое в этом мальчике.

Хрисаор смотрел на мир широко открытыми глазами, ценил красоту вокруг них. Он смотрел на птиц в небе, цветы на земле, слушал журчание воды с пылом во взгляде. Алексиос гадал, что это означало.

Он был уверен, что мальчик был не как другие.

Он поправил лямку, встал на камень и посмотрел на пещеры, где жили Горгоны. Он мог вернуться туда. Он мог отдать мальчика, чтобы он был в безопасности, пока Алексиос будет искать Персея. Проклятый герой бросил его, не намекнув, куда мог отправиться.

Но было неправильно оставлять Хриса.

Слова Афины горели в его голове. Ребенку будет опасно, ведь смертные по одному взгляду могли определить, что он не был человеком.

Алексиос не питал иллюзий насчет своего вида. Он знал, что скажут люди, увидев мальчика, и некоторые захотят навредить ему, чтобы посмотреть, что сделают боги.

Он отвернулся от пещер и пошел к гавани, где видел древний корабль. Еще будет время обдумать план. Больше, чем нужно времени, ведь корабль выглядел плохо.

Он еще день добирался до берега, где волны пробили дыру в их корабле. Но кроме этого судно было в хорошем состоянии. Удивительно. Он не думал, что будет так, но доски не сгнили, и паруса были еще крепкими.

Он снял сумку, размял мышцы плеч и спины.

— Вот и пришли, малыш, — прошептал он. — Впереди много работы. Но вместе мы уплывем в закат. Запомни мои слова.

Алексиос осматривал корабль весь день. Он ощупывал бока, проверял, чтобы все возможные места протечек были закрыты торфом и смолой. Диктис хорошо обучил его за год, проведенный в роли подмастерья.

Он хотел, чтобы старик сейчас был с ним. Алексиос сомневался на каждом шагу. Он уже чинил корабли, но не те, в боку которых была дыра размером с человека.

Похлопав корабль по боку, он прошептал:

— Хотел бы я, чтобы ты увидел это, Диктис. Ты сказал бы, что это выглядит так, словно морской монстр откусил часть корабля. И сказал бы, что глупо гнаться за женщиной так далеко.

Хоть его отец сиял бы, как солнце. Он всегда хотел, чтобы Алексиос был героем, а следовать за любовью в Загробный мир было поступком героя, насколько он слышал.

Хрис громко и гневно завопил, и Алексиос повернулся, вздыхая.

— Я знаю, что ты голоден, малыш. Я постараюсь найти тебе еды.

Алексиос застыл.

Кто-то держал его ребёнка. Кто-то с темными волосами, ниспадающими водопадом с ее головы, и в черном одеянии, собравшемся на земле как чернила. Хриса нежно покачивали ее руки, хотя его золотое лицо стало красным от гнева, что кто-то поднял его без разрешения.

И от нее несло божественной силой. Он ощущал ее запах даже поверх запаха водорослей.

— Госпожа Персефона, — сказал он, хотя кожа похолодела от страха. — Прошу, опустите моего сына.

— Твоего сына? — она посмотрела на него темными глазами, и он знал, что она заглядывала в его душу. Взвешивала все его решения в жизни и судила, был ли он достоин. — Это не твой сын, Алексиос. Ты с ним не одной крови.

— И не нужно, — он кашлянул и шагнул ближе. — Он — сын женщины, которую я любил, так что он мой сын. Если бы судьбы сплелись иначе, он был бы моим.

— Ты в это веришь? — она приподняла бровь и посмотрела на ребенка. — Он думает, что ты был бы его ребенком. Я видела нити судьбы. Я следила за возможностями, и ты никогда не был бы его ребенком по крови. Как бы все ни сплеталось.

Алексиосу было все равно, что говорили судьбы. Ему было все равно, если они думали, что он не женился бы на Медузе. Он хотел, чтобы эта богиня отпустила его сына.

Персефона рассмеялась и покачала Хриса, пока он не перестал возмущаться.

— Тебе не нравятся мои слова, да?

— Да. И не важно, вела ли хоть одна нить к нашему браку. Этот мальчик — мой сын куда больше, чем Посейдона, — от одной мысли его щеки пылали от гнева, он сжал кулаки по бокам. — Я попрошу еще раз, Персефона. Пожалуйста, опусти его.

Богиня протянула ему ребенка, и он быстро забрал мальчика. Хрисаор перестал шуметь в руках Алексиоса, прислонился к плечу мужчины и хмуро посмотрел на богиню.

Она подняла руки, сдаваясь.

— Понимаю, между вами связь. Я удивилась бы, если бы было иначе. Я хотела лишь убедиться, что мои подозрения были верны, и ты позаботишься о ребенке. Смертные часто врут, особенно, чтобы получить то, что они хотят.

Он не понимал. Почему Персефоне было важно, врал он или нет?

Алексиос посмотрел на Хриса, потом на богиню.

— Какое тебе дело?

— Я рискую честью ради тебя на горе Олимп, а они это не любят, — она теребила край пеплоса. — Они не видят меня пока настоящей богиней, хоть я замужем за Аидом. Я впервые сказала что-то при них. Как понимаешь, было бы ужасно, если бы мой инстинкт насчет тебя ошибся.

— И что это был за инстинкт?

Она махнула ладонью, и доски вокруг них встали на места. Она взмахом руки устроила им место, чтобы присесть, и костер, бревна были аккуратно сложены посередине. Персефона щелкнула пальцами, и загорелся голубой огонь.

— Думаю, ты хороший и по-настоящему любишь женщину, которая не должна была оказаться во всем этом. Твоя история разбивает сердце, Алексиос.

Он не искал жалости. Он искал помощи.

Но для этой помощи нужно было говорить с этой богиней, управляющей миром мертвых. Если он и хотел дружить с богами, это был лучший вариант.

Он взял ребенка и сел на бревно напротив нее. Он смотрел на нее поверх пляшущего огня, и ее лицо смягчалось, когда она смотрела на Хрисаора.

— Ты хочешь своего ребенка, — сказал он.

— Когда-нибудь. Но пока что в Загробном мире много работы, — она снова теребила край одеяния. — Думаю, очевидно, что я хочу помогать детям, которые потеряли родителей.

Он устроил Хриса у одной руки, вручил мальчику ракушку, чтобы он играл. Хрис заворковал, крутя хрупкую ракушку в ладонях, разглядывая ее изгибы снаружи.

— Да, — ответил он. — Я вижу, что ты любишь детей. Но я не понимаю, почему ты так хочешь нам помочь.

Персефона вздохнула и смотрела на голубой огонь.

— Я встречала Медузу в Загробном мире. У нее красивая душа.

Она видела Медузу? Его желудок выпал из тела и пропал где-то в земле. Или просто пытался покинуть мир смертных и найти ее в Загробном мире.

Он прижал свободную ладонь к ноющему сердцу и попытался унять эмоции в груди. Он мог это сделать. Они уже ступили на этот путь, но от слов, что ее кто-то видел?

Он чуть не развалился.

Кашлянув, он махнул ей продолжать.

— Я не хочу думать о том, что она бродит без похорон. Это…

— Больно, — закончила за него Персефона. — Я вижу, что тебе больно.

Больше, чем она знала. Он не мог описать словами, как его сердце колотилось от мысли о Медузе, одной в холодном мире, гадающей, когда она найдет свое счастье.

Персефона склонилась, чуть не оказалась в огне.

— Вот, — прошептала она. — Потому я помогла тебе. Любовь к ней сияет в тебе, когда ты боишься за ее безопасность или переживаешь за счастье. Я вижу это, Алексиос. Это щит вокруг тебя, который многие боги не узнают.

— А ты можешь?

— Те, кто любят всем духом, видят эту эмоцию в других, — она улыбнулась, и это было нежно. Красиво. Слишком успокаивающе для богини мертвых.

Его сердце болело. Он не знал, почему, потому что вряд ли оно болело только из-за Медузы. Теперь он задумался, не болело ли сердце за Персефону.

Хрис бросил ракушку в ладонь Алексиоса. Он что-то пролепетал на детском языке и прижал ладонь к щеке Алексиоса.

Он посмотрел на мальчика, слабо рассмеялся.

— Теперь у меня есть он, — сказал он хрипло. — Сын, который для меня важнее жизни.

— Так и должно быть. Потому я тебе помогаю. Хоть твоя любимая мертва, ты все еще готов разобраться с теми, кто сделал это с ней. Ты принял ее ребенка, как своего. Ты готов пойти на край земли, чтобы ее душу упокоили, — Персефона встала и отряхнула одеяние. — Жизнь — не только сила и слава, как бы ни думали олимпийцы. Я хочу, чтобы люди, как ты, были счастливы. Не герои.

— Почему?

Она сделала паузу и посмотрела на него печально.

— Я вижу героев каждый день в полях Элизия. Их жажда славы не угасает даже после смерти. Они не знают, как быть счастливыми, Алексиос. И, думаю, если дать шанс, ты можешь научиться быть счастливым.

Она пропала из виду, оставив корзинку, полную еды. Этого хватит Алексиосу и Хрисаору на какое-то время.

И хоть он все еще не понимал, почему она помогала им, он был благодарен, что хотя бы одна богиня на Олимпе была достойна поклонения.

ГЛАВА 35

Он почти месяц чинил корабль. И хоть на это ушло время, он смог провести это время с новым сыном.

И Алексиос ощущал, что Хрис был его сыном, хоть их жизни разворачивались странно.

За месяц работы ребенок повзрослел на три года. Он говорил, мог вести разговор. Он ходил сам, был уверенным на ногах. Мир окружил его, и его интересовало, как все работало.

Три месяца, и он уже был больше, чем трехлетний смертный ребенок, говорил больше многих, и у него был разум мужчины. Алексиос не знал, как это воспринимать, так что любил мальчика, каким он был, и продолжал работу.

— Вот так, — он выпрямился у корабля, вытирая лоб. — Думаю, мы закончили, мальчик мой.

Хрисаор посмотрел на корабль и кивнул.

— Да.

Алексиос склонился и подхватил мальчика под руки. Он опустил ребенка на перила, и Хрис сидел и покачивал ногами у досок борта.

— Готов путешествовать? Знаю, тебе понравился остров.

— Мне нравится море, — сказал мальчик. — Но я хотел бы увидеть мир.

Он надеялся, что ребенку понравится мир, и что он понравится миру.

Хоть он рос, золотая кожа осталась. Он сиял на солнце, и его кожу было невозможно пробить. Алексиос не мог сосчитать, сколько раз мальчик спотыкался и падал на камни, а потом вставал, словно ничего не случилось. Камень не пробивал металлическую кожу, как и занозы.

— Не будем тратить время.

Алексиос быстро собрал их вещи. Он взял корзинку, которую им подарила Персефона, ведь она всегда наполнялась едой, сколько бы они ни съели. Она всегда была полной припасов, когда было нужно.

Как только все оказалось на корабле, он упер руки в бока и кивнул.

— Готов?

Хрисаор забрался на кораблик и прошел по палубе сам. Он повторил позу Алексиоса и ответил:

— Готов.

Он любил мальчика. Больше, чем мог сказать.

Вместе они плыли по океанам, и он указывал на все, чему его учил Диктис, и мальчик рос каждый день. Алексиосу нравилось показывать на китов маленькому богу, который любил видеть новое. Он рыбачил с мальчиком, но чаще всего они плыли и смотрели, как облака двигались над ними.

Через несколько недель они добрались до первого портового города. Столика Аргоса была уже полной кораблей, и сотни человек болтали в гавани.

Хрисаор тут же показал на всех людей и сказал:

— Я не знал, что в мире так много людей.

— Тут их еще мало, — Алексиос опустил паруса, склонился и коснулся плеча Хрисаора. — Я знаю, этого может быть слишком много.

— Ты меня понесешь?

Алексиос хотел укутать мальчика плащом, чтобы его никто не видел. Но он знал, что это ничего не исправит. Хрису нужно быть в толпе. Ему нужно было испытать, как быть среди людей, и тогда он сможет уверенно стоять на своих двух ногах.

Так что он не стал скрывать мальчика. Они ничего не стыдились.

— Конечно, я тебя понесу, — он склонился, а четверо мужчин подошли, чтобы помочь ему пришвартовать кораблик.

Алексиос взял ребенка на руки, поднял их сумку и вручил Хрису корзинку еды. Он уверенно сошел с корабля на причал, был готов к взглядам.

Пусть смотрят. Но никто не коснется его сына. Его отец нес меч на спине, и клинок был таким острым, что солнце не могло найти край.

Некоторые смотрели. Конечно, ведь мальчик выглядел как статуэтка в больших руках мужчины. Но многие были удивительно вежливыми, когда дело касалось странности Алексиоса и его ребенка.

Он прошел сквозь толпу без проблем. Хрис держался ладонью за его плечо, уткнулся лицом в шею Алексиоса, пока не привык немного к видам и звукам. Тогда он смог смотреть на мир.

— Что это? — он указал на прилавок неподалеку.

— Там фрукты со всего мира, — Алексиос остановился у прилавка и показал на гранат. — Это символ Персефоны.

— Ого, — прошептал Хрисаор. — Красивый, как она.

Если присмотреться, плод можно было посчитать красивым. Алексиос усмехнулся и подвинул мальчика на руках.

— У тебя все красивое.

— Почти все таким и есть, — Хрисаор озирался, глаза были большими и любопытными.

Алексиосу нравилось показывать ему мир смертных, объяснять все, что было непонятным мальчику. Белье висело из окон. Запах пшеницы. Почему на земле было так много рыбы, когда она должна быть в воде.

И хоть многие странно смотрели на них, никто не спрашивал о Хрисаоре. Никто не напал. Никто даже не вздрогнул.

Это должно было намекнуть, что что-то странное случилось в Аргосе. Но он так увлекся, показывая своему малышу мир, что не замечал, пока они не добрались до маленькой гостиницы, где он мог оплатить комнату.

Таверна видела дни лучше. Деревянные стены были потрепанными, и шторы на окнах были в дырах от моли. Люди внутри были грубыми, но все выглядело чисто.

Алексиос бывал в местах хуже. Хрисаор не знал, что они могли остаться в месте лучше, так что он был не против заплатить чуть меньше за чистую комнату, которой хватит на двоих.

Ребенок устал. Хрис давно прижался щекой к плечу Алексиоса, глаза почти закрылись, но он пытался смотреть на новые детали. Его разум устал, как и тело. Ему нужно было отдохнуть.

Алексиос заплатил, и они прошли в комнату, которую сняли. Там было тесно, одна кровать, но этого хватало на ночь.

Он опустил мальчика на кровать и поцеловал его в нос.

— Мне нужно поговорить с хозяином таверны, сынок. Отдыхай тут.

— Спокойной ночи, папуля, — прошептал Хрисаор.

Мальчик повернулся на бок и утомленно выдохнул. Алексиос знал, что малыш уснет еще до того, как он закроет дверь. Но он хотя бы не будет мешать, пока Алексиос будет разбираться со следующими шагами.

Он тихо вышел, закрыл за собой дверь и выдохнул с облегчением.

— Сложно уложить их спать, да? — спросил женский голос.

Он повернулся, прижимая палец к губам.

— Да. Он только закрыл глаза, но он любопытен и выйдет, чтобы узнать, кто со мной говорит.

Женщина за ним была довольно милой. Длинные темные волосы были ровными, водопад тьмы, идеально расчесанные. Ее гиматий ниспадал с плеча, открывая гладкую кожу, которая много лет видела солнце. И много мужчин, которых она легко искушала.

Алексиос не был невинен, знал, чего она хотела. Эта таверна не подходила для женщины. Еще и без присмотра мужа или брата.

Она прислонилась к стене.

— Сложно быть отцом в одиночку. Где твоя жена?

— Ее нет.

— Тогда проще. Я была бы не против пообщаться с тобой, а не мужчинами там, — она показала большим пальцем за плечо. — Я прошу лишь о паре монет.

Алексиос хотел потереть рукой лицо и прогнать ее. Она окажется с мужчиной, который был грубым, не станет переживать за нее, но ему было больно о таком думать.

Он видел, что она не была юной. Ее жизнь была трудной, и годы потрепали ее сильнее многих. Может, не из-за ее работы, а из-за людей вокруг нее. Он не знал.

Он полез в карман, нащупал пару монет. Их было мало, но он мог дать пару такой женщине.

— Я с радостью заплачу за твое время, — ответил он. — Но я не ищу таких развлечений.

Она нахмурилась.

— Я больше ничего не делаю, любимая. Не знаю, о чем ты подумал, но…

— Мне нужна информация, — перебил он. — Я кое-кого ищу. Героя, который мог тут проходить. Как я и сказал, я заплачу за время, если расскажешь, что знаешь о нем.

— Герой? — она покачала головой, но повернулась к кухне таверны. — Просьба странная, но я готова поиграть, если ты этого хочешь. Многие хотят не только беседы.

Этого ему хватало.

Они сели за стол, и он заказал им выпить. Женщина все время смотрела на него, а потом спросила:

— Так кого ты ищешь?

— Его зовут Персей, сын Зевса, — Алексиос взял эль и смотрел, как губы женщины изогнулись в улыбке. — Ты его знаешь, да?

— Все знают Персея. Мы редко видим героев в этих краях, — она сделала большой глоток эля, а потом опустила кружку на стол. — Ты слышал, что он убил Медузу Горгону? Он носит ее чудовищную голову и меч Зевса. Героя не одолеть, хотя никто и не пытался.

Тогда он преуспел. Но Персей не стал хорошим, достигнув цели, а превратился в монстра.

Алексиос не был удивлен.

— Где он теперь?

— Я слышала, что он был в Эфиопии. Он летел по воздуху на крылатой лошади, когда нашел королевство. Посейдон нападал на них. Королева заявляла, что ее дочь, Андромеда, не уступала по красоте нереидам. И Посейдону не нравится, когда кто-то хочет сравниться с красотой его дочерей.

Эфиопия. Алексиос слышал об этом месте лишь в легендах, люди редко посещали то место. Там правил король Цефей и королева Кассиопея, если он правильно помнил.

— Что случилось дальше? — спросил он.

— В истории говорится, что Посейдон послал жуткого морского змея, Кита, убить их дочь. Они должны были повесить ее на камне, обнаженную, у берега, чтобы монстр ее съел. Персей убил чудище головой Горгоны и женился на принцессе.

Персей сделал себя королем. Алексиос должен был догадаться. Он опустил еще две монеты на стол.

— Что еще ты знаешь?

Она покачала головой, быстро забрала монеты.

— Ничего. Это последнее, что я слышала о герое. Наверное, он еще там, наслаждается постелью с принцессой.

Хорошее место для начала. Алексиос решил, что их с Хрисаором ждало путешествие, и раньше, чем он думал.

ГЛАВА 36

Путешествовать с Хрисаором было проще, чем думал Алексиос. Пришёл еще месяц в море, и с ним был пятилетний ребенок, хотя самому мальчику было меньше года.

Он сам ходил, часами ходил рядом с Алексиосом, не жалуясь. Он еще не видел ребенка, который мог так, как его золотой мальчик. Но это было возможно.

Сын Посейдона был сильным. Может, сильнее многих полубогов. Алексиос до этого только направлял Персея, но юноша вел себя как смертный. Кроме проявления силы, Персей не очень отличался от Алексиоса.

Хрисаор был другим.

Чем ближе они были к Эфиопии, тем больше Алексиос понимал, что ребенок выделялся. Хрисаор двигался быстро. Его глаза видели насквозь, словно он заглядывал в душу. И его золотая кожа не тускнела.

— Отец? — спросил Хрисаор, отвлекая его от мыслей. — Ты расскажешь о матери?

У них вошло в привычку говорить о Медузе. Каждый день, когда солнце было в зените, Хрис просил детали о женщине, которую ни разу не встречал. Порой вопросы были конкретные, иногда он просто хотел услышать историю о ее детстве.

Алексиос не отказывал ему. И чем больше он говорил о ней, тем больше ему нравились воспоминания. Сердце переставало болеть, он вспоминал счастье, которое она приносила ему, даже если теперь счастье было с привкусом горечи.

— Что хочешь узнать сегодня? — спросил он.

— Когда ты понял, что полюбил ее?

Вот так вопрос.

Алексиос обдумал ответ. Было много воспоминаний и мыслей. Он любил ее всю жизнь, как мог выбрать момент, когда тысяча мгновений напоминала ему о любви?

Наконец, он выбрал самую важную историю. Первый миг, когда кто-то посмотрел на него как на человека, а не на уродливого сына кузнеца.

— Я понял, что люблю твою мать, когда она остановила меня на рынке. Я был на пару лет старше нее, мне и десяти лет не исполнилось. Другие парни в деревне были грубыми насчет моей внешности, грязи на щеках от работы с отцом. Но она не дала мне пройти, вытерла краем хитона грязь с моего лица, — он коснулся рукой челюсти и рассмеялся. — От этого ее одежда испачкалась. Мама ругала ее несколько дней после этого.

Глаза Хрисаора расширились от любви, он счастливо вздохнул.

— Она была доброй, как ты.

— О, да. Твоя мама всегда видела добро в людях. Даже в тех, кто этого не заслуживал, — он прищурился, на горизонте появился город, словно по волшебству. — Даже в смерти она хотела убедиться, что у тебя будет хорошая жизнь. Она знала, что погибнет.

Мальчик ответил твердым тоном:

— Этот конец принёс сын Зевса.

Алексиосу хотелось толкнуть Хрисаора к жестокости. Он хотел отправить сына за местью, чтобы он пришел к двери Персея. Сын Зевса мог одолеть смертного, но вряд ли у Персея будет шанс против сына Посейдона.

Вот только Медуза такого не хотела бы.

Может, в последние месяцы жизни она была более хищной, чем он помнил. Но она все еще была девушкой, которая не боялась чужака. Она помогла ему, как хотела помогать всем в ее жизни. Не важно, что боги сделали блеск ее надежды тусклым.

Этот мальчик не станет монстром, какими становились другие герои. Хрисаор будет добрым богом, который будет вести народ к счастливой жизни. Любой ценой.

Алексиос покачал головой и низко зарычал.

— Порой жизнь у достойных обрывается слишком рано. Порой те, кто заслуживает наказания, живут слишком долго.

— Богам решать, кто живет, а кто умирает, — ответил мальчик. Золотой блеск его кожи стал ярче. — И однажды я буду богом, который решает такие судьбы.

— Нет. — Алексиос бросил все и опустился на колени перед Хрисаором. — Тебе не стоит идти теми же дорогами, что и все боги. Они смотрят в сердца смертных и не видят ничего, достойного спасения. И они становятся жестокими и пустыми существами, которые не видят смысла любить людей, поклоняющихся им. Ты не такой. Ты будешь смотреть в сердца злых людей и видеть остатки хорошего там. И ты будешь вести их к свету.

Хрисаор оскалился.

— А если я не хочу становиться таким богом? А если я хочу наказать тех, кто это заслуживает?

Алексиос тяжко вздохнул.

— Тогда ты вступишь в ряды других богов. Но ты не будешь моим сыном, если ты падешь жертвой легкого пути. Мы с тобой сделаны из кое-чего крепче. Металл, железо и сталь не гнутся от первого удара молота.

— Но мечи сделаны из металла, да? — Хрисаор смотрел на него так, словно ответ был важнее всего. — Металл делает оружие сильнее.

— Да, — Алексиос встал и поднял сумку. — Но меч — не оружие. Это прост меч. Рука должна владеть им, и она решает судьбу тех, кто вокруг них. Ты будешь милостивой рукой? Или будешь бить тех, кто перечит тебе, потому что можешь?

Он пошел к городу, надеясь, что слова были понятными Хрисаору.

С богами уже было тяжело иметь дело. Они наполнили гору Олимп глупыми мыслями о том, какими смертные должны и не должны быть. Они выбирали героев для своих сражений, делали ставки на жизни тысяч. Хрисаору не нужно было становиться таким, как они.

Смертным нужны были боги, которые переживали за их жизни. Этому он хотел научить мальчика.

И он надеялся, что сможет сделать это после жизни и обучения у кузнеца.

Солнце почти село, когда они добрались до первого акрополя. Это было красивое здание, явно предназначенное для поклонения. Там должны были находиться сотни человек из города, оставлять подношения богам. Но каменный квадрат, окруженный красиво вырезанными колоннами, был пустым, была лишь одна женщина.

Она сидела у колонны мужчины с поднятыми руками. Ее пальцы прижимались ко рту, слезы беззвучно катились по ее щекам.

Было ненормально видеть женщину такой. Было ненормально, что такое место пустовало.

Он посмотрел вниз, поймал взгляд Хрисаора. Мальчик явно думал о том же. Что-то тут произошло. Что-то ужасное.

Алексиос шагнул вперед, шаркал по камню, чтобы не испугать бедную женщину.

— Госпожа? Чем могу помочь в вашей печали?

Она вздрогнула, медленно повернулась и посмотрела на него. Ее глаза были красными, она долго плакала. Она указала на каменную фигуру и прошептала:

— Это мой сын. Я плачу из-за того, что его лишили жизни.

Ее сын? Она была в обычной одежде, так что вряд ли могла позволить статую сына. Если только она не потратила все деньги для этого, но тогда это было глупым решением. Были другие способы вспоминать потерянных любимых.

Хрисаор коснулся ладонью ее ноги и прошептал:

— Это магия матери, да?

Он ощутил, как от лица отлила кровь. Колени ослабели, Алексиос хотел схватиться за колонну, чтобы не упасть, но боялся того, что подумает женщина.

Персей был тут. Он вытащил голову Медузы из сумки и использовал против этого человека. Но почему?

Он кашлянул. Женщина имела право знать, кем он был, и почему он был тут.

— Я ищу Персея. У него голова Медузы. Боюсь, он убил вашего мальчика. Что он сделал с вашим сыном?

— Вы — друг этого героя? — спросила женщина. Она встала, расправила плечи, огонь материнской любви пылал в глазах. — Я ничего не скажу человеку, который поддерживает монстра, который напал на моего сына без чести.

Алексиос поднял руки, чтобы ее успокоить.

— Нет, госпожа. Я уже не его друг. Но мне нужно отыскать его, потому что он украл у меня кое-что очень важное.

— Что же?

— Душу любимой женщины, — может, он произнес это слишком резко, но ненависть к Персею все еще горела в его груди.

И теперь он стоял перед причиной, по которой герой забрал голову Медузы. Не из-за того, что она была ему нужна. Не из-за того, что он спешил спасти свою мать, а потому что он как-то оказался в Эфиопии задолго до того, как вернулся за Данаей.

Женщина перед ним глубоко вдохнула.

— Мой сын женился бы на Андромеде. Принцесса Эфиопии, самая красивая женщина в семи морях. Андромеда — добрая юная леди, она не хотела, чтобы такое произошло, — женщина коснулась каменной руки сына. — Она любила его. Не всем везет найти пару по любви, но Финей и Андромеда любили друг друга. Так сильно, что порой мое сердце обливалось кровью от того, как они смотрели друг на друга.

Он уже знал, куда она клонила. Алексиос не знал, мог ли слушать историю и сохранить свое сердце целым.

Казалось, Персей шел по землям и уничтожал все, что хотел. Чтобы получить будущее, которое сам придумал. Которое, по его мнению, н заслужил, но ему не хватало чести заслужить его.

— Персей украл невесту Финея, да? — спросил Алексиос.

— Больше того, он спас Андромеду от Кита. Этот ужасный морской монстр съел бы ее заживо, да. И Финей не мог остановить зверя, — она вытерла слезу со щеки. — Но он не хотел терять любимую. И он пытался бороться с Персеем, а потом… Не знаю, что произошло. Я стояла за ним, и я видела, как Персей полез в мешок и что-то вытащил. А потом мой ребенок стал камнем.

— Мне жаль, — Алексиос хотел бы предложить больше. Как-то остановить героя, пока тот не забрал голову Медузы и пошел по этому пути разрушения.

Или не присоединялся бы к герою в этом глупом путешествии вообще.

Он взял Хрисаора за руку.

— Мы оставим вас с вашей скорбью. И я желаю вашему сыну быстрого пути в Загробный мир.

— Он может уйти туда? — она прижала ладонь к статуе. — Или мой мальчик застрял навеки в камне, изображающем то, каким он был?

Алексиос оставил ее со скорбью. Они не останутся в городе. Он ощущал, что ему нужно было сделать больше. И они заночевали в стороне от маленького акрополя.

Он развел костер и опустил Хрисаора рядом с ним, завернув в их одежду.

— Осторожно, — сказал он. — Я скоро вернусь. Если кто-то подойдет к костру, беги. Это первое, что нужно делать. Слышишь меня, мальчик?

— Да, отец.

Он не думал, что кто-то тронет золотого ребенка, но странное уже случалось в пути.

Алексиос отошел от костра, вернулся к статуе мужчины. Он прошептал под нос, шагая вперед:

— Персефона, великая богиня смерти, я прощу разрешения отправить душу этого мужчины в Загробный мир. Он был наказан несправедливо тем же, кто забрал мою Медузу. Я хочу, чтобы он отправился в Загробный мир, где его душа найдет любимых.

Он подошел к мужчине, посмотрел в большие испуганные глаза статуи. Алексиос взял ответственность за то, что случилось с этим мужчиной. Если бы он не помогал Персею, герой мог бы и не добраться так далеко. Смерть мужчины была и на его плечах, не только на плечах Персея.

Мягкий голос прошептал ему на ухо:

— Если дашь ему монеты, герой Медузы, я проведу его на другую сторону сама.

Этот ответ и был ему нужен.

Он взял ножик и приступил к работе. Алексиос долго вырезал каменные глаза мужчины. Он работал осторожно, словно статуя ощущала боль. Медленно и методично, он вырезал, пока не уместил на глазах монеты.

— Покойся с миром, — прошептал он, отходя на шаг. — Я хочу, чтобы твоя душа нашла всех, кого ты потерял. Жди свою жену, Финей. Хоть она замужем за другим, ты соединишься с ней в загробной жизни навеки.

Он замолк, и золотые монеты сияли на голове статуи. Они мерцали, а потом пропали в пыли.

Тот же голос прошептал:

— Ты добрый, Алексиос. Медуза посылает благодарность за спасение одного из многих, кого она убила.

Алексиос вернулся к костру, где его золотой мальчик уже уснул. Он опустил на Хрисаора плащ. Бедный малыш дрожал во сне. Не от холода. Он уже видел сны, как герой охотился на него ради развлечения.

Он не позволит такому произойти с его сыном. Никто не коснется мальчика, и Алексиос решил спасти других, кому навредил Персей.

Если не он, то кто?

ГЛАВА 37

Они пришли в Эфиопию с тяжелыми сердцами. Чем дальше они проходили в королевство, тем больше Алексиос понимал, что тут Персея считали героем. На стенах были картины с ним. Существа и люди, которых он убил украденной головой Медузы.

Дети играли на улицах, кричали, что они были Персеем, а другие — монстрами. Их родители ходили за ними с улыбками на лицах, надеясь, что их дети окажутся как сын Зевса.

Будто сын бога не мог поступить неправильно. Даже когда Персей делал гадости.

Алексиос укутал Хрисаора плащом, спрятал ребенка от тех, кто мог увидеть его золотую кожу. Те, кто жил в Эфиопии, были не такими приветливыми, как в других королевствах, где он бывал. И его не интересовало то, как они реагировали на сына бога.

Поклонение герою, который сражался каждый день, было одним. Он понимал, что историю Персея можно было переврать и сделать легендой. Но Хрисаор был просто мальчиком, и они не имели права опускать на его плечи такое бремя.

Они вместе двигались через толпу, пока Алексиос не нашел место, где собралось много людей. Они все сидели, слушали мужчину, стоящего перед толпой. Он дико размахивал руками.

— И тогда монстр ударил! — он бросился к женщине, сидящей возле него. Она завопила и чуть не упала со скамьи, к веселью других слушателей. — Персей потянулся в мешок и схватил голову мерзкой Медузы. Он не боялся монстра, которого можно было убить. И он поднял голову и крикнул: «Ты не заберешь у меня мою королеву!».

Алексиос признавал, история мужчины была драматичной. И рассказчик описывал сцену старательно.

Герой с одним оружием против монстра из глубин моря. Принцесса, которая нуждалась в помощи, умоляла героя освободить ее голое тело, защитить своими объятиями.

Но рассказчик многие детали упустил, и это превратило бы героическую историю в трагедию.

Толпа радостно вопила. Алексиос шагнул вперед и снял капюшон.

— А монстр?

Рассказчик нахмурился.

— Что монстр? Кит стал камнем. Персей спас всех нас от его гнева.

— Не тот монстр. Мы все знаем, что морской монстр был угрозой годами. А что случилось с Медузой? — Алексиос пытался скрыть гнев, дрожащий в напряженных мышцах.

Рассказчик растерялся.

— А что чудовище? Она была мерзостью, убившей так же много людей, как Кит. Боюсь, я не знаю, что ты у меня спрашиваешь. Истории о Медузе нет. Она и ее жуткие сестры были мраком на горе Олимп, и Персей спас этим боем даже богов.

— А если она не была такой? — гнев горел в его груди так сильно, что он едва дышал. Хрисаор сжал его ладонь, но он знал, что мальчик слушал каждое слово, сказанное едким мужчиной и людьми, которые слушали.

Все хотели верить, что герой не мог ошибаться. Они хотели думать, что женщина со змеями на голове была злодейкой в этой истории.

Потому что иначе они были на стороне зла. И они обрекли ее из-за ее облика, а не из-за качеств ее сердца.

Рассказчик был таким же плохим, как они. Он был изобретательным, должен был видеть сквозь ужасы истории правду. И правда была хуже того, что можно было сказать о Горгонах.

Но рассказчик видел историю не так, как Алексиос. Он поджал губы, покачал головой и сказал:

— Боюсь, я не пойму, куда ты клонишь, друг. Горгона — злодейка в этой истории.

— А если Медуза была доброй женщиной, которая оказалась не в том месте не в то время? А если боги наказали ее, хотя не должны были? — он агрессивно шагнул вперед, чуть не волочил Хрисаора за собой. — А если герой станет злодеем?

Рот рассказчика открылся, и толпа напала бы на Алексиоса. Они могли вскочить с мест, злясь, что он испортил идеальную историю об идеальном герое.

Но они не успели.

Ладонь сжала его плечо и потащила его от толпы. Алексиос был удивлен, что кому-то хватило сил тащить его, и он позволил человеку увести его от ужасной истории в тени ближайшего переулка.

Хрисаор скулил, напоминая Алексиосу, что он был не один. Он пришел не спасать честь Медузы, когда все считали ее демоном. Он не мог так реагировать. Его мальчик слушал.

Он не посмотрел на незнакомца, спасшего их от толпы. Алексиос опустился на колени перед мальчиком и прижал его к сердцу.

— Прости, — прошептал он в капюшон плаща мальчика. — Я не должен был поддаваться гневу. Ты знаешь, я не злюсь на тебя.

— Я думал, ты побьешь их, — Хрис всхлипывал. — Я думал, они заберут тебя у меня.

— Нет, нет, — Алексиос погладил спину ребенка. — Я тебя не брошу. Никогда.

— Смелый слова для мужчины, который забрался так далеко ради мести, — голос был смутно знакомым, хотя он не думал, что снова услышит его.

Алексиос выпрямился и повернулся, увидел худую фигуру за собой. Он считал ее своей матерью.

— Даная, — потрясенно сказал он. — Я думал, ты у Полидекта в плену.

Она опустила свой капюшон. Золотые кудри, которые он так хорошо помнил, постарели. Серебристые пряди обрамляли ее лицо, хотя золото еще осталось среди них, соперничало с солнцем. Несколько морщин появились вокруг ее глаз за это время, но она все еще была красивой, как он помнил все эти годы.

— Алексиос, — ответила она. — Рада видеть тебя в Эфиопии, хоть и в таких обстоятельствах.

Он шагнул к ней и взял ее за руки.

— Я думал, ты еще в Серифосе.

— А я думала, что тебя и моего сына убили на вашем задании, — она сжала его пальцы и мягко улыбнулась. — Я взяла все в свои руки, чтобы сохранить свою жизнь.

Он скривился.

— Все так плохо?

Даная посмотрела на ребенка за ним, тот глядел на нее из тени капюшона.

— Думаю, можно и так сказать. Полидект бывает… грубым. Но в этом городе есть друзья, которые ценят мою жизнь больше, чем короля.

— Ты скрывалась, — он не мог поверить, что она сбежала, но она уже удивляла его раньше.

Алексиос притянул Хрисаора к своему боку. Как он мог просить ее о помощи, когда он охотился на ее сына? Даная была матерью, в первую очередь, а потом королевой.

— Я знаю, что ты ищешь Персея, — прошептала она. — Ты хочешь помешать ему делать ужасы, которые он творит как герой. Да?

Она смотрела в его глаза с сердцем в ее взгляде, и он не мог ей врать. Вздохнув, Алексиос кивнул ей.

— Да. Я хочу покончить со страданиями многих людей. Я даже не узнаю его больше, Даная. Он не Персей, которого мы знаем и любим.

— Знаю, — она отошла на шаг, заламывая нервно руки. — Я поняла это, когда он не пришел сразу же за мной. Я слышала о его приключениях с Андромедой. Он даже не в Серифосе. Он ушел на Аргос, где все это началось. Он вернулся домой, чтобы убить моего первого мужа, как и говорилось в пророчестве. И я знаю, что он преуспеет, потому что если я чему-то научила сына, так это тому, что нужно заканчивать то, что начал.

Это было ужасное осознание для матери.

— Аргос? — повторил он. — Зачем он отправился сначала убивать твоего первого мужа?

— Если бы Акрисий не отказался от него, Персей вырос бы как принц, а не сын рыбака, — она крепко обвила себя руками, защищаясь от правды. — Боюсь, он был бы еще хуже, если бы вырос как принц. Он так воодушевился идеей быть героем, думает, что мир должен встать на колени перед ним, даст ему будущее, которое он так желает.

Алексиос не должен был рассказывать ей все. Он должен был пообещать, что вернет ее сына на верную дорогу, и жить дальше, потому что он все еще была женщиной, которая приняла его под крыло. Она все еще была как мать, он знал ее и любил.

Но он не мог. Он не мог дать ей жить дальше, не зная, что сделал Персей.

Он нежно повернул Хрисаора к Данае. Он осторожно открыл кожу мальчика угасающему свету, надеясь, что она увидит ребенка бога, каким он был. Просто мальчиком. Мальчиком, отчаянно нуждающимся в матери.

— Это сын Медузы. Один из них. Другой — крылатый конь, на котором летает Персей.

— Ее сын? — она посмотрела на ребенка, а потом на него. — Я слышала, что ее прокляли месяцы назад. Как она…

Он видел, как на ее лице проступило понимание. Слезы выступили на глазах Данаи, она поняла, что ее сын убил беременную женщину, даже если персей не знал этого, когда казнил Медузу.

Он все равно сделал это. Неведение не оправдывало жестокость.

Даная склонилась и протянула руки к Хрисаору.

— Дай посмотреть на тебя, мальчик. Ты — ребенок женщины, которую убил мой сын. Я хочу извиниться за это, но сначала я хочу увидеть, кто ты.

Хрис не вздрогнул, не отпрянул от незнакомки. Он смотрел на нее задумчиво, а потом улыбнулся.

— У тебя доброе сердце.

— Ты — сын бога, — ответила она. — Как мой мальчик.

— Не так, — Хрис знал истории о Персее, Алексиос убедился, что его сын знал все ошибки, которые совершил Персей, и как эти ошибки превратили его в героя, каким он стал. Ложного героя, о котором говорили люди. — Я буду лучше, чем он, когда вырасту.

— Ты полубог, как Персей.

— Я не проклят Герой. Персей навсегда останется полубогом, но я могу занять свое место на горе Олимп рядом с моим отцом, Посейдоном, — Хрисаор посмотрел на Алексиоса и улыбнулся. — Хотя тут у меня отец лучше. Так что пока что я не стал богом.

— Отец? — Даная хмуро посмотрела на него, а потом ее лицо прояснилось. Она резко выпрямилась. — Ты любил ее. Медузу.

Он склонил голову.

— Да, Даная.

— Как?

— Я знал ее задолго до того, как она стала одной из Горгон под Олимпом. Я знал ее до того, как она стала жрицей в храме Афины, где ее нашел Посейдон. Я помню Медузу из деревушки, где жили обычные люди, и жизнь сияла счастьем, — он старался не вкладывать эмоции в слова, но разговор о ней вызвал пыл, который он прятал от мира. — Я бы женился на ней, сложись все иначе. Я сделал бы ее счастливой.

— И мой сын забрал все это у тебя, — Даная прижала ладонь ко рту. Слезы покатились по ее щекам.

Но она сдержалась. Он уважал ее за это. Она позволила слезам пролиться, но не закатила истерику. Даная дала эмоциям стекать по ее щекам, покачала головой.

Она указала за ним и сказала сдавленным голосом:

— Идемте со мной. Я устрою твоего мальчика и накормлю его. А потом придумаем, как заставить Персея вернуться в Серифос.

Алексиос ощутил, как сердце сжалось.

— Я не могу просить тебя вредить сыну, Даная. Я найду его сам, без твоей помощи.

— Нет, — она уже развернулась и уходила. — Персей не вернется домой без причины, и мы оба знаем, что он может вернуться только из-за меня. Он хочет закончить дело с Полидектом. И, если я прячусь, он не придет. Он думает, что я спаслась. Потому он отправился сначала в Аргос.

Алексиос посмотрел на Хрисаора, а потом на женщину, уходящую от них.

— Нам идти за ней?

— Вряд ли она хочет навредить нам, — мальчик посмотрел на свои ладони, а потом на Алексиоса. — Думаю, нам нужно идти с ней. Она хочет нам помочь, отец.

Этого хватило. Он взял мальчика за руку, и они пошли за женщиной, которая когда-то была королевой. Они шли по улицам Эфиопии мимо торговцев, которые были зловеще похожими на другие города. Они остановились у двери, где была нарисована звезда.

Даная открыла дверь и впустила их внутрь.

— Заходи, Алексиос. Дай накормить твоего ребенка, и вместе мы продумаем падение героя.

Он не думал, что услышит такие слова.

ГЛАВА 38

— Спи сладко, мой мальчик, — Алексиос поцеловал Хрисаора в лоб.

Мальчик вырос с их последней встречи. Прошло несколько часов, но он мог поклясться, что это был не тот же ребенок, какого он привел в убежище Данаи. В глазах Хрисаора была тень. Знания, которых не должно быть у мальчика.

Или, может, он просто смотрел слишком глубоко. Алексиос должен был позволить ему быть ребенком, а не богом, каким он родился. Если его отец смотрел на него иначе, то мальчику приходилось быстро расти.

— Спокойной ночи, отец, — Хрис устроился удобнее на мягкой кровати, Даная дала им одеяла. — Тут так удобно.

— Отличается от того, как мы спали, да? — Алексиос сел на край кровати. Его ладони свисали с колен, он опустил голову. — Я рад, что тебе тут нравится, Хрисаор. Это мир, который я хотел тебе показать. А не начинать путешествие по миру, чтобы спасти твою мать.

Хрис вытащил золотую ладонь из-под одеял. Он коснулся пальчиками ладони Алексиоса, и вдруг все стало хорошо. Все успокоилось, словно маленький бог влил магию в его вены и придал ему сил двигаться дальше.

— Я рад, что ты захотел спасти честь моей матери, — сказал Хрис. — Это было очень… познавательное путешествие, отец. Ты научил меня многом за время вместе, никакой другой бог это не испытывал. Я благодарен за это.

— О, — он ощущал, что что-то в груди утихло. Словно узел развязался после многих лет, за которые он затянулся. — Я рад, что ты так думаешь.

— Теперь поговори со своей матерью, — Хрисаор укутался в одеяла, снова стал ребенком. — Я хочу спать, отец.

— Так и должно быть. День был насыщенным, — он склонился и снова поцеловал Хрисаора в лоб.

Он вышел из комнаты, разум затуманили тревожные мысли. Мальчик с каждым днем был все ближе к становлению богом. Алексиос поступал правильно? Он помогал Хрису видеть хорошее в смертных и убеждал его быть не таким богом, как на горе Олимп? Или только делал все хуже?

Он прошел на маленькую кухню, где Даная разводила огонь в камине. Она оглянулась и фыркнула.

— Переживать, что растишь их неправильно, это нормально.

Алексиос потер шею.

— Мои мысли так очевидны?

— Ясные, как день, милый, — она указала на стул неподалеку. — Присядь. Нужно многое обсудить, и я хотела бы скорее покончить с этим.

Как и он. Алексиосу не нравилось предавать друга. Ему еще меньше нравилось, что это могло дойти до боя. Персей все еще был сыном Зевса. Он мог убить Алексиоса одним ударом.

Он сел, куда она указала, и ждал, пока Даная начнет. Она была одной из самых умных женщин в его жизни. Если кто и знал, как одолеть Персея, то это она.

Даная подвинула поленья в огне и вздохнула.

— Мой сын не вернется, пока не узнает, что я в опасности. А я буду, потому что собираюсь вернуться к Полидекту.

— Что…

— Не перебивай, Алексиос. Я вернусь и сбегу, как делала раньше. Он все еще не знает, как я улизнула в первый раз. Это даст людям шанс говорить о том, как я вернулась, и Персей сразу появится, — Даная посмотрела на него, ладони дрожали. — Персей будет в замке, с ним можно будет поговорить. Но я не обещаю ничего насчет того, что он тебе ответит, милый.

Алексиос сам не знал, как Персей ответит. Но это было не важно.

— Между нами многое не высказано, — ответил он. — Потребуется время.

— Думаю, Персей попробует убить Полидекта, а потом у нас будет много дел. Нужно время, и Персей должен поговорить с тобой, — она повернулась к огню. — Даже если это последнее, что он хочет делать. Уверена, его провал насчет Медузы и тебя гнетет его.

Нет. Персей вряд ли понял, что сделал. Алексиос не считал, что Персей жалел о своих поступках. Герой уже не был мальчиком, который переживал, что его действия отразятся на его характере. Он был героем, которые преодолел все обстоятельства и стал бессмертным.

Как Персей и говорил годы назад. Он станет бессмертным, потому что его имя люди будут произносить веками. Может, он останется бессмертным, став персонажем в книге.

Он вздохнул, склонился и сжал голову руками.

— Когда ты хочешь начать свой план, Даная?

— Немедленно. Я пойду сейчас. Дай мне пару недель, и ты услышишь о возвращении Персея.

Алексиос кивнул.

— Кто скажет мне о его возвращении?

— Все королевство говорит о герое, спасшем их от жуткого морского монстра. Они сообщат, — она встала и взяла гиматий, висящий у двери. — Будь готов, Алексиос. Боюсь, у тебя не будет шанса, если ты помедлишь.

Она ушла, и Алексиос остался ждать. Он мог только сидеть в доме, где Даная скрывалась. Хрисаор был не против ожидания. Он стал подростком за пару дней. Его золотое тело тянулось, и он уже мог смотреть в глаза Алексиоса, когда вставал.

Он стал расти быстрее, или Алексиос просто замечал, как быстро мальчик превращался из ребенка в кого-то еще.

И он был очень красивым. Хрисаор влюбил бы в себя много женщин, если бы вышел из дома. Его золотая кожа меньше пугала, а больше придавала ему божественный облик. Он выглядел красиво и странно.

Его маленький мальчик, которого он растил, как своего, был почти мужчиной. Или правильнее было думать, что мальчик превращался в бога на его глазах.

И было видно мерцание силы под кожей Хрисаора. Алексиос видел такое только у олимпийцев, и он гадал, выбрал ли мальчик быть богом, не сказав Алексиосу.

Хотя таким был план, ему все еще было не по себе.

Наконец, он услышал слова, которые выпускали его и сына из укрытия. Мимо прошел житель, говорящий о герое, который вернулся домой. Этот герой сделал все, чего просил Полидект. Невозможное было возможным для сына Зевса, который обошел мир и получил то, чего хотел Полидект. Королева Даная точно освободится теперь из его рук.

Они все соглашались, что Полидект как муж был хуже, чем как король. И было сложно разочаровать, когда планка стояла низко.

— Идем, — Алексиос взял их плащи. — В этот день мы вернемся в замок. Мы встретимся с тем, кто убил твою мать.

Хрисаор был не так воодушевлен, как думал Алексиос. Мальчик встал, словно был стариком, который долго нес вес мира на своих плечах.

— Я не буду с ним биться, отец, как ты и просил.

— Мы вернем ее голову благородным путем, — Алексиос был спокоен с мальчиком. Он думал, что будет нервничать из-за Хрисаора. И мальчик сорвется и все испортит.

Но он вырастил не такого сына.

Алексиос на остатки золота нанял корабль, который доставил их на остров Серифос. Он стоял рядом со своим высоким сыном, пока они неслись по водам. Они добрались за несколько часов, но этого хватило, чтобы тревога выросла внутри него.

И когда они сошли с корабля в толпу людей, он понял, что даже тут Персея считали героем. Некоторые были в восторге, другие нервничали так, что не могли говорить даже с соседями. Они смотрели на небо, словно Персей мог опуститься с облаков.

— Смотрите! — закричал кто-то, указывая на воздух. — Вот он!

Алексиос едва дышал. Он поднял голову и понял, почему все в толпе считали Персея бога. Он летел на Пегасе по небу. Сияющие крылья коня были такими сильными, что порывы ветра били по ним. Андромеда сидела за ним, такая красивая, что могла сравниться с Афродитой.

Они пролетели низко над толпой, чтобы все увидели красивого героя, его красивую невесту и коня, который отрицал всю логику.

Тот же, кто закричал первым, указал:

— Смотрите! Это знаменитый мешок!

Так и было. Мешок, который он помог Персею получить, с головой его любимой, словно она была просто побрякушкой. Персею было плевать, считал ли это кто-то жестоким. Таких людей было мало, ведь у героя было жуткое сокровище.

Алексиос ждал, пока Персей не пропал, и посмотрел на Хрисаора.

Мальчик смотрел в сторону, куда улетел Персей, щурясь от гнева.

— Хрис, — выдохнул Алексиос. — Мы не можем. Ты знаешь.

— Я понимаю, отец, — выражение лица мальчика не изменилось. — Я просто злюсь, что мой брат не узнал меня. Я его узнал.

Он не злился на Персея? Он злился, что его кровь использовали, словно это был просто дикий зверь, которого приручил герой.

Алексиос понимал такой взгляд на это. Пегас родился от бога, как и Хрис. Его отцом тоже был Посейдон, хотя Персей не признавался в этом.

Теперь он гадал, что говорили люди о Пегасе, на котором летал Персей. Они считали его монстром, которого победил Персей?

Герой испортил так много историй. Многие истории редкие осмеливались шептать, пока другие хвалили героя за то, чего он достиг. Даже если часть пришла ценой зла.

Алексиос покачал головой и вздохнул.

— Идем. Нужно добраться до замка. Надеюсь, Даная уже покинула то проклятое место.

— Уверен, отец. Она находчивая.

Когда ребенок стал мужчиной? Алексиос нахмурился, глядя на мальчика, и понял, что он вырос еще больше за миг. Теперь парень был выше него. Его грудь стала шире. Решимость на лице была больше, чем у ребенка.

— Теперь ты мужчина, — сказал он, пока они шли в толпе.

— Боги могут менять облик, когда хотят. Прости, что долго оставался ребенком, — Хрисаор коснулся плеча Алексиоса, отодвинул его от пьяной группы. — Должен признать, быть твоим ребенком мне нравилось больше, чем быть мужчиной. Но мне пора вырасти. Я хотел бы остаться твоим мальчиком дольше.

И Алексиос этого хотел.

Они вместе шли через толпу к замку, который уже был под стражей. Батальон солдат стоял у дверей, мешая войти.

Алексиос посмотрел им в глаза и сказал:

— Персей захочет увидеть нас.

— Я так не думаю, — ответил страж. Он крепче сжал копье и хмуро посмотрел на Алексиса. — Отойди.

Он открыл рот, готовый пробиваться в замок, если нужно. Но он не успел сделать ни шагу. Хрисаор опустил капюшон. Свет солнца засиял на золотой коже мужчины, выглядящего как бог.

— Отойдите, — сказал Хрисаор, его голос гудел, как гром, или как волны, бьющиеся об берег. — Или я вас отодвину.

Стражи расступились, спотыкаясь, от приказа бога.

Алексиос глубоко вдохнул и пошел вперед. Теперь настал момент, которого он ждал. Он шел к этому моменту много месяцев. И его немного мутило.

ГЛАВА 39

Персей стоял спиной к ним у трона, где Алексиос впервые видел Полидекта. Герой сцепил ладони за спиной, смотрел пристально на то, чего Алексиос не видел. Мешок тяжело висел на его бедре рядом с золотым мечом, данным ему его отцом.

— Персей, — позвал он. Его голос зазвенел в комнате, отражаясь от белого мрамора. — Давно не виделись, друг мой.

Герой повернулся на его голос, и стало видно каменную статую на троне. Полидект когда-то вызывал уважение, хотя бы по слухам. Его испортили жадность и жажда власти. После всего, что Алексиос видел, он задумался, сильно ли отличались старик и юноша, который оборвал его жизнь.

Персей стал чуть старше. Морщинки появились в уголках глаз, вокруг рта они были глубже. Но огонь все еще горел в глазах, когда он обратил свой гнев на Алексиоса.

— Я думал, что бросил тебя на острове с монстрами, которых ты явно любил, — сказал Персей. — Как ты пришел в мой дом?

Алексиос развел руками.

— Я плыл, Персей. Как ты. Твой отец научил меня управлять кораблем. Ты должен был знать, что я не останусь на том острове надолго.

— Тебе нужно уйти, — Персей отвернулся от Алексиоса. — Уходи, Алексиос. Мне больше не нужна твоя помощь.

Гнев пылал в нем так жарко, что горло болело. Он хотел броситься вперед и свернуть шею мужчине, который легко отмахивался от него. После всего, что они сделали вместе, после сражений, путешествий, испытаний, которые вели Персея сюда… он мог смотреть на Алексиоса и говорить, что он не был важным в его жизни?

— Нет, — ответил он. — Я не уйду, Персей. У тебя есть кое-что мое, и я это верну.

— Твое? — Персей склонил голову, словно пытался внимательнее слушать Алексиоса. — Ты ничего не завоевал. Я побеждал. Ты не был героем, которого вели боги. Разница между нами очевидна, Алексиос. Даже если ты не видишь. Все, что я собрал в путешествиях, останется в моих руках.

— Голова в мешке, который ты держишь при себе. Это голова моей любимой. И я хочу забрать ее, чтобы упокоить ее душу. Персефона дала мне это задание. Афина тоже была там. Твоя покровительница согласилась, что мне нужно дать этот шанс.

— Я не отдам тебе ее голову. Она моя.

Он собирался убить сына Зевса. Он не выдерживал.

Алексиос взглянул на одного из стражей неподалеку. В его руках было копье, а у другого стража на поясе был меч. Он мог броситься в сторону, схватить их оружие и напасть на Персея со всем гневом. Если он умрет, пытаясь отомстить за душу любимой, так и быть. Он не мог больше стоять и слушать ядовитые слова Персея, где не было сострадания.

Он едва сдерживался.

— Она была женщиной, — сказал он. — У нее была жизнь до становления монстром, семья, история, о которой ты даже не спросил. Ты проник в пещеру, где она нашла покой, и отрубил ей голову, потому что тебе это было нужно. Ты забрал жизнь, потому что от этого твоя жизнь стала проще.

— И я делал так много раз с тех пор, — Персей повернулся, в этот раз он сжимал в руке мешок с головой Медузы. — Если хочешь увидеть ее в последний раз, старый друг, я могу это устроить.

Он с радостью посмотрел бы на ее чудовищную версию. Медуза была для него такой же красивой, даже когда стала змееподобной. Не важно, каким был ее облик.

Она все еще была женщиной из его деревни, для которой он сделал браслет. С которой он отчаянно хотел провести жизнь, даже если выполнить это желание было сложно.

— Я увижу ее снова. Она ждет меня в полях Элизия, где я буду с ней в вечной любви и счастье, — он агрессивно шагнул вперед. — Ты можешь сказать так о тех, кому ты якобы помог? Думаю, ты придешь в Загробный мир и поймешь, что твоя жажда славы только оставила тебя одного до конца времен. Персей, отдай мне голову. Извинись за то, что ты сделал.

Персей рассмеялся, звук был как удар хлыста.

— Что я сделал? Я спас тысячу людей своими действиями ценой нескольких. Я сделал больше, чем ты можешь мечтать, Алексиос.

Хоть он мог ответить множеством слов, не Алексиос ответил на эти глупые слова. Хрисаор шагнул вперед, гневно рыча.

— Она была моей матерью. Ты не просто убил женщину, ты убил тысячу вариантов будущего с ней. Ты превратил мою жизнь в жизнь без тепла матери. Ты катаешься на моем брате, словно он просто лошадь, которую ты нашел в поле. Ты монстр, а не герой.

Персей впервые посмотрел на Хрисаора. Он нахмурился, глядя на золотого юношу. Он тихо сказал:

— Ах. Сын Посейдона.

— Один из сыновей Посейдона, — Хрис сжал кулаки. — Я обещал отцу, что не убью тебя. Это и не нужно, ты сам ведешь себя к гибели. Но я заберу голову своей матери. И освобожу брата из твоей хватки.

— Этого не случится.

— Ты просто полубог, — Хрисаор выпрямился, и он вдруг стал еще больше. Два метра, три метра, а потом он стал великаном посреди тронного зала. Он нависал над ними, слишком большой, чтобы Алексиос осознал его размер. — Я полнокровный бог, человечек. Ты поклоняешься Афине, но будешь поклоняться и мне. Если не будешь, я уничтожу тут все. Я сотру город с лица земли, разобью камень до пыли, превращу жизнь в смерть. Я не проявлю милосердия, и это будет твоя вина. Ты останешься доживать среди обломков, зная, что полубог не может выстоять против гнева настоящего бога.

Персей смотрел на злую речь с улыбкой на лице.

— Ты связан теми же правилами, что и я. Мы не будем биться, ведь Олимп не должен воевать между собой. Или ты хочешь, чтобы Посейдон и Зевс превратили мир в их поле боя?

Хрисаор склонился и улыбнулся нахальному Персею.

— Я не олимпиец. Я не считаю себя одним из них, не следую их правилам. Мой отец стоит перед тобой, смертный кузнец, самый сильный мужчина, которого я знаю. Посейдон мне не отец, мальчишка. И если хочешь сразиться, мы сделаем это с пониманием, что ни один олимпиец не вмешается за тебя.

Алексиосу было приятно смотреть, как лицо героя белело от слов, и это стоило долгого пути сюда. Он хотел, чтобы Персей познал страх. И хоть он был сыном Зевса с силой десяти мужчин, Алексиос сомневался, что он мог одолеть великана сам.

Даже с головой Медузы.

Персей опустил ладонь на мешок, хотя его пальцы дрожали.

— Я использую и на тебе голову Медузы.

— Магия матери не работает на мне. Попробуй, но ты провалишься. Я появился из той же силы, что дала ей способность превращать людей в камень, — Хрисаор махнул на свое тело. — Как видишь, я уже сделан из металла. Твои угрозы ничего не значат. Отдай мне голову, или я заберу ее.

Герой все еще пытался спросить. Он посмотрел на Алексиоса, протянул ладони к мужчине, который спасал его много раз.

— Алексиос. Мы когда-то дружили. Мы путешествовали по миру. Ты-то понимаешь, что я могу делать этой силой добро.

— Но ты еще не делал ею добро, — сердце Алексиоса разрывалось. Он хотел верить, что Персей желал стать лучше.

Если честно, он надеялся, что Персей был не просто героем. Он помнил красивого юношу, который хотел доказать свои силы отцу, которого не встречал. Персей тогда был нормальным. У него было доброе сердце, хотя мир уже готовился исказить его властью и контролем.

Теперь это не было важно. Он не знал, мог ли кто-то исцелиться от тьмы, которая захватила сердце Персея.

— Я могу сделать куда больше, — заявил Персей. Он шагнул к Алексиосу, глаза были большими, ладони замерли перед сердцем. — Ты не видишь? Ты можешь остаться со мной, как в старые времена. Мы будем путешествовать по миру, и ты будешь влиять на меня своей честью. Вместе мы будем делать великие дела.

— Я не хочу великие дела, — Алексиос не мог поверить словам героя. — Я в тысячный раз говорю, что хотел простой жизни. Ты потянул меня в свои приключения, а потом разочаровал меня. Я не хочу с тобой биться, Персей. Но ты должен понять, ты забрал ее голову. Ты забрал у нас мое будущее. Мы вырастили бы этих детей с любовью, а ты лишил их этого.

— Любовь? — Персей указал на золотого великана. — Это даже не твой ребенок, Алексиос.

Он удивленно приподнял бровь.

— А ты был ребенком Диктиса? Персей. Даже ты знаешь, какой это неудачный аргумент. Он мой ребенок не по крови. Я вырастил его. Я показал ему мир, и я люблю его. Это все, что важно.

Жар вспыхнул на щеках Персея, но он кивнул.

— Так тому и быть. Я не буду с вами биться.

Хрисаор скрестил руки на груди с удовлетворённой улыбкой.

— Ты знаешь, что проиграешь, герой. И, думаю, потерять голову моей матери не так стыдно, как проиграть в бою.

— Я скажу всем, что ты украл ее у меня, — ответил Персей. Он бросил Алексиосу мешок с головой. — Вы будете поддерживать эту ложь. Я не дам растоптать мою честь, потому что вы не можете держать рты закрытыми.

Алексиос прижал голову к груди. Наконец-то. Она снова была с ним, и он почти ощущал ее душу у своего сердца. Она была снова дома, в его руках.

— Даю слово.

Хрисаор кашлянул.

— И я даю слово, если сделаешь кое-что еще, герой.

Бог рисковал. Персей терпел не так долго, еще немного, и они оба пожалеют об этом.

Персей спросил:

— Что ты от меня хочешь, дитя бога? Ты ясно дал понять, что не считаешь меня равным себе. Раз так, ты можешь добыть все, что хочешь, сам.

— О, я мог бы, — Хрис улыбнулся. — Но ты красиво говорил, что хочешь быть лучше, и как только мой отец может повлиять на тебя. Я даю тебе шанс показать, что ты был неправ. Что ты хочешь исправить свои ошибки. Освободи и моего брата.

— Пегас не такой, как ты, — ответил Персей. — Он зверь, хоть ты так не считаешь. В том теле нет души, как и бога, который хотел бы свободы.

— Плевать. Я хочу, чтобы он был свободным и диким, как и должен легендарный монстр, — Хрисаор посмотрел на отца, потом на героя. — Между нами не будет других сделок. Ты отплатишь за то, что украл у моей матери, своими действиями. Я не приму меньшего.

Насмешливая улыбка на лице Персея была жестокой, но Алексиос знал, что он сдастся. Голова Медуза и Пегас были теперь маленькими кусочками его истории. Перед ним был трон, королевство и самая красивая невеста в мире.

И он все еще был сыном Зевса.

— Даю слово, дитя бога. Клянусь своей честью, что отпущу твоего брата на закате.

— Целого и здорового, — прорычал Хрисаор.

— Целого и здорового.

ГЛАВА 40

Наконец, она была у него. Он прижимал ее к груди, как должен был всегда. Сколько бы времени ни прошло, какие бы сложности он ни пережил, все вело к этому моменту.

Алексиос прижимал ее к сердцу и ощущал, как она выдохнула с облегчением. Они снова были вместе.

Хрисаор протянул руку Алексиосу.

— Готов, отец?

— К чему?

— Я говорил давно, что мне нужно было принять мое полноправное место среди богов. Я это сделал, — он указал на свое большое тело. — Это не облик смертного, хотя я и не был смертным.

Алексиос вдруг ощутил себя древним. Он смотрел на сына, которого так сильно любил, и узнавал мужчину. Это ощущали родители, когда видели своих выросших детей?

Он не был стариком. Просто он уже был староват для брака.

Глядя на протянутую руку Хрисаора, он вздохнул и спросил:

— Это будет мгновенно?

— Уйдет время на путь к горе Олимп. Путь долгий.

Слова звучали так, словно Алексиос не заметит, что они были в пути. Он нахмурился и спросил:

— Почему это звучит так, словно ты будешь в пути, а я — нет?

— Ты заслужил долгий отдых, отец. После стресса и мучений, которые были у тебя много лет, ты заслужил бога, который позволит тебе поспать немного. Позволь сделать это за тебя.

— Путь долгий, — ответил он. — Как ты и сказал. Я не хочу пропустить так много в жизни.

Хрисаор посмотрел на него, не впечатленный.

— Отец, я — бог, который видит души смертных и понимает, о чем они думают. Я вижу твой дух за твоими мыслями. У тебя хороший план, но ты не хочешь пропустить год. Больше нет.

Алексиос не знал, о каком плане говорил его мальчик, но чем больше он думал об этом, тем больше понимал, что Хрисаор был прав. Он не планировал возвращаться в этот мир, не хотел тратить время.

Любимая ждала его. Он спас ее, и он не мог дождаться их встречи.

Он взял своего ребенка за руку.

— Я не хочу, чтобы ты был тут один, Хрисаор. Мы столько прошли вместе, ты так много видел, и мне больно от мысли, что я оставлю тебя без семьи.

— Ты не остался бы тут навеки, отец. Ты смертный, а я бог, — он сжал пальцы Алексиоса. — Мне все равно пришлось бы тебя отпустить.

Слова жалили, но мальчик был прав. Они не смогли бы жить вечно вдвоем. И он не знал, уходили ли боги в Загробный мир, если умирали, был ли для них Загробный мир.

Но он не мог оставаться тут, ведь Медуза ждала его. И их ждал долгий путь.

— Хорошо.

Хрисаор поднял отца на руки, и Алексиос уже не замечал мир смертных.

Он погрузился в глубокий сон, видел будущее. Он видел, как Даная вернулась к сыну, обняла его и зашептала правду на ухо. Персей, конечно, ответил отказом на ее просьбу отвернуться от жизни героя. Вместо этого он усадил ее на трон. Персей жил дальше, стал королем соседнего королевства с самой красивой невестой. Имя Андромеды вскоре добавилось к героям среди звезд.

Он видел, как свободно летал Пегас, вскидывая красивую голову, широко раскрывая крылья, пролетая над вершинами гор. И хоть монстр был не с семьей или друзьями, он был свободен.

Даная хорошо правила, и ходили слухи, что Персей отдал голову Медузы Афине. В этом была правда. Герой не напрямую отдал голову женщине, которая все это начала. Алексиос ее доставит.

Видения сменились сестрами Горгонами, которые еще жили под Олимпом. Их семья нашла их, они уже не были одни в темноте. Их отец, Форкий, посылал своих непослушных дочерей к Горгонам. Так женщины учились сложностям жизни и становились менее избалованными.

Охотники уже не искали сестер Горгон. Они жили хорошо.

И когда видения завершились, Алексиос открыл глаза и увидел улыбку Хрисаора. Похоже, его сын закончил стареть. Он был сильным мужчиной с мощными чертами, золотыми кудрями и добротой во взгляде, который мог соперничать с солнцем.

— Здравствуй, отец, — сказал Хрисаор. — Рад, что ты проснулся.

— Я скучал по пробуждению, — он вытянул руки над головой и зевнул. — Но я еще ни разу в жизни не ощущал себя таким отдохнувшим.

— Год сна может такое сделать, — Хрисаор вытянул руку и указал вокруг них. — Добро пожаловать на гору Олимп, отец. Ты должен был увидеть ее такой, когда впервые привел меня в это священное место.

Алексиос пытался удержать челюсть, но рот раскрылся. Гора Олимп была такой, как говорили люди, и даже больше.

Роскошные столы из золота, которое будто все еще было жидким, растекалось вокруг столов. Каждый стол был полон амброзии и нектара, который блестел на солнце медом и силой.

Все боги были тут. Они отдыхали на скамейках и в креслах, стояли вокруг столов. Они источали силу, больше власти, чем он мог представить. Каждый впечатлял по-своему.

Афина с ее шлемом и копьем. Посейдон с парящей бородой. Зевс с гулким смехом, который бил по воздуху, как громоподобные аплодисменты. Даже Гера, такая красивая, что он не мог смотреть на нее дольше пары мгновений, глаза начинали слезиться.

Все боги были перед ним, и Алексиос не знал, как себя вести. Он был просто сыном кузнеца, даже не стал кузнецом сам, и он не должен был стоять тут. Его жизнь не должна была сложиться так, чтобы он испытал такое.

Но он был тут.

— Отец? — спросил Хрисаор.

— Хм? — Алексиос посмотрел на своего ребёнка, его сын все еще держал мешок с головой Медузы. Он вспомнил все, потянулся к коричневому мешку.

Он прижал ее голову к своей груди, ощутил, как змеи двигались в ее волосах. Они были еще живыми, или их просто нельзя было убить. Он не удивился бы, если бы змеи на ее голове оказались бессмертными.

Не думая, он полез в мешок и опустил ладонь среди них.

— Тише, — сказал он. — Все почти закончилось.

Змеи утихли от его прикосновения. Шорох и шипение уже не доносились из мешка.

Один из богов прошел мимо них, Алексиос узнал Гермеса. Он посмотрел на мешок, потом на Алексиоса и прошептал:

— Это опасно. Осторожнее с этим. Змеи кусаются.

— Меня они не укусят, — Алексиос посмотрел на толпу, искал лишь одну богиню, с которой хотел говорить. — Вы не видели Персефону?

— Она где-то там, — Гермес махнул направо. — Они с Аидом редко собираются с нами. Слишком хорошие, чтобы пить с олимпийцами.

Алексиос сомневался в этом.

Но он прибыл не болтать с богами. Он был на задании, и это задание не завершить, пока он не узнал, что о его мальчике позаботятся.

Хрисаор был прав. Алексиос уже понял, что встретит Медузу только в Загробном мире. Этот мир был не для Алексиоса, ее душа уже ушла дальше. Он не будет тут задерживаться дольше, чем нужно.

Но бросить ребенка одного, без чьей-то поддержки? Это обжигало сильнее, чем он хотел признавать.

А потом он увидел темный пеплос Персефоны и понял, что его момент настал.

— Идем, — он потянулся к большой ладони Хрисаора. — Я хочу, чтобы ты кое с кем встретился.

Кто присмотрит за его сыном лучше богини Загробного мира? Может, она даже позволит ему навещать родителей в полях Элизия. Он не знал правил, но надеялся, что Персефона была доброй и позволит ему приходить в гости.

И все же было лучше оставаться в хороших отношениях с богами.

Он повел мальчика в дальнюю часть зала, где собрались олимпийцы. Хрис шел за ним без возражений, хотя шагал осторожно, ведь был в пять раз больше богов тут.

И когда они оказались перед королем и королевой Загробного мира, Алексиос опустился на колени.

— Великая Персефона, без твоей помощи я не смог бы спасти любимую.

Молчание затянулось, и он сглотнул. А если она не помнила его? Боги помогали многим людям, но он думал, что ее заинтересовала его история. Ее точно заинтересовал его ребенок.

Колени стукнулись об землю, черная ткань легла на его колени. Она была так близко, что он ощущал запах темных цветов в ее волосах.

— Алексиос, я рада, что ты выполнил задание, что ты спас любимую, Персефона прижала палец под его подбородком, чтобы он посмотрел на нее. В ее глазах были слезы, как и в его глазах. — Я надеялась, что ты преуспеешь, но надежда нынче опасная эмоция.

— Я не остановился бы ни перед чем, чтобы спасти ее, — прошептал он. — Спасибо, что помогла. Я в долгу.

— Ты ничего мне не должен. Ни капли, — она посмотрела на его сына большими глазами. — Вижу, твой золотой ребенок вырос.

— Это Хрисаор. Да, он сильно вырос. Он готов занять место среди олимпийцев и… — он не знал, слышала ли она в его голосе желание смерти. Он был готов уйти в ее мир, но не был готов оставить своего ребенка. Пока что. — Мне нужно, чтобы за ним кто-нибудь присмотрел. Продолжил обучать его, как делал я. Я хочу, чтобы он был добрым богом. Хорошим, когда остальные подвели смертных.

Она смотрела в его глаза, и он знал, что она читала его мысли. Алексиос показал ей воспоминания обо всех богах, которые подвели его. Подвели Медузу. Бедность и ненависть, которые были на земле, пока олимпийцы отдыхали тут с угощениями и вином.

Персефона кивнула.

— Есть богиня, которая хорошо его обучи, и она всю жизнь была сосредоточена на земле. Думаю, Артемида подойдет. Она научит его защищать тех, кто ему поклоняется, но оставит его на земле. Чем больше смертные будут знать о нем, тем сложнее будет его жизнь, — она встала и протянула к нему руку. — Прощайся. Думаю, тебе нужно поговорить с Афиной, да?

Да, но мысль о прощании с мальчиком разрывала сердце. Он уже скучал по Хрису.

Персефона подняла его на ноги, но он сжал ее ладонь, прижал ее пальцы к сердцу.

— Он сможет навещать нас? Мы не хотели бы лишиться возможности видеть нашего сына.

— Ты считаешь его своим ребенком, да? — она склонила голову и улыбнулась. — Он бог, Алексиос. Он может ходить, куда хочет. Хрисаору будут рады в нашем мире, если он не будет мешать мертвым.

— Он не будет.

— Тогда он сможет видеться с вами, когда захочет, — она отпустила его руки и шагнула в тень рук ее мужа.

Алексиос повернулся к сыну, притянул Хрисаора к сердцу, прижал мальчика и к голове матери, и к телу Алексиоса.

— Я буду сильно скучать.

— Скоро увидимся, отец. Думаешь, я дам тебе увидеть мать, не присоединившись к вам? — Хрисаор рассмеялся и поцеловал Алексиоса в макушку. — Я помню, как ты это делал. Теперь я достаточно большой, чтобы делать так с тобой.

Странная мысль.

Алексиос шмыгнул носом и отодвинулся, чтобы вытереть слезы, текущие по щёкам.

— Я люблю тебя, мальчик. И я — самый гордый отец в мире. Ты вырос сильным и хорошим.

— Скоро увидимся, — повторил Хрисаор. Он коснулся большим пальцем щеки Алексиоса. — И я тебя люблю. Но мне нужно найти Артемиду и начать следующую главу своей жизни. Тебе нужно найти мою мать.

— Да.

— Тогда скоро увидимся, — Хрисаор подмигнул. — Я дам тебе пару недель с ней, отец. А потом я приду в гости, и я не хочу увидеть то, от чего ослепну.

Алексиос не думал о таком. Он просто был рад, что снова увидит ее.

Его щеки пылали.

— Поищи свою наставницу, мальчик.

— А ты найди свою жену, отец.

Алексиос смотрел, как его ребенок шел среди толпы. Хрисаор встретился с женщиной в ярко-зеленом с луком за спиной. Хрисаор заговорил с ней, и их смех был бальзамом на открытую рану в его сердце. Теперь ему нужно было найти Афину и покончить с этим.

ГЛАВА 41

Ему не пришлось искать долго. Афина ждала его в маленькой роще в стороне от остальных. Она держала шлем в руке, прижав его к бедру. Ее сова была на другом плече, крутила головой, следила за его приближением.

Часть него хотела увидеть, как ее голову отрубят за участие во всем этом. Она спасла Медузу, но натравила героя на его любимую. Ее вмешательство вызвало столько боли.

Но если он не даст ей голову Медузы, все будет напрасным. Он не увидит свою любимую. Медуза не пересечет реку с Хароном, и она не увидит его снова, когда он умрет.

Так что он прикусил язык, подавил гордость, чтобы сделать то, что скажет богиня.

— Должен признать, кузнец, я удивлена, что ты прошел весь этот путь и забрал ее голову из рук героя, — сказала Афина, не оборачиваясь.

— У него не было выбора. Когда сын женщины, которую ты убил, угрожает тебе, спорить не выйдет, — он прижал ее голову к сердцу, вдруг не хотел отдавать Медузу. — Что ты сделаешь с ее головой?

— Я помещу ее на щит, которой он навредил ей. Я сделаю так, чтобы его больше не использовали так против женщины, — Афина повернулась, в ее глазах стояли слезы. — Я о многом сожалею в своей жизни, Алексиос. Об этом тоже.

Он не мешкал.

— Хорошо. Так и должно быть.

Афина моргнула пару раз от удивления, ее рот раскрылся.

— Да? Это все, что ты скажешь?

— Да, тебе должно быть стыдно за боль, которую ты причинила. Я понимаю, что ты пытаешься загладить вину, но придется долго извиняться за все ужасы, которые ты сделала, — он посмотрел на мешок, потом на нее. — Она не была бы против стать символом для людей, которым нужно знать, что их кто-то защитит. Не боги, а тот, кто понимает, что жизнь не всегда полна счастья.

Из ее горла вырвалось рычание, полное недовольства. Может, она злилась, что он портил репутацию богов и предлагал смертным искать помощи у монстров, а не у них. Но он все равно умрет, да? Алексиос не останется тут надолго, и он хотел сказать все, что нужно было озвучить.

И он решил отругать богиню войны.

Афина облизнула губы, протянула руку к мешку.

— Тогда покончим с этим. Обещаю, она станет самым известным символом безопасности для женщин в Греции. С ее головой над дверью люди будут знать, что там их ждет свобода. Они будут принимать свои решения, когда защищены ее головой.

— Спасибо.

Он все еще не хотел отдавать мешок Афине. Он не хотел отпускать Медузу, ее змеи снова проснулись и недовольно шипели. Они не хотели иметь дела с Афиной. Ему казалось, что если голову вытащить из мешка, они уползут с ней. Подальше от богини войны.

Он посмотрел на Афину и вздохнул.

— Отдать ее сложнее, чем я думал.

— После всех приключений, Алексиос? Это тебя тревожит? — Афина заглянула в его глаза в поисках ответа на вопрос, о котором он не знал, а потом снова вздохнула. — Я хочу, чтобы когда-то твой сын испытал любовь, которую ты ощущаешь к его матери. Прошло время, а ты все еще верен, как в день, когда она уехала, чтобы стать моей жрицей.

— Да, — прошептал он. — Ничто это не изменит.

Афина вытащила из своего хитона золотой браслет.

— Может, я могу обменять это на голову?

Его сердце замерло. Дыхание застряло в горле, он мог смотреть только на маленький золотой браслет в ее руках. Он помнил, как сделал украшение.

Воспоминания всплыли в мыслях, словно Афина вытащила их, чтобы посмотреть. Алексиос помнил, как работал часами, ковал из золота. Он растопил часть украшений матери, и каждый удар молота наделял металл его пылом. Это маленькое украшение содержало всю его любовь к ней, чтобы она могла носить это на руке.

Слезы катились по его щекам, он кивнул.

— Да, согласен. Я буду рад обменять ее голову на это.

Афина протянула браслет.

— Тогда это твое, герой. Знаю, я никогда не звала тебя так, а если звала, то не имела это в виду. Но я вижу, что ты — герой куда больше, чем любой мужчина, которого я встречала. Порой тихие удивляют.

Алексиос протянул мешок и обменял его на браслет. Он сжал украшение в руках, поражаясь, каким маленьким он был, чтобы подходил ее руке. Он давно не видел ту ее версию. Женщина-змея была большой. Сильной. Полной жизни и пыла, но это означало, что браслет был слишком тесным. Когда он только создавал браслет, она была крохотной.

Его нижняя губа дрожала. Металл был теплым от Афины, но он хотел притвориться на пару минут, что он был теплым от кожи Медузы. Что он все еще был на ее руке, когда она вручила его, как это было, когда он увидел, как ее тело упало.

— Спасибо, что сохранила это, — прошептал он. — Это очень важно для меня.

— Я хранила это не для тебя, — Афина осторожно взяла мешок, смотрела, как двигалась ткань, змеи шевелились и шипели. — Я сохранила его для себя. Чтобы помнить о совершенных ошибках, которые я не могла исправить, как ни пыталась. Я не смогла сделать ее счастливой, Алексиос, только ты это можешь.

Слова были небольшой победой, но он принял их.

Алексиос надел браслет на свое запястье и кивнул.

— Хорошо. Наша сделка завершена, и я закончил твое задание, Афина. Теперь мне нужно, чтобы ты пустила ее на поля Элизия.

— Это работает не так, и ты это знаешь, Алексиос, — она подняла ладонь, и щит появился в ее руке. Золотой металл был идеально отполирован, сиял на солнце. На поверхности не было ни царапины. — Боюсь, ты должен сделать кое-что еще, чтобы увидеть любимую. И это, возможно, будет самой сложной частью задания.

— Что же? — Алексиос уже догадывался, о чем она его попросит.

Афина вытащила из кармана две золотые монеты. Она вручила их ему с мягкой улыбкой, хотя это не задело ее глаза.

— Смертный может пересечь реку Стикс только с монетами, данными любимым. Ей нужны монеты на глазах, как ты сделал это с юношей, которого убил Персей.

Это задание не было сложным. Он с радостью опустит монеты на ее глаза, чтобы она могла заплатить Харону.

Алексиос нахмурился, посмотрел на монеты, а потом на Афину.

— Почему это самое сложное из того, что я делал?

Афина пошевелила мешок. Змеи внутри гневно зашипели, били по ткани телами.

— Ты забыл о ее проклятии, Алексиос? Один взгляд на ее лицо, и ты станешь камнем. И ты не можешь опустить монеты с закрытыми глазами. Тебе нужно смотреть на ее лицо, чтобы опустить их, чтобы твою любовь было видно на весь Загробный мир.

Так он умрет. Если это будет от рук самой Медузы, пускай. Он опустит монеты, увидит ее снова.

Даже если его тело станет камнем.

— Кто опустит монеты на мои глаза? — спросил Алексиос. — У меня никого не осталось из семьи. Даная могла бы подойти, но придется тащить мое каменное тело в Серифос.

Хрисаор вмешался в их разговор:

— Я сделаю это, отец, — его мальчик вышел из толпы олимпийцев и присоединился к ним. — Я видел, как ты опускал монеты на другого, знаю, как сделать это со статуей.

И все. Его ребенок отправит его в Загробный мир, когда его мать заберет его жизнь. Все встало на места.

Так и должно быть.

Алексиос кивнул, хотя сердце шептало, что это было нечестно по отношению к его мальчику.

— Понятно. Тогда решено.

Афина смотрела на него, красивое лицо портила хмурая гримаса.

— Пожалуй, да. Прошу, отвернись, я прикреплю голову Медузы на щит. Тогда ты посмотришь на нее, Алексиос, как должен делать любимый, отправляя душу в Загробный мир.

— С радостью.

Он отвернулся, бабочки летали в животе. Он не знал, мог ли сделать это. Любовь к ней горела в его сердце, ее могло хватить, чтобы подавить страхи, но вдруг он не знал, как спасти ее? А если она не хотела проводить вечность с ним?

Хрисаор взял его за руку.

— Она ждала тебя, отец. Она будет рада обнять тебя.

Боги, он мог лишь надеяться.

Змеи в мешке дико шипели. Наверное, Афина вытащила ее голову из мешка. Он не шевелился, смотрел на лицо Хрисаора.

Глаза Хриса расширились, рот открылся.

— О, отец. Она была красивой, да?

Да. Даже когда все звали ее монстром.

Он улыбнулся, помня, какой милой ее знал.

— Я только ощущал ее лицо, когда она была такой. Я так рад, что увижу ее, мальчик мой. Даже если перед смертью.

Афина сказала после шипения:

— Хорошо, герой. Монеты у тебя. Как ты поместишь их на ее глаза?

Алексиос кивнул Хрисаору и сказал:

— Поставь меня перед ней. На расстоянии вытянутой руки.

— Да, отец.

Его отвели к любимой и отпустили. Глубоко вдохнув, Алексиос взял себя в руки. Он останется смертным достаточно долго, чтобы опустить монеты. Он знал, что сможет, ведь его любовь к ней была сильнее магии.

Пришло время проявить себя в последний раз.

Он открыл глаза и увидел, каким монстром она была в конце. Ее красивые пухлые губы были такими же нежными, как он помнил. Ее лицо было таким же, как раньше. На скулах была чешуя, змеи поднялись и смотрели на него красными сияющими глазами.

Он без колебаний поднял руки и опустил первую монету.

— Я люблю тебя, — прошептал он и опустил вторую. — Я люблю тебя больше жизни. Я не могу дождаться нашей встречи в загробной жизни, моя милая Медуза.

Алексиос прижал ладонь к ее щеке, его рука перестала двигаться. Он пытался погладить ее нежную щеку, но движений не было. Камень двигался по его руке, и он ощущал, как его душа успокаивалась.

Скоро.

Он скоро снова увидит любимую.

ГЛАВА 42

Медуза сошла с лодки в поля Элизия.

Жуткий паромщик, Харон, кивнул ей. Его костлявые пальцы сжимали весло, глубокие впадины глаз дрогнули в подобии улыбки.

— Добро пожаловать домой, Медуза. Я рад, что кто-то упокоил тебя.

Можно было и так об этом думать. Хотя она не знала, кто опустил монеты на ее жуткие глаза. Но было сложно помнить время на песчаных берегах. Все было в тумане понимания, что она ждала чего-то или кого-то, но не знала, кого. Или что им нужно было сделать.

Теперь воспоминания понемногу возвращались. Они проникали в ее разум, как пузырьки в воде. Она была когда-то женщиной. Жила и любила, а потом произошло что-то ужасное.

Может, хорошо, что она не помнила, что ужасное случилось.

Поля пшеницы раскинулись перед ней. Они тянулись, сколько было видно, и запах в воздухе был приятным. Пахло как дома, хоть она не помнила, где был дом. Золотые колосья махали, как мягко движущееся море.

Она коснулась ладонью головы. Шелковистые пряди волос были под пальцами, но она помнила, что на ее голове не всегда были волосы. Если закрыть глаза, она помнила чешуйчатые тела, которые шептали ей на ухо.

Странно. Может, если она пойдет дальше, она вспомнит больше.

Белый пеплос на ее теле был незнакомым. Ее ноги ощущались странно под просвечивающей тканью, словно она не привыкла ходить на них. Почему она не помнила, как ходить?

Кто-то появился на горизонте. Кто-то сильный, высокий и худой. Плечи были широкими, и на миг ей показалось, что она знала мужчину. Но он обернулся, и она поняла, что не знала никого с такими рыжими волосами.

— Простите, — сказала она. — А где мы?

Он улыбнулся ей с добрым взглядом.

— Бедняжка, ты тут новая?

— Думаю, да.

— Это загробная жизнь. Поля Элизия, если точнее, — он указал вокруг них, широко раскрыв руки. — Приветствую в лучшее место из всех миров, госпожа. Ты добралась до последнего места упокоения. Уверен, тебе понравится тут каждый миг.

Поля Элизия?

Она помнила истории об этом месте. Сюда уходили люди, когда умирали.

Она не понимала, что была мертва.

— Спасибо, — прошептала она. — Я не помню, кем была.

— Сначала никто не помнит. Все вернется, когда ты увидишь того, кого любишь, — мужчина похлопал ее по плечу. — Со временем станет проще. Просто знай, что тут ты в безопасности. Ничто тебе не навредит.

Ей казалось, что ей уже такое говорили раньше. И тогда человек ошибся.

Хмурясь, она пошла дальше по полю. Почему она не помнила ничего, пока не увидит любимого? В этом не было смысла. Это были ее воспоминания. Почему она забыла о своей жизни?

Она брела с этой тревожной мыслью. Медуза не знала, сколько времени прошло. Солнце не садилось, хотя она видела многих людей, идущих к темной части полей. Может, туда люди шли, если хотели спать. Она не знала, но не могла заставить себя думать об этом.

Ей нужны были ответы, но она не знала, кому задать вопросы. Пока что.

Может, она блуждала месяцы, пока не ощутила жар в груди. Это ощущение отличалось от того, что она испытала до этого, и это ощущение росло. Оно закипало в ее груди, пока она не вспомнила кое-что из своей жизни.

Это был тихий гул постоянной силы, теплые объятия вокруг ее плеч, придающие уверенности. Ощущение было глубоким вдохом перед погружением в приключение.

Любовь.

Сердце билось в горле, оглушая, словно она пробежала десять миль. Она повернулась к реке Стикс. Медуза всегда видела ее на горизонте, словно не ушла далеко от берегов.

Харон направлял лодку по водам умелой рукой. Мужчина стоял на носу. Мужчина смотрел за реку, словно ждал идеального момента в его жизни. Словно его ждало нечто особенное. Он смотрел на горизонт, пока не увидел ее. А потом она вспомнила. Вспомнила все.

— Алексиос, — выдохнула она.

И воспоминания пришли с его именем. То, как она жила. Боль, страдания, каким монстром она стала. Все проникло в нее, но это было подавлено одним воспоминанием.

Мальчик сидел рядом с ней в телеге. Мальчик опустил на ее колени золотой браслет. Этот браслет был важен для нее, но она не смогла сказать ему это тогда. Почему он хотел жениться на такой, как она? У нее не было денег и статуса. Все говорили, что ее забыли боги.

Но теперь она знала, что он хотел жениться на ней. Он любил ее. И он видел сквозь ее маску, знал, что она любила его. Всей душой.

Медуза побежала по полям, пшеница шлепала ее по ногам, пока она спешила к реке. Ветер трепал ее волосы, которые когда-то были полными змей, и земля будто толкала ее вперед. Быстрее, еще быстрее, чтобы она обняла мужчину, которого любила.

Она добралась до берега одновременно с лодкой. Алексиос спрыгнул и побежал к ней.

Медуза врезалась в его объятия с силой урагана. Дыхание вылетело из ее легких, но ей было все равно. Это все было не важно, ведь он был тут.

Алексиос прижал ладони к ее макушке. А потом поцеловал ее со всей любовью. Он клеймил ее душу своими надеждами и мечтами на их будущее, которое он получил, выполнив задание.

Она целовала его в ответ со слезами на глазах, с тоской и безнадежностью жизни, которую у нее забрали. А теперь она получила это.

— Мой герой, — прошептала она, когда они отодвинулись для дыхания. — Ты тут.

— Прости, что так долго, — Алексиос целовал ее лоб, глаза, следовал за дорожками от слез к губам, поцеловал ее снова. — Я люблю тебя, Медуза. Я пойду за тобой на край мира, если нужно.

— Ты так и сделал, — она рассмеялась. — Ты пошел за мной в Загробный мир, дурачок.

Алексиос отклонился, улыбаясь, глаза были полными любви.

— Дурак, да. Но счастливый.

И в конце, как ей казалось, важным было только это.

ГЛАВА 43

Олимпия впитала всю историю. Ее душа успокоилась от осознания, что кто-то еще пережил то, что и она. Хоть Медуза страдала, она выжила.

И теперь ее символ был безопасностью и свободой для женщин во всем мире. Женщины знали, что в местах с этим символом они могли сами принимать решения.

— Так она все-таки нашла любовь, — прошептала Олимпия.

Александра пожала плечами.

— Как-то так. Мужчина, которого она должна была любить, нашел ее, и в загробной жизни с этим было проще. Но не это мораль ее истории, милая. Я думала, ты достаточно умна, чтобы увидеть это.

Она обдумала историю и жизнь Медузы. Она подумала обо всем, что ей рассказали, и она робко пожала плечами.

— Придется объяснить. Боюсь, значение вылетело из моей головы.

— Как закончилась ее история?

— Она была счастлива, — ответила Олимпия. — Счастливее, чем при жизни.

Александра кивнула.

— Ты веришь, что она была счастлива, потому что мужчина ее нашел? Нет, Медуза была не такой. Время исцелило ее раны. Медуза не управляла Алексиосом и тем, как долго он завершал свое задание, она не знала, преуспеет ли он. Но пока она бродила по Загробному миру, она смогла исцелиться и сделать себя целой. Хорошо, что он ее нашел, счастливый конец приятнее мрачного. Но она уже была исцелена, когда он прибыл.

Другие женщины встали, ушли от девушки, которую приняли в их покои и в их жизни.

Олимпия думала об этом, поняла, что со временем она исцелится от того, что произошло. Может, у нее даже будет нормальная жизнь, если она позволит себе жить так.

Кивнув, она посмотрела в глаза Александры.

— Время. Я могу дать себе время.

Александра похлопала ее по плечу с улыбкой.

— Хорошо. Думаю, ты будешь делать великие дела, когда заполнишь то пространство в своем сердце, милая. Ты можешь остаться, если хочешь. Тебе не нужно работать. Тут много дел.

— Думаю, мне это понравится.

Она встала, посмотрела на переулок и поняла, что перед ней лежало новое будущее, если она хотела его забрать. Олимпия могла исцелиться в этом месте, стать сильнее, принимать свои решения под символом Медузы. Она могла управлять своей жизнью даже после произошедшего.

Так она и сделала.