Дж.Б. Солсбери «Неистовый» Серия: Братья Норт - 1

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл после прочтения. Спасибо!

Переводчик: Светлана П.

Редактор: Дмитрий С.

Вычитка и оформление: Виктория К.

Обложка: Екатерина О.

Переведено для группы: https://vk.com/bookhours

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

ОДИН

ДЖОРДАН

— Ты слышишь это? — шепчу я из теплого спального мешка. Солнце едва поднялось над горами, борясь с ночным холодом, который проникает в нашу подержанную палатку. — Линкольн, проснись.

Изо всех сил толкаю его ногой — нелегкая задача, когда ты завернута в мешок, как сосиска.

Мужчина стонет и приоткрывает веко, приподнимая рукой шапочку, низко надвинутую на лоб.

— О, хорошо, что ты проснулся. Слушай. Скажи мне, что ты слышишь.

Он остается неподвижным, моргает, а затем бормочет:

— Я ни хрена не слышу.

Во мне поднимается волна головокружительного возбуждения.

— Вот именно! Никаких криков соседей, шагов, дребезжащих по потолку, автомобильных гудков, визга шин, мотоциклов… это же рай, верно?

Линкольн щурит карие глаза.

— Ты разбудила меня для этого?

Шуршание спального мешка наполняет палатку, когда я поднимаюсь и придвигаюсь ближе.

— Вообще-то для этого. — Я целую его холодные губы.

Мужчина без особого энтузиазма целует меня в ответ. Я уже начинаю привыкать к этому.

Не знаю точно, когда искра между нами начала угасать, но знаю, что это так. Эта поездка в поход была моей попыткой устранить все внешние отвлекающие факторы и посмотреть, сможем ли мы вернуть наши отношения в нужное русло и снова разжечь эту искру.

Линкольн наблюдает за моим полным надежды, восторженным выражением лица и хмурится.

— Я знаю, о чем ты собираешься спросить, — говорит он. — И ответ — нет.

Я хмурюсь и удивляюсь, почему он вообще согласился на уик-энд в походе, если не прилагает особых усилий, чтобы насладиться этим.

— Я не готова возвращаться в город. — Потому что придется столкнуться с реальностью, что нам нужно расстаться, и со всеми вытекающими из этого осложнениями. Мы живем вместе и работаем вместе, и за последние несколько лет мы построили целую совместную жизнь.

— Мы должны. — Он расстегивает спальный мешок и хватает пальто. — Черт, как же холодно. Как же мне не хватает обогревателя.

— Да, конечно. — Обогревателю в нашей квартире лет сто, и вероятность успешного обогрева составляет пятьдесят процентов.

— Ты знаешь, что я имею в виду. — Линкольн засовывает ноги в носках в походные ботинки и расстегивает дверь палатки. — Твою мать, как же здесь холодно,— бормочет он, топая прочь от нашего лагеря, как я предполагаю, чтобы попи́сать.

Со вздохом откидываюсь на спальный мешок. Свежий воздух в Адирондакских¹ горах, каким бы холодным он ни был, успокаивает мою измученную городом душу. Я бы осталась здесь на несколько месяцев, если бы могла. Покой, тишина и воссоединение с природой — это кнопка перезагрузки, в которой я отчаянно нуждаюсь.

Если бы только на открытом воздухе у Линкольна и меня был такой же эффект перезагрузки.

Каким бы мрачным ни выглядело будущее наших отношений, я отказываюсь тратить еще одну минуту своего последнего дня в горах. Надеваю куртку, натягиваю штаны поверх кальсон, засовываю ноги в ботинки и выхожу из палатки.

Бросаю последние дрова в импровизированную яму и начинаю разжигать костер как раз в тот момент, когда Линкольн появляется из-за сосен.

— Со вчерашнего дня температура упала, по меньшей мере, градусов на десять, — говорит он, потирая руки и усаживаясь на бревно, которое мы положили поближе к огню.

После недолгих уговоров пламя разгорается, и я хватаю наш походный чайник, чтобы согреть воду для чая. Почему все вкуснее, когда потребляется в лесу? Я всегда думала, что зеленый чай на вкус как разбавленная грязь, но здесь он похож на манну богов.

— Какого черта… — Моя подруга Кортни выходит из своей палатки, обхватив руками живот и натянув шарф до глаз. — А где снег?

— Снег не должен выпасть еще несколько дней, но сегодня вечером должен начаться дождь. — Дарин выходит из палатки позади нее, запрокинув голову и устремив глаза в небо. — Я пока не вижу дождевых облаков.

Кортни садится на бревно рядом с Линкольном, а Дарин исчезает в лесу, чтобы заняться своими делами. Дарин — друг Линкольна, и пригласить его с собой было моим способом подсластить сделку, чтобы Линкольн, который обычно не очень любит прогулки на свежем воздухе, согласился поехать. Я пригласила свою подругу Кортни, чтобы попытаться свести их. Линкольн говорит, что я не должна вмешиваться в любовную жизнь других людей, но Кортни всегда жалуется на отсутствие мужчины рядом, поэтому я подумала, почему бы и нет? Их палатка достаточно велика, чтобы они могли спать на платоническом расстоянии друг от друга, но они оба привлекательны и одиноки, так что…

— Ну, что у вас происходит, ребята? — шепчу я, не сводя глаз с деревьев, чтобы убедиться, что Дарин не поймает меня за расспросами.

Подруга глубже закутывается в куртку.

— Он очень милый.

— Милый? Значит ли это, что вы не превратили эту палатку в парилку…

— Джо, — огрызается Линкольн, — прекрати.

— Что? Я просто присматриваю за своим другом. — Я улыбаюсь Кортни, которая неловко улыбается в ответ. Как раз собираюсь потребовать больше информации, но Дарин возвращается, застегивая штаны.

— Какой у нас план? — спрашивает он и садится на корточки по другую сторону костра от Кортни.

Я хмурюсь. Не очень хороший знак для любовной связи.

— Предлагаю в последний раз подняться к водопаду, пообедать там, а затем спуститься вниз и ехать домой. — Я переставляю чайник, чтобы он нагрелся еще больше.

— Я голосую за то, чтобы выпить кофе, собрать вещи и спуститься с горы. — Кортни переводит взгляд с меня на Линкольна. — Таким образом, мы будем дома до темноты.

Дарин кивает.

— Дорога вниз займет не менее трех часов, а потом пять часов езды. Согласен с Корт. Предлагаю спускаться.

Корт? Ладно, прозвище многообещающее.

— Звучит как план, — говорит Линкольн и наливает горячую воду в чашку Кортни, затем в свою и, наконец, в мою.

— Подожди, ты не хочешь в последний раз подняться к водопаду?

Он смотрит на Дарина и Кортни и, словно не желая нарушать порядок, соглашается с правилом большинства.

— Нет, мы здесь уже достаточно долго. Было весело, но я не хочу надолго задерживаться.

— Да ладно тебе. Всего на час. Я даже поведу машину обратно в город, и вы, ребята, сможете поспать.

Кортни выпрямляет ногу и крутит ступней в ботинке.

— У меня болит лодыжка. Я не хочу идти пешком дольше, чем нужно, чтобы спуститься и вернуться к машине.

— Да, и я не понесу ее с горы. — Дарин тычет палкой в огонь, и я не могу понять, шутит он или серьезно.

— Почему бы тебе не пойти? — спрашивает Линкольн, не сводя с меня глаз. — Мы соберемся здесь, а ты в последний раз сходишь к водопаду.

— Одна?

Он пожимает плечами.

— А почему нет? Это прямой путь на восток.

— Мне жаль оставлять вас, ребята, делать всю работу.

Дарин фыркает.

— Ты позволила нам сделать всю работу, когда мы приехали сюда, пока вы с Кортни распивали бутылку вина.

Я поднимаю и опускаю свой пакетик чая, удивляясь, почему его отказ пойти со мной кажется еще одним подтверждением того, что нам нужно идти разными путями. Замечаю кольцо на своем левом пальце и удивляюсь, как позволила всему зайти так далеко с самого начала. Может быть, поход в одиночку поможет мне прояснить мысли и даст время придумать план. Если бы лодыжка Кортни не была повреждена, может быть, она пошла бы со мной, и я могла бы поговорить с ней о том, чтобы арендовать ее диван на несколько недель.

Линкольн достает из кармана протеиновый батончик.

— Хочешь иди, хочешь нет. Решай сама. В любом случае нам нужно спуститься с горы до заката. Убедись, что мы уйдем до того, как начнется буря.

Я пью чай и позволяю ему согреть меня изнутри.

— Мне показалось, ты сказал, что она будет только завтра.

— Судя по пятничному прогнозу. Но мне кажется, что она дышит нам в затылок, учитывая, как холодно, и я не хочу рисковать.

— Тем больше причин отправиться в путь, как только будем готовы, — говорит Кортни, держа свою чашку двумя руками, чтобы согреться.

— Прекрасно. Я поднимусь к водопаду, пока вы собираетесь. И отвезу нас обратно в город, чтобы вы, ребята, могли поспать. Договорились? — Я поднимаю свою кружку.

И все следуют моему примеру с одновременным:

— Договорились.

— Уверен, что не хочешь пойти со мной?

Линкольн наклонился, вытягивая колышки нашей палатки, его задница выставлена напоказ в облегающих джинсах. Я никогда не была поклонницей мужчин в узких джинсах, но стиль ему идет. Когда поднимается во весь рост, мужчина оглядывает меня и пожимает плечами.

— Уверен.

Ох.

— Разве минет перед водопадом не входит в твой список желаний?

Линкольн ухмыляется и качает головой.

— Хорошая попытка. — Он быстро и крепко целует меня в губы.

Вау, если я даже не могу соблазнить своего парня минетом, что-то серьезно не так.

— Иди, — говорит он. — И поскорее возвращайся. Мы не будем ждать.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — Может, этот разговор не стоит откладывать на потом, когда мы вернемся в город. — Ты был холоден и отстранен, и почему ты сказал, что не будешь ждать меня, даже если шутишь?

Линкольн вздыхает, и его плечи немного опускаются.

— Прости. Я просто устал и мечтаю принять очень горячий душ. — Он натягивает мою шапочку ниже на мои растрепанные волосы. — Очевидно, я пошутил насчет того, что не буду тебя ждать. — Он берет меня за подбородок и проводит большим пальцем по моим губам. — Будь осторожна и скорее возвращайся.

Я льну к его прикосновению, ища покалывания и тепла, которые чувствовала раньше, когда он прикасался ко мне.

— Я сделаю фотографии.

— Отлично. И сможешь отсосать мне перед ними, когда мы вернемся домой.

Мужчина целует меня, на этот раз с нежностью, которую я давно не чувствовала. Может быть, если мы поговорим, то сможем все уладить? Но хочу ли я этого?

Путь к водопаду примерно три километра в гору. После двух чашек крепкого чая и большого батончика «Клиф» у меня есть энергия, чтобы сгореться. Делаю глубокие вдохи, наполняя легкие ароматом леса, сосновой коры и гниющей листвы. По мере того, как я удаляюсь от лагеря, полог деревьев распадается, и солнце бьет по моей куртке, согревая меня.

Я потираю кольцо обещания на левом пальце и думаю о том, что Линкольн сказал мне в ту ночь, когда надел его. В канун Нового года. Он пообещал, что заменит его обручальным кольцом, как только его финансовое положение стабилизируется. Я ответила, что мне наплевать, сколько у него денег, но он сказал, что это мужское дело, что бы это ни значило. Через несколько месяцев наши отношения начали портиться. Но почему?

Тропа начинает открываться, и вид на солнце, поднимающееся над горами, слишком прекрасен, чтобы не сделать снимок. Я буду скучать по этим восходам и закатам. В городе, погребенном между высотными зданиями, я никогда не увижу солнца таким образом.

Останавливаюсь рядом с деревом и похлопываю себя по карманам в поисках телефона. Черт возьми, я, должно быть, оставила его в палатке.

Поворачиваюсь и замечаю тропинку, с которой только что пришла, и подумываю о том, чтобы вернуться и взять свой телефон. Возвращение добавит немного времени походу, но, по крайней мере, я получу потрясающие фотографии в Instagram.

Так быстро, как только позволяют мои походные ботинки, я возвращаюсь в лагерь. Надеюсь, что Линкольн увидел мой телефон, прежде чем свернуть палатку. Я набираю темп, легко спускаясь с холма, надеясь не добавить слишком много времени к моему походу. Замечаю знакомую группу елей и понимаю, что уже близко.

Слышу смех Кортни, за которым следует смех Линкольна, и это почти заставляет меня споткнуться, потому что я давно не слышала, чтобы он так смеялся.

Обойдя палатку, я замечаю ярко-красную ткань на земле и спешу на поиски телефона, когда звук визга Кортни заставляет меня остановиться.

— Убери руки от моей задницы, — игриво говорит она.

Волна удовлетворения наполняет меня от того, что она и Дарин наконец-то флиртуют. Я пытаюсь выглянуть из-за окружающих деревьев, чтобы хоть что-то разглядеть.

— Вам, ребята, лучше прекратить это, или вас поймают.

Я моргаю, удивляясь, почему голос Линкольна так похож на голос Дарина.

Чувство тошноты в животе заставляет меня опереться на дерево, чтобы успокоиться.

«Не спеши с выводами».

Потребность в разъяснениях заставляет меня медленно подкрадываться ближе, надеясь всем своим существом, что я найду Дарина и Кортни, флиртующими и лапающими друг с другом.

Большим пальцем тревожно тру кольцо на руке.

Приглушенные слова становятся яснее, когда я беззвучно двигаюсь сквозь деревья.

— Ненавижу, что не могу прикасаться к тебе, когда захочу, — шепчет глубокий мужской голос. Трудно сказать, чей это голос — Линкольна или Дарина.

— Теперь ты можешь прикоснуться ко мне. — Мой желудок сжимается, когда я узнаю попытку Кортни сексуально растянуть слова.

— Оставлю вас наедине, но поторопитесь. — За мужским ворчливым голосом следуют приближающиеся шаги.

Прячусь за группой деревьев как раз в тот момент, когда Дарин топает через лес прямо мимо меня.

Я прижимаюсь спиной к коре сосны и закрываю глаза. Поток слез борется за освобождение из-под моих век. Часть меня хочет убежать. Неведение — это блаженство и все такое. Но я должна знать. Должна увидеть своими собственными глазами, иначе всегда буду задаваться вопросом, правильно ли я поняла то, что услышала.

Мои веки широко распахиваются от ужаса. Болезненного любопытства.

Я медленно двигаюсь и выглядываю из-за дерева.

Там, прямо перед моими глазами, синяя куртка Линкольна, его коричневая шапочка и его рука, исчезающая между бедер Кортни.

Он изменял мне. И что еще хуже, все трое знали об этом!

Связная мысль ускользает от меня. Только одна движущая потребность подстегивает меня вперед.

Мне нужно уйти.

Я всегда задавалась вопросом, что бы я сделала в ситуации «сражайся или беги». Оказывается, я бегу.

Бегу. Надеясь уйти достаточно далеко, прежде чем первый первобытный крик вырвется из моей груди. Дело не только в Линкольне. У меня было такое чувство, что наши отношения исчерпали себя. Но Кортни? Она была моей подругой. И Дарин, которого я знаю уже много лет, как он мог не сказать мне?

Моя нога за что-то цепляется, и сила этого толчка бросает меня вперед. Мои руки скользят по шершавой, холодной земле. Я, шатаясь, поднимаюсь на ноги, подталкивая себя вперед. Прочь. Мое зрение затуманивается от слез, не столько от разбитого сердца, сколько от предательства. Как же я этого не предвидела? Я балансирую от дерева к дереву, в то время как расстояние ничего не делает, чтобы очистить мой разум от того, что я видела.

Два года мы были вместе.

Он подарил мне кольцо.

Дикое рычание поднимается по моему горлу. Я стараюсь двигаться быстрее, как будто могу убежать от своих мыслей.

Мы живем в одной квартире. Боже мой, неужели он все это время был лживым обманщиком?

Я познакомилась с его семьей. Познакомилась с семьей Кортни, и ее родители приняли меня как родную.

Сколько раз она спала на нашем диване после ночной попойки?

В скольких поездках она сопровождала нас?

Неужели они трахались все это время?

Любит ли он ее?

Земля исчезает из-под ног и отправляет меня в свободное падение. Боль пронзает мое плечо. Мир вращается вокруг меня в размытом коричнево-зеленом пятне. Удар в бок лишает мои легкие воздуха и голоса. Боль пронзает мой живот под курткой. С каждым переворотом — новая агония. Мой желудок опускается, и я поднимаюсь в воздух. Ноги дергаются, а руки ищут, за что бы ухватиться, чтобы остановить мое свободное падение. Я тяжело приземляюсь. От удара воздух покидает мои легкие.

Мир тускнеет.

Такое чувство, будто мою голову зажали между двумя валунами. Боль между ушами настолько сильна, что сводит живот. Я дрожу от холода, каждый мускул напряжен. Все болит. Приоткрываю веки, надеясь обнаружить, что нахожусь, дома в постели с отвратительным гриппом, но, насколько могу видеть, меня встречает влажная земля.

Линкольн и Кортни.

Агония разрывает мою грудь, и я пытаюсь перекатиться на бок, чтобы свернуться вокруг места, которое болит больше всего. Раскалывающая боль в ребрах замораживает меня на месте и не дает возможности сделать полный вдох. Горячие слезы бегут по моим вискам.

— Помогите… — Звук такой слабый, что его едва ли можно было услышать из-за ветра, который хлещет меня по лицу.

Я прочищаю горло, а затем стону, когда это действие посылает еще одну волну боли.

Мои ребра сломаны. Я в этом уверена.

Это знание приходит вместе с приливом адреналина и осознанием того, что мне придется бороться за свою жизнь.

— Я могу это сделать. — Не знаю, говорю ли я эти слова вслух или про себя. В любом случае, этого достаточно, чтобы заставить меня открыть глаза. И скорее чувствую, чем вижу, что нахожусь у подножия крутого утеса. Я упала, это я хорошо помню.

Левая рука не двигается. Думаю, что-то с плечом. Возможно, сломано. Правая рука двигается, и дрожащими пальцами я ощупываю свое лицо. И шиплю, когда они касаются чувствительной влажной раны на моем лбу.

С измученным болью телом и ноющим сердцем я становлюсь сверхчувствительной к каждому порыву ветра и изменению температуры. Как давно я здесь? Солнце за облаками или я нахожусь в затененном месте леса? Все, что я знаю, это то, что сейчас темно.

Опираюсь о землю здоровой рукой. Боль невыносима, мое зрение затуманивается, когда я использую руку, чтобы подтянуться, и ноги, чтобы подтолкнуться к ближайшему дереву. На лице выступили капельки пота, и я помню, как читала о том, как опасно потеть на холоде.

Звуки, которые доносятся из моего рта, скорее животные, чем человеческие, когда я медленно пробираюсь к укрытию под навесом дерева. Моя рука дрожит от усталости, и я падаю у основания дерева, прижимаясь щекой к грубой коре.

— Только не умирай. — Мой голос хриплый и слабый, и я ненавижу это.

Пытаюсь закричать, чтобы доказать, что могу побороть усталость и желание сдаться. Мой жалкий боевой клич эхом отдается вокруг меня, и в результате боль настолько сильна, что я теряю сознание.

В течение нескольких минут, часов, может быть, даже дней я двигаюсь от темноты к свету, то приходя в сознание, то выходя из него, и ни одно из этих состояний не приносит мне облегчения от холода и агонии.

Ветер воет в кронах деревьев. Холод кусает мою кожу. Я дрожу так сильно, что болят зубы. Я молюсь Богу, в существовании которого не уверена, чтобы он вытащил меня отсюда живой.

Меня будит раскат грома, и я не помню, как заснула. В воздухе витает запах дождя. Онемение в моем лице, руках и ногах — благословенное облегчение. Я пытаюсь приподняться, чтобы занять более удобное положение, но мое тело отказывается слушать команды моего мозга.

Это все?

Так я и умру?

Прижимаюсь щекой к земле и смотрю на лесную подстилку, которая простирается передо мной. Вид то появляется, то исчезает из фокуса, смешиваясь с воспоминаниями о том, как я лежала на полу в мамином трейлере, прижавшись щекой к колючему ковру. Запах плесени и мусора, пота и дыма. Затем обратно в лес — грязь, сосны, мокрые листья. Есть что-то прекрасное в том, чтобы умереть на природе, снова стать единым целым с землей.

Онемение охватывает меня, поднимаясь от кончиков пальцев на ногах, и прогоняет боль.

Вдалеке движется темная фигура.

Я задерживаю неглубокое дыхание. Смерть звучала намного слаще до того, как я подумала, что буду съедена заживо животным. Но я слишком слаба, чтобы сражаться. Слишком ранена, чтобы оказать какое-либо сопротивление. Конечно, запах моей крови привлекает хищников. Я надеялась умереть до того, как они доберутся до меня.

Фигура приближается. Я не слышу ни звука, кроме ветра, который яростно хлещет вокруг меня. Ни звериного хрюканья, ни сломанных веток под ногами зверя.

В том, как он движется, есть что-то величественное. Могучий, незаметный, крадущийся ближе, но совершенно бесшумный.

Все ближе и ближе. Фигура принимает новую форму.

Высокий.

Широкий.

Человек?

Мое сердце бешено колотится, посылая прилив адреналина.

— Помогите! Пожалуйста… — Я изо всех сил пытаюсь приподняться и протянуть руку. Боль пронзает ребра, проникая в легкие. Я падаю обратно на землю с беззвучным криком. Веки хотят сомкнуться от боли, но я отказываюсь терять фокус на фигуре из страха, что она может исчезнуть.

«Помоги мне! Я умру здесь!»

Я выкрикиваю эти слова в своей голове, наблюдая, как человеческая фигура удаляется.

Оставляет меня умирать.

Видения приходят и уходят.

Я невесомая, плыву между деревьями.

Ледяной ветер и дождь кусают мне лицо.

Ритмичное шлепанье мокрой грязи и подлеска.

И дыхание. Тяжелое дыхание.

Закрываю глаза, проваливаясь в благословенную темноту…

Просыпаюсь от резкой боли, пронзающей мое плечо. Я кричу. Распахиваю глаза. Огонь.

Возвращаясь в темноту, я убеждена, что меня сжигают заживо.

ДВА

ДЖОРДАН

Мне тепло.

Температура — это первое, что я осознаю, когда просыпаюсь в незнакомом месте. Открыв глаза, я моргаю, радуясь, что вижу горизонтальные бревна потолка более четко. Жар исходит с левой стороны. Я осторожно поворачиваю голову и вижу огонь через запятнанное сажей стекло дровяной печи. Вокруг тихо, за исключением отдаленного шума ветра и дождя. Тяжелый вес давит на меня от пальцев ног до горла, и мускусный запах мокрого животного витает в воздухе. Я шевелю пальцами руки, лежащей на животе, и понимаю, что на мне нет ничего, кроме термобелья. Я наклоняю подбородок, чтобы увидеть слои утяжеленных одеял, покрывающих меня — нет, не одеял. Это шкуры животных.

Двигаю челюстью и прочищаю пересохшее горло. Мои губы шершавые и потрескавшиеся, когда я облизываю их пересохшим языком. Я пытаюсь вспомнить, как здесь оказалась. Мне удалось доползти сюда самостоятельно? Это рай? Ад?

Я стараюсь медленно поворачивать голову, вбирая в себя как можно больше пространства, и только приглушенный свет от огня освещает мое окружение. Все, что находится за пределами сияния огня, черно. Мне нужно сесть и встать на ноги. Когда делаю глубокий вдох, чтобы собраться с силами, моя грудная клетка протестующе ревет.

— Ой, черт. — Стон поднимается из глубины моего горла, пока я беспомощно лежу на спине.

На глаза наворачиваются слезы. Неглубоко дыша, я поднимаю голову, затем пытаюсь втиснуть под нее локоть. Вскрикиваю от боли и откидываю голову назад.

— Не двигайся, — доносится глубокий, гулкий приказ откуда-то из темноты.

— Кто ты? — Мой голос слабый и дрожащий и не похож на мой собственный. Прилив энергии подпитывает мои мышцы, и я снова пытаюсь двигаться. Стиснув зубы от боли, перекатываюсь на бок к источнику тепла.

— Я бы не стал этого делать, — произносит мужской голос таким глубоким тоном, что его почти трудно расслышать.

Пот выступает у меня на лбу. Я стискиваю зубы до боли в челюсти и дышу через нос, ожидая, пока боль утихнет. Именно тогда я замечаю большую банку, наполненную чем-то похожим на воду, стоящую на расстоянии вытянутой руки. Я тянусь к ней и выплескиваю жидкость через край, небрежно поднося банку ко рту. Жадными глотками осушаю банку. Из-за странного угла вода стекает по моей шее к груди. С блаженным вздохом я с облегчением откидываюсь на спину.

— Можно еще воды, пожалуйста? — Мой голос звучит гораздо лучше, сильнее.

Он не отвечает.

— Эй? — Я слепо смотрю на крышу того, что, как я поняла, бревенчатая хижина. — Это ты принес меня сюда?

Тишина.

— Где я нахожусь?

Мужчина так тих в темноте, что я задаюсь вопросом, не исчез ли он совсем.

— У тебя есть телефон? Машина? Мне нужно в больницу. Я поскользнулась и упала. Я помню, как кувыркалась и... — Осторожно протягиваю руку и касаюсь своего плеча, двигая пальцами по нему, и нажимаю на нежные мышцы. — Кажется, я упала в канаву или что-то в этом роде. Я отключилась. Не помню, как долго… — Неужели я лежала там, умирая, несколько дней? — А какой сегодня день?

Мои вопросы встречают еще большее молчание.

— Ты там?

Звук дерева, скребущего по дереву, эхом отдается вокруг меня, и я чувствую, как воздух в комнате меняется. Должно быть, мы находимся в небольшом пространстве, потому что я слышу каждый его шаг. Дерево скрипит под его весом, и в тусклом свете огня я вижу неясные очертания крупного мужчины, желтый свет отражается от его загорелого голого торса, когда он поднимается по лестнице и исчезает в еще большей темноте.

— Эй?

Шуршание одеял — мой единственный ответ.

— Почему ты не отвечаешь мне?

— Спи. — Еще одна рычащая, раздраженная команда.

Дрожь паники пробирается в мою грудь. Кто этот парень? И что он собирается со мной делать?

От этого вопроса по мне пробегает волна страха. Я совершенно беспомощна во власти того, кто может быть сумасшедшим чужаком, живущим как дикое животное в горах.

Не совсем те мысли, которые предвещают сон.

АЛЕКСАНДР

Женщина.

Женщина в моем гребаном пространстве. И единственный человек, которого я должен винить в этом королевском дерьме — это я сам.

Но что мне было делать? Оставить ее там умирать? И она наверняка умерла бы. Когда я нашел ее, она была на грани переохлаждения, и это было до того, как температура упала и началась буря.

Черт возьми. Как же меня так угораздило?

Мой ответ лежит в виде женщины, раненой и вызывающе любопытной на полу моей хижины.

После бессонной ночи я чувствую на себе ее взгляд, прежде чем моя нога достигает последней ступеньки лестницы с моей спальной платформы. Моя хватка на дереве становится крепче, и я сдерживаю свое разочарование от ее вторжения. Когда оборачиваюсь, то с удивлением вижу, что она сидит, прислонившись спиной к стене, все еще в основном покрытая оленьими шкурами. Ее жгучие серые глаза непоколебимы, когда я хмуро смотрю на нее в ответ.

Да, я тоже могу задавать вопросы. Например, как, черт возьми, она может сидеть? Когда, как я предполагаю, у неё сломано, по крайней мере, одно ребро? И насколько глупым должен быть человек, чтобы бродить по Адирондакским горам в одиночку, не имея навыков выживания? И, кроме того, почему, черт возьми, она смотрит на меня так, будто я столкнул ее с того гребня, а не спас ей жизнь?

Отрываю от нее взгляд, но не потому, что она выигрывает, а потому, что, по-моему, она будет пялиться на меня весь чертов день, а у меня есть более важные дела, чем играть в гляделки с этой нежеланной занозой в заднице.

Подбросив еще дров в огонь, я отодвигаю деревенские ставни на окне, чтобы проверить погоду.

— Черт, — бормочу себе под нос, осознав мрачную истину.

Ледяной шторм, похоже, задержит меня в плену в моей собственной хижине с женщиной, которая чертовски раздражает меня, даже просто дыша. И это моя вина, что она все еще дышит.

Иду готовить завтрак, чувствуя себя неловко под ее пристальным взглядом. Женщина следит за каждым моим движением. Чайник на дровяной плите уже закипел, и я достаю свою единственную миску и добавляю овсянку быстрого приготовления из банки. Достаю свой растворимый кофе и скрежещу зубы, когда думаю о том, что придется поделиться своими ограниченными запасами с моей нежеланной гостьей.

— Эй, — говорит она за моей спиной. — Можешь хотя бы посмотреть на меня, когда я с тобой разговариваю?

Я застываю с банкой в руке. Старое воспоминание щиплет мои нервы, заставляя внутреннюю бурю кипеть с угрозой ярости. Отказавшись от завтрака, я хватаю пальто, надеваю ботинки и распахиваю входную дверь, посылая внутрь порыв ледяного ветра.

— Куда ты идешь?..

Ее слова заглушаются лязгом двери за моей спиной и ревом ветра в ушах. Я пробираюсь сквозь волны жгучего льда к уборной, где закрываюсь внутри, благодарный за кусочек уединения.

Если бы только погода была ясной, у меня был бы шанс вытащить ее отсюда и вернуть туда, откуда она пришла. Но никто из нас никуда не уйдет, пока не пройдет буря.

Сделав свое дело, я возвращаюсь в хижину. Женщина на том же месте, где я ее оставил, но ее глаза широко раскрыты. Сбрасываю пальто и наливаю горячую воду в наш завтрак.

— Ешь. — С чуть большей силой, чем предполагалось, я пихаю ей овсянку на расстояние вытянутой руки.

Затем наполняю вторую банку водой и ставлю ее рядом с ней, прежде чем занять свое место в дальнем конце маленькой хижины, спиной к ней.

Стараюсь не зацикливаться на том, как собираюсь прожить следующие двадцать четыре часа, не говоря уже о следующих пяти минутах, застряв с ней на этом пространстве площадью в тридцать квадратных метров. Моя единственная надежда — что она истощится, пока ее тело оправится от ран. Чем больше она спит, тем меньше говорит.

— Где моя одежда?

Крепче сжимаю ложку рукой.

— Ты собираешься убить меня?

Я бросаю ложку в миску и сдерживаю яростный ответ. «Ты что, с ума сошла, глупая девчонка!»

— Зачем мне спасать тебя, если я планировал тебя убить? — Мне не удается сдержать гнев в своем голосе.

Когда женщина не сразу отвечает, я медленно оборачиваюсь и вижу, что она не притронулась к еде. Ее взгляд устремляется к стене, где я храню свое оружие — охотничьи ножи, мачете, несколько топоров и охотничье ружье.

— Это для охоты.

Перевожу взгляд на ее нетронутую еду. Она, должно быть, голодна. При дальнейшем осмотре я вижу, что лицо женщины блестит от пота, а губы, которые вчера вечером снова приобрели розовый цвет, снова выглядят бледными. Ссадина на ее голове покрылась корками и не выглядит опухшей или красной.

— Тебе плохо? — Я встаю и подхожу к ней.

— Нет, мне больно. Что ты делаешь?

Опустившись на корточки, я откидываю шкуру, чтобы посмотреть, нет ли у нее других травм. Женщина пытается согнуть колени, сжаться в защитный комок, но морщится от боли, и вытягивает ноги. И тут я замечаю темное пятно на ее термобелье.

— У тебя идет кровь?

— Что? — Она прослеживает за моим взглядом до своего живота. — Я так не думаю.

Я хватаю подол ее рубашки и задираю ткань.

— Эй, не прикасайся ко мне! — Она бьет меня по рукам, но останавливается, когда ее взгляд падает на кровавые царапины на ее торсе. — Я не…

— Черт, — рычу я и роняю ее рубашку. — Еще и это?

Ее глаза превращаются в щелочки, а бледные губы становятся тонкими.

— Как будто я хотела, чтобы это произошло!

Оставляю ее, чтобы взять аптечку и подкинуть еще дров в печь.

— Возьми это. — Я протягиваю ей антибиотик и обезболивающее.

— Что это такое?

— Хочешь умереть? Потому что я был бы счастлив вернуть тебя туда, где нашел. Если хочешь жить, прими эти чертовы таблетки.

Отрываю чистую марлю от рулона в упаковке, и как только женщина проглатывает таблетки, я приказываю ей лечь.

Она настороженно смотрит на меня, когда я задираю ее рубашку. Раны на животе и грудной клетке в основном поверхностные. Я подтягиваю рубашку повыше, и женщина безуспешно борется со мной. Она стонет от боли, когда поднимает другую руку, чтобы прикрыть обнаженную грудь. Там, где выпуклость груди встречается с ребрами, виднеется красная, кровавая рана.

— Подними руку.

Женщина медленно поднимает руку над головой.

— У меня болит плечо. Возможно перелом.

— Вывих. — Я смываю засохшую кровь вокруг раны, чтобы лучше понять, с чем имею дело.

Ее взгляд устремляется на меня.

— Как ты… Ты его вправил? — Она вздрагивает, и воздух вырывается через ее стиснутые зубы, когда я касаюсь чувствительной области. — Кажется, я помню. По крайней мере, боль.

Я хватаю фонарик из аптечки и включаю его.

— Возьми. Держи его прямо здесь.

Она ужасный помощник. Луч света сияет почти везде, кроме тех мест, где он мне действительно нужен. Я делаю все возможное, чтобы очистить область, и именно тогда я вижу что-то темное, выступающее из раны. Это не может быть одно из ее сломанных ребер, не тот размер и цвет.

— Ты на что-то напоролась.

— Напоролась? Ты серьезно?

— Я всегда серьезен.

Встаю и хватаю деревянную ложку и плоскогубцы с игольчатым наконечником. Заливаю плоскогубцы кипятком и подношу деревянную ручку ложки к ее рту.

— Что ты делаешь?

Засовываю деревянную ложку между ее коренными зубами, и ее глаза расширяются от паники.

— Прикуси. Это будет больно.

Она издает какой-то неразборчивый звук, который достаточно легко перевести. Что-то вроде: «О, боже, нет. Пожалуйста, подожди. Дай мне еще одну секунду…»

Вырываю кусок дерева размером с мизинец из ее тела, и женщина кричит за деревянной ложкой. Слезы текут по ее лицу, а дыхание такое учащенное, что кажется, она сейчас упадет в обморок. Хорошо. Легче работать, когда она в отключке. Ей удается оставаться в сознании, пока я обрабатываю рану стерильной марлей и закрываю медицинской лентой. Ее щеки мокры от слез и пота, но женщина не издает ни звука, когда я вынимаю ложку из ее зубов.

— А теперь ешь.

Я возвращаюсь на свое место за завтраком спиной к ней.

— Спасибо, — выдыхает она, вероятно, борясь с остаточной болью.

Я киваю и, засунув в рот теплую овсянку, напряженно выдыхаю.

Застрять со случайной женщиной в моем пространстве достаточно плохо.

Застрять с умирающей женщиной в моем пространстве было бы еще хуже.

ТРИ

ДЖОРДАН

Три вещи я узнала о человеке, который спас мне жизнь.

Во-первых, он сварливый засранец эпических масштабов.

Во-вторых, он страшно большой. Высокий, мускулистый и властный.

В-третьих, ему не нравится, что я здесь.

Я лежу перед огнем, подо мной и сверху на мне шкуры животных, я открыто смотрю на спину мужчины. Его плечи, обтянутые коричнево-черной фланелью, широки, как стол, за которым он сидит. Черная шапочка надвинута на уши, темные волосы вьются на шее. Когда он подошел ближе, я заметила, что его густая темная борода, обрамляющая пугающе холодные карие глаза, делает его больше похожим на животное, чем на человека.

Хотя он говорил, что не планирует убивать меня, я не уверена в этом. Кажется, мужчина теряет терпение всякий раз, когда я открываю рот. К тому же он не из мягких людей, учитывая то, как маневрировал мной, ухаживая за моей травмой, не обращая ни малейшего внимания на мои протесты. Я внимательно следила за вспышкой похоти в его взгляде, когда он оголил мою обнаженную грудь, но не увидела ничего, кроме сосредоточенности на уровне врача.

Мужчина, живущий в глуши, вдали от цивилизации, и даже не бросал взгляд на обнаженную грудь. Даже на секунду.

Так с чем же я здесь имею дело?

Он не тот сумасшедший убийца-псих, каким я его себе представляла.

Но добрый самаритянин? Святой? Нет, он далек от благочестия.

Недосыпание и травмы, облегчение боли после таблеток, которые он потребовал, чтобы я приняла, заставляют меня устать. Пушистое тепло разливается по моим венам, и я борюсь со сном, наблюдая, как мужчина моет нашу посуду после завтрака в старом металлическом тазу. Затем он перебирает аптечку первой помощи и…

Его голова резко поворачивается к окну, когда особенно сильный порыв ветра обрушивается на маленький дом. «Дом» слишком щедрое название. Больше похоже на темную, сырую охотничью лачугу. В бессонные утренние часы я провела осмотр помещения — одна комната, один стол, два стула и чердак примерно в шести футах от земли. Рядом со стеной с оружием находится кухня хижины — кастрюля, сковорода и несколько различных предметов утвари, аккуратно развешанных на стене. Вдоль пола стоят кувшины, которые, как я предполагаю, наполнены водой, а на другой стене сложены дрова для печи. Хижина устроена как в деревенском эпизоде «Уборки ​​с Мари Кондо». Рядом с моей головой стоит небольшая полка, на которой лежит около дюжины книг, колода карт и пыльный кубик Рубика.

Я бы убила, чтобы заполучить в свои руки книгу.

Но спрашивать может быть смертным приговором, поэтому вместо этого слепо смотрю на огонь.

Дверь открывается, и ледяной ветер хлещет меня за секунду до того, как я вижу, как большой парень исчезает и захлопывает ее за собой.

Выдыхаю напряжение, которое сдерживала, и позволяю своим глазам закрыться. Может быть, он пошел за помощью? Мои веки распахиваются. Что, если он уйдет и никогда не вернется?

Линкольн должен искать меня, верно? Может, он и изменщик, но должен быть совершенно бессердечным, чтобы оставить меня умирать в горах. Как только шторм пройдет, уверена, что дюжина вертолетов будет кружить вокруг этого района, разыскивая меня.

Ненавижу сомнения, которые переполняют мою грудь. Я не могу полагаться на то, что меня найдут. Мне нужно спасти себя.

Я буду есть, спать и с каждым днем становиться все сильнее, пока не смогу выбраться отсюда самостоятельно.

АЛЕКСАНДР

— Эм... эй?

Я просыпаюсь от мертвого сна, когда голос моей незваной гостьи просачивается с пола хижины.

— Ты там, наверху, не спишь?

Я моргаю в темноте, но в остальном остаюсь тихим и неподвижным и надеюсь, что она сдастся и снова заснет.

— Эй, Гризли Адамс²! У нас здесь будет серьезная ситуация, если ты не проснешься и не укажешь мне ближайший туалет.

— Черт возьми. — Я соскальзываю с кровати на лестницу, проклиная себя за то, что не подумал об этом раньше. Правило номер один по уходу за домашними животными: всегда выводите собаку на улицу перед сном.

— Слава богу, — говорит она, когда мои ноги в носках касаются пола.

Проспав большую часть дня — за исключением того момента, когда я разбудил ее, чтобы она поела и приняла еще две таблетки, — она, кажется, немного восстановила силы. Женщина прислонилась к стене и, схватившись рукой за бок, пытается встать.

— Подожди. — Я достаю из аптечки два эластичных бинта.

— Я не могу ждать. Очень хочется пописать. — Ноги дрожат, когда она пытается встать.

Я стою рядом, пока она не сдается и с ворчанием опускается обратно на пол. Не сводя глаз с ее ребер, я задираю ее рубашку, чтобы обнажить торс. В очередной раз мне напоминают, что она не носит бюстгальтер, и я задаюсь вопросом, насколько часто женщины ходят в походы без лифчика. Я туго обматываю бинты вокруг ее ушибленной грудной клетки, и женщина вскрикивает, когда я крепко затягиваю их.

Она шипит и кусает губы, и когда я заканчиваю, испускает дрожащий вздох.

— Так лучше. — Ее ноги сжаты вместе, и она неловко ерзает. — Гм… — Ее взгляд падает на мою грудь, и женщина быстро отводит глаза. — Туалет? Мне просто пойти и найти дерево или?..

Я вытаскиваю ее пальто и ботинки из-под спальной платформы, где повесил их сушиться, и кладу их перед ней. Поворачиваюсь к ней спиной, надеваю свое пальто и засовываю ноги в ботинки. Когда оборачиваюсь, женщина все еще сидит на заднице, пытаясь засунуть поврежденную руку в рукав.

— Беспомощная, — рычу я и грубо помогаю ей надеть пальто, затем застегиваю его до горла.

— Ой!

— У меня нет всей ночи.

— Больно... — Она втягивает воздух сквозь сжатые зубы, когда я поднимаю ее на ноги за воротник. — Прекрати трогать меня!

Женщина хлопает меня по рукам в безуспешной попытке освободиться. Я прислоняю ее спиной к стене и жду, пока успокоится, прежде чем отпустить, чтобы подвинуть ее ботинки поближе, чтобы она могла в них влезть. Ее полный мочевой пузырь, должно быть, более требователен, чем ее потребность хмуриться на меня, потому что она опускает свой ненавистный взгляд и засовывает ноги в ботинки.

Я надеваю свою шапочку и беру запасную для нее. Когда резко натягиваю вязаную шапочку ей на голову, она отбрасывает мою руку здоровой рукой.

— Прекрати бороться со мной, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Мне не нужна твоя помощь. — Ее серые глаза сверкают гневом, когда между нами растягиваются напряженные секунды.

Уголок моего рта дергается.

— Нет? — Я делаю шаг назад. — Уборная в трех метрах слева.

— Уборная, — шепчет она, поправляя пальто. — Конечно.

Открываю дверь, посылая внутрь волну холодного воздуха. Никаких признаков льда или снега, только грязная земля и ледяной ветер, что, возможно, еще хуже. Я хватаю фонарик, который держу у двери, включаю его и шлепаю ей в ладонь.

— Иди, пока не выпустила все тепло.

Женщина хватается за больные ребра, светит фонариком себе под ноги и выходит на улицу в кромешную тьму. Ее голова глубоко погружается в плечи, когда ветер хлещет ее по обнаженным щекам и терзает одежду. Женщина замечает, что я наблюдаю за ней, и напрягает спину, прежде чем медленно и неуверенно двинуться в сторону уборной.

Я хмурюсь и задаюсь вопросом, сколько времени требуется женщине, чтобы облегчиться, чтобы определить, сколько времени я должен ждать, прежде чем начать свою спасательную миссию. Я не для того отказался от половины своей еды и своего шанса на мир и покой, чтобы позволить ей умереть при походе в туалет. Кроме того, легче объяснить, как мне удалось заполучить в свою хижину живую женщину, гораздо труднее объяснить, откуда взялся труп.

Ожидая, что она вернется почти замерзшей, я набиваю дрова в печь. Температура поднимается в течение нескольких минут, и я сбрасываю куртку и тихо ругаюсь, предвкушая еще одну долгую, бессонную и пропитанную потом ночь. Прошло пять минут с тех пор, как она ушла. Я дам ей еще пять, прежде чем отправлюсь на поиски. Мои плечи напряжены, шея болит, и я расхаживаю по хижине туда-сюда, когда слышу свирепое: «Долбаный дурацкий камень, я ненавижу тебя!», доносящееся с другой стороны двери.

Рывком открываю дверь и вижу, что женщина ковыляет ко мне, ее глаза полны слез, но она не плачет.

— Мать-природа — чертова шлюха, — бормочет она, проходя мимо, чтобы войти внутрь. Ее щеки раскраснелись ярко-розовым, кончик носа под стать, и когда она подходит к огню, я вижу, что ее пальто и брюки сзади пропитаны грязью.

— Проблемы? — Я закрываю и запираю дверь.

— Нет. — Она дрожит с крошечными, почти неслышными стонами, которые, как я предполагаю, от боли.

Я сбрасываю ботинки у подножия лестницы и поднимаюсь на платформу своей кровати.

Нужно признать — она упрямая.

ЧЕТЫРЕ

ДЖОРДАН

По шкале от неудобства до вещей, из которых сделаны кошмары, я бы оценила свой первый опыт в уборной как зашкаливающий и прямиком из ада. Писая в черный водоворот зловещей замерзшей пустоши, я дрожала в сосновом ящике, представляя себе всевозможных адских демонов, которые корчатся под моими самыми уязвимыми частями тела.

Как только закончила, я не могла выбраться оттуда достаточно быстро. Как будто идти назад, беспокоясь о том, что на меня нападет медведь или Слендермен³, было недостаточно плохо, в спешке к двери я поскользнулась и упала задницей в лужу ледяной грязи. Благодаря приливу адреналина и моей проклятой гордости, я преодолела боль в ребрах и поднялась на ноги, только чтобы споткнуться о камень, почти упав лицом вниз всего в нескольких метрах от двери.

И вот я здесь, с пустым мочевым пузырем и в термобелье, пропитанном лесным дерьмом.

Моя единственная спасительная благодать заключается в том, что Гризли Адамс вернулся на свою кровать, оставив меня дуться в одиночестве.

Звук скрипящих ступенек лестницы отвлекает меня от созерцания огня, только чтобы увидеть, как он возвращается. Как и раньше, на нем нет ничего, кроме поношенных джинсов и носков, на голове все еще шапочка, но торс пугающе голый. Его кожа блестит от пота, а темные волосы, покрывающие широкую грудь, блестят. Наверное, здесь жарче, чем я себя чувствую, учитывая, что я промокла до нитки в грязи.

Мужчина стоит передо мной, его напряженные карие глаза так пристально смотрят на меня, что я с трудом выдерживаю его взгляд. Его челюсть работает под бородой, как будто он пережевывает правильные слова.

— Что?

Он тычет в меня большим куском ткани.

— Сухие штаны.

Я осторожно протягиваю руку, чтобы взять его подношение, чувствуя, что на самом деле мужчина не хочет отдавать его мне. Я вытаскиваю толстые спортивные штаны из его хватки.

— Спасибо.

Гризли избегает моего взгляда, и его кулаки сжимаются по бокам.

— Я могу переодеться без твоей помощи, — говорю я, отвечая на его невысказанный вопрос.

Его страдальческий взгляд задерживается на одолженных штанах еще на секунду, прежде чем мужчина один раз кивает, поворачивается и исчезает обратно в своей кровати.

Я жду, когда затихнет шорох спального мешка, прежде чем решаюсь переодеться. В тусклом свете разглядываю дыру в пальто, которая идеально сочетается с моими больными ребрами. Тихо выругавшись, отбрасываю его в сторону. Верхняя часть термобелья мокрая по подолу, а левая сторона покрыта запекшейся кровью. Я замечаю фланель, свисающую с крючка возле дровяной печи. Осторожно, мне удается снять верх и надеть фланель. Поддержка эластичных бинтов помогает мне маневрировать, и, хотя это отнимает всю мою энергию и долгие, болезненные минуты, мне удается снять ботинки, нижнее белье и термоштаны. Спортивные штаны тяжелые, и, кажется, будто я окунулась в горячую ванну. Я закатываю их на талии, чтобы не упали, и расслабляюсь в ощущении мягкого хлопка на моей голой коже.

Прижимаюсь носом к воротнику фланели, и чувствую запах свежести с оттенком душистого перца. Сочетание опьяняет.

С большим количеством вздохов и перерывов, чтобы справиться с болью, мне удается вернуться в свою импровизированную кровать на полу, и с жаром огня на моем лице, усталость тянет меня в сон.

АЛЕКСАНДР

В хижине тихо, если не считать ветра снаружи и тихого дыхания женщины, спящей внизу.

Дровяная печь горела на полную мощность, и прошедшая ночь была именно такой, как я и предсказывал — бессонной и мокрой от пота. Несколько часов спустя, когда температура, наконец, упала, мне удалось немного вздремнуть, но я проснулся, чувствуя беспокойство, зуд и нуждаясь в отдушине.

Натягиваю рубашку и свитер и решаю, что прогулка до завтрака может помочь немного спустить пар. Осторожно двигаюсь в темноте. Печь едва горит, я добавляю дров, и огонь проливает свет на спящую женщину. Какого черта…

На ней моя рубашка!

Мой первый инстинкт, когда я вижу, как она свернулась калачиком в моей сине-черной фланели — сорвать её с ее тела и заорать: «Это мое!»

Мой детский терапевт назвал бы это спусковым крючком. Сказал бы, что я должен осознавать свои повышенные эмоции и реагировать конструктивно, а не разрушительно.

Я никогда не умел делиться.

Когда я скитался между приемными семьями и детскими домами, меня постоянно дразнили и мучили за то, что я не такой, как все. Все, что у меня было — мои скудные пожитки, — я мог унести в рюкзаке. Когда другие дети пытались украсть то немногое, что у меня было, я избивал их до потери сознания. Меня выпроваживали из большего количества приемных семей, чем я могу сосчитать, за то, что заставлял детей истекать кровью.

Мои вещи были единственной постоянной частью моей жизни — до тех пор, пока мой биологический отец не решил, наконец, заявить на меня права. Один из моих новых братьев однажды попытался дотронуться до моих вещей. Я сломал ему нос. Никто из них больше не прикасался к моим вещам.

Тянусь за винтовкой и сжимаю холодный стальной ствол. Я стараюсь избегать ее, но мой взгляд возвращается к спящей девушке. Ее губы приоткрыты, грудь поднимается и опускается. Затем я хватаю нож и засовываю его в задний карман. Веки девушки трепещут во сне, и я задаюсь вопросом, чувствует ли она угрозу, даже находясь в безопасности своих снов. Отвожу взгляд, хватаю куртку и вылетаю из хижины.

Гром грохочет за темными тучами, которые скрывают восходящее солнце. Стараясь как можно больше дистанцироваться от этой женщины, я бегу трусцой по сырому лесу, дыхание вырывается клубами белого пара.

Эта женщина забрала гораздо больше, чем мои основные ресурсы, время и энергию. Ее присутствие мешает всему, ради чего я прихожу сюда. Вся моя жизнь, средства к существованию и будущее зависят от моего побега, и ее вмешательство может иметь разрушительные последствия.

Она не может быть здесь.

И должна уйти.

Мне нужно избавиться от нее.

ПЯТЬ

ДЖОРДАН

В течение следующих нескольких дней я сплю больше, чем бодрствую.

Гризли Адамс будит меня односложными требованиями и минимальным зрительным контактом.

— Таблетки.

— Еда.

— Уборная.

Я покорно повинуюсь, чтобы быстрее вернуться в страну снов, с надеждой, что проснусь исцеленной и готовой уйти отсюда. Течение времени становится бессмысленным и измеряется только содержимым в моей миске.

Проглотив последний кусок густой овсянки, я знаю, что уже утро, и пытаюсь снова заснуть. Но впервые за несколько дней не могу.

Мне надоело лежать на спине, и я пытаюсь сесть. Ребра уже не так болят, но мышцы ноют от сна на безжалостном деревянном полу. Я сажусь у стены и смотрю на книги, стоящие на ближайшей полке. «Над пропастью во ржи». «Великий Гэтсби». «Повелитель мух». Я не читала книгу, но видела фильм. Я бросаю взгляд на Гризли, который, как всегда, сидит за маленьким столиком спиной ко мне. Интересно, читал ли он ее?

«Моби Дик». «Потерянный рай». «Полное собрание сочинений Уильяма Шекспира». Удивительно. Гризли читает Шекспира?

— Ты все это читал? — Мой голос звучит, как гравий, волочащийся по битому стеклу. Сколько времени прошло с тех пор, как я его использовала?

Его большое тело остается неподвижным, но мышцы напрягаются, как будто мой голос раздражает его нервы. Секунды молчания тянутся между нами, прежде чем он утвердительно хмыкает. Или, по крайней мере, я предполагаю, что это утвердительно.

— Шекспир, да? — Я возвращаюсь к чтению корешков из его потрепанной библиотеки. — «Последний из могикан». Книга как будто об этом месте. Кажется, в этих горах жило племя могавков.

Еще одно ворчание, на этот раз более раздраженное.

— Ирокезов. — Его голос такой глубокий и ворчливый, что я задаюсь вопросом, не ослышалась ли я, потому что…

— Что?

Мужчина прочищает горло, и его плечи напрягаются вокруг ушей, как будто ему больно говорить со мной.

— Ирокезы жили в этих горах. Их племена включали могавков. Не могикане.

— Я думала, это одно и то же. Например, как людей, живущих в Канаде, называют канадцами.

— Нет.

— Хм… век живи — век учись, — говорю я, в основном себе, и замечаю, что получила от него ответ, когда он почувствовал необходимость меня поправить. — Какой сегодня день? — Я жду ответа, который так и не приходит, и задаюсь вопросом, не следит ли он за временем. В конце концов, зачем ему это? Не то чтобы ему нужно было на работу или на самолет. — Как давно я здесь?

— Неделю.

Ответ пришел достаточно быстро. Мужчина явно считает эти дни. Он не единственный, кто с нетерпением ждет того дня, когда мы расстанемся.

— Сегодня я чувствую себя намного сильнее. — Я надеюсь убедить его, что у нас общая цель — вытащить меня отсюда к чертовой матери.

Мужчина продолжает молчать, и я возвращаюсь к книгам.

— Могу я прочитать одну?

Ответа нет.

Протянув руку, снимаю с полки «Последнего из могикан» и, сдув тонкий слой пыли, открываю книгу.

АЛЕКСАНДР

Я все еще не могу смотреть на неё. Особенно когда на ней моя рубашка.

На следующее утро после ее первого опыта с уборной я подумал, что прогулка за свежим кроличьим мясом отвлечет меня от мыслей о ней в моей одежде. По незнанию я совершенно не осознавал, как повлияет на меня вид ее в моих спортивных штанах и рубашке.

То, что началось как знакомая ярость от того, что вижу другого человека в своих вещах, использующего мои ограниченные ресурсы, превратилось в тихое раздражение. Полагаю, что из-за того, что она в основном спала, я не мог спорить и заставить вернуть мне мои вещи. Чего я ожидал от нее, ходить голой?

Весь день я готовил тушеного кролика и стирал ее грязную и окровавленную одежду, чтобы ей было во что переодеться. У меня было намерение заставить ее переодеться в свои собственные вещи. Но потом я мельком увидел что-то бледное и нежное, спрятанное под ее одеждой. Бледно-голубые кружевные трусики. Что-то в этой мягкой женственной ткани изменило мое представление о женщине на моем полу. Она была свирепой и раздражающей и использовала мои вещи, но все еще была беспомощной и хрупкой, и, несмотря на ее отношение, очень уязвимой.

Это не меняет того факта, что вид ее в моих вещах пробуждает что-то глубоко внутри, что кажется неуравновешенным и немного диким. Я не доверяю себе.

Для меня лучше вообще не смотреть на нее.

Нет, так лучше для нас обоих.

И поэтому стараюсь смотреть как можно меньше.

Мне легко притворяться, что ее здесь нет, за исключением тех моментов, когда она просыпается и не перестанет говорить.

— Война между французами и индейцами? Это не может быть правдой.

Женщина, молча, читала за моей спиной на своем месте у дровяной печи. Я должен был догадаться, что она не будет молчать долго.

— Нам бы рассказали об этом в школе. — Я слышу, как переворачивается страница, за которой следуют секунды тишины. — Удивлена, что никто не додумался снять по книге фильм.

Она не может быть серьезной. Думаю, что ей около двадцати пяти, что означает, что она была ребенком, когда вышел фильм.

— Киану Ривз мог бы сыграть Соколиного глаза.

Какого хрена.

— Такой Джон Уик в туземном стиле, понимаешь?

Я медленно оборачиваюсь, надеясь, что она не услышит, как я двигаюсь, и не поднимет взгляд от книги, но меня встречают эти большие серые глаза, танцующие от смеха.

— Видел бы ты сейчас свое лицо, — смеется она. — Можно подумать, я только что сказала тебе, что «Харлей Дэвидсон» сделан в Китае.

Я хмурюсь.

— О, это компания — производитель мотоциклов, если ты не знаешь.

— Я знаю, что такое «Харлей».

Она поднимает руки и ухмыляется.

— Прости, Гризли Адамс. Я просто подумала, ты родился здесь и воспитан волками.

— «Харлей Дэвидсон» делают в Китае. Среди прочих мест.

Ее улыбка исчезает, челюсть падает.

Я наклоняю голову.

— Не может быть.

Она не может быть такой невежественной.

— Война между французами и индейцами действительно произошла, и по «Последнему из могикан» уже сняли фильм.

Ее довольная улыбка подтверждает, что она не невежественна. Она специально подначивала меня, и я попался на удочку.

Разочарованный тем, как легко она смогла добраться до меня, я возвращаюсь к работе с рыболовной приманкой и пытаюсь подавить раздражение, которое скручивает мой желудок. Теперь, когда у нас кончилось свежее мясо, я надеюсь раздобыть немного рыбы. У меня есть немного сублимированных продуктов, но я хотел бы сохранить их только для чрезвычайных ситуаций. Наличие дополнительного рта для кормления значительно напрягло мой рацион питания.

— Куда ты идешь? — спрашивает она, когда я встаю и беру свою удочку и припасы. — Ловить рыбу? Поблизости есть озеро? Я могу пойти…

Я захлопываю дверь, прежде чем она успевает произнести еще хоть слово.

Эта хижина всегда была моим убежищем. С ней же она больше похоже на обитую войлоком камеру.

От хижины до озера всего несколько минут ходьбы. Потрепанный причал простирается всего на несколько метров вглубь озера, а старая гребная лодка перевернута на берегу и в основном съедена стихией. Каждую осень я говорю себе, что, когда наступит лето, я переделаю причал и куплю новую лодку, но каждый раз слишком занят, чтобы это делать. Учитывая гордость моего деда за свою собственность, держу пари, что он грозит мне пальцем из могилы за то, во что я позволил ей превратиться.

Холодный моросящий дождь просачивается с грозового серого неба, когда я устанавливаю приманку и леску.

Воспитан волками.

Она в чем-то права.

— Ты другой. Но мир не будет крутиться вокруг тебя. Тебе нужно научиться приспосабливаться к миру.

Слова дедушки звенят у меня в ушах.

Приспосабливаться к миру.

Мой успех в этой жизни всегда зависел от моей способности подражать окружающим. Я научился, когда уместно пожимать руки и улыбаться тем, для кого мне нужно устроить шоу, но шоу утомительно.

Она думает, что меня вырастили волки, хотя еще даже не видела меня в худшем состоянии.

И чертовски надеюсь, что не увидит.

ДЖОРДАН

Значит он не горец.

Гризли отреагировал на мою травлю, чтобы доказать, что не провел всю свою жизнь в этой бревенчатой лачуге.

Я прочитала столько глав, сколько смогла, пока не решаю, что он находится на приличном расстоянии и занимается рыбной ловлей. Я откладываю книгу и встаю, чтобы исследовать пространство. Мои ребра болят, но ноги снова чувствуют себя полезными, а голова менее затуманенной. На цыпочках иду в дальний конец комнаты, где мужчина проводит большую часть своего времени, сидя за маленьким столиком. Мне было интересно, что он делает, когда молча сидит ко мне спиной. Посреди стола стоит деревянная коробка размером с обувную. Дерево выглядит старым и выветренным, а на поверхности вырезаны буквы «АДН».

У него есть имя.

Я поворачиваюсь к двери, надеясь, что меня не поймают за подглядыванием. Мои пальцы чешутся открыть крышку, но в затылке вспыхивает предупреждение. Хочу ли я знать, что находится в коробке Гризли? Что, если это человеческие кости? Орудия пыток?

Мое любопытство перевешивает чувство опасности, и я открываю крышку.

Плоскогубцы с игольчатым носом, маленький нож и рыболовные крючки разного размера разделены небольшими деревянными перегородками, а еще есть пушистые, похожие на жуков, творения, которые, как я предполагаю, являются рыболовными приманками.

Он их сам делает?

Я предположила, что мужчина, который односложно общается и всегда ворчит, не может быть творческим человеком. Вытаскиваю крючковатого пушистого жука из отсека и осматриваю его, прежде чем положить обратно и перейти к следующему. Некоторые кажутся старше других, крючок темнее, а перья редкие. У некоторых есть глаза, приклеены суперклеем, что еще раз подтверждает, что АДН иногда бывает в городе.

Он ходит туда пешком? У него должен быть автомобиль или какая-то связь с цивилизацией поблизости.

Звук крошечных ледышек, бьющихся в единственное окно, привлекает мое внимание. На улице ледяной дождь. Мои плечи опускаются в поражении. Если погода не прояснится, то я не выберусь отсюда до весны. Я мало что знаю о выживании в дикой природе, но знаю, что нельзя идти по тропе, которая была смыта дождем или покрыта снегом.

Закрываю коробку, оставляя все там, где было, и возвращаюсь на свое место на полу возле печи. Мой взгляд скользит по строчкам книги, но мысли сосредоточены на том, чтобы узнать больше о моем таинственном спасителе.

Конечно, если бы у него был способ вытащить меня отсюда, он бы уже это сделал.

Так ведь?

Клянусь, я чувствую, как земля вибрирует с каждым шагом, когда мужчина приближается к хижине, и когда дверь распахивается, поток холодного воздуха следует за ним внутрь.

В одной руке он держит удочку, в другой — рыбу.

Он не смотрит на меня, бросая рыбу в металлический таз, который выглядит точно так же, как тот, который я использую, чтобы поставить пивные бутылки на лед во время вечеринки. Затем он направляется к задней части печи, чтобы снять мокрое пальто и ботинки.

Я стараюсь не пялиться на его широкие плечи и бицепсы, которые изгибаются под его бледно-серым термобельем. У него тело человека, который часами проводит в спортзале, что не имеет смысла, если только он не сгибает сосны и не приседает с валунами в руках.

— Который час? — спрашиваю я ему в спину, пока мужчина подкладывает дрова в печь.

Как и ожидалось, он не отвечает.

— На тебе часы. На них не указано реальное время?

Гризли выхватывает длинный тонкий клинок с оружейной стены и подходит к раковине.

Раскаленный гнев тихо шевелится во мне. Почему он упорно игнорирует меня? Почему, по крайней мере, не попытается поддержать разговор хотя бы для того, чтобы быстрее скоротать время? Требуется больше усилий, чтобы игнорировать меня, чем отвечать!

Я осторожно поднимаюсь на ноги и иду к нему. Он игнорирует меня, но будет ли делать то же самое, когда я нахожусь в его личном пространстве?

— Я могу помочь? — говорю я, не подходя к нему близко, на случай, если он нервничает. Я не дура — он заправски орудует ножом.

Его руки по-прежнему орудуют, и хотя его подбородок остается прижатым к груди, когда он сосредотачивается на рыбе, мужчина поднимает взгляд на стену перед собой. Его челюсть дергается.

— Я лишняя пара рук, и нет причин, по которым я не могу помочь.

Мужчина снова опускает взгляд на рыбу, вырывает позвоночник и внутренности и откладывает мясо в сторону.

— Нет.

Я замечаю циферблат часов, когда он обрабатывает окровавленные кишки.

— Двенадцать восемнадцать.

Мужчина хмуро смотрит на свое запястье.

— Почему ты не хочешь, чтобы я знала, который час?

Не знаю, понимает ли он вообще, что делает это, но я ловлю покачивание его головы.

— Ты ведь не живешь здесь постоянно, так ведь? — На самом деле это не вопрос. Судя по этим часам, он бывает не просто в городе, а в приличном городе, где продаются высококачественные товары. — Значит, ты паркуешься и идешь пешком?

Я замечаю, что жестокость его движений становится все более агрессивной. Должно быть, я задела за живое.

— У тебя есть рация? Потому что меня наверняка ищут люди, и если бы я только могла связаться с кем-нибудь…

Нож со звоном падает на дно жестяного таза, и мужчина сжимает в кулаки свои окровавленные руки.

— Твой муж? — рычит он. Он медленно поворачивает голову ко мне, и его глаза выглядят дикими, когда взгляд опускается на фальшивый бриллиант на моей левой руке.

Он думает, что я замужем. Может быть лучше, чтобы он думал, что есть кто-то, кто по закону обязан искать меня.

— Д-да. — Это слово застревает у меня в горле, поскольку оно борется с воспоминаниями о том, как я видела Линкольна и Кортни вместе.

Мужчина щурится, как будто пытается прочитать мои мысли. И я отворачиваюсь, опасаясь, что он может увидеть правду.

— Он ищет меня. На самом деле, возможно, он появится здесь в любой момент, чтобы забрать меня.

Еще одно ворчание, и мужчина возвращается к рыбе.

— Ты можешь хотя бы назвать мне свое имя? Или тебе нравится, когда я называю тебя Гризли Адамс?

— Он не придет, — говорит мужчина зловещим голосом, от которого волосы на моих руках встают дыбом.

Я невесело смеюсь.

— Почему ты так решил? Ты его даже не знаешь.

Мужчина бросает рыбное мясо в миску и чуть не сбивает меня с ног, пока несет миску с окровавленными кишками к двери.

— Куда ты идешь?

Гризли пинком закрывает за собой дверь.

Он не придет.

Он сказал это с такой уверенностью. Мое сердцебиение учащается, и паника наполняет мои вены. Как будто он знает, где Линкольн. Что невозможно, если только… он нашел Линкольна до того, как Линкольн нашел меня?

У меня кружится голова, и дрожат руки. Он часто уходил на охоту. Охотился на Линкольна?

Спотыкаясь, на дрожащих ногах я подхожу к стене и хватаю винтовку. Глаза затуманиваются, я прислоняюсь к лестнице и неуверенно целюсь в дверь.

Слишком скоро я слышу его тяжелые шаги, и дверь открывается, открывая его темный силуэт под каскадом ледяного дождя. Все фильмы ужасов, которые я когда-либо видела, мелькают у меня перед глазами. Я поднимаю оружие повыше. Мужчина роняет таз и направляется ко мне через дверь.

— Не подходи ближе, или я буду стрелять! — Оружие дрожит в моей руке.

Мужчина наклоняет голову, прищурившись, смотрит на меня и подходит ближе.

— Стой! Клянусь, я убью тебя на месте!

Мужчина промок до костей. Вода реками стекает по его щекам к рубашке, которая облегает каждый мускулистый изгиб. Его глаза остаются на моих, холодные, расчетливые и без капли страха.

— Что ты сделал с Линкольном?

Его стальной взгляд мерцает. Он делает еще один шаг вперед.

— Ты сказал, что он не придет! Откуда ты это знаешь, если не остановил его? — Рыдание вырывается из моей груди. — Ты причинил ему боль? Он пришел за мной, и ты убил его, да?!

Мужчина отшатывается, как будто мои слова — это толчок в грудь. Выражение его лица меняется с холодного безразличия на пламенный гнев.

Если он подойдёт ближе, мне придется его пристрелить. Решимость напрягает мои мышцы, а адреналин крадет любую боль в ребрах, когда я прицеливаюсь.

— Я не знаю твоего Линкольна, — выплевывает он сквозь стиснутые зубы. — Но если бы ему действительно было не наплевать на тебя, он бы не позволил тебе бродить по горам в одиночку.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь!

— Понимаю. — Он делает шаг ближе.

— Я сама ушла.

— Он должен был быть с тобой.

— Он собирал лагерь. — Ненавижу, как слабо звучит моя защита. — Я просто решила сходить на…

— Ему на тебя наплевать.

— Не говори так! — Я тычу стволом в его сторону.

Еще один шаг ближе.

— Он не придет.

В мгновение ока оружие вырывается из моих рук, и я прижата спиной к стене с холодным стволом, прижатым ко лбу.

— Никогда больше не прикасайся к моим вещам! — рычит он с высоты своего роста. Его глаза полны гнева, а зубы оскалены от ярости.

Его палец сгибается на спусковом крючке.

У меня мелькает мысль, что это конец. После всего, через что я прошла, этот сумасшедший горный человек убьет меня. Я закрываю глаза и молюсь, чтобы это быстро закончилось.

Щелчок.

Ничего.

Я падаю на пол, свернувшись в комок, и наполовину рыдание, наполовину крик вырывается из моей груди.

— Думаешь, я оставлю тебя наедине с заряженным оружием? — Мужчина забирает ствол с собой в заднюю часть дровяной печи, пока я плачу и прихожу в себя.

Этот человек болен!

И я никогда отсюда не выберусь.

ШЕСТЬ

АЛЕКСАНДР

Женщина покинула свое место у подножия лестницы, ведущей к моей кровати, и больше не издает этот ужасный скулящий звук. Я бы предположил, что она уснула, если бы не вздрогнула, когда я переступил через нее, чтобы добраться до своей сухой одежды для сна.

Я спас ей жизнь. Обработал раны. Кормил ее и согревал, но она требует большего. И не только требует большего, но и обращается со мной так, словно я ее враг. Она трогает мои вещи и направляет на меня мое же оружие. После всего того, что я сделал, чтобы сохранить ей жизнь.

Почему она так давит на мои кнопки?

Сжимая зубы, зачерпываю вареную рыбу и рис в миску. Сажусь на корточки рядом с ней, и ее серые глаза слепо смотрят сквозь меня.

— Ешь. — Ставлю миску и возвращаюсь, чтобы наложить еду себе. Когда сажусь за стол, то вижу, что женщина не двигается. — Я сказал, ешь.

Миска летит через всю комнату.

— Да пошел ты!

Мои мышцы напрягаются от нарастающей ярости. Руки дрожат, а зрение затуманивается. Сжимаю спинку стула, сдерживая ярость, и дерево скрипит под моей карающей хваткой. Она не смотрит на меня, ее полные ненависти глаза сосредоточены на еде, которую я поймал и приготовил. Упрямая и неблагодарная женщина.

— Теперь я понимаю, почему он отпустил тебя.

Ее взгляд устремляется на меня, и глаза еще больше прищуриваются в ненавистные щелочки. Женщина садится, не сводя с меня взгляд. Ее губы скривились, обнажая зубы, как у животного на грани нападения.

Я готовлюсь к ее прыжку. Сгибаю руки, готовясь сдержать ее натиск. Мои охотничьи ножи в пределах ее досягаемости, но безумный блеск в ее глазах говорит мне, что она предпочла бы напасть на меня голыми руками. Ее грудь вздымается, когда она встает на ноги, ее поза похожа на дикого опоссума, готового сражаться до смерти.

Как раз в тот момент, когда я ожидаю, что она бросится в атаку, женщина издает звук, похожий на кашель. Ее жесткое выражение лица рушится, нижняя губа дрожит, и она разражается слезами.

Звук растворяет мою агрессию — совсем не то, что я ожидал. Я переминаюсь с ноги на ногу, задаваясь вопросом: и что теперь?

Женщина держится одной рукой за грудную клетку, и ее тело сотрясается от плача. В одну минуту она кровожадна, а в следующую — тонет в слезах. Водяные струи падают с ее челюсти на мою рубашку, где меняют светло-синий цвет на темный. С каждой каплей я чувствую, как напряжение в моих мышцах исчезает. Гнев сменяется чем-то другим — беспокойством, когда ее зубы начинают стучать, а рыдания превращаются в дрожь.

— Ты замерзла. — Я едва слышу себя из-за ее плача.

Перетаскиваю шкуры, которые она использовала в качестве подстилки, поближе к дровяной печи. Тянусь к руке женщины, но она отшатывается.

Я отступаю и указываю на место, которое приготовил для нее.

— Тебе нужно согреться.

Когда женщина не двигается сразу, я решаю, что ей нужно время, поэтому начинаю убирать ее еду с пола. К тому времени, как заканчиваю, она уже легла в свою постель, ее опухшие глаза закрылись, а заплаканные щеки освещает огонь.

Поворачиваю свой стул, решив смотреть ей в лицо для собственной безопасности. Не исключено, что она нападет на меня, когда я не смотрю. Ее дыхание неровное, поэтому я знаю, что она не спит, и все же у меня такое чувство, что женщина хочет, чтобы я поверил, что это так.

Чего еще она от меня хочет?

Я сказал ей правду, что ее Линкольн не мужчина, если оставил ее бродить по лесу в одиночестве, а она плюет мне в лицо, отвергает мою помощь и угрожает застрелить меня.

Тишина в хижине привлекает мое внимание. В какой-то момент во время ее срыва проливной дождь снаружи затих. Я поворачиваюсь к единственному окну, и страх наполняет мою грудь.

Пошел снег.

— Черт, — ворчу я.

Как раз тогда, когда я думал, что хуже уже быть не может.

Остаток ночи, к счастью, проходит в тишине. Похоже, эмоциональный срыв лишил женщину воли к разговору. Нет худа без добра в этом дерьмовом облаке нашей ситуации.

Я снова предложил ей еду, и снова она осталась нетронутой. Женщина также отказалась от антибиотика и обезболивающих таблеток. Я подумал было силой засунуть их ей в глотку, но решил, что не в том положении, чтобы потерять палец. Она, казалось, была довольна тем, что смотрела на огонь и спала, поэтому я оставил ее, чтобы пораньше лечь спать.

С набитой дровяной печью температура все еще прохладнее, чем в большинство ночей, из-за нового снега снаружи. Остается надеяться, что он не будет падать слишком долго.

Проснувшись посреди ночи, я слышу, как ворошат и подбрасывают дрова в печь. Женщина встала и заботится о своих нуждах, и меня охватывает чувство беспокойства. Моя дикая пленница поправляется, а это означает, что она может стать еще большей угрозой.

Тянусь к коробке с патронами, которую храню за подушкой. Я не настолько глуп, чтобы думать, что только потому, что не может добраться до пуль, она не причинит мне вреда. Я должен верить, что эта женщина не настолько глупа, чтобы подвергнуть опасности свою жизнь, забрав мою. В конце концов, без меня она бы стала пищей для медведя под тем деревом в овраге.

Жар поднимается от свежезаправленной печи, и я задаюсь вопросом, достаточно ли она сильна, чтобы подняться по лестнице. Учитывая то, как незнакомка держала мою винтовку, я бы подумал, что она могла бы забраться сюда и перерезать мне горло во сне. Жаль, что я не могу объяснить, насколько опасными могут быть драки со мной. Я не всегда могу контролировать то, что происходит, когда меня подталкивают. Иногда люди страдают.

Мы не можем продолжать в том же духе.

Завтра за завтраком я должен буду начать разговор, и если она откажется подчиняться моим правилам, мы оба будем мертвы.

ДЖОРДАН

— Таблетки. — Его большой кулак появляется в моем поле зрения, когда я читаю книгу, затем следует жестяная чашка с водой.

Я подумываю о том, чтобы сказать ему, засунуть эти таблетки прямо себе в задницу. Но, к сожалению, бессонная ночь без обезболивающих помогла мне прийти к выводу, что я нуждаюсь в его помощи больше, чем думала.

И он был прав. Линкольну на меня наплевать. Он хотел, чтобы я пошла к водопаду одна, чтобы добраться до Кортни. Моей подруги. Ищут ли они меня? Или счастливы избавиться от надоевшей проблемы?

Закрываю книгу. Мужчина бросает таблетки в мою раскрытую ладонь, и я запиваю их водой.

Я ожидаю, что он вернется на свое место спиной ко мне, как делал каждый день, и мое сердце слегка подпрыгивает, когда мужчина садится рядом со мной на корточки. На нем нет шапочки, и его обросшие темные волосы немного грязные и убраны с лица. Карие глаза такие теплые, какими я их никогда не видела, но не менее напряженные, когда он смотрит на меня.

Мой инстинкт — засыпать его миллионом вопросов: «Что? Что ты хочешь сказать? Выкладывай!». И я прикусываю нижнюю губу, боясь, что могу отпугнуть его ими.

Его взгляд падает на мой рот, и за густой бородой его губы приоткрываются.

Я прижимаю книгу к груди. Мужчина наклоняет голову и смотрит на выцветшую обложку.

— «Великий Гэтсби». Ты отказалась от могикан? — Его голос нежен, как будто мужчина разговаривает с испуганным котенком.

Когда я не отвечаю, Гризли вздыхает, отводит от меня страдальческий взгляд, а затем опускается на задницу, устраиваясь поудобнее. Я подтягиваю ноги ближе, увеличивая расстояние между нами, так как на меня давит его внушительный размер.

Вздохнув, он изучает стены вокруг меня, пол и мои руки на книге, пока, наконец, его взгляд не встречается с моим.

— То, что случилось вчера, не может повториться. — Он наклоняет голову, ожидая моего ответа, но я молчу. — Ты никогда не выберешься отсюда, если мы не сможем доверять друг другу.

У меня перехватывает дыхание, и, хотя это едва заметно, не сомневаюсь, что мужчина это замечает. Это первый раз, когда он упомянул, что я выберусь отсюда. Но в его словах, кажется, была едва завуалированная угроза. Я никогда отсюда не выберусь? Или я никогда не выберусь отсюда живой?

— Если я чем-то заслужил твое недоверие, прошу прощения. — Он почесывает подбородок, а затем проводит рукой по волосам. — Никогда не умел ладить с людьми.

«Да, не может быть!» — думаю я.

— Я постараюсь… — Его нос морщится, как будто слова имеют кислый привкус во рту. — Сильнее.

— Почему ты не хочешь сказать мне свое имя? — Искренне не понимаю, как можно доверять кому-то, не зная имени. Он что, преступник? Боится, что, если я узнаю его имя, то побегу в полицию, как только освобожусь отсюда? Или, что еще хуже, он планирует причинить мне боль, и если мне удастся сбежать, боится, что я сдам его? По какой еще причине он не назвал мне своего имени?

— Мое имя не имеет значения. — Его брови сошлись на переносице. — Я готов предложить тебе кров, медицинскую помощь, еду. Я не думал, что тебе нужно знать мое имя.

— Хочешь узнать моё?

— Мне не нужно знать твое имя, чтобы обеспечить твои основные потребности.

— Но если мы хотим доверять друг другу, не следует ли нам начать с наших имен?

Он, кажется, обдумывает это, прежде чем быстро кивнуть.

— Если это то, что тебе нужно.

— Меня зовут Джордан.

Мужчина хмурится еще больше.

— Ты не похожа на Джордан.

Я нахожу полное недоверие на его лице забавным.

— А на кого похожа?

Его взгляд скользит по шкуре животного у моих ног.

— Что-нибудь помягче. Лили или Дейзи.

— Хочешь сказать, что я напоминаю тебе цветок?

— Да. — Его глаза встречаются с моими, и в их карих глубинах я не вижу ни игривой искорки, ни проблеска вожделения, только решимость.

Почему я чувствую себя отвергнутой его безразличием?

— Я сказала тебе свое, теперь ты должен сказать мне свое.

Мужчина опускает подбородок, и взгляд опускается вместе с ними.

— Александр.

Ха… не то, что я ожидала. Такое классическое, изысканное имя для кого-то столь примитивного. Думаю, мы оба удивлены.

— Могу я называть тебя Алекс?

— Нет.

— Зандер?

Он качает головой и щурится.

— Меня зовут Александр.

— Александр. — Когда я произношу его имя, плечи мужчины распрямляются. Я протягиваю руку. — Рада наконец-то познакомиться с тобой.

Мужчина смотрит на мою руку.

Я переворачиваю её туда-сюда.

— Немного грязновата, но я не заразна.

Его большая ладонь обхватывает мою. Теплые, сильные, толстые пальцы обхватывают мои костяшки, и я ожидаю почувствовать мозоли, но его кожа удивительно гладкая. Мужчина отпускает мою руку так быстро, что она падает мне на колени.

Не говоря больше ни слова, Александр встает и возвращается к столу, готовя утреннюю овсянку. Теперь, когда мы знаем, друг друга по имени, я должна вмешаться и помочь приготовить некоторые из наших блюд, но чувствую, что сейчас не время. Очевидно, ему потребовалось много времени, чтобы начать разговор, и с тем прогрессом, которого мы достигли, я опасаюсь слишком рано выходить за его границы. Разве это не основа доверия?

Открываю книгу, лежащую у меня на коленях, и позволяю своим глазам следить за строчками, хотя мои мысли сосредоточены на мужчине в нескольких футах от меня.

Александр.

Он отличается от любого мужчины, которого я когда-либо знала, и не обязательно в хорошем смысле. Он странно не общителен и в равной степени загадочен.

Мужчина ставит завтрак рядом со мной и снова садится за стол. Мы едим в полной тишине. Когда заканчиваю, то вместо того, чтобы оставить свою миску для него, я беру ее, наливаю в таз достаточно воды, чтобы вымыть ее, и делаю это сама.

— Ты закончил?

Мужчина медленно кивает и смотрит, как двигается моя рука, когда я беру его миску и подношу ее к тазу. Его взгляд сверлит мне в спину, пока я мою его миску и ложку.

— Я сам могу позаботиться о своей посуде, — говорит он, когда я заканчиваю.

— Старая привычка, — говорю я, отряхивая мокрые руки. — Я официантка. И хочу помочь, теперь, когда чувствую себя сильнее.

Мужчина не просит дополнительной информации и не предлагает никакого ответа.

— Я работаю в «Чабби» в Бронксе. — Я прислоняюсь бедром к столу. — Ничего особенного, но получаю хорошие чаевые. Ты когда-нибудь был в Нью-Йорке?

Гризли не отвечает, так что я предполагаю, что это «нет». Решаю, что это, вероятно, к лучшему. Сказать ему, что я провела последние четыре года, работая в грязной забегаловке — это не совсем то, чем можно хвастаться.

— Я ... — Киваю в сторону своего места на полу. — Я собираюсь вернуться к своей книге.

Взбиваю постель и готовлюсь к долгому, тихому и неловкому дню в помещении с Александром.

Хм, думаю, все же буду звать его Гризли.

СЕМЬ

АЛЕКСАНДР

После завтрака я сделал все возможное, чтобы подготовиться к непредвиденному количеству снегопада. Принес и сложил столько дров, сколько может вместить хижина, и наполнил все резервуары для воды на случай, если колодец с ручным насосом замерзнет. Снег в этом районе может падать неделями, но не раньше самых холодных зимних месяцев, которые еще впереди. Я не ожидаю, что этот дикий шторм затянется надолго, но мой дед всегда учил меня, что, чтобы выжить, нужно подготовиться к худшему.

Соорудив свою последнюю рыболовную приманку с фонариком, подпертым для дополнительного света, я плотно обматываю крючок кроличьим мехом. Услышав звук ворчания, поворачиваюсь и вижу, что женщина пытается надеть куртку. От бедра до подмышки на ткани зияет дыра, и решаю, что нужно будет починить, прежде чем Джордан наденет ее снова.

— Почему ты так на меня смотришь? — Она засовывает ноги в ботинки.

— Идет снег. — Куда, черт возьми, она собралась?

Женщина снимает с крючка позаимствованную вязаную шапочку и надевает ее на голову, и я рычу, видя, как ей удобно пользоваться моими вещами.

— Ну и что? Не то чтобы я никогда раньше не ходила по снегу. У тебя случайно нет лишней зубной щетки? У меня во рту отвратительный вкус. — Когда я не отвечаю, женщина застегивает куртку с легким стоном боли и направляется к двери. — Вернусь в мгновение ока.

В мгновение?

Женщина отпирает дверь, а когда открывает ее, ее глаза загораются от бесконечной белой вуали. Уголки ее рта приподнимаются, она выходит на улицу, останавливается, отклоняет голову назад и закрывает глаза. Загипнотизированный ее действием, я откидываюсь на спинку стула, наблюдая, как снежинки падают на ее улыбающиеся губы, кожу и запутываются в ресницах. Джордан приоткрывает губы, и пар поднимается изо рта, когда высовывает язык. Как будто она находится в своей собственной вселенной, женщина вытягивает здоровую руку и, как ребенок, медленно кружится под пушистым белым вихрем.

— Вот черт! Извини. — Джордан смотрит мне в глаза, явно заметив, что я наблюдаю за ней, но вместо того, чтобы казаться самодовольной из-за моего пристального взгляда, она хмурится и тянется к двери. — Тепло. Я забыла.

Дверь захлопывается, отрезая ее от моего взгляда, и у меня возникает желание сорвать эту чертову штуку с петель и превратить ее в растопку.

Что? С чего бы мне так думать?

Я возвращаюсь к своей приманке, беру катушку и обнаруживаю, что мои мысли далеко от проекта передо мной. Присутствие этой женщины тревожит.

«Твой ум остр, Александр, но твое сердце слабо», — слова отца звучат у меня в голове. «Женщины будут манипулировать тобой легче, чем всеми нами».

Неужели она проникла в мою голову?

Глядя на приманку перед собой, понимаю, что не добился никакого прогресса. Я смотрю на дверь и удивляюсь, почему женщина так долго. Неужели заблудилась?

С разочарованным рычанием встаю и хватаю куртку и шапочку. Распахиваю дверь, и ответ на мой вопрос в нескольких метрах передо мной.

Женщина стоит на коленях, укладывая пригоршни снега в массу странной формы. Больная рука прижата к ребрам для защиты, поэтому она использует предплечье, чтобы утрамбовывать снег. Спортивные штаны на ней должно быть промокли.

Джордан поднимает на меня взгляд и на ее лице появляется широкая улыбка. За все дни, что она здесь, я ни разу не видел, чтобы она так улыбалась. Я чувствую, как дергается мой собственный рот, и быстро кладу конец этому дерьму. Она снова манипулирует мной.

— Я леплю снеговика! Хочешь помочь? — Женщина сжимает руку, и, судя по ярко-красному цвету ее кожи, я бы предположил, что это больно.

Я снимаю перчатки с крючка у двери и топаю по снегу к ней. Джордан встает, когда я подхожу ближе. Как я и думал, ее спортивные штаны промокли насквозь до колен.

Жар разливается по моему телу.

— Хочешь умереть? — рычу я, протягивая ей перчатки. — Я больше не буду спасать твою жизнь.

Ее улыбка исчезает, и мне хочется ударить себя по лицу за то, что стер ее. Я готовлюсь к слезам, возможно, к гневу. Но когда Джордан наклоняет голову и ухмыляется, я чувствую трепет в животе.

— Нет, Гризли, у меня нет желания умереть. Я просто играю в снегу. И я тебе не верю. — В ее голосе слышится легкомыслие. Она считает это забавным? — Думаю, ты снова спасешь мне жизнь. — Надев перчатки, женщина снова опускается на колени и укладывает еще больше снега. Все еще ухмыляясь, она смотрит на меня снизу вверх, эти серые глаза кажутся темнее на белом фоне. — Если сделаешь перерыв и присоединишься ко мне, это не убьет тебя

Лепка снеговика бесполезна. Укладка снега никоим образом не поможет нашей ситуации, кроме как подвергнет ненужному воздействию элементов, которые нанесут угрозу нашему здоровью.

— Если тебе нужно убить время, то, по крайней мере, чтение улучшает твой ум.

Женщина качает головой.

— Вау. У тебя не так уж много друзей, не так ли?

Нет, у меня есть братья — и даже эти отношения я с трудом поддерживаю.

— Так я и думала.

Я не ответил ей вслух, но, несмотря на это, женщина, кажется, услышала меня.

Ее зубы стучат, а губы выглядят слегка бледными, и к тому времени, когда готов твердый блок основы.

— Ты замерзла.

— Если бы ты помог, я бы закончила быстрее. — Женщина толкается, чтобы встать, и пинает снег, чтобы попытаться собрать снежок.

У меня болит голова от того, как сильно сжаты челюсти. Джордан права в одном — если я помогу ей, все закончится быстрее.

Сажусь на корточки и собираю снег двумя руками. Быстро управившись со вторым шаром, я кладу его на первый.

— Вот так, — говорит она. — Весело, правда?

— Нет. — Я бросаю еще две полные ладони снега на второй шар и укладываю его.

— Лжец.

— Я не лгу. — Я начинаю работать над третьим шаром.

— Все мужчины лгут.

Смотрю ей прямо в глаза и удерживаю взгляд, пока не убеждаюсь, что завладел ее вниманием.

— Я никогда не лгу.

Женщина смаргивает снежинки с ресниц.

— Хм... Значит ты единственный.

Возвращаюсь к лепке снеговика, надеясь побыстрее закончить. Как раз работаю над его головой, делая ее более пропорциональной с помощью снега, когда снежок взрывается у меня в груди. Смех женщины разносится в воздухе, когда она собирает еще один шар и бросает его в меня. Я делаю шаг в сторону, избегая второго удара.

— Черт возьми! — Женщина наклоняется, формируя еще один шар. — Ты не собираешься сопротивляться? — Еще один слабый бросок одной рукой пролетает мимо моего бедра.

— Ты уже промокла и замерзла.

— Ну и что? — Бросает еще один снежок, который попадает мне в плечо и лопается при соприкосновении.

Я качаю головой и заканчиваю с головой снеговика, в то время как крошечные снежки проплывают мимо моего лица, сопровождаемые бормочущими проклятиями. Мои руки онемели и замерзли, но миссия закончить и вернуться в убежище, выполнена. Я протягиваю руку за снежную скульптуру и хватаю женщину за куртку.

— П-подожди, — говорит она сквозь сотрясающую тело дрожь. — Ему н-нужны руки!

Я поворачиваюсь и тащу ее к хижине.

— Позже. Тебе нужно обсохнуть.

— Н-н-но... — Женщина бессмысленно пытается высвободиться из моей хватки и, наконец, сдается. — Прекрасно. В любом случае будет легче найти ему руки, когда прекратится снегопад.

Подвожу ее к огню и разжигаю его до сильного пламени.

— Надень сухую одежду. — Вместо того чтобы просто отвернуться, я сбрасываю ботинки и куртку и поднимаюсь на свою кровать, чтобы дать ей максимальное уединение.

— Гризли, — зовет она, заставляя меня остановиться на середине лестницы. Несмотря на стучащие зубы, раскрасневшиеся щеки и промокшие ото льда штаны, ее фиолетовые губы улыбаются. — Признай это. Было весело.

Я не очень разбираюсь в развлечениях, но не могу отрицать, что что-то почувствовал, наблюдая за ее улыбкой и слыша смех. Под тяжестью бремени, связанного с поддержанием ее здоровья и жизни, я действительно чувствовал себя по-другому.

— Это было... что-то. — Я не могу точно назвать это, потому что не помню, когда в последний раз так себя чувствовал.

— Ха! — говорит она, снимая куртку. — Лучше, чем ничего!

Ворча, я поднимаюсь оставшуюся часть пути к своей кровати. Плюхаюсь на спину, складываю руки на груди и смотрю в потолок, хотя мои уши навострены и полностью настроены на звук ее раздевания внизу.

ДЖОРДАН

Ребра чертовски болят, когда я неудержимо дрожу у огня, но у меня нет ни единого сожаления.

Мне нужно было выбраться из этой хижины и сделать что-нибудь веселое, чтобы напомнить себе, что жизнь — это больше, чем просто выживание. Чтобы напомнить себе, что у меня есть сила приносить радость в свою жизнь независимо от обстоятельств.

И если быть честной, большая часть этой радости пришла от того, что я увидела, как треснуло холодное, жесткое выражение лица Александра. Даже если совсем чуть-чуть.

Замечаю свои тепловые штаны и рубашку, висящие на крючке за дровяной печью. Одежда, в которой я была в последний раз, когда видела Линкольна. В тот день все изменилось. Обхватываю руками живот, не желая расставаться с рубашкой Александра ради воспоминаний, которые цепляются за мою старую одежду.

Моя прежняя жизнь. Обещания Линкольна. Все вранье.

Я никогда не лгу.

Слова Александра стирают образы Линкольна. Мужчина, который не лжет, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Снимаю позаимствованную рубашку и надеваю свое чистое термобелье. Затем идут толстые спортивные штаны. Снимаю свои кальсоны с крючка, чтобы увидеть свое нижнее белье, висящее под ними. Мои щеки вспыхивают, когда я представляю, как Гризли трет мои кружевные трусики в раковине. Надеваю их, а за ними и штаны. Поднимаю фланель с пола, раздумывая, повесить ее или отбросить в сторону, чтобы постирать. Решаю повесить, и когда вожусь с воротником, этикетка рубашки бросается мне в глаза.

«Берберри». Это не может быть «Берберри», не так ли?

Во время праздников, когда Нью-Йорк покрыт снегом и украшен огнями, я люблю выпить кофе и прогуляться по «Сакс Файф Авеню» и «Неман Маркус», притворяясь женщиной, которая может позволить себе делать там покупки. Я точно знаю, сколько стоит вещи в «Берберри» — намного больше, чем может позволить себе человек с гор.

Этому должно быть логическое объяснение. Богатые люди жертвуют ненужные вещи в благотворительные магазины. Нет ничего необычного в том, чтобы наткнуться на такую рубашку в магазине подержанных вещей в окрестностях Адирондака. Однажды я купила бумажник «Коуч» в благотворительном магазине в Гленс-Фолс за девять долларов.

Вешаю рубашку, смеясь про себя, когда представляю, как Гризли покупает хорошо сшитую фланель, не имея ни малейшего представления о марке, которую он выбирал. Затем вешаю спортивные штаны за пояс рядом с фланелью. Прикусив губу, потому что на самом деле я чувствую себя нелепо, проверяя этикетки на одежде мужчины, я снимаю их и заглядываю внутрь.

— «Брунелло Кучинелли», — шепчу я. — Хм. — Никогда о нем не слышала. Думаю, это вполне может быть бренд «Уолмарт».

Я провожу рукой по ткани. На ощупь кажется дорогим.

— Ты одета? — просачивается сверху его грохочущий вопрос.

Вешаю спортивные штаны на крючок и спешу на свое место у книжной полки перед печью.

— Ага.

Мое сердце колотится, когда мужчина спускается по лестнице, его мощные ноги обтянуты поношенными джинсами, которые я теперь хочу достать, чтобы рассмотреть бирку.

Ладно, это просто смешно.

«Успокойся, Нэнси Дрю».

Тянусь за книгой и открываю наугад страницу, краем глаза наблюдая, как мужчина перемещается по кухне. Предполагаю, что он планирует нашу следующую трапезу.

— Я, э-э… — Не отрываю глаз от книги, даже переворачиваю страницу для пущего эффекта. — Я повесила твою одежду на крючки. Хочешь, чтобы я постирала?

Когда мужчина не отвечает, я поднимаю глаза от книги и вижу, что Александр стоит передо мной. Он тычет в меня кулаком, в котором зажаты полдюжины маленьких палочек.

— Что это?

— Зубная щетка.

Я беру палочки и вижу, что кора с одной стороны содрана, а с другой заострена до остроты.

— Кизил. Пожуй мягкий конец.

Мужчина отворачивается, хватает кастрюлю и достает банку риса.

Я кладу палочку в рот и жую, и горькое дерево легко ломается, превращаясь в грубую щетину. Я использую щетину на зубах, протирая каждый дюйм эмали и используя заостренный конец для чистки между зубами. Никогда не думала, что мне понравится такая простая вещь, как чистка зубов, но это рай.

— Спасибо тебе за это, — говорю я, все еще держа палочку в углу рта. — Если научишь меня стирать одежду…

— Я понял.

Выдыхаю, отбрасываю книгу в сторону и встаю медленно и осторожно.

— Ты действительно должен заставить меня поработать.

Его плечи напрягаются, когда подхожу ближе, и я замечаю, что мужчина вообще перестал двигаться.

Я устраиваюсь рядом с ним и наклоняю голову, чтобы увидеть его лицо.

— Я причиняю тебе неудобства?

— Да, — выдыхает он.

— Ох. — Я делаю шаг назад. — Потому что я не мылась неделю и жутко пахну?

Уголок его рта под бородой подергивается.

— Нет.

Я вздыхаю.

— Не могу дождаться, когда приму горячий душ. Ванна была бы мечтой, но в моей дрянной квартире есть только крошечный душ. Едва ли хватает места, чтобы побрить ноги. Еще одна вещь, которую мне не терпится сделать, когда вернусь.

— Ты можешь искупаться. — Он указывает на крючок на стене, на котором висят полоски махровой ткани. — Теплая вода, мыло, только держи раны сухими.

Должно быть, именно так ему удается оставаться пахнущим сосной и землей.

— Я попробую.

Его мышцы расслабляются, и он возвращается к зачерпыванию чего-то похожего на сублимированные овощи и специи в кастрюлю с рисом.

— Спасибо, что постирал мою одежду. — Я подношу ткань рубашки к носу и вдыхаю легкий травяной аромат, как будто он стирал ее чайными листьями. — И спасибо за нижнее белье. Мне как-то не по себе без него.

Я целенаправленно пытаюсь добиться от него реакции?

Да.

Упоминание моего нижнего белья действует как заклинание?

Тоже да.

Над линией волос на его щеках загорелая кожа краснеет и смягчает грубость его лица. Александр действительно очарователен в нетрадиционном смысле.

— После того, как поставишь кастрюлю, покажешь мне, как стирать одежду? Это самое меньшее, что я могу сделать.

В типичной для Гризли форме он отворачивается от меня и без ответа ставит кастрюлю на дровяную плиту.

Я узнала, что мужчина больше делает, чем болтает. Он берет другую кастрюлю, на этот раз гораздо больше, чем та, в которой готовится ужин, и наполовину наполняет её водой. Ставит ее на плиту, а затем достает с полки банку, наполненную белым веществом. Я полагаю, какой-то порошок.

Гризли садится за свой маленький столик перед ящиком с приманками и открывает крышку. Я жду, что мужчина вытащит что-нибудь и начнет работать, но он не двигается.

— Ты все это сделал?

— Нет.

— Какие из них сделал ты? — Я подхожу ближе к столу и смотрю, как его плечи сгибаются, точно так же, как тогда, когда я стояла рядом с ним раньше.

Когда Гризли не отвечает, я решаю устроиться поудобнее и подождать. Поворачиваюсь к нему, опираюсь бедром в стол в нескольких дюймах от его предплечья. Я не хочу намеренно раздвигать его границы, но если мы планируем жить гармонично вместе, как бы долго мы здесь, ни находились, тогда мы должны перестать ходить друг вокруг друга на цыпочках и создать что-то вроде дружбы.

Двигаюсь, чтобы взять одну из пушистых приманок, а затем вспоминаю, как он сердился, когда я прикасаюсь к его вещам. Я провожу пальцем по ней.

— Можно мне?

Гризли наклоняет голову, и мускул на его щеке дергается.

— Да.

— Ты это сделал… Ой! — Я бросаю штуковину обратно в коробку, и на моей коже появляется капля крови.

— Они кусаются.

Я чуть не падаю в шоке, когда поднимаю глаза и вижу, как уголок бородатого рта Гризли приподнимается в полуулыбке.

— Будь я проклята. У тебя действительно есть чувство юмора!

Мужчина опускает подбородок, и эта полуулыбка пробивается на другую сторону его рта.

Я хватаюсь за грудь, потому что контраст его напряженных глубоко посаженных глаз и полных улыбающихся губ — это такая красота, от которой у меня перехватывает дыхание.

Мужчина прочищает горло, и я задаюсь вопросом, сделал ли он это, чтобы его улыбка не превратилась в смех.

— Крюк.

— Да, я догадалась. — Я игриво толкаю его бедро ногой. — Умник.

Его тело застывает.

Задерживаю дыхание, и между нами тянутся напряженные секунды. Неужели мое прикосновение толкнуло его слишком далеко? Немного лицемерно, учитывая, что у него нет проблем с рукоприкладством со мной, когда ему это нужно.

— Это не я сделал.

Я делаю ровный вдох.

— Где ты научился их делать?

— Мой дед. — Он указывает на ту, из-за которой у меня пошла кровь. — Вот эта его.

Я снова поднимаю её, на этот раз избегая крючка, который прячется внутри.

— Из чего она сделана?

— Ты собираешься задавать мне вопросы всю ночь?

— Тебя это так сильно беспокоит?

— Да.

— Почему?

— Кроме того, что это раздражает?

Я закатываю глаза.

— Не понимаю, почему ты настаиваешь на бесполезной информации.

— Я просто пытаюсь завязать разговор.

— Мне не нужны разговоры.

— Похоже на то.

Гризли возится с крючком и плоскогубцами.

— Я, как правило, неосознанно задеваю чувства людей.

Я пожимаю плечами, кладу приманку обратно и поднимаю другую, чтобы осмотреть.

— Думаю, что это обратная сторона того, чтобы быть честным все время.

Гризли хмыкает.

— Если спросишь меня…

— Я этого не делал, — рычит он.

— Нет. Но если бы спросил. Я бы в любой день предпочла честные оскорбленные чувства лжи. — Продолжаю осматривать приманки, все разные текстуры, цвета и формы. Некоторые выглядят как жуки, в то время как другие как произведения искусства.

— Это правда?

Я поднимаю бровь.

— И кто теперь задает вопросы? — Я кладу приманку обратно и встречаюсь с его любопытным взглядом. — Да. Это правда.

— Хм… — Гризли вздергивает подбородок и возвращается к сооружению новой приманки, а я молча наблюдаю, предоставляя ему тишину и покой, которые мужчина предпочитает.

Крошечные веревочки и крючки, завернутые в мех и клей, кажутся карликами по сравнению с его большими руками, и все же он работает с такой тонкой точностью. Я помню, как грубо он обращался со мной, ухаживая за моими ранами. Никогда бы не подумала, что мужчина его роста и жестких манер способен на такое нежное внимание. И жестокую честность. Этот человек — загадка.

И у меня такое чувство, что я едва поцарапала поверхность.

ВОСЕМЬ

АЛЕКСАНДР

— Где ты был?

Одной ногой переступив порог хижины, я поворачиваюсь и смотрю на крошечную женщину, съежившуюся перед дровяной печью. Каждый раз, когда ухожу, она спрашивает, куда я иду. Каждый раз, когда возвращаюсь, спрашивает, где я был. Полагаю, что именно по этой причине некоторые мужчины избегают отношений.

Закрываю дверь и вешаю на крюк пальто и перчатки.

— Мне показалось, что тебя не было полдня, — говорит Джордан мне в спину.

Меня не было всего пару часов.

Я вышел, чтобы проверить водяной насос, а затем отправился к озеру, чтобы получше разглядеть небо и понять, скоро ли нам удастся передохнуть от снега. Насколько я мог видеть, были темные тучи. Потом поправил брезент на поленнице, расчистил от снега сарай и расчистил дорожку к хижине и обратно. Не считаю нужным делиться этой бессмысленной информацией.

— Эта глупая штука сломана.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как она бросает Кубик Рубика с колен. И тут я замечаю, что справа от нее лежит стопка книг и разложенные в пасьянсе игральные карты. Похоже женщина занимала себя с тех пор, как я ушел.

— Что? — рявкает она с сердитым блеском в глазах.

— Ты их все прочитала?

Джордан смотрит на книги, затем тяжело вздыхает.

— Нет. Прочла несколько страниц каждой из них. Мне больше нравятся фильмы. Я пыталась разложить пасьянс, но забыла, как именно это делать. И этот дурацкий Кубик Рубика сломан. Мне скучно, и мои волосы сводят меня с ума!

Неужели все женщины так перескакивают с темы на тему?

— Он не сломан. — Подхожу к брошенной игрушке. Кручу, поворачиваю и переворачиваю цветные квадратики назад, вперед и готово. — Вот так. — Я протягиваю ей собранный куб, все шесть цветов на соответствующей стороне.

Ее челюсть отвисает, и она забирает его у меня.

— Что не так с твоими волосами? — Каштановые локоны свисают на плечи и спускаются по спине. Последние несколько дней она носила одну из моих вязаных шапочек. Чтобы согреться, я полагаю.

Джордан осматривает Кубик Рубика.

— Как ты это сделал?

Пожимаю плечами, потому что, честно говоря, не знаю. Мне подарили игрушку на день рождения, когда я жил в детском доме, и после нескольких часов работы с ней решение стало легким. Я помню, как был разочарован тем, что никто другой не видел решение куба так, как я. Это было примерно в то время, когда я начал слышать такие слова, как «социальное расстройство», «задержка речи» и «высокий IQ».

— Ух ты, вау… — Она выдыхает воздух. — Я впечатлена.

Сжимаю челюсть. Ненавижу повторяться.

— Твои волосы?

Джордан теребит завиток на груди.

— Они грязные и голова чешется, и я не могу ее почесать. — Она пытается поднять больную руку над головой, шипит и стонет от боли. — Видишь?

— Отрежь их.

Ее серые глаза расширяются.

— Что? Нет! Мне потребовались годы и много процедур глубокого кондиционирования, чтобы отрастить их.

Я ворчу, не в силах сдержаться, и поворачиваюсь обратно на кухню.

— Могу я задать вопрос?

Я чуть не смеюсь. Как будто мой ответ имеет значение? Мы оба знаем, что она все равно спросит.

— Какой у нас план? — Ее быстрый вдох говорит мне, что она встает на ноги.

Мои мышцы напрягаются, когда я чувствую, как женщина приближается.

— Чтобы вернуть меня домой.

Ставлю пустую кастрюлю на стол и тянусь за кувшином с водой.

— Ты ждешь, пока я поправлюсь, и погода прояснится? А потом укажешь мне правильное направление и отправишь восвояси? — Сейчас она рядом со мной, так близко, что я чувствую тепло, исходящее от ее тела.

Сдвигаюсь, увеличивая расстояние между нами.

— Ты никогда не найдешь дорогу в одиночку.

— Хорошо, значит, ты планируешь пойти со мной?

Я хмыкаю и тянусь за банкой коричневого риса.

— У тебя есть карта?

— Да.

— Прекрасно! — Я скорее чувствую, чем вижу, как она ищет её в окружающем пространстве. — Давай ее сюда, разберемся с этим. Я буду чувствовать себя лучше, зная, где я... ну, знаешь, сориентируюсь.

— Я не могу.

— Почему? — В ее голосе слышится раздражение.

Я постукиваю себя по виску.

— Она здесь.

— Твоя карта у тебя в голове?

Киваю и зачерпываю в кастрюлю смесь сушеных специй и трав.

— Отлично, — саркастически бормочет Джордан и хватает банку. — И ты уверен, что сможешь вытащить меня отсюда? С твоей ментальной картой?

Я не отвечаю, потому что это глупый вопрос. И чувствую, что уже ответил на один из них.

— Сколько времени нам понадобится, чтобы выбраться отсюда?

— Примерно тринадцать часов и три минуты. — Я оставляю женщину возле стола, чтобы поставить кастрюлю на дровяную плиту.

— Примерно? — Она смеется, и этот звук застает меня врасплох.

Я сказал что-то смешное?

Закрываю кастрюлю крышкой и киваю.

— По «Правилу Нейсмита»⁴ меньше. Я учел время для вертикального подъема на шестьсот метров, пересеченную местность, более медленный темп из-за твоих травм, менее идеальные навыки и физическую форму…

— Это грубо, — бормочет она.

— …в сочетании с обычным весом рюкзака, и добавил к правилу поправку на пятьдесят пять процентов. Мы отправимся в путь, как только ты достаточно поправишься, чтобы отправиться в поход без посторонней помощи, и если позволит погода.

Приношу коробку с приманками к столу и наливаю себе чашку воды. Осушаю её одним глотком, возвращаю чашку на полку и устраиваюсь в кресле. Я уже открываю коробку и раскладываю перед собой свой последний проект, когда понимаю, что женщина замолчала.

Она не пошевелилась, а просто смотрит на меня, держа банку в руке в воздухе, и ее губы слегка приоткрыты.

Я заставляю себя выдержать ее взгляд, ожидая, что она что-нибудь скажет. Сделает что-нибудь. Но ничего не происходит. Я наклоняю голову.

— Тебе плохо?

Джордан быстро моргает, выходя из своего кататонического состояния.

— Нет. Просто немного удивлена.

Люди всегда удивляются, когда обнаруживают работоспособность моего мозга. В мире, где ценность человека определяется тем, насколько он популярен в обществе — каждая светская львица на Манхэттене живое тому доказательство, — меня всегда быстро списывают со счетов. Мой собственный отец считал меня мусором, пока не услышал слова «гениальный IQ». Наверное, легче игнорировать социальные расстройства и расстройства гнева, когда установлено, что я думаю на более высоком уровне, чем большинство людей.

Люди такие странные.

Как бы ни старался, мне не удается их понять. Поэтому я давно бросил попытки.

ДЕВЯТЬ

ДЖОРДАН

Два следующих дня снегопад держал нас пленниками в хижине. Если не считать походов в уборную, я сидела на заднице у огня, читая книги, спала и слепо смотрела в потолок. Гризли сжалился надо мной и дал мне иголку с ниткой, чтобы залатать дыру в куртке. Он также напомнил мне, как складывать пасьянс после того, как я спрашивала его миллион раз, и позволил мне помочь с приготовлением еды, но большую часть дня я проводила в одиночестве, размышляя.

Я всегда представляла себе, что если бы у меня было время посидеть и подумать несколько дней, я бы придумала какое-нибудь революционное изобретение или получила бы прозрение, изменившее мою жизнь. Вместо этого задаюсь вопросом: если жизнь несправедлива ко всем, разве это не делает ее справедливой? Если с точки зрения ботаники помидор — это фрукт, то разве нельзя сделать желе из кетчупа? И, кроме того, если у авокадо есть косточка, которая делает его фруктом, то гуакамоле с помидорами — это фруктовый салат? На каком языке думают глухие люди? Видят ли слепые сны? Доить корову то же самое, что выжимать из нее сок? Как отвратительно, что мы пьем животный сок.

Может быть, мне стоит стать веганом?

Я смотрю на спину Гризли, который сидит за столом и сооружает свои приманки. То, что я сначала приняла за хобби, может быть, даже за художественное развлечение, теперь я поняла, что это скорее навязчивая задача. Он не может усидеть на месте, если его руки и разум не будут активны.

— Можешь меня научить их делать?

Я так привыкла к его спине и всем тонким реакциям, что, клянусь, могла бы узнать его плечи из тысячи. Мускулистые изгибы под его облегающим термобельем поднимаются к ушам. Я закатываю глаза. Он ненавидит мои вопросы, я понимаю, но ему придется смириться с этим.

Как и ожидалось, Гризли не отвечает, поэтому я встаю на ноги, держась за все еще болящие ребра, и подхожу к нему.

Он работает над полностью черной приманкой, на этот раз с резиновым хвостом.

— Тебе не пригодится этот навык.

— Откуда ты знаешь? Может быть, у меня есть планы стать мастером-рыболовом.

Гризли качает головой.

— Ты не станешь.

— Я знаю, но давай притворимся, что стану. — Прислоняюсь бедром к столу. — С чего мне начать?

Гризли смотрит на мое бедро, всего в нескольких дюймах от того места, где лежит его локоть. Его густые темные волосы в основном убраны с лица, за исключением непослушной пряди, которая падает на лоб. Мои пальцы зудят, чтобы отодвинуть её, и я сжимаю кулаки. Постоянный хмурый взгляд его карих глаз скользит от моего бедра вверх по туловищу к лицу. Задерживается на моих губах на пару секунд, прежде чем, наконец, остановиться на моих глазах.

От того, как мужчина с силой удерживает зрительный контакт, меня пронизывает вспышка тепла. Мое дыхание учащается, когда представляю, как он тянется ко мне, тянет меня между своих открытых бедер и запускает свои большие руки под мою рубашку. Ощущение его ладоней на моей коже, эти горящие от желания глаза, крошечное пространство, заполненное только звуком нашего дыхания.

Его брови сходятся, и Александр поворачивается к своей приманке, разрушая чары между нами.

— Если я соглашусь показать тебе, ты примешь это как предлог, чтобы говорить все время?

Хм... может быть, магия, которую я чувствовала, не была взаимной, а меня просто накрыла моя собственная скука. Это был бы не первый раз, когда я инициировала сексуальные отношения из чистой скуки. Я тереблю кольцо на пальце. Показательный пример.

Линкольн назойливо преследовал меня и изматывал, пока я не согласился дать ему шанс. Я встречалась с ним только потому, что у меня не было лучшего предложения. Мы занимались сексом в ночь нашего первого свидания.

Не та история любви, которую я хотела бы рассказать своим внукам.

— Никаких разговоров. Клянусь.

Гризли хмыкает и отодвигает коробку, чтобы освободить мне место за столом.

Сажусь на второй стул, и мы так близко друг к другу, что наши колени соприкасаются. Александр откладывает ту приманку, над которой работал, и достает один крючок.

— После того, как я её сделаю, смогу ли я её использовать?

Его хмурый взгляд скользит в мою сторону.

— Извини, — говорю я сквозь тихий смех. — Больше никаких вопросов.

— Не знаю, насколько хорошо ты справишься с забросом из-за своих ребер, но можешь попробовать.

— Ладно. Просто покажи мне, что делать, и…

Мужчина издает долгий, побежденный вздох.

— Всё. Молчу. Извини.

Следующие несколько долгих минут Гризли тратит на то, чтобы как можно короче объяснить, как сделать то, что он называет «встроенным поддевом». Для меня это больше похоже на безвкусную висящую серьгу. На ней не много опушки, кроме той, что он называет «бактейл», на конце, чтобы замаскировать крючок. Здесь нет замысловатых плетений, только нанизывание ярких бусин, грузил и кованого медного лезвия, которое, по его словам, вращается в воде и привлекает внимание рыбы.

Гризли показывает мне готовый вариант, а затем разрешает попробовать.

— Ты не собираешься остаться и присматривать? — спрашиваю я, когда он встает из-за стола.

Мужчина натягивает вязаную шапочку и куртку.

— Нет.

Поняв, что бессмысленно спрашивать, куда он направляется, я позволяю разочарованию поселиться в моей груди, а затем перехожу к новому проекту. Дверь открывается и закрывается за моей спиной, и хотя я чувствую себя немного виноватой в том, что украла его хобби, мне слишком не терпится сосредоточиться на чем-то новом, чтобы чувствовать себя слишком ужасно.

Я повторяю процесс, который мне показал Гризли, и стараюсь не слишком глубоко задумываться о том, чем занят мужчина в такой снегопад. Мысль о том, что он забрел слишком далеко и застрял в метели или получил какую-то травму, заставляет меня съежиться.

Не позволяя себе беспокоиться о вещах, которые не могу контролировать, возвращаюсь к изготовлению приманки. Поскольку они так похожи на серьги, к тому времени, когда Гризли возвращается в хижину, я в конечном итоге изготавливаю подходящий набор. Он весь в снегу, щеки и нос красные.

Мужчина отряхивает от снега куртку, шапку и перчатки, а затем направляется к дровяной печи, чтобы согреться.

— Смотри, что я сделала. — Я поднимаю приманки, подношу их к ушам и ухмыляюсь. — Многофункциональные.

Гризли хмурится, выглядя не впечатленным.

— Серьги.

Он снова сосредотачивается на огне, потирая руки над жаром.

— Завидуешь? — Я восхищаюсь своими творениями на столе. — Обламываешь мою крутизну.

Мужчина издает странный звук, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть легкую усмешку на его губах, прежде чем он скрывает ее, выдувая теплое дыхание в кулаки. Это что… смех? Больше походило на зверя, которого пнули под ребра — рычание с намеком на писк.

Интересно, откидывал ли он когда-нибудь голову назад и смеялся так сильно, что на глазах выступили слезы? Или смеялся так сильно, что не издавал ни звука, и болели мышцы живота?

К сожалению, что-то подсказывает мне, что ответ на этот вопрос — нет.

АЛЕКСАНДР

За последние сорок восемь часов я усвоил ценный урок.

Когда женщина чего-то хочет, чем скорее я ей это дам, тем быстрее она перестанет быть чертовски несносной. Игнорирование — не лучший способ заставить ее оставить меня в покое. Как оказалось, совсем наоборот.

Из-за этого откровения я оказался там, где сейчас — сидя за столом с женщиной, сидящей в своем кресле слишком близко ко мне, играя в карточную игру, которую она называет «Войной».

Бессмысленная и совершенно скучная, игра для дошкольников. Переворачиваете карты одновременно, старшая карта получает пару, равные карты означают войну, тот, у кого в конце окажется вся колода, выигрывает.

С тех пор как мы начали играть, Джордан перестала болтать со скоростью миллион миль в минуту, но, к сожалению, не остается полностью спокойной.

— Моё. — Она забирает мою тройку червей и свою восьмерку треф.

Я сжимаю челюсти. Снова переворачиваем карты.

— Твоё. — Женщина тычет в меня своим валетом пик вместе с моим королем червей.

Делаю успокаивающий вдох. Снова переворачиваем.

— Тьфу, опять твоё.

— Я знаю основы математики. Не нужно каждый раз объявлять, чья карта выше.

Снова переворачиваем.

— Ха! — Она собирает карты. — Моё!

Долгое внутреннее рычание грохочет в моем мозгу. Как можно выжить, застряв с кем-то в помещении на какое-то время, не совершив убийства? И почему она намеренно разжигает мой гнев?

— Война! — Она возбужденно ерзает на месте, сотрясая шаткий стол. — Положи семь карт лицевой стороной вниз…

— Я знаю.

Ее глаза становятся преувеличенно большими.

— Ладно, боже.

Джордан быстро кладет свои карты, а я медлю, потратив несколько лишних секунд, чтобы мои руки не дрожали от раздражения.

— Когда у тебя день рождения?

Я кладу остальные карты и подумываю о том, чтобы проигнорировать ее, но напоминаю себе, что лучший способ заставить ее замолчать — это ответить.

— В феврале.

— Какого числа?

— Двадцать первого.

Она видит, что я выложил все свои карты.

— На счет три. Один. Два. Три. — Мы переворачиваем нашу последнюю карту, и моя карта выше, десятка к ее тройке. — Ты выиграл, черт возьми. — Женщина толкает все карты в мою сторону, и я собираю их в свою стопку. — Сколько тебе лет?

— Тридцать три.

Джордан переворачивает свою карту, и я следую за ней.

— Я выиграла. У меня выше.

«Да твою же мать».

Мне требуется все мое мужество, чтобы не перевернуть чертов стол и не послать ее и эти дурацкие карты подальше.

— Какую музыку ты любишь?

Сжимаю свои карты так крепко, что они сгибаются.

— К чему все эти вопросы? — Это идет вразрез со всем, чему я, как мне казалось, научился.

— Это называется бе-се-дой. — Последнее слово она произносит так, будто я плохо слышу и читаю по губам.

— Больше похоже на инквизицию. — Я переворачиваю карту.

— У тебя выше. — Женщина толкает карты в мою сторону. — Это потому, что ты не участвуешь. — Она переворачивает карту. — Мой день рождения третьего апреля, мне двадцать семь, и я люблю джаз.

— Джаз?

— Да. Это тебя удивляет? — Мы переворачиваем карты, и она забирает выигрыш.

Немного, но я не говорю ей об этом, потому что думаю, что ее оскорбит, если узнает, что я считаю её слишком незрелой и простой, чтобы любить что-то столь сложное, как джаз.

— Я играла на саксофоне в средней школе. Это была бесплатная программа после школы, и все, что я научилась играть это «Old MacDonald Had a Farm», но мне нравилось звучание. — Она вздыхает и смотрит куда-то вдаль. — Тонко и проникновенно. Я могу слушать Джона Колтрейна и Чарли Паркера весь день. Было бы неплохо, если бы в этом месте была музыка, — говорит она и оглядывается вокруг, как будто внезапно может появиться проигрыватель. Ее спина напрягается, когда она смотрит в окно. — Я вижу голубое небо! — Женщина вскакивает со стула и подходит ближе к окну. — Снег не идет. — Ее голова резко поворачивается ко мне. — Мы можем порыбачить!

— Спасибо, черт возьми, — бормочу я себе под нос и бросаю остальные карты на стол.

По крайней мере, пока мы ловим рыбу, я могу сказать ей, чтобы она вела себя тихо, чтобы не спугнуть наш ужин. По крайней мере, свежий воздух будет хорошим детоксикатором для моей нервной системы.

Находясь в тесном контакте с этой женщиной, наблюдая, как она передвигается по пространству, одетая только в обтягивающие термальные штаны и топ, я испытываю себя во всех отношениях. Мои мышцы остаются в постоянном напряжении и покалывании, мой живот постоянно сжат, а кожа слишком натянута.

Единственное время, когда я чувствую хоть какое-то облегчение — это когда ложусь спать, но когда закрываю глаза, мои мысли разбегаются и напоминают мне, что в глубине души я всего лишь мужчина. Я провел в этой хижине несколько месяцев и никогда не испытывал такого беспокойства, как в последние несколько дней. Вся причина моего приезда сюда заключается в том, чтобы расслабиться, зарядиться энергией и избежать ответственности за свою повседневную жизнь. И когда возвращаюсь, я всегда чувствую себя лучше, менее взволнованным, более приятным. Эта хижина спасала меня больше раз, чем я могу сосчитать.

В этот раз боюсь, что это может погубить меня.

Джордан надевает спортивные штаны и фланель, которые после того, как я показал ей, как их стирать, она объявила своими. Стараясь не слишком задумываться о том, что она завладела моими вещами, надеваю куртку, хватаю две удочки и снасти.

Женщина встречает меня в дверях с сияющей улыбкой, которая исчезает, как только она видит мое лицо.

— Ого. Почему такая кислая киска?

В одно мгновение все напряжение в моем теле перенаправляется на мое лицо в попытке удержаться от улыбки. Тщетное усилие, когда я чувствую, как мое безразличие трескается.

— Что? — спрашивает она.

Потираю усы и бороду и массирую мышцы щек.

— Что?

Прочищаю горло.

— Ничего.

Женщина наклоняет голову.

— Это явно что-то. Просто скажи мне.

— Термин — кислая мина⁵.

Она хмурится.

— Именно это я и сказала.

— Нет. — Я чешу челюсть. — Ты сказала «кислая киска».

— Знаю. — Медленная улыбка расплывается на ее лице, и Джордан пожимает плечами. — Просто хотела посмотреть, смогу ли заставить тебя сказать «киска».

— Почему?

— Потому что тебе нравится поправлять меня, когда я ошибаюсь. Потому что ты выглядел несчастным. — Она кивает головой в сторону моего рта. — И, может быть, потому, что мне нравится твоя улыбка.

Я не улыбаюсь... черт… Я улыбаюсь.

Тут же стираю улыбку и тянусь к двери.

— Пойдем, пока снова не пошел снег.

— Может, мне стоит начать называть тебя Ворчуном, а не Гризли, — говорит она, проходя мимо меня в дверь.

Мои братья — единственные люди, которым сходит с рук дразнить меня, и даже они знают, что это рискованно. Эта женщина ничего не знает о мужчине, с которым живет. Понятия не имеет о том, что я сделал и на что способен. Ее бесстрашие — освежающе, но рискованно. Чем скорее я верну ее в ее мир, где ей самое место, тем лучше будет для нас обоих.

Иду впереди по глубокому снегу, чтобы расчистить путь, а она неторопливо идет следом. Теперь, когда у нее было несколько недель, чтобы залечить раны, женщина двигается намного лучше. Она может быть готова отправиться в поход отсюда через неделю.

— Как красиво, — говорит Джордан, когда мы приближаемся к озеру. — Не могу поверить, что это было здесь все это время. — Ее дыхание превращается в белые облака из ее приоткрытых губ, когда она смотрит на озеро, окруженное деревьями.

Я убираю снег с причала, чтобы освободить место для нас, но при этом держусь на безопасном расстоянии от воды. Скользкий лед, ледяная вода и все еще заживающие сломанные кости — плохая комбинация для тех, кто изо всех сил пытается удержаться на ногах, просто шагая.

Женщина, кажется, впечатлена пейзажем, а это значит, что я готовлю наши удочки в тишине. Видя, что она все еще держит руку приклеенной к ребрам для защиты, я готовлю для нее удочку и вкладываю в ее здоровую руку.

— Наматывай медленно. Почувствуешь рывок, дерни назад. Сможешь с этим справиться?

— Да. — Она закатывает глаза.

С воды дует прохладный ветерок, а облака все еще достаточно плотные, чтобы заслонить солнце. Я забрасываю удочку, и нежный плеск воды о берег успокаивает мое сердце.

— Что мне делать после того, как я намотаю?

Ее голос разрывает мой мирный пузырь, и я смотрю на женщину, чтобы увидеть, как она пытается забросить.

— Мне просто… — Она неуклюже перемещает удочку в сторону.

— Я достану. — Я начинаю наматывать приманку.

— Сама смогу это сделать. — Женщина отводит здоровую руку назад и выбрасывает ее вперед с большей силой, чем я думал, она способна. — Вот дерьмо! — Удочка летит вперед и плюхается в воду.

— Ты, должно быть, шутишь, — бормочу я себе под нос и качаю головой.

Ее рука взлетает ко рту.

— Ой, мне так жаль! — Джордан смотрит в сторону озера, словно ожидая, что удочка останется плавать на поверхности. — Я не знаю, как это получилось. Я пыталась сделать то же, что и ты. — Она убирает руку с лица, выглядя побежденной. — Я куплю тебе новую.

Я возвращаюсь к своей удочке, надеясь вытащить что-нибудь на ужин. Бросаю и наматываю, находя хороший ритм, но на этот раз мое внимание разделено, пока я наблюдаю за женщиной, которая пинает и топчет снег на причале.

— Не упади.

— Постараюсь. — Она перестает двигаться и наблюдает за мной пару минут. — Могу я попробовать...

— Нет.

Ее нижняя губа выпячивается, розовая, пухлая и влажная.

Глядя на неё, мне становится не по себе, поэтому я снова поворачиваюсь к воде.

— Это моя последняя удочка.

— Хорошо, ладно. — Наконец женщина сходит с причала, направляясь к перевернутой лодке, которой удалось избежать снегопада на своем месте под заснеженной сосной.

Несмотря на то, что я чувствую на себе ее взгляд, женщину достаточно легко игнорировать.

Я провел всю свою жизнь под всевозможными объективами, от микроскопа до камеры, под бдительными взглядами моих братьев и контролирующим взглядом отца. Пусть она присоединится к зрителям, мне все равно.

Пока она молчит.

ДЕСЯТЬ

ДЖОРДАН

— Ты замерзла.

Почему его замечание всегда звучит как обвинение?

Выпрямляюсь, сидя на, выброшенной на берег, перевернутой лодке, стараясь выглядеть не замерзшей, просто чтобы доказать ему, что он ошибается.

— Я в порядке.

Его густые темные ресницы так близко друг к другу, что кажется, будто он закрыл глаза, но я знаю лучше. Морщинки в уголках его глаз и сердитый взмах бровей — это развевающийся флаг раздражения.

— У тебя губы синеют, когда холодно.

Я сжимаю губы между зубами и покусываю в надежде вернуть немного цвета.

Хруст снега под его сапогами заставляет мужчину казаться еще больше, чем он есть на самом деле. Гризли пихает мне металлическое ведро, в котором две рыбы, которых ему удалось поймать.

Беру ведро, и он дергает подбородком, чтобы я встала и пошла обратно в хижину.

Я хмурюсь, но все равно встаю и иду за ним. По правде говоря, находиться на свежем воздухе — это самое нормальное и непринужденное чувство, которое я испытывала с тех пор, как попала сюда.

Я еле передвигаю ноги, когда возвращаюсь в четыре стены в крошечной темной хижине с кем-то, кто отказывается вступать в разговор. Но мужчина прав, мне холодно, и случай переохлаждения сделал бы мое и без того мрачное существование намного хуже.

Почему меня не мог спасти экстраверт? Кто-то, кто процветал в разговорах и настаивал на том, чтобы поделиться каждой деталью своей жизни?

Смотрю, как мощные, обтянутые джинсами ноги Гризли легко двигаются по снегу, его большие плечи так широки, что я буквально иду в его тени. И его задница — произведение совершенства, то, как она двигается… Нет. Нет, я не собираюсь проверять задницу Гризли.

Отрываю взгляд, настаивая, чтобы глаза смотрели куда угодно, только не вперед. Заснеженные деревья, как на рождественской открытке. Даже без солнца деревья сверкают, как кожа Эдвада Каллена… Я врезаюсь в спину Гризли.

— Что…

— Ш-ш-ш. Смотри, — тихо говорит он.

Там, всего в нескольких метрах перед нами, рысь. Мое сердце колотится, когда разум воспроизводит предупреждающие знаки.

— Думаю, они злые.

Гризли остается неподвижным, но не кажется встревоженным. Конечно, нет. У него две эмоции — безразличие и ярость.

Комок серого меха, зубов и когтей не шевелит ни единым мускулом, но смело смотрит на нас, как будто бросает нам вызов двигаться первыми. Рысь хоть и не намного больше собаки-бигль, не сомневаюсь, что, если спровоцировать, она сожрет мое лицо.

Я пытаюсь обойти Гризли, но он вытягивает руку и удерживает меня. Он тоже беспокоится, что его лицо сожрут? Быстро соображая, я протягиваю руку к ведру и хватаю одну из рыб.

— Апорт! — Здоровой рукой я швыряю рыбу в лес.

Рысь вздрагивает и убегает в сторону рыбы.

Гризли хмуро смотрит на меня сверху вниз.

— Что ты стоишь? Беги! — И убегаю так быстро, как только могут нести мои ноги, стараясь держаться той же дорожки из отпечатков ботинок, которую мы оставили во время нашей прогулки к озеру. Я представляю, как этот комок шерсти набрасывается на меня сзади и визжу. — Она преследует меня? — Так быстро, как только могу, с колотящимся сердцем, я, наконец, добираюсь до хижины. Мой сосед по комнате неспешно идет позади и качает головой. Я стою внутри, высунув голову на улицу только для того, чтобы крикнуть: — Ты хочешь, чтобы она вернулась и сожрала твое лицо?

Мужчина выглядит так, словно просто прогуливается по парку. Тем временем мое сердце бьется так быстро, что на самом деле больно.

Лихорадочно осматриваю линию деревьев, надеясь, что если рысь вернется, я, по крайней мере, смогу предупредить Александра, прежде чем она набросится сзади.

Когда Гризли добирается до двери, я хватаю его за куртку, затаскиваю внутрь и захлопываю за ним дверь.

— Чувак! Какого черта?

Мужчина отшатывается, снова неодобрительно качает головой и ставит удочку в угол.

— Ты отдала этой твари наш ужин, — рычит он.

— Наш ужин? — Моя челюсть чуть не падает на пол. Он не может расстраиваться из-за того, что я принесла в жертву рыбу. — Я спасла тебе жизнь!

Мужчина медленно оборачивается, в его глазах мелькает что-то опасное.

— Подожди. — Я наклоняюсь и изучаю выражение его лица, которое определенно злое. — Ты серьезно злишься на меня?

Гризли сильнее сжимает челюсть.

— Моей жизни ничего не угрожало. — Его голос низкий и пугающе спокойный.

— Ты этого не знаешь. Рыси могут быть очень агрессивными. Особенно если у них бешенство. — Я обвиняюще тычу пальцем ему в грудь. — Тебе следовало бы поцеловать меня в задницу за то, что я там сделала.

— Никогда. — Он выхватывает ведро с одной рыбой из моей руки и оставляет меня, разинув рот, смотреть ему в спину.

— Она могла сожрать тебе лицо!

— Ты это говорила. — Он хватает нож и засовывает его в ведро. — Теперь она жрет наш ужин.

Сбрасываю куртку и ботинки.

— Знаешь, большинство людей не были бы так неблагодарны к тому, кто только что спас им жизнь.

Гризли медленно поворачивается и смотрит на меня с такой интенсивностью, что воздух наэлектризовывается.

Я хмурюсь. Он продолжает свирепо смотреть и, как покорная собака, я опускаю взгляд.

Чувство вины давит мне на грудь.

Подхожу к печи, набиваю ее дровами, а затем сажусь перед ней, чтобы согреться. Когда мельком смотрю на мужчину, он все еще смотрит на меня.

Этот человек говорит так много, не произнося ни единого слова.

— Замечание принято.

Только после этого он возвращается к рыбе и оставляет меня наедине с моим унижением.

АЛЕКСАНДР

Солнце зашло, поднялся ветер и колотит по старым бревнам хижины. И причина, по которой я могу слышать шум ветра снаружи, заключается в том, что внутри хижины тихо с тех пор, как мы вернулись с рыбалки.

Последние несколько часов я старался держаться как можно дальше от этой женщины, чтобы не сказать ей чего-нибудь такого, что могло бы ранить ее сильнее, чем, кажется, я уже сделал.

Рысь не представляла для нас угрозы. Все, чего я хотел — это остановиться и посмотреть на неё, потому что нахожу любое животное, живущее в стихии, очаровательным.

Когда Джордан бросила ей половину нашей еды, я чуть не сошел с ума. В ситуации, когда пищу трудно достать, растрата хорошего белка, как это сделала она, может стать смертным приговором.

Я бы сказал ей об этом, если бы она продолжала настаивать, но, к счастью, в этом не было необходимости.

Дело в том, что из-за лишнего рта, который нужно кормить, мои запасы продовольствия почти иссякли, а из-за неподходящей погоды, удерживающей нас на месте, мы можем попасть в опасную ситуацию в считанные дни.

Приношу ей миску вареной рыбы, риса и овощей, а затем сажусь за стол. Порции жалкие, но сойдет.

— Эй, — говорит она, ставя еду на стол.

Садится на стул напротив меня, и я вздрагиваю, когда ее колено касается моего бедра. Я заметил, что в последнее время она делает это все чаще и чаще. Приближается. Слишком близко.

Беру свою миску в руку и откидываюсь назад, чтобы поесть.

— Я сожалею о рыбе.

Я не отвечаю.

— И из-за удочки. — Она вздыхает. — И за то, что вела себя неблагодарно за все, что ты сделал.

Я поднимаю бровь.

Джордан закатывает глаза.

— И за то, что раздражала тебя, все время болтая.

Я хмыкаю и кладу в рот кусочек еды, смакуя его. Мы едим молча, и женщина забирает наши пустые миски, чтобы ополоснуть их. Я отодвигаю стул, чтобы встать, думая, что с таким же успехом могу пойти спать.

— На самом деле я не замужем. — Она делает глубокий вдох, а затем поворачивается ко мне лицом, высоко подняв подбородок. — Линкольн. Он мне не муж.

Мой взгляд падает на золотое кольцо на ее пальце.

Она поднимает руку.

— И он не мой жених.

Не замужем, не жених, тогда зачем кольцо?

— Это кольцо обещания. Он подарил его мне в канун Нового года.

Я чувствую, как кривятся мои губы.

— Обещание чего?

— Брака. Когда-нибудь.

— Тогда это обручальное кольцо.

Она хмурится.

— Тогда, полагаю, это обещание возможной помолвки.

— Сейчас октябрь.

— И?

— Десять месяцев обещания помолвки, которое является обещанием жениться — это вообще не обещание. Успокоение — это не то же самое, что обещание.

Ее взгляд скользит по полу.

— Спокойной ночи.

ОДИННАДЦАТЬ

АЛЕКСАНДР

— Ты приготовила мне завтрак. — Я смотрю на миску овсянки и кружку горячего кофе, которые утром ждут меня на столе.

— Да, — говорит она, лучезарно улыбаясь.

— Что это? — Я указываю на банку, наполненную сосновыми ветками и шишками.

— Декор стола. То, что мы застряли в хижине, не означает, что мы не можем попытаться быть цивилизованными, верно? — Ее серые глаза сверкают энергией.

Беру свою миску со стола и ем, стоя и глядя на улицу. Отсутствие нового снега — хороший знак. Облака менее плотные, чем вчера, но ветер все еще сильный.

— У меня есть идея.

С ложкой овсянки, подвешенной в нескольких сантиметрах от моего рта, я смотрю на женщину.

— Если поставить тазик прямо здесь, на столе, думаю, я смогу вымыть голову.

Сую ложку овсянки в рот.

— Но… — Она втягивает воздух сквозь зубы. — Из-за ребер мне понадобится твоя помощь.

— Нет.

— Не отвечай пока! Я не сказала тебе самого лучшего.

Я жую и глотаю еду, ожидая, что она продолжит.

— Я вымою и твою тоже.

— Нет.

Джордан топает ногой.

— Но почему нет?

Я открываю рот, чтобы ответить, но передумываю, так как она, вероятно, не примет «потому что я не хочу» как достаточно вескую причину.

— Я буду готовить тебе завтрак и ужин каждый день до конца нашего пребывания здесь.

Ох, я понимаю, что здесь происходит. Манипуляция. Я видел, как женщины в жизни моего отца проделывали с ним тот же трюк. Конечно, они просили гораздо большего, чем мытье волос. Они все держат рот на замке о его делах, когда цена подходящая. Дорогой компромисс.

Я доедаю остатки завтрака и ставлю миску на стол.

— И будешь мыть посуду.

— Договорились.

— И…

— Ты серьезно?

— ...ты прекращаешь непрерывный поток вопросов хотя бы во время еды.

Я ожидаю, что Джордан будет сопротивляться и ответит резким словесным ударом, но вместо этого выражение ее лица тускнеет, и она кивает.

— Ладно.

— Хорошо. Я помогу тебе.

— Спасибо, — говорит она, не глядя мне в глаза.

Женщина наполняет большой котел водой и ставит его на дровяную печь. Затем достает банку с мылом, которым я стираю одежду.

Обычно я купался в озере, но сейчас погода делает это невозможным. У меня есть небольшой дорожный шампунь, который я держу рядом с кроватью, но с ее длинными волосами не думаю, что его будет достаточно для выполнения этой задачи.

Пока она готовит все необходимое, я выхожу на улицу и проверяю водяной насос, радуясь, что он не замерз. Хватаю охапку дров для печки на случай, если начнется еще одна буря, и расчищаю дорожку от уборной к хижине.

Когда возвращаюсь в дом, таз стоит на столе, а стул повернут спинкой к столу.

— Все готово. — Она берет большую кастрюлю с водой, наполняет таз до половины и кладет рядом полотенце. — Ты первый.

— Я не хочу…

— Хочешь. — Ее глаза становятся большими, и крошечная улыбка изгибает ее губы. — Поверь мне.

Ну, ладно.

Сажусь на стул, и она велит мне откинуться назад. Используя кружку, из которой я пью свой утренний кофе, она выливает мне на голову парящую воду. Прошло уже больше месяца с тех пор, как я в последний раз чувствовал теплую воду, и я даже не осознавал, как сильно скучал по ней.

Джордан отвинчивает крышку от банки.

— Возможно, тебе захочется закрыть глаза.

Я делаю, как она предлагает. Погруженный в темноту, с теплом дровяной печи у моих ног и теплой водой на голове, мои мышцы расслабляются. Одной рукой женщина втирает мыло в мои волосы, твердыми пальцами массируя и разгребая пену со лба на затылок. Иногда она пользуется обеими руками, но прикосновение левой гораздо мягче, чем правой. Не то чтобы это имело значение. Они обе прекрасно чувствуются.

Когда я думаю, что мои волосы должны быть достаточно чистыми, она кончиками пальцев массирует кожу моей головы. Надавливая на чувствительные места, она потирает мои виски, и гул облегчения грохочет глубоко в моем горле.

Потерявшись в ощущениях, я обнаруживаю, что засыпаю, когда Джордан наклоняется ко мне, чтобы взять еще мыло или чашку. Ее грудь касается моего бицепса. Её, кажется, это не волнует, она даже не замечает и продолжает делать то, что делает, но с каждым движением я чувствую, как ее сосок трется о ткань ее рубашки, а затем об меня.

Непрошеный прилив электричества наполняет мои вены, и мой член набухает. Я кусаю внутреннюю сторону щеки и стараюсь не представлять ее обнаженной, стараюсь не представлять эти сильные, нежные, влажные руки, скользящие вверх и вниз, сжимающие мой стояк, но чем больше я пытаюсь избежать этого, тем больше представляю, как ее руки двигаются между моих ног.

Я распахиваю веки.

— Закончила?

Ее руки застывают, и боль омрачает выражение ее лица.

— Да, конечно. Закончила.

Джордан просит меня откинуться на спинку стула и поливает мою голову теплой водой, смывая мыло.

Я складываю руки на коленях, надеясь, что женщина не заметит твердую выпуклость под моей молнией. Наконец она набрасывает мне на голову полотенце, и я могу встать и отойти на некоторое расстояние между нами.

— Я бы расчесала их, но у меня нет…

— Я сам, — огрызаюсь я и забираюсь на свою кровать.

Благодарный за уединение, я тянусь к молнии и крепко сжимаю свой стояк. Сдерживая стон, поправляю член так, чтобы стояк не выглядел так очевидно. Я забиваю голову тригонометрией, вычисляю логарифмическую функцию, и все равно он отказывается спадать.

Хватаю расческу и расчесываю волосы, которые намного длиннее, чем мне хотелось бы. Делаю несколько глубоких вдохов, и даже с моим телом, все еще не контролирующим себя, я возвращаюсь вниз, чтобы покончить с этим дерьмом, чтобы я мог снова игнорировать ее.

Женщина вылила воду из таза и наполнила его свежей водой и уже сидит в кресле, сложив руки на животе, и ждет меня.

Что бы она ни увидела на моем лице, это заставляет ее быстро заговорить.

— Я могу сделать большую часть самостоятельно.

Она хватает пригоршню своих длинных волос и откидывается назад, чтобы как можно больше поместить в таз. Затем вслепую тянется к чашке, чтобы намочить остальное, но только акробатка смогла бы это сделать.

— Я сделаю. — Отбрасываю ее руку и собираю все ее волосы вместе. — Откинься назад.

Поместив большую часть волос в тазу, наполняю чашку, чтобы намочить остальные. При первом же наливании половина воды стекает ей на лицо.

— Черт, извини.

Женщина вытирается полотенцем.

— Все в порядке.

— Почти зажило. — Осторожно прикасаюсь к красной отметине на линии ее волос, которая кровоточила, когда я нашел ее.

Хватаю мыло, щедро наливаю его в руки, а затем втираю в ее волосы. Некоторые капли стекают по ее лбу, но она не жалуется, только вытирает их полотенцем. Женщина закрывает глаза, что, вероятно, к лучшему, учитывая, что повсюду мыло. Я никогда раньше не мыл волосы женщине, но думаю, что лучше всего начать с кожи головы, а затем работать по всей длине секциями.

Так я и поступаю, убедившись, что каждая прядь намылена, прежде чем положить все это обратно в таз.

Ее волосы даже мягче, чем кажутся. Цвет темного кленового дерева. Я никогда раньше не замечал, какие у нее длинные и темные ресницы и как они выделяются на фоне ее бледной кожи. Подбородок острый, а нос маленький и покрыт веснушками. Она определенно хорошенькая.

Кладу руку ей на лоб, чтобы убедиться, что вода и мыло не попадут ей в глаза, и ее розовые губы приоткрываются. Твердость в моих штанах замечает это, и я заставляю себя сосредоточиться на текущей задаче. Праздные руки — игровая площадка дьявола. Мои руки не бездействуют, но разум все же в аду.

Выжимая лишнюю воду, я убеждаюсь, что в ее волосах не осталось пены. Точно так же, как она делала со мной, я укутываю ее голову в полотенце, когда заканчиваю.

— Спасибо, — тихо говорит Джордан. — Я уже чувствую себя намного лучше.

Выливаю воду из таза на улицу, а когда возвращаюсь, она сидит перед печью, расчесывая пальцами спутанные волосы.

Обычно я был бы категорически против того, чтобы одалживать кому-либо свою расческу для волос. Но что-то в ней заставляет меня захотеть сделать это. Может быть, в благодарность за то, что вымыла мне голову? Как извинение за то, что возбудился? Или просто потому, что в глубине души я знаю, что это достойный поступок.

Хватаю расческу с кровати и когда протягиваю женщине, она, кажется, так же шокирована моим предложением, как и я сам.

Спотыкаясь, я возвращаюсь к стулу и вместо того, чтобы повернуть его обратно к столу, я сажусь лицом к ней, и наблюдаю, как Джордан изящно расчесывает волосы.

Огонь освещает ее лицо, и ее спокойная улыбка заставляет меня пожалеть, что я не художник. Если бы только у меня был фотоаппарат. Она напоминает мне редкую тропическую птицу, когда наклоняется и изгибается, чтобы провести расческой до самых кончиков волос.

— Уф. — Она поворачивается ко мне, и я вырываюсь из своих мыслей, но все еще наблюдаю за ней. — Можешь мне помочь? — Она встает и подходит ко мне. — У меня болят ребра, когда я пытаюсь поднять руку, чтобы достать сзади.

Беру расческу из ее рук, а женщина поворачивается и опускается вниз между моих ног. Если бы она повернулась, то оказалась бы на уровне глаз с болезненной пульсацией между моих бедер.

Я делаю все возможное, чтобы нежно расчесать завитки в ее мокрых волосах, не причиняя Джордан слишком большой боли. Когда заканчиваю, я не готов к тому, что она уйдет, поэтому продолжаю расчесывать ее волосы от корней до кончиков. Тихий стон срывается с ее губ, и женщина прислоняется к моей ноге. Мои руки все еще в ее волосах, мои мысли разбегаются в голове.

Я хочу ее.

Иррациональная часть меня кричит, что я должен взять ее. Эта женщина уже моя. В конце концов, я спас ей жизнь. Теперь Джордан принадлежит мне, ведь если бы не я, то она была бы мертва. Я отбрасываю нездоровые мысли и страх, что переступил черту деструктивного мышления, от которого, возможно, никогда не оправлюсь.

— Я иду спать. — Глубина и грубость моего голоса пугают даже меня. Я говорю, как голодное животное, вынужденное уйти от свежей добычи.

Встаю и перешагиваю через нее, забирая расческу с собой. Я оставляю ее одну на полу хижины. Но забираю свои фантазии с собой в нечестивый склеп в своем сознании, чтобы разыграть их все и, в конце концов, заснуть.

ДЖОРДАН

Я не могу уснуть.

Поскольку большинство моих травм зажили, и мои дни в хижине проходят без происшествий, я нахожу, что ночи становятся длиннее. У Гризли, похоже, нет никаких проблем со сном каждую ночь, но он выходит на пару часов каждый день, делая то, что он там делает. Даже сейчас, когда я лежу на полу, мои влажные волосы скручены в клубок, я слышу, как он глубоко и ровно дышит надо мной.

Мне больше нечего делать, кроме как лежать со своими мыслями, и я обнаруживаю, что мой разум возвращаются к тому времени, когда его руки были на мне. Такие длинные сильные пальцы, которые двигались уверенно — как будто он касался меня миллион раз.

Он, казалось, знал, как обращаться с кожей головы женщины, где надавить, а где нежно прикасаться. Это заставляет меня задуматься, со сколькими женщинами у него были романтические отношения. Неделю назад я бы сказала, что, возможно, Гризли никогда раньше не был с женщиной — его грубое отношение и постоянный хмурый взгляд отпугнули бы любых заинтересованных женщин.

Теперь я уже не так уверена.

У меня отчетливое ощущение, что он был с женщинами. Может быть, ему когда-то разбили сердце, что объяснило бы, почему с ним трудно сблизиться. Одно можно сказать наверняка: он не такой неопытный, асексуальный мужчина, каким я его себе представляла.

Очевидная выпуклость под ширинкой его штанов, когда я мыла ему голову, была более чем достаточным доказательством. То, как он пытался это скрыть, еще больше убедило меня в том, что Гризли такой же горячий самец, как и все остальные.

Я не настолько глупа, чтобы думать, что его влечет направленно именно на меня. Прикосновение любой женщины, что-то столь же интимное, как мытье головы женщины, произвело бы возбуждающий эффект на любого мужчину, который был один Бог знает как долго один.

Тем не менее, я не могу сказать, что мне это не понравилось.

Наблюдая, как мужчина корчится, слыша, как учащается его дыхание… дело в том, что сексуальное возбуждение заразно. И даже спустя много времени после того, как Гризли лег спать, я ловлю себя на том, что хочу чего-то большего. Я чувствую боль в местах, в которых и представить не могла, что будет болеть, застряв в хижине с незнакомцем.

Он больше не незнакомец.

Хотя я почти ничего не знаю об этом мужчине, чувствую, что мы каким-то образом связаны.

Не видя конца своим блуждающим мыслям, я подбрасываю в огонь еще дров и пытаюсь читать. Рана на моем левом боку чертовски зудит, но я не решалась снять все повязки, чтобы проверить ее. Я изо всех сил стараюсь почесать ее, но, похоже, не могу получить достаточно контакта для облегчения.

К черту все это. Что еще мне делать?

Откладываю книгу, и мне требуется немного времени и маневров, чтобы снять свою термо рубашку. Подношу ее к носу и съеживаюсь.

— Пора помыться, — шепчу я. Чего бы я только не отдала за горячую ванну и дезодорант.

Осторожно разматываю бинты вокруг туловища, а затем поднимаю руку как можно выше, чтобы достать пластырь. В конце концов, я снимаю марлю и бросаю ее вместе с пластырем в огонь. С небольшим маневрированием грудью и акробатикой мне удается хорошо рассмотреть красно-фиолетовую рану на боку. Рана длиной примерно сантиметров семь все еще свежая, но, похоже, заживет. Засохшая кровь и мазь покрывают окружающую область, и думаю, что мне следует очистить ее, прежде чем снова забинтовать.

Хватаю аптечку, достаю ватный тампон и опускаю его в воду. Осторожно нажимаю на рану, проверяя боль в каждой области. Мой торс все еще усеян синяками, большинство из них желтые и исчезающие, но пятно на ребрах все еще фиолетовое и чувствительное.

Шипя сквозь зубы, нажимаю на область, ближайшую к ране, и из-под нее набухает кровь.

— Черт. — Если эта штука снова откроется, я могу задержать наш уход отсюда. Поэтому решаю оставить все как есть и забинтовать обратно.

Марля, бинт… мазь…

Ступеньки лестницы скрипят.

Я поднимаю взгляд и вижу, как Гризли спускается вниз, и хватаю рубашку, чтобы прикрыть грудь. Его напряженные карие глаза почти светятся в свете огня, и я парализована под его пристальным взглядом.

Он делает несколько шагов ко мне, его брови сведены вместе, когда он быстро осматривает аптечку первой помощи и меня топлес.

— Что происходит?

— Ничего. Я не могла уснуть.

Его глаза темнеют, когда взгляд опускается на мое декольте, где я здоровой рукой прижимаю рубашку к груди.

— Ты сняла бинты.

— У меня все чесалось. Я подумала, что нужно сменить их.

Его веки тяжелеют, когда взгляд скользит от моей груди к лицу.

— Сменила?

— Пока нет.

Он издает жужжащий звук, а затем подходит ближе и садится на корточки передо мной. Его массивный размер блокирует тепло от дровяной печи, и я вся дрожу. Он наклоняет голову и взглядом впивается мне в глаза.

— Дай мне посмотреть. — Низкий хриплый тон его команды прокатывается по моей коже как нежное прикосновение.

Я поднимаю руку и слегка поворачиваюсь.

Мужчина оглядывается на дровяную печь и, понимая, что блокирует свет, отклоняется в сторону, чтобы свет огня осветил меня. С возвращением тепла по моей коже бегут мурашки. Александр пальцами скользит по моим ребрам.

— Ты замерзла.

— Больше нет.

Он смотрит мне в глаза.

— Ложись на спину.

Я делаю, как он просит, и прерывисто дышу, когда мужчина снимает с меня рубашку и отбрасывает ее в сторону. Я все еще прикрываю грудь рукой, и наблюдаю, как его взгляд задерживается там.

Если бы мне пришлось подсчитывать, сколько раз мужчина смотрел на мою грудь, это были бы миллионы. И все же ни один из них не запомнился. Когда мужчины смотрят на грудь, я всегда вижу жадное вожделение, отражающееся в их глазах.

Александр смотрит на меня иначе.

С благоговением. Со страстным желанием. Уповая на то, что он не позволит себе взять.

Мужчина прочищает горло, а затем открывает спиртовую салфетку из аптечки. Я подпрыгиваю, когда холод касается моей кожи, и чувствую, как напрягаются мои соски.

— Тебе нужно было наложить швы, — говорит он, прижимая прохладную подушечку к ране.

— Как думаешь, останется шрам?

Гризли упирается локтями в колени и рассматривает весь торс, синяки, порезы и царапины, которые покрывают мой бок от бедра и выше.

— Да.

Я тяжело вздыхаю. Отлично. Если бы был хоть какой-то шанс, что я забуду о своем предсмертном опыте в Адирондаках, шрамы сделают это маловероятным.

Полагаю, вполне возможно, что я не хочу забывать.

Каждая отметина на моей коже будет напоминать мне о жестоком, диком человеке, который спас меня. Мужчине, который поразил меня одновременно страхом и тоской.

Он кладет чистый квадрат марли на мой бок и рвет зубами пластырь, чтобы закрепить ее на месте.

— Ну вот, — говорит он тише, чем шепотом.

Мужчина не делает попыток пошевелиться, его губы слегка приоткрыты, чтобы приспособиться к дыханию. Мне бы хотелось, чтобы он был без рубашки, а не в своей термальной одежде, чтобы я могла наблюдать, как его грудь поднимается и опускается с каждым тяжелым вздохом.

Кажется, он ждет, но чего?

— Спасибо.

Мужчина все еще не двигается.

Мои пальцы дергаются на коже, и он пристально наблюдает за ними. В тишине хижины слышно только наше дыхание, и воздух наполняется напряжением. Без слов его глаза умоляют меня открыться ему, доверить ему свое тело, как я доверила ему свою жизнь.

Убираю руку с груди. Мои пальцы нервно подергиваются на животе, пока Александр изучает каждый дюйм моей кожи. Его медленный осмотр ощущается как осторожное прикосновение, когда движется от моего горла, чтобы задержаться и обвести мои соски. Я прикусываю губу, чтобы не застонать, в то время как он открыто восхищается мной с ощутимым напряжением.

Я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне. Моя кожа пылает, желая почувствовать тепло его рук, мягкость его губ и грубую щетину бороды. Моя спина выгибается, потребность моего тела говорит громче, чем сомнения моего разума, когда оно предлагает ему себя. Нуждаясь в его прикосновениях.

Гризли сжимает руки в кулаки между коленями. Сжимает челюсть, сдерживая себя.

Я сажусь, и его глаза следят за движением моих волос, когда они падают на одно плечо и ложатся мне на грудь. Секунды проходят и превращаются в минуты, и с течением времени, когда мужчина не прикасается ко мне, приходит неуверенность. Я прикрываю грудь руками.

Его тяжелый, полный тоски взгляд, поднимается к моим глазам.

— Твое кольцо.

Пытаюсь нащупать металл на пальце, но его там нет.

— Я сняла его, когда мыла тебе голову.

— Иди и возьми его, — грубо говорит он. — Надень его обратно.

Ответ прост.

— Нет.

В его глазах вспыхивает гнев.

— Сделай это сейчас же.

— Не хочу.

— Надень его.

— Зачем?

— Мне нужно напоминание о том, что ты принадлежишь ему…

— Я не принадлежу…

— ...или я решу, что ты принадлежишь мне.

Я втягиваю воздух от собственнической силы, стоящей за его словами.

— Я никому не принадлежу.

Мужчина оскаливает зубы.

— Это вызов?

Мое сердце колотится из-за того, что должно быть страхом или предупреждением, но вместо этого я ловлю себя на том, что жажду подтолкнуть его, пока мужчина не сломается, чтобы я, наконец, смогла заглянуть за стену, которую он построил вокруг себя.

— Да.

Гризли отшатывается от моего ответа, и выражение его лица искажается от недовольства.

— Ты добровольно подвергаешь себя опасности.

— Потому что ты причинишь мне боль? Я в это не верю.

Он встает и ныряет за дровяную печь, чтобы схватить синюю фланель от «Берберри».

— Тогда ты глупее, чем я думал. — Он бросает мне рубашку, и я прижимаю ее к груди. — Прикройся. — Затем хватает мое кольцо со стола и бросает мне на колени. — Надень его.

Затем спешит по лестнице, возвращаясь в постель.

Глубоко в груди вспыхивает боль.

— Ну ты и мудак!

Он не только отверг меня физически, но и считает меня глупой. Нет, глупее, чем он думал, что еще хуже. Швыряю его фланель в дальний конец хижины, за ней следует дурацкое кольцо Линкольна.

Без рубашки я забираюсь под одеяло из шкур животных и натягиваю их на голову, чтобы Гризли не услышал, как я плачу.

Я очень хочу выбраться отсюда.

Чем скорее, тем лучше.

ДВЕНАДЦАТЬ

АЛЕКСАНДР

Заставляю себя оставаться в постели так долго, как только мог.

Проснувшись в два часа ночи и обнаружив женщину топлес у камина, мое сердце чуть не выскочило из груди при виде этого зрелища. Как болтать сырым мясом перед голодным львом, так и мое тело реагировало на вид ее полных женских изгибов в свете огня. Ее темные волосы спадали на обнаженную кожу, и с воспоминанием об их мягкости, свежими в моей памяти, в сочетании с жаждой узнать, были ли и другие части ее тела столь же мягкими, я хотел взять ее, как будто она принадлежит мне.

Ее глаза умоляли меня прикоснуться к ней. Она предложила мне свое тело, и я был так близко. Очень близко.

Я никогда так плохо не контролировал свои сексуальные импульсы.

Но это все, чем они всегда были — импульсами.

То, что произошло прошлой ночью, было совсем другим. То, что я почувствовал, было навязчивым влечением, одержимостью и жаждой обладания, которые выходили далеко за рамки удовлетворения сексуальной потребности.

Я не мог сказать ей, что на самом деле чувствовал. Слова, которые кричали в моей голове, были иррациональными и несправедливыми.

Я спас тебе жизнь, так что теперь твоя жизнь принадлежит мне.

Приобретение — это то, чем я занимаюсь. Обладание легко понять. Вещи, люди, отношения — либо они мои, либо нет.

Опасная мысль. Потому что то, чем я владею, не может быть отнято у меня. Не без ужасных последствий.

Мне нужно, чтобы она носила это кольцо как напоминание, что она принадлежит другому.

Конечно, тот мужчина недостоин ее, но мне нечего предложить ей, кроме защиты на этой горе.

Солнце уже взошло, и снизу, из хижины, не доносится никаких звуков. У меня есть хороший шанс улизнуть и отсутствовать как можно дольше, чтобы не проводить слишком много времени в тесном контакте с ней.

Ее присутствие наэлектризовывает. Это действует на все мои нервы, хорошие и опасные. Джордан заставляет меня хотеть крушить вещи, но также заставляет улыбаться. Даже когда мне хочется придушить ее, я ловлю себя на том, что смеюсь.

Если небо будет ясным, я сегодня немного прогуляюсь. И если все пойдет хорошо, я немедленно составлю план, как вытащить ее отсюда. Когда на земле лежит снег, это рискованно. Но риск застрять с ней в хижине гораздо хуже. Я не смогу долго держать свои руки подальше от нее.

Как можно тише я выскальзываю из постели и спускаюсь по лестнице. Отказываясь смотреть туда, где она спит, я надеваю ботинки и хватаю куртку, когда вижу фланель, которую вчера бросил ей, лежащую на полу рядом с моим стулом.

Какого хрена?

Поднимаю рубашку, рядом лежит ее кольцо. Кладу оба предмета на стол и опускаю взгляд, направляясь к двери, но глупо думать, что я смогу выйти, не позволив себе взглянуть на нее.

Мой взгляд падает на ее спящую фигуру, и мое тело замирает.

Она все еще топлес. Бинты, поддерживающие ее торс, все еще отброшены в сторону. Она лежит на здоровом боку, подложив руки под щеку. Ее темные волосы лежат вокруг нее, как нимб, а длинная спина обнажена до штанов. Я представляю, каково было бы провести губами по ее спине, лизать, кусать и оставлять красные отметины на ее коже.

Я стону и проклинаю себя в голове, ругая свой слабый контроль.

«Уходи. Уходи! Убирайся отсюда, пока не наделал глупостей».

Делаю шаг к двери и закрываю глаза.

— Не делай этого, — шепчу я себе.

На хрен.

Я возвращаюсь к столу, хватаю фланель и прикрываю ею ее обнаженную спину, прежде чем выбежать за дверь.

Мне удается держаться подальше большую часть дня. Я поднимаюсь на гребень, откуда могу хорошо рассмотреть небо и посмотреть, не приближается ли что-нибудь зловещее. Я ем полевые цветы и корень индийского огурца, который нахожу на своем пути, но во второй половине дня чувствую необходимость вернуться за какой-то реальной пищей.

Солнце садится, и по мере того, как я приближаюсь к хижине, мои шаги омрачаются тревогой.

У нее будет миллион вопросов. Не слишком ли много просить, чтобы мы просто игнорировали друг друга на оставшееся время нашего заключения?

Я скажу ей, что небо выглядит ясным, а ветер слабым. Снег начинает таять, но не настолько, чтобы увидеть лесную подстилку. Скажу, что мы можем спланировать поход через пару дней. Может быть, это удовлетворит ее настолько, что она забудет все, что произошло прошлой ночью.

Стряхиваю снег с ботинок, когда подхожу к двери, и делаю глубокий вдох, прежде чем открыть ее. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы снять куртку и ботинки, чтобы избежать области вокруг дровяной печи. Женщина еще не начала засыпать меня вопросами, что должно означать, что она все еще злится из-за прошлой ночи.

Решив, что пора готовить ужин, я беру кастрюлю и наполняю ее водой. Мне придется поставить её на плиту, поэтому готовлюсь к визуальному нападению ее сердитых глаз. Я оборачиваюсь и... ее там нет.

Заглядываю за дровяную печь, даже забираюсь на свою кровать, но хижина пуста. Мой желудок сжимается.

Джордан ушла.

Наверное, она спустилась к озеру. Ее куртка исчезла, ботинки тоже, даже вязаная шапочка, которую я позволил ей надеть, тоже исчезла. Уверен, что она…

Чего-то еще не хватает.

Моя винтовка.

Забираюсь обратно на кровать и ныряю за коробкой с патронами, но ее нигде нет.

— Черт возьми!

Она ушла. Сама.

И она понятия не имеет, где находится.

Двигаясь как можно быстрее, я собираю еду, воду и фонарик. Тянусь за курткой, и мой взгляд цепляется за стол. Фланель исчезла.

Кольцо — нет.

Крошечный драгоценный камень поблескивает в тусклом солнечном свете.

Уже почти стемнело, и она там одна.

Клянусь богом, если найду ее живой, то я убью ее.

ДЖОРДАН

Карта указывала на запад.

Я помню. Мы смотрели карту вместе с Линкольном, он указал на выход из гор и сказал: «Мы идем на запад».

Одевшись в столько слоев одежды, сколько смогла, с термосом воды и парой энергетических батончиков, которые нашла, обыскивая кровать Гризли, я отправилась в путь, следуя за заходящим солнцем. Я также взяла с собой его винтовку и патроны для двойной цели — защиты и сигнализации всем, кто может быть поблизости.

Идея уйти имела смысл после того, как я проснулась одна в хижине и провела часы, которые казались днями. В безумной спирали чувства отверженности, одиночества и безнадежности я решила, что лучше умру здесь, чем застряну в хижине еще на один день.

Но когда наступает темнота, и я прижимаюсь к основанию дерева, я сомневаюсь в правильности своего выбора.

Небо безоблачно, и в просветах крон деревьев появляются миллиарды звезд. Почти полная луна приносит немного света, но тепло поможет мне пережить то, что наверняка будет долгой ночью. Мне удается найти несколько полусухих сосновых иголок, но вся древесина, которую я смогла найти, промокла насквозь.

Без огня я устраиваюсь на ночь в одиночестве, и ничто, кроме моих мыслей, не составляет мне компанию. У меня нет карты и нет способа определить время, поэтому не знаю, как долго я шла и как далеко зашла. И когда ночь простирается передо мной, я не имею ни малейшего представления о том, сколько часов мне придется ждать до утра.

С винтовкой, прислоненной к моей здоровой руке, я плотнее натягиваю капюшон куртки на лицо и утыкаюсь носом в ее тепло. Раньше я думала, что лес оживет от шума ночных существ по ночам. Правда в том, что все становится смертельно неподвижным, так что даже малейший ветерок в соснах или трепет птичьих крыльев усиливается и заставляет меня подпрыгивать. Несмотря на то, что сердце колотится от нервного адреналина, мои веки тяжелеют. Я закрываю их между приступами паники от какого-то невидимого шепота в черной дали.

Думаю о горячем душе, теплой постели и полноценной еде, и мои глаза закрываются, когда я погружаюсь в комфорт того, что должно произойти.

Мое тело становится невесомым. Я задыхаюсь, просыпаясь, как раз в тот момент, когда моя спина грубо прижата к дереву. Лицо Гризли, искаженное яростью, находится в нескольких сантиметрах от моего, и его кулаки так глубоко впиваются в мою куртку, что у меня сжимаются легкие. Носки моих ботинок ищут опору на земле. Я карабкаюсь и тянусь за винтовкой, но это бессмысленно. Он меня удерживает.

— Отпусти меня! — Я пытаюсь толкнуть его тело, ударить по рукам, толкнуть туловище, но все напрасно. Мои лучшие усилия пропадают впустую против его размера и мускулов. — Ах, ты, сукин сын! Ненавижу тебя! Отпусти меня…

Его зубы впиваются в мою нижнюю губу. Я кричу от боли.

Он выпускает прокусанную плоть с диким рычанием.

— Этот рот причинит тебе боль.

— Отвали! — Я чувствую вкус крови на губе и плюю ему в лицо.

Выражение его лица меняется, все еще яростное, но немного мягче. Его язык высовывается и слизывает мою слюну с губ.

— Это было храбро. — Гризли прижимает свой лоб к моему и тяжело дышит, как будто он бежал сюда.

— Что ты делаешь? Отстань от меня!

Мужчина быстро встряхивает меня.

— Мне нужно, чтобы ты увидела меня, — говорит он с низким рычанием.

Мое сердце колотится, голова кружится, и я не могу удовлетворить потребность легких в большем количестве кислорода.

— Ты ненормальный!

— Ты сводишь меня с ума. — Он снова прижимается своим лбом к моему, а затем отстраняется, все еще крепко держа меня за куртку. — Мы возвращаемся в хижину.

Его твердый взгляд заставляет меня бросить ему вызов.

— Я иду на запад.

Гризли наклоняет голову, и я наблюдаю, как выражение его лица медленно тает от гнева до безразличия.

— Ты умрешь.

Я качаю головой.

— Запад — мой путь отсюда. Не лги мне!

— Через две мили ты врежешься в скалу. Если направишься на юг, то пройдешь еще пять миль, чтобы обойти её. На север, восемь. — Его хватка на моей куртке ослабевает. — Чтобы быстро выбраться, нужно идти на восток, поднимаясь на высоту на шестьсот метров, затем на запад. Это самый быстрый маршрут.

Я бью его по рукам, и на этот раз мужчина отпускает меня.

— Почему ты просто не сказал мне об этом раньше?

Гризли поднимает винтовку с земли и, выпрямившись, смотрит на мою распухшую нижнюю губу.

— Ты не спрашивала. — Он достает из заднего кармана фонарик, щелчком освещает землю и уходит, зная, что я последую за ним.

Мои ноги дрожат от нашего напряженного обмена, и мое предательское тело завелось от ощущения его грубой бороды на моей коже и его зубов на моей губе. Я никогда не была девушкой, которая наслаждается грубым сексом, но что-то есть в Гризли, в том, как он смотрит на меня, как будто легко может уничтожить меня самым красивым способом, его грубая мужественность и собственнический взгляд… И каждая часть меня просто умоляет об этом.

Мне нужно, чтобы ты увидела меня.

Я вижу его. И мне нравится то, что я вижу.

Мужчина отвергает меня, потому что считает себя опасным. Возможно, он даже сделал что-то ужасное и прячется здесь. Или сделал что-то, из-за чего чувствует себя ужасно, и отказывается позволить себе комфорт настоящего дома или получать удовольствие от женщины, которая предлагает ему это.

Осознание этого должно было бы напугать меня, но вместо этого мне любопытно узнать больше.

Не то чтобы это меня касалось. Через несколько дней мы выберемся отсюда и разойдемся в разные стороны. Все мои вопросы останутся тайной, и, в конце концов, я забуду о человеке, который спас мне жизнь... дважды.

— Как ты меня нашел?

Его ботинки почти не шуршат по снегу для человека его роста. Даже мои шаги громче.

— Выследил тебя.

— Как?

— Твои следы привели меня прямо к тебе, — говорит он, его голос полон неодобрения.

Он надеялся, что не сможет найти меня? Желал, чтобы я исчезла из его жизни?

— Я прошла много миль…

— Две.

— Я шла за солнцем.

— Ты ходила по кругу.

Я останавливаюсь.

— Нет, не может быть.

Гризли тоже останавливается, но не оборачивается.

— Так и есть. — Светит фонариком сквозь деревья, якобы показывая направление, в котором я пришла, описывая дугу.

Он прав. Я бы умерла здесь одна.

Я следую за ним до хижины. Время сокращается вдвое, только доказывая, что я ходила по кругу. Деморализованная, уставшая и сбитая с толку, я топаю внутрь и слышу, как за мной закрывается дверь тюремной камеры.

Снимаю куртку и бросаю ее на пол, где буду спать еще бог знает сколько ночей. Я чувствую, что мужчина все еще стоит у двери, не двигаясь. Когда смотрю на него, вижу, что он изучает меня. Его глаза обводят контуры моего тела.

— Прости. Мне нужна была одежда. — Я двигаюсь, чтобы снять его фланелевую рубашку и спортивные штаны, которые надела поверх джинсов.

— Оставь себе. Они тебе понадобятся, когда мы уйдем.

— И когда именно это произойдет?

Мужчина смотрит в сторону, как будто решает в уме математическую задачу.

— Завтра я займусь подготовкой, поохочусь. Мы уйдем на следующий день.

— Обещаешь?

Гризли прищуривается.

— Даю слово.

— Отлично. — С тяжелым вздохом я опускаюсь на пол, даже не заботясь о том, что дровяная печь едва теплая.

— Ложись на мою кровать. — Он сбрасывает куртку и возвращает винтовку на прежнее место на стене. — Я буду спать здесь, внизу.

— Нет, спасибо. — Последнее, что мне нужно — это быть окруженной его землистым, восхитительным ароматом, в то время как мое тело все еще гудит от возбуждения из-за его рта на моем.

— Там, наверху, теплее. Комфортнее. — Он снимает ботинки, и я понимаю, что не сняла свои. — Тебе понадобится пара хороших ночей отдыха для похода.

Я не отвечаю.

— Иди туда, или я сам тебя туда уложу.

— Перестань командовать мной! — Встаю на ноги, расшнуровываю и пинаю ботинки, затем снимаю фланель, спортивные штаны и джинсы, оставаясь только в термобелье.

Я стараюсь не обращать внимания на то, что его взгляд не отрывается от меня. Стараюсь не замечать, как его глаза темнеют и замирают на моей груди, как будто он заново переживает предыдущую ночь. Между моих бедер покалывает и сжимает, и, не желая получить очередной отказ, я поднимаюсь по лестнице на платформу кровати.

ТРИНАДЦАТЬ

АЛЕКСАНДР

Спустя несколько часов после того, как она поднялась по лестнице, чтобы лечь спать, я лежу на полу и смотрю в потолок, ожидая, когда Джордан заснет. Я слышу шорох постельного белья, когда она ворочается, каждое пробормотанное ругательство и раздражённые вздохи.

Она не одна. Мое собственное тело чувствуется так, словно его подключили к проводу под напряжением. Моя кровь слишком горячая, а кожа слишком тугая, и во мне шевелится тревожная энергия. Я набросился на нее сегодня вечером, причинил ей боль, как и боялся. Обнаружив ее одну, спящую у дерева без огня и полностью застигнутую врасплох, я потерял последний контроль над собой. Я укусил ее, как животное. Подумать только, единственное, чего она действительно должна бояться, — не зверей в лесу, а меня. Джордан была права, назвав меня сумасшедшим. Я рад, что она наконец-то видит, что я не белый рыцарь.

Мои мысли резко обрываются, когда я слышу шорох с платформы кровати, за которым следует скрип ступеней лестницы. Могу сказать, что женщина пытается быть тихой, когда медленно спускается вниз. Ей не нужно прилагать усилий. Все во мне, от мозга до паха, и каждая клеточка между ними была одержима мыслями о ней.

Когда ее ноги в носках касаются деревянного пола, я закрываю глаза, чувствуя, как воздух вокруг меня меняется, когда Джордан движется по хижине. Она снова схватит винтовку? Попытается бежать к двери?

Я не лгал, когда сказал, что она должна спать в моей постели, чтобы лучше выспаться, но опустил детали моего наблюдения за ней, чтобы убедиться, что женщина снова не исчезнет.

Ее шаги почти бесшумны, когда она приближается к двери. Жар обжигает и накапливается в моем животе, пока я жду, слушая, как она надевает куртку и ботинки. Я буду продолжать охотиться за ней. Каждый раз, когда она будет убегать, я буду выслеживать ее. Но если она действительно хочет выбраться отсюда, то есть вещи, которые должны быть сделаны в первую очередь, и я не могу заниматься ими, когда вынужден продолжать спасать ее жизнь.

Я вздрагиваю от ощущения теплой тяжести на моих бедрах. Мои глаза распахиваются, и я пытаюсь сесть, но замираю, когда вижу, что она сидит у меня на бедрах.

— Молчи, — твердо говорит она. — Мне нужно кое-что сказать.

Не зная, заговорит ли она или приставит нож к моему горлу, я приподнимаюсь на локтях и готовлюсь отбросить ее, если понадобится. Я киваю.

— Я не могла уснуть. — Ее темные волосы вьются вокруг лица, щеки пылают от жара дровяной печи, а нижняя губа распухла от моего укуса. Это дерьмо не должно вызывать у меня такого удовлетворения, как сейчас. Я больной ублюдок.

Мой взгляд падает на то место, где вершина ее бедер встречается с моим членом, и он набухает под джинсами.

— Я кое-что поняла, пока была там, наверху, в окружении твоего запаха и думала о наших последних нескольких неделях.

— Ближе к делу, — рычу я. — Я не известен своим самообладанием.

Джордан облизывает распухшую губу, и я задаюсь вопросом, осознает ли она, что сделала это.

— Я тебе нравлюсь.

— Что?

— Да, нравлюсь. — Она кладет руку на мою грудь и наклоняется вперед, чтобы немного приблизить свое лицо. Я втягиваю воздух от трения о мое тело. — Несмотря на то, что тебя раздражают мои разговоры и вопросы, ты все же кормил меня, ухаживал за мной, учил делать приманки и терпел часы игры в «Войну».

Мой пульс учащается.

— И хотя ты пытался скрыть это, когда я мыла тебе голову, — шепчет она, — я видела, что с тобой сделали мои прикосновения.

Чувствую жар на лице.

— Ты можешь это отрицать. Можешь сказать, что ты просто ведешь себя как порядочный человек, и то, что я видела, было просто реакцией одинокого мужчины на прикосновение женщины. — Выражение ее лица становится серьезным. — Но ты отправился за мной сегодня вечером. Ты привел меня домой.

Домой.

Бл*дь.

— Ты мог бы отпустить меня и навсегда умыть руки. — Ее брови сошлись на переносице. — Почему ты этого не сделал?

Я изучаю отметину на ее губе, гадая, готова ли она к правде. Моей правде.

Женщина наклоняется, прижимается своей грудью к моей, и ее волосы создают завесу вокруг нас.

— Мне кажется, я тебе нравлюсь.

— Ты ошибаешься. — Потому что я не способен на те чувства, о которых она говорит.

Джордан моргает, отстраняется достаточно, чтобы заглянуть мне в глаза, и я вижу в ее глазах отторжение.

— Ты сказал, что никогда не лжешь.

— Не лгу.

Она полностью откидывается назад, ее круглая попка в центре моих бедер.

— Тогда что это было в лесу? Зачем ты пришел за мной? Почему ты... — Она проводит кончиками пальцев по нижней губе.

Я подталкиваюсь, чтобы сесть, и Джордан с глухим стуком падает в пространство между моими бедрами. Наклоняю голову, провожу рукой по ее волосам и хватаю ее за затылок.

— Ты нажимаешь на каждую кнопку, которая у меня есть, не заботясь о последствиях.

— Последствиях?

— Я плохой человек. — Приближаюсь губами к ее, вдыхая ее прерывистое дыхание и чувствую прилив силы от желания, которое вижу в ее глазах. — Веришь ты в это или нет, это правда.

Джордан пытается прижаться своими губами к моим, но я использую хватку на ее затылке, чтобы удержать. Вместо того чтобы хныкать или умолять, она придвигается ближе, обхватывает ногами мою талию и сжимает.

Я стону от ощущения, что она хочет меня, нуждается во мне, притягивает меня ближе. Несмотря на те части меня, которые она видела — гнев, иррациональное одержимость, отсутствие сочувствия, — Джордан все еще хочет меня.

— Я больше не буду тебя предупреждать.

— Хорошо, потому, что это начинает раздражать. — Женщина снова тянется к моим губам, и на этот раз я позволяю ей приблизиться достаточно близко, чтобы коснуться моих, прежде чем отстраняюсь.

— Поцелуй меня, — шепчет она.

Я крепче сжимаю ее и тяну голову назад, чтобы обнажить ее горло. Провожу губами по ее коже, вдыхая аромат. Ее запах выстреливает прямо мне между ног. Хватаю ее зад и крепче прижимаю к себе, и тихий стон срывается с моих губ.

— Я хочу тебя, — выдыхает она.

Мои веки закрываются от звука отчаяния в ее голосе. Знание того, что она хочет меня, заставляет всю кровь в моем теле течь на юг.

— Уверена? — Я облизываю ее горло до губ и жду ответа.

Расплавленные стальные глаза под тяжелыми веками смотрят на меня, прежде чем женщина наклоняется и прижимается губами к моим. Ощущение, похожее на легкий электрический шок, пронизывает мою кровь, и когда ее язык скользит по моему, я почти задыхаюсь от контакта. Мягкая, гладкая и теплая, она целует меня с нежностью, которую я никогда раньше не чувствовал в поцелуе.

Я думал, что испытал все виды поцелуев — голодные, робкие, даже злые, — но этот медленный, осторожный и разрушительный.

Джордан наклоняет голову и держит меня в плену, облизывая и покусывая мои губы. Рукой скользит по моему плечу, ногтями впиваясь в мою голову. Мурашки пробегают по моей коже, когда женщина запускает пальцы в мои волосы.

Она прерывает поцелуй, и я ловлю ее губы, не готовый отказаться от них. Я проглатываю ее удивленный смешок, и она толкает меня в грудь.

— Подожди, — шепчет она. — Помоги с рубашкой.

Я хватаюсь за подол и тяну вверх, чтобы она смогла вытащить руку, а затем голову, прежде чем осторожно стянуть ее с руки на больной стороне. Огонь освещает ее обнаженный торс, и я откидываюсь назад, чтобы полюбоваться видом.

Ее бедра оседлали мои, ладонь прижата к моему колотящемуся сердцу, и я смотрю на ее обнаженную фигуру. Своими широкими бедрами, тонкой талией, упругой грудью и темными волосами она напоминает мне картину Жана-Леона Жерома «Рождение Венеры». Богиня на столе для подношений.

Быстро стягиваю с себя рубашку и отбрасываю ее в сторону. Ее глаза вспыхивают, когда она смотрит на мою грудь, и кончик ее языка пробегает по поврежденной мной коже губы.

Она напоминает себе о моей жестокости?

Я прижимаю ее к себе и переворачиваю так, чтобы она оказалась на спине, а мои бедра оказались между ее бедрами. Держа свой вес в стороне, чтобы не повредить ее все еще заживающие ребра, погружаюсь в сладкую бездну ее рта.

Моя кровь гудит от адреналина, отчаянной потребности взять то, что я хочу, быстро и сильно, чтобы утолить это неутолимое желание. Я целую ее подбородок до горла, покусываю чувствительную кожу ключицы и провожу языком вниз к соску. Джордан выгибает спину, а затем задыхается от боли, когда движение пронзает ее ребра.

Отстраняюсь и смотрю на ее раскрасневшиеся щеки и приоткрытые губы. Глаза сухие.

— Постарайся не слишком двигаться.

— Я пытаюсь. — Ее ленивая улыбка настолько сексуальна, что спереди мои штаны становятся еще теснее. — Трудно не делать этого, когда твой рот на мне.

— Старайся усерднее. — Я опускаю губы к ее другому соску, облизываю тугой кончик, а затем дую на него. — Я не хочу причинять тебе боль. — Снова. Я съеживаюсь при воспоминании о губе между моими зубами и вкусе ее крови, и мой член твердеет, вызывая волну стыда.

Женщина хватает меня за затылок и притягивает обратно к своей груди.

— Не останавливайся.

Я прячу улыбку на ее коже и не торопясь ласкаю её своим ртом. Ее нежное дыхание становится прерывистым, и крошечные звуки, которые срываются с ее губ, наполняют мои уши и подпитывают мое желание большего.

Облизываю ее тело, возвращаясь ко рту, и она целует меня с таким же голодом, как и я. Джордан протягивает руку между моих ног и хватает стояк через штаны. Я отрываю свои губы от ее и шиплю, когда вспышка удовольствия толкает мои бедра вперед. Так хорошо. Расстегиваю пуговицу на джинсах и освобождаюсь для нее, нуждаясь в ее руке больше, чем в воздухе в легких.

Мой стояк тяжело падает в ее ладонь, и я глубоко целую ее, пока Джордан ласкает меня. Накрываю ее руку своей в молчаливой просьбе, чтобы она двигалась медленно, чтобы растянуть удовольствие, пока оно не станет больше похоже на боль. Эротическое наказание, которого я жажду.

Просовываю руку в ее термоштаны, отодвигаю трусики и нахожу пылающий жар и влажную кожу. Скольжу пальцем внутрь, и ее тело содрогается подо мной.

Наши губы встречаются, и поцелуй подобен керосину на открытом огне. Ее движения ускоряются, и хватка становится крепче.

— Медленнее. — Я держу ровный темп между ее ног, удерживая женщину на грани.

— Я не могу, — она рычит и кусает меня за губу.

Отрываю свой рот от ее, и Джордан тянется за мной. Оставляю последний поцелуй на ее губах, прежде чем встать на колени, чтобы снять с нее штаны.

Женщина сдергивает их с ног, и мое сердце тяжело колотится под ребрами, когда я вижу ее в постели из шкур, купающуюся в оранжевом свете огня. Ее грудь беспорядочно поднимается и опускается, а бедра трутся друг о друга с беспокойной потребностью.

Бл*дь. Ни один из нас не сможет двигаться медленно. Не сегодня.

Дрожащими руками стягиваю джинсы по бедрам.

— У меня инъекция.

Перевожу взгляд на ее глаза.

Щеки женщины вспыхивают еще сильнее.

— Контрацепция.

Защита. Конечно, она беспокоится о том, что я сделаю ее беременной. Что бы ни случилось между нами на этой горе, это останется на этой горе. Она не хочет иметь живое, дышащее напоминание обо мне на всю оставшуюся жизнь.

— Я никогда раньше не занималась сексом без презерватива. — Ненавижу, что ее дыхание, кажется, нормализуется.

— Я тоже. — Никогда даже не задумывался об этом. До сих пор.

Презерватив или нет, ничто, кроме апокалиптической катастрофы, не смогло удержать нас от того, чтобы поддаться дикой сексуальной потребности, охватывающей нас.

Джордан протягивает мне руку.

— Тогда иди сюда.

Я опускаюсь на локоть с ее здоровой стороны, хватаю ее за бедро и поворачиваю к себе. Наклонившись, закидываю ее бедро на свое. Влажное тепло между ее ног касается верхней части моего члена, и я двигаю бедра в нежном дразнящем движении.

Она стонет.

— Потрясающе.

Я продолжаю двигаться взад и вперед, поглаживая ее своей твердостью, раздвигая головкой члена ее складочки и снова отступая. Мы целуемся и двигаемся вместе, пока я не чувствую медный привкус крови у нее во рту.

Провожу пальцем по ее губе и показываю ей красное пятно на большом пальце.

— У тебя кровь.

Она поднимает голову, чтобы взять мой большой палец зубами, а затем засасывает его так глубоко, как только возможно. Затем закрывает глаза и стонет, в то время как ее язык творит волшебство до самого кончика.

— Так горячо, — бормочу я и продолжаю двигаться между ее ног, на этот раз, погружая кончик в нее. Я заменяю большой палец указательным и средним. — Глубже.

В тот момент, когда мои пальцы касаются задней части ее горла, я толкаю бедра вперед и полностью вхожу в неё. Прижавшись головой к моему бицепсу, Джордан сосет мои пальцы, пока я вхожу и выхожу из нее. Быстрее, сильнее. Вид ее губ, обернутых вокруг меня, полоса ее крови на моей коже, и безжалостная влажная хватка ее тела разрывает мой слабый контроль.

— Довольно. — Вынимаю пальцы из ее рта и перекатываюсь на нее сверху.

Ее колени ударяются о мои ребра, когда женщина полностью открывается для меня. Упираюсь ладонью в пол, чтобы удержать свой все от ее ушибленных ребер, и двигаю бедра вперед.

Джордан кричит и царапает мне спину. Удовольствие и боль заставляет меня балансировать на грани здравомыслия.

Я вырываюсь и снова врезаюсь в нее.

— Скажи, если это слишком.

— Еще… — Ее пятка впивается мне в спину, подталкивая меня вперед в безмолвной мольбе.

Вдавливаю ее в неумолимый деревянный пол. Моя голова кружится от эйфории, когда я высвобождаю самую жесткую сторону себя. Проклятия слетают с моих губ, и я становлюсь еще более возбужденным, когда мой грязный рот заводит ее. Она не только принимает меня, но и наслаждается моей самой уродливой стороной.

Ее внутренние мышцы сжимаются, а затем трепещут. Джордан прикусывает губу. Я готовлюсь к ощущению, которое, знаю, приближается, готовлюсь к тому, что оно отправит меня через край. Она кончает. Я зажмуриваюсь и замедляю темп. Изящная хватка ее тела заставляет мое сердце биться так быстро, что, боюсь, оно просто остановится.

Со вздохом ее ноги безвольно опускаются по бокам от меня. Ее ногти отпускают мою спину и бегут длинными, успокаивающими ласками вверх по позвоночнику.

— Ты в порядке? — удается мне выдохнуть.

Ее кривая улыбка и тихое гудение говорят мне все, что мне нужно знать.

Я зарываюсь лицом в ее горло и сосу, и медленно снова начинаю двигаться между ее бедер. Она такая мокрая и скользкая. Двигаюсь с длинными, протяжными толчками, и женщина снова задыхается подо мной и двигается вместе со мной, встречая каждый толчок движением бедер. Доставляя удовольствие, преследуя свое собственное, мы раскачиваемся в унисон, как волны, приливы и отливы, пока мое освобождение не закручивается у основания моего позвоночника.

В голове у меня становится светло, мышцы дрожат. Покалывание между ног усиливается. Я закрываю глаза, еще раз сильно толкаюсь, затем вырываюсь. Сжимаю в кулак свой стояк, когда мой оргазм пронзает меня насквозь. Звезды перед глазами, комната наклоняется, и я забываю дышать, когда удовольствие разрывает меня на части.

Я падаю рядом с ней, пытаясь отдышаться, и когда открываю глаза, вижу, что Джордан смотрит на меня с жаром, которого я никогда раньше не видел ни у одной женщины. С голодом, который говорит, что я показал ей то, что она хочет, а затем оставил ее ни с чем.

— Я еще не закончил с тобой, — говорю я и приподнимаюсь на локте.

Ее голый живот скользкий от моего освобождения. Я погружаю в него пальцы, вожу по ее коже, получая болезненное удовлетворение от этого зрелища.

— Я вся горю, — говорит она дрожащим шепотом.

Провожу влажными пальцами между ее ног, и мы оба стонем от соприкосновения моей влаги с ее.

Ее колени раскрываются, и я не торопясь дразню и потакаю ей, пока она мне позволяет. Снова и снова смачиваю пальцы, используя свое удовольствие, чтобы усилить ее.

Джордан извивается под моей рукой.

— Поцелуй меня, — выдыхает она.

— Нет. Я хочу посмотреть.

Ее руки сжаты в кулаки по бокам. Мышцы напряглись. Внутренние мышцы начинают пульсировать, и она закрывает глаза.

— Посмотри на меня.

Я удерживаю ее взгляд и ласкаю жестче. Ее глаза вспыхивают. Спина выгибается над полом, и Джордан шипит то ли от боли, то ли от удовольствия — не могу точно сказать. Женщина хватается за грудную клетку, и я прикусываю язык, чтобы не рявкнуть на нее, чтобы она не двигалась. Ее оргазм, кажется, длится несколько минут. Затем ее тело обмякает, ноги смыкаются, и Джордан прижимается ко мне.

Я лежу рядом с ней, мои веки тяжелеют и стараюсь не думать о том, что, черт возьми, только что произошло.

Липкость на моих пальцах напоминает мне, что нужно привести ее в порядок. Поднимаюсь, натягиваю джинсы, хватаю кусок ткани и смачиваю, затем поворачиваюсь и поражаюсь обнаженной женщине, лежащей на полу моей хижины.

Я ухмыляюсь, думая о том, что сказал бы мой дедушка, если бы узнал, что мы только что сделали в его любимой охотничьей хижине.

— Позволь мне, — говорю я и сажусь на корточки рядом с ней, перекатывая ее на спину, чтобы я мог очистить ее живот.

— Можно мне остаться с тобой на ночь? — Ее голос такой робкий, такой непохожий на нее, что я задаюсь вопросом, не сожалеет ли она о том, что мы сделали. Я чувствую, что она готовится к моему отказу.

Полагаю, одна ночь в объятиях друг друга не слишком опасна.

Я киваю.

— Только оденься. — Тем самым устраняя как можно больше искушений.

Поворачиваюсь к ней спиной, чтобы набить дровами печь, пока Джордан одевается. Когда понимаю, что она закончила, поворачиваюсь и ложусь рядом с ней на кровать из шкур. Женщина двигается ко мне, прижимаясь щекой к моей груди.

— Гризли?

— Хм.

— Спасибо, — говорит она, зевая. — Ну, знаешь, за все.

— А теперь спи.

Потому что, если она не перестанет быть милой, я могу снова трахнуть ее до восхода солнца.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ДЖОРДАН

Я просыпаюсь в тусклом свете хижины, прижавшись щекой к широкой, твердой, теплой груди, и впервые за долгое время чувствую себя довольной. Если подумать, не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя так хорошо. Расслабленной, отдохнувшей и болью во всех нужных местах.

Гризли, как оказалось, хорошо разбирается в женщинах. Одного его прикосновения было бы достаточно, чтобы зажечь меня, но в сочетании с его шепотом и тем, как мужчина оберегал мою голову от твердого пола и избегал моих ноющих ребер, это был афродизиак, которого я никогда не ожидала.

Испытывая жажду и потребность мочевого пузыря в уборной, я осторожно сажусь.

Его веки распахиваются, как будто он не спал все это время и только притворялся спящим.

— Ты в порядке?

У меня внутри все теплеет от его заботы. Пока мы с Линкольном были вместе, у меня никогда не возникало ощущения, что он заботится о моем благополучии. Если я болела, он спал на диване. Когда серьезно болела, он спал в доме друга, чтобы не заразиться. У меня такое чувство, что Гризли рискнет самым худшим из вирусов, прежде чем он оставит меня, пока я недееспособна. Он хотел бы, чтобы я поверила, что ему на меня наплевать. После вчерашней ночи я задаюсь вопросом, был ли он сам единственным человеком, которому он когда-либо лгал.

Я кладу руку ему на грудь, и его мышцы напрягаются от моего прикосновения.

— Я прекрасно себя чувствую. Мне просто нужно пописать.

Гризли хмурится, как будто неодобрительно относится к такой личной информации, но кивает в невербальном освобождении меня от его присутствия.

Наклоняюсь и касаюсь его распухшими, воспаленными губами. Грубость его волос на нежной коже моего лица заставляет меня застонать. Он судорожно втягивает воздух при соприкосновении. Осознание того, что я, таким образом, влияю на человека, обладающего властью и стоицизмом, заставляет меня почувствовать себя могущественной.

— Я сейчас вернусь.

Он слегка ворчит, когда я отталкиваю его, чтобы встать. Натягиваю сапоги и хватаю куртку, и к тому времени, когда выхожу на улицу, он уже встал и добавил дров печь. На улице светит солнце, и облака — тонкие белые полоски на голубом небе.

Уборная, как морозильная камера. Я больше не ищу пауков или злых демонов, ползущих снизу, но вместо этого дрожу от холода, пока нахожусь внутри. Улыбаясь тому, как далеко продвинулась с моей первой ночи, я также чувствую беспокойство. Что будет после того, как я вернусь в город? Я не могу дать Гризли свой номер телефона и ждать, пока он позвонит. У него даже нет телефона. Я даже не уверена что чувствую, когда нахожусь рядом с ним. Может, мои чувства так сильны из-за того, что мы одни в глуши? Потому что он спас меня?

Именно в этих мыслях я слышу низкий и повторяющийся звук «чух-чух» вдалеке. Кажется, это… Я снова прислушиваюсь.

— Вертолет. — Я вскакиваю с сиденья, натягиваю штаны и выскакиваю наружу как раз вовремя, чтобы увидеть большой черный вертолет, парящий неподалеку.

— Александр! — Я мчусь по тому, что осталось от снега и грязи, крепко держась за ребра. — Там вертолет! — Влетаю в дверь хижины и вижу, что мужчина хмуро смотрит в окно. — Видишь? Должно быть, они увидели хижину. Они приземляются.

Мужчина влезает в ботинки и плюхается на стул, чтобы зашнуровать их. Я следую за ним через дверь и через деревья туда, где я видела зависший вертолет. Мой желудок переворачивается и шевелится от возбуждения. К закату я могу оказаться дома в настоящей постели! От этой мысли у меня горят глаза.

Мы выходим через густую рощу деревьев на поляну. Из-за отсутствия тенистых деревьев на земле почти нет снега, и посреди огромного пространства, как гигантский ангел-спасатель, припаркован изящный вертолет с золотой надписью «Норт Индастриз» на боку.

Задняя дверь открывается, и из нее выходит мужчина в деловом костюме, выглядящий так, словно он находится на Уолл-стрит, а не в какой-то глуши в Адирондаке.

Мое подсознание кричит, что что-то не так. Это не спасательный вертолет, и мужчина не одет в спасательное снаряжение.

Незнакомец улыбается Гризли, но эта улыбка мгновенно исчезает, когда его взгляд останавливается на мне. Челюсть Александра напряжена, и он не сводит глаз с новоприбывшего, когда тот неловко идет в своих мокасинах по грязной земле.

— Ты рано, — рычит Александр, как только мужчина оказывается в пределах слышимости.

Какого хрена?

— Прости, брат. — Он изучает меня прищуренными глазами, в которых кипит неверие.

Брат? Не просто дружеское выражение нежности. Хотя у этого человека более светлые волосы и чисто выбритое лицо, я вижу их семейное сходство.

— Ну… — Он осматривает меня с ног до головы, с выражением отвращения на лице. — Сюрприз?

Я придвигаюсь ближе к Гризли.

— Почему ты здесь? — спрашивает Александр тоном, требующим ответа.

— Я за тобой. — Незнакомец переводит взгляд на меня. — Кто ты, черт возьми?

Мое сердце колотится под ребрами.

— Ты понимаешь по-английски? — спрашивает мужчина со снисходительностью в голосе. — Как ты нашла Алекса?

— Я нашел ее. Три недели назад. — Александр наклоняет голову и смотрит на мужчину так, что большинство мужчин съежились бы, но этот парень встречает его взгляд.

— Я потерялась и была ранена. Твой... брат... спас меня.

Парень изучает меня, его карие глаза — такие же, как у Александра — скользят по моей руке, которую я крепко прижимаю к ребрам, а затем останавливаются на моем лице. Или, точнее, моей разбитой и распухшей губе.

— Это правда?

— Хейс.

Мужчина смотрит на Александра и ухмыляется.

— Ладно. Что ж, нам нужно ехать. Полагаю, твою гостью нужно будет подвезти?

— Мы все едем в одно и то же место. — Гризли хватает меня за локоть и разворачивает, чтобы я направилась обратно в хижину. — Десять минут.

Он тащит меня по лесу, как непослушного ребенка.

— Что, черт возьми, происходит? У твоего брата есть вертолет? Мы едем в одно и то же место? Что это значит? Город? Ты живешь в Нью-Йорке? — С кем, черт возьми, я занималась сексом прошлой ночью? От этого вопроса меня тошнит. Я пытаюсь вырвать руку из его хватки, но безуспешно. — Отпусти меня!

Гризли игнорирует меня.

Я останавливаюсь, и инерция его следующего шага сбивает меня с ног. Он поворачивается как раз вовремя, чтобы поймать мое падение, и я утыкаюсь лицом в твердую стену его груди.

— Почему ты все так усложняешь? — Он хватает меня за бицепсы и поднимает в полный рост на расстоянии вытянутой руки.

— Я все усложняю? — Я изучаю его с ног до головы, его бородатое лицо, пронзительные глаза и напряженные мышцы. — Кто ты такой?

Мужчина поворачивается и направляется обратно в хижину, не отвечая мне.

— Мистер Норт, сэр. — Мужчина, одетый в белую рубашку с вышитой спереди надписью «Норт Индастриз», приветствует нас у открытой двери вертолета. — Рад снова видеть вас.

— Мерфи. — Гризли садится в вертолет передо мной.

— Мэм. — Мерфи кивает мне. Его густые, русые волосы, причесанные до совершенства, и отсутствие значительных морщин заставляют меня думать, что он ненамного старше меня. — Добро пожаловать на борт.

— Спасибо. — Я вхожу в салон, и меня поражает запах кожи и дорогого одеколона. Два ковшеобразных сиденья первого класса обращены к многоместному сиденью. Братья уже заняли свои места, так что я сажусь на сиденье одна.

Александр настороженно наблюдает за мной, в то время как его брат занят тем, что тычет пальцами в свой мобильный телефон. Когда двое мужчин смотрят на меня, я наклоняюсь к окну и прижимаюсь лбом к стеклу, надеясь слиться с интерьером.

Мерфи закрывает наружную дверь, погружая нас троих в тишину.

Между братьями происходит какое-то шарканье, и я краем глаза замечаю, что перед Гризли ставят ноутбук. Затем ему вручают мобильный телефон.

Что происходит? Я прожила с этим мужчиной три недели, занималась с ним сексом и, по-видимому, абсолютно ничего о нем не знаю.

Двигатель оживает, винты вращаются, и хотя я знаю, что снаружи громко, внутри удручающе тихо, усиливая неловкость. Разве внутри вертолетов не должно быть шумно? Что это за причудливая машина?

Динамик надо мной щелкает.

— До города погода ясная. Полет займет ровно один час сорок пять минут. — Динамик выключается, и мой желудок сжимается, когда мы взлетаем.

Я смотрю, как лес, когда-то такой большой и пугающий, становится все меньше и меньше подо мной. Крыша хижины едва видна сквозь деревья, и я чувствую укол грусти при прощании.

— Полагаю, знакомство не помешает. — Мистеру Костюму удается без энтузиазма улыбнуться. — Меня зовут Хейс Норт. Я брат Алекса. А ты кто?

Я прочищаю горло.

— Джордан Уайлдер.

Еще одна вымученная улыбка.

— Похоже, вам двоим есть что рассказать. — Он склоняет голову к Александру, который щелкает по ноутбуку, его глаза отслеживают изображения или информацию на экране.

— Да. — Я снова поворачиваюсь к окну, потому что он может услышать эту историю от своего гребаного брата.

Не могу поверить, что почти месяц провела в хижине наедине с этим человеком и не знала, что он живет в городе, или, что у него есть брат-миллиардер или чертова вертолетная площадка на заднем дворе.

— Ты похудел, — слышу я, как Хейс говорит Александру. — Я должен был забрать тебя до того, как разразилась буря.

— Мне нужно было больше времени, — тихо говорит Александр.

— Выглядишь отдохнувшим.

— Так и есть.

Хейс усмехается, глядя на меня, вероятно, не подозревая, что я вижу его краем глаза. Мои щеки вспыхивают, когда я задаюсь вопросом, имеет ли его отдохнувший вид какое-либо отношение к прошлой ночи, и может ли его брат это почувствовать.

— Макмиллиан и Кастильо висели у меня на заднице с тех пор, как ты уехал, и контракты на проект Уэстбрука подписаны и готовы для тебя.

Гризли ворчит, его пальцы быстро двигаются по клавиатуре.

Он выставил меня дурой. Все это время я думала, что он какой-то нецивилизованный горный человек, хотя на самом деле он какой-то влиятельный бизнесмен с Мэдисон-авеню.

— Чем вы, ребята, занимаетесь? — выпаливаю я, чувствуя, как во мне поднимается боль.

Хейс смотрит на меня, задрав нос, а Александр поверх экрана ноутбука.

Я скрещиваю руки и ноги.

— Что-то незаконное?

— Конечно, нет, — рычит Хейс.

Я пожимаю плечами.

— Тогда чем?

— Ты не знаешь? — Он переводит взгляд с брата на меня, и медленная ухмылка растягивает его губы. — О, это забавно.

От смущения невозможно удержать его взгляд. От ощущения, что это какая-то большая шутка, и я в ее центре, все скисает у меня внутри.

— Проектированием. — Александр не сводит с меня глаз.

Хейс хихикает.

— Проектированием. Вы инженеры?

— Я юрист, — говорит Хейс.

— Это многое объясняет.

Губы Александра дергаются.

Хейс хмурится и делает жест в сторону брата.

— Алекс — инженер-архитектор. А еще он чертов гений.

— Хейс, — рявкает Александр низким голосом, от которого вибрирует воздух.

Его брат облизывает губы.

— В любом случае, у нас полно работы. Еда и напитки там, в холодильнике.

Я бы с удовольствием выпила содовой — или, еще лучше, виски, — чтобы унять эту боль в груди, но идея прикоснуться к чему-либо кажется неправильной. Как прикоснуться к кристаллу Сваровски грязными руками.

Боже мой, неужели это происходит на самом деле?

Ну, тогда это объясняет рубашку от «Берберри».

К сожалению, это больше ничего не объясняет.

АЛЕКСАНДР

Прошло больше часа с момента нашего взлета, и я работаю над спецификациями для проекта Уэстбрука. Я всегда был нездорово одержим своей работой. Когда я глубоко погружен в проект, то не сплю и не ем. Это одна из причин, по которой мои братья настаивают, чтобы я каждый год приезжал в хижину. Одна из менее опасных причин.

Сообщение от Хейса появляется в верхней правой части экрана моего компьютера.

«Не мог бы ты объяснить мне, как умудрился наткнуться на женщину, находясь в творческом отпуске?»

Смотрю налево и вижу, что брат смотрит на меня, приподняв бровь.

«Я охотился. Нашли ее раненой и почти мертвой у подножия скалы. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Оставил ее там?»

Его пальцы яростно стучат по клавишам. Могу только представить, что будет дальше. Хейс взял на себя роль моего защитника, хотя на пять лет меня моложе. А поскольку он возглавляет юридический отдел «Норт Индастриз», его задача — уберечь мое имя от скандала и не допустить появления в газетах. Нелегкая работа, учитывая все обстоятельства.

«Не хочу показаться придурком, но да. Меня тошнит при мысли о том, что твой героизм мог выйти боком. Ты сам знаешь, что не можешь находиться наедине с женщинами».

Я готовлюсь ответить, когда приходит еще одно сообщение.

«Особенно такой, как она».

Мои пальцы застывают на клавишах, и дрожь пробегает по коже. Я выдыхаю успокаивающий вздох и стараюсь не позволять своему разуму вызывать образы, которые он требует.

Начинаю писать: «Я не мог оставить ее умирать…»

Но от него приходит еще одно сообщение.

«Ты должен рассказать мне каждую деталь времени, проведенного с мисс Джордан Уайлдер. Каждую. Деталь. Пожалуйста, скажи мне, что ты не причинил ей вреда».

Я удаляю свой предыдущий ответ и набираю новый.

«Не причинил».

Нажимаю «Отправить» и надеюсь, что моего ответа будет достаточно, чтобы закрыть эту тему.

«Ты же не думаешь, что я настолько глуп, чтобы поверить, что свежий порез на ее губе — результат падения три гребаные недели назад, Алекс».

Дерьмо.

Я избавлен от необходимости печатать ответ, когда в динамике раздается голос Мерфи.

— Мы в десяти минутах от пентхауса. Приготовьтесь к посадке.

Я поднимаю взгляд на Джордан, когда она выпрямляется в кресле и трет опухшие ото сна глаза. Как бы она ни старалась не заснуть, я видел, как она дремала дюжину раз, прежде чем, наконец, позволила сну овладеть ею. Тот факт, что женщина чувствовала себя достаточно безопасно, чтобы спать, немного успокоил волнение в моей груди с тех пор, как мой брат появился в хижине.

Она смотрит в окно, пока Мерфи везет нас через реку Гудзон к Центральному парку.

Полет проходит гладко, и все же, по мере приближения к дому, турбулентность шевелится в моей груди. Иррационально я чувствую, что у меня отняли те несколько дней, которые у меня оставались с Джордан.

Хотя брат прав. Мне повезло, что между нами не произошло ничего плохого. Может быть, это хорошо, что наше время сократилось до того, как я сделал что-то, о чем мог бы пожалеть.

ПЯТНАДЦАТЬ

ДЖОРДАН

— Святое дерьмо. — На самом деле я не хотела произносить эти слова вслух, но когда Мерфи опускает вертолет на плоскую крышу современной высотки, слова просто вырываются сами собой.

Это не просто какой-то причудливый нью-йоркский небоскреб. Я видела это здание во время посещения парка. Весь белый и стеклянный, он выделяется, как хрустальный собор на западе Центрального парка. Каждый его этаж размером, по крайней мере, с два типичных этажа, с балконами, увитыми зелеными виноградными лозами и листвой.

Как только двигатель выключается, и роторы останавливаются, Мерфи открывает дверь.

— Добро пожаловать домой, сэр.

Александр хмыкает и встает со своего места.

Хейс протягивает руку к открытой двери.

— Сначала дамы, — говорит он без улыбки.

Я выхожу из салона и вижу, что Александр ждет меня. Он наклоняется, как будто собирается что-то сказать, но останавливается и хмуро смотрит на что-то прямо через мое плечо.

— Эй, Зандер!

Александр ворчит, мускул на челюсти дергается.

— Алекс. Зандер. — Еще один удар по тому, что, как мне казалось, я знала об этом человеке. — Ты же говорил, что никто тебя так не называет? — А еще он сказал, что никогда не лжет, и я ему поверила. Но после того, как на его пороге появился вертолет, я все ставлю под сомнение.

Его ореховый взгляд согревает меня.

— Ты спросила, можно ли меня так называть.

Ох. Верно. Полагаю, что уменьшительные имена зарезервированы для близких людей, и хотя мы разделили наши тела прошлой ночью, все же я не в счет. Прикусываю губу и морщусь от острой боли и медного привкуса крови, напоминая о его метке на мне.

Его лицо мрачнеет.

Чья-то рука тяжело опускается ему на плечо, и мужчина, похожий на Хейса настолько, что мне приходится оглянуться, чтобы убедиться, что это не он, приветствует меня улыбкой.

— Ты, должно быть, Джордан. — Он протягивает руку. — Нет, у тебя не двоится в глазах. Я Хадсон, брат-близнец того засранца и младший брат этого сварливого придурка.

Александра, похоже, совсем не позабавило представление Хадсона.

Совершенно белая улыбка и добрые глаза Хадсона ни разу не дрогнули, когда он пожал мне руку.

— У Зандера куча дерьмовой работы, так что я имею честь доставить тебя домой.

Домой. Верно.

— Хорошо, спасибо. — Я поворачиваюсь к Александру, моему Гризли, и ищу в его глазах какое-то подобие нерешительности. Знак того, что он не готов попрощаться со мной навсегда.

Но он лишь смотрит на меня с холодным безразличием.

— Алекс, у тебя через тридцать минут конференц-связь, — кричит Хейс, прижимая телефон к уху.

— Какого черта мы здесь стоим, — говорит Хадсон и ведет нас обоих к большим стеклянным двойным дверям. — Уверен, что ты голодна и измучена, и хочешь оставить все это позади.

Он открывает двери, и Александр входит первым, а Хейс следует за ним по пятам. Хадсон остается рядом со мной, когда мы входим в красивый вестибюль, заполненный белыми мягкими диванами, столами из натурального дерева и полностью укомплектованным баром с барменом в галстуке-бабочке.

Лестница ведет вниз в другой вестибюль, похожий на тот, что выше, но бар заменен рядом стеклянных лифтов.

Хадсон ведет меня мимо лифтов и за угол к другим стеклянным дверям, покрытым матовым покрытием для уединения. На стене висит клавиатура с подсветкой, которая, как я полагаю, должна быть средством отпирания двери, но поскольку она уже открыта, я не вижу, чтобы кто-нибудь использовал ее, чтобы знать наверняка.

Пентхаус за дверью не похож ни на что, что я когда-либо видела лично. Я вхожу в гигантское открытое жилое пространство с современным черным секционным диваном, который больше, чем вся моя квартира. Кухня огромная и может похвастаться профессиональной техникой из нержавеющей стали и обеденным столом, который вмещает не менее двадцати человек. Я не могу себе представить, чтобы Гризли мог терпеть так много людей в своем пространстве.

Окна от пола до потолка выходят на просторы Центрального парка, а акценты из натурального дерева и комнатных растений придают тому, что обычно является стерильным пространством, тепло и уют.

— Сюда, — говорит Хадсон, указывая на винтовую лестницу, которая, кажется, практически парит на краю комнаты.

Я ищу Гризли, но он, должно быть, ускользнул, пока я любовалась его домом.

— Давай, иди сюда. — Хадсон машет мне рукой.

Я следую за ним в другую гостиную с более удобным диваном и огромным телевизором. Он ведет меня через еще одну двойную дверь в спальню огромных размеров. Кровать застелена стеганым одеялом и завалена белыми пушистыми подушками. Окно здесь такое же, с панорамным видом на парк. Я никогда раньше не видела парк с такой высоты.

— Там на столе еда. Ванная здесь, — говорит Хадсон, отрывая мой взгляд от вида. — Я взял на себя смелость принести кое-какую одежду, а также туалетные принадлежности, которые тебе могут понадобиться.

— Одежду? Откуда ты узнал мой размер?

— Хейс сделал предположение в вашем полете. На самом деле он действительно хорош в этом.

Это меня не удивляет. У близнецов такое лицо, которое привлекло бы внимание женщины с другого конца комнаты. А их высокий рост, худощавое, мускулистое телосложение и строгая одежда заставили бы даже самую скептически настроенную женщину поверить, что она нашла того, кого искала. Уверена, что у них была изрядная доля женщин. Я заметила, что ни один из них не носит обручального кольца.

— Не торопись. Когда будешь готова, спускайся вниз. Нас ждет машина, чтобы отвезти тебя домой. — Он запинается. — И еще кое-что, чуть не забыл. К нам едет врач, чтобы проверить, нет ли у тебя травм.

Я потираю больные ребра и заживающую рану.

— Я в порядке.

— Я в этом не сомневаюсь. Это просто мера предосторожности.

— Это Гри… — Я прочищаю горло. — Александр просил тебя сделать все это?

Его брови сошлись на переносице.

— Я имею в виду, почему бы просто не отвезти меня домой прямо сейчас? Почему такой первоклассный сервис?

Его улыбка исчезает, и на лице появляется оттенок жалости.

— Послушай, мисс Уайлдер…

— Джордан.

— Джордан. — Он наклоняет голову и засовывает руки в карманы брюк, что делает его похожим на модель дорого одеколона. — Могу я быть честным?

— Да, конечно.

— Я даже представить себе не могу, каково тебе было последние несколько недель. Хотел бы я сказать, что первоклассное обслуживание обусловлено только тем, что мы сочувствуем тому, что ты испытала, когда потерялась в лесу, сломала ребра и этот шторм…

— Я не знала, что кто-то знает об этом

Он наклоняется вперед.

— Слухи распространяются быстро. — Парень откидывается назад. — Что подводит меня к сути дела. Мы не можем допустить, чтобы ты покинула здание… — Мужчина окидывает взглядом мою грязную куртку, испачканные брюки и грязные ботинки. — В таком виде.

Чувствую, как горит мое лицо.

— Как бы нам ни хотелось сказать, что мы полностью доверяем каждому сотруднику «Скайлайн», мой брат не может рисковать тем, что его имя или его здание будут связаны с каким-либо негативом в прессе.

— Его здание?

Он кивает.

— Да. — Растерянность окрашивает его лицо. — Ты ведь знаешь, кто мой брат, не так ли?

— Нет, на самом деле нет. — И мысль о том, что я спала с мужчиной, который держал почти все о себе в секрете, вызывает у меня тошноту. — Еще несколько часов назад я предполагала, что он родился в дикой природе и вырос среди волков.

Хадсон поджимает губы и кивает, борясь с улыбкой.

— Понимаю.

— Я знаю, что его зовут Александр, и, судя по названию на борту вертолета, который доставил нас сюда, его фамилия Норт.

Мужчина поднимает брови, ожидая, что я сложу два и два.

— Александр Норт. Инженер-архитектор. — Я пожимаю плечами. — Что я упускаю?

Он отшатывается, ухмыляется, качает головой и смеется.

— О, это забавно. Ты действительно не знаешь.

— Не знаю чего?

Хадсон вздыхает, отступает и ведет меня в ванную.

— Теперь все имеет смысл.

— Рада, что хоть для кого-то это имеет смысл, — говорю я с раздражением.

— Не торопись, — говорит он. — Доктор будет ждать здесь, в спальне, а я буду внизу, когда ты будешь готова.

Я не торопясь сделала именно то, что предложил Хадсон. Я проглотила теплый сэндвич с бифштексом и жареным картофелем, выпила стакан воды со льдом и чай со льдом и с полным желудком направилась в душ. Многочисленные насадки для душа — полностью стоящие тех десяти минут, которые потребовались мне, чтобы понять, как они все работают — были именно тем, в чем нуждалось мое измученное тело. Я наполнила ванну такой горячей водой, что у меня закружилась голова. Затем вернулась в душ и стерла две одноразовые бритвы, чтобы убрать все волосы с моего тела. Я закуталась в теплый халат и с ног до головы намазалась разнообразными дорогими продуктами.

Я высушила волосы, и теперь смотрю на одежду, оставшуюся висеть в совершенно пустом встроенном шкафу. Выцветшие синие джинсы, очень мягкие и идеально растянутые, белая рубашка с воротником на пуговицах, подчеркивающая женскую талию, серый кашемировый свитер с глубоким V-образным вырезом и коричневое сшитое на заказ пальто. Я проверяю этикетки — «Том Браун», «Лулу студио» — я никогда раньше не слышала об этих брендах. Я беру коричневые замшевые батальоны и смотрю на этикетку. «Тори Берч». Этот бренд я узнаю. Еще есть лавандовые трусики из дорогого на ощупь хлопка и соответствующий бюстгальтер. Я проверяю размеры.

— Ха… да, он хорош.

Одеваюсь и смотрю на себя в зеркало. Мои волнистые волосы ниспадают на плечи, делая меня похожей на влиятельного блогера моды Instagram. Мое лицо, однако, выглядит скучным по сравнению с моей роскошной одеждой.

Я перебираю образцы косметики и выбираю тонированный увлажняющий крем, немного бронзатора, тушь для ресниц и блеск для губ. Не помню ни одного случая в своей жизни, когда я прилагала столько усилий, чтобы просто покинуть здание. Это будет самая гламурная прогулка позора, которую я когда-либо совершала.

Вся прошлая ночь была лишь удобным сексом между двумя одинокими людьми, которые ничего не знают друг о друге. Какие бы чувства, как мне казалось, ни возникали между нами, они явно были односторонними.

Сворачиваю свою грязную одежду и выбрасываю ее в мусор, радуясь, что больше никогда ее не увижу.

Когда выхожу из ванной, меня ждет женщина. Она отрывает взгляд от телефона и вежливо улыбается.

— Мисс Уайлдер, я доктор Дженис Оберман. — Она протягивает мне руку, и я пожимаю ее. — Мне сказали, что у вас есть старые травмы, которые, возможно, требуют внимания.

— Думаю, со мной все в порядке. Они заживают.

Ее голубые глаза сверкают на свету, а кожа буквально светится здоровьем и молодостью. Серьезно, как давно она работает врачом? Потому что она выглядит моложе меня.

— Если вы не возражаете, я бы хотела оценить их лично. — Она жестом предлагает мне сесть на мягкую скамью в изножье кровати.

Моя медицинская страховка по работе — дерьмо. И я даже не знаю, есть ли у меня еще работа. Было бы глупо отказываться от бесплатной медицинской помощи. Поэтому я послушно сажусь.

Я показываю ей все свои раны, от пореза на лбу, который теперь превратился в маленький красный шрам, до сломанных ребер и, наконец, заживающей раны под рукой.

— Должно быть много людей, которые будут рады видеть вас дома, — говорит она и слегка нажимает на чувствительные места.

Уверена, что Линкольн, Кортни и Дарин будут шокированы.

Она прижимает стетоскоп к моей груди.

— Ваши родители, должно быть, ужасно волнуются.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю.

— Я не близка со своими родителями, так что, вероятно, нет.

— Мне очень жаль, — говорит женщина с грустной улыбкой, затем отстраняется и кладет свой стетоскоп. — Норт отлично справился с заботой о вас. Антибиотики, вероятно, спасли вам жизнь. — Она кивает на мою губу. — А когда произошел ушиб губы?

Я приоткрываю губы, пока она изучает укус.

— Я, э-э... должно быть, укусила её во сне.

Женщина отстраняется, ее небрежная улыбка исчезает.

— Уверены, что все было именно так? Вы больше ничего не хотите мне сказать?

Ты имеешь в виду, как богатый парень, с которым я занималась сексом прошлой ночью, укусил меня в момент страсти? Нет, спасибо.

— Нет.

Она грустно улыбается и отступает.

— Я собираюсь попросить вас сделать рентген, чтобы убедиться, что ваши ребра заживают должным образом. И дам вам рецепт на более мощный антибиотик, просто чтобы убедиться, что мы уничтожили всю инфекцию в этой ране. У вас будет несколько значительных шрамов на животе, где вы поцарапались, и рана также оставит след. Я пропишу какой-нибудь лосьон, который может помочь с этим. — Она набирает в свой телефон всевозможные вещи, пока говорит.

Я застегиваю рубашку и поправляю свитер.

— Я не знаю, покроет ли моя страховка…

— Об этом не стоит беспокоиться. Мистер Норт настоял, чтобы он покрыл все расходы. Вы знаете «Центр диагностики Картрайт»? Заходите в любое время на рентген. Я позабочусь, чтобы они знали, что вы придете. — Она кладет телефон в карман пальто. — Водитель заедет за вашими лекарствами по дороге, когда повезет вас домой.

— Вау. Спасибо.

— Не благодарите меня. — Она хватает свою сумочку. — Спасибо…

Александру.

— …Хейсу.

Я смотрю на свои ботинки.

— Хейс. Конечно.

— Желаю вам удачи, мисс Уайлдер. И добро пожаловать домой. — Она выходит из спальни, а я остаюсь на месте и смотрю в окно.

— Пора домой. — И все же дом больше не чувствуется прежним. Когда эта пыльная деревенская хижина стала больше походить на дом, чем что-либо еще?

Я медленно выхожу из спальни, стараясь рассмотреть каждую деталь пентхауса, зная, что никогда больше не окажусь в таком прекрасном месте. Я нахожусь наверху винтовой лестницы, когда слышу приглушенные голоса, доносящиеся снизу. Наклоняюсь и сосредотачиваюсь, пытаясь уловить голос Александра.

—...на этот раз удалось увернуться от пули. — Это, похоже, Хадсон или, может быть, Хейс.

— Надо признать, ей повезло, — говорит другой мужской голос, на этот раз более ровный, громкий и немного ленивый. — Не могу дождаться встречи с ней. Она горячая штучка?

— Тише, — говорит другой голос. Несколько секунд тишины, а затем: — Тебе нужно подстричься.

— Ой, не порть совершенство.

— Ты просто не можешь удержаться, чтобы не нажать на кнопки старика, не так ли? — Это определенно Хадсон. Я слышу улыбку в его голосе.

— Он слишком занят поклонением вам троим, ему плевать на меня.

— Выплачь мне речку из своего годового жалованья в двести тысяч штук.

Очевидно, Александра там нет, иначе я бы услышала, как он огрызнулся на кого-то или, по крайней мере, фыркнул. Я спускаюсь вниз, делаю последний поворот и почти спотыкаюсь на последних двух ступеньках, когда замечаю мужчину, стоящего рядом с Хадсоном. Он высокий, как и все остальные, но полная противоположность Александру. Там, где Гризли громоздкий, грубый и с жестоким лицом, этот парень худой, одетый так, как будто сошел с подиума в Милане, и смотрит на меня, как будто я десерт.

— Так, так, так… — Он неторопливо идет вперед, как будто плывет. Единственным доказательством того, что его ноги действительно касаются земли, является звук его начищенных шнурованных ботинок. — Женщина часа. — Его взгляд пожирает меня от лица вниз, и, вернувшись к глазам, он одаривает меня похотливой улыбкой, которая обещает все виды грязи. — Ты великолепна. — Он дотрагивается до лацкана моего пиджака, разглаживает его на ключице и отрывает кусочек невидимой ворсинки. Золотое кольцо на его среднем пальце светится, и я читаю инициалы КН. — Должен отдать должное самому себе. Я бог моды. — Он протягивает мне руку, а когда я протягиваю ему свою, подносит костяшки моих пальцев к губам. — М-м-м, ты пахнешь божественно. — Он одет в вельветовые брюки цвета клюквы и застегнутую на все пуговицы рубашку черного цвета с принтом ярких роз. — Ты носишь эту одежду, как вторую кожу.

— Я должна благодарить тебя за то, что ты выбрал их?

— Да. — Мужчина берет меня за руку и велит покрутиться. — Но видеть тебя в них — уже достаточная благодарность.

Вырываю свою руку из его и пытаюсь улыбнуться, как будто его внимание не доставляет мне особого неудобства.

— Ты всегда такой прямолинейный?

Он убирает прядь волнистых волос со лба, приглаживая ее на макушке вместе с остальными.

— Ага.

Хадсон хватает мужчину за плечи и оттягивает его от меня.

— Джордан, это наш младший брат Кингстон.

Мы обмениваемся улыбками, и должна сказать, что мне больше всего нравятся эти два брата.

— Ладно, я должен отвезти тебя домой. — Хадсон предлагает мне локоть и любезно улыбается. — Мадам?

Я беру его под руку, и он ведет меня к двери. Отклоняюсь, чтобы заглянуть в длинный коридор.

— Александр здесь? Я хотела бы попрощаться. — И спросить его, что, черт возьми, происходит и как случилось, что я проснулась в его объятиях сегодня утром только для того, чтобы быть отброшенной в сторону.

— Боюсь, он уже уехал в офис. — Хадсон открывает передо мной двойные стеклянные двери. — Представь себе, сколько работы накопилось за последние пять недель.

— Пять недель?

Мы останавливаемся у лифта, и он нажимает кнопку.

— Он вернулся на неделю раньше. Обычно он предпочитает получать шесть.

Дверь лифта открывается, и мужчина жестом приглашает меня войти первой. Вместо того чтобы прислониться спиной к стене, я поворачиваюсь и задыхаюсь от вида за стеклянным окном.

— Довольно удивительно, правда? — Хадсон стоит рядом со мной, наслаждаясь видом, пока мы спускаемся.

— Невероятно. — Я качаю головой, пораженная тем, что сейчас это моя жизнь.

— Теперь ты видишь, из-за чего весь этот шум. — Когда я смотрю на него, он заполняет пробел. — Александр. Он чертов гений, — хадсон вздыхает, как будто он часто хвастает своим братом и устал от этого. Лифт останавливается внизу — и в центре бассейна с кристально чистой водой, наполненной золотыми рыбками. — Сюда.

Мужчина дружески кладет ладонь на мою спину и ведет по мосту через безупречный вестибюль. Все здесь белое, включая униформу швейцара и персонала.

— Мистер Норт, — говорит швейцар с легким поклоном. — Ваша машина ждет.

— Спасибо, Томас.

Гладкий черный «Линкольн» стоит на холостом ходу, и мужчина, одетый так же, как Мерфи, открывает заднюю дверцу.

— Мисс Уайлдер, добро пожаловать.

— Просто Джордан, — говорю я, когда Хадсон помогает мне занять место на заднем сиденье.

Сиденья обтянуты тонкой кожей, а окна тонированы так темно, что, как только мужчина закрывает дверь, я практически слепа. Температура в машине идеальная, ни слишком холодная, ни слишком теплая.

— Итак, — говорит Хадсон. — Где ты живешь? Зандер что-то говорил о Бронксе. — В его голосе нет ни жалости, ни осуждения, но мне все равно стыдно. Как я могу не стыдиться, когда меня окружает такая роскошь?

— Да. Сто шестьдесят пятая улица. Апартаменты Росс.

— Ты слышал, Джеймс?

— Да, сэр.

— Быстро заедем в аптеку за лекарствами, и ты будешь дома… Извини. — Он достает вибрирующий телефон из внутреннего кармана пальто. — Мистер ДеЛеон, я рад, что ты меня поймал. — Он продолжает свой деловой разговор, и я поворачиваюсь к окну, чтобы посмотреть на Манхэттен.

Мое сердце тяжелеет с каждой секундой, и чем ближе я подъезжаю к дому, тем больше вероятность, что я никогда больше не увижу своего Гризли.

ШЕСТНАДЦАТЬ

АЛЕКСАНДР

Я в своем офисе на Мэдисон-авеню меньше часа, а уже по уши увяз в дерьме.

Повернувшись спиной к столу, чтобы наблюдать за шумным городом с высоты сорока пяти этажей, я слушаю, как Дэн Фоксман по громкой связи продолжает рассказывать об изменениях, которые он хотел бы внести в планы своего нового здания в Ванкувере. Я выслушиваю его, несмотря на то, что знал ответ еще до того, как он позвонил.

— Если бы мы могли внести эти изменения и снизить стоимость…

— Это невозможно. — Я поворачиваюсь на стуле и смотрю на телефон. — Если вы ищете доступную цену, то предлагаю вам нанять другую фирму.

— Должна быть какая-то гибкость.

— Вы просили лучшего, и это то, что вы получили. — Моя помощница просовывает голову в дверь. — У вас есть двадцать четыре часа, чтобы подписать планы. До свидания. — Я откидываюсь на спинку стула. — Что?

— Мистер Норт, ваш швейцар позвонил, чтобы сообщить, что ваш гость покинул дом. — Она вежливо кивает и пятится из моего кабинета.

— Закрой дверь.

Дверь захлопывается, и я достаю телефон.

Получив доступ к каналу безопасности в моем здании, я нажимаю на камеру вестибюля и перематываю видео, пока не вижу движение. Нажимаю на паузу.

На несколько секунд мои легкие сжимаются, когда я смотрю на изображение на своем телефоне. Джордан была великолепна в грязной одежде и со спутанными волосами. Отмытая, она прекраснее, чем я мог себе представить.

Я медленно двигаю видео вперед, наблюдая за ее знакомой походкой, за тем, как она наклоняет голову, когда слушает, и за защитной хваткой на ребрах — все еще она, но более отшлифованная версия. Не могу сказать, что предпочитаю одно другому. Смотрю, как она входит в лифт. Беру свои слова обратно. Полагаю, я неравнодушен к версии, которая в настоящее время уходит.

Жизнь — горькая штука. Мир, в котором мы жили во время нашего пребывания в горах, закончилась. У меня есть жизнь, к которой нужно вернуться — проекты, крайние сроки и удушающие социальные обязательства. Я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Мой мозг не работает двусторонне. Для меня все или ничего, и мое все — «Норт Индастриз».

— Тук-тук. — Дверь моего кабинета открывается, и входит мой брат Кингстон, одетый как диван в борделе тысяча восьмисотых годов и ведущий себя так, будто он хозяин этого места. — Привет, братан.

Он плюхается в кресло с откидной спинкой, ссутулившись, расставив ноги, как будто устраивается посмотреть футбол как какой-нибудь среднестатистический парень, а не член элиты до мозга костей. Реальная жизнь — это то, что этому двадцатипятилетнему мужчине еще предстоит испытать и, вероятно, он никогда не испытает.

— Я встретил твою цыпочку.

— Она не моя цыпочка.

Медленная ухмылка растягивает его губы, та самая ухмылка, с которой я видел, как он приводил домой знаменитостей и супермоделей.

— Я надеялся, что ты это скажешь.

— Ни за что.

— А почему нет? Она великолепна…

— Я сказал «нет».

Кингстон поднимает руки, которые никогда не видели тяжелого труда.

— Ладно, черт. Убери когти.

— Чего ты хочешь?

Он продолжительно и тяжело вздыхает.

— Поскольку ты лишаешь меня возможности наслаждаться великолепием прекрасной женщины…

Низкий гул грохочет в моем горле.

— Думаю, мне стоит отказаться от благотворительной акции в галерее.

— Ты должен поговорить об этом со стариком.

Он хихикает, но в этом звуке нет юмора.

— Он даже не знает о моем существовании, а тебя он послушает. — Брат ковыряет свои ухоженные ногти. — Ты его Золотой Мальчик, — бормочет он.

— Он захочет, чтобы мы все были там. Имидж…

— Компании, — говорит он, используя свой палец как дирижерскую палочку. — Бла-бла-чушь-собачья-бла-бла. Но я надеялся поехать с друзьями в Санкт-Мориц на той неделе, покататься по склонам.

— Ты хочешь пропустить ежегодный сбор средств «Норт Индастриз», чтобы провести отпуск в Швейцарии?

Кингстон хлопает в ладоши.

— Да. Спасибо. Поговори со стариком, дай мне знать, что он скажет. — Он встает и поправляет бархатное пальто. — Хорошо, что ты вернулся.

— Убирайся.

— Я тоже тебя люблю. — Он направляется к двери. — Миссис Миллер, вы сегодня выглядите так же прекрасно, как юная Кейт Уинслет. Пожалуйста, скажите мне, что уже не замужем.

Я слышу звонкое хихиканье моей помощницы.

— Это очень плохо. Позвольте мне быть первым, кто узнает, если это изменится. — Он посылает ей воздушный поцелуй и уходит, по-королевски приветственно махая всем, кто проходит мимо.

Я снова поднимаю телефон и смотрю видеозапись, на которой Джордан спускается в лифте, а затем переключаю запись, чтобы увидеть, как она идет по вестибюлю. Ее и без того большие глаза становятся еще больше, когда она с благоговением оглядывает пространство.

Область за моими ребрами согревается от ее одобрения.

Я останавливаю видео и увеличиваю масштаб до того места, где рука Хадсона лежит на ее спине. Это я должен был вывести ее за дверь и посадить в машину. Это я должен был отвезти ее домой.

Интересно, захотела ли она вообще попрощаться?

Кого я обманываю?

Она обещана кому-то другому, а я обещан «Норт Индастриз». Так же, как и я, она продолжит с того места, где остановилась, и я стану для нее ни чем иным, как воспоминанием.

Так будет лучше.

Интересно, это первый раз, когда я говорю неправду?

ДЖОРДАН

— Мистер Бартли, я понимаю, что это звучит безумно, — говорю я, умоляя хозяина впустить меня в квартиру. — Но я не лгу. Я действительно застряла в горах на три недели.

После того, как водитель Хадсона высадил меня, я стояла на ступеньках старинного жилого дома Линкольна с желудком в горле. Как он отреагирует, увидев меня снова? Как я отреагирую, увидев его? Очевидно, нам нужно поговорить о том, что я видела между ним и Кортни, и о том, что произошло между Александром и мной, но как?

Привет, я вернулась. О, и ты изменил мне. Собирай свое дерьмо и убирайся.

За исключением того, что я не могу выгнать его, потому что в договоре аренды указано только его имя. Именно поэтому мне так трудно уговорить мистера Бартли дать мне запасной ключ.

— Джордан, ты мне всегда нравилась. — Мужчина одержимо разглаживает свои седые усы большим и указательным пальцами. — Но без разрешения Линкольна я не могу впустить тебя в квартиру.

— Уверяю вас, если бы он был дома, он бы сам меня впустил. — Я стучала в дверь в течение пяти минут, не получая ответа. — Он, должно быть, на работе. Вы могли бы позвонить ему и... на самом деле, я, вероятно, должна позвонить ему.

Почему я не подумала позвонить ему, как только приземлились? Или в любое другое время после, когда у меня был доступ к телефону? Наверное, я не была готова встретиться лицом к лицу с тем, что меня здесь ждет.

— Можно мне? — Я указываю на телефон мистера Бартли на его столе.

— Конечно. Но мне нужно будет поговорить с ним лично, если он даст добро.

Я набираю номер Линкольна, надеясь, что он ответит. Он менеджер в «Чабби», но уже достаточно поздно, вряд ли он слишком занят.

— Спасибо, что позвонили в «Чабби», дом самой толстой сосиски в Нью-Йорке. Это Линкольн.

Услышав его голос впервые за несколько недель, слова застревают у меня в горле.

— Алло?

— Линкольн.

Абсолютная тишина.

— Это я. Джордан.

— Джо? Твою мать, Джо! Где ты?

— Я с мистером Бартли пытаюсь уговорить его впустить меня в нашу квартиру.

— Джо. — Его голос срывается. — Я... Боже мой… Я думал, ты умерла.

Мои глаза наполняются жаром.

— Почти. Я тебе все расскажу, но не поможешь ли ты мне попасть к нам домой?

— Меня трясет. Не могу поверить, что ты жива. Никуда не уходи. Я уже в пути.

Телефон отключается.

Я вешаю трубку, и мистер Бартли поднимает бровь.

— Он уже в пути.

— Можешь подождать здесь. — Он хватает ржавый ящик с инструментами и хромает к двери. — У меня вызов в триста вторую.

Вместо того чтобы сидеть в его душном кабинете, где воняет сигарами и ржавым металлом, я сижу на крыльце. Город выглядит по-другому с тех пор, как я уехала. Листья стали ярко-оранжевыми и красными и ловят ветер, который шепчет, что скоро зима. Я никогда больше не смогу воспринимать снег как раньше — грязную уличную слякоть и покрытые мокрым снегом окна. Вместо этого снег всегда будет напоминать мне о долгих днях и ночах, тихой хижине и теплом огне. Замерзшем сиденье уборной и ветре, завывающем в деревьях. Горячей еде и затхлых шкурах животных. Даже не закрывая глаз, я вижу большую спину Гризли, сидящего за тем столом. Я слышу его ворчливые ответы и чувствую напряжение, которое все сильнее и сильнее накручивается между нами. Я все еще чувствую его руки. Грубую силу, когда он работал, чтобы спасти мою жизнь, и соблазнительную нежность, когда позволил себе прикоснуться ко мне.

Такси подъезжает к фасаду здания, и прежде чем оно полностью останавливается, Линкольн выскакивает из задней части и мчится ко мне. Он останавливается в метре передо мной и рассматривает мою одежду, волосы и, наконец, мое лицо.

— Боже мой, ты действительно здесь.

Я поражаюсь тому, что мы стоим лицом к лицу, и все же кажется, что между нами все еще огромное расстояния.

— Я здесь.

— Ты выглядишь… — Он моргает, как будто не может поверить в то, что собирается сказать. — Фантастически.

Я ценю комплимент, но, учитывая все обстоятельства, последнее, чего я хочу — это его лесть.

— Мы можем войти внутрь?

— Да, конечно. — Он достает из кармана ключи и, поднимаясь по ступенькам, заключает меня в объятия. — Мне кажется, что я сплю.

Когда-то быть в его объятиях было моим любимым местом. Местом, где я чувствовала себя в безопасности, зная, что я для кого-то важна. Что моя жизнь имеет значение. Его руки больше не дают эту безопасность.

Я похлопываю его по спине в молчаливой просьбе об освобождении.

— Я действительно устала.

— Прости, — говорит он и отстраняется.

Я задерживаю дыхание от запаха плесени и мусора на лестничной клетке, когда поднимаюсь в нашу квартиру на втором этаже. Линкольн отпирает дверь и впускает меня внутрь.

Площадь в пятьдесят четыре квадратных метра мало изменилась с тех пор, как я была здесь в последний раз. Здесь все также пахнет тропическим освежителем воздуха, смешанным с древесной гнилью, и единственное окно все еще пропускает очень мало солнечного света.

— Что, черт возьми, случилось, Джордан?

Я стою в гостиной и замечаю контейнеры с едой на кофейном столике и слой пыли на экране телевизора.

— С чего начать…

Он тяжело вздыхает и падает на диван.

— Как насчет той части, где ты покинула лагерь и больше не вернулась?

Сажусь за наш обеденный стол, который на самом деле представляет собой железный столик во внутреннем дворике на двоих, который мы купили на гаражной распродаже в прошлом году.

— Я заблудилась, поскользнулась и упала с хребта, вывихнула плечо, довольно сильно ударилась головой... — Я касаюсь красной метки, скрытой под волосами. — Сломала пару ребер.

— Господи… — выдыхает он. — Было так холодно. Мы повсюду искали тебя.

Я наклоняю голову.

— Очевидно, не везде.

Мужчина отшатывается.

— Подожди, ты же не винишь нас за то, что мы тебя не нашли, правда?

Я вздыхаю и качаю головой.

— Нет. Конечно, нет.

— Нам нужно было выбраться оттуда до того, как разразится буря. Мы спустились вниз, отправились прямо в офис лесничества и сообщили, что ты пропала. Они сказали, что ничего не могут сделать до утра, а затем шторм приостановил их поиски. — Его лицо бледнеет. — Боже мой, Джо. Погода. Как ты… — Он с трудом сглатывает.

— Меня нашли. Я то теряла сознание, то приходила в себя, мне было холодно и очень больно. Следующее, что помню, я оказалась в тепле в маленькой охотничьей хижине.

— О, слава богу. — Линкольн откидывается на спинку дивана и трет глаза. — Нам сказали, что никто не смог бы пережить шторм без укрытия. Я подумал... — Он качает головой.

— Нам?

Он садится ровно и моргает.

— Что?

— Ты сказал, что нам сказали. Нам?

— Мне, Дарину и Кортни. — Он отводит взгляд, когда произносит ее имя. — Я должен позвонить им, сообщить, что с тобой все в порядке.

Мужчина достает из кармана телефон.

— Мы можем подождать? Это был действительно долгий день, и я хотела бы немного поспать, прежде чем отвечать на миллион вопросов.

— Да, конечно. Как скажешь. — Он смотрит себе под ноги. — Ты, э-э… — Его глаза наполняются жалостью, когда он смотрит на меня. — Ты должна знать, что я пытался позвонить твоей маме. Я подумал, что она, возможно, захочет узнать…

— Ей все равно.

— Я оставил сообщение. Так и не получил ответа. — Он не может смотреть мне в глаза, поэтому смотрит на мои руки, сложенные на коленях. Его брови сходятся на переносице. — Где твое кольцо?

— Потеряла.

— Ох. — Я замечаю, что он не спешит сказать, что заменит его. Его неверность висит между нами как большой жирный слон. Линкольн быстро встает. — Ты голодна? У меня здесь не так много еды, но я мог бы сбегать и купить что-нибудь.

— Нет, я в порядке.

Встаю и улыбаюсь так вежливо, как только могу. Мне нужно придумать план. А до тех пор я буду держать свои карты при себе.

Снимаю пальто и иду в нашу маленькую спальню. Полутороспальная кровать, по крайней мере, застелена, а подушки взбиты. Зевок ползет вверх по моему горлу. Эта одежда слишком хороша, чтобы просто бросить ее на мой комод, поэтому я открываю шкаф, что бы взять вешалку и… Какого черта?

— Джо, подожди! — Из дверного проема доносится голос Линкольна. — Черт... об этом. — В его голосе звучит стыд и смущение.

— Ты избавился от всей моей одежды.

— Я… Я не думал, что увижу тебя снова.

Дрожащей рукой я беру пустую вешалку и вешаю куртку на пустую сторону стержня.

— Ты можешь одолжить мою одежду. — Он бросается к комоду и достает пару фланелевых пижамных штанов и футболку. — Пока не купишь что-нибудь новое.

Я смотрю на него через плечо.

— Для этого мне понадобится мой бумажник. Ты избавился от всех моих вещей?

Его щеки вспыхивают, мужчина открывает ящик с нижним бельем и достает мой потрепанный коричневый бумажник и мобильный телефон.

— Мне показалось небезопасным отдавать их «Доброй воле». Решил оставить их, пока не пойму, что с ними делать.

Я хватаю свои вещи и сажусь на кровать. Телефон мертв. Я открываю бумажник и хмурюсь.

— Я всегда держу в бумажнике пятьдесят долларов наличными. — Моя мать была куском дерьма, но всегда говорила мне, что женщина должна держать в кошельке достаточно денег, чтобы поесть и взять такси.

— Я верну тебе деньги.

— Ты взял мои деньги?

Его лицо искажается от гнева.

— Я думал, ты умерла.

— И это оправдание? — Как же я раньше не видела его с этой стороны? Голос в моей голове шепчет, что я видела, но решила проигнорировать это. — Забудь об этом. — Кладу свои вещи на прикроватный столик. — Оставь деньги себе.

— Ты ведешь себя так, будто я уехал с горы в тот день и больше никогда о тебе не думал! Я оплакивал тебя, Джордан. Я был в беспорядке в течение нескольких дней…

Я перевожу взгляд на него.

— Дней?

Его плечи опускаются, как будто из него выкачали весь воздух.

— Послушай, нам нужно многое наверстать. — Он подходит ко мне и целомудренно целует в лоб. — Поспи немного. Поговорим позже.

Я смотрю, как он уходит и закрывает за собой дверь. Через несколько секунд слышу, как открывается и закрывается дверь квартиры.

Подключаю телефон к зарядному устройству, снимаю одежду и надеваю одолженную одежду, которую он мне оставил. Моя первая мысль о рубашке Александра от «Беррбери» и о том, что я отдала бы все, чтобы закутаться в нее, а не в футболку Линкольна.

Задергиваю плотные шторы и ложусь в постель. Простыни кажутся чистыми, а подушка под моей щекой мягкая. Я утыкаюсь носом в неё с благодарностью за поддержку головы. Запах свежих простыней смешивается с другим запахом. Смутно знакомым. Что это? Я открываю глаза, когда узнаю аромат. Розы.

Шампунь Кортни.

Несколько раз, когда я принимала душ у нее дома, я помню, как комментировала этот невыносимый запах.

Сбрасываю одеяло и направляюсь в ванную. Раздвигаю занавески в душе, и там, в углу, лежит шампунь и кондиционер с запахом роз, а также лавандовая мочалка и розовая бритва.

Любые сомнения, которые у меня могли быть по поводу их отношений, рассеиваются.

Сдергиваю одеяло с кровати и ложусь на диван. Может быть, я все-таки не так уж сильно скучала по подушкам.

СЕМНАДЦАТЬ

ДЖОРДАН

Просыпаюсь в пять часов утра и, когда иду в ванную, вижу, что все вещи Кортни исчезли. Линкольн, должно быть, спрятал все это после того, как вернулся в квартиру прошлой ночью. Он не терял время.

Принимаю душ, используя его шампунь, что я бы возненавидела, если бы не провела несколько недель с грязными волосами. Одетая в ту же одежду, что и вчера, я хватаю телефон, не глядя на мужчину, спящего на кровати.

Единственная еда на кухне — остатки еды на вынос и приправы, но мне удается приготовить себе бутерброд с желе и арахисовым маслом. Проверяю свой банковский счет и хмуро смотрю на жалкий остаток в четыреста долларов. Восьмисотдолларовая часть арендной платы была снята с моего счета неделю назад. У Линкольна явно нет проблем с тем, чтобы брать деньги у мертвой женщины. Мудак.

Я потрачу все, что у меня есть, на одежду и еду, а потом возьму любую смену, какую смогу, в ресторане. Если буду экономить каждый заработанный доллар, у меня будет достаточно денег, чтобы переехать через… Я делаю расчеты на своем телефоне и стону.

Два месяца.

Черт.

Линкольн, спотыкаясь, выходит из спальни, потирая растрепанные волосы.

— Все в порядке? — Он сильно зевает.

— В полном. — Я откусываю бутерброд и смотрю на телефон, чтобы избежать разговора.

Он хлопочет на кухне, заваривая свой утренний зеленый чай, и я мгновенно скучаю по Гризли и запаху кофе, смешанному с древесным дымом.

— Как быстро ты сможешь ввести меня в расписание на этой неделе? Я возьму все что можно.

Линкольн прочищает горло.

— Ты вернешься на работу?

— А почему нет?

Он садится напротив меня, и я хочу огрызнуться, что он слишком близко, но вместо этого кусаю свой сэндвич.

— Ну, не знаю. Ты сказала, что у тебя сломаны ребра…

— Я в порядке. — Мне нужно как можно скорее вернуться к работе, чтобы убраться отсюда к чертовой матери. — Любые смены, брось меня на мытье посуды, мне все равно.

Он уставился на жидкости в своей чашке.

— Есть небольшая проблема. Видишь ли, я уволил тебя, когда думал, что ты мертва.

Мои зубы скрежещут друг о друга.

— Сюрприз! Я явно жива. Так что восстанови меня на работе.

— Я нанял другую девушку…

— Ты серьезно говоришь, что у меня нет работы? — Медленное кипение ярости перерастает в бурление. — После всего… — Я позволяю этой последней части повиснуть в безмолвном, наполненном напряжением воздухе между нами.

Он кивает.

— Я посмотрю, смогу ли втиснуть тебя куда-нибудь. Сначала это может быть неполный рабочий день…

— Линкольн!

— Прости, ладно? Я сделаю все, что в моих силах, — он вздыхает. — И тебе придется купить новую форму.

Я бросаю бутерброд на тарелку и встаю.

— Подожди, куда ты идешь? — кричит он мне в спину, когда я вылетаю из квартиры.

Вместо ответа я хлопаю дверью. Во время моего пребывания в хижине я хотела вернуться в город. Теперь отдала бы все, чтобы вернуться к жизни в этой хижине.

Я разоряюсь на очень большой кофе в кофейне и убиваю там время, пока не откроются магазины. Я провожу утро в «Гудвилле» охотясь на распродажи, чтобы купить несколько основных вещей для своего гардероба — теннисные туфли для работы, пижаму, нижнее белье и бюстгальтер, аптечную косметику, толстовки и леггинсы. Мне даже удается найти сумочку. На моем счету теперь на двести долларов меньше, и я чувствую себя более благодарной, чем когда-либо, за то, что братья Норт подарили мне один стильный наряд на случай, если мне придется идти на собеседования.

В полдень я возвращаюсь в квартиру. Зная, что Линкольн уже ушел на работу, я не так несчастна, когда поднимаюсь по лестнице. С помощью ключа, который стащила из его связки ключей до того, как он проснулся, вхожу внутрь и обнаруживаю, что все убрано. Хотелось бы мне думать, что Линкольн сделал это по доброте душевной, но я знаю лучше. Он убирал улики против Кортни, чтобы прикрыть собственную задницу.

Вешаю свою новую одежду в шкаф для одежды у двери и кладу всю косметику и зубную щетку в сумочку. Я отказываюсь чувствовать себя слишком комфортно в этом временном пространстве. Одеяло аккуратно сложено на диване, что, я надеюсь, означает, что Линкольн смирился с тем, что мы больше никогда не будем спать в одной постели. В конце концов, мне придется отважиться на этот разговор. Чем скорее, тем лучше.

Мой телефон оповещает о новом сообщении.

Линкольн: «Марли заболела. Ты можешь прикрыть ее смену завтра. Кортни сказала, что у нее есть лишняя униформа, которую ты можешь одолжить. Интересно?»

Одолжить. Ха. Каковы шансы, что униформа не была моей?

Рассеянно пробегаю языком по ранке на губе, что заставляет меня скучать по упрямому, властному мужчине, который нанес ее. Я не должна скучать по нему. Он лжец, как и все остальные. У него была масса возможностей рассказать мне, кто он на самом деле, но Гризли предпочел этого не делать. И чем тогда он отличается от Линкольна?

«Я буду там».

Нажимаю «Отправить», и через несколько секунд приходит сообщение:

«В 6».

Я бросаю телефон и падаю обратно на диван, решив, что мне следует начать искать вторую работу, чтобы когда-нибудь накопить достаточно и выбраться отсюда. Ошеломленная всем этим, я ложусь и закрываю глаза. Пытаюсь очистить голову, стараюсь не думать о своей жизни до Гризли и не представлять, что он делает в эту самую секунду. Он тоже выталкивает меня из своих мыслей, как я выталкиваю его? Закрываю глаза рукой и стону.

Должно быть, я заснула, потому что громкий стук в дверь пугает меня. Я сажусь так быстро, что вся кровь отливает от моей головы.

— Придурок, — бормочу я, прикидывая, что Линкольн пришел домой между сменами и у него нет ключа.

Еще одна серия громких стуков.

— Иду! — Отодвигаю засов и поворачиваюсь, чтобы вернуться на диван и вздремнуть. — Не заперто!

Петли скрипят, когда дверь открывается.

— Есть причина, по которой такие люди, как ты, становятся жертвами в заголовках газет. У бедных нет чувства самосохранения.

Я останавливаюсь на полпути и оборачиваюсь к высокому мужчине в костюме-тройке, который занимает мой дверной проем.

— Хадсон.

— Размечталась. — Мужчина заходит внутрь, его красивое лицо искажается от отвращения, когда он осматривает крошечную квартиру и подержанную мебель.

— Хейс. — Я наклоняюсь, чтобы посмотреть за его спину, надеясь обнаружить, что Александр пришел с ним. К сожалению, он один. — Что ты здесь делаешь?

Он протягивает мне папку из плотной бумаги.

— Прячу концы в воду.

— Что это? — Я сажусь за стол и смотрю на стопку бумаг с кучей слов на них.

— Соглашение о неразглашении. Чтобы сохранить репутацию моего брата.

— Репутацию? Чем я могу ей навредить?

— Так я тебе и сказал. Если ты еще не знаешь, тогда я не буду вкладывать идеи в твою голову. — Он оглядывает мою квартиру, как будто осматривает кровавое место преступления. — Человек с такими ограниченными средствами сделает все за доллар.

— Похоже, твой близнец получил всю индивидуальность в расщеплении ДНК.

Он кивает на документ.

— Просто подпиши, и я уйду.

— Сначала я должна прочитать. — Я листаю страницы. — Возможно, ты захочешь присесть. Это может занять некоторое время.

— Пас, — он усмехается, глядя на сиденье перед собой. — Я не в курсе насчет своей прививки от столбняка.

— Не удивлена. — Я мило улыбаюсь. — Ты гигантский придурок.

— Подпиши.

Читаю абзацы и понимаю суть. Никаких интервью, никаких разговоров об Александре. Мне позволено сказать, что он нашел меня и дал мне убежище, но я не могу рассказать ни одной детали о том, что произошло в наше время в хижине. Мне интересно, знает ли Хейс о том, что на самом деле произошло в хижине. Александр не производит впечатления типа хвастающего своими любовными похождениями.

— Твой брат знает об этом?

— Это стандартная процедура.

— Это не ответ на мой вопрос.

Его карие глаза, такие близкие по цвету к глазам Александра, впиваются в мои и мерцают с едва сдерживаемой яростью. Я почти улыбаюсь от такого знакомого блеска.

Нет, я на самом деле улыбаюсь.

— Вот что я тебе скажу. Я подпишу, если Александр сам принесет его мне.

Хейс вздыхает.

— Я надеялся, что до этого не дойдет. — Он лезет во внутренний карман пиджака и достает чек. — Если подпишешь. — Он кладет чек передо мной.

Мои глазные яблоки чуть не вываливаются из черепа.

— Двадцать тысяч долларов?

— Подпиши, и деньги твои.

Я могла бы так много сделать с двадцатью тысячами. Могла бы съехать, сменить гардероб и найти новую работу, получше. Подписание этого соглашения и принятие денег может стать ответом на все мои проблемы. Только… что это скажет обо мне? Что я какое-то грязное пятно, которое он может стереть из своей истории? Что наше время вместе значило так мало, что меня можно подкупить, чтобы заставить хранить тайну? Может, он и привык покупать себе дорогу в жизни, но меня купить нельзя. Я отказываюсь обесценивать то, что мы разделили, сократив до суммы в долларах.

Я закрываю страницы и засовываю их обратно в папку, затем встаю и шлепаю папку в грудь Хейса.

— Мой ответ — нет.

Он злобно улыбается.

— Ты действительно хочешь пойти против меня? У меня есть ресурсы, которые могут разрушить жизнь человека.

— Очень мило. — Я треплю его за щеку, и он отстраняется. — Ты считаешь, что моя жизнь может быть разрушена еще больше, чем сейчас? — Я заставляю себя улыбнуться. — А теперь, будь добр, убирайся к чертовой матери из моей квартиры.

— Ты еще пожалеешь об этом.

— Я в этом сильно сомневаюсь.

Хейс поворачивается на каблуках и двигается как человек, уверенный в себе. Он выходит из моей квартиры и не утруждает себя закрытием двери.

Я хихикаю, находя его раздражительное отношение немного освежающим. Теперь понимаю, почему они с Александром так близки. У них одинаковые навыки общения с людьми.

Я скучаю по этому сварливому засранцу.

АЛЕКСАНДР

— Доброе утро, мистер Норт. — Моя помощница миссис Миллер встает из-за стола, когда я подхожу. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули.

Я отвечаю ей ворчанием, проходя мимо нее в свой кабинет. По правде говоря, я дерьмово спал. Следует ожидать адаптации после того, как вы проведете столько времени в другом месте. Я обнаружил, что моя кровать слишком мягкая, подушки удушающие, температура слишком идеальная, а тишина оглушающая. Мне очень хотелось услышать, как Джордан дышит, ворочается и даже шипит от боли, когда слишком поспешно переворачивается во сне.

Странная боль образовалась в моей груди, когда я лежал в темноте, в тишине, ни на чем не сосредотачиваясь, кроме звука собственного пульса. Последствия этой тупой боли все еще со мной.

Миссис Миллер следует за мной в мой кабинет.

— В десять часов у вас встреча с мистером Нортом-старшим, обед в «Терра» с представителями «Лорде» и в два часа телефонная конференция с Лос-Анджелесом, сэр. — Она стучит по своему айпаду. — Я переслала вам электронные письма, которые требуют вашего внимания. О, и еще позвонил Хейс и попросил, чтобы его включили в ваше расписание при первой же возможности.

Я вешаю пиджак на стул.

— Зачем?

— Он не сказал. Только то, что это должно быть сегодня, — говорит она, поднимая мое пальто и вешая его на деревянную вешалку в шкафу.

— Впиши его. — Я открываю свой ноутбук и начинаю работать над электронными письмами все время, желая добраться до своих дизайнерских программ и начать работу, которая мне нравится. — Лучше бы это было важно, — бормочу я себе под нос.

В конце концов, я просматриваю электронные письма и копаюсь в дизайне. Три часа кажутся минутами, и когда я поднимаю глаза от своего стола, миссис Миллер ждет меня.

— Сэр, ваша встреча с мистером Нортом-старшим.

Я надеваю пиджак и беру кофе, который предлагает мне миссис Миллер. Мы молча идем по длинному коридору к угловому административному кабинету.

— Мистер Норт. — Очень молодая и привлекательная помощница моего отца оживляется, когда видит, что я иду. — Мы так рады, что вы вернулись.

Я съеживаюсь от того, как легко она связывает себя с моим отцом. У меня нет никаких сомнений в том, что они спят вместе.

— Мы?

— Мисс Вогул, — вмешивается моя помощница, чтобы спасти меня от оскорбления чувств женщины, — вы сегодня прекрасно выглядите.

Рыжая краснеет.

— Спасибо, Диана.

— Если вы двое закончили, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

— Конечно. — Рыжеволосая берет трубку. — Август? Александр здесь. — Что бы ни сказал мой отец, ее щеки пылают, и она хихикает, вешая трубку. — Вы можете войти.

Я протискиваюсь мимо нее в кабинет, миссис Миллер рядом со мной.

— Сынок! — Август встает и огибает стол, чтобы пожать мне руку.

Люди всегда говорили, что Август Норт — что-то вроде старого ловеласа. Должно быть, они правы, потому что нет на свете женщины, которая не поддалась бы его обаянию. Однако его жена, похоже, с радостью закрывает на это глаза, пока это не влияет на ее содержание.

— Диана, — говорит он моей помощнице с очаровательной улыбкой, — не могли бы вы оставить меня и моего сына наедине?

— Конечно, мистер Норт. — Она выходит из кабинета, и когда за ней закрывается дверь, у меня появляется довольно хорошее предчувствие того, что должно произойти.

— Я слышал, у тебя был интересный опыт в хижине. — Он откидывается на спинку кресла, а я сажусь в кожаное кресло перед его столом. — Хейс сказал, что там была женщина. — Его тон небрежен, но он явно жаждет информации.

Я рассказал Хейсу все, что ему нужно знать о Джордан Уайлдер. То, что ему не нужно знать, я буду держать взаперти только для себя.

— Да.

Отец поднимает брови.

— Не хочешь рассказать мне о ней?

— Нечего рассказывать.

Старик барабанит пальцами по столу красного дерева, выражение его лица становится более серьезным.

— Мне нужно знать, что с ней не будет проблем.

— Не будет. — Ни для кого, кроме меня, потому что осознание того, что я никогда больше ее не увижу, кажется большой проблемой.

Его смешок фальшивый и снисходительный.

— Прости, если я настроен скептически. — Когда я не отвечаю, отец кивает один раз, как будто понимая мой невысказанный «отстань от меня» — Очень хорошо…

Я не настолько глуп, чтобы думать, что он закроет эту тему навсегда.

— Благотворительная акция состоится через несколько недель. Ты готов?

— Я бы хотел, чтобы ты послал вместо меня Хадсона. Он лучше справляется с такими вещами.

— Эти люди не хотят тереться локтями с нашим отделом по связям с общественностью. Они хотят сказать, что были в одной комнате с великим Александром Нортом.

Я тру глаза большим и указательным пальцами.

— Это риск…

— Вовсе нет. Гении должны быть холодными и жестокими. Удар в лицо от бога — то, чем можно похвастаться.

Я никогда не просил быть чьим-то богом. Никогда ни о чем таком не просил. Мне нужно только оставаться занятым из-за опасения, что в противном случае окажусь в тюрьме или еще хуже.

— Кингстон просил, чтобы его не заставляли идти. Он не является официальным сотрудником «Норт Индастриз». Я не понимаю, почему…

— И все же он получает жалованье. — Отец потирает лоб. — Этот ребенок убьет меня. — Он поднимает подбородок. — Если он хочет продолжать вести тот образ жизни, к которому привык, то позаботится о том, чтобы быть там.

Я ненавижу, что этот человек имеет такую власть над нами. Забывая о том, что мы все четверо взрослые мужчины, Август сумел поставить нас всех в такое положение, когда мы вынуждены подчиняться каждой его прихоти. От донора спермы до надзирателя.

— Мы закончили?

— И еще одно. Твоя мать хочет, чтобы вы все пришли на ужин в эти выходные.

— Она не моя мать.

Он отмахивается от меня.

— Ты знаешь, что я имею в виду. — Он откидывается на спинку сиденья. — Для нее важно соблюдать приличия.

— Перед кем? Вашим обслуживающим персоналом?

Мужчина бросает на меня свой фирменный хмурый взгляд.

— Похоже, эта недавняя поездка в горы не произвела желаемого эффекта.

Полагаю, он прав. Обычно я возвращаюсь из своего творческого отпуска более расслабленным и покладистым.

— Сообщи миссис Миллер дату и время. Я буду там. — Я быстро встаю и ухожу, игнорируя восторженное прощание секретарши.

Мой вспыльчивый характер выходит на поверхность, и я задаюсь вопросом, смогу ли пережить следующие два месяца, не слетев с катушек.

— Мне нужно, чтобы Сандерсон и Эдвардс присоединились ко мне на сегодняшнем обеде, — рявкаю я, возвращаясь в свой офис.

— Сандерсон и Эдвардс, сэр?

— Я невнятно говорю?

— Нет, сэр. Но вы уволили их перед отъездом в Адирондаки.

Я останавливаюсь и смотрю на помощницу сверху вниз.

— Черт... Все верно. — Именно по этой причине мои братья настаивали на том, что мне пора отдохнуть. Между судебным иском и пиар-кошмаром они решили, что мне лучше исчезнуть, пока они убирают мой беспорядок. Обязанность номер один в их должностных инструкциях — очистить поле боя после меня. — Подтверди ту встречу с Хейсом. Нужно посмотреть, смогу ли я нанять их обратно.

— Да, сэр.

Хейс появляется в моем офисе после шести вечера. Галстука нет, две верхние пуговицы его рубашки расстегнуты, а рукава закатаны до локтей.

— Плохой день? — Я возвращаю свое внимание к экрану компьютера, где работал над дизайном, о котором договорился с сотрудниками «Лорде» сегодня за обедом.

— Обычный день в офисе. — Он бросает стопку папок на мой стол, а затем тяжело падает в кресло напротив. — Уберечь тебя от неприятностей — нелегкое дело.

Хватаю папки и открываю первую.

— Иск Сандерсона о незаконном увольнении.

Я просматриваю страницы.

— Мы можем вернуть его?

— Я свяжусь с его адвокатом.

Перехожу к следующей папке, файлу Эдвардса.

— Возвращение Эдвардса может оказаться немного более сложной задачей. — Хейс поднимает брови, когда я вопросительно смотрю на него. — Ты назвал его «никчемным, безмозглым и в скором времени без гроша в кармане мешком дерьма».

— Удвой ему зарплату и извинись от моего имени.

Я откладываю папку в сторону и перехожу к следующей. Имя на титульном листе заставляет меня задуматься, не сплю ли я.

— Джордан.

— Да, мисс Джордан Уайлдер. Эпическая заноза в моей заднице.

Мой взгляд устремляется на него, и я представляю, как наношу сильный удар в челюсть.

Брат вздыхает и крутит головой, как будто одна мысль о ней вызывает напряжение в его шее.

— Соглашение о неразглашении, которое я пытался заставить ее подписать.

— Зачем?

Его взгляд напрягается.

— Потому что все женщины, с которыми ты общаешься, подписывают его. — Он жестом указывает на документ, яростно взмахнув запястьем. — И все они делают это без вопросов.

Я перехожу прямо к последней странице и смотрю на пустую строку для подписи.

— Она видела это?

— Да. Вчера я рисковал своим здоровьем и безопасностью, чтобы принести его ей лично. — Он вытирает ладони о брюки, словно очищая руки от воспоминаний.

— Как она?

Его губы изгибаются, обнажая зубы.

— Кроме жизни в нищете?

Напряжение плотно сжимает мою грудь и вызывает боль.

— Она удивительно раздражает, если честно.

Я пытаюсь сдержать подергивание губ и терплю неудачу.

— Она не только отказалась подписать документы, но и имела наглость назвать меня «гигантским придурком», а затем потребовала, чтобы я «убрался к чертовой матери» из ее квартиры.

Я откидываюсь на спинку стула. Теплое чувство растекается по моим мышцам, и я улыбаюсь.

— Неужели?

— Она так и сделала. Меня никогда раньше не выгоняла женщина и я рад видеть, что это тебя забавляет. — Хейс делает паузу и бормочет проклятие. — Она также сказала, что подпишет документы, только если ты принесешь их ей лично.

— Этому не бывать.

Весь юмор и отвращение покидают его лицо, только чтобы смениться сосредоточенной решимостью.

— Алекс, послушай меня. Я не знаю, что произошло в той хижине, потому что по какой-то причине ты мне ни хрена не рассказываешь. Предполагаю, что вы пересекли некоторые границы, пока были там. Эта женщина могла бы продать свою историю в «Таймс», пойти на ток-шоу, могла бы вернуться, сказав, что беременна, и попытаться вымогать деньги…

— Она никогда этого не сделает.

Его улыбка сочится снисходительностью.

— Очень мило, что ты так думаешь, но на кону не только твоя задница. Ее история может заставить людей копаться в твоем прошлом. Тебе нужно подумать о компании, о нашей репутации, если история попадет в газеты…

— Она не сделает этого.

Он наклоняется вперед, упершись локтями в колени.

— Ты не можешь быть таким наивным. Она бедна, в отчаянии, даже сказала, что ее жизнь разрушена…

— Она так сказала?

Хейс опускает голову и бормочет:

— Господи… — Делает несколько глубоких вдохов, а затем поднимает глаза. — Как твой адвокат и брат, я настаиваю, чтобы ты сделал так, что бы она подписала этот документ. Все, что нужно. Моя работа — защищать тебя, и ты должен позволить мне делать свою работу.

Я смотрю на бумаги, наслаждаясь видом ее имени на бумаге, как будто каким-то образом ее имя, написанное чернилами, делает ее существование реальным, делает ее след в моей жизни более постоянным.

— Я посмотрю, что можно сделать. — Закрываю папку и откладываю ее в сторону.

— Спасибо, — говорит он с облегчением и откидывается на спинку сиденья.

Следующая папка заполнена фотографиями разных женщин и мой желудок сжимается.

— Для благотворительного мероприятия. — Хейс кивает на фотографии. — Высокопрофессиональные сопровождающие, согласившиеся на наши условия. Выбирай сам.

Мой желудок сжимается от отвращения. Я никогда не учился поддерживать здоровые отношения с женщинами, и хотя я могу быть жестоким, те, кто ищет богатого мужа, все еще стекаются ко мне на публике. Единственный действенный метод — посещать мероприятия с профессионалом. Это не обычный эскорт. Девушки были обучены плавно вливаться в элитные круги Нью-Йорка. Они образованны, ведут интеллектуальные беседы и понимают цель конфиденциальности. Они также заставляют прессу гудеть обо мне в позитивном свете, называя меня серийным ухажером, а не холодным, замкнутым садистом, которым я являюсь.

Я просматриваю фотографии, на каждой из них разные оттенки блондинок. Ни одна из них не похожа на Джордан. Они молоды, визуально соблазнительны, и держу пари, что никогда бы не назвали такого мужчину, как Хейс, гигантским придурком.

— Выбирай сам. — Я возвращаю ему папку. — Есть что-нибудь еще?

Его взгляд перемещается между мной и единственной папкой, оставшейся у меня под рукой.

— Мне нужно, чтобы ты как можно быстрее разобрался с мисс Уайлдер. Каждая минута, которая проходит без ее подписи — очередная минута, когда она может по-королевски испортить твою жизнь.

Я киваю.

— Я серьезно, Алекс.

— Я позабочусь об этом.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ДЖОРДАН

Линкольну удалось наскрести для меня три смены на прошлой неделе в общей сложности на тринадцать жалких часов. К счастью, одна из этих смен пришлась на мальчишник из двадцати пяти человек. Чаевые были хорошими, хотя сексуальное домогательство было отвратительным. Как там говорится? Нищие не выбирают.

Я презираю эту работу.

— Как у тебя дела? — Кортни садится рядом со мной в баре, пока я пересчитываю чаевые.

Все было неловко с тех пор, как я вернулась. Она не может смотреть на меня без жалости и вины, омрачающих выражение ее лица. В мой первый день после возвращения она обнимала меня в течение десяти минут и продолжала извиняться. Предполагаю, что это было больше похоже на «я сожалею о том, что трахнула твоего парня», чем на «я сожалею о том, что поверила, что ты мертва и оставила тебя в горах».

— Хорошо, — говорю я и откладываю свои восемьдесят шесть долларов и четырнадцать центов. — Но не так хорошо, как хотелось бы.

Она отсчитывает деньги на стойке и вздыхает.

— Мои чаевые сегодня были дерьмовыми.

У меня не хватает духу сказать ей, что это, вероятно, потому, что она пренебрегла большинством своих столов, чтобы улизнуть с Линкольном в офис или в переулок. Несколько ее клиентов обратились ко мне, когда она была недоступна, и все с одной и той же жалобой.

Я притворяюсь, что не замечаю страстных взглядов между Кортни и Линкольном или того, как они находят каждую возможность случайно коснуться рук или встать рядом.

— Пойдешь выпить с нами? — Ее голос звучит слишком высоко, выдавая ее беспокойство при мысли, что я могу последовать за ней.

— Нет, я устала. — Я потратила каждый час бодрствования на поиск работы в Интернете, на заполнение заявок и планирование собеседований. — Я иду домой.

Собираю чаевые, страшась поездки в метро. Я беру такси только тогда, когда зарабатываю сто долларов или больше.

Переодеваюсь из своего клетчатого топа и мини-юбки, надеваю леггинсы и толстовку с капюшоном. Когда выхожу из раздевалки, то натыкаюсь на ожидающего меня Линкольна.

— Ты не хочешь пойти выпить? — говорит он с тем же возвышением в голосе, что и Кортни.

— Нет. — Мне так надоело притворяться, что я ничего о них не знаю, и, честно говоря, я потрясена, что не замечала их предательства раньше. Они ужасно это скрывают.

— Хорошо, ладно… — Он потирает затылок и смотрит себе под ноги. — Если я выпью слишком много, то, скорее всего, переночую у Тони.

Все это время он слишком много пил и заваливался к Тони, потому что его дом ближе к их любимому дайв-бару. Перевод: он ночевал у Кортни.

— Круто. Спокойной ночи. — Я пытаюсь вежливо улыбнуться ему, но в последнее время мои актерские навыки дерьмовые.

Запихиваю униформу в сумочку и готовлюсь идти на станцию. Температура на улице упала, и мои дешевые леггинсы не могут противостоять ветру. Я накидываю капюшон и толкаю дверь. Первый порыв холодного воздуха хлещет меня по ногам, и я прикидываю, что если буду идти быстро, то нагреюсь достаточно, чтобы зубы не стучали.

Держу голову опущенной против ветра, скрещиваю руки на груди и сворачиваю налево по тротуару. Звук открывающейся двери машины рядом со мной привлекает мое внимание к роскошному черному внедорожнику. У меня мелькает короткая мысль о том, что внутри, вероятно, классный обогреватель, и ускоряю шаг.

— Джордан.

Я замедляюсь и поворачиваюсь на глубокий голос, который произнес мое имя.

Мужчина в темно-серой рубашке на пуговицах с расстегнутым воротником и черных брюках стоит у двери машины. Его голова наклоняется, когда он осматривает меня так же, как я его. Он высокий, с широкими плечами, коротко подстриженными волосами, чисто выбритым лицом с едва заметной щетиной на щеках. Я прищуриваюсь и подхожу ближе. Карие глаза пронзают меня.

— Гризли. — Я делаю три шага и врезаюсь в него. Обвиваю руки вокруг его талии, прижимаясь щекой к его груди. Он пахнет старым деревом и ароматными специями, и тепло, исходящее от него, заставляет меня дрожать.

Одна мускулистая рука обнимает меня за спину, как неуверенный ответ на мое приветствие.

Чувствуя себя немного глупо, я отпускаю его и делаю шаг назад.

— Что ты здесь делаешь? — Он выглядит совсем другим человеком. Теперь он уже не грубый, неопрятный горец, а парень с обложки «Нью-Йоркский миллионер».

Александр засовывает руки в карманы, и я задаюсь вопросом, делает ли он это, чтобы согреть руки или чтобы побороть желание прикоснуться ко мне. К сожалению, боюсь, что первое.

— Наблюдаю за тобой.

— Наблюдаешь за мной, почему?

Мужчина смотрит на стеклянные окна ресторана, и я понимаю, что, если он припарковался здесь, то у него был бы прекрасный вид на мою секцию.

— Ты весь вечер смотрел, как я работаю?

— Да. — Он опускает подбородок, чтобы встретиться со мной взглядом. — Я приходил последние пару вечеров, но тебя не было.

— Откуда ты знаешь, где я работаю?

Его брови сходятся на переносице.

— Ты же мне говорила.

— Я не подозревала, что ты на самом деле слушаешь.

— Я всегда слушал.

Мои щеки горят, и что-то происходит с моим лицом, чего я не чувствовала с тех пор… ну, с тех пор, как я спустилась с той горы. Я улыбаюсь.

Он берет меня за подбородок и проводит подушечкой большого пальца по моим губам, как будто он так же рад моей улыбке, как и я.

Это прикосновение напоминает мне о нашей последней ночи в горах, о том, как легко он играл моим телом. Играл и с моим сердцем тоже. Я отворачиваюсь и выхожу из его объятий.

— Чего ты хочешь?

Он, кажется, смущен вопросом.

— У нас был секс, Александр. Потрясающий секс. И в ту секунду, когда появился твой брат, ты вел себя так, будто едва меня знаешь.

Мужчина откашливается и изучает тротуар с болезненным выражением лица.

— Я никогда не был хорош в отношениях с женщинами.

— Хм… это ложь. Я была там. Я точно знаю, насколько ты хорош с…

— Не физическая часть. — Наконец он встречается со мной взглядом и показывает свою уязвимость. — Эмоциональная часть. Я говорил тебе, что причиняю людям боль, просто оставаясь самим собой.

Я вздыхаю, потому что он прав. Он предупреждал меня, что не очень хорошо ладит с людьми, и показал мне именно это.

— Ну и что? Это твое извинение?

Мужчина тянется к моей руке и прижимает внутреннюю сторону моего запястья к своим теплым губам.

— Мне жаль. — Он проводит губами по коже, а затем касается носом, вдыхая мой запаха.

Моя голова наполняется образами нас, обнаженных и сплетенных вместе. Такая жестокая шутка над моим сердцем. Я отдергиваю руку.

— Извинения приняты.

Выражение его лица теплое, и он выглядит так, как будто хочет что-то сказать, когда дверь в ресторан открывается. Он смотрит поверх моей головы, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть Линкольна, обнимающего Кортни. Они останавливаются на крыльце, и она хихикает, когда он притягивает ее к себе для поцелуя. Я спешу отвернуться, наклоняю голову и надеюсь, что они не увидят, как я прячусь под капюшоном.

— В чем дело? — спрашивает Александр низким и рычащим тоном.

Схожу с тротуара, надеясь спрятаться в тени его большого тела, когда они пройдут мимо нас.

— Наконец-то, — говорит Кортни. — Я думала, она никогда не уйдет.

Я прячусь еще дальше за Александром.

Линкольн со смешком соглашается.

— Лучше бы она никогда не возвращалась.

Мои легкие сжимаются.

— Какого хрена? — Я выхожу из своего укрытия.

Линкольн и Кортни резко останавливаются и отскакивают друг от друга, как будто их ударило электрическим током.

— Черт, Джо, — бормочет Линкольн. — Ты меня напугала.

— Джордан… эй… — беззаботно говорит Кортни. Ее взгляд скользит к Александру, который стоит, как великан, и выглядит совершенно разъяренным.

— Ты бы хотел, чтобы я никогда не возвращалась? — Жгучая потребность поднимается во мне, но я не могу сказать, хочу ли ударить его или раствориться в слезах. — Что я тебе сделала?

Он заикается, спотыкается и падает на своих словах.

— Это… это не то… что я…

— Я слышала, что ты сказал! — Я бросаюсь вперед, чтобы толкнуть его или ударить, причинить ему боль любым возможным способом, но мужская рука обхватывает меня сзади и прижимает к стене мускул.

Линкольну приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть Александру в лицо.

— Эй, убери от нее свои руки.

Я ловлю себя на том, что крепко прижимаюсь к Александру, молча умоляя его не отпускать меня.

Гризли сильнее притягивает меня к себе, крепко обнимая за талию. Намек на злую ухмылку кривит его губы.

— Создатель обещаний, — рычит он.

Линкольн переводит взгляд с Александра на меня.

— Вы двое знаете друг друга?

— Да, это Александр Норт, — говорю я, чувствуя себя немного самодовольной от восхищения, сияющего в глазах Кортни, когда она смотрит на него. — Человек, который спас меня.

Глаза Линкольна расширяются, когда он оценивает весь рост и ширину Александра.

— Ни хрена себе... — выдыхает он. Он протягивает руку. — Ну, я в долгу перед тобой за то, что ты вернул мою девочку в целости и сохранности.

— Твою девочку? — Александр хмуро смотрит на руку Линкольна, а затем переводит взгляд на Кортни.

Ее глаза наполняются слезами, и мне жаль, что я не могу предостеречь ее от влюбленности в Линкольна. Судя по ее виду, я бы сказала, что уже слишком поздно.

— Думаю, мы оба знаем, что наши отношения закончились на той горе. — Когда я вижу, что Линкольн и Кортни не улавливают моего тонкого намека, я жду еще несколько секунд, надеясь, что они не заставят меня сказать это.

— Давай, Джо. — Линкольн протягивает мне руку. — Поехали домой.

Воздух потрескивает от напряжения, и Александр отпускает меня, чтобы сделать шаг вперед. Я хватаю его за бицепс, и затвердевшая мышца дергается под моей ладонью.

— Не надо. Он того не стоит.

Гризли поворачивает голову, и в его глазах бушует буря.

Еще одна дверь машины открывается и закрывается, и Мерфи спокойно обходит капот внедорожника.

— Мистер Норт, сэр, какие-то проблемы? — Он смотрит на Линкольна убийственным взглядом, что заставляет меня задуматься, есть ли у парня военная подготовка помимо лицензии пилота.

— Нет, мы здесь закончили. — Александр берет меня за плечо и усаживает на заднее сиденье.

Я забираюсь внутрь, радуясь, что меня избавили от неловкой ситуации. Александр скользит следом за мной, и Мерфи закрывает дверь. Я наблюдаю за Линкольном и Кортни через тонированные стекла, как они спорят на тротуаре, пока мы отъезжаем.

Александр нажимает несколько кнопок на задней панели центральной консоли, и вскоре я чувствую, как тепло проникает в заднюю часть моих бедер и ягодиц. Я бы прокомментировала обогрев сидений, но слишком устала, чтобы набраться энтузиазма.

— Ненавижу имя Джо, — грубо говорит он, сжимая челюсть. — Ненавижу этот дурацкий ресторан. И ненавижу, что тебе приходится работать практически в нижнем белье, чтобы выколачивать деньги из отчаявшихся мужчин!

Он серьезно кричит на меня?

— Не ты сейчас должен сходить с ума!

Его голова медленно поворачивается ко мне, глаза сверкают от ярости.

— Нет?

Я наклоняюсь вперед и смотрю ему в глаза.

— Нет!

Его рука взлетает так быстро, что я не замечаю, как он двигается, пока его пальцы не обхватывают мое горло.

— Ты не принадлежишь ему. — Он сжимает меня не так сильно, чтобы причинить боль, а только для того, чтобы удержать на месте, близко.

— Я никому не принадлежу! — Я шлепаю его по запястью, он отпускает мою шею и хмуро смотрит на свою руку.

Я отворачиваюсь к окну, поворачиваясь к нему спиной, пытаясь разобраться в эмоциональном торнадо, закручивающемся внутри меня. Например, почему, черт возьми, когда я увидела его, моим первым инстинктом было вцепиться в него, как будто он исчезнет, если я не буду держаться достаточно крепко? Мы занимались сексом, и на следующий день он обращался со мной так, словно я ничего для него не значила. Он послал своего брата, чтобы попытаться откупиться от меня, заставить меня отказаться от нашего совместного времени, подкупить меня, чтобы я никогда больше не говорила об этом. Он думает, что только потому, что богат, он может купить чувства людей?

Мой ход мыслей продолжается все время, пока мы не подъезжаем к его высотке, и тогда я по-настоящему злюсь.

— Зачем мы здесь? Я думала, ты отвезешь меня домой.

Александр открывает дверь, и я впиваюсь кулаками в нагретую кожу, отказываясь двигаться. Он вздыхает, проникает внутрь, хватает меня за руку и легко притягивает к себе.

Я шлепаю его по руке, но это бесполезно, когда мужчина вытаскивает меня из машины.

— Если ты не отвезешь меня домой, я просто возьму такси, — шиплю я.

— Только через мой труп.

— Продолжай грубо обращаться со мной, и это можно устроить. — Я толкаю его двумя руками и морщусь от боли. — Ай! Черт!

Он прижимает меня к груди и обнимает.

— Черт. Ты в порядке?

— Мои дурацкие ребра.

— Перестань драться со мной, и они не причинят тебе вреда.

— Перестань таскать меня за собой, и я перестану с тобой драться!

Он отпускает меня и отступает.

— Ладно.

Снаружи только Мерфи, парковщик и швейцар. Все они отводят глаза.

Александр сжимает челюсть.

— Пойдем со мной внутрь… пожалуйста. — Последнее слово прозвучало так, словно сорвалось с его губ.

— Хорошо, но только потому, что я действительно не хочу видеть, как мой бывший парень и моя бывшая подруга трахаются в моей бывшей постели.

АЛЕКСАНДР

Джордан несется через вестибюль впереди меня. Она сняла свою толстовку в машине, и с ее волосами, собранными в конский хвост, у меня был полный обзор ее стройной шеи. Воспоминание о том, как она чувствовалась под моими губами, врезалось в меня с силой, которой я не ожидал, и только разозлило меня. Я разозлился, что она общается с людьми, которые не ценят ее и не заботятся о ее интересах. Разозлился, что она не заботится о своих интересах.

Но в основном злился на то, что позволил себе провести целую неделю без нее.

Двери лифта закрываются, и я прислоняюсь к ним спиной лицом к ней.

— Что ты делаешь? Повернись.

— Я не хочу.

— Никто так не ездит в лифте. Это неудобно. Перестань пялиться на меня. — Она поворачивается лицом к стене с окнами, выходящими на город.

Я нажимаю кнопку «Стоп».

Джордан вздрагивает и пытается обернуться, но я уже стою у нее за спиной, моя правая рука на ее бедре, а левая прижата к стеклу, удерживая на месте. Она втягивает воздух, и я погружаю нос в ее волосы и вдыхаю ее запах.

— Ты пахнешь по-другому.

Ее мышцы напрягаются.

— Это потому, что я чистая.

В моем горле урчит, и я опускаю нос ниже, в пространство за ее ухом, и вдыхаю.

— Ты мне больше нравилась грязной.

— А ты мне больше нравился молчаливым. — Несмотря на свои слова, она отклоняет голову, открывая мне доступ к шее.

Я улыбаюсь, благодарный, что женщина не видит, как легко она вызывает во мне это выражение.

— Ты слишком хороша для этой работы. — Я провожу губами по ее коже.

— В этом мы согласны. Ты даже не представляешь, как трудно найти работу в Нью-Йорке.

Прижимаюсь поцелуем к пульсирующей вене на ее шее и чувствую, как ее пульс трепещет у моих губ.

— Ты слишком хороша для Линкольна. — Его имя, как кислота на моем языке.

Джордан поворачивается в моих руках и смотрит на меня. Ее макияж скрывает веснушки на носу и делает ее глаза больше и четче. Она великолепна, но я предпочитаю естественный розовый цвет ее губ искусственному. И я скучаю по ее веснушкам.

— В тот день, когда я заблудилась, я увидела, как Линкольн и Кортни целуются, и расстроилась. Я убежала. Он не знает, что я знаю о них. Пока мы были в хижине, он практически переселил ее в нашу квартиру. Он выбросил всю мою одежду и потратил мои деньги. Я вернулась к разбитому коры… Эй, успокойся. Ты что, скрежещешь зубами?

Я вздрагиваю, когда ее ладонь касается моей щеки, но она не пугается, только крепче прижимает свою руку ко мне. Я немного расслабляюсь под ее прикосновением.

— Единственная причина, по которой я говорю тебе все это, заключается в том, что я абсолютно с тобой согласна. Линкольн — мешок дерьма.

Я хватаю ее за запястье и опускаю ее руку в свою.

— Мешок дерьма был бы более полезен. — Я нажимаю кнопку лифта, и мы продолжаем подъем.

Она тихо хихикает.

— Точно.

Я тащу ее за собой к входной двери и в свой дом.

— Ты голодна?

— Нет.

Вместо того чтобы идти на кухню, я поворачиваю направо и веду ее в свою спальню. Включив приглушенный свет, отпускаю ее руку. Джордан подходит к окну и проходит в гостиную моей комнаты, где есть небольшая секция диванов, телевизор и газовый камин.

Я направляюсь в ванную и раздеваюсь. Душ обжигающий и желанный после четырнадцатичасового рабочего дня, проведенного в офисе. Моя шея болит от часов, проведенных за дизайном, и я позволяю горячей воде растопить напряжение, чувствуя себя спокойнее, чем когда-либо, зная, что Джордан в безопасности и рядом. Я не мог нормально спать с тех пор, как вернулся, гадая, где она и что делает. Надеясь, что она не ранена и не страдает. И ненавидя себя за то, что ничего с этим не сделал.

— Я собиралась спросить…

Мои глаза распахиваются, когда Джордан заходит в душ.

— ...достаточно ли здесь места для еще одного, но эта штука достаточно велика для десяти человек. — Горячая вода бьет по ее обнаженной коже, и она отскакивает. — Горячо.

Я регулирую температуру, пытаясь заставить свой мозг работать при бешено несущейся крови при виде обнаженной девушки.

Джордан скользит руками от моей поясницы к плечам и впивается пальцами в мышцы там, прежде чем скользнуть вниз. Я поворачиваюсь и притягиваю ее в свои объятия, прежде чем прижаться губами к ее губам. Поцелуй — это неделя сдерживаемого разочарования, семь дней беспокойства и глубокое чувство, что я потерял что-то неотъемлемое в своей жизни, что, наконец, вернулось ко мне. Языки, зубы и блуждающие руки создают нескоординированную связь, и я боюсь, что с ее все еще заживающими ребрами, Джордан может поскользнуться и пораниться.

Я отрываю от нее рот и прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Сначала прими душ.

— Я думала, что нравлюсь тебе больше грязной. — Она прижимается своими губами к моим, и я скольжу языком между ее зубами, перемещаясь на скамейку.

Сажусь, разъединяя наши губы, и притягиваю Джордан так, чтобы она оказалась между моих бедер. Вода каскадом стекает по ее горлу, между грудями и ребрами к пупку и дальше. Я слегка провожу большим пальцем по ее ребрам, когда вода там становится бледно-коричневой.

Ее рука накрывает мою, когда я смываю краску с ее кожи.

— Макияж. Чтобы скрыть следы.

— Мне это не нравится. — Я продолжаю тереть, но, кажется, не могу избавиться от этой штуки.

— Без него я выгляжу так, словно прошла через дереводробилку.

Я намыливаю руки, и Джордан опирается на мои плечи, пока я смываю краску с ее торса. Охватываю ладонями всю ее грудную клетку, не торопясь заново знакомлюсь с ее кожей, с ее фигурой.

— Так лучше, — говорю я, когда смываю остатки макияжа.

— Люди не дают чаевых, если видят мои недостатки.

Я хочу сказать ей, что, по-моему, ее недостатки — самое прекрасное в ней, но достаточно хорошо усвоил, что мои слова, какими бы благими они ни были, сильно ранят.

Джордан обхватывает мою щеку и проводит пальцами по моей коже.

— Больше никакой бороды.

Я поворачиваюсь губами к ее запястью и целую.

— Тебе больше нравилось с бородой?

— Ты красивый и с бородой и без, но ты больше не похож на моего Гризли. — Она застенчиво улыбается и ныряет под струю воды. — Ты выглядишь удивленным.

Мой Гризли. Как будто я принадлежу ей.

— Никто раньше не называл меня красивым.

Я откидываюсь на спинку сиденья и киваю ей, чтобы она продолжала мыться. Я не пытаюсь скрыть реакцию своего тела на нее. И она, кажется, застыла на месте, уставившись на мой стояк, и внимание делает его еще жестче.

— Я хочу тебя. — Сжимаю член и шиплю от давления.

Женщина подается вперед, затем останавливается, резко выпрямляясь.

— Так вот почему я здесь? Ты просто ищешь легкого траха?

Меня передергивает, когда я слышу, как она так отзывается о себе.

— Все в тебе никогда не было легким.

Джордан хмурится, и мне хочется ударить себя за то, что я сказал что-то не то, независимо от того, насколько это правдиво.

— Мы ничего не должны делать, если ты не доверяешь моим намерениям.

— Ты доверяешь моим?

— В худшем случае, ты здесь, чтобы использовать меня для секса? — Я пожимаю плечами, но не говорю, что уже решил, что больше никогда ее не отпущу.

В машине она ясно дала понять, что никому не принадлежит. Потребуется некоторое время и убеждение, чтобы заставить ее понять, что она принадлежит мне.

Звук ее смеха резко отрывает меня от моего собственнического внутреннего монолога. Я поднимаю глаза, когда женщина оседлывает мои колени. В ту секунду, когда жар ее лона прижимается ко мне, улыбка исчезает, и ее губы приоткрываются. Она выгибает спину, прижимаясь ко мне, в то время как ее соски касаются моей груди.

— Эта последняя неделя показалась мне целой жизнью.

Я сжимаю мягкую плоть ее задницы и помогаю ей двигаться против меня, раздвигая ее складочки для более глубокого контакта.

— Мне нравится, как ты чувствуешься. — В моем пространстве, на моем теле и под моей кожей.

Просовываю руку ей между ног и нахожу ее скользкой и жаждущей. Стон срывается с моего языка, когда она наклоняется, чтобы слизнуть воду с моих губ.

Я был с профессионалками в секс-индустрии, которым никогда не удавалось завести меня так, как Джордан. С ней каждое прикосновение усиливается и разжигает желание ворваться в нее и сделать своей.

Сжимаю основание своего члена, и женщина устраивается на мне, дразня себя, прежде чем медленно опуститься вниз. Мы оба стонем, когда она полностью садится. Я целую и посасываю ее грудь, наслаждаясь звуками, которые она издает, прижимаясь ко мне бедрами.

Я надеялся не торопиться, попробовать на вкус каждый дюйм ее тела и провести часы с моим языком между ее ног, но необходимость слишком велика. Меня переполняет потребность наполнить ее. Я встаю, и она обхватывает меня ногами. Крепко держа ее за задницу, я прижимаю ее спиной к кафельной стене.

— Держись.

Она обвивает руками мою шею, и ее ногти царапают мою кожу. Мои бедра инстинктивно двигаются вперед.

— Да, — выдыхает она и откидывает голову на кафель.

Зарываюсь лицом в ее горло и с силой врезаюсь в нее.

Голос в моей голове шепчет, чтобы я притормозил, был осторожен, но ее губы умоляют о большем, пока она притягивает меня ближе. Я даю ей то, что она хочет, уступаю первобытной потребности брать, отмечать и требовать.

Ее оргазм поражает, как электрический ток, который пронзает нашу связь, заставляя меня по спирали перелететь через край прямо за ней. Мои бедра устремляются вперед, прижимая ее к месту, пока пульсирующий экстаз не утихает.

Из-за густого пара трудно отдышаться.

Я был слишком груб. Все вышло из-под контроля.

— Ты в порядке? — спрашиваю я у ее горла, боясь отстраниться и увидеть то, что, как я боюсь, может быть сожалением в ее глазах.

Ее руки лениво скользят по моим волосам, и она вздыхает.

— Лучше, чем когда-либо.

Мы оба стонем, когда я выхожу из нее. Ставлю ее на ноги, убеждаясь, что женщина стоит устойчиво, прежде чем отпустить. Направляю ее под струи, чтобы вымыть, а затем вывожу, чтобы вытереть. Протягиваю ей свой халат, и Джордан надевает его. Рукава доходят до кончиков пальцев, а подол касается пальцев ног. Оборачиваю полотенце вокруг своей талии, чищу зубы, и даю ей новую головку для моей щетки, чтобы она могла сделать то же самое.

Наконец отвожу ее к своей кровати и откидываю одеяло. Джордан бросает мой халат в изножье кровати и голышом забирается под простыни. Я бросаю полотенце, забираюсь к ней, прижимаю ее к груди и замечаю, что женщина идеально подходит мне.

Есть так много вещей, которые я хочу сказать, но колеблюсь, боясь, что скажу что-то не то. Теперь, когда Джордан здесь, я не хочу ее отталкивать. Но правда все еще витает в воздухе вокруг меня. Я не из тех мужчин, которые могут поддерживать долгосрочные отношения. Достаточно одного плохого дня, и она уйдет. Если только я не смогу скрыть от нее эту свою сторону. Тогда, может быть, я смогу задержать ее еще немного.

— Я рада, что ты нашел меня, — тихо говорит она, сонным голосом.

— В какой раз? — Я дважды находил ее в горах и один раз сегодня вечером. Мышцы на моей руке дергаются от желания обнять ее крепче.

Ее ответный зевок заканчивается гулом.

— Все до одного.

Я хмурюсь в темноту, надеясь, что она не пожалеет об этих словах, но знаю, что в конце концов так и будет.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДЖОРДАН

Я просыпаюсь в темной комнате, и сторона кровати Александра холодная. Я растягиваюсь на матрасе на самой мягкой простыне под пуховым одеялом и смотрю в потолок, который, кажется, находится в миллионе метров надо мной. Абсолютная тишина. Никаких шумных соседей или уличного движения. Я могла бы проспать весь день. Подумываю сделать именно это, но солнце уже взошло, и боюсь, что злоупотребила гостеприимством.

Выползаю из кровати, натягиваю леггинсы и толстовку. Часы на прикроватной тумбочке Александра показывают 9:24. Я чищу зубы, умываюсь и собираю волосы в беспорядочный пучок. Есть причина, по которой женщины не ложатся спать с мокрыми волосами. Тьфу.

Тянусь к сумочке и нахожу рядом листок бумаги с номером телефона. Цифры написаны резким, быстрым, грубым и немного беспорядочным почерком, как и человек, который их написал.

«Он дал мне свой номер телефона».

С глупой улыбкой на лице я ввожу цифры в свой телефон, а затем кладу бумагу в сумочку, как будто это любовное письмо. Для Гризли в некотором роде так и есть.

В пентхаусе никого нет. Предполагаю, что мужчина ушел на работу, поэтому я чувствую себя как дома на кухне с кофе, яичницей и тостами. Я ем, скрестив ноги, на полу у окна, глядя на Центральный парк, где деревья быстро становятся с голыми ветвями.

Убираю за собой, застилаю постель и оставляю все безупречно чистым, как будто меня здесь никогда и не было. Странно уходить, не попрощавшись, поэтому я набираю номер, который он мне оставил, и собираю свои вещи.

— Доброе утро, мисс Уайлдер.

Моя улыбка исчезает из-за незнакомого голоса в трубке.

— Привет. Кто это?

— Джеймс, мэм, водитель мистера Норта.

— Ох, точно. — Я хмурюсь. — Александр оставил мне этот номер.

— Да, он сказал мне, что вы позвоните, чтобы отвезти вас домой.

Мое сердце проваливается в желудок. Это было не любовное письмо, а открытка «проваливай из моей постели».

— Когда будете готовы, я буду ждать внизу.

— Спасибо, Джеймс. — Я заканчиваю разговор и достаю бумагу из сумочки.

Как я могла быть такой глупой? Мне казалось, что Гризли снова появился в моей жизни, потому что он скучал по мне так же сильно, как я по нему. Он сделал вид, что не выдержит еще одного дня разлуки. Он обнимал меня так, словно никогда не отпустит. Как я могла так запутаться?

Бросаю бумажку с номером обратно на стол, где он ее оставил. Спускаясь на лифте, я не утруждаю себя разглядыванием открывающегося вида. Конечно же, прямо за дверью здания ждет тот же внедорожник, на котором Мерфи привез нас сюда прошлой ночью.

Джеймс открывает дверь с вежливой, не осуждающей улыбкой, и я задаюсь вопросом, скольких женщин он доставляет домой для Александра. Мужчина определенно не выглядит так, будто делает что-то, чего не делал миллион раз раньше.

— Домой? — спрашивает он, когда я забираюсь в машину.

Пространство пахнет Александром, и мои внутренности сжимаются.

— Да, спасибо.

Мужчина быстро обходит капот и довольно скоро внедорожник движется вперед.

Почему он хотя бы не разбудил меня, чтобы попрощаться? После всего, что мы сделали прошлой ночью, он не захотел поцеловать меня перед уходом? Никакого «спасибо за вчерашний вечер» или «давай как-нибудь повторим это снова»? Он даже не спросил у меня номер телефона.

Я тру лицо, протираю глаза и пытаюсь не обращать внимания на боль в груди. Когда открываю глаза, взгляд останавливается на папке, засунутой в карман сиденья передо мной. Вкладка на папке, нацарапанная тем же мужским почерком, что и номер телефона, гласит: «Мисс Джордан Уайлдер».

Боль в груди превращается в жгучую пустоту, когда я кладу папку на колени и открываю ее. Соглашение о неразглашении смотрит на меня в ответ. Я перелистываю страницы, видя те же фразы, что и в первый раз, когда документ был мне представлен. Между третьей и четвертой страницами лежит чек, выписанный мне на двадцать тысяч долларов.

Прилив адреналина вызывает у меня тошноту, и часть меня хочет, чтобы меня вырвало прямо на его дурацкую роскошную машину.

— Планы изменились, Джеймс.

— Да, мэм?

— Отвези меня в «Норт Индастриз». — Я встречаюсь с ним взглядом в зеркале заднего вида, и его брови хмурятся за темными очками. — Это чрезвычайная ситуация.

— Не думаю, что это хорошая идея…

Я хватаюсь за спинку его сиденья и приближаю свое лицо к его лицу.

— Отвези меня туда сейчас же или выпусти, я возьму такси. В любом случае, я туда попаду.

— Да, конечно. — Мужчина делает серию поворотов, и мы возвращаемся в том направлении, откуда приехали.

Мое колено неудержимо подпрыгивает, когда я репетирую миллион разных версий одной и той же речи «пошел ты». Мне так надоело, что со мной обращаются так, будто я одноразовая девка! Сначала Линкольн, теперь Александр... Дважды!

Он хочет, чтобы я ушла из его жизни? Хорошо. Буду счастлива навсегда оставить его в покое.

Достаю из сумочки ручку и открываю документ на последней странице. Подписываю документ и пишу рядом «Я чертовски ненавижу тебя», потому что я чертовски мелочная, и захлопываю дурацкую папку.

Джеймс заезжает на стоянку у здания, на стекле которого выгравировано «Норт Индастриз», и я выпрыгиваю из машины, хотя она еще не остановилась.

— Мисс Уайлдер, подождите! — Джеймс зовет меня сзади, но я захлопываю стеклянные двери, не останавливаясь.

Мои туфли скрипят по полированному полу, когда я пересекаю вестибюль по направлению к лифтам.

— Прошу прощения! Мисс! — кричит миниатюрная женщина за круглым столом, когда я прохожу мимо нее. — Вы должны зарегистрироваться!

Люди в форме службы безопасности вскакивают на ноги и бросаются за мной. Я ускоряю шаг, и, к счастью, дверь лифта открывается, и я проскальзываю внутрь, прежде чем они догоняют меня. Я быстро оцениваю кнопки и нажимаю на верхний этаж с надписью «Бизнес-люкс».

Мое сердце колотится так сильно, что у меня кружится голова, но гнев от его отказа, то, как он использовал меня и отбросил в сторону, обжигает мои вены и проясняет голову.

Двери лифта открываются в светлый, просторный и залитый солнечным светом вестибюль. Если бы я не была так зла, то остановилась бы и нашла время, чтобы оценить красоту. Я топаю по коридору, как атакующий бык, ноздри раздуты, зубы оскалены и кровь бурлит. Все кабинеты стеклянные, так что его будет достаточно легко найти.

— Мэм, чем могу вам помочь? — спрашивает женщина в красном костюме, вставая из-за стола.

— Александр Норт. Где он? — говорю я, не останавливаясь.

— Он только что отправился на встречу, — говорит она из-за моей спины.

Группа мужчин в костюмах выходит из-за угла прямо передо мной. Александр возглавляет группу. Наши взгляды встречаются, и он хмурит брови. Я останавливаюсь в нескольких метрах перед ним, и когда он останавливается, группа, с которой он шел, тоже останавливается.

— Ты, должно быть, шутишь, — говорит голос.

Я не отрываю глаз от Александра, но на девяносто девять процентов уверена, что этот голос принадлежит Хейсу.

— Это! — Я поднимаю папку с подписанным соглашением внутри. — Это то, чего ты хотел все это время?

Его напряженные карие глаза вспыхивают, но выражение его лица ничего не выдает.

Я бросаю папку с такой силой, что документ вылетает, едва не задев его лицо. Александр не вздрагивает и не смотрит, как бумаги падают на землю.

— Забирай. Ты этого хотел? Хорошо. Я подписала его. Тебе не нужно было трахать меня, чтобы получить мою подпись. Но эй, — я смеюсь, но звук выходит грустный, — почему бы сначала не порезвиться в последний раз, а?

Звук топающих шагов позади меня — не более чем белый шум по сравнению с моим собственным пульсом, ревущим в ушах.

— Но это? — Я достаю из кармана чек на двадцать тысяч. — Это оскорбление. — Я разрываю чек надвое и бросаю ему в лицо. — Я не твоя шлюха, придурок!

— Уберите ее отсюда! — Да, это определенно Хейс. Он указывает на что-то за моим плечом, и именно тогда я вижу первую вспышку эмоций на лице Александра.

Мужчина поднимает руку, и его взгляд горит огнем. Он сокращает расстояние между нами, опускает подбородок и смотрит из-под век на того, кто стоит позади меня.

— Если ты прикоснешься к ней, — говорит он низким рычанием, от которого у меня по коже бегут мурашки, — я переломаю тебе все кости.

— Сэр, — произносит голос, и звук удаляющихся шаркающих ног заставляет Александра посмотреть на меня.

— В мой кабинет. Сейчас.

— Эм, хм, дай мне подумать… м-м-м… пошел ты!

Александр хватает меня за плечо и тащит через толпу костюмов обратно в том направлении, откуда пришел.

— Алекс, ну же! Ты не можешь просто уйти со встречи, — кричит Хейс нам в спину.

— Начинай без меня. — Мужчина ведет меня в угловой кабинет и не убирает от меня руку, пока закрывает дверь и щелкает замком. Он также не отпускает меня, когда нажимает на выключатель, который делает прозрачные стеклянные стены непрозрачными.

Мягко, но с непреодолимой силой он прижимает меня спиной к стеклу. Его губы так близко.

— Этот рот, — рычит он и прижимается своими губами к моим.

Я прижимаю руки к его груди и намереваюсь оттолкнуть его, но когда его язык скользит в мой рот, мои пальцы сжимаются на его лацкане. Я целую его в ответ с силой всего, что чувствую — тоской и желанием, смешанными с отказом и гневом. Опасный коктейль эмоций, который мог легко вернуть меня туда, где я была прошлой ночью, голая и умоляющая.

«Нет!»

Я отталкиваю его от себя, но Александр остается рядом, его губы влажные и приоткрытые.

— С меня хватит.

Мужчина обхватывает мою челюсть и проводит по скуле подушечкой большого пальца.

— Мы только начали.

— Отпусти меня. Я ухожу.

— Нет.

— Нет? — Я отшатываюсь, прижимаясь к неумолимому стеклу в попытке увеличить расстояние между нами. — Отвали. Я ухожу!

Он слегка съеживается, затем кивает и отступает.

— Позвольте мне объяснить.

— Тут нечего объяснять. Сообщение получено громко и ясно…

— Я не хотел, чтобы ты подписывала то соглашение.

— О, неужели? Значит, оно просто волшебным образом появилось в машине для побега, которая ждала меня без твоего ведома?

Мужчина облизывает губы, и, боже, как бы я хотела, чтобы он этого не делал.

— Последние три вечера я сидел у твоего ресторана, надеясь увидеть тебя. Я намеревался попросить тебя подписать этот документ.

— Ты получил, что хотел. До свидания, Алексан…

— А потом, на третий вечер, я наконец-то увидел тебя. Я наблюдал за тобой из машины. Наблюдал, как ты улыбаешься, смеешься и жуешь губу, когда концентрируешься. — Он стискивает челюсти. — Я видел, как мужчины пялились на твою грудь и задницу в этой дурацкой униформе…

— Ты подглядывал за мной. У тебя нет права судить.

— ...и я понял, что хочу тебя. Я не хочу, чтобы ты подписывала соглашение, потому что я хочу целовать тебя на глазах у всех. Хочу, чтобы люди видели нас вместе, говорили о нас, строили предположения. Я хочу всего этого. С тобой.

— Вау, Гризли, — сухо говорю я. — Прости меня за то, что я не упала в обморок у твоих ног, потому что ты решил, что хочешь публично заявить на меня права.

— Ты прекрасна.

Мое глупое сердце тает от мягкой искренности в его голосе.

— Ты заставляешь меня улыбаться больше, чем я улыбался... — Он качает головой, как будто не может вспомнить, когда делал это в последний раз. — Ты сильная. Храбрая. Упорная. — Мужчина засовывает руки в карманы, наклоняет голову, и на его губах появляется тень улыбки. — Я не знаю ни одного человека, который ворвался бы в мое здание и заговорил со мной так, как ты сегодня. Да еще и перед потенциальным клиентом.

Черт… Это как-то плохо звучит. Я провожу зубами по нижней губе, чувствуя себя, ну, довольно дерьмово из-за этого.

— Мне жаль. Я не понимала…

— Твоя маленькая выходка может стоить мне работы на десять миллионов долларов.

Моя рука взлетает ко рту.

— О, боже, — выдыхаю я, уткнувшись в ладонь.

Александр улыбается, действительно улыбается.

— Это не смешно!

— Нет, не смешно.

— Почему ты улыбаешься?

— Потому что ты милая. — Выражение его лица становится серьезным, и его взгляд останавливается на моих губах. — Потому что я отдал бы десятки миллионов только за возможность снова поцеловать тебя.

Я потираю лоб, головная боль быстро нарастает.

— Я запуталась. Ты оставил меня одну в своей постели, даже не попрощавшись. Ты оставил мне номер своего водителя…

— Это то, что ты думаешь? Я оставил тебя одну, не попрощавшись?

— Ты это сделал!

Он качает головой, достает телефон из кармана и нажимает несколько кнопок на экране, прежде чем передать мне устройство.

Я смотрю на черно-белое изображение… не изображение, а видео.

— У тебя в спальне есть камера слежения? — Мужчина не отвечает, вероятно, потому, что я смотрю на очевидный ответ в моих руках.

На видео я сплю в его постели, а он сидит на стуле рядом с кроватью и наблюдает за мной.

— Я опоздал на работу на час, потому что не мог оторваться от наблюдения за тем, как ты спишь.

Я смотрю на него поверх устройства.

— Это как-то жутковато.

Он кивает на устройство.

— Промотай вперед.

Я провожу пальцем по экрану, на котором видно, как он встает и идет в ванную. Затем появляется в том же костюме, что и сейчас, садится на край кровати и проводит пальцами по моим волосам. Затем мужчина наклоняется и целует меня в висок.

— Ты попрощался.

Он забирает телефон и засовывает его в карман.

— Почему ты не оставил мне свой номер?

— Я не знал, что должен. Я в первую очередь думал о твоих потребностях. — Он качает головой и смущенно потирает затылок. — Думал, мне нужно больше сосредоточиться на том, что ты можешь захотеть. Я уже объяснял, что не очень хорош в отношениях с людьми.

Я пожимаю одним плечом.

— Ты мог бы спросить.

— Хорошо. — Он скрещивает руки на груди и кивает. — Чего ты хочешь, Джордан?

Не думала, что он спросит меня прямо сейчас. Я перебираю в уме и останавливаюсь на честности.

— Я хочу тебя.

Шок на его лице едва заметен, но заметен.

— И в те ночи, когда мы вместе, я хочу просыпаться, чтобы попрощаться. Мне нужен твой номер телефона. Я хочу иметь возможность позвонить тебе и поделиться глупостями о своем дне и услышать все о твоем. Наверное, я хочу сказать, что хочу встречаться с тобой. Исключительно. Никаких контрактов. Никаких денег на выплату. Просто проводить время вместе.

— Времени у меня не так уж много.

— Мне не нужно все твое время, только немного.

— Ты готова терпеть социальные обязательства для «Норт Индастриз»?

— Ты имеешь в виду… рабочие вечеринки?

— И ужины.

— Я могла бы это сделать. Хотя мой гардероб отстой с тех пор, как Линкольн избавился от всех моих вещей. — Я не говорю ему, что до этого мой гардероб тоже был в основном отстой.

— Я могу об этом позаботиться. Но не думаю, что мы можем встречаться, пока ты все еще живешь со своим бывшим.

— Поверь мне, я не хочу быть там дольше, чем нужно. — Я вздыхаю и думаю, сколько времени мне потребуется, чтобы заработать деньги, необходимые для моего собственного жилья. Мне не перезвонили с работы, на которую я подала заявку.

— Переезжай ко мне.

Я перевожу взгляд на него.

— Что?

Александр пожимает плечами.

— Это самое логичное решение.

Мы и раньше жили вместе в гораздо худших условиях, так что никаких сюрпризов не будет. И мысль о том, чтобы немедленно убраться из дома Линкольна, — больше, чем я когда-либо могла мечтать. Кроме того, это будет означать, что он и Кортни могут быть вместе свободно, а не прятаться за моей спиной. Видите? Я такая самоотверженная.

— Я почти никогда не бываю дома, так что у тебя будет место для себя. Ты также можешь бросить эту дерьмовую работу и поискать что-нибудь получше. Уверен, что смогу найти тебе что-нибудь в компании…

Я поднимаю руку.

— Остановись. «Да» всему, кроме того, что бы ты нанял меня. Мне не нужна жалость. Я что-нибудь найду.

Мужчина сокращает расстояние между нами, его руки сжимают мои бедра, и он притягивает меня вплотную к своему телу.

— Я собираюсь все испортить. Не дай мне выйти сухим из воды. — Уязвимость в его глазах вызывает боль в моем сердце.

— Не дам. — Я целую его глубоко и интенсивно, пока мы оба не задыхаемся и не возбуждаемся. — Тебе следует пойти на встречу.

— Пока нет. — Он закидывает мою ногу к себе на бедро и скользит рукой в мои леггинсы. — Я не готов отпустить тебя.

Я прикусываю губу, чтобы не застонать слишком громко, но невозможно оставаться спокойной, когда Александр просовывает палец внутрь меня. Его рот накрывает мой, и его зубы заменяют мои на губе. Никогда не думала, что меня будет привлекать его демонстрация доминирования, но каждый мускул в моем теле тает от этого.

Мужчина обхватывает мой затылок, пальцами вплетаясь в мои волосы, и поднимает мой подбородок, чтобы обнажить мое горло. Отпустив мою губу, он опускает свой рот к моей шее, чтобы лизать и сосать и сводить меня с ума. Все, что я могу сделать, это держаться, пока он использует удовольствие, чтобы держать меня в плену.

Раздается громкий стук в стекло прямо у моей головы.

— Алекс, какого хрена! — Хейс звучит злее, чем обычно.

— О, черт, — шепчу я, пока Александр продолжает целовать мою шею и играть между моих ног. — Он в бешенстве.

Он поднимает голову и встречается со мной взглядом, его глаза цвета мшистого дерева горят пламенной похотью, которая заставляет меня дрожать.

— Мне все равно.

— Ты нужен нам на встрече, — шипит Хейс, и я представляю, как его лицо багровеет от ярости.

Александр смотрит мне в глаза, и злая улыбка изгибает его губы, когда он добавляет второй палец. Мой рот открывается в беззвучном стоне, а в его глазах пляшет мужская гордость, пока он смотрит, как я таю.

— Не могу поверить, что ты делаешь это, — говорит Хейс, голосом побежденным, но все еще чертовски злым.

Тот факт, что брат Александра находится по другую сторону матового стекла, что он находится менее чем в метре от нас, но не может нас видеть, и что ничто из того, что он говорит, не оказывает ни малейшего влияния на Александра, заводит меня еще больше.

— Ты чертовски мокрая, — Александр не шепчет и не пытается заглушить свой голос. Как будто ему все равно, слышит ли его брат.

— Черт, — говорит Хейс гортанным голосом, который заставляет меня думать, что он слышит и точно знает, что мы делаем.

Мой живот переворачивается, и сила миллиона крыльев бабочек сливается в одну неудержимую волну. Я двигаю бедрами вперед, стремясь к собственному освобождению, но мне это не нужно. Александр читает мое тело, как открытую книгу, предвидит, что должно произойти, и дает мне именно то, что мне нужно. Он целует меня, чтобы заглушить неизбежный вздох и всхлип, которые вырываются из моего горла, когда вспышка эйфории молнией проносится по моим венам, и я разваливаюсь на части в его объятиях. Он не отстраняется, не останавливается и не замедляется, но целует меня сильнее, погружается глубже, как будто отчаянно хочет заползти в меня и потеряться.

Я прерываю поцелуй, чтобы глотнуть воздуха. Мышцы на моих ногах ослабли, и я оседаю на него. Только тогда Александр вытаскивает руку из моих штанов и заключает меня в объятия.

— Красиво, — тихо говорит он.

Я все еще витаю в облаках и не могу связать воедино связную мысль — не говоря уже о словах, — поэтому отдыхаю у него на груди, пока не возвращаюсь на землю.

Через несколько минут мужчина отступает, его руки на моих плечах, чтобы убедиться, что я уверенно стою на ногах. Я чувствую себя так, словно меня только что высушили в стиральной машине, а он все еще выглядит идеально собранным в своем темно-сером костюме. Его галстук даже не сдвинут с центра.

Я поправляю леггинсы и толстовку и заправляю выбившиеся пряди волос за уши, чувствуя себя немного неловко из-за того, как я должно быть выгляжу. Александр не сводит с меня глаз, на губах самодовольная ухмылка.

— Думаешь, он все еще там?

— Нет.

— Как думаешь, он нас слышал?

— Да. — Мужчина наклоняет голову так сексуально, что я задаюсь вопросом, занимался ли он когда-нибудь сексом на своем столе раньше, и, если нет, был бы он заинтересован в этом, например, прямо сейчас. — Тебя это беспокоит?

Я чувствую, как краснеют мои щеки.

— Нет. Было довольно жарко.

Он рычит и сминает мой рот в наказывающем поцелуе.

— Сегодня вечером, — говорит он, как предупреждение и обещание.

Я моргаю, чтобы избавиться от головокружительного вращения.

— Мне сегодня вечером на работу.

Желание в его глазах сменяется хмурым неодобрением.

— Я думал, ты увольняешься.

— Так и есть. Сегодня вечером. — Я разглаживаю его лацканы, которые сжимала в кулаках. — Мне нужно отработать две недели…

— Две недели. — Он качает головой. — Это слишком долго.

— Мне нужны деньги…

— Нет, не нужны.

— ...и мне понадобится хорошая рекомендация.

— Я дам тебе рекомен…

Я прикладываю два пальца к его губам.

— Остановись. Я делаю это по-своему или не делаю вообще.

Его брови сошлись на переносице.

— Мне нравится, когда ты командуешь, — говорю я и медленно облизываю его нижнюю губу. — Но не тогда, когда дело доходит до этого. Ясно?

Александр хмыкает и кивает.

— Итак… — Я похлопываю его по груди. — Мне нужно кое о чем позаботиться перед сегодняшней сменой, например, забрать свои вещи у Линкольна. Могу я одолжить Джеймса на день?

— Конечно. Он заберет тебя и привезет домой с работы.

Домой. Почему это звучит так естественно, как будто мы уже много лет живем вместе?

— Отлично. — У меня кружится голова, не знаю, то ли от недавнего оргазма, то ли от волнующей перемены направления, которую только что приняла моя жизнь. — Итак, полагаю, увидимся вечером после работы?

Мужчина кивает и отступает. Кажется, он что-то напряженно обдумывает, словно пытается решить задачку.

— Тебе нужно идти на встречу?

— Что? — рассеянно спрашивает он. — Да.

— Вы будете пожимать друг другу руки? — Я поднимаю бровь. — Возможно, тебе нужно помыть руки.

Он быстро моргает, затем фокусируется на мне.

— Точно. — Намек на улыбку изгибает его губы.

Мужчина исчезает в своей ванной, и я использую это время, чтобы обойти его кабинет, разглядывая декор. Первое, что я замечаю, — это несколько компьютерных мониторов на его столе, которые, как я предполагаю, он использует для дизайна. Сбоку находится то, что выглядит как чертежный стол, но при ближайшем рассмотрении это один гигантский цифровой экран. Подумать только, однажды я задалась вопросом, видел ли этот парень когда-нибудь телефон, и вот его офис находится в Силиконовой долине. Я держусь подальше от технологий и ищу личные штрихи. Нет ни картин, ни книг, ни одной безделушки. Даже семейной фотографии или фотографии его и его братьев. Только много темного дерева, кожаной мебели и функционального офисного оборудования. Если у нас все получится, я планирую поместить нашу фотографию в рамке на его столе.

— Ты готова?

Я поворачиваюсь и вижу, что он вытирает руки черным полотенцем.

— Никаких фотографий?

— Кого мне фотографировать?

— Твою семью.

— Зачем? Я вижу их каждый день.

— Хорошо, тогда, может быть, фотография, на которой ты делаешь то, что любишь.

— Зачем мне фотография, на которой я работаю в том месте, где работаю?

Я закатываю глаза.

— А как насчет твоей фотографии в хижине, или на рыбалке, или еще где-нибудь?

— Моя собственная фотография? — сухо отвечает он.

Я качаю головой.

— Не бери в голову.

Он нажимает на выключатель на стене, который превращает стекло из туманного в чистое. Я благодарна, что Хейс не стоит там и не ждет, иначе мое лицо может наполниться таким количеством крови, что взорвется.

Александр провожает меня до лифта и ждет вместе со мной, пока он не прибывает. Он заходит внутрь вместе со мной и нажимает кнопку вестибюля, прежде чем выйти обратно.

— Я и сама могла бы это сделать. — Я немного разочарована, что он не поцеловал меня на прощание.

— Знаю, но я хотел сделать это для тебя. Увидимся вечером.

Двери закрываются, и хотя я не получила прощального поцелуя, его слов достаточно, чтобы отправить меня в путь с чувством обожания.

АЛЕКСАНДР

Я не извиняюсь за опоздание, когда вхожу в конференц-зал. Я верю, что клиенты в течение нескольких минут знают, одобрят они мои планы или нет, и если они хотят того, что я предлагаю, им наплевать, если я опоздаю или вообще появлюсь.

Сажусь на свое место в конце стола и игнорирую пристальный взгляд Хейса, пока Саванна, наш руководитель отдела продаж, продолжает презентацию моего дизайна.

Мои мысли все еще в моем кабинете, с Джордан, прижатой к стене. Здание могло загореться, и этого все равно было бы недостаточно, чтобы вытащить меня из этой комнаты. Эта женщина притягивает, раздражающе возбуждает, и она первый человек, которому удалось отвлечь меня от работы, даже не пытаясь.

— ... есть что добавить?

Семь пар глаз поворачиваются в мою сторону, и брови Саванны приподнимаются, как будто она ждет ответа.

— Нет.

Она обращается к нашему потенциальному клиенту, Андерсону Рэю, который управляет деньгами десяти процентов миллиардеров в стране и строит новый офис в Лос-Анджелесе.

Мы встаем в унисон, и команда Андерсона Рэя говорит Саванне, что они скоро с ней свяжутся. Я пожимаю руки, и она их провожает.

— Мне нужно поговорить с Александром, пожалуйста. — Хейс пинком выгоняет миссис Миллер и двух других помощников из комнаты и запирает за ними дверь.

Никто из нас не садится.

— Ты не хочешь объяснить мне, что происходит между тобой и Джордан Уайлдер?

Я хмурюсь и качаю головой.

— Нет.

Он сжимает губы в тонкую линию.

— После того дерьма, которое она там натворила, тебе следовало бы арестовать ее, а не трахать в своем кабинете.

Я сжимаю челюсти.

— Это не твое дело.

— Не мое дело? — Он невесело смеется. — Это все мое дело. Последние десять лет они все были моим делом.

Я смотрю на носки своих ботинок, ненавидя это напоминание.

Он бормочет несколько ругательств.

— По крайней мере, она подписала соглашение.

Точно, подписала. Я помню, как она швырнула его мне в лицо. И все же она согласилась переехать ко мне.

— Я не хочу, чтобы ей затыкали рот кляпом.

Брат непонимающе уставился на меня.

— Что? Ты с ума сошел, — шипит он.

— Это и ее жизнь тоже. Она должна быть в состоянии говорить об этом, если захочет.

— За исключением того, что эти несколько недель ее жизни могут испортить всю компанию.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — рычу я, чувствуя, как мои мышцы напрягаются.

Хейс наклоняет голову.

— Если ты хоть раз выйдешь из себя, причинишь ей боль любым способом, даже эмоционально…

Видения того, как я приставляю винтовку к ее голове, нажимаю на спусковой крючок, хватаю ее за шею и прижимаю к дереву, прикусываю губу, проносятся в моей голове. Черт.

Он вздыхает.

— Я подумал, что вы двое трахались в хижине. Что еще можно сделать в такой глуши? Но тебе не нужно держаться за нее теперь, когда ты вернулся. Держись профессионалок — так безопаснее. Не позволяй ей погубить нас всех из-за твоего сентиментального члена.

Хейс ошибается. Мой сентиментальный член было бы легко игнорировать. И мой чересчур мыслящий мозг тоже. Та часть меня, которая не хочет, чтобы Джордан заткнули рот, — это совершенно другая сила внутри меня, с которой мой член и мозг бессильны бороться.

Я наполняю легкие воздухом, пытаясь набраться терпения.

— Ты прав. Дай мне соглашение. Я хочу посмотреть, на что она согласилась.

Он хватает документ и протягивает его мне. Когда я делаю движение, чтобы схватить его, Хейс отдергивает его.

— Поступи правильно.

Я беру документ, затем открываю замок и выхожу из конференц-зала. Вспомнив кое-что, я останавливаюсь.

— Мне нужно, чтобы ты попросил кого-нибудь из департамента здравоохранения заглянуть в местечко под названием «Чабби» в Бронксе. Попроси их зайти сегодня. — Если это место пройдет санитарную проверку, я буду шокирован. — А потом позвони владельцам и скажи, что ты адвокат, работающий над коллективным иском против них по обвинению в сексуальных домогательствах.

— Что? Почему?

Потому что я не хочу, чтобы Джордан работала со своим бывшим, который сказал, что хотел бы, чтобы она никогда не возвращалась, ни на секунду дольше. Уведомление за две недели неприемлемо. Но я не могу рассказать все это Хейсу.

— Просто сделай это. — Я отворачиваюсь от него и возвращаюсь в свой кабинет, сдерживая довольную улыбку.

ДВАДЦАТЬ

ДЖОРДАН

Двухнедельная отработка оказалась не нужна.

После неожиданной проверки со стороны департамента здравоохранения Нью-Йорка «Чабби» был вынужден закрыться. Смотреть, как Линкольн бегает вокруг, поджав хвост, было так же приятно, как слышать, что бизнес также столкнулся с иском о сексуальных домогательствах.

После того, как я приняла предложение переехать к Александру, Джеймс отвез меня в квартиру бывшего, чтобы я могла забрать то немногое, что у меня было. Я также сказала Линкольну, что надеюсь, что его изменнический член отвалится, когда выходила за дверь. К тому времени, когда я пришла на работу, он все еще был недоволен мной, поэтому, когда написала заявление об уходе, он с облегчением принял его без уведомления за две недели.

Я приехала домой раньше Александра и сразу же заснула. Он проскользнул в постель где-то около часа ночи и прижал меня к своей груди. Его кожа была влажной и пахла гелем для душа. Как бы мне ни хотелось наброситься на обнаженное тело мужчины, я слишком устала, чтобы набраться для этого сил.

Александр взял за правило будить меня по утрам, прежде чем уйти. Он поцеловал меня и сказал, что вернется домой поздно вечером.

Встав с постели, я умываюсь, чищу зубы и провожу щеткой по волосам, прежде чем отправиться на кухню за кофе. Телевизор включен, но громкость низкая, и я улыбаюсь, думая, что Александр изменил планы и остался дома.

— Доброе утро, — щебечу я, выходя из коридора в главную комнату.

— Наконец-то, — стонет Кингстон, выходя из-за угла кухни и прислоняясь плечом к стене. — Значит, слухи верны. Он перевез тебя сюда.

— Слухи распространяются быстро.

— Не собираюсь лгать, я немного удивлен. Мой брат обычно не любит, когда люди прикасаются к его вещам.

— Я в курсе. — Я вспоминаю хижину и то, как он, казалось, презирал меня в своем пространстве. Сейчас? Все прошло. — Что ты здесь делаешь?

Мужчина скрещивает руки на груди и хмурится, разглядывая мою одежду.

— Фу. Стиль местного приюта для бездомных? — Его серые клетчатые узкие брюки облегают стройные бедра, а черная шелковая рубашка расстегнута у горла.

— Звонили «Би Джиз»⁶. Хотят вернут свой стиль назад.

Он усмехается и качает головой.

— Забавно. Кто такие «Би Джиз»?

— Забудь об этом. — Прохожу мимо него на кухню в поисках кофе. — Кстати, классная подводка для глаз.

— Спасибо. — Он садится за остров и внимательно наблюдает за мной, пока я смотрю на кофейное приспособление ресторанного класса передо мной.

— Что за… — Я щурюсь на слова на кнопках. — Это не английский.

— Французский.

Cмотрю на мужчину через плечо.

— Ты знаешь французский?

Он кивает.

— Вторая кнопка снизу, вероятно, то, что ты ищешь.

— Это обычный кофе? — Достаю из шкафа кружку и прижимаю ее к груди. — Я боюсь, что эта штука взлетит.

Ставлю чашку, нажимаю кнопку, предложенную Кингстоном, и отступаю назад. Машина тихо шепчет, пока измельчает и разливает восхитительно выглядящее черное кофе. Я подношу кружку к носу и вдыхаю аромат. Пахнет дорого.

— Ты собираешься его пить или целоваться с ним? — он ухмыляется. — Заправляйся, потому что нам еще многое предстоит сделать сегодня.

Смотрю на него поверх своей чашки с кофе, замечая вспышку возбуждения в его зеленых глазах.

— Нам?

— Брат тебе не сказал? — Когда я не отвечаю, Кингстон продолжает: — Я веду тебя по магазинам.

— Почти уверена, что справлюсь с покупками сама.

Он втягивает воздух сквозь зубы и демонстративно осматривает мою одежду.

— Не согласен.

— У меня был урезанный бюджет.

— Я просмотрел то немногое, что у тебя есть в шкафу моего брата, — говорит он без всяких извинений.

— Пока я спала?

Его губы кривятся, и мне интересно, сколько свиданий он получает только благодаря этим губам.

— У тебя нет ничего, чего бы я раньше не видел. Но не волнуйся, я не смотрел. Я ценю свою жизнь, и не думаю, что мой старший брат позволил бы мне сохранить ее, если бы увидел, как я пялюсь на его женщину на камерах наблюдения.

Я потягиваю кофе и делаю пометку спросить Александра о камерах в его спальне.

— Все, что у тебя есть, бесполезно. Единственные, что можно спасти — это вещи, которые я выбрал для тебя, когда ты приехала. — Он барабанит пальцами по столешнице. — Я даже не хочу говорить о твоих трусиках и лифчике. Кошмары делаются из меньшего. Мы идем в «Ла Перла». А теперь одевайся, чтобы мы могли идти.

Я поджимаю губы, думая, что уже готова к выходу.

Кингстон, должно быть, прочитал мои мысли, потому что выражение ужаса появляется на его красивом лице за секунду до того, как он качает головой.

— Абсолютно нет. Надень наряд, который я тебе купил. — Он щелкает своими изящными пальцами. — Иди, иди, иди.

— Такой же властный, как и брат.

Мужчина отшатывается.

— Если ты так думаешь, значит, еще не видела его в действии.

Языком касаюсь следа на нижней губе, который оставил после себя Александр, вспоминая то время, когда я действительно видела его в действии. Гризли более чем властен. Он откровенно требовательный и захватывающе ужасающий. Никогда не думала, что буду девушкой, которой нравятся такие мужчины, но вот я здесь, вся взволнованная и озабоченная, думая о нем.

Я принимаю душ и готовлюсь, используя продукты, которые Александр принес из гостевой ванной. Как бы мне ни хотелось задержаться под дождевой насадкой, я знаю, что Кингстон ждет меня, и ненавижу опаздывать.

Мужчина смотрит на большие золотые часы на запястье и хмурится, когда я выхожу.

— Сорок три минуты. Чтобы подготовиться должным образом, требуется не менее девяноста минут. — Указывает на меня пальцем. — Ты халтуришь. Нам придется поработать над этим. — Оглядывает меня с ног до головы. — Достаточно хорошо. Эй! — Кингстон наклоняет голову и тычет пальцем так, будто то, на что он указывает, может укусить его. — Что это такое?

— Моя сумочка.

— Это не сумка, это массовое оскорбление всех сумок. Оставь это. Или, еще лучше, выбрось.

— А в чем мне носить кошелек и телефон?

Он брезгливо снимает с моего плеча ремешок сумочки, достает телефон и блеск для губ и бросает сумку на стойку.

— Тебе не понадобится кошелек. — Он расстегивает мое пальто и кладет телефон во внутренний карман вместе с блеском. — Готово. Пошли.

— А будет перерыв на обед? Я уже умираю с голоду.

Мы заходим в лифт, и Кингстон кивает.

— Там будет много еды и напитков. — Он подмигивает. — Поверь мне.

Самый младший из братьев Норт олицетворяет свое королевское имя, сидя в огромном кожаном кресле, отделанном искусно вырезанным деревом. Его ноги скрещены в небрежной элегантности, когда он потирает губы длинными пальцами и делает мне знак покрутиться свободной рукой. Законный король нью-йоркского мира моды.

Каждый бутик, в который мы заходили, казалось, ожидал нас до такой степени, что распахивал свои двери еще до того, как мы до них добирались. Нас либо отводили в частный салон в задней части, где для нас были заранее выбраны стеллажи с одеждой, либо запирали двери, и нам давали частную аудиенцию с продавцами.

Я жевала крошечные, претенциозные бутерброды и потягивала дорогое шампанское, играя в переодевание перед Кингстоном. Кивком или покачиванием головы он посылал ко мне команду продавцов, чтобы помочь раздеться и примерить что-то новое.

От одежды для отдыха до вечерних платьев, от обуви до макияжа, у Кингстона было свое мнение обо всем, и кивком головы та или иная вещь добавлялись в мой гардероб. И когда уходили, мы не брали с собой сумки. Кингстон объяснил, что все вещи будут доставлены в мой шкаф и что завтра утром придет, чтобы внести коррективы.

— Меня тошнит, — говорю я на заднем сиденье тонированного «Линкольн-Таун Кар».

— Слишком много шампанского? — спрашивает Кингстон, не поднимая головы от того, что пишет на своем телефоне.

— Нет. Сколько денег мы потратили сегодня? — Ни на одной одежде не было ценников. Я проверила. Я планировала подсчитать цены, чтобы, в конце концов, расплатиться с Александром.

— Недостаточно.

— Кингстон.

Он, наконец, смотрит на меня, и его улыбка полна загадочной сексуальности.

— Мне нравится, как ты произносишь мое имя.

— Ты что, флиртуешь со мной?

— Не принимай это на свой счет. — Он пожимает плечами. — Я флиртую со всеми.

— Я серьезно. Я не могу принять все это.

Его кокетливая улыбка исчезает вместе с закатыванием глаз.

— Ты это уже говорила, но, — он щурится, — подумай об этом так… если ты планируешь находиться рядом с моим братом, ты должна выглядеть соответственно. Ты ни за что не сможешь позволить себе купить все это сама.

Это оправдание заставляет меня задуматься.

— Ты делал это для всех женщин в жизни твоего брата?

Выражение его лица становится затравленным.

— Ты первая.

Первая женщина в жизни Александра? Или первая женщина, которую ему пришлось одевать?

Я уже собираюсь спросить, когда он говорит:

— Мы на месте.

Машина останавливается перед «Ла Перла». Я голодна и мечтаю вернуться домой к Александру, заказать чизбургер и картошку фри, чтобы поесть перед телевизором в своей удобной толстовке и леггинсах.

Этот бутик ничем не отличается от других, и нас встречают у дверей. Миниатюрная женщина в лавандовом костюме проводит нас в отдельную примерочную, которая достаточно велика, чтобы вместить весь персонал «Чабби».

— Я принесла все, что у нас есть, в синем цвете. — Женщина суетится у элегантной стойки с бюстгальтерами, трусиками и другим всевозможным бельем на вешалках.

— Синий? — Я смотрю на Кингстона.

— Его любимый цвет.

Мое лицо горит.

Мужчина наклоняется и шепчет:

— Ты загораешься при упоминании о нем. — Я потираю щеки. — Делаешь только хуже.

Мои щеки — не единственное, что загорается, когда я думаю о том, чтобы надеть нижнее белье для Александра. Боюсь, что большая часть этого тонкого кружева окажется в клочьях на полу его спальни.

Кингстон хихикает, звук низкий и соблазнительный.

Я вздрагиваю, а затем свирепо смотрю на него.

— Прекрати.

— Пожалуйста, скажи, что собираешься примерить все это для меня.

— Ни за что на свете.

Парень вздыхает и отстраняется.

— Вот ведь везучий сукин сын, — бормочет он. — Мы возьмем все, — говорит Кингстон продавщице. — На сегодня мы закончили.

Я мысленно вскидываю кулак вверх и следую за ним к машине, больше взволнованная заказом своего чизбургера, чем бог знает каким количеством денег, вложенным в мою новую одежду.

АЛЕКСАНДР

— Мистер Норт, Кингстон на связи, — раздается голос миссис Миллер по внутренней связи, отрывая меня от экрана компьютера.

Включаю громкую связь.

— Как все прошло?

— Хорошо. Она жаловалась только первые пару часов.

Оставшись один в своем кабинете, я позволяю улыбке тронуть мои губы. Меня веселит мысль о том, что Джордан не дает спуску моему младшему брату.

— Она сейчас дома?

— Да. Когда я уходил, она пихала в рот чизбургер и картошку фри, как будто это была ее последняя еда. Знаешь, что она сказала?

Могу только представить.

— Я сказал ей, что могу заказать лучший бургер на Манхэттене. Ну, тот, что из «Бистро Твэлв» с фуа-гра и трюфельным маслом. Она сказала, что я могу засунуть свой бургер для богатеев себе в задницу, а затем попросила Джеймса отвезти ее в какое-то место под названием «Файф гайс». — Брат смеется. — Ты можешь в это поверить?

— Могу.

— Не уверен, что она хорошо впишется в наш круг.

Это не мой круг. И никогда не был.

— Я был бы разочарован, если бы она вписалась.

— Хм, так... это похоже на то, как я ношу помаду и лак для ногтей рядом со стариком, или Хадсон всегда опаздывает на тридцать минут? Ты размахиваешь Джордан, как красной тряпкой перед нашим стариком? Потому что, если это так, я полностью поддерживаю, и, пожалуйста, не позволь мне что-то упустить.

Я слепо смотрю на экран компьютера. Нет, я с Джордан не для того, чтобы позлить нашего отца. Хотя, если так и будет, я воспользуюсь дополнительной выгодой.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

АЛЕКСАНДР

Каждое утро, прежде чем уйти в офис, я бужу Джордан, чтобы попрощаться — иногда пальцами, сегодня утром с помощью рта.

Я целую ее живот, между грудей, а затем ее ленивую улыбку.

— Я иду в офис, но сегодня вернусь пораньше.

Ее волосы в беспорядке, и она моргает, открывая тяжелые от оргазма веки. Женщина проводит рукой по моему плечу, чтобы придержать мой затылок.

— Ты торопишься? Я хотела бы отплатить тем же.

— Прибереги это на вечер. — Я утыкаюсь носом в ее горло, когда мысли о незаконченных проектах заставляют меня покинуть ее теплое, мягкое тело.

Джордан подтягивает одеяло и перекатывается на бок.

— А что сегодня вечером?

Я оглядываюсь через плечо и ловлю ее взгляд на моей голой заднице.

— У тебя проблемы с кратковременной памятью?

Еще одна ее ленивая улыбка, и я подумываю о том, чтобы пропустить весь свой день, чтобы снова забраться к ней в постель.

— Нет, я помню эту часть. Ты сказал, что вернешься домой пораньше.

Напоминание о сегодняшних планах убивает мое возбуждение.

— Ужин с моей семьей.

Она садится, внезапно проснувшись и насторожившись.

— Всей твоей семьей?

— Да. Если ты не хочешь идти…

— Я пойду. Просто знакомство с семьей — это большой шаг. — Она теребит край одеяла.

— Ты уже встречалась с большинством из них.

— Да, но… — Она закусывает губу. — Хадсон и Кингстон там будут?

Я киваю и она, кажется, немного расслабляется.

Проверяю время. Необходимость уходить выталкивает меня из постели.

— Будь готова к отъезду в шесть часов.

— Да, хорошо.

В несколько минут седьмого я вхожу на кухню и нахожу там ожидающую меня Джордан. Она склонилась над островом, подперев подбородок рукой, и листает журнал.

Ее рука застывает на середине страницы, а взгляд поднимается ко мне.

— А вот и он.

Я изучаю ее бежевые брюки и черную водолазку, облегающую ее женственные изгибы. Ее длинные волосы ниспадают на лицо, а глаза, с добавлением макияжа, стали более светлого серого цвета.

— Хорошо выглядишь. — Комплимент не отдает ей должного, потому что она выглядит фантастически, но, с другой стороны, Джордан всегда так выглядит. Разодетая или грязная, один только взгляд на нее делает со мной странные вещи.

— Ну, я прекрасно себя чувствую. — Она подходит ко мне ближе, ее высокие каблуки стучат по полу.

В нетерпении я хватаю ее, прежде чем она оказывается достаточно близко ко мне, и целую в губы, раздраженный барьером блеска, который меняет ее естественный вкус.

Джордан тихо мурлычет в ответ на поцелуй, и скользит руками вверх по моей груди, по плечам и вниз по бицепсам.

— Что такого в мужчине в свитере? — Ее взгляд падает на расстегнутый воротник моей рубашки. — Можно?

Я поднимаю подбородок в ответ.

Тонкие кончики пальцев касаются моего горла и скользят между моей кожей и тканью, пока она поправляет воротник. Моя шея нагревается от прикосновения, и могу лишь надеяться, что жар не отразится на моих щеках.

С последним постукиванием по груди она отступает.

— Совершенство.

Я думал о ней то же самое.

— Готова идти?

Она берет со стойки маленькую сумочку, а со спинки стула — черный пиджак.

— Давай сделаем это.

Я веду нас к лифту и чувствую на себе ее взгляд с противоположной стороны кабинки, когда спускаемся вниз.

— У тебя есть вопрос. Спрашивай уже.

— Мне просто интересно, как мы играем в эту игру? Твоя семья знает, что мы живем вместе?

— Не все из них.

— Они будут удивлены, увидев меня с тобой?

— Возможно.

Дверь лифта открывается со звонком, привлекая мое внимание, поэтому я застигнут врасплох, когда Джордан кладет руку на мой бицепс и держится за меня.

Я смотрю на то место, где ее светло-зеленые отполированные ногти лежат на сгибе моей руки, и наслаждаюсь ощущением, что я с ней вот так публично. Женщина, которая выбирает быть со мной, и ей не платили за это.

Джордан не отстает от меня, когда мы проходим через вестибюль, и швейцар тепло улыбается ей.

— Аарон, что я тебе говорила об игре «Кардиналов»? — говорит она.

— Им просто повезло, мисс Джордан.

— Посмотрим, — бросает она через плечо.

— Мистер Норт. Мисс Уайлдер. — Джеймс приветствует нас открытой дверью в заднюю часть черного «Эскалейда».

— Как дела, Джей-мэн? — говорит Джордан и проскальзывает на заднее сиденье.

Я останавливаюсь и смотрю на своего водителя.

— Джей-мэн?

— Сэр, — он опускает взгляд, — она настаивает.

Конечно же, она настаивает.

В тот момент, когда машина трогается с места, Джордан поворачивается ко мне с любопытным взглядом в глазах.

— Твой отец — Август. Мать…

— Мачеха.

— Мачеха, точно. Как ее зовут?

— Лесли.

— Ясно. А твои братья — Хейс, Хадсон и Кингстон. Есть еще что-нибудь, что мне нужно знать?

— Лесли — биологическая мать близнецов. Мать Кингстона — модель и живет со своим мужем в Лондоне. Кингстон моложе близнецов, так что ни для кого не секрет, что Август не может держать свой член в штанах даже, чтобы спасти свою жизнь.

— А ты? Как насчет твоей мамы?

— Моя мать вне игры, — говорю я, глядя вперед.

— Вы не общаетесь?

— Она вне игры, — повторяю я, скрежеща зубами, внутренне вызывая ее снова спросить меня.

Джордан поднимает руки в знак капитуляции.

— Сообщение принято, Гризли.

Семейные ужины — это всегда катастрофа. Нам пришлось перестать устраивать их в ресторанах, потому что мы не могли прожить и часа без того, чтобы кто-нибудь не затеял склоку. Обычно это Август после слишком большого количества выпивки. Он нацеливается на одного из нас и не отпускает, пока мы не сломаемся. Я самая легкая мишень. Так было всегда. Чертовски надеюсь, что присутствие Джордан со мной заставит его выбрать кого-то другого сегодня вечером. Есть хороший шанс, что старик будет озабочен тем, чтобы использовать на ней свое отточенное обаяние, что на вечер забудет о моем существовании.

Слишком скоро мы подъезжаем к зданию на Парк-авеню. Джордан снова берет меня под руку, и я провожу ее через двери и вестибюль к лифту.

— Еще один пентхаус, — сухо говорит она. — Почему я не удивлена?

Я забываю, каким шоком должен быть наш образ жизни для тех, чья жизнь отличается от нашей. Я не чувствую, что женщина рядом со мной хоть в малейшей степени впечатлена. В ее голосе больше разочарования, чем чего-то еще.

Добро пожаловать в мой мир, где человек ни в чем не нуждается и все же несчастен.

ДЖОРДАН

Я слышу бормотание голосов, прежде чем мы добираемся до двери, и мой живот сжимается от нервов. Я благодарна, что держусь за Александра, потому что могу скрыть дрожащие руки.

Мужчина изменился, как только мы вышли из его дома. Он осторожен, сдержан и более вспыльчив, чем обычно.

Александр не утруждает себя стуком. Он просто открывает дверь, ведущую в пещерообразное современное жилое пространство, так похожее на его собственное. Большие стеклянные двери в дальнем конце открыты во внутренний дворик, где люди собрались вокруг газового камина. Моя хватка на руке Александра становится крепче, когда мы проходим мимо кухни, где три человека, одетые во все черное, похоже, заняты приготовлением пищи.

Когда мы приближаемся, голоса затихают, и когда, наконец, подходим, все молчат.

Кингстон встает первым.

— Джордан, выглядишь потрясающе. — Он наклоняется и прижимается губами к моей щеке. Как всегда, он пахнет потрясающе и позволяет своим губам задержаться на секунду дольше. — Надеюсь, он оценил всю мою тяжелую работу, — шепчет он так, чтобы слышала только я.

— Рада снова тебя видеть.

Я поворачиваюсь как раз в тот момент, когда человек, который мог бы стать двойником Пирса Броснана, поднимается на ноги. Миниатюрная блондинка, которая выглядит намного моложе него, следует его примеру.

— Разве это не сюрприз? — Он смотрит на Александра, потом снова на меня. — Ты та самая женщина, о которой мне так много рассказывал Хейс. — Он протягивает руку, и яркое золотое кольцо, усыпанное бриллиантами, почти ослепляет меня. — Август Норт.

— Приятно познакомиться. — Я протягиваю руку для рукопожатия, но мужчина оставляет влажный поцелуй на костяшках моих пальцев. Я убираю руку и осторожно вытираю ее о свитер Александра. — И не верьте ни единому слову Хейса обо мне.

Хейс свирепо зыркает на меня, в то время как Август хихикает и жестом подзывает блондинку.

— Это моя жена, Лесли.

Вместо того чтобы пожать друг другу руки, мы обмениваемся любезностями.

— У вас прекрасный дом.

— Этот? — Она размахивает рукой со стаканом мартини в руке, проливая немного через край. — Это клетка в бетонных джунглях. Я предпочитаю наш дом за городом.

Я смеюсь про себя. Видела бы она мою клетку в Бейонсе. Некоторые люди реально оторваны от жизни.

Хейс все еще смотрит на меня так, словно я только что потушила их огонь, присев на корточки и помочившись на него.

— Хадсон опаздывает, — натянуто говорит Август. — Как всегда. — Мужчина возвращается на свое место рядом с женой.

Я смотрю на Кингстона, и он смело смотрит на нас с Александром с блеском удовлетворения в глазах.

— Почему бы вам двоим не выпить? — говорит Лесли слегка заплетающимся языком.

Александр отходит от костра, а затем резко останавливается, как будто врезается в невидимую стену. Поворачивается и откашливается.

— Джордан, что бы ты хотела выпить?

По его напряженной челюсти могу сказать, что ему было трудно спросить, чего я хочу, а не решать за меня — как он всегда делал в прошлом.

— Я пойду с тобой.

Он ждет, пока я доберусь до него, и я молчу, пока мы не оказываемся внутри, у бара, подальше от подслушивающих ушей.

Мужчина наливает себе газированной воды.

— Ты не пьешь?

— Нет.

— Никогда?

— Больше нет. — Его карие глаза вспыхивают, когда встречаются с моими. — Что бы ты хотела?

Я просматриваю свои варианты и выбираю вино. Он наливает мне бокал, и я поражаюсь качеству хрупкой на вид стеклянной посуды, которая не крошится под его большой рукой.

— Благодарю. — Я делаю глоток и выглядываю наружу, чтобы увидеть, что большая часть семьи Александра смотрит на нас. — У меня такое чувство, что на ваши семейные ужины никто обычно не приводил пару.

Александр подходит к концу бара, чтобы встать рядом со мной, и видит, что его семья наблюдает за ним.

— Никто и никогда. Я надеюсь, что твое присутствие гарантирует, что все будут вести себя наилучшим образом. — Он выжимает в воду дольку свежего лайма.

— Хм, буфер? Я могу это сделать. — Спрыгиваю с барного стула и прижимаюсь к нему всем телом. Так близко, что мужчина слегка вздрагивает. Александр смотрит на меня, нахмурив брови. Я просовываю свою руку в его. — Расслабься. Давай дадим им повод для разговора.

Его большие пальцы обхватывают мои.

— Наклонись и сделай вид, что шепчешь мне что-то на ухо.

— Зачем?

— Просто сделай это.

Нахмурившись, он наклоняется и нависает губами в нескольких дюймах от моего уха.

— Убери мои волосы.

Он убирает волосы с моей шеи, и кончиками пальцев касается моего горла. Я подавляю дрожь. Его дыхание скользит по моей коже, и я чувствую, как мужчина глубоко вдыхает, когда его нос касается моего горла. Я поднимаю подбородок, закрываю глаза, прикусываю губу и улыбаюсь, чувствуя на себе взгляды его семьи.

— Отлично, — шепчу я и отступаю.

Александр медленно поднимает голову, и когда его глаза встречаются с моими, во взгляде кипит жар.

— Я не силен в таких вещах.

— Ты гораздо лучше, чем думаешь. — Приподнимаюсь на цыпочки и чмокаю его, не ожидая, что он ответит мне взаимностью. Но Александр обнимает меня за поясницу и притягивает к себе. Он наклоняет голову, раздвигает губы, и его язык скользит по моему. Я цепляюсь за его свитер, пока мои колени не дрожат от интенсивности его поцелуя.

— Извините, что опоздал! — Голос Хадсона доносится из фойе.

Александр прерывает поцелуй не резко, а медленно отодвигается назад. Его рот отрывается от моего и я оказываюсь одна.

— Ого, — тихо выдыхаю я, пытаясь собраться с мыслями.

— Ты в порядке? — шепчет он почти безразлично.

Как он это делает?

— В порядке, — выдыхаю я, делаю большой глоток вина и хватаю Александра за руку. — Пошли, Гризли. Давай покончим с этим.

В детстве меня миновали семейные ужины. Мы с мамой редко ели вместе, в основном потому, что она редко ела, предпочитая заполучить шанс с парнем, которого в тот момент пыталась развести на деньги или наркотики.

Не прошло и десяти минут после начала трапезы, как я осознаю, насколько опасными могут быть семейные ужины. Похоже, никто из парней не любит своего отца. Мачеху они в основном просто терпят, а близнецы безжалостно дразнят ее. Не то, чтобы ее это заботило. Полагаю, для этого и нужен весь употребляемый ею алкоголь.

Не могу точно сказать, откуда именно исходит напряжение, но, тем не менее, оно есть. Александр был напряжен с тех пор, как мы сели. Хейс перестает смотреть на меня только для того, чтобы посмотреть на своего отца или Кингстона. Кингстон, похоже, находится в центре негативной энергии Августа, когда тот делает ехидные замечания обо всем, начиная с отсутствия направления в жизни его младшего сына и заканчивая его сомнительной сексуальной ориентацией. Даже Хадсон сменил свою легкую улыбку на что-то более близкое к хмурому виду.

— Итак, расскажите нам историю о том, как вы познакомились, — говорит Август во время четвертого из пяти блюд.

Я смотрю на Александра через стол от меня. Его плечи напряжены, спина прямая, а пустой взгляд направлен в тарелку. Мускул на его челюсти дергается, как будто ему неудобно от внимания его отца.

Он не единственный.

Я кладу вилку и вытираю салфеткой рот.

— Вы имеете в виду, как Александр спас мне жизнь?

Взгляд Александра скользит вверх, чтобы встретиться с моим.

Я рассказываю историю о том, как заблудилась и упала в овраг. О буре. Как Александр нашел меня и принес в хижину. Опускаю детали наших споров и его проявляющуюся темную сторону, придерживаясь историй о его героизме.

— Если бы не ваш сын, меня бы здесь не было.

— Александр — герой, — с сарказмом говорит Август, его голос звучит немного развязно с тех пор, как мы приехали, из-за бутылки вина, которую он выпил с тех пор, как мы сели за стол.

Хадсон слишком громко роняет вилку на тарелку. Хейс смотрит на своего отца с выражением явной скуки, в то время как Кингстон качает головой, как будто он слышал все это миллион раз раньше. Братья чертовски обижены за Александра, это очевидно.

Август поднимает свой почти пустой бокал.

— Тост за Александра, который успешно изменил свой имидж. — Он хихикает, как будто ему рассказали шутку, но никто за столом, похоже, не в курсе.

Я поднимаю свой бокал, но Александр не отрывает взгляд от тарелки. Мне бы хотелось сидеть рядом с ним, а не напротив, чтобы положить руку ему на бедро и успокоить. Не то чтобы я знала, почему его нужно успокаивать.

— Из одной крайности в другую, да, мальчик? — Август допивает остатки вина.

Я опускаю стакан, не выпивая, потому что от того, как он назвал Александра «мальчиком», у меня волосы встали дыбом. Руки Александра сжаты в кулаки по обе стороны тарелки, а голова втянута в плечи. Его щеки покраснели, а мышцы выглядят достаточно напряженными, чтобы сломаться.

— Август. — Хадсон наклоняется над тарелкой, чтобы поймать взгляд отца. — Достаточно.

— Что? — громко говорит Август, игнорируя тонкую просьбу Хадсона. — Что я не так сказал? — Официант наполняет его бокал вином, подливая масла в огонь.

Лесли, которая весь вечер не притрагивалась к еде, поднимает бокал.

— Жизнь за жизнь!

Август разражается смехом. От этого звука у меня по спине пробегают мурашки.

Александр вскакивает на ноги так быстро, что его стул падает назад. Его руки так сильно вцепились в край стола, что костяшки побелели. Стол наклоняется, а затем падает. Вино проливается из перевернутых бокалов, звенит фарфор.

— Ну вот, опять, — ворчит Хейс, а затем бросает свою салфетку на перевернутый стол в буквальном смысле слова, бросая полотенце.

Кингстон выглядит расслабленным, как всегда, потягивая вино из бокала, который ему удалось сохранить.

Глаза Александра холодны и черны, когда он смотрит на свою мачеху.

Хадсон вскакивает на ноги и встает между матерью и братом, и я задаюсь вопросом, всегда ли роль этого близнеца в семье заключалась в том, чтобы обезвредить старшего брата.

— Зандер, глубокий вдох.

Август, кажется, забавляется, наблюдая, как его старший сын доходит до белого коленья.

Я отодвигаюсь от стола.

— Нам пора идти.

Глаза Александра устремляются вперед и фокусируются на мне.

— Хорошая идея, — говорит Хадсон. — Мне тоже пора.

— Что, уезжаешь? — невнятно бормочет Август. — Мы еще даже не ели десерт!

— Только все стало интересно, — говорит Кингстон, ухмыляясь. — Не уходите сейчас.

— Заткнись на хрен, — говорит Хейс своему младшему брату, вставая из-за стола. Он свирепо смотрит на родителей. — Надеюсь, вы счастливы.

Я подбегаю к Александру и отрываю его кулак от стола. Он отказывается держать меня за руку, и, стараясь не принимать отказ на свой счет, следую за ним к двери. Не забыв быстро поблагодарить персонал за ужин, стараюсь не отставать от Александра.

В лифте тихо, и я краем глаза замечаю, что мужчина практически вибрирует от напряжения. Когда двери лифта открываются, я следую за ним через вестибюль к ожидающей нас машине. Александр добирается до двери раньше Джеймса и резко распахивает ее передо мной. Я врываюсь внутрь, и он следует за мной.

Воздух в машине такой густой, что трудно дышать. Приоткрываю окно. Думая, что Александр предпочел бы не обсуждать личное семейное дерьмо в присутствии Джеймса, я держу язык за зубами, пока мы не возвращаемся в его пентхаус.

— Хочешь поговорить об этом? — говорю я, следуя за ним в спальню.

Мужчина снимает свитер и направляется к гардеробной, не отвечая мне.

В этом нет ничего удивительного.

Следую за ним в гардеробную и сажусь на кожаную скамейку, пока он переодевается из элегантной одежды во что-то более повседневное.

— Что Август имел в виду, сказав, что ты изменил свой имидж?

По-прежнему никакого ответа, но движения становятся немного более агрессивными, когда мужчина натягивает тренировочные штаны и бросает брюки в корзину.

— Что значит жизнь за жизнь?

— Хватит! — рычит он. Его глаза дикие, а зрачки поглощают любой намек на ореховый, делая их черными. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой. — Мужчина хватает пару черных спортивных туфель и проносится мимо меня.

— Подожди, куда ты идешь?!

Его единственный ответ — хлопанье входной двери.

ДВАДЦАТЬ ДВА

АЛЕКСАНДР

— Ты так и не лег спать прошлой ночью, — говорит Джордан, наливая сливки в свой кофе.

Я не отрываю глаз от экрана ноутбука.

— Нет.

Я вижу, как она на мгновение замирает, а затем продолжает готовить кофе.

— Куда ты ушел?

— Подальше отсюда.

— Подальше, — повторяет она с резкостью в голосе.

Она убирает сливки, а затем пересекает кухню, чтобы встать на противоположной стороне острова. Ноутбук захлопывается у меня в руках, и Джордан предстает передо мной с улыбкой на лице, но при этом не выглядит счастливой.

Женщина держит свою кружку двумя руками и наклоняет голову.

— Две минуты твоего времени.

Я свирепо смотрю на нее.

— Где ты был?

— Ты задаешь слишком много гребаных вопросов, — рычу я.

— Ты избегаешь многих гребаных вопросов.

— Я ходил в спортзал.

Ее брови сходятся вместе.

— Куда?

Я подбородком указываю на дверь.

— С другой стороны от лифта.

— И что потом?

— Принял там душ, вернулся домой и немного поработал. — Предугадывая ее следующий вопрос, я отвечаю на него прежде, чем она успевает задать: — Я проспал несколько часов на диване в своем кабинете.

Она издает жужжащий звук.

— Почему не лег в постель?

— Потому что.

— Это не ответ.

— Это тебя не касается…

— В самом деле? — Она с такой силой хлопает кружкой по столешнице, что жидкость выплескивается через край. — Я беспокоилась, поэтому это, безусловно, касается меня. Что, черт возьми, произошло прошлым вечером?

Поворачиваю голову, смотрю в окно и чертовски хочу оказаться где угодно, только не здесь. Почему она настаивает на том, чтобы задавать так много проклятых вопросов? Почему не может просто довольствоваться тем, что я ей даю?

Джордан тяжело вздыхает.

— Когда мне было тринадцать, моя мать однажды вышла из нашего трейлера. — Она завладела моим вниманием. — Уехала со своим дилером и отсутствовала целый месяц. Я была одна в том дерьмовом трейлере, выпрашивая еду у соседей и подбирая любую случайную работу в трейлерном парке, чтобы заработать достаточно денег для торгового автомата. Когда она вернулась, знаешь, какими были ее первые слова?

Я не отвечаю, в основном потому, что застрял, представляя ее девочкой, испуганной, голодной и одинокой, и мне это не нравится.

— Она посмотрела на меня и сказала: «Господи, ты все еще здесь?». — Джордан ставит локти на стол и опирается на скрещенные руки. — Я говорю тебе это, потому что понимаю, каково это — иметь испорченного родителя.

— Что ты сделала? — Обычно я не очень люблю слушать жалостливые истории людей. Мне никогда не нравились люди, которые играют роль жертвы. Но она говорит о своем прошлом не так, будто жалеет себя или ищет сочувствия. Она говорит все это очень буднично.

— Я убралась оттуда так рано, как только смогла. Оставалась у друзей, пока не исчерпала их гостеприимство и, наконец, оказалась в величайшем городе мира.

Джордан выпрямляется во весь рост и потягивает кофе.

— Уход — для меня не вариант.

— Ты не ладишь с отцом?

— Ладил, когда он впервые взял меня к себе.

— Взял тебя к себе? — выдыхает она. — Откуда?

— В основном приемные семьи. Моя мать покончила с собой, когда мне было шесть лет.

Она скользит рукой по столешнице ко мне, как будто хочет прикоснуться, но мои руки сжаты на коленях.

— Мне так жаль. Почему приемная семья?

— Имени Августа не было в свидетельстве о рождении. Государство пыталось выследить моего биологического отца в течение многих лет, пока я переезжал из дома в дом и в конечном итоге в детскую психиатрическую больницу.

— Что? — шепчет она.

— Они проверяли меня, чтобы попытаться выяснить, что со мной не так, почему я не разговаривал и почему у меня были эти эмоциональные вспышки. В конце концов, они нашли Августа, и он вел себя так, будто никогда не слышал о моей матери. Затем пришли результаты тестов, и стало понятно, что я одарен, у меня IQ гениального уровня… Он взял меня к себе и относился ко мне как к своему единственному и любимому сыну, что бесило близнецов. Они безжалостно дразнили меня. Август сказал им, что обменяет меня на них, и они окажутся в дурдоме вместо меня.

— Ну и мудак.

Она не ошибается.

— С тех пор они стали ко мне добрее.

— Уверена, что так оно и есть. У меня возникло чувство, что они обижены на тебя. Теперь я понимаю, почему. Август использовал тебя как инструмент дисциплины. — Она щурится. — Но это не объясняет, почему ты не можешь уйти. Ты больше не ребенок, которому нужен дом.

— Когда отец взял меня к себе, он занимался коммерческой недвижимостью. В тринадцать лет я начал проектировать здания и инфраструктуру для развлечения. Я не мог контролировать свой нрав, поэтому не ходил в традиционную школу. У меня были частные репетиторы, но я был умнее большинства из них. В пятнадцать лет я проектировал здания, и Август вложил в меня деньги и основал «Норт Индастриз».

— Значит, ты чувствуешь себя в долгу перед ним?

— Не только перед ним. У нас работает более тридцати пяти тысяч человек по всему миру.

— Срань господня, — шепчет она.

Я киваю.

— Теперь ты понимаешь.

— Да.

— Хорошо. Мы закончили? Мне нужно в офис. — Я встаю и беру свой ноутбук.

— В офис? Сегодня же воскресенье.

— Я работаю каждый день недели.

— Почему?

Что за странный вопрос.

— А почему нет?

Она вздыхает.

— О, ну, не знаю, может взять день, чтобы подзарядиться? Отдохнуть? Повеселиться немного?

Я чувствую, что хмурюсь.

— Мне ничего этого не нужно.

— Всем требуется отдых! — Ее серые глаза искрятся чем-то озорным. — Дай мне сегодня показать тебе.

Я уже качаю головой.

— Я не могу.

— Во второй половине дня?

— Нет.

Она задумчиво жует нижнюю губу, и ее лицо снова загорается.

— Тогда сегодня вечером. — Что бы она ни увидела в моем лице, это заставляет ее нахмуриться. — Да ладно, ты не можешь взять отгул на один вечер?

— Я могу быть дома в шесть.

— Четыре.

— В пять тридцать.

Она протягивает руку.

— Сойдемся на пяти?

Черт, она такая милая. Я никогда не видел, чтобы человек был так взволнован из-за такой малости. И, черт возьми, если это не заставляет меня почувствовать себя немного легче. Я пожимаю ей руку.

— Договорились.

— Ура! — Она огибает остров и бросается на меня. Крепко обнимает меня за талию, прижавшись щекой к моей груди. — Ты не пожалеешь об этом.

Я обнимаю ее в ответ и прижимаюсь носом к ее волосам. Она всегда так хорошо пахнет.

— Уверен в этом.

Джордан откидывает голову назад и прижимается губами к моим губам. Это ощущение посылает волну тепла вниз по моей спине, собираясь между ног.

— Мне нужно идти, — говорю я, а затем наклоняю голову для глубокого поцелуя.

На вкус она как кофе и зубная паста, сочетание, которое я бы не счел заманчивым, но на губах Джордан ощущается как рай.

Ее руки скользят по моей спине и вниз, хватая меня за задницу.

— Могу я соблазнить тебя остаться?

Прижимаю ее спиной к острову и снова целую. Посасываю ее язык, сжимаю ее губу зубами и рычу, когда женщина тает рядом со мной. Еще один долгий, глубокий поцелуй, и я хватаю ее за волосы, чтобы разомкнуть наши губы.

— Но мы договорились на пять часов.

Она разочарованно фыркает.

— Отлично. В пять. А теперь иди, пока я не сорвала с тебя одежду и не набросилась.

Я отступаю и поправляю брюки.

— Прибереги это на вечер.

— Нет. — Подпрыгивая, она обходит остров к своему кофе. — У меня другие планы на сегодняшний вечер.

Не могу поверить в то, что чувствую, но мне трудно уйти. Так вот какими должны быть воскресенья? Секс на кухне, за которым следует день... чего? Даже когда я нахожусь в хижине, у меня есть список вещей, которые нужно сделать — вода, дрова, еда. А когда у меня заканчиваются дела, я делаю приманки, охочусь, делаю ловушки для рыбы. Редко бывает период простоя.

Не знаю, что задумала Джордан, но она меня заинтриговала.

Я вхожу в свою парадную дверь ровно в пять часов. Первое, что замечаю — все огни выключены. Второе — запах чего-то вкусного, готовящегося на кухне.

— Стой, где стоишь! — Голос Джордан доносится из темного пространства. — Иди в свою комнату и переоденься. Надень то, что я разложила для тебя на кровати.

Это по-детски и бессмысленно и я почти говорю это, но прикусываю язык. Я прилагаю все усилия, чтобы не сказать первое, что приходит мне в голову. У меня не всегда получается, но я стараюсь.

Кладу свои вещи и ослабляю галстук. На кровати разложены термо-рубашка и спортивные штаны. Я переодеваюсь и возвращаюсь в темную гостиную, но на этот раз, когда я вхожу, там не так темно. Журнальный столик и секционный диван отодвинуты в сторону, чтобы освободить пол перед камином, и гора одеял брошены рядом в кучу.

— Добро пожаловать на ночь в лесу! — Джордан стоит у газового камина, раскинув руки, одетая в одну из моих фланелевых рубашек и серые спортивные штаны.

Я готовлюсь к приливу собственнической ярости, когда вижу, что на ней мои вещи, но этого не происходит.

— Видишь это? — Она указывает на потолок, где миллионы светящихся точек сияют, как звезды. — Мы как будто вернулись в хижину.

Я замечаю пакет с зефиром, шоколадными батончиками и крекерами.

— Ладно, может быть, не совсем так, как в хижине. — Джордан берет меня за обе руки и подводит к груде подушек и одеял. — Почему ты молчишь?

— Ты все это сделала? — Я замечаю маленький проектор, который светит точками света прямо вверх. — Где ты его нашла?

— Ты слишком много думаешь. — Она тянет меня вниз на одеяла, затем тянется назад, чтобы схватить кучу мягких подушек, и пихает их мне под спину. — Ложись и расслабься. — Поворачивается, достает бутылку газированной воды из ящика со льдом, открывает крышку и протягивает ее мне. — Итак, есть два правила. Никаких разговоров о работе и никаких мыслей о работе.

— И что мы будем делать, просто сидеть здесь и смотреть на огонь?

— Ты что, шутишь? Нет. — Она вскакивает и показывает устройство, похожее на белую коробку. — Ты научишь меня ловить рыбу.

— Что это?

Она резко поворачивает голову.

— Это игровая приставка, не самая последняя и лучшая модель, но после трех ломбардов это все, что я смогла найти.

— Ломбарды?

— У тебя сегодня много вопросов. — Джордан нежно целует меня. — Теперь понимаю, почему тебя это так раздражает. — Она подмигивает и возвращается к устройству. — Она подержанная. И не смотри на меня так. Ты будешь удивлен, что можно найти по выгодной цене. — Она протягивает мне что-то похожее на белый пульт от телевизора с круглым ремешком на конце. — Это для твоего запястья, чтобы ты не потерял удочку.

Я потираю лоб, чувствуя себя глупо из-за того, что не подумал о ее финансовом положении раньше.

— Я должен был дать тебе карточку или немного наличных.

— Ни за что. Это за мой счет.

Джордан устраивается рядом со мной, пока игра включается на большом плоском экране. После краткого урока о том, как играть в эту игру, мы начинаем соревнование по рыбной ловле. Как и в реальной жизни, ее навыки отстой, но Джордан, похоже, нравится, когда ей надирают задницу в игре.

Она приготовила тушеное мясо, овощи и рис со специями, похожее на то, что мы ели в хижине. Мы едим на полу, откинувшись на подушки и глядя на огонь. Когда заканчиваем, мы готовим смор⁷ на пропановой горелке, а затем снова заваливаемся в одеяла и смотрим, как звезды отражаются на потолке.

— Я все еще в шоке, что ты никогда раньше не пробовал смор, — говорит она, слизывая шоколад с пальцев. — Хотя трудно представить, как Август поджаривает зефир над костром.

— Он понятия не имеет, как зашнуровать шнурки без помощи прислуги.

— Тогда кто научил тебя ловить рыбу, разводить костры и довольствоваться уборной на улице?

— Мой дед, Марлин Норт. Тот охотничий домик его собственность. По крайней мере, так было до тех пор, пока он не умер восемь лет назад.

— Мне жаль. — Она успокаивающе потирает круги на моей груди. — Похоже, он был гораздо лучшим отцом, чем Август, гм... без обид.

Я крепче прижимаю ее к себе.

— Так оно и было. Август начал отсылать меня с Марлином на несколько недель в то время, когда не мог справиться с моим нетипичным поведением. Все заметили, что, возвращаясь оттуда, я становился спокойнее, уживчивее. С тех пор я возвращаюсь туда каждый год.

— Думаю, я должна поблагодарить Марлина. В конце концов, если бы тебя не было там, я бы…

— Хм. — Она права, и мне неприятно думать о мире без нее.

— Это была судьба.

Судьба. Я не верю в неё. Мы сами создаем свою судьбу, и это включает в себя последствия наших ошибок. Вместо того чтобы говорить все это, я решаю сменить тему.

— Как продвигается поиск работы? — спрашиваю я, и Джордан поворачивается и кладет подбородок мне на грудь, чтобы посмотреть на меня.

— Это твой способ не думать о своей работе? Думая о моей?

— Может быть. — Дотрагиваюсь пальцем до ее губ, затем наклоняю голову, чтобы поцеловать ее, ощущая вкус шоколада у нее во рту.

Она улыбается, затем снова кладет голову мне на грудь.

— Не очень хорошо.

Я ненавижу побежденный звук в ее голосе.

— О какой работе ты мечтаешь?

— Хм, хороший вопрос. Никто никогда не спрашивал меня об этом раньше.

Моя грудь раздувается, зная, что я первый.

— Не осуждай меня, но… Я действительно люблю ресторанный бизнес. Люди идут в ресторан, чтобы расслабиться и отдохнуть. Мне нравится атмосфера. Думаю, что моя мечта — когда-нибудь управлять им.

— Ты подавала заявление на должность управляющего?

Она смеется.

— Нет. У меня даже нет диплома колледжа. Конкуренция такая… — Она выдыхает воздух. — Одна мысль об этом ошеломляет.

— Каким рестораном ты хотела бы управлять? — Я провожу пальцем по ее спине.

— Шикарным местом с видом на реку. Что-то в Трайбеке или Гринвич-Виллидж. С лучшим стейком и устрицами в городе. А бар будет длинным и круглым, чтобы люди могли смотреть друг на друга. Я никогда не понимала, почему в барах люди сидят лицом к стене. Небольшая сцена для джазового оркестра, который будет играть по выходным.

— Звучит неплохо.

Из ее описания у меня в голове складывается дизайн. U-образные стены, которые помогут направить звук, и экологически безопасные материалы на стенах для акустики и атмосферы. Шестеренчатый бар с очагами личного покровительства и патио, предназначенное для использования солнца для тепла и энергии. Когда структура собирается воедино, я обрисовываю ее на ее спине.

Она вздыхает и глубже зарывается в мой бок.

— Можно тебя кое о чем спросить?

Мой палец застывает. Кладу ладонь ей на спину и чувствую, как учащается ее сердцебиение. Что бы женщина ни собиралась спросить, это заставляет ее нервничать.

— Когда у тебя были последние серьезные отношения?

Я слепо смотрю в потолок, гадая, как ответить на этот вопрос, не солгав. Хочу сказать правду, но есть секреты, которые я обязан хранить по закону. Воспоминание о той ночи вспыхивает в моих глазах. Крики. Кровь.

— Давным-давно.

— То есть... годы?

Я утвердительно хмыкаю.

— Конечно же, ты не обходился без… гм... сексуального удовлетворения в течение многих лет.

— Нет, но все мои встречи были больше похожи на деловые сделки, а не на отношения.

Ее мышцы напрягаются рядом со мной.

— Ты хочешь сказать, что платил за женщин? — Когда я отвечаю недостаточно быстро, она продолжает: — Ты платил за секс?

— Да.

Все ее тело, кажется, сдувается. Она разочарована, и я ее не виню.

— Как давно это было?

— В последний раз?

Джордан кивает. Я замечаю, что она не сделала попытки поднять голову, чтобы посмотреть на меня во время этого разговора.

— За несколько месяцев до нашей встречи.

Ее тело напрягается.

— А до этого?

— Почти каждая женщина, с которой я был, была профессионалом.

Это привлекает ее внимание, она садится и смотрит на меня.

— Ты серьезно.

— Я всегда серьезен.

Ее хорошенькое личико кривится от отвращения.

— Почему? Ты сексуальный, успешный парень. Женщины, должно быть, сами вешаются на тебя. Ты не должен платить.

— Мне и не нужно. Я хочу.

— Почему? — Отвращение на ее лице выглядит так, будто я только что сказал ей, что ем щенков.

— Все совсем не так. Я не занимаюсь сексом со всеми ними.

Она закатывает глаза.

— О, это заставляет меня чувствовать себя намного лучше.

— Почему это должно заставить тебя что-то чувствовать? Они были до тебя.

— Ты нанимаешь проституток…

— Сопровождение.

Она закрывает глаза.

— Сопровождение. — Когда ее глаза снова открываются, женщина выглядит обеспокоенной. — Когда у тебя в последний раз были настоящие отношения с женщиной, за которую не нужно было платить?

— С тобой. — Надеюсь, ответ ее удовлетворит.

— До меня.

Я должен был догадаться, что этого не произойдет. Моя челюсть напрягается.

— Не бери в голову. — Она снова прижимается ко мне и обнимает за талию. — Твое молчание — достаточный ответ.

— Ты потеряла ко мне уважение. — Я знаю, что это так. Слышу это в ее голосе.

Джордан не отрицает этого.

— Мои социальные недостатки не позволяют мне иметь обычные отношения.

— Как ты называешь то, что происходит между нами?

— Это временно.

Она отстраняется от меня, чтобы сесть, подтягивает колени к груди и обхватывает их. Язык ее тела кричит, что я причинил ей боль.

Приподнимаюсь на локте.

— Это тебя расстраивает.

— Да.

— Я пытаюсь. Но это только вопрос времени, когда я отпугну тебя. Я не могу это контролировать.

— Поэтому ты платишь за женщин?

— Платил. И да. Меньше осложнений и эмоциональных встрясок. Я нахожу, что деловыми отношениями легче управлять, чем личными.

Она облизывает нижнюю губу и кивает.

— Думаю, в этом есть смысл.

— Ты злишься?

— Я ценю твою честность. — Грустная улыбка приподнимает уголок ее рта.

Я нахожу это в ней очаровательным.

— Даже если тебе будет больно?

— Да. — Она выдыхает и улыбается. — А теперь, как насчет матч-реванша в рыбалку?

Ее слова — булавка к воздушному шару, который надулся у меня под ребрами. Я выдыхаю, благодарный за облегчение.

— Готова к пари?

— Зависит от обстоятельств. — Она приподнимает бровь и наклоняется. — Это будет грязно?

— Очень.

Она протягивает мне руку, и я пожимаю ее.

— Я еще не сказал условия.

Джордан нежно целует меня и шепчет:

— Мне все равно. Если это грязно, я не могу проиграть.

Услышав, что я использую эскорт как для бизнеса, так и для плотских удовольствий, она все еще здесь и смотрит на меня, как на десерт. Вот каково это — чувствовать себя счастливым.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

АЛЕКСАНДР

Мы с Джордан легко впадаем в рутину, когда я ухожу рано и работаю весь день, а она тратит свое время на поиски работы. Я возвращаюсь домой поздно, и если она не спит, мы проводим несколько минут, делясь впечатлениями о прожитом дне, а затем делимся своими телами. Если она спит, я иду в спортзал, принимаю душ, а затем ложусь рядом с ней в постель.

Сегодня все будет по-другому.

Я приглашаю Джордан на свидание. На настоящее свидание. Первое настоящее свидание за очень долгое время.

— Ты действительно не собираешься сказать мне, куда мы едем? — спрашивает она со своего места, склонившись над столешницей в ванной, пока умело наносит тушь на ресницы. Я внимательно слежу за каждым штрихом и рассчитываю уравнения изгибающего момента и поперечных сил — в нанесении макияжа задействовано много техники.

Ее серые глаза встречаются с моими в зеркале.

— Почему ты смотришь на меня, как на математическую задачу?

— На самом деле, так оно и есть.

Она убирает тушь и поворачивается ко мне лицом.

— Что это за выражение у тебя на лице?

— Я не привык, чтобы в моей ванной комнате была женщина, и я никогда не видел, как женщина готовится к выходу. — Я окидываю ее взглядом — от черных ботинок на каблуках до кашемирового платья, облегающего изгибы бедер, талию и выпуклости груди. Ее волосы убраны назад от лица, давая мне полный обзор ее шеи. Изящные золотые серьги свисают с мочек ушей, которые я хочу зажать между зубами. — Мне это нравится.

Ее щеки вспыхивают.

— Я счастлива, что могу развлечь тебя. — Она берет меня за руку и прижимается губами к моей щеке. — Итак, куда мы направляемся?

— Хорошая попытка. — Я провожаю ее из пентхауса и благодарен за то, что она держит меня за руку, пока мы спускаемся на лифте и проходим через вестибюль. Джордан отпускает меня только для того, чтобы сесть в машину, где Мерфи ждет у открытой задней двери.

— Мисс Уайлдер, вы сегодня прекрасно выглядите. — Он вежливо опускает подбородок и не сводит глаз с ее лица. Умный парень. — Мистер Норт.

— Мерфи, — говорю я и задерживаюсь перед ним, пока Джордан садится на заднее сиденье. — Выглядишь счастливее, чем обычно.

Он пытается скрыть улыбку и терпит неудачу.

— Забавно, я думал о вас то же самое.

Чтобы мое лицо не расплылось в глупой ухмылке, я хмурюсь.

Мерфи прочищает горло, и его губы дергаются.

— Сэр. — Он жестом приглашает меня забраться внутрь.

Я проигрываю битву с выражением лица и чувствую, как мои губы приподнимаются в уголках. Хорошо, ладно. Да... я счастлив. Да. Я позволил этому чувству осесть и мог бы привыкнуть к этому.

— Бродвейское шоу, — выпаливает Джордан, как только моя задница опускается на сиденье.

— Нет.

— Ужин и кино.

Я качаю головой и чувствую, как мои губы еще больше растягиваются в улыбке.

— Нет.

Она поджимает губы, смотрит в окно и поворачивается ко мне.

— Концерт!

— Нет.

Она резко откидывает голову назад и стонет.

Ее настойчивость в том, чтобы выяснить, что это за сюрприз, обычно взбесила бы меня, но я ловлю себя на том, что мне это нравится. Желание прикоснуться к ней непреодолимо. Провожу рукой по ее бедру, кашемир такой же мягкий, как и ее кожа под ним. Огонь искрится в ее глазах, когда Джордан смотрит на меня, и сексуальное напряжение плотно сжимается между нами.

— Позже, — рычу я в основном себе, как напоминание о том, что она заслуживает большего, чем ночь обнаженной страсти. Джордан заслуживает свидания.

После той ночи, которую она подарила мне с рыбалкой и имитацией звездного неба, я хотел отплатить ей тем же. И учиться на ее примере означало, что мне нужно планировать вечер в соответствии с ее интересами, а не своими собственными.

Мерфи подъезжает к маленькому вечернему клубу в Гарлеме, и я наблюдаю за Джордан, чтобы уловить момент, когда она все поймет.

Ее взгляд останавливается на неоновой вывеске, и она подпрыгивает на сиденье.

— Джаз-клуб? — Ее руки обвиваются вокруг меня, и сила отбрасывает меня назад. — Это потрясающе. Спасибо.

Задняя дверь открывается, и женщина вылезает из машины. Я беру ее за руку и иду впереди, потом ловлю себя на том, что останавливаюсь. Она терпеть не может, когда я тяну ее за собой, поэтому я жду, пока она догонит меня, а затем иду рядом к двери. Я открываю ее для нее, и когда аромат сочного мяса и выдержанного ликера сочетается с нежной волной джазового квартета, ее лицо сияет, как солнце.

— Это невероятно. — Джордан выгибает шею, разглядывая коричневые стены и кроваво-красную мебель. На стенах висят черно-белые фотографии легенд джаза и их нацарапанные подписи, и она останавливается, чтобы изучить каждую из них.

— Телониус Монк, Диззи Гиллеспи, Чарли Паркер. Не могу поверить, что никогда здесь не была.

Хостес ведет нас в отдельную кабинку перед левой стороной сцены. Глаза Джордан широко раскрыты и так сосредоточены на музыкантах, что она спотыкается о ножку ближайшего стула. Я обнимаю ее за талию как раз вовремя, чтобы удержать в вертикальном положении, и она хихикает и прячет лицо у меня на груди.

— Это было бы неловко.

Я хочу сказать ей, что живу в мире, где слишком большое значение придается совершенству. Даже в своей собственной жизни я не ожидаю от себя ничего меньшего. Вот почему я нахожу ее недостатки освежающими. Джордан говорит все, что у нее на уме, в той степени, в какой рискует вывести меня из себя. Я нахожу это качество столь же привлекательным, сколь и опасным.

Ее сияющие глаза прикованы к группе, и когда наша официантка подходит, чтобы принять заказ на напитки, Джордан моргает, как будто ее только что вернули в реальный мир. Я беру на себя смелость заказать ей бокал вина, чтобы она могла вернуться к рассматриванию группы.

Планируя это свидание, я не представлял, каким удобством будет живая музыка. Ей не пришлось заполнять молчание между нами миллионом вопросов о моем прошлом, и я имел честь наблюдать, как лицо Джордан светится от удовольствия, когда играет музыка.

Наша еда прибывает как раз в тот момент, когда группа делает перерыв, и снова я благословлен видением, как красивая женщина поглощает вкусную еду, ее рот слишком полон, чтобы расспрашивать.

— Ты должен попробовать эти гребешки, — говорит она и подносит вилку к моим губам.

Обычно я не отношусь к тому типу людей, которые делятся едой, делятся чем-то на самом деле, но я ловлю себя на том, что наклоняюсь, когда Джордан подносит вилку к моим губам. Действие кажется таким простым и в то же время таким интимным. Ее глаза встречаются с моими, и она, приподняв брови, ждет моей оценки.

— Невероятно. — Я подражаю ее поведению и предлагаю ей кусочек моего стейка.

Я подношу вилку к ее губам и смотрю, как она жует, закрыв глаза. Тихий стон срывается с ее губ.

— Так вкусно.

Мы опустошаем наши тарелки, и это еще одна вещь, которую, как я заметил, делает Джордан, чего не делает большинство женщин — она съедает всю свою еду. Интересно, это побочный продукт того, что она в детстве обходилась без еды?

Официантка убирает наши тарелки и освежает напитки.

— Теперь, это то место, где я хотела бы работать, — говорит она, ее лицо все еще выражает благоговейный трепет. — Музыка, еда, клиенты приходят за тем, чтобы расслабиться и отдохнуть.

— Я могу видеть тебя в таком месте.

Ее улыбка становится ярче, как будто я только что сделал ей самый лучший комплимент.

— Не обслуживать столики, а владеть таким заведением, как это.

— Нет. — Джордан качает головой, но не может скрыть румянца. — Ни за что. Я ничего об этом не знаю. У меня нет образования…

— Опыт. Талант. Навык. Эти вещи могут превзойти образование.

— Ты действительно так думаешь? — Джордан закусывает губу, и я действительно хочу, чтобы она этого не делала. Я не любитель публичных показов, но привлечение внимания к ее рту вызывает во мне желание положить ее задницу на этот стол и сожрать ее, не заботясь о том, кто смотрит.

— Я никогда не лгу.

Ее улыбка мягкая и немного дрожащая.

— Знаю. Это одна из вещей, которые я люблю в тебе. — Ее глаза расширяются, и взгляд падает на мою грудь. — Не то чтобы я тебя люблю, но...

Группа возвращается на сцену, и ее слова прерываются аплодисментами окружающих нас людей. Мои брови хмурятся, пока я обдумываю ее слова. Любовь — это эмоция, которую я не способен ни почувствовать, ни распознать. Похоть, одержимость и влечение — это все, что я могу предложить. Я уже говорил ей, что то, что у нас есть, временно. Она не может ввязываться в отношения со мной вслепую. Я был откровенен в том, кто я такой. И все же Джордан произнесла слово «любовь».

Было ли ее признание обмолвкой? Или то, что она действительно чувствует?

Я хмурюсь и смотрю, как играет группа, думая, что Джордан нужно еще одно напоминание о том, что я не типичный мужчина.

ДЖОРДАН

Я словно выплываю из клуба, рука об руку с Александром, единственной твердой силой, удерживающей меня, когда переигрываю эпическую ночь, которую только что пережила. Вино заставляет меня чувствовать себя свободно, и я напеваю последнюю песню, которую играла группа Blue is Green Майлза Дэвиса, всю дорогу до машины.

— Похоже, вечер удался, — говорит Мерфи, глядя на мою ленивую, довольную улыбку.

— Самый лучший вечер на свете. — Я крепче сжимаю руку Александра и поднимаю глаза, чтобы увидеть, что он сердито смотрит, как будто застрял в собственной голове, обдумывая то, что я сказала ранее. Так не пойдет. Я приподнимаюсь на цыпочки, потянув его за руку, чтобы поднести свои губы к его уху. Вместо того чтобы что-то прошептать ему, я высовываю язык и облизываю его щеку. Его хмурое выражение лица трескается, и он смотрит на меня с удивлением. Я улыбаюсь так, что, надеюсь, это выглядит соблазнительно, а не небрежно. Его глаза останавливаются на моих губах. — Хотела посмотреть, так ли ты хорош на вкус, как пахнешь.

Он хмурится и отпускает меня, чтобы усадить на заднее сиденье машины, в то время как Мерфи пытается скрыть свою ухмылку.

Александр забирается в машину, вытирая щеку, которую я лизнула.

— По крайней мере, ты больше не задумчивый.

Его взгляд падает на меня.

— Я вовсе не задумчивый.

— Так и было. — После того, как я уронила бомбу со словом на «л», он выглядел так, будто его затянули в корсет на два размера меньше — жесткий, неуютный и задумчивый.

— Я хорошо провел время сегодня вечером, — говорит он, и слова звучат так, как будто его учили, что это правильные слова, которые нужно говорить после свидания, независимо от того, чувствует он это на самом деле или нет.

— Послушай, я знаю, что происходит. Это из-за слова на «л», которое я обронила ранее. Это просто вырвалось, ясно? Знаешь, что еще я люблю?

Мужчина вздрагивает при этом слове.

— Красную лакрицу. И не спрашивай меня, почему. Я не знаю. Я все еще пытаюсь понять, какой это вкус, но съем целую коробку и не буду чувствовать ни малейшей вины. А также люблю полотенца, все еще горячие из сушилки. Люблю весну в городе. И запах дизельного топлива смешанного с океанской водой. И мне нравится ощущение, когда пишешь хорошей качественной шариковой ручкой по бумаге.

Он, кажется, совершенно сбит с толку моим списком.

— Не зацикливайся на этом слове, Гризли. — Я утыкаюсь ему в плечо. — Для такого большого парня ты легко пугаешься.

— Я не испугался. — Он искоса смотрит на меня с намеком на улыбку.

Я кладу голову ему на плечо.

— Забудь слово на «л», я действительно хорошо провела время сегодня вечером.

Александр прижимается губами к моей макушке.

— Это еще не конец.

Я усмехаюсь про себя.

— Надеялась, что ты это скажешь.

Понятия не имею, как мы попали из задней части внедорожника в пентхаус, потому что мои глаза были закрыты. Мы целовались в машине, а затем через вестибюль, набросились друг на друга, как животные в лифте, и он понес меня внутрь, все еще прижимая свои губы к моим.

Пинком закрыв дверь, он опускает мои ноги только для того, чтобы прижать меня спиной к стеклу. Мужчина наклоняется, чтобы закинуть мою ногу себе на бедро, а затем делает то же самое с другой. Мое платье задрано вокруг талии, я сжимаю лодыжки и держусь, пока он прижимает меня к двери.

Его рот отрывается от моего только для того, чтобы скользнуть по моей челюсти к уху. Он тяжело дышит мне в кожу.

— Слишком много одежды.

Он покусывает мочку моего уха и зубами тянет за дорогую ткань моего платья. Мне так жарко, что даже все равно, если бы он сорвал с меня эту штуку. Мои губы находят его, и мы целуемся так, словно оба изголодались по этому поцелую. Мужчина удерживает меня на месте своими бедрами и откидывается назад достаточно, чтобы задрать мое платье. Наши губы разъединяются только для того, чтобы снять его через голову. Он снова целует меня, в то время как его рука сжимает мою грудь в доминирующей хватке. Одна бретелька спадает с моего плеча, и он опускает ее вниз своим ртом, целуя и облизывая мою кожу, прикусывает мой сосок.

Я задыхаюсь, когда жар достигает моей чувствительной кожи, и всасывание заставляет мою спину выгибаться от стены. Он переходит к другой груди, чередуя облизывания и посасывания, от чего у меня кружится голова.

— Пожалуйста, — умоляю я, даже не знаю, о чем именно.

Глубочайшее желание освобождения, которое может дать только он. Мучительная потребность исследовать его обнаженное тело руками, губами, языком. Меньше одежды. Больше места. Больше времени. Я закрываю глаза от напоминания о том, что Александр не ищет ничего долгосрочного, и заставляю себя оставаться на якоре в этом конкретном моменте.

— Кровать.

— Не могу, — рычит он у моего соска, прежде чем зажать его зубами.

Я тянусь к его рубашке и трясущимися руками начинаю расстегивать пуговицы. Он хватает меня за задницу и поворачивается, чтобы отнести на диван. Укладывает меня, и его взгляд из-под тяжелых век скользит от моего рта к моим грудям, задерживается на моем пупке, и глаза вспыхивают, когда останавливаются на крошечном черном кружевном треугольнике между моими ногами. Он хватается за ворот рубашки и быстро расстегивает каждую пуговицу. Открыв рот, я наблюдаю, когда он бросает ткань на пол, обнажая свой торс. Мои ладони зудят от желания потереться о темные волосы на его широкой груди.

Мужчина тянется к поясу.

— Подожди. — Я сажусь и смотрю ему в лицо. — Позволь мне.

Я просовываю палец ему за пояс и тяну к себе между раздвинутых коленей.

Александр не сводит с меня глаз, пока я снимаю с него ремень, и мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме огромной выпуклости за молнией его брюк. Я касаюсь кончика его эрекции, расстегивая верхнюю пуговицу, и его бедра дергаются в ответ.

Стягиваю брюки и боксеры, заметив, что мужчина уже скинул ботинки. Его стояк толстый и тяжелый, и я облизываю губы в предвкушении.

Александр обхватывает мою челюсть одной рукой, а другой сжимает свою длину.

Его властное поведение в спальне чертовски возбуждает, но, когда мои бедра раздвинуты вокруг его икр, я не могу сжать ноги вместе, чтобы подавить боль. Он использует свою хватку на моей голове, чтобы приподнять мой подбородок, и я приоткрываю губы, когда он подносит кончик к моему языку.

Мы стонем в унисон при первом контакте, его горячая плоть прижимается к моему открытому рту. Я никогда не относилась к тому типу женщин, которым нравится заниматься оральным сексом. Это всегда было больше похоже на обмен «ты — мне, я — тебе». Но каким-то образом Александр делает этот акт таким же возбуждающим для меня, как и для него. То, как он двигается против моего языка, твердая хватка на моей челюсти в сочетании с нежным прикосновением его большого пальца к моей щеке. Звуки чистого экстаза, которые срываются с его губ, смешанные с рычанием удовольствия, когда он толкается между моими губами, заставляют меня ерзать на своем месте. Он не очень разговорчив, как в спальне, так и за ее пределами, поэтому, когда он шепчет: «Ты прекрасна», мое сердце почти тает.

Нет, нет, нет, сердце. Возьми себя в руки. Мы не можем позволить себе растаять из-за этого человека. Все, что у нас есть — только этот момент.

Мысль о том, что наши отношения временные, придает мне смелости, и я кладу свою руку поверх его, сжимая его стояк еще крепче. Сквозь его стиснутые зубы вырывается шипение. Я наращиваю усилия, вращаю языком и увеличиваю всасывание, пока он не покачивается на ногах.

— Довольно. — Он отстраняется от меня и падает передо мной на колени. Его взгляд не отрывается от меня, когда мужчина хватает меня за бедра и тянет, пока моя задница не свисает с подушки сидения. Толстыми, грубыми пальцами он стягивает с меня трусики и зарывается лицом между моих ног.

Если бы не его хватка на моих бедрах, я бы ударилась о пол от того, как агрессивно он пожирает на меня. Как будто мой оргазм — олимпийский вид спорта, а он жаждет золотой медали, как за время, так и за результат. Стимуляция слишком сильна. Мои нервные окончания перегружены. Я раскидываю руки и держусь за диван, когда мое освобождение врезается в меня. Мои губы раздвигаются в безмолвном крике, и фейерверк взрывается за моими глазами, когда Александр вытягивает все до последнего кусочка, пока я не извиваюсь против него.

Прежде чем я успеваю отдышаться, он тянет мои бедра вниз и входит в меня. Я задыхаюсь от быстрой и восхитительной полноты, когда она прогоняет сонливость моего освобождения. Александр толкается. Жестко. Я вжимаюсь затылком в диван, держась, когда он снова врезается в меня.

Его рука скользит между моих грудей к горлу, где он нежно сжимает меня. С каждым грубым движением его бедер мое тело напрягается все сильнее и сильнее. Его рука на моем горле не сжимается, но кончики его пальцев нащупывают точку моего пульса и мягко останавливаются там, как будто оценивая мое самочувствие. Или, может быть, мое бешено бьющееся сердце заводит его.

Его твердые бедра грубо прижимаются к моей заднице, когда он продолжает двигаться с неистовой силой. Нуждаясь в том, чтобы увидеть его полностью, я сажусь и сцепляю руки на его затылке, чтобы удержаться. Он держит одну руку на моем горле и целует меня с той же силой вторжения, что и между моих ног.

Александр толкает меня все ближе и ближе к краю, пока, наконец, я не падаю.

Мой оргазм врезается в меня с удвоенной силой, чем первый. Зарываюсь лицом в его шею и разваливаюсь на части. Вокруг него.

Он стонет, и в последний раз толкается в меня, прежде чем падает на меня сверху. Моя верхняя часть спины прижата к дивану, в то время как его эрекция бьется во мне снова и снова.

Мы оба тяжело дышим и пытаемся вернуться на землю, крепко держась друг за друга.

В конце концов, Александр отрывает свое лицо от моей груди с мальчишеской улыбкой.

— Мы должны делать это чаще.

— Секс или свидание?

— Свидание, за которым следует секс.

— Согласна.

Я целую его, прежде чем он видит, как я хмурюсь. Потому что мне приходит в голову мысль: «сколько еще раз мы сможем это сделать, если наши отношения временные?»

АЛЕКСАНДР

— Зандер, есть минутка?

Поднимаю взгляд от компьютера и вижу Хадсона, стоящего в дверях моего кабинета.

— Подожди. — Я возвращаюсь к своему дизайну, сохраняю то, над чем работал. Затем отворачиваюсь от экрана и киваю на место напротив моего стола. — Входи.

Хадсон входит и садится, демонстрируя свои ровные белые зубы.

Я хмурюсь.

— Что?

Он пожимает плечами.

— О, ничего, просто до меня дошли слухи, что вы с мисс Уайлдер действительно поладили.

— Кто тебе это сказал?

Он наклоняет голову и поднимает бровь.

— Это правда?

— Наверное.

— Тогда какая разница, кто мне сказал? Я рад за тебя, брат. Прошло много времени с тех пор, как… — Его улыбка исчезает, и он откашливается. — Как бы то ни было, я просто счастлив видеть, что ты счастлив. Ты ведь… счастлив, да?

Я мысленно оцениваю выражение своего лица — сжатые челюсти, постоянная хмурость, хмурый взгляд. Я понимаю, почему он смутился.

— Счастлив? — Я не знаю, способен ли я на такие эмоции.

Мне нравится проводить время с Джордан. Она не похожа ни на кого из тех, кого я когда-либо знал, и, кажется, я ей нравлюсь, что приятно. Мне нравится приходить к ней домой каждую ночь, и мне действительно нравится заниматься с ней сексом. Но счастлив ли я? Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя счастливым. Даже, несмотря на то, что сейчас между нами все хорошо, есть затяжное чувство обреченности, которое постоянно нависает надо мной. Ощущение, что в любую минуту все испорчу, задену ее чувства, или она, наконец, увидит меня таким, какой я есть на самом деле, и уйдет. Это только вопрос времени. Так как же я могу быть счастлив, когда мне постоянно приходится напоминать себе, что нужно удержать ее?

Никогда больше я не позволю себе привязаться. Потому что, если я это сделаю, и она уйдет, я не смогу контролировать свою реакцию.

— Могу я дать тебе совет? — спрашивает Хадсон, возвращая мои мысли в настоящее.

— Нет.

Но он все равно это делает.

— Позволь себе это.

— Это?

— Да. Ее. Счастье. Ты заплатил свои долги. Прошло десять лет. Ты не можешь наказывать себя за…

— Достаточно. — Каждый мускул в моем теле напряжен, и мои плечи сгибаются, готовясь что-то бросить. Что-нибудь.

Брат вздыхает и откидывается на спинку кресла.

— Чего ты хочешь? Мне нужно вернуться к работе.

Разочарование искажает его лицо.

— «Таймс» публикует статью о событии в эти выходные, и им нужна цитата.

— Ты пиарщик, — говорю я, едва сдерживаясь. — Делай свою работу.

Его брови хмурятся, делая его гораздо более похожим на своего близнеца.

— Я бы рад, но они просят твою цитату.

Я снова поворачиваюсь к монитору компьютера.

— Тогда дай им мою цитату.

— Хочешь, чтобы я ее придумал?

Я поднимаю взгляд только для того, чтобы впиться в него.

— Я что, заикаюсь?

Кривая усмешка кривит его губы.

— Это будет весело.

Это пустая угроза. Он никогда не сделает ничего, что запятнало бы имя «Норт Индастриз». Когда я думаю о том, что Хадсон сделал, чтобы защитить наш семейный бизнес, о том, как ему пришлось раскручивать историю, чтобы уберечь меня от таблоидов и от тюрьмы, моя репутация в безопасности в его руках.

— Закрой дверь, когда будешь уходить.

Он усмехается и встает, чтобы уйти.

— Джордан — особенная леди, раз терпит твою злобную задницу. Держись за неё.

Я не отрываю глаз от экрана, пока он не уходит, а затем поднимаю взгляд на дверь, когда она закрывается. Держаться за Джордан было бы эгоистичным поступком. Если бы я вообще, хоть каплю заботился о ней, я бы отпустил ее, чтобы дать возможность найти кого-то получше. Даже только от одной мысли об этом я прихожу в ярость.

Смогу ли я просто стоять в стороне, когда она решит уйти?

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

АЛЕКСАНДР

Благотворительная акция «Норт Индастриз» — это ежегодная попытка нашей компании доказать, что мы не просто богатые придурки, а богатые придурки филантропы.

Все самые богатые люди в Нью-Йорке будут там, и я буду вынужден общаться за одну ночь больше, чем за весь год вместе взятый. Обычно у меня под рукой был платный эскорт. Она имела бы высшее образование в области, связанной с гражданским строительством или дизайном, и я бы полагался на то, что она будет вести большую часть разговоров, а также ослеплять комнату своей красотой.

У Джордан не будет проблем с тем, чтобы повернуть все головы в комнате в свою сторону. Но боюсь, что большая часть разговоров ляжет на мои плечи, и с моим послужным списком это может закончиться катастрофой.

Я только что надел туфли, когда получаю входящее сообщение от Мерфи, в котором говорится, что он будет внизу, когда мы будем готовы. Стучу в дверь ванной.

— Я почти готова, — кричит Джордан с другой стороны.

Надеваю пальто и оттягиваю воротник рубашки, пытаясь ослабить галстук-бабочку. Мне удается ослабить его на миллиметр, когда открывается дверь ванной. Я поднимаю взгляд к зеркалу, чтобы увидеть ее отражение, когда Джордан входит в спальню позади меня.

Ее льдисто-голубое платье удерживается на теле двумя тонкими бретельками и струится, как жидкий шелк, по ее изгибам.

Я оборачиваюсь, беззастенчиво пялясь на вырез, который обнажает достаточно декольте, чтобы свести мужчину с ума от вожделения. Она оборачивается, и эти тонкие полоски перекрещиваются у нее на спине, которая выглядит нежной и восхитительно голой. Ее длинные волнистые волосы собраны в свободный пучок у основания шеи, оставляя несколько прядей свободно спадать на шею и обрамлять лицо.

— Ты такая красивая, — говорю я, в основном себе, но ее щеки розовеют, как будто Джордан меня слышит.

Ее высокие каблуки стучат по мраморному полу, привлекая мое внимание к ногам, которые выглядят почти босыми, за исключением крошечного серебряного ремешка на пальцах ног и лодыжке. Женщина останавливается передо мной, и ее серые глаза изучают меня. Я сопротивляюсь желанию съежиться под ее пристальным взглядом.

— Ты тоже хорошо выглядишь, — говорит она и наклоняется, чтобы нежно поцеловать меня в губы.

У меня едва хватает сил, чтобы поцеловать ее в ответ, ошеломленный ее красотой.

Джордан обхватывает мою челюсть и проводит по губам.

— Помада.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но стискиваю зубы, боясь, что неуместно говорить то, что у меня на уме. Что я не возражал бы получить след от ее помады на своей коже — на челюсти, шее и воротнике. Если я скажу, что буду гордо носить доказательство ее губ на мне, она подумает, что это странно? Мысль о следах ее губной помады на моей коже вызывает во мне прилив вожделения, и я прочищаю горло.

— Нам пора идти.

Она кладет руку мне на сгиб локтя.

— Показывай дорогу.

Я наблюдаю за ней всю дорогу в лифте и не могу оторвать глаз, пока мы идем через вестибюль. Персонал приветствует ее с энтузиазмом и делает комплименты о том, как прекрасно она выглядит. Если бы я сам не был так восхищен, я бы сказал им всем, чтобы они держали свои чертовы глаза при себе, но заклинание, которое она наложила на всех нас, неоспоримо.

— Мисс Уайлдер, — говорит Мерфи, открывая заднюю дверцу «Лендровера». — Вы выглядите потрясающе. — Он почтительно склоняет голову, словно стараясь не пялиться.

— Спасибо. — Она берет его протянутую руку и садится в машину.

— Вы тоже, сэр, — говорит он мне с игривой ухмылкой.

Я проскальзываю на заднее сиденье и убеждаюсь, что нахожусь достаточно близко к Джордан, чтобы мы касались друг друга. Если я не прикоснусь к ней, то боюсь, что могу взорваться. Кладу руку ей на бедро, и она накрывает мою руку своей и успокаивающе сжимает.

— Что мне нужно знать о сегодняшнем вечере?

— Что есть очень хороший шанс, что мы не попадем на ужин, потому что я умираю от желания трахнуть тебя в этом платье.

Шок в ее глазах заставляет меня захотеть ударить себя за то, что я сказал первое, что пришло мне в голову. Я уже собираюсь извиниться, когда она наклоняется ближе и целует меня в шею прямо за ухом.

— Если продолжишь так говорить, — горячо шепчет она мне на ухо, — мы никогда не выберемся из этой машины. — Джордан покусывает мочку моего уха, отчего у меня по спине пробегает дрожь.

С диким рычанием я беру ее губы в долгом, горячем поцелуе. Звук откашливания Мерфи прерывает поцелуй, но мы остаемся рядом, кровь пульсирует, дыхание тяжелое.

— В чем дело, Мерфи? — резко бросаю я.

— Вход с красной дорожкой, сэр.

Я понимаю, о чем он говорит, даже не произнося этого вслух. Как только мы подъедем к месту встречи, будет пресса, а завтра в газете появятся фотографии. Так что, может быть, нам пока не стоит срывать друг с друга одежду?

— Спасибо.

— Если только вы не хотите, чтобы я подъехал к другому входу. — Он прав, предлагая этот вариант. Для большинства мероприятий я предпочитаю менее публичный вход. Меньше слухов и предположений.

— Нет. — Я хочу, чтобы меня видели с Джордан. Она не грязная тайна, которую мне нужно скрывать.

Женщина смахивает помаду с моих губ, а затем снова наносит свою.

— Есть что-нибудь, что мне нужно знать, прежде чем я войду туда?

— Это все болтовня и поклонение героям. Можно пройти через любую ситуацию, поцеловав задницу. Большое эго любит похвалу.

Джордан втягивает воздух сквозь зубы.

— У меня это не очень хорошо получается.

— Вот именно. Ожидаю, что будет очень интересно.

— Эй! — Она стукает меня плечом. — Не позволяй мне разозлить кого-то важного.

— Постараюсь, но не могу ничего обещать. — Когда Джордан не возвращается с каким-нибудь умным комментарием, я смотрю на нее и вижу, что она тепло улыбается. — Что?

— Мне нравится, когда ты улыбаешься.

Я оцениваю выражение своего лица и заставляю себя нахмуриться.

— Я и не подозревал, что улыбаюсь.

— Знаю. И мне это нравится больше всего.

Хадсон был прав, я счастливый сукин сын. Джордан видит во мне хорошее и почти не замечает плохого. Я вышел из себя и сказал обидные вещи, и все же она все еще смотрит на меня так, будто я единственный мужчина, которого она видит. Её не заботят мои деньги и статус. Джордан действительно идеальная женщина. Но вот только я далеко не идеальный мужчина.

Мой пульс учащается, и я отворачиваюсь к окну, пытаясь успокоиться. К счастью, через несколько минут мы подъезжаем к парадной лестнице в «Метрополитен».

Красная ковровая дорожка огорожена веревкой, справа и слева от нее толпятся фотографы.

— Срань господня, — выдыхает Джордан. — Как на вручении «Оскар».

Я съеживаюсь, наблюдая, как пара в машине перед нами ослеплена миллионом вспышек. Реально ненавижу это дерьмо.

Наша дверь открывается, и я беру Джордан за руку и помогаю выйти из машины. Глядя вперед, быстро иду по ковру к лестнице.

— Гризли, постой, — тихо говорит она.

Я останавливаюсь, и она вырывает свое запястье из моей хватки, чтобы втиснуться рядом со мной.

— Пусть они сделают несколько снимков, — говорит она сквозь улыбку.

— Зачем?

Джордан наклоняется так близко, что я чувствую ее дыхание у своего уха.

— Потому что им нужно платить по счетам. — Ее рука скользит по сгибу моей руки, и она поворачивает нас обоих к мигающим вспышкам.

Я хмуро смотрю на лица нетерпеливых репортеров, когда они выкрикивают вопросы о том, кто моя девушка и от какого дизайнера ее наряд. Откуда, черт возьми, мне это знать?

— Мистер Норт, у вас серьезные отношения? Мы слышали, она живет с вами!

Мои руки сжимаются в кулаки, и я делаю агрессивный шаг к репортеру, и чувствую, как Джордан крепче сжимает меня.

— Хватит, — говорит она, все еще улыбаясь, и мы идем к лестнице. — Видишь? Было не так уж плохо, да?

Мы сдаем наши пальто, и я беспокоюсь, что в комнате все еще слишком холодно для Джордан с ее обнаженной кожей. Все взгляды, кажется, устремлены на разрез ее платья, который показывает ее длинную, стройную ногу, и я задаюсь вопросом, как переживу ночь, не ударив кого-нибудь по лицу.

Я был на сотнях мероприятий с женщинами, и никогда не возражал, если другие мужчины восхищались моими парами. Одна из вещей, которая делает использование эскорта менее сложным, заключается в том, что я всегда знал, что у них есть другие мужчины, поэтому меня никогда не беспокоило, когда на них пялились.

Но с Джордан все по-другому.

— Александр, рад снова тебя видеть. — Один из наших старых клиентов приветствует меня и говорит о том, как здорово вернуться в Нью-Йорк. Он знакомит меня со своей новой женой и своим деловым партнером, но все это белый шум в моих ушах, когда я сосредотачиваюсь на Джордан.

И я не единственный, кто не может отвести от нее глаз.

ДЖОРДАН

Большинство людей не знают, что богатые люди несут в себе запах. Они не носят узнаваемых духов, но их превосходство ароматизирует воздух.

Первый час мероприятия и букет головокружительны.

До сих пор это был всего лишь вихрь представлений и светских бесед. Александр не шутил, когда говорил, что плохо ладит с людьми. Он либо полностью игнорирует их, либо отвечает односложно или ворчанием. Я обнаружила, что большую часть разговора веду сама, и сжимаю руку Александра, когда от него ожидали ответа.

— ...видели бы вы нашу башню в Токио. — У Эдварда Гордона гладкие седые усы, а зубы такие белые, что кажутся почти прозрачными. — Думаю, вы были бы впечатлены дизайном.

Я сжимаю руку Александра, чтобы заставить его ответить, задаваясь вопросом, слушал ли он вообще, как этот парень говорит о своих башнях, как будто они компенсируют его менее чем впечатляющую мужественность.

Александр выглядит чертовски скучающим.

— Вряд ли.

Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться, и щеки мистера Гордона вспыхивают.

— Уверяю вас…

— В дизайне отсутствует различие. — Александр едва удостоил мужчину взглядом. — Это бетонный столб без личности — антисоциальный и лишенный жизни. — Он потягивает газированную воду. — Место, где умирает искусство архитектуры, — бормочет он в свой бокал.

Я тихо прочищаю горло.

— Не будь злым, — шепчу я.

Лицо мистера Гордона стало злым и багровым, но Александр, похоже, этого не замечает или ему все равно. Как будто мой кавалер пропустил все социальные сигналы, поскольку он продолжает стоять на своем в этот неловкий момент.

Спина мистера Гордона напрягается.

— Ты ужасно самонадеян.

Александр пожимает плечами.

— Просто честен.

— Если вы нас извините, думаю, нам пора занять свои места. — Я тащу Александра прочь, пока все не стало еще хуже. Я благодарна, что сегодня нанесла мощный дезодорант, так как каждый неловкий разговор заставляет меня потеть.

— Я что-то не то сказал?

Повернувшись, я ожидаю, что увижу, как Александр озорно улыбается, но он кажется искренне непонимающим.

— Не все ценят твою честность так, как я. Смотри, там Хейс. — Я прищуриваюсь на его красивого брата. — Или Хадсон.

— Хейс, — ворчит Александр. — Он пялился на тебя весь вечер.

— На меня? — Я встречаюсь взглядом с раздраженным близнецом, и его взгляд становится жестче. — О, вау, да. Он не очень рад меня видеть.

— Нет, это не так.

Я все равно притягиваю Александра к себе, когда Хейс направляется к нам.

— Вы пара сегодняшнего вечера, — говорит он, скучая и совсем не впечатленный. — Она — единственное, о чем все говорят.

Александр переводит долгий, оценивающий взгляд с моих волос до пальцев ног и обратно, чтобы задержаться на моих губах.

— Справедливо.

Мускул на челюсти Хейса дергается. Он потягивает что-то похожее на скотч из хрустального бокала.

— Где твоя пара, Хейс? Или в Нью-Йорке закончились женщины, единственное требование которых — хорошенькое личико?

Его карие глаза мерцают.

— Все, что мне нужно — те, кто нуждается в деньгах.

— Отвратительно, — бормочу я в свое шампанское, снова поражаясь, что он и Александр — кровные родственники и все же такие разные.

— Мои сучки, — говорит Кингстон, направляясь к нам с хорошенькой женщиной под руку. Его красивое лицо модели и брови идеальной формы заставляют его казаться сошедшим со страниц последнего журнала высокой моды. — Джордан, ты выглядишь чертовски привлекательно, как всегда.

Александр дергается вперед, к младшему брату, но я держу его за руку.

— Спасибо. Хотя я чувствую себя ужасно из-за этого платья. — Я надуваю губы. — Александру редко удается раздеть меня догола, не нанеся непоправимого ущерба материалу.

— М-м-м, — хихикает Кингстон, звук низкий и ленивый. Уверена, что он возбуждает всех женщин в пределах слышимости. — Мне нравится визуальный образ.

Его спутница высокая и худая, такая же великолепная модель, как и он. Она спокойна и, похоже, ее не волнует, что Кингстон смотрит на каждую красивую женщину в комнате.

Пара Хейса в конце концов присоединяется к нам. Девушка вежлива и красива, и я не могу поверить, что она действительно решила встречаться с таким придурком, как Хейс.

— Как вы познакомились? — спрашиваю я их. Потому что мне действительно интересно узнать.

Она смотрит на Хейса, ожидая, что он ответит.

— Элли должна была быть парой Алекса. — Он ухмыляется. — Оплачено полностью.

Большое тело Александра качается вперед, как будто он хочет надрать задницу близнецу, но я удерживаю его.

К счастью, я уже знаю об истории Александра с сопровождающими, поэтому попытка Хейса расстроить меня проваливается.

— Черт, прости меня, Элли. Похоже, ты застряла с утешительным призом. — Я бросаю на Хейса преувеличенно хмурый взгляд.

Элли поджимает губы, и в ее глазах пляшет веселье.

— Думаю, нам пора занять свои места, — шепчу я Александру после третьего и последнего объявления.

Мы усаживается за стол с семьей Александра и их соответствующими парами. Ужин вкусный, беседа сносная, и хотя Александр почти ничего не говорит, ему удается выглядеть лишь умеренно несчастным.

Его отец встает и произносит речь о благотворительности для детей, и я внимательно слушаю. Деньги идут на образование детей в приемных семьях, и я задаюсь вопросом, имеет ли выбор благотворительности какое-либо отношение к тому факту, что Александр был в приемной семье.

Август открывает тихий аукцион, и под аплодисменты люди встают со своих мест, чтобы ознакомиться с предметами, доступными для торгов.

Александр поворачивается ко мне за столом.

— Хочешь сделать ставку за что-нибудь?

Я хихикаю и потягиваю шампанское, продолжая незаметно наблюдать за людьми. Потому что количество платьев от кутюр в этой комнате ошеломляет.

Он хватает меня за руку и сжимает.

— Это «да» или «нет»? — Он прищуривается, как будто действительно пытается прочитать меня, но не может.

Я забыла, что ему нужно более прямое сообщение.

— Я не могу себе этого позволить.

Мужчина встает и тащит меня за собой. Я ожидаю, что он оттащит меня от стола, но вместо этого Александр прижимает меня к своей груди. Его руки обнимают меня за талию, и он прижимается теплыми губами к моей шее.

— Ты не можешь быть такой невежественной.

Я откидываю голову назад, готовясь дать ему словесную пощечину, но слова застывают у меня в горле, когда я вижу, что он улыбается. Это должно быть незаконно, чтобы мужчина был таким красивым.

— Выбирай. Я сделаю ставку. — Он все еще улыбается.

Я прижимаю кончики пальцев к его губам, наслаждаясь ощущением его счастья на моей коже.

— Зачем?

— Большинство людей хватаются за возможность потратить мои деньги.

Я хмурюсь.

— Это ужасно.

— Это для благого дела, и я хочу, чтобы ты выбрала, как их потратить.

— В самом деле? — Внутри меня поднимается пузырь счастья. — Ладно.

Он берет меня за руку, и могу сказать, что замедляет шаг, чтобы не было похоже, что он тащит меня к столам аукциона. Мы внимательно изучаем каждый предмет, от изготовленных на заказ ювелирных изделий с бриллиантами до билетов на Суперкубок на три места. Многие из них предназначены для роскошного отдыха, напоминая мне, что я уже встречалась с гостиничным магнатом мистером Эндрю Грантом. Это, должно быть, его пожертвования.

— Вот этот. — Я беру со стола планшет. — Одна неделя в бунгало над водой на Бора-Бора. Сколько ты хочешь предложить?

— Насколько сильно ты этого хочешь?

— Не настолько сильно, чтобы тратить на это непристойную сумму твоих денег.

Он закатывает глаза.

— Прекрати. Я серьезно. Я даже не знаю, сколько стоит нечто подобное.

— Предложи полмиллиона.

У меня отвисает челюсть, и я роняю ручку. Александр хмурится. Мы обмениваемся мгновением молчаливого общения, пока он не забирает у меня планшет. Мужчина что-то пишет на нем, затем кладет на стол и уводит меня прочь, положив руку мне на поясницу.

— Хочешь еще что-нибудь?

Я не могу ответить и просто разеваю рот, как рыба, вытащенная из воды.

— Значит, твое молчание — это «нет»?

Я качаю головой, сглатываю и обретаю голос.

— Нет. Все в порядке. — Я не создана для такого образа жизни. Став взрослой, я могла бы прожить неделю на пятнадцать долларов. Я овладела искусством борьбы с голодом и знаю, как приготовить пятидолларовую пиццу на завтрак, обед и ужин. — Полмиллиона долларов…

Александр проводит кончиками пальцев вверх и вниз по моей спине.

— Я готов убраться отсюда к чертовой матери, как насчет тебя?

— Разве мы не должны остаться до конца?

Он пристально смотрит на меня, и его взгляд обещает все виды обнаженности, как только мы останемся одни.

— Эй, вы двое, — говорит Хадсон, вставая между нами и обнимая нас за плечи, как будто мы на футбольном матче, а не на официальном мероприятии. — Нам уже весело или как? — Его беззаботная улыбка заразительна.

— Мне весело.

Александр только хмыкает и вырывается из-под руки брата.

Рука Хадсона скользит по моей спине, и он платонически прижимает меня к себе, положив руку мне на плечо.

— Я только что познакомился с Чарльзом Линдквистом.

При этом имени в глазах Александра вспыхивает искра.

— Серьезно?

— Он хочет встретиться с тобой. — Хадсон не в силах сдержать бурлящее возбуждение в голосе. — Он открывает новое место в Дубае, братан. — Он отпускает меня, чтобы подойти поближе к Александру. — В Дубае. Ты должен встретиться с ним. Это может быть огромным проектом.

Я легонько толкаю Александра.

— Иди.

— Пойдем со мной, — говорит он.

— Нет, ты иди. Мне нужно в дамскую комнату, а тебе нужно поторопиться, пока он не ушел.

— Да, — говорит Хадсон и мотает головой, чтобы Александр следовал за ним. — Пойдем.

Александр кивает и следует за братом сквозь толпу. Я не тороплюсь, просматривая последние пару столов с предметами аукциона, тайно рассматривая непристойную сумму денег, которую люди готовы потратить на благотворительность.

— Это хорошо, — говорит голос из-за моего плеча.

Поворачиваюсь и вижу мужчину лет тридцати. У него ярко-голубые глаза и дружелюбная улыбка.

Он опускает взгляд на предмет аукциона передо мной.

— Ты собираешься участвовать в торгах?

Браслет с бриллиантом в десять карат.

— Он красивый, но нет.

— В самом деле? Потому что ты смотришь на него уже несколько минут. — Незнакомец поднимает бровь с игривой улыбкой и тянется к планшету.

— Ты следил за мной? — Может, я недооценила его доброе лицо, и он действительно полный придурок.

Отступаю в сторону, сохраняя между нами дистанцию.

Его улыбка немного меркнет.

— Прозвучало не очень хорошо. — Будет ли извращенец краснеть, если его поймают за подглядыванием? Ладно, может, он и не полный придурок. — Позволь попробовать еще раз. — Он протягивает руку. — Уильям Брейди.

— Джордан Уайлдер. — Я пожимаю ему руку, благодарная, что мужчина не целует костяшки моих пальцев, как некоторые из странных мужчин, которых я встретила сегодня вечером.

— И чем ты занимаешься, мисс Уайлдер? Думаю чем-то важным, если попала в список приглашенных.

— Вообще-то нет. В настоящее время я безработная.

Уголок его рта приподнимается.

— Ты шутишь?

— Нет. — Я чувствую, как мои щеки горят, потому что ясно, что мистер Уильям Брейди — большой человек, а я только что призналась, что я — большой никто. — Я ищу работу, но это Нью-Йорк и… — Я тяжело вздыхаю.

— Понятно, — говорит Уильям со смешком. — У меня есть пара предприятий в городе и несколько по всей стране. — Он наклоняется и подносит руку ко рту. — Моим ресторанам за городом гораздо легче оставаться на плаву. — Он прижимает палец к губам.

— Ты владеешь ресторанами?

Уильям хихикает и пожимает плечами, словно стесняясь того, что делает.

— Я шеф-повар, ставший ресторатором.

— Ты шутишь?

Уильям, кажется, взволнован моим энтузиазмом.

— Нет. У меня есть один здесь, в Нью-Йорке, один в Лас-Вегасе и Лос-Анджелесе, и я открываю один в Скоттсдейле.

— В Аризоне?

— Да, только на прошлой неделе закончили строительство здания.

— Удивительно. Я имею в виду… Я работаю в ресторанной индустрии уже более десяти лет. Не могу себе представить, чтобы у меня был один, не говоря уже о четырех. — Приложив руку к сердцу, чувствую, как оно бьется как сумасшедшее, потому что я немного поражена.

— Ты выглядишь не достаточно взрослой, чтобы иметь такое длинное резюме.

— Моя первая работа была в закусочной, когда мне было пятнадцать.

— Ты серьезно? И у меня тоже. — Он опирается бедром на стол и задумчиво смотрит поверх моей головы, словно вспоминая что-то приятное. — Так много жира.

— Серьезно? — Я хихикаю. — Ты начинал с закусочной здесь, в Нью-Йорке?

— Нет. — Его светлые глаза сверкают ностальгией. — Я набирался опыта в «Центральной закусочной» в Джексонвилле, штат Флорида.

— Не может быть! Ты из Флориды? Я работала в «Сломанной вилке» в Барстоу.

Он смеется и качает головой.

— Мир тесен.

— Да, так и есть. — Безумие, что этот шеф-повар Уильям Брейди начинал в той же ресторанной среде, что и я. Тем не менее, он продвинулся, а я прибегла к тому, чтобы показывать свою задницу и декольте ради чаевых… Подождите минутку… Шеф-повар Уильям. — Билли Брейди, — шепчу я. Как звезда канала «Фуд Нетворк». — Ты Билли Брейди?

Мужчина морщится.

— Виновен.

Мое лицо пылает, только удваивая мое смущение.

— Прости, если бы я узнала тебя раньше, то сделала бы реверанс или что-то в этом роде.

Он откидывает голову назад и смеется.

— Пожалуйста, не надо. Я и так чувствую себя не в своей тарелке. Мое место на кухне, а не здесь, где меня хвалят. — Веселье медленно исчезает с его лица, когда он смотрит на меня. — Это будет звучать безумно, но ты упомянула, что ищешь работу, а я нанимаю людей для своего ресторана в Аризоне. Не хотела бы ты переехать в Скоттсдейл?

— Ты предлагаешь мне работу? Ты же меня не знаешь, может я ужасная официантка.

Он наклоняет голову.

— Твои навыки были отточены в огне закусочной в Барстоу. Это большое одобрение. Но я хотел бы услышать больше о твоем стаже работы. — Он лезет в карман пиджака и достает карточку. — Давай назначим время, чтобы встретиться на следующей неделе и поговорить об этом подробнее.

Я беру у него карточку и не могу подобрать нужных слов, чтобы поблагодарить. Это самая большая возможность, которая когда-либо мне выпадала.

— Я… я не знаю, что сказать. Спасибо, мистер Брейди. Огромное спасибо. Я позвоню в понедельник.

— Идеально. И зови меня Билли. — Он удерживает мой взгляд на несколько секунд, и когда я отвожу взгляд, мужчина, наконец, опускает свой на планшет, который все еще держит в руках. Он записывает свою ставку, а затем кладет планшет обратно на стол. — С нетерпением жду твоего звонка, и… — он кивает подбородков в сторону стола, — я дам тебе знать, если мы выиграем.

О, черт, он что, флиртует со мной?

Нет.

Я смотрю на его левую руку, когда он уходит, и вижу, что она пуста — никакого обручального кольца. Но это ничего не значит. В конце концов, мой безымянный палец тоже пуст, но я влюблена в Александра.

У меня перехватывает дыхание. Какого черта? Влюблена? Нет.

Или да?

— Как ты называешь то, что происходит между нами?

— Это временно.

Так он называл наши отношения. Он не собирается влюбляться в меня, и я бы с удовольствием сделала то же самое.

Нахожу ближайший туалет, и когда выхожу, обнаруживаю, что Александр ждет меня снаружи.

— Как все прошло?

— Понятия не имею. — Выражение его лица напряженное. — Большую часть разговора вел Хадсон.

— Ты никогда не поверишь, кого я встретила.

Он хватает меня за локоть и ведет к двери.

— Расскажешь в машине. Если я не выберусь отсюда, меня втянут в миллион разговоров, а я уже на пределе своих возможностей.

Мы получаем пальто из гардероба, и Мерфи открывает заднюю дверцу внедорожника, чтобы мы могли укрыться от ноябрьского ночного холода на предварительно нагретом заднем сиденье. Как только дверца машины закрывается, я поворачиваюсь к Александру и подробно пересказываю ему свою встречу с Билли Брейди.

— Мы собираемся встретиться на следующей неделе, чтобы он мог рассказать мне больше деталей! — Я, наконец, делаю полный вдох, ведь болтала быстрее, чем успевала вдохнуть полный глоток воздуха. — У меня никогда раньше не было такой возможности. Попасть в высококлассный ресторан означает, что появится так много возможностей для продвижения.

Выражение лица Александра не изменилось с тех пор, как я начала говорить, такое же пустое, как всегда, но воздух в машине заметно изменился, как будто кислород медленно вытекает из пространства вокруг нас. Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, опасаясь, что у меня не будет шанса на еще один вдох.

В тусклом свете трудно прочесть мельчайшие нюансы выражения его лица, которые могли бы дать мне какой-то намек на то, что он чувствует. Но даже в темноте я чувствую его неодобрение.

— Что думаешь? — осторожно спрашиваю я.

Александр отрывает от меня взгляд и смотрит вперед.

— Тебе нечего сказать?

Он не отвечает.

Машина останавливается перед его домом, и мужчина выскакивает из машины раньше меня. К тому времени, как я выбираюсь на улицу, он уже внутри здания. Я смотрю сквозь стекло, как он быстрым шагом идет к лифту и нажимает кнопку.

— Спасибо, Мерфи.

Он кивает, и его теплая улыбка кажется извинением.

Мне приходится ждать лифта, так как Александр поднялся на нем раньше меня. С каждой проходящей секундой я чувствую, как мое собственное раздражение пускает корни и прорастает. Когда, наконец, подъезжает лифт, я в бешенстве. Что за ребячество! Если ему есть что сказать, почему просто не сказать это? Это он сказал, что наши отношения временные. Я делаю все, что в моих силах, чтобы не влюбиться в него, в то время как он продолжает отталкивать меня, и даже не может порадоваться за меня, когда я получаю возможность что-то изменить в своей жизни?

Выскакиваю из лифта и врываюсь в пентхаус, готовая сказать ему, что именно я чувствую, но мужчины нигде нет. Ни в спальне, ни в гостиной, ни на кухне.

Бросаю сумочку на кровать и вытаскиваю заколки из волос, мысленно репетируя свою речь. Как только он вернется сюда, где бы он ни был, я все ему выскажу. Куда он мог подеваться? В последний раз, когда он исчез, то сказал, что был в спортзале.

Я выхожу из пентхауса, мимо лифта, к двери на противоположной стороне. Набираю код, надеясь, что он совпадает с кодом его входной двери. К счастью, она открывается. Когда вхожу, я слышу его гортанное ворчание в унисон с ударами костяшек пальцев по боксерской груше.

Как и в остальном здании, все белое и стеклянное, и когда я поворачиваю за угол, вижу Александра, раздетого до брюк от смокинга, с рубашкой, галстуком, пиджаком, ботинками и носками, сваленными в кучу вдоль стены. Его тело кажется каким-то большим, опухшим и мокрым от пота, когда он вколачивает кулаки в тяжелый мешок.

Когда он замечает меня, его лицо искажается животной яростью.

— Убирайся отсюда!

Мое сердце подпрыгивает и замирает, когда адреналин наполняет мои вены.

Мужчина бросается ко мне, но его позвоночник словно сжимается и не позволяет ему сделать еще один шаг ближе.

— Убирайся к чертовой матери! Сейчас же!

— Нет. — Один слог похож на падение булавки в комнате, наполненной лязгом металла, и все же он слышит его громко и ясно.

Мужчина наклоняет голову и подкрадывается ближе. Его плечи напрягаются с каждым шагом, а сжатые в кулаки руки заставляют вены на предплечьях вздуваться. Его брюки низко висят на бедрах, и каждый мускул в его теле напряжен.

— Уходи. Я больше не буду тебя предупреждать.

Его зрачки расширены, съедая весь ореховый цвет глаз и оставляя только бездушную черноту. Я ищу в этом человеке какой-то намек, что мой Гризли все еще там внутри. Но только полный ненависти взгляд сияет в ответ.

Все внутри меня кричит бежать в противоположном направлении, но мои ноги несут меня ближе.

— Не испытывай меня! — Его ноздри раздуваются, дыхание входит и выходит рывками из легких.

Я протягиваю руку, чтобы обхватить его челюсть, но мужчина отбрасывает мою руку в сторону.

— Я не хочу причинять тебе боль, — рычит он.

— Так вот почему ты пришел сюда вечером после ужина со своей семьей? Ты думал, что причинишь мне боль?

— Мне действительно нужно, чтобы ты ушла, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

— Я не верю, что ты причинишь мне боль.

— Ты такая глупая, — говорит он, и злая ухмылка кривит его губы.

Слезы щиплют глаза.

— Ты пытаешься оттолкнуть меня.

Он смеется, и этот звук, как кислое молоко, сворачивается в моей душе. Мужчина возвращается к своей боксерской груше и яростно бьет по ней кулаками. Мое тело подпрыгивает с каждым жестоким ударом, мои мышцы так сильно натянуты, что каждый удар ощущается как электрический разряд. Он бьет по груше с такой силой, что кожа на костяшках пальцев ломается. Кровь заливает все вокруг, но этого недостаточно, чтобы остановить его. Александр жестоко обращается с собственной плотью, и каждая капля, кажется, подстегивает его. Он намерено причиняет себе боль.

Причиняет боль себе, а не мне.

Что же с тобой случилось?

Хотя я не озвучиваю вопрос, он, кажется, слышит его. Мужчина хватается за окровавленную грушу, как будто это спасательный круг. Его плечи поднимаются и опускаются с тяжелым дыханием. Прижимается лбом к покрытому красными прожилками винилу.

Он медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Его глаза все еще черные, но кажутся измученными.

— Господи, — говорит он резким тоном. — Ты все еще здесь?

Я прерывисто втягиваю воздух.

Он использовал жестокие слова моей матери против меня. Я подношу дрожащую руку к губам, чтобы не закричать вслух. Александр много раз предупреждал меня, что причинит мне боль. Я должна была его послушать.

Поворачиваюсь на дрожащих ногах. Каблуки неустойчивы на скользком полу. Опираюсь одной рукой о стену, чтобы не упасть. Какая-то сила врезается в меня сзади, и я прижата к стене. Тело Александра обжигает обнаженную кожу моей спины. Одна его рука лежит у меня на животе, а другая зажата между щекой и стеной, он держит меня в плену.

— Ты пойдешь к нему? — Его грубое рычание у моего уха вызывает рыдание из моего горла. Он стонет, как будто этот звук причиняет ему боль. — Он забирает тебя у меня. — Он прижимается лбом к моему плечу. — Ты принадлежишь мне.

— Отпусти меня. — Мой голос слаб и лишен убежденности.

— Я не могу, — шепчет он. — Должен, но не могу. — Его рука на моем животе сжимается в кулак, сминая шелк моего платья. — Я говорил тебе, что я плохой человек. А теперь уже слишком поздно.

— Слишком поздно? — Боюсь, мне не нужно разъяснять, что он имеет в виду.

«Жизнь за жизнь».

Я закрываю глаза и чувствую, как по моим щекам катятся слезы.

— Ты меня пугаешь.

Его тело напрягается. Мышцы на его руках подергиваются. Он приближает губы к моему уху.

— Хорошо.

Порыв холодного воздуха ударяет мне в спину, когда мужчина отпускает меня. Я не удосуживаюсь взглянуть на него и выхожу из комнаты. Вместо того чтобы идти в его спальню, я поднимаюсь в свободную комнату наверху и запираю за собой дверь. Иду в ванную, запираю и эту дверь и смотрю на себя в зеркало.

С запачканными тушью щеками и раскрасневшейся кожей я смотрю себе в глаза и заставляю себя говорить правду, чтобы услышать ее в собственном голосе.

— Я влюблена в него.

Сползаю на пол от стыда и смущения. Александр отталкивает меня, а я отчаянно хочу, чтобы он любил меня. Использование слов моей матери против меня было достаточным доказательством. Даже несмотря на ее жестокость, я все еще хотела, чтобы она любила меня. И делаю то же самое с Александром.

Если он отказывается любить меня в ответ, я не смогу положить свою жизнь, пытаясь изменить это.

Если он отказывается любить меня в ответ, я должна дать ему то, что он хочет, и уйти.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

АЛЕКСАНДР

Открываю входную дверь незадолго до семи утра, чтобы дождаться Хейса, когда он выйдет из лифта. Он одет официально для воскресенья, потому что я сказал ему, что у меня есть важные дела, о которых нужно позаботиться, и не хочу делать это в офисе. Уверен, брат думает, что я заключил крупную сделку на вчерашнем сборе средств и хочу обсудить детали контракта.

Он будет крайне разочарован правдой.

— Ого, — говорит он, встречая меня в дверях. — Плохая ночь?

— Можно и так сказать. — Я киваю головой, чтобы он последовал за мной внутрь. — Кофе?

— Пожалуй. — Он направляется на кухню, а я возвращаюсь к окну, выходящему на город, где я стоял, расхаживал и размышлял всю ночь. — Хочешь? — кричит он из кухни.

— Нет. — Я выпил достаточно кофе, чтобы полететь на Луну.

Хейс приносит свою кружку и устраивается поудобнее на секционном диване.

— В чем дело?

Мой взгляд устремляется на стену надо мной, где, как я знаю, Джордан была с тех пор, как выбежала из спортзала прошлой ночью. Я так боялся, что она уйдет, и я больше никогда ее не увижу, поэтому всю ночь не спал и думал. Слишком много думал.

Провожу рукой по волосам, затем сажусь напротив брата.

— Мне нужно рассказать Джордан о Бренди. — Прошло так много времени с тех пор, как я произносил ее имя, что на моем языке оно звучит странно.

— Что? Нет. — Хейс осторожно ставит свою кружку с кофе, как будто боится, что уронит ее или, что более вероятно, бросит. — Ни за что. — Его взгляд мечется из стороны в сторону. — Она здесь? — шепчет он. — Тебе не следовало даже произносить ее имя.

— Она наверху. — Я дергаю себя за волосы, затем откидываюсь на спинку дивана. — Я немного слетел с катушек прошлой ночью.

Хейс становится совершенно неподвижным.

— С ней все в порядке?

Я съеживаюсь. Меня тошнит от одной мысли о том, что он вообще должен спрашивать.

— Я был жесток, но не думаю, что причинил ей боль.

— Не думаешь? Господи, Алекс. — Он обхватывает голову руками и потирает лицо. Затем поднимает голову и глубоко вздыхает. — Все в порядке. Она подписала соглашение и не может говорить…

— Я его уничтожил.

Парень вскакивает с дивана, как будто его укололи в задницу.

— Ты в своем уме? Зачем ты это сделал? Ты понимаешь, что полностью трахнул всех нас, верно? Ты эгоистичный придурок!

Я стискиваю зубы, желая защититься, но знаю, что он прав.

— Она собирается нас всех облапошить, — бормочет он, расхаживая вдоль окна. — Мы облажались.

— Я хочу, чтобы Джордан все знала.

— Нет. — Он тычет в меня пальцем, его лицо быстро краснеет. — Ты подписал соглашение о неразглашении. Если скажешь хоть слово, брат или нет, я сам подам на тебя в суд.

— Я знаю, что подписал. И ничего не скажу. — Я встаю и встречаюсь с ним лицом к лицу, брат с братом, мужчина с мужчиной. — Вот почему мне нужно, чтобы ты сказал ей.

Его лицо бледнеет.

— По закону у меня связаны руки. Твои — нет.

— Ни за что. — Хейс качает головой. — Нет. Нет! — Он отходит от меня. — Я не буду этого делать. Я собираюсь уйти и притвориться, что этого разговора никогда не было…

— Ты мой адвокат. Как твой клиент, я прошу тебя рассказать ей все…

— Ни за что на свете, — шипит он.

— Тогда ты уволен.

Он резко оборачивается и смотрит на меня.

— Ты не можешь этого сделать.

— Могу. Как мой адвокат, если ты откажешься выполнить мою просьбу, я уволю тебя и найму другого, который это сделает.

— Но Август будет…

— Он сделает все, что я захочу. Мы оба это знаем.

В его глазах мелькает боль отвергнутого сына. Хейс, кажется, осознает свою слабость, потому что через секунду превращается в сталь и свирепо смотрит.

— Если она заговорит, то может уничтожить нас всех.

— Я знаю.

Его рот кривится от отвращения.

— И тебя это устраивает?

— Да.

Он проводит руками по волосам.

— Ты действительно чертов псих, — говорит он сквозь грустный, разочарованный смех. — Тебе нужна психологическая помощь.

Я киваю. Он прав. Но это не меняет того, что я чувствую.

— Ты ей скажешь.

Он поднимает руку.

— Дай мне минутку. Мне нужно подумать. Тебе следует переспать с этим несколько дней. Если ты все еще захочешь сказать ей…

— Ты скажешь ей сегодня. Сейчас.

— Или что? Я уволен, и все?

— Да. Вступает в силу немедленно.

— Ты ставишь меня в невыносимое положение!

— Я знаю.

Его глаза сужаются, и если бы я не знал его лучше, то подумал бы, что он пустит слезу.

— Ты хочешь, чтобы я тебя ненавидел?

— Нет. Но мне надоело ненавидеть себя. Джордан заставляет меня чувствовать, что во мне все еще есть что-то хорошее. Я показал ей все свои недостатки. Все, кроме этого. И я знаю, что как только она узнает, то навсегда уйдет из моей жизни, и это лучше для нее.

— Ты хочешь, чтобы я сказал ей, чтобы гарантированно потерять ее?

— Она должна уйти, потому что я не отпущу ее добровольно. И если она останется, я никогда не перестану причинять ей боль.

Предложение работы в Аризоне — это ее шанс освободиться от меня. Она никогда не оставит меня, пока полностью не поймет, что я за человек. Что я сломлен. Что мой характер может стоить ей больше, чем оскорбленные чувства. Это может стоить ей жизни.

— Вот почему тебе нужно придерживаться профессионалок. Ты должен был вычеркнуть ее из своей жизни в ту же секунду, как сел в вертолет. Ты же знаешь, что у тебя не может быть нормальных отношений с женщинами, Алекс. О чем ты только думал?

Она заставила меня почувствовать себя нормальным мужчиной. Больше, чем кто-то с гениальным IQ, стоящий больше, чем то, что находится на моем банковском счете, больше, чем эмоциональный калека, которому нужны его братья, чтобы заботиться о нем. Но чувствам нельзя доверять. Я усвоил этот урок на собственном горьком опыте. Я никогда больше не должен забывать об этом.

И Джордан тоже не должна.

— Я... э-э... — У меня внутри все сжимается от того, что сейчас произойдет. — Я схожу за ней.

— Черт.

Страстно желая увидеть ее лицо, отчаянно пытаясь понять, что она чувствует, я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и тихо стучу в ее дверь.

Я слышу шарканье с другой стороны, и мое сердце ускоряет свой ритм. Глухой удар, как будто она прислонилась лбом к двери, сопровождаемый вздохом.

— Чего ты хочешь, Александр?

Кладу ладонь на дверь, где, как я предполагаю, покоится ее голова.

— Хочу поговорить с тобой. И сказать, что я сожалею о вчерашнем вечере.

Мои слова встречены тишиной, и я уже собираюсь постучать снова, когда слышу щелчок замка. Я отступаю, чтобы дать ей пространство, и когда Джордан открывает дверь, у меня перехватывает дыхание. На ее лице нет макияжа, волосы мягко ниспадают на плечи, и она придерживает воротник халата на шее. Ее глаза налиты кровью, а кожа вокруг них опухла, как будто женщина плакала всю ночь. Я чувствую боль в своей груди.

Ее усталые серые глаза встречаются с моими.

— Итак, говори.

Я делаю еще один шаг назад и направляюсь к лестнице.

— Не могла бы ты спуститься? Пожалуйста.

Она кивает, и я позволяю ей идти первой. Смотрю, как ее красивые ноги ступают по полу и думаю, что она оставляет свои следы в моем пространстве и в моей душе. Следующая мысль, которая приходит мне в голову, это то, что я вижу ее в последний раз, прежде чем Джордан навсегда уйдет из моей жизни.

Ее ноги останавливаются на середине лестницы.

— Что он здесь делает?

— Мне нужно, чтобы ты поговорила с ним.

Она оборачивается, посылая волну своего запаха, омывающего меня, и я жадно вдыхаю его.

— Что все это значит? Ты собираешься снова попытаться расплатиться со мной? Да? — Она начинает злиться, и последнее, чего я хочу, это чтобы она начала этот разговор с подозрения.

— Есть кое-что, что я хочу, чтобы ты знала, но юридически я связан и не могу говорить об этом. — Я киваю в сторону Хейса, который выглядит так, словно предпочел бы сделать колоноскопию, чем быть там, где сейчас находится. — Он может.

Она секунду смотрит на Хейса, затем делает последние шаги в гостиную.

— Возможно, ты захочешь присесть, — тихо говорит брат.

Ее встревоженные глаза находят мои, и женщина опускается на диван. Ее халат распахивается, обнажая длинные ноги от верхней части бедра вниз.

Хейс прочищает горло.

— Тебе, эм... было бы удобнее, если бы ты... — Он указывает на ее ноги. — Была одета.

Джордан смотрит вниз, как будто только что осознала, что на ней нет ничего, кроме халата.

— Я сейчас вернусь.

Она выбегает из комнаты, и Хейс снова умоляет меня.

— Тебе не обязательно это делать. Должен быть другой способ.

— Его не существует.

— Ты слишком импульсивен!

— Может быть. Но я уже принял решение.

Он говорит то же самое, что и раньше, и я снова угрожаю его работе. Мы ходим круг за кругом, пока не появляется Джордан, одетая в леггинсы, толстовку и дерьмовые спортивные туфли. Она оделась, чтобы уйти от меня.

Хейз смотрит на нее, когда она возвращается на свое место на диване.

— Хочешь кофе?

— Просто переходи к делу, — рявкаю я, теряя терпение.

Ее спина прямая, как будто женщина готовится к удару в живот.

Мой младший брат потирает лицо и бормочет проклятия. Бросает на меня последний умоляющий взгляд, и я киваю, чтобы он продолжил.

Хейс опускается на диван, упершись локтями в колени.

— То, что я собираюсь тебе рассказать, может погубить мою семью. В частности, Александра.

Ее встревоженные глаза скользят ко мне и обратно к Хейсу.

— Десять лет назад у Алекса были отношения с женщиной по имени Бренди. Она казалась ему идеальной женщиной. — Он почесывает подбородок и пожимает плечами. — Алекс устроил вечеринку в ее любимом ресторане, и перед друзьями и семьей попросил ее выйти за него замуж, и она согласилась.

Я наблюдаю за Джордан в поисках любого намека на дискомфорт, любой реакции вообще, но она застыла, ожидая продолжения истории.

— Они вместе ушли с вечеринки, и как только Алекс отъехал от ресторана, Бренди сняла кольцо и сказала ему, что не может выйти за него замуж. Можешь себе представить его удивление. Он не мог понять, почему она приняла его предложение только для того, чтобы отвергнуть его несколько часов спустя. — Хейс глубоко и тяжело вздыхает. — Она сказала, что он поставил ее в неловкое положение, спросив об этом в присутствии людей, которые ей небезразличны. Потом призналась, что была несчастна с ним, и сказала, что никогда бы не позволила этому зайти так далеко, если бы не деньги.

Каждый мускул в моем теле напрягается при воспоминании. Ее насмешливый смех, то, как она призналась в правде, словно плюя мне в лицо.

— Бренди нанял Август. Он держал ее на жалованье, чтобы она притворялась девушкой Алекса, думал, что прикосновение женщины излечит Алекса от вспышек ярости. Август, как, оказалось, тоже принимал Бренди в своей постели.

Джордан разинула рот, а затем захлопнула его.

— Ты никогда не задумывалась, почему Алекс не водит машину?

Она не отвечает ему, но ее дыхание учащается.

— Бренди взбесилась в машине, начала кричать на Алекса, сказала ему, что спит с Августом. Она называла его глупым и насмехалась над ним за то, что он... другой. Она вывела его из себя, и он потерял самообладание. Алекс просто хотел, чтобы она замолчала.

Джордан смотрит на меня, и я заставляю себя смотреть ей в глаза, хотя вижу в ее взгляде полное разочарование и страх.

— Он врезался на своей машине в кирпичную стену. Она не выжила. Суд определил, что это был несчастный случай. Мы расплатились с ее семьей, замяли инцидент, и Александр согласился никогда больше не говорить об этом. — Хейс тяжело выдыхает, и его плечи опускаются. Он встает, но двигается так, словно весит пол тонны. — Еще одна вещь, которую ты должна знать о моем брате. Я бы унес эту историю с собой в могилу, если бы он не пригрозил меня уволить. Если ты заботишься о своей безопасности и благополучии, то будешь держаться от него как можно дальше. — Брат бросает на меня полный ненависти взгляд. — Теперь доволен, кусок дерьма?

Я киваю.

Хейс выходит из пентхауса, не сказав больше ни слова.

ДЖОРДАН

Я сижу, сжав руки в кулаки, мое сердце застряло в горле. Как будто то, что он сказал мне прошлой ночью, не было достаточным предупреждением, тот факт, что его нрав ответственен за гибель женщины, должен стать подтверждением того, что Александр небезопасен.

И все же, несмотря на все, что я знаю, меня все еще тянет к нему. Тянет так сильно, что трудно уйти.

Трудно. Но не невозможно.

Александр неоднократно говорил мне с того самого дня, как мы встретились, что причинит мне боль. Мужчина не может контролировать изменчивые и непредсказуемые вспышки. В сочетании с чрезмерно собственническими высказываниями и тем, как он укусил меня или схватил за горло, все это предупреждающие знаки, которые я не могу игнорировать.

Если я не уйду сейчас, то стану следующим заголовком, и все будут удивляться, почему я не ушла, когда у меня был шанс. Даже он сам хочет, чтобы я ушла.

Александр стоит в дальнем конце гостиной, прислонившись спиной к стене и засунув руки в карманы, как будто пытается выглядеть как можно менее угрожающим.

— Зачем говорить мне это сейчас? Того, что ты сказал прошлой ночью, было достаточно, чтобы оттолкнуть меня.

Он отворачивается и смотрит в пол, как будто напоминание о том, как он обошелся со мной прошлой ночью, причиняет боль.

— Я бы уже ушла, если бы мне было куда идти. Так зачем же рисковать репутацией своей семьи и своей компании, рассказывая мне о Бренди?

Александр стонет, словно в агонии, при упоминании ее имени. Когда он поднимает взгляд, я вижу только усталость и поражение.

— Я хочу, чтобы ты знала, насколько я опасен. Тебе небезопасно находиться рядом со мной. Никому не безопасно.

Теперь я это понимаю. Честно говоря, я не верю, что он когда-либо причинит мне физическую боль — у него был миллион возможностей, когда я по глупости раздвигала его границы, — но мое сердце далеко не в безопасности. Он доказал это прошлой ночью, когда использовал слова моей матери против меня.

— Можно тебя кое о чем спросить?

— Конечно.

— Ты скажешь мне правду.

— Как и всегда.

Я стараюсь не сводить с него глаз.

— Ты сможешь полюбить меня? — Я делаю глубокий вдох, ожидая его ответа, но он не заставляет меня долго ждать.

— Нет. — Его карие глаза тверды и непоколебимы. — Я не люблю тебя. И никогда не буду.

Его быстрый и решительный ответ выбивает воздух из моих легких.

— Ладно. — Слезы угрожают пролиться, но я сдерживаю их и отказываюсь позволить ему увидеть, как я плачу. — Мне просто нужно выяснить, куда я могу пойти. — Должен же быть кто-то, кто примет меня. Может быть, если я попрошу, Линкольн позволит мне остаться на его диване.

Александр выдыхает, и напряжение в его плечах исчезает.

— Оставайся столько, сколько тебе нужно. — Он отталкивается от стены. — Позволь мне захватить несколько вещей, и я уйду. — Он направляется в свою спальню.

— Куда ты пойдешь?

Мужчина останавливается и поворачивает голову так, что я вижу его профиль.

— Не беспокойся обо мне. Пентхаус твой, пока он тебе нужен. — Он опускает подбородок. — Все, о чем я прошу, чтобы ты ничего не оставляла после себя, когда уйдешь.

Он не хочет, чтобы в его пространстве оставалось воспоминание обо мне, и по какой-то иррациональной причине это причиняет боль. Я смотрю, как мужчина уходит, а затем бегу обратно наверх в свободную спальню и закрываю за собой дверь, чтобы я могла поплакать в одиночестве.

Я схожу с ума? Зачем мне плакать из-за мужчины, который открыто признается, что не любит меня и никогда не полюбит? И умоляет меня уйти из его жизни?

Почему я испытываю такие противоречивые чувства?

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

ДЖОРДАН

Прошло два дня с тех пор, как я в последний раз видела Александра.

Поплакав, я умылась и спустилась вниз, но обнаружила, что он ушел. Он взял свои туалетные принадлежности, и пропал один из его чемоданов в шкафу. Мне интересно, есть ли у него другая квартира в городе или он живет в отеле. Может быть, спит у одного из своих братьев. Меня не должно волновать, где он ночует, и все же я не могу не задаться вопросом, лучше ли ему спать без меня.

В понедельник я связалась с Билли Брейди, который, казалось, был взволнован моим звонком. Он попросил меня встретиться за обедом в его ресторане в Челси на следующий день.

Когда спускаюсь взять такси, чтобы ехать на собеседование, я нахожу ожидающего меня Джеймса.

— Мисс Уайлдер, — говорит он и открывает заднюю дверцу черного представительского автомобиля. — Куда?

— Я собиралась взять такси, — говорю я и чувствую себя странно, когда мои губы изгибаются, потому что я уже несколько дней не улыбалась.

— В этом нет необходимости. — Он жестом приглашает меня забраться внутрь. — Я с радостью отвезу вас туда, куда нужно.

Переминаюсь с одного высокого каблука на другой. Сегодня я выбрала костюм в клетку от Александра Маккуина, надеясь, что дизайнерская одежда повысит мою уверенность в себе, но я чувствую себя самозванкой.

— Мистер Норт знает, что ты предлагаешь меня подвезти?

Его улыбка становится немного грустной.

— Он настаивал.

Мои глаза горят, но я сдерживаю слезы, потому что на мне тонна туши, и я не хочу появляться на собеседовании с Билли Брейди, похожей на енота.

— Спасибо, Джеймс. Ресторан Билли Брейди в Челси на Восьмой авеню. — Я забираюсь в машину, и в меня врезается запах одеколона Александра. Я опускаю окно и едва удерживаюсь, чтобы не высунуть голову наружу, как собака, чтобы избежать пьянящего запаха кедра и душистого перца.

Сосредотачиваюсь на глубоком дыхании и мысленно провожу генеральную репетицию собеседования на работу. Есть ли другие претенденты? Будет ли их резюме лучше?

«Опыт. Талант. Навык. Эти вещи могут превзойти образование».

Сосредотачиваюсь на словах Александра, и хотя знаю, что скучать по нему неправильно, я не могу контролировать тупую боль, которую приносят воспоминания.

— Приехали, — говорит Джеймс, подъезжая к ресторану.

Мы договорились о позднем обеде, когда ресторан будет закрыт между тремя и пятью часами. К счастью, здесь нет толпы людей, и Джеймс может подъехать прямо к двери.

— Я буду здесь ждать, когда вы закончите, — говорит он из моей открытой двери, пока я вылезаю из машины. — Удачи, мисс Уайлдер.

— Благодарю.

Ресторан в основном пуст, за исключением нескольких сотрудников, накрывающих столы к вечерней смене.

— Джордан, — приветствует Билли, направляясь ко мне из кухни. Он одет в черную униформу шеф-повара. Его яркая и очаровательная улыбка, приятная внешность делают его похожим на знаменитого телевизионного шеф-повара. — Я рад снова тебя видеть. — Он наклоняется и целует меня в одну щеку, потом в другую. Очень по-европейски.

Его одеколон слишком сладкий, и я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание.

— Я тоже рада тебя видеть. Спасибо за эту возможность. Ресторан великолепен. Мне нравится непокрытая кирпичная кладка.

Его глаза танцуют, как будто ему нравится смотреть, как я говорю.

— Надеюсь, ты голодна.

— Я всегда голодна.

Он жестом велит мне идти впереди него через ресторан. Я слегка подпрыгиваю, когда чувствую его ладонь на своей пояснице.

— Ты выглядишь так, будто готовил, — говорю я в надежде избавиться от дискомфорта, который испытываю.

Мужчина ведет меня в полутемный винный погреб, в центре которого стоит единственный стол.

— Я работал в обеденную смену. Стараюсь делать это так часто, как только могу. — Мужчина отодвигает для меня стул, а затем предлагает взять мое пальто.

— Спасибо.

Он вешает мое пальто на крючок.

— Я подумал, что мы могли бы поговорить о делах, покончить с этим, а потом сможем поесть, и ты сможешь оценить, хорош ли я во всей этой кулинарии. — Он подмигивает и садится напротив меня, и интимная обстановка заставляет меня чувствовать себя немного неловко. — Расскажи мне о своей последней работе официантки.

— Хорошо, но, пожалуйста, не делай поспешных выводов.

Я рассказываю ему о своих годах в «Чабби», которые он, к счастью, находит скорее забавными, чем дрянными.

Билли объясняет свои планы относительно нового ресторана, что он хочет, чтобы он был менее пафосным, и что, по его мнению, я идеально подхожу.

— Зарплата конкурентоспособна. Сомневаюсь, что в городе можно найти что-нибудь получше. Полная ставка. Бонусы. Чаевые должны быть непристойными. — Его взгляд задерживается на моем лице слишком долго, отчего моя кожа становится горячей. — У тебя будет выбор смен.

Я должна была бы подпрыгивать на своем месте от волнения при такой возможности, но чувствую себя подавленной, немного оцепеневшей и очень отчаявшейся. Мне нужно выбраться из дома Александра, и у меня нет других вариантов.

— Это прекрасно. Я была бы рада возможности показать тебе, на что я способна

В его глазах мелькает что-то, что застает меня врасплох, но это исчезает так быстро, что я думаю, что мне показалось.

— Давай поговорим о переезде.

Боюсь, что именно здесь вся сделка развалится. У меня нет денег, чтобы переехать в город, не говоря уже о том, чтобы уехать из города.

— Я уезжаю послезавтра, чтобы начать работу по найму персонала. Если хочешь начать работу немедленно, я был бы признателен за помощь в найме.

— Ты имеешь в виду переезд в Аризону через два дня?

Его улыбка застенчива.

— Понимаю, что это слишком быстро, но мне действительно нужна помощь. Я снимаю дом рядом с рестораном. Пять спален. Там остановятся так же новый шеф-повар, а также руководитель проекта, и, если хочешь, для тебя найдется достаточно места.

— Я думала, что у меня будет немного больше времени, чтобы принять решение, время для планирования.

— Ты можешь приехать позже, но если хочешь начать зарабатывать зарплату, у тебя есть выбор. — Он поднимает палец. — И бонус, ты полетишь на частном самолете, а не на коммерческом.

— Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Бабочки борются с предупреждающим шепотом — большинство вещей в жизни, которые кажутся слишком хорошими, чтобы быть правдой, обычно плохо заканчиваются.

— Я приму это как «да». — Билли встает из-за стола. — А теперь мы празднуем. — Он приносит бутылку вина и наливает мне в бокал.

— Никогда раньше собеседование на работу не заканчивалось праздничным вином.

Мужчина подмигивает.

— Добро пожаловать на работу к Билли Брейди.

Он исчезает на кухне и приносит две тарелки с искусно выставленными ребрышками. Еда восхитительна, и разговор в основном односторонний, когда Билли рассказывает о том, как началась его любовь к кулинарии. Он делится историями о том, как рос во Флориде, а я держу свои детские истории при себе. За десертом и после второго бокала вина он поднимает тему благотворительного мероприятия.

— Я заметил тебя тем вечером и надеялся, что у меня появится шанс познакомиться. — Он протягивает кусочек шоколадного мусса. — Ты должна попробовать.

Я не решаюсь откусить кусочек с его вилки, но говорю себе, что мужчина немного эксцентричен, и теперь, когда я согласилась работать на него, мне лучше привыкнуть к этому. Я откусываю кусочек.

— Восхитительно.

— В любом случае, когда я увидел тебя на аукционе, я рискнул.

Я вежливо улыбаюсь, не зная, как ответить, и откусываю кусочек своего десерта — хлебного пудинга.

— Ты действительно красивая женщина.

Я чуть не задыхаюсь и жадно глотаю воду, чтобы смыть густую сладость во рту.

— Прости, но… — Я откладываю вилку и складываю руки на коленях. — Я чувствую, что линии становятся немного размытыми.

Билли наклоняет голову, кажется, забавляясь.

— Твои намерения относительно меня чисто профессиональные, верно?

— Конечно.

— Просто твои комплименты и, — я обвожу рукой комнату, — все это. Все кажется более интимным, чем профессиональным.

Он тихо хихикает.

— Для меня еда — это романтично. Есть, пить хорошее вино — это своего рода эротический опыт. Прости меня за то, что я увлекся.

«Эротично? Может быть, ему нужно увидеть, как я ем чизбургер. В этом нет ни черта эротичного».

— Хорошо. — Я уверена, что как только мы окажемся в хаосе открытия нового ресторана, все станет более профессиональным. Я кладу салфетку на стол рядом с тарелкой. — Мне пора идти. У меня много дел, если планирую послезавтра вылететь в Аризону.

— Да. — Он встает и хватает мое пальто.

Вместо того чтобы повернуться к мужчине спиной, чтобы он мог помочь мне надеть его, я беру его и накидываю на предплечье.

— Я так рад, что ты согласилась работать со мной, — говорит Билли, провожая меня до двери. — Ты не пожалеешь об этом.

Я оборачиваюсь и протягиваю ему руку, чтобы избежать еще одного поцелуя в обе щеки.

— Я с нетерпением жду этого.

Он пожимает мне руку, слегка нахмурившись.

— Напиши мне свой адрес, и я попрошу водителя забрать тебя и отвезти на аэродром.

Я хочу, чтобы Джеймс отвез меня, но кажется неправильным, чтобы сотрудники Александра отправили меня в мою новую жизнь, поэтому я соглашаюсь.

— Я так и сделаю. Еще раз спасибо.

Билли открывает мне дверь, и Джеймс, видя, что я иду, открывает заднюю дверцу машины, чтобы я могла проскользнуть внутрь.

— Как прошло собеседование? — спрашивает Джеймс, когда мы отъезжаем от ресторана.

— Отлично. — Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю аромат Александра, зная теперь, что мое время с ним истекает. — Я получила работу.

— Ты не слишком рада.

Подняв взгляд, вижу в зеркале заднего вида обеспокоенные глаза Джеймса и заставляю себя улыбнуться.

— Очень рада.

— Хорошо. — Я вижу хмурое выражение его лица. — Тогда поздравляю.

Я подпираю подбородок руками и смотрю в окно, чувствуя тяжесть в груди.

— Спасибо.

АЛЕКСАНДР

Склонившись над цифровым чертежным столом в своем офисе, набрасываю новый дизайн для проекта Линдквиста в Дубае.

В понедельник после благотворительной акции он позвонил и попросил создать дизайн, и этот проект — желанное отвлечение. Я работал над ним днем и ночью в течение последних четырех дней. Если бы миссис Миллер время от времени не напоминала мне, чтобы я поел и принял душ, я бы, вероятно, грязным умер от голода.

— Мистер Норт, — раздается голос миссис Миллер из динамика моего настольного телефона.

Я уже несколько дней держу дверь закрытой и велел ей входить только по приглашению. В основном, чтобы защитить ее от потенциального словесного нападения или, что еще хуже, от необоснованного увольнения. Я был на взводе с тех пор, как в последний раз видел Джордан, сильнее, чем когда-либо прежде. И с каждым днем без нее я все больше чувствую себя на грани срыва. Поэтому мне лучше избегать общения с людьми.

— Что?

— Хейс направляется к вам.

— Я занят.

Она откашливается.

— Сэр, он просто привез вам кое-какие документы, которые вы просили.

Я поднимаю глаза от своего рисунка и смотрю на непрозрачную стеклянную стену. Неужели всего несколько недель назад я прижимал Джордан к этой стене, впивался губами в ее губы, а она разваливалась в моих объятиях? Тупая боль внутри меня пульсирует от всего, что у меня было, и всего, что я потерял.

— Он может оставить их у вас.

— Я дам ему знать.

Я возвращаюсь к дизайну и проклинаю Хейса за то, что отвлек мое внимание, потому что это заставляет меня думать о Джордан.

Я попросил, чтобы никто не произносил ее имени рядом со мной, и сказал Джеймсу, что я не хочу никаких новостей, кроме того, чтобы сообщить мне, когда я могу вернуться домой. Каждый раз, когда звонит мой телефон, я боюсь, что это он скажет мне, что она ушла. Единственная хорошая вещь, за которую я должен держаться — это знание того, что Джордан все еще занимает мой дом. Хотя для нас невозможно быть вместе, я хочу, чтобы она могла остаться в моем пространстве навсегда.

— Ты что, издеваешься надо мной? — говорит Хейс из-за моей двери, стуча кулаком по стеклу. — Открывай, придурок!

— Нет.

— Да ладно тебе, Алекс. Ты не можешь вечно сидеть взаперти в своем офисе. Жизнь продолжается.

«Могу, если захочу».

— Ты ведешь себя как ребенок.

С этим не поспоришь.

— Открой дверь, или я попрошу техников взломать ее.

Я отхожу от стола и отмыкаю дверь.

Он входит, когда я топаю обратно к своему столу. Я рад, что Хейс позади меня, потому что, если я его увижу, мне захочется стереть самодовольное выражение с его глупого лица.

— Ты здесь живешь?

Я не отвечаю, потому что он ясно видит подушку и одеяло на диване.

— Ты знаешь, что можешь снять отель или…

— Мне здесь нравится. Здесь тихо, и я могу работать.

— Ты хоть немного спишь?

— Иногда.

Он кладет папку на мой стол.

— Вот окончательные документы на ту собственность в Трайбеке.

Я поднимаю глаза ровно настолько, чтобы взглянуть на папку.

— Для чего тебе она? — Брат смотрит на меня так, будто пытается прочитать мои мысли. — Я знаю, что это не жилье из-за зонирования.

Я не могу оторвать взгляд от папки. Помещение идеально подходит по размеру и расположению, прямо на Гудзоне. Я заплатил намного больше запрашиваемой цены.

— Алекс!

Поднимаю взгляд на него.

— Не волнуйся об этом.

— Я волнуюсь. От тебя исходят флюиды Говарда Хьюза. У нас несколько больших проектов в работе, ты не можешь позволить себе слететь с катушек.

— Я в порядке, — говорю я сквозь стиснутые зубы, и в животе поднимается гнев. — Если бы ты оставил меня в покое, я бы занялся делом!

Хейс едва моргает от моей вспышки.

— Ясно. — Он сужает глаза. — Может быть, долгий уик-энд в горах поможет?

Упоминание о хижине заставляет мою голову кружиться от образов Джордан. Ее карточные игры и снежки. Ее постоянные вопросы и торжествующая улыбка, когда удавалось спровоцировать меня на ответ. Ее тихое дыхание, когда она спала, и обнаженное тело, когда она прижималась ко мне… Черт. Женщина проникла в мое самое безопасное место, и от нее не избавиться.

На моем столе звонит телефон.

— Мистер Норт…

— Не сейчас!

— Алекс, успокойся. — Хейс вскакивает со своего места и сгибается над телефоном. — В чем дело, Диана?

Он впивается в меня взглядом, чтобы я рискнул рявкнуть на него, и я хочу этого. Любой предлог, чтобы разобраться с этим болезненным чувством в моей груди, причинить кому-то боль, чтобы я не был одинок в этой агонии. Может быть, тогда я получу некоторое облегчение.

— Только что звонил Джеймс.

Мое сердце перестает биться.

— Она ушла, сэр.

Глаза Хейса расширяются.

Мои руки вцепляются в край стола.

— Вот черт. — Хейс бросается в дальний конец офиса.

С первобытным ревом я переворачиваю красное дерево на бок, и компьютерные мониторы с грохотом падают на пол. Поднимаю свой стул и швыряю его в стеклянную стену. Стекло разбивается с неприятным треском. Я пинаю диван, швыряю кофейный столик и каждую лампу, пока не остается только мой брат.

— Ты закончил?

Я направляюсь к нему.

— Бросать больше нечего.

Страх окрашивает его лицо.

— Что? Нет, чувак, отойди к черту.

Мои руки сжаты в кулаки по бокам. Мужчина поднимает руки, готовый защищаться.

— Хейс, — рычу я. — Пусть Мерфи подготовит вертолет. Мне нужно убираться отсюда к чертовой матери.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

ДЖОРДАН

Я никогда раньше не летала на частном самолете, и это все, что я себе представляла, и даже больше. Всего нас шестеро — Билли, шеф-повара Робби и Анна, его деловой партнер Трент, а также Джулиана, которая является руководителем проекта строительства.

— Так эпично, — говорит Робби, потягивая шампанское и разглядывая плюшевый салон самолета. — Я чувствую себя Пи Дидди.

Я наслаждаюсь моментом, отдыхом от последних нескольких дней мучительной печали, и выпиваю полбокала шампанского. Пузырьки дорогого напитка ударяют мне в голову, и мне легче убедить себя, что уход — это правильно.

Моя мама не смогла полюбить меня.

Линкольн тоже не смог.

Александр не может любить меня и отказывается даже пытаться.

Возможность с Билли в Аризоне — лучший вариант для меня. Если никто больше не будет любить меня, то самое меньшее, что я могу сделать — это любить себя.

Это была моя внутренняя мантра, когда я упаковывала свою одежду и уходила из пентхауса Александра.

Смотрю в окно, как наш багаж грузят в грузовой отсек.

— За новые начинания. — Билли садится рядом со мной и стукает бокалом о мой бокал.

— Новые начинания. — Я делаю глоток, чтобы скрыть хмурость.

— Эй. — Он наклоняется, и я чувствую его дыхание у своего уха. — Я хочу тебе кое-что показать. — Мужчина роется в кармане пальто и достает черную бархатную коробочку размером с колоду карт. Открывает крышку, и внутри оказывается бриллиантовый браслет, который он купил на благотворительном аукционе. — Мы победили.

Мой желудок сжимается, когда Билли берет меня за руку и застегивает браслет на моем запястье.

Его взгляд поднимается и останавливается на моем лице.

— Красиво, — тихо говорит он.

— Билли, это кажется неправильным. — Как будто он только что надел наручники на мое запястье.

— Я не боюсь рисковать.

Его слова задевают истину, которая звучит в моей душе, но я не могу точно сказать, почему.

— Эй, — говорит Билли, вырывая меня из моих мыслей. — Это всего лишь браслет. Не переусердствуй. — Подмигивает он. — Я примерял его на себя, но на мне он выглядит глупо. Считай это бонусом. — Он прижимается ко мне плечом. — Эй, Анна! Какова была ставка на то, сколько времени потребуется, чтобы добраться до Аризоны?

Я слушаю, как он игриво общается с другими женщинами, и пинаю себя за то, что слишком много читаю в его подарке. Он мог бы отдать его какой-нибудь другой женщине, но зачем? Я была с ним, когда он делал ставку на него, так что самым логичным человеком, которому он мог бы его подарить, была я.

Я часто ловлю себя на том, что делаю это, когда дело касается Билли. Я постоянно оправдываю его поведение, которое заставляет меня чувствовать себя неловко. Однажды я слышала, как кто-то сказал, что оправдание — это просто ложь.

Ложь самому себе.

Пилот обращается к нам с передней части самолета:

— Мы взлетаем через десять минут.

Новая жизнь. Я сглатываю комок в горле. Я уже иду.

АЛЕКСАНДР

Когда я был ребенком, терапевт использовал экспозиционную терапию, чтобы помочь мне справиться с моей социальной тревогой. У меня не столько была социальная тревога, сколько я был неспособен адекватно взаимодействовать с другими. Ее решение состояло в том, чтобы записать меня в государственную школу, думая, что со временем я адаптируюсь и научусь мирно сосуществовать вместе со своими сверстниками.

Через день меня исключили за то, что я на обеде отправил двух детей в больницу. Я больше никогда не ходил по школьным коридорам.

Вернувшись в хижину на пять дней, я чувствую то же самое зудящее сопротивление экспозиции. Только оно включает в себя утопление в воспоминаниях о ней. Ни внутри, ни снаружи маленькой хижины нет ни одного места, которое не напоминало бы мне о Джордан. Ее улыбка, звук ее голоса, ее ворчание и стоны, когда она пыталась преодолеть свою боль. Озеро, книги, чертова дровяная печь. Джордан словно цепляется за каждую поверхность, как призрак. Первые пару дней я не мог справиться с воспоминаниями и проводил время от рассвета до заката, охотясь только для того, чтобы держаться подальше. Потом я наткнулся на овраг, где нашел ее, и понял, что избавиться от воспоминаний о ней безнадежно, потому что место, где она живет, находится в моей голове. Единственный способ спастись от нее — это смерть, и боюсь, что даже тогда она останется со мной.

Экспозиционная терапия — мой единственный вариант. Я заставлял себя оставаться в хижине, сидеть на шкурах, на которых она спала неделями, читать книги, которые она читала, и бездумно пялиться на нелепые приманки, которые она делала. Сидя в одиночестве, я жду возвращения в нормальное психическое состояние.

Кручу на кончике пальца кольцо обещания, которое ей дал ее бывший. Я даже не знал, что Джордан оставила его здесь, но это было первое, что я увидел, когда вошел в хижину. Я намереваюсь превратить каждую минуту, проведенную без нее, в сущий ад.

Я говорю себе, что отпустить ее было правильным поступком. Единственным бескорыстным поступком в моей жизни. Я думал, что добрые дела должны были помочь дающему чувствовать себя хорошо, но все, что я чувствую, опустошение. Как будто я вырезал какой-то жизненно важный орган, который заставит меня медленно истекать кровью, пока я не умру.

Она спросила меня, смогу ли я полюбить ее, и я сказал ей правду.

Она заслуживает того, чтобы у нее был мужчина, способный на такую любовь, в которой она нуждается.

Ему лучше надеяться, что я никогда не встречу его, потому что переломаю ему обе ноги, чтобы он не смог преследовать нас, когда я украду ее обратно.

Нет!

Я должен преодолеть эти нелепые заблуждения. Без меня ей будет безопаснее. Я могу причинить ей боль. Но даже когда эти слова проникают в мой разум, моя душа полностью отвергает их.

Вся моя психика — полное дерьмо.

Я продолжаю вращать кольцо, и маленький камешек ловит свет от окна. С каждым поворотом он словно подмигивает мне. Снова и снова.

Звук вертолета вдалеке привлекает мое внимание. Вертолеты не редкость в ясные, хотя и холодные дни, как сегодня, поэтому я внимательно прислушиваюсь, не пролетит ли он мимо.

Я сказал Хейсу, что мне нужна, по крайней мере, неделя. Он не явится раньше, если это не будет чрезвычайной ситуацией.

Звук вертолета становится громче, и я слышу, как он садится рядом. Потираю отросшую бороду на лице. Я еще не готов уезжать отсюда. И когда я вернусь, мне придется столкнуться с моим пустым пентхаусом, где свежи воспоминания о Джордан. Где на моих простынях все еще остался ее запах.

Звук вертолета становится громче, прежде чем я слышу, как он отдаляется, как будто приземлился всего на минуту, чтобы снова взлететь.

Какого черта?

Выхожу из хижины и вижу ярко-желтый вертолет, исчезающий вдалеке.

Боковым зрением замечаю движение. Из-за линии деревьев появляется человек. Я щурюсь и делаю глубокий вдох.

Она здесь. Или у меня гораздо хуже с головой, чем я думал.

— Привет, Гризли, — говорит Джордан, сокращая расстояние между нами. Она одета для холодной погоды, на ней вязаная шапочка с большим пушистым бубоном на макушке. Ее брови сошлись на переносице. — Уже забыл меня?

Я моргаю и чувствую, что подаюсь вперед.

— Джордан?

Ее губы изгибаются на концах.

— У тебя не галлюцинации.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты дважды спас мне жизнь. Я пришла, чтобы отплатить за услугу.

— Моя жизнь… — Я качаю головой в надежде, что это движение поможет мне разобраться в своих мыслях. — У меня нет никаких проблем.

— Останемся каждый при своем мнении. — Ее взгляд задерживается на моих губах, и я хочу поцеловать ее, но знаю, что не могу. Я отпустил ее. Заставил уйти.

«Она не принадлежит мне».

Я внутренне рычу и скрежещу зубами от собственных мыслей.

— Кто привез тебя сюда? — Потому что мне нужно знать, кого убить… или поблагодарить, в зависимости от того, что произойдет дальше.

Она тычет пальцем через плечо.

— Ах, это? Туристическая компания. Я даже не была уверена, что ты будешь здесь, но увидела дым из трубы в воздухе. Ты должен знать, что Мерфи безумно тебе предан и не выдаст твоего местоположения или не согласится привести меня к тебе.

Я убью его за это. Подожди, что? Нет.

— Так что я подумала, что туристическая компания должна быть знакома с этим районом. Я объяснила, как могла, где находится твоя хижина, и они поняли, где тебя найти. Потребовалась небольшая взятка в виде очень дорогого бриллиантового браслета. — Она раскидывает руки. — Та-дам. И вот я здесь.

— Тебе не следует быть здесь…

— Мы можем на этом остановиться? Мы оба знаем, что я именно там, где мое место.

Я теряю дар речи, потому что ей каким-то образом удалось вырвать слова прямо из моей души и оставить меня ни с чем.

Джордан обхватывает себя руками.

— Становится холодно. Мы можем войти внутрь?

Я киваю и отступаю в сторону.

Она снимает пальто и вешает его на крючок у двери так небрежно, как будто входит в свой собственный дом.

— Я не знала, что буду чувствовать, вернувшись в это место.

Я внимательно наблюдаю за ней, когда она проводит рукой по столу, смотрит на спальный чердак, затем подходит и встает перед дровяной печью.

Затем переводит взгляд на меня.

— Здесь все кажется по-другому, не так ли?

Она права.

— Жизнь в городе кажется такой большой, но здесь это похоже на… приглашение увидеть детали.

Мне никогда бы не пришло в голову так выразиться, но она права. Работа, комфорт, обязательства… все это затуманивают мое зрение, и легко забыть то, что действительно важно. Мир и ясность заключаются в простоте.

— Почему ты на самом деле здесь, Джордан?

Она стягивает с головы вязаную шапочку и сжимает ее в руках. Ее серые глаза сверкают в свете огня.

— Я летела в Аризону, когда меня осенило. Рисковать кажется неправильным, но это не значит, что риск не оправдан…

Я все еще оправляюсь от удара, который она нанесла, направляясь на противоположный конец страны.

— Что?

Она кусает губу, а я безуспешно пытаюсь не пялиться.

— Самый большой риск может привести к самой большой награде. Я хочу сказать, что мне не нужно, чтобы ты меня любил. — Она продолжает теребить пальцами шапку. — Не думаю, что я даже поняла бы, если бы ты это сделал. Я эмоционально слепа, беспомощно ищу ту связь, которая называется любовью, но я бы не узнала ее, если бы нашла, потому что ее у меня никогда не было. Что мы знаем о любви? Кто показал нам, как она должна выглядеть? Наши родители? Наши бывшие?

— Это ужасные примеры.

Она делает шаг ближе.

— Вот именно. Но это то, что у нас есть. Конечно, ты не любишь меня и никогда не полюбишь. Когда любовь была добра к нам? То, что у нас есть, лучше. То, что у нас есть, сильнее. Я не знаю, как это назвать, и можем ли мы вообще дать этому имя, но я чувствую это. Каждой частичкой своей души я чувствую это. И хочу верить, что ты тоже это чувствуешь.

Мое сердце колотится, а голова кружится от силы ее слов. Возможно ли, что то, что она говорит, правда? Что то, что у нас есть, выходит за рамки такого обыденного и повседневного, как любовь?

— Я чувствую себя иррациональным и рассеянным, и все остальное, что не должно быть хорошо, но… — Я делаю глубокий вдох.

— Так и есть.

Я киваю.

— Так и есть. То, что я чувствую, дико и страшно, и это заставляет меня думать, что ты не в безопасности рядом со мной. Это заставляет меня чувствовать, что в любой момент я могу сойти с ума и сделать что-то ужасное.

— Это похоже на риск, и все же ты не сделал ничего, кроме как заботился обо мне. Ты спас мне жизнь, вылечил мои раны, дал мне кров, одежду, еду и деньги, и, боже мой, Александр, поделившись своей самой постыдной тайной, ты оказал мне доверие. Ты все время предостерегаешь меня словами, но своими действиями ты только заботишься обо мне. Теперь ты это видишь? Ты говоришь, что не любишь меня, но ты любишь меня с того самого дня, как мы встретились.

Я качаю головой.

— Я наговорил ужасных вещей…

— Чтобы защитить меня. Ты говорил ужасные вещи, потому что хотел защитить меня от того, чего боялся. Даже в своей жестокости ты заботился обо мне.

Я тру лицо, голова кружится.

— Все так запутано.

— Да уж.

Она подходит ближе.

— Это грязно и, вероятно, нездорово, но это мы. Это наше. — Джордан откидывает голову назад, чтобы посмотреть на меня. — И я хочу сохранить это. Хочу попробовать. Потому что даже в наши худшие времена я чувствовала себя более желанной и лелеянной, чем с кем-либо еще за всю мою жизнь.

— Мне так жаль. — Стыд за то, что я ей наговорил, тяжким грузом ложится на мои плечи, и я боюсь, что могу рухнуть. — Я пытался оттолкнуть тебя. Ты не заслужила того, что я тебе наговорил.

— Да, это отстой. Если ты больше не будешь пытаться оттолкнуть меня, тогда, думаю, этого больше не повторится, верно?

— Я бы предпочел, чтобы мне отрезали язык, чем использовать его, чтобы причинить тебе боль.

Джордан ухмыляется.

— Давай не будем увлекаться. — Она входит в мое пространство и обнимает меня за талию, кладя руки мне на поясницу. — Мне нравится твой язык.

Вот и все. Я склоняюсь над ней, обнимаю и прижимаю ее крошечное тельце к своему. Теперь, когда она снова в моих объятиях, боюсь, у меня не хватит сил отпустить ее. Я так сильно нуждаюсь в ней, так сильно жажду ее. Я умру, держа ее вот так, пока мое сердце продолжает биться.

Это не любовь. Что-то гораздо более сильное.

— Нам нужно поговорить о том, что случилось с Бренди.

Мои глаза распахиваются, и моя хватка становится крепче.

Я должен был догадаться, что наше примирение было слишком легким.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

ДЖОРДАН

Каждый мускул в теле Александра напряжен до дрожи.

— Все в порядке. — Я растираю ему спину и пытаюсь заставить расслабиться, но напряжение становится все сильнее. — Я знаю, что по закону ты обязан хранить тайну, но мне нужно услышать историю от тебя. Ты можешь это понять?

Он кивает мне в плечо.

— Ты можешь довериться мне во всем. — Я беру его за руки и подвожу к дровяной печи. Бросаю шкуры животных и одеяла на пол, а затем сажаю его. Я сажусь на задницу, обхватив руками голени, а он — вытянув одну ногу, другой ботинок на полу, и смотрит в огонь.

— Ты любил ее? — спрашиваю я, чтобы начать разговор.

— Я так думал. — Он моргает и качает головой. — Но теперь понимаю, что чувствовал себя так, словно она была моей собственностью. И мысль о том, чтобы потерять ее из-за кого-то другого…

Я позволяю тишине продлиться в надежде, что Александр продолжит, но он этого не делает.

— Что она сказала тебе в машине перед... перед тем… — Я не могу заставить себя сказать это. Не могу заставить свои губы произнести эти слова.

— Она смеялась. Ей показалось забавным, что я действительно поверил в ее чувства ко мне. Сказала, что ей нравятся мои деньги и… — Он качает головой.

Я наклоняюсь в сторону, чтобы поймать его взгляд.

— Что?

— Секс.

Ох.

— Я помню, что хотел, чтобы она замолчала, потому что злился на ее слова. — Он щурится, глядя на огонь. — Должно быть, она была пьяна. Она... продолжала называть меня умственно отсталым. Я не знал, что она отстегнула ремень безопасности. Должно быть, сделала это прямо перед тем, как начала хватать меня за лицо, говоря: «Смотри на меня, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю».

Мужчина опускает подбородок и качает головой. Я даю ему необходимое время, и, в конце концов, он продолжает:

— Сейчас у меня плохой характер, но в двадцать три года он был еще хуже. Бренди знала, что нажимает на мои кнопки, и я задаюсь вопросом, хотела ли она, чтобы я слетел с катушек и попал в аварию только для того, чтобы она могла получить компенсацию. Я не знаю другой причины, по которой она не остановилась бы. Я умолял ее остановиться. — Он снова поднимает глаза к огню. — Я увидел впереди здание и не задумывался. Я просто хотел, чтобы это прекратилось.

Я протягиваю руку и кладу ладонь на его сжатый кулак.

— Ты не хотел, чтобы она умерла.

Его затравленные глаза встречаются с моими.

— Это не меняет того факта, что я убил ее.

— Это был несчастный случай.

Он убирает свою руку от моей.

— Нет, не был. Я нарочно врезался в стену. — Он встает и идет на кухню, повернувшись ко мне спиной. Его руки упираются в стол, а голова низко опущена между плеч. — Мне бы хотелось думать, что я больше никогда не смогу сделать ничего подобного, но, честно говоря, я в этом не уверен.

— Поэтому ты с тех пор не садишься за руль? Ты боишься того, что можешь сделать?

Его голова качается в ответ.

Между нами повисает молчание, и я не знаю, как его утешить. Его демоны — его собственные, и я не смогла бы бороться с ними за него, даже если бы он позволил.

— Ты похожа на нее. — Его глубокий, зловещий тон вызывает мурашки на моей коже. — Я не мог смотреть на тебя, когда впервые принес сюда. — Его плечи, кажется, раздуваются под свитером. — Каждый раз, когда ты открывала рот, я ожидал услышать ее голос.

Это объясняет, почему он ненавидел мои вопросы, отказывался говорить или вступать в разговор и избегал меня, кроме как ухаживал за мной, чтобы вернуть мне здоровье.

Жизнь за жизнь.

Он спас меня, чтобы заплатить за то, что случилось с Бренди?

— Ты не переставала говорить, и, в конце концов, я поймал себя на мысли, что жажду услышать тебя. Ты заставила меня почувствовать себя… легче.

— Ты все еще видишь ее, когда смотришь на меня? — Потому что если это так, не думаю, что у нас когда-нибудь что-нибудь получится. Я не могу быть призраком его самого большого сожаления.

Александр поворачивается и смотрит на меня таким пристальным взглядом, что я замираю на месте.

— Нет. Ничто в тебе больше не напоминает мне о ней. Тебе нет дела ни до моих денег, ни до моего бизнеса. Ты нажимаешь на мои кнопки, но, кажется, знаешь, когда остановиться. И когда мы занимаемся сексом, у меня возникает ощущение, что я тебе действительно нравлюсь.

Я выдыхаю с облегчением и подхожу к нему.

— Ты мне действительно нравишься. Сильно. Настолько, что я не могу представить свою жизнь без тебя.

Он тянет меня за петлю на поясе джинсов и заключает в объятия.

— Я не знал, как сильно мне нужно было это услышать, пока ты не сказала это. — Мужчина утыкается носом в мою шею, и его губы касаются моего горла, посылая через меня ток теплого электричества. — Я хочу тебя. Ты мне нужна. Каждый день. Навсегда.

Провожу руками по его волосам, в то время как он продолжает говорить у моего горла:

— Скажи мне, что мне нужно сделать, чтобы это сработало. — Мольба в его голосе сжимает мое сердце. — Я сделаю все, что ты захочешь.

Схватив его за голову, оттягиваю назад достаточно, чтобы посмотреть в глаза.

— Все, что мы можем сделать, это попытаться.

Он выглядит разочарованным. Как будто я могу дать ему волшебную формулу, которая гарантирует, что мы будем жить долго и счастливо. Но не думаю, что она существует.

Его губы приближаются к моим, но он позволяет мне сократить расстояние. Как бы отчаянно я ни хотела снова оказаться в его объятиях, наш поцелуй не торопливый. Александр ласкает мой рот, как будто у нас есть все время в мире.

Его большие руки сжимают мое лицо, как будто мужчина боится, что если отпустит меня, я исчезну. Медленный соблазн его поцелуя наносит эмоциональный удар, и слезы набухают под моими веками. Подумать только, этот прекрасный, гениальный мужчина чувствовал себя настолько недостойным любви, что соглашался на встречи, которые были скорее деловыми сделками, чем эмоциональными связями.

Он прерывает поцелуй и прижимается лбом к моему, закрыв глаза и глубоко дыша.

— Ты в порядке?

Я шмыгаю носом, чувствуя, как эмоции берут верх надо мной.

— Я чуть не совершила самую большую ошибку в своей жизни, бросив тебя.

Он отодвигается достаточно, чтобы я увидела пылающую интенсивность в его глазах. Его большие пальцы мягко касаются моих щек.

— Я положу жизнь на то, что бы ты не пожалела о том, что осталась.

— Я знаю, что так и будет.

Без особых усилий он поднимает меня, усаживая на стол, прежде чем встать между моих ног. Его губы касаются моей шеи, и он оттягивает ворот моего свитера в сторону, чтобы поцеловать мою ключицу.

— Начиная с этого момента.

Я помогаю ему снять слои одежды до моего лифчика. Он спустил бретельку с моего плеча и тратит время, уделяя внимание моей коже. Нежный — это не то слово, которое я бы использовала, чтобы описать что-либо об этом человеке. До сих пор. Его прикосновения нежны, а поцелуи подобны крыльям бабочки, когда он поклоняется своими губами.

Моя грудь жаждет такого же внимания, и я выгибаю спину в молчаливой просьбе. Он улыбается, прижимаясь к моей коже, и опускается ниже. Его рот прижимается к моему лифчику и нежному соску, и я задыхаюсь от теплого трения.

— Ты сводишь меня с ума, — говорит он, двигаясь ко второй груди.

Мои руки вцепляются в его волосы, и я удерживаю его там.

— Не останавливайся.

— Никогда.

Со щелчком застежки он снимает барьер моего лифчика. Его глаза пылают, когда взгляд скользит по моей обнаженной груди. Александр обхватывает руками мои груди, большими пальцами кружа по соскам, сводя меня с ума.

Если я свожу его с ума, то он делает, то же самое со мной в десятикратном размере.

Мы целуемся медленно и раздеваемся еще медленнее. Мы общаемся часы за часами с помощью поцелуев и наслаждений, не ограничивая себя ни словами, ни языком. Каждый поцелуй имеет свой собственный голос, а прикосновения свой собственный диалект.

На ложе из шкур мы неторопливо заниматься любовью таким образом, который превосходит все предыдущие разы.

Моя кульминация доводит меня до слез, когда я невесомо падаю ему на грудь, и он обнимает меня, говоря, что никогда не отпустит.

— Я думала, что люди, которые плачут после секса, просто слишком мелодраматичны, — говорю я и вытираю глаза.

Александр прижимается губами к моей макушке.

— Нет. Я тоже это чувствую.

Я сильнее прижимаюсь к его боку и кладу руку на его твердый пресс.

— Мы можем остаться здесь навсегда?

— Если ты этого хочешь, я сделаю так, чтобы это произошло.

Я усмехаюсь решимости в его голосе.

— А что, если я захочу домашнюю гориллу и сотню щенков?

— Я бы сделал так, чтобы это произошло. — В его голосе слышится улыбка.

— А боди из ракушек?

— Ты бы его получила.

Я с трудом сглатываю и сжимаю его крепче.

— А как насчет… ребенка?

Его тело замирает. Или, может быть, это просто его дыхание.

Я делаю глубокий вдох, чтобы подготовиться к его ответу. Я всегда хотела детей. Может быть, еще слишком рано поднимать эту тему, но в духе нашей честности и прозрачности, зачем начинать что-то вместе, если через несколько лет мы будем хотеть разных вещей?

— Я ничего не знаю о том, как быть отцом, — нерешительно говорит он.

— Я ничего не знаю о том, как быть мамой, только то, что я хочу быть ею. Когда-нибудь.

Александр толкается и перекатывается на меня, его тяжелая нога перекинута через мои бедра, а голова подперта рукой. Он убирает волосы с моего лица и наблюдает за выражением моего лица с такой нежностью, что это грозит заставить меня заплакать. Опять!

— Я сделаю все возможное, чтобы дать тебе все, что ты хочешь в нашей совместной жизни. — Он целует меня между нахмуренными бровями. — Включая детей.

— Детей? Больше, чем одного?

Он хмурится, но на этот раз я вижу не раздражение, а скорее решимость.

— Столько, сколько захочешь.

Я обнимаю его, и он позволяет мне опрокинуть его на спину.

— Ты действительно белый рыцарь, — шепчу я ему на ухо.

— Только для тебя.

Мы целуемся так, будто не можем насытиться друг другом, и я задаюсь вопросом, всегда ли так будет. Всегда ли мы будем отчаянно хотеть большего, даже находясь в объятиях друг друга?

Он целует меня в шею. Грубая щетина его бороды в сочетании с мягкими губами — пьянящее сочетание.

— Теперь, когда ты моя, — говорит он мне в горло, — я не могу обещать, что не сойду с ума, если почувствую, что ты ускользаешь. Я буду бороться, чтобы удержать тебя. — Он прижимается поцелуем к моему подбородку, затем отстраняется, чтобы удержать мой взгляд. — Это тебя пугает?

Ответ на его вопрос прост.

— Нет. Я также буду бороться, чтобы удержать тебя. Какие у нас шансы, если мы не поклянемся бороться за наши отношения?

Боль отражается на его лице, и он смотрит мимо меня.

— Я никогда не причиню тебе вреда. Надеюсь, ты мне веришь.

Обхватываю его подбородок и заставляю посмотреть на меня. Уязвимость в его глазах заставляет меня думать о его детстве. О том, что он чувствовал себя одиноким, брошенным, не таким, как все, и наказанным за поведение, которое было для него естественным. Мое сердце разрывается от того, через что он прошел, будучи ребенком.

— Я доверяю тебе свою жизнь. С самого первого дня. Тебе нужно начать доверять себе.

Он утыкается лицом мне в шею, и я провожу руками по его волосам, прижимая его к себе. Мужчина кивает.

— Я постараюсь.

Мы остаемся голыми до конца ночи, отрываясь друг от друга только для того, чтобы поесть, прежде чем снова упасть в объятия друг в друга. Нас согревает огонь и тепло, созданное между нами.

Дикой страсти между нами более чем достаточно.

Того, что у нас есть, хватит на вечность.

ЭПИЛОГ

АЛЕКСАНДР

Мы с Джордан пробыли в хижине еще три дня, пока за нами не прилетели Мерфи и Хейс. Жаль, что у меня нет видеозаписи выражения лица Хейса, когда он увидел, как мы с Джордан выходим из-за сосен, держась за руки. Я не мог перестать улыбаться — теперь я делаю это так часто, что у меня болит лицо. Джордан просто похлопала Хейса по груди и сказала: «Смирись». Затем мы забрались в вертолет, чтобы поехать домой.

Мы провели неделю на Бора-Бора после того, как выиграли поездку на благотворительном аукционе. Проведя семь дней с Джордан в крошечном бикини, я решил, что это была вторая лучшая неделя в моей жизни. Первая была в тот раз, когда она вернулась ко мне. Поездка прошла в нашем надводном бунгало, где мы перемещались с кровати во внутренний дворик, только чтобы снова оказаться в постели. Если и есть что-то, чего ни один из нас не может контролировать, так это наш голод друг по другу.

Как только мы вернулись в Нью-Йорк, Джордан предложили работу в «Бистро Твэлв». Хотя она по-прежнему утверждает, что их гамбургеры оскорбляют восхитительную простоту американского бургера, ей нравится продавать их за тридцать восемь долларов и собирать чаевые.

Наступили праздники, и впервые в моей взрослой жизни у меня была рождественская елка. Эта штука была такой высокой, что потребовалось четыре человека, чтобы доставить ее внутрь, и когда зажигалась гирлянда, ее можно было увидеть ночью с противоположного конца парка. Джордан купила мне новую удочку и новейшую игровую систему. Я купил ей кольцо. Не кольцо обещания, а обручальное кольцо. Я сам разработал дизайн — бриллиант в два карата, окруженный бриллиантами паве, которые образуют узор снежинки.

Сквозь слезы Джордан сказала «да». Сидя на полу у основания ели, она изучала кольцо и сказала, что оно напоминает ей о том, как мы встретились, и как снег искрился на солнце. Я был благодарен, что мой дизайн передал смысл.

Мы оба согласились, что помолвка всего через два месяца — это безумие. И также согласились с тем, что в нас нет ничего общепринятого, так зачем менять то, что работает?

Три месяца нового года, и сегодня двадцать восьмой день рождения моей прекрасной невесты. Я уже несколько месяцев готовил ей сюрприз, и, пока еду в Трайбек, чувствую, что вот-вот лопну.

На светофоре я смотрю на нее на пассажирском сиденье «Лендровера», чтобы убедиться, что она не подглядывает.

— Ты точно ничего не видишь?

О да, я снова начал водить машину.

Ее улыбка была огромна весь день. Я никогда раньше не видел, чтобы взрослый так радовался дню рождения. Она подпрыгивает на месте.

— Да, не вижу. Мы на месте? Мы близки? О, мы садимся на самолет? Подожди… Я чувствую запах воды. Мы садимся на лодку?

Я хихикаю и качаю головой, хотя она меня не видит.

— Перестань задавать вопросы. Мы почти на месте.

Галстук, который я повязал ей на глаза, когда мы сели в машину, плотно прилегает, но это не мешает ей поворачивать голову из стороны в сторону, как будто она может видеть. Я наблюдаю, как ее нос дергается в попытке определить место по одному запаху.

Еще одна серия остановок и поворотов, и бабочки взрываются у меня в животе, когда я подъезжаю к месту назначения. Выключаю двигатель, и Джордан пытается нащупать дверную ручку.

Я протягиваю руку и хватаю ее за руку.

— Эй, погоди, — хихикаю я в ответ на ее нетерпеливость. — Позволь мне открыть тебе дверь.

— Скорее! Я так взволнована, что чувствую, что сейчас закричу, и меня вырвет одновременно.

Я выпрыгиваю с водительского сиденья и подхожу к пассажирской двери, чтобы осторожно вытащить ее из машины.

— Определенно вода! Я чувствую запах соли. О! Я только что слышала чайку!

— Пойдем. — Я веду ее вверх по лестнице и сдерживаю смех от того, как она делает преувеличенный шаг вверх, как будто пытается добраться быстрее.

— Все? Я так взволнована, что точно уписаюсь!

Я бросаю взгляд через плечо на Кингстона, Хадсона и Хейса, где они все молча и покорно стоят, предупреждая их взглядом, чтобы они молчали. Все трое сдерживают смех.

— Хорошо, стой спокойно. — Подхожу к ней сзади и держу руку на ее бедре, не то чтобы я думал, что она упадет, просто мне нравится быть рядом, чтобы она могла опереться. — Ты готова?

Джордан переминается с ноги на ногу и визжит.

— Готова! Сними уже эту чертову штуку!

Я откидываю ее волосы в сторону, прижимаюсь губами к ее шее и шепчу:

— С днем рождения.

Стягиваю повязку с глаз и наблюдаю за ее диким возбуждением, когда ее взгляд ищет, а затем находит. Выражение ее лица падает, не от разочарования, а от шока.

— «Джордан на реке», — шепчет она, разглядывая вывеску нового здания.

Я чувствую, как ее вес падает на меня, и поддерживаю ее, пока она восхищается округлыми уровнями внутреннего дворика и изогнутым стеклянным фасадом.

— Гризли, — тихо говорит она. — Ты даришь мне ресторан?

— Да. — Я осматриваю строение вместе с ней, задаваясь вопросом, как она, должно быть, видит его в первый раз. — Я сам его спроектировал. Построил. Теперь он твой.

Джордан поворачивается ко мне, ее лицо такое бледное, что боюсь, как бы она не упала в обморок.

— Э-э-это слишком. Я не могу п-принять…

Я прижимаю пальцы к ее губам.

— Можешь, и примешь. Это подарок.

Она качает головой.

— И это инвестиции. — Я опускаю пальцы, чтобы заменить их губами, и нежно целую ее.

Румянец немного возвращается на ее щеки.

— Если ты хочешь инвестировать в ресторанный бизнес, то должен убедиться, что это того стоит.

— Я не инвестирую в ресторанный бизнес. Я инвестирую в тебя. — Опускаю подбородок, чтобы выдержать ее взгляд, и наблюдаю, как мои слова смягчают выражение ее лица. — Потому что я верю в тебя.

Джордан прислоняется лбом к моему и делает несколько глубоких вдохов, прежде чем снова повернуться и посмотреть на свой подарок.

— Не могу поверить, что ты даришь мне ресторан. Я думала, мы отправимся в морской круиз или что-то в этом роде.

— Нет. — Хадсон появляется в поле зрения с улыбкой на лице. — С днем рождения, будущая невестка.

— Ты знал об этом? — спрашивает она, когда он заключает ее в свои объятия.

— Ты шутишь, — говорит Кингстон, подходя ближе. — Мы все это знали. Как ты думаешь, кто выбирал весь декор? — Он целует Джордан в лоб, затем подмигивает мне.

Мудак.

— От сервировки столов до барной посуды, я оставил свой след по всей «Джордан».

— Полегче, Казанова, — говорит Хейс, затем наклоняется, чтобы обнять Джордан. — С днем рождения.

Джордан удалось одержать победу над самым упрямым братом Норт. Он все еще бессердечная заноза в заднице, но, кажется, наконец, доверяет женщине, которой я отдал свое сердце.

Мы все стоим лицом к ресторану, и я утыкаюсь носом в мягкие волосы Джордан.

— Надеюсь, тебе понравится. Очевидно, что все, что ты захочешь изменить, мы можем…

— Нет, — торопливо говорит она, обнимая меня за талию, и в ее голосе слышатся эмоции. — Я не хочу ничего менять. Это прекрасно.

Я целую ее в макушку, переполняясь самым сладостным ощущением.

— Ты еще даже не видела, что внутри.

— Мне все равно. Я знаю, что все будет идеально.

Она права, это так. Не жалея средств, я не сдерживал ни капли роскоши — только лучшее для нее. И я буду стараться изо всех сил, пока Джордан будет терпеть меня.

Хадсон протягивает ей папку.

— Внутри находится список заинтересованных шеф-поваров и их резюме. Там также есть информация о банковском счете компании, который был щедро пополнен твоим женихом. И Зандер нанял Бориса Маркиза, знаменитого ресторатора, чтобы он провел тебя через процесс открытия. И мы все здесь, чтобы помочь всем, чем сможем.

Она прижимает папку к груди.

— Это уже слишком, ребята.

— Я планирую каждый день баловать тебя, пока мы оба живы. — Я хватаю ее за руку и целую внутреннюю сторону запястья. — А теперь пойдем, я проведу тебе экскурсию.

— Эй, мы ведь получаем бесплатную еду, верно? — говорит Кингстон, провожая нас до входной двери.

— Ни за что, — говорит Хадсон. — Тебе придется заплатить, но я получу бесплатную еду, потому что я ее любимчик. Так ведь, Джордан?

— Конечно! Вы все получаете бесплатную еду на всю жизнь. Святое дерьмо, только посмотрите на это место! — Джордан медленно вращается по кругу, оглядывая пространство.

— Раздавать еду бесплатно — не лучший бизнес-план, — с улыбкой говорит Хейс.

Она закусывает губу.

— Точно подмечено.

— Пошли, — говорю я, таща ее за собой. — Я хочу показать тебе джазовую сцену.

ДЖОРДАН

Моя жизнь круто изменилась в тот день, когда Александр нашел меня раненой у подножия оврага. Жизнь надирала мне задницу в течение первых двадцати семи лет. После Александра судьба наконец-то на моей стороне.

Я не говорю, что не было борьбы. Отношения с таким сложным человеком, как Гризли, безусловно, сопровождаются проблемами. Но расплата за тяжелую работу того стоит. Он мой лучший друг, мой спутник жизни, больше, чем я могла ожидать от будущего мужа. Он — все мое сердце.

Мои жизненные улучшения касаются не только отношений с Александром. Мой ресторан пользуется успехом. Люди заказывают столик за несколько недель вперед, особенно в дни джазовых вечеров. И хотя часы работы утомительны, у меня есть команда менеджеров, которые могут справиться с чем угодно в те ночи, когда я настаиваю на том, чтобы вернуться домой пораньше.

Мы с Александром никогда не обедаем врозь. Если у него назначена встреча за ужином в «Норт Индастриз», он ведет их в «Джордан». Если освобождается пораньше, то ест со мной в моем офисе, или я ухожу пораньше, и он готовит мне ужин дома.

Но в этот вечер вторника, когда я сижу в баре с Кингстоном, я задаюсь вопросом, изменилась ли моя удача, когда вижу, как Линкольн и Дарин входят в мой бар.

Они находят место всего в паре мест от того места, где Кингстон напивается до комы.

— Офисная работа. Фу! — бормочет он и проводит рукой по волосам, которые в совершенном беспорядке после того, как он проводил по ним руками в течение последнего часа. — Почему я должен работать в «Норт Индастриз»? Он сказал, что я должен это сделать, иначе он перестанет платить мне зарплату! — Его расфокусированные глаза поворачиваются ко мне. — Насколько это хреново?

Я смотрю, как Линкольн и Дарин заказывают выпивку у Кензи, бармена.

— Ты даже не слушаешь меня. — Кингстон опускает свое красивое лицо на стойку бара.

— Конечно, слушаю, — говорю я и кругами потираю ему спину.

Я написала Александру двадцать минут назад, сказав, что его младший брат напился, и он ответил, что уже в пути. Почему он так долго?

— Джордан? — Дарин улыбается мне из-за стойки. — Это ты?

Спина Кингстона выпрямляется, и он поворачивается к двум мужчинам из моего прошлого.

— Дарин, привет. — Я спрыгиваю с табурета и подхожу ближе, чтобы встать между ними и Кингстоном. — Давно не виделись.

— Срань господня, Джо. — Линкольн встает со стула и подходит ближе. Слишком близко. Он выглядит почти так же, за исключением своей хипстерской бороды и очков в темной оправе, которые, должно быть, для имиджа, потому что у него всегда было отличное зрение. — Как поживаешь?

— Она в порядке. — Раздается из-за моего плеча голос Кингстона, звучащий на удивление трезво. Жар его высокого тела бьет мне в спину. Его рука скользит по моему бедру, и Линкольн смотрит на собственническую хватку. — Более чем в порядке.

Взгляд Линкольна устремляется на мою левую руку, лежащую на стойке бара, где гордо сияет обручальное кольцо.

— Подожди, — говорит Дарин. — «Джордан на реке». Это место названо в твою честь? — Он хихикает, как будто сама идея нелепа.

— Да, это на самом…

Кингстон наклоняется вперед, и я отталкиваю его, чтобы удержать в вертикальном положении.

— Это ее ресторан, придурок. — Запах бурбона в его дыхании обжигает мне глаза. — Кто этот идиот?

— Кингстон, это мои старые друзья. Дарин и Линкольн.

Дарин протягивает руку для рукопожатия, но Кингстон смотрит на нее сверху вниз своим царственным взглядом, притягивая меня ближе к себе.

Я замечаю, что Линкольн пристально наблюдает за Кингстоном, особенно за его руками на мне.

— Вы, ребята, пришли выпить или поглазеть? — Мой будущий шурин покачивается на ногах.

Линкольн разочарованно хмурится.

Он осуждает поведение Кингстона? Ха. Ну и мудак.

— Как Кортни? — Это звучит мелочно? Конечно. Но кто он такой, черт возьми, что судит мой выбор? Даже пьяный Кингстон в миллион раз лучше, чем Линкольн в своих лучших проявлениях.

— Не знаю. Мы расстались вскоре после закрытия «Чабби».

Я хмурюсь, может быть, немного преувеличенно.

— Жаль это слышать.

Дарин отхлебывает из своего бокала и умудряется выглядеть пристыженным. Хорошо. Ублюдок.

Я обнимаю Кингстона за поясницу, готовясь уйти.

— Не могу сказать, что было приятно снова увидеть вас обоих. Мы должны идти…

— О-о-о, — говорит Кингстон с девчачьим хихиканьем, — папочка дома.

Я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть напряженные карие глаза Александра, устремленные на Линкольна. Он идет к нам со всей скрытностью и уверенностью хищника, преследующего свою жертву. Линкольн не замечает его, пока Александр не оказывается достаточно близко, чтобы дотянуться до моей руки.

— Привет, Гриз…

Он накрывает мой рот своим и целует так, что я забываю, что мы на публике. Я чувствую, как стойка упирается мне в спину, и Александр запускает пальцы в мои волосы, сжимая их на затылке. Он покусывает мою нижнюю губу и отстраняется достаточно, чтобы повернуться и посмотреть на Линкольна.

— Я не помешал?

Я тяжело дышу и готова предложить ему опустить меня на стойку и заняться делом.

Кингстон смеется, и этот звук сочится удовлетворением от собственнических публичных притязаний его брата.

Я слегка прижимаюсь к груди Александра, и он отодвигается достаточно, чтобы обхватить меня своей большой рукой и прижать к себе.

— Ты помнишь Линкольна, — сухо говорю я. — А это Дарин.

Челюсть Александра сжимается, когда он видит двух мужчин вместе. Он знает о том, что Дарин помогал Линкольну и Кортни скрыть их роман.

— Я рад, что вы двое здесь, — говорит он, заставляя меня, Дарина и Линкольна в шоке посмотреть на него. — Я надеялся, что у меня будет возможность поблагодарить вас. — Хотя слова Александра добры, тон и напряженность его челюсти говорят о том, что он далек от счастья. — Если бы вы, придурки, не облажались с моей невестой, я, возможно, никогда бы ее не встретил.

Линкольн опускает взгляд на бар, а Дарин бормочет проклятие.

— Вы можете остаться и допить свой напиток, но думаю, что скажу за себя и Джордан, что вам стоит найти другой ресторан.

— На самом деле есть из чего выбирать, — легко говорю я, испытывая всевозможные теплые чувства к мужчине рядом со мной.

Дарин допивает свой напиток и бросает на стойку двадцатку. Линкольн рискует бросить еще один взгляд, затем качает головой и ускользает.

Я поворачиваюсь к Александру и обнимаю его.

— Это было приятно.

Он целует меня в макушку.

— Прости, что не пришел раньше. Они доставили тебе неприятности?

— Нет. — Я поднимаю подбородок, и он целует меня. — Единственный человек, который доставляет мне неприятности — это твой пьяный братец.

Его темные брови сходятся вместе, и он поворачивается к Кингстону позади себя, но его уже нет.

— Куда он делся?

Нам обоим требуется минута, чтобы обыскать бар и ресторан. Кензи говорит, что видела, как он уходил.

— Надеюсь, он не за рулем, — говорю я.

— Лучше бы ему этого не делать. — Он целует меня в лоб. — С ним все будет в порядке. Могу я отвезти тебя домой?

— У тебя что-нибудь запланировано на ужин? Я умираю с голоду.

— Я заказал ужин. — Он кивает подбородком к Кензи, которая протягивает ему сумку.

— Всегда думаешь наперед.

Александр берет меня за подбородок и улыбается.

— Всегда думаю о тебе.

~КОНЕЦ~

Notes

[

←1

]

Адиро́ндак — горный хребет на северо-востоке штата Нью-Йорк.

[

←2

]

Джон «Гризли» Адамс — калифорнийский дрессировщик медведей гризли и других диких животных, которых сам же и ловил. Считается, что Адамс обычно ловил медведей не с помощью ловушек (как другие охотники), а бесстрашно вступая с ними в рукопашную схватку. Стал героем американского фольклора.

[

←3

]

Существо из американских городских легенд, которое издалека выглядит как человек. Обитает в лесах или около речек. Тощий человек стучится по ночам людям в двери и окна, и сто́ит человеку увидеть его лицо, им овладевает такой ужас, что он не может пошевелиться.

[

←4

]

Правило Нейсмита помогает спланировать время на пешую экспедицию, включая дополнительное время, затрачиваемое на подъем в гору. Это практическое правило было разработано Уильямом У. Нейсмитом , шотландским альпинистом в 1892 году. Современную версию можно сформулировать так: выделите один час на каждые 3 мили (5 км) вперед, плюс дополнительный час на каждые 2000 футов (600 м) подъема.

[

←5

]

Игра слов sour pussy — кислая киска, sourpuss — кислая мина.

[

←6

]

Bee Gees — британско-австралийская музыкальная группа, основанная в 1958 году.

[

←7

]

Американский десерт, состоящий из двух крекеров, между которыми кладут поджаренный на костре зефир маршэллоу и кусочек шоколада. Непременный атрибут посиделок у костра в летнем лагере.