Сьерра Симоне Полночная месса

Copyright © 2015

Все права защищены.

Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена, распространена или передана в любой форме и любыми средствами, включая фотокопирование, запись или другие электронные или механические методы, без предварительного письменного разрешения автора, за исключением кратких цитат, включенных в критических обзорах.

Это художественное произведение. Ссылки на реальных людей, места, организации, события и продукты предназначены для создания ощущения подлинности и используются в вымышленных целях. Все персонажи, события и диалоги взяты из воображения автора и не должны рассматриваться как реальные.

Обложка Date Book Designs 2015

Всем ягнятам там.

Всем ягнятам там.

Спасибо за участие в этом путешествии.

Пролог

Иногда мне кажется, что меня преследуют призраки моего прошлого.

Там есть маленький мальчик, который забегал в комнату своей сестры после того, как ему приснился кошмар. Есть подросток, который вытащил ту же сестру со стропил в гараже своих родителей. Есть студент колледжа, который утопил свою боль в агрессивном сексе и виски.

А еще есть приходской священник, который не мог удержаться от любви.

Я чувствую, как они толпятся позади меня, когда иду по заросшему деревьями университетскому городку Принстона. Я слышу, как они шепчутся, когда занимаюсь любовью со своей женой.

Я вижу их за своими веками, когда преклоняю колени, чтобы помолиться.

Из всех призраков, которые преследуют меня, ближе всех остается священник, который преследует меня от рассвета до заката. Это священник напоминает мне о моих грехах, обо всем, что я оставил, о каждой части светской жизни, плоской, бесцветной и мелкой.

Это священник говорит мне бояться наказания.

Вроде уже не боюсь.

Но я никак не ожидал, что мое наказание придет так скоро.

Глава 1

Лунный свет хлынул в комнату прозрачным водопадом, густо струясь по полу. Я смотрел на этот лунный свет уже час, пытаясь заснуть, но сон отказывался приходить. Вместо этого мой мозг продолжал перебирать аргументы против теологического теизма и перебирать запомнившиеся цитаты Аквинского.

Опасность оказаться на середине диссертации, подумал я.

Я перевернулся, чтобы оказаться поближе к Поппи, моей жене и моей овечке, которая в настоящее время крепко спала и отвернулась от меня, подтянув колени к груди. Я провел рукой по выпуклости ее бедра, кружева ее шортиков щекотали мою ладонь и медленно, но неуклонно отвлекали мои мысли от давно умерших католических философов.

Я придвинулся ближе к ней, прижавшись губами к ее затылку и обвивая ее тело своим телом. Она была теплой. Мягкий. С ароматом лаванды.

Моя.

Даже после трех лет брака это слово все еще пронзало меня, причиняло мне боль прекрасным трепетом и чудом всего происходящего. Эта женщина, эта безупречная, целеустремленная, чертовски умная женщина выбрала меня.

А сейчас мне было тяжело.

Очень тяжело.

Я хотел разбудить ее. Мне хотелось перевернуть ее на спину и втиснуть колено ей между бедер. Мне хотелось зацепить пальцем промежность этих трусиков и отодвинуть их в сторону, а потом мне захотелось погрузиться в нее. Я хотел трахнуть ее, пока не кончила, а потом снова захотел трахнуть ее. Черт, я хотел трахать ее всю ночь и весь день, пока через пару дней мы не уехали в особняк ее родителей в Ньюпорте на День Благодарения.

Мой приближающийся срок сдачи диссертации и ее напряженный рабочий график означали, что за последние двенадцать месяцев мы провели много ночей, когда мы проводили друг без друга, и теперь я жил с постоянной грызущей похотью глубоко в моем животе… голод, который никогда не был полностью удовлетворен, даже сразу после того, как мы занялись сексом. Поппи дразнила меня по поводу праздничного или голодного характера нашей сексуальной жизни в этом году, и я надеялся, что поддразнивания не маскируют более глубокое несчастье. Потому что я знал, что я определенно был недоволен этим.

И причиной тому была моя диссертация. Так что в некотором смысле это была моя вина, что сделало меня еще более несчастным. Но этот проект стал кульминацией последних четырех лет моего обучения, вершиной этого нового, постсвященнического этапа моей жизни. Это было захватывающе, осмысленно и волшебно, а те долгие тихие ночи в моей библиотеке были такими умиротворяющими и полезными. Наконец-то я оказался в пыльной научной пещере, в которой так давно хотел оказаться. Просто… почему это должно происходить за счет времени с Поппи?

Сегодняшний вечер был прототипом нашей новой жизни. Днем она прислала мне сообщение:

Приходи домой пораньше сегодня вечером. Я рада рассказать вам о моем дне!

Так что я пообещал Поппи, что вернусь из библиотеки вовремя, чтобы пообедать. А потом пришло и прошло время ужина, и я пообещал ей, что буду дома до десяти. А потом я нашел аннотированный сборник эссе Пола Тиллиха в коллекции Барта и потерял счет времени, и когда я, наконец, посмотрел на часы, было уже два часа ночи, я бросился домой, промчавшись мимо Троицкой церкви, бегая трусцой со своим тяжелым ноутбуком. всю дорогу до нашего таунхауса — узкого кирпичного домика недалеко от кладбища. Когда я вошел в спальню, я увидел картину, которая теперь была мне до боли знакома: Поппи в своем очаровательном кружевном пледе спит при включенном свете и ее палец между страницами последнего детектива Гэлбрейта, как будто она закрыла его, думая, что она отдохнет на минутку.

Она пыталась дождаться меня, как делала всегда. И я подвел ее.

Как я всегда делал.

Я сбросила сумку с ноутбуком и рухнул на кровать, даже не пытаясь подавить самообвиняющую горечь, сжимавшую мое сердце, и повторила все, что я уже знала.

Ты не заслуживаешь ее.

Ты никогда не заслужишь ее.

И самое худшее: ты не смог стать священником. Теперь ты не сможешь быть мужем.

Неважно, что диссертация была почти готова. Не имело значения, что я отменил все каникулы на День Благодарения, чтобы быть с ней, и что к Рождеству у меня будет неограниченное количество времени и внимания, чтобы излить на нее.

Важно то, что она ждала меня ночь за ночью, как принцесса в башне. И, в отличие от сказочных принцев, я никогда не спешил ей на помощь.

И вот теперь я прижался к ней, с пульсирующей эрекцией и виноватым сердцем, и как я мог разбудить ее, чтобы трахнуть ее так поздно, когда она всю ночь ждала меня одна? Каким эгоистичным ослом я был бы, если бы сделал это?

С мысленным стоном я перекатился на спину, мой член выкрикивал ругательства на меня, покидая теплую твердую колыбель ее задницы. Это было скорее инстинктом, чем намерением, когда моя рука нашла мой член, хотя я не мог сказать того же о другой руке, которая снова мягко сжала ее задницу.

Я должен пойти в душ , подумал я. Но почему-то это казалось более постыдным, чем просто дрочка здесь, и, честно говоря, я хотел ее больше, чем своего освобождения. Я хотел быть рядом с ней, чувствовать ее, а если не мог этого, то лучше дождался бы утра.

Кроме… дерьма. Завтра ей придется работать рано, так как остаток недели у нее будет выходной. И она, вероятно, тоже работала бы допоздна, а у меня была встреча в пять часов с моим научным руководителем, а это означало, что после этого я буду увлечен «Ревизорским безумием».

Это может быть максимум, что я получил, пока не пришло время ехать в Род-Айленд. И если она просыпалась рано, с моей стороны было бы вдвойне дерьмово будить ее сейчас только для того, чтобы удовлетворить свои потребности.

Я качал свой член несколько раз, глядя вниз, а затем позволив себе еще один беззвучный стон, откинув голову назад и отпустив себя.

Просто проспись, Тайлер. Ты большой мальчик, можешь прожить день без оргазма.

Даже если на самом деле прошло четыре дня, четырнадцать часов и тридцать семь минут, но кто считал? Однажды я три года не занимался сексом.

Брак меня, видимо, испортил.

Я был голый, и даже чувство простыни на мне было слишком сильным, поэтому я натянул простыню, откинулся на спинку кресла и попытался позволить прохладному воздуху в комнате сделать необходимую работу и положить свое тело, особенно некоторые его части… спать.

И тогда Поппи решила проснуться.

Я почувствовал, как она потянулась рядом со мной, ее ноги вытянулись, когда она медленно перевернулась на спину. Сквозь простыню я мог видеть гибкие мышцы бедер ее танцовщицы, изгиб ее талии и бедер. Под прозрачной кружевной майкой ее соски напряглись, когда простыня соскользнула на живот.

Мой грандиозный план поспать, пока моя эрекция не оправдалась, не с того, что самая сексуальная женщина в мире сонно потягивается и корчится рядом со мной.

Ее карие глаза распахнулись, лунные лучи окрасили их в бледно-зеленый и янтарный цвета.

— Тайлер? — пробормотала она голосом сонным и более хриплым, чем обычно.

— Ягненок, — прошептал я. Она должна встать примерно через два часа; Я должен сказать ей, чтобы она снова ложилась спать.

я должен я должен я должен.

Она моргнула и зевнула, ее губы были сладко-розовыми без фирменной красной помады. Ее губы оставались слегка приоткрытыми после того, как она зевнула; ее губы почти всегда были приоткрыты, потому что два ее передних зуба были немного великоваты, и в результате ее рот всегда выглядел открытым и готовым.

И тогда ее глаза стали немного яснее, выражение ее лица стало более настороженным. Она подперла голову рукой, приближаясь ко мне.

"Во сколько ты добрался до дома?"

"Около часа назад."

Легкая хмурость скользнула по ее губам, и я не мог понять, было ли это несчастьем из-за того, что, по ее мнению, вся эта работа ложится на меня, или она просто была несчастна. Но хмурость исчезла, как только она увидела мой член, твердый и темный, с ребристыми венами.

Глядя, как она смотрит на мой член, было достаточно, чтобы он набух и покачивался, теперь он был слишком твердым, чтобы прижаться к моему животу.

Она облизала губы. Я не потрудился сдержать свой следующий стон.

— Не заставляй меня спрашивать тебя, — предупредила она, и я точно понял, что она имела в виду. Она не хотела просить меня обращаться с ней так, как ей нравилось. Она не хотела умолять мою доминирующую сторону освободиться от клетки.

Не сегодня , гласил подтекст ее просьбы. Не тогда, когда мне нужно напомнить, что все еще в порядке.

Дело в том, что мне тоже нужно было напомнить, что все в порядке.

Я посмотрел ей в глаза. «Скажи «красный», если этого будет слишком много. Если не можешь говорить, ущипни меня за бедро. Понял?"

В тот момент, когда она кивнула, моя рука запуталась в ее темных каштановых волосах, и я притянул ее к своему паху.

«Пососи меня», — скомандовал я, опуская ее голову вниз, в то время как другая моя рука держала мой член в вертикальном положении. В ту минуту, когда ее губы коснулись моего кончика, я зашипел, потеряв всякий контроль и толкаясь в ее теплый, влажный рот прежде, чем она была полностью готова. И черт, это было так прекрасно, так влажно, и ее язык делал самые невероятные вещи. Я мог бы легко достичь кульминации, просто откинувшись на спинку кресла и позволив ей обслуживать меня. И хотя эта идея была привлекательной, я решил, что сегодня вечером нужно что-то другое. Что-то более агрессивное.

Я снова схватил ее за волосы, дернул ее голову вверх и потянул в сторону, пока слезал с кровати, а затем заставил ее лечь на спину, свесив голову с края. Теперь я стоял, и наша кровать была идеальной высоты, чтобы — да — трахнуть ее в рот. Завороженный, я наблюдал за деликатной работой ее горла, когда мой член протискивался мимо ее губ, мимо ее языка и полностью входил. Я обхватил рукой ее шею, когда вытягивался и снова входил, чувствуя толчок моего члена. петух через ее кожу.

В следующий раз, когда я скользнул в ее горло, она сглотнула, ее горло сжало головку моего члена, ее язык сильно прижался к моему стволу, а ее губы плотно сомкнулись вокруг моего основания.

— Господи, — пробормотал я, а затем она снова сглотнула, и мне пришлось поспешно отступить от ее рта, чтобы убедиться, что я могу продолжать.

Черт , это было приятно. Греховно, удивительно хорошо.

И все же я хотел большего. Ее пизда. Ее задница. Каждую тугую, влажную часть ее тела. Я хотел претендовать на нее снова и снова.

Я нетерпеливо потянул ее майку, обнажая ее дерзкие маленькие сиськи, идеального размера для моей ладони. Однако сейчас я не обхватывал их, а просто поглаживал свернувшиеся соски, продолжая трахать ее рот, время от времени резко шлепая каждую грудь. Я видел, как ее рука скользнула вниз по ее животу, и я не остановил ее, наблюдая, как она начала играть со своим клитором.

«Хороший ягненок», — сказал я ей. «Потри мне эту киску».

Она стонала вокруг моего члена, вибрация проходила сквозь меня, отражаясь вверх по моему позвоночнику.

«Теперь одним пальцем обведите свою дырочку». Она повиновалась, и когда она это сделала, мое тело покинуло весь воздух, как будто меня ударили в живот. — Да, просто так, детка.

Каким-то образом этот ракурс делал сцену еще более соблазнительной: как я не мог разглядеть ее пизду, только выпуклость ее холмика и блеск ее влажного пальца, когда он кружил в поле зрения и снова исчезал. Как я мог слышать слабый влажный звук ее прикосновения к своей киске.

Я нежно пощипал ее сосок. «Теперь протолкнись внутрь. Два пальца."

Она снова застонала, и даже сквозь стон я мог слышать восхитительный звук ее медленного траха. — Хорошая девочка, — приказал я. «Сложнее сейчас. Быстрее."

Я вырвался из ее рта и уставился на шоу передо мной — ее сиськи покачивались, когда она перебирала свою киску, ее шорты для мальчика были сдвинуты в сторону, точно так же, как я мечтал сделать это сам несколько минут назад — все это время она лизала и сосал мои яйца.

«Хотел бы ты увидеть, какой грязной ты сейчас выглядишь», — сказал я ей. «Я не могу решить, должен ли я заставить такую грязную девушку, как ты, кончить на ее собственные пальцы… или кончить на мой член».

Ее рот оторвался, достаточно, чтобы она пробормотала: «Пожалуйста», ее губы щекотали мою чувствительную кожу.

«Пожалуйста, что, ягненок? Позволишь тебе прийти? Трахать тебя? Нет, пока не останавливайтесь на пальцах. Продолжать идти."

Ее бедра оторвались от кровати, ее дыхание стало поверхностным и неровным. Она была близко. — Я хочу тебя, — выдавила она.

И я хотел ее. Так сильно. — Если ты заставишь себя кончить, тогда ты сможешь взять меня. Как насчет этого?"

Я почувствовал ее кивок, а затем, через несколько секунд, она задыхалась от своего оргазма. Я жадно наблюдал за всем этим, не в силах дождаться, пока она опустится, прежде чем я сел на кровать, притянул ее к своему члену, постанывая в ее сиськи, когда я насадил ее на себя одним диким движением.

Она вскрикнула, уткнувшись лицом мне в шею, и в моем мире не было ничего, кроме облаков шелковистых, пахнущих лавандой волос и ощущения ее твердой задницы в моих руках, и ее мокрой и сладкой киски на моем члене.

Я двигал ее на себе, не вверх и вниз, а вперед и назад, как ей нравилось, следя за тем, чтобы ее клитор касался плоской мышцы над моим членом каждый раз, когда она двигалась. — Боже, ты такая чертовски красивая, — пробормотал я, прижимая ее к себе, пока мы качались. «Так чертовски красиво».

Спасибо , сказала я Богу, когда тело Поппи начало дрожать над моим. Большое спасибо.

Странно ли молиться во время секса? Может быть, но иногда это случается. Я пытался признать, что я такой, какой я есть — человек, который любит Бога и любит трахаться, что я могу быть грязным и святым одновременно.

Голова Поппи откинулась назад, когда ее охватил второй оргазм, и я укусил ее открытые горло и грудь, пока она тяжело дышала, дрожала и царапала мою спину. На этот раз я позволил ей почувствовать каждую волну и каждое трепетание, пока я был внутри нее, растягивая и наполняя ее.

И когда она, наконец, наконец , успокоилась, согрелась, обмякла и насытилась, я снял ее и положил на кровать.

Эта следующая часть была для нее.

Я взял ее руку и обернул ее вокруг своего члена, который теперь был таким твердым, что причинял боль , темным и жестким в лунном свете. Она стояла прямо у меня в паху, расклешенная шапка была вздутой и темнее остальных, и на ней были капли предэякулята.

В ту минуту, когда ее пальцы сомкнулись надо мной, я потерял способность думать или дышать. Только глубокое эмоциональное воспоминание заставляло меня оставаться неподвижным, сидя на краю кровати, поставив ноги на пол и опершись одной рукой за спину. Другой рукой я баюкал ее, направляя ее движения, чувствуя, как мокрая от Поппи кожа моего члена скользит под ее рукой.

Мне пришлось остаться на месте, чтобы она могла это видеть. Потому что какой бы отзывчивой и нуждающейся ни была моя овечка, была одна вещь в мире, которая возбуждала ее больше всего на свете, и это был вид моего прихода. Фактическое действие — мои звуки, мои выражения и, самое главное, мой член, пульсирующий в ее руке, или влагалище, или во рту, или где -то еще, а затем извергающий свое семя.

Когда она путешествовала, это было то, что она хотела видеть, когда мы общались по скайпу. Когда я приказал ей прикоснуться к себе, этот мысленный образ довел ее до крайности. И те несколько раз в году, когда я позволял ей взять под контроль и сделать себя своим рабом, — вот к чему всегда приводили ее игры.

Я не хотел разочаровывать своего ягненка. Особенно, когда я разочаровал ее другими способами.

Ее хватка усилилась, когда ее глаза скользнули от моего лица вниз к моему напряженному животу, туда, где она дрочила мне, и она использовала другую руку, чтобы провести по бороздам моего живота, линии темных волос, которые бежали от моего пупка к моему. пах.

Ее лицо было голодным, и она закусила губу, пока ее рука работала все быстрее и быстрее, и я почувствовал, как четырехдневное лишение скручивается глубоко в моем сердце.

— Так хорошо, — хрипло сказал я. — Ты так хорошо меня дрочишь, овечка.

Ее губы коснулись моего уха, когда она наклонилась ближе. — Подойдите ко мне, отец Белл.

Иисус Христос.

Мои яйца сжались, желудок сжался – каждый мускул в моем животе напрягся – когда я неудержимо трахал ее кулак – и мой кулак вокруг ее – крепче, сильнее и быстрее, пока я не начал ругаться…

Блядь

Блядь

Блядь

— Потому что она почти никогда меня так не называла, и это не должно быть жарко, это не должно заставлять меня кончать. Но в тот момент, когда она произнесла эти хриплые слова, я превратился в одержимого мужчину, толкающегося между нашими сложенными пальцами, пока я не кончил огромными млечными струями, кончающими и кончающими, изливающимися на наши руки и падающими на мою грудь и ее руку, и все еще это. продолжал кончать, и еще до того, как я закончил, она толкнула меня на спину и вылизала дочиста. Мой член, мой пресс, мой пупок, моя рука. Даже нежное место позади моих яиц, ее язык был там, смачивая каждую каплю моего оргазма.

И к тому времени, когда она закончила, я снова был чертовски возбужден.

— Руки и колени, — приказал я ей хриплым голосом.

Она попыталась повиноваться.

Через час мы вышли из душа, в основном сытые и с затуманенными глазами от потребности во сне. Она забрела в наш шкаф за свежей парой трусиков, пока я падал в постель, блаженно думая о завтрашнем дне и моей неизбежной консультативной встрече.

На столике у Поппи зазвонил телефон. Короткое сообщение — текст.

Было четыре утра. Кто, черт возьми, будет писать в такой час?

Гул.

Гул.

Гул-гуд-гуд.

С неохотой я открыл глаза, злобно взглянув на телефон. Я сел и потянулся к ее телефону. Мой план в основном заключался в том, чтобы бросить его через всю комнату, но я остановился, когда увидел имя на экране.

Антон Риз.

Я ничего не мог с собой поделать; Я просмотрел тексты, которые были на ее экране. Поскольку ее телефон был заблокирован, я видел только первую строчку каждой строки, и все они казались достаточно безобидными:

Только что приземлился в JFK—

Лондон прошел хорошо, позвони мне, когда…

Не забудьте о сегодняшнем предложении Софии…

Я буду рано—

Нормальная работа коллеги. Если ваш коллега является заместителем председателя правления вашего быстро расширяющегося, отмеченного наградами некоммерческого фонда.

Со сдержанностью, которую я считал святой, я положила телефон обратно на край столика, не роясь дальше. Я знал пароль от телефона Поппи, но дело было не в этом. Дело в том, что каким бы красивым и умным ни был Антон Риз, как бы он ни был увлечен теми же вещами , что и моя жена, сколько бы раз они ни путешествовали вместе, я ей доверял.

Однажды я совершил ошибку, не поверив. Когда я увидел Поппи, целующуюся со своим бывшим парнем, я предположил самое худшее и ушел с места преступления, даже не попытавшись с ней заговорить. Она сделала это как целенаправленную попытку разлучить нас, не в силах нести вину за то, что стала катализатором моего раскола с духовенством. Если бы я доверился ей, если бы остался, мы могли бы провести вместе еще один год. Вместо этого я сбежал, полагая, что она была неверна, и мы провели год в жалкой разлуке.

С тех пор я был щепетилен в своем доверии. Черт, да я даже дружил с ее бывшим парнем.

Но я бы солгал, если бы сказал, что Антон этого не проверял.

Поппи вышла из туалета, одетая в красные стринги и ничего более, несмотря на холод и сквозняк в комнате.

— Антон написал тебе, — сказал я, не сводя глаз с шероховатой кожи ее грудей. — Как-то поздно писать смс, тебе не кажется?

— На самом деле еще рано, ты, сова, — поддразнила она, заползая обратно в постель. Без малейших колебаний она прижалась ко мне своим телом, так что моя грудь прижалась к ее спине, а наши ноги были сведены вместе. — Он прилетел из Лондона сегодня утром. Скорее всего, он пойдет прямо в офис.

«Мм». Это был ни к чему не обязывающий шум. Шум Тайлера, пытающегося быть понимающим мужем.

Обычно Поппи звонила мне по этому поводу. Она поворачивалась у меня на руках, искала мне глаза и выбивала из меня правду. Что мне больше всего нравится в Поппи, так это то, что она заставила меня открыться и честно рассказать о своих потребностях. После многих лет работы консультантом и источником информации для других людей было приятно, что кто-то сделал то же самое для меня.

Но не сегодня. Сегодня вечером она переплела свои руки с моими и вздохнула. — Ты все еще хочешь иметь детей?

Что ж, это была резкая смена темы.

— Конечно, знаю, — сказал я, целуя ее в затылок. «Я хочу, чтобы ты была беременна все время. Я хочу, чтобы у тебя было девять тысяч моих детей».

Она хихикнула, и я прижал руки к ее животу, улыбаясь ей в шею. Я любил ее смех. Это звучало благородно, даже по-королевски, как будто я был рыцарем, которому удалось очаровать свою дорогу в постель какой-то королевы.

«Девять тысяч — большая сумма даже для нас, — сказала она.

"Девятьсот?"

«Все еще немного амбициозен».

— Хорошо, — тяжело вздохнул я. — Значит, девять. Ты сделал это, ты меня уговорил.

«Девять детей». Она пыталась говорить ровным, притворно-серьезным тоном, но ей это не удалось, и она снова растворилась в бредовом хихикании.

— Я ирландец, Поппи. Генетически у нас может быть не менее девяти детей».

"Или что? Святой Патрик прогонит всех змей обратно в Ирландию?

"Откуда ты знаешь? Мы говорим это только посвященным в ритуал.

«Ритуал — пить виски и петь «Молли Мэлоун»? Вы забываете, что последние три Дня Святого Патрика я провел с вашей семьей.

Я провел ладонью по ее покрытой мурашками руке, а затем потянулся к одеялу, сложенному на краю кровати. «Ах, моя милая WASP-невеста. Так многому нужно научиться».

«Пока я буду учиться этому с тобой», — сказала она сонно, и мое сердце сжалось, потому что, черт возьми , я так сильно ее любил. И , черт возьми , она сможет поспать всего час, прежде чем ей придется вставать на работу.

Я расстелил одеяло на нас обоих, снова обвил ее телом, и к тому времени, как я уселся, она тихонько похрапывала, крепко спала.

Глава 2

— И твой смокинг доставят сегодня днем, так что не забудь принести его внутрь, — говорила Поппи.

Я сел, протер глаза и зевнул. Было еще темно, но каблуки Поппи цокали по деревянному полу, когда она наклонилась, чтобы поцеловать меня. Даже в темноте я мог видеть ее красную помаду.

Я схватил ее за локти, когда она подошла ближе, потянув ее к себе на колени. — Иди сюда, — сказал я сонно.

— Мне нужно идти, — слабо запротестовала она, но моя рука уже была у нее между ног, проскальзывая сквозь красные стринги.

— Ммм-хм?

— Я опоздаю и… Ох . М-м-м."

Теперь мои пальцы были внутри нее, мягко исследуя ее. — Ты говорил о моем смокинге? — хрипло спросил я, чувствуя, как она становится скользкой для меня.

— Это для гала-концерта в субботу, — выдохнула она. «К открытию флагманской студии. Хочу тебя… о . Боже мой."

— Я знаю, что ты хочешь меня, — заверил я ее, отодвинув ее стринги еще дальше в сторону, а затем задрав платье.

— Я имею в виду — хочу, чтобы ты был там. Много для меня значит».

Ее голос изменился, и я посмотрел на нее, встретив ее взгляд в тусклом свете, льющемся из ванной. — Пожалуйста, Тайлер. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной на гала-концерте. Я так много работал, и я хочу, чтобы вы увидели это и сказали, что гордитесь мной».

Ее голос был почти застенчивым, когда она призналась в этом, и сквозь мой сон и наполненный похотью туман моя грудь сжалась. «Конечно, ягненок. Я приду. И ты знаешь, что я горжусь тобой, верно? Из всего, что вы сделали с The Danforth Studio?

Она закусила губу и кивнула, а я воспользовался этой возможностью, чтобы прижаться к ней пахом. «Я также чертовски горжусь этой киской. Я хочу рассказать об этом всем, кого знаю. Я хочу, чтобы это было на первой полосе каждой светской газеты».

Она рассмеялась, но смех превратился в стоны, когда я наконец погрузился в нее, и эти стоны превратились в крики, а моя бедная жена опоздала на работу.

Я взращиваю чувство вины, как фермер возделывает землю.

Длинные борозды сожаления здесь, горы стыда там. Я отбрасываю отговорки и оправдания, я поливаю ростки ненависти к себе еще большей ненавистью к себе, я собираю все это и храню — бункеры раскаяния и самоосуждения и знания, которые я никогда не смогу искупить за все. вещи, которые я сделал неправильно.

Сестра, которую я не спас.

Призвание, которое я оставил.

Жена, которой я пренебрегаю.

Конечно, я знаю — мысленно — что жизнь — это не искупление. Этот грех и искупление не являются экономикой обмена, где вы можете заплатить x сумму вины, служения или жертвы за y сумму греха.

Но иногда так кажется.

Я где-то читал, что стыд и чувство вины активируют центры вознаграждения в вашем мозгу, что потакание этим негативным чувствам на самом деле дает вашему мозгу небольшую подпитку дофамином. И, может быть, это все, к чему сводится моя вина — почти инстинктивное воздействие на мою лимбическую систему, наркоман, отвинчивающий крышку на очередном глотке, потому что я не могу удержаться.

Но я так долго жил со своей виной, что не знаю, как отпустить ее.

Я не знаю, хочу ли я.

Все это бурлило и кружилось в моей голове в то утро, когда я выполнял свою обычную утреннюю рутину вторника. Я отправился в спортзал на пару часов, заглушая свои мысли громкой музыкой и потом. А потом я поехал в Трентон, чтобы помочь местной благотворительной столовой, упаковав предметы гигиены и перебрав старую одежду.

А потом я позвонил Милли около обеда, как делал это каждый вторник. Милли была моей первой подругой, когда я переехал в Уэстон, чтобы стать священником, и она также была одним из моих самых верных союзников, когда я оставил священство. Когда я переехал в Новую Англию, мне было почти труднее покинуть ее, чем мою собственную семью.

— Тайлер, — прохрипела она, когда ответила на звонок. — Как дела, мой мальчик?

Утопаю в этой дурацкой диссертации. Беспокоился о том, чтобы оттолкнуть мою жену. Не знаю, что произойдет после того, как я получу эту степень. — Занят, — нейтрально ответил я, направляя свой грузовик на шоссе I-295.

— Не лги мне, — упрекнула она. «Я слышу все твои мысли в этом твоем голосе. Ты никогда не умел скрывать свои чувства.

Нет, я полагал, что не был.

— Как дела в деревне Пайнвудс? — спросила я, меняя тему, чтобы нам не пришлось говорить об урагане стресса, который сейчас был в моей жизни.

— Ужасно, — пожаловалась она. — Здесь полно стариков.

Я не мог не улыбнуться при этом. Милли только что исполнилось девяносто два года, и она до сих пор считала себя обособленной от «этих придурков», как она их часто называла. Она жила независимо (и очень активно) в Уэстоне, штат Миссури, вплоть до прошлого года, когда тяжелый приступ пневмонии и перелом бедра сделали невозможным самостоятельную жизнь. Ее дети решили перевести ее в дом престарелых в Канзас-Сити, и после того, как она прожила жизнь женщины, которая делала дерьмо — сначала в своей работе в качестве одной из первых женщин-инженеров, нанятых штатом Миссури, — а затем в ее церкви и ее общине, Милли теперь должна была позволять людям делать что-то за нее. Личные вещи, например, помочь ей расчесать волосы или завязать шнурки.

Она была расстроена и несчастна, и я не мог ее винить. Я бы тоже. Что еще сильнее укрепило мою решимость не сваливать на нее свои проблемы.

Словно почувствовав, о чем я думаю, она сказала: — Можешь рассказать мне, Тайлер. Пожалуйста. Это отвлечет меня от этого места. Они продолжают пытаться кормить меня сливовым соком . Ты знаешь, сколько лет мне удавалось не пить эту дрянь?»

Я фыркнул. — Я полагаю, они не позволят вам добавить немного джина в этот сок?

«Здесь заправляют баптисты, и они чертовы трезвенники», — сказала девяностодвухлетняя женщина. — А теперь скажи мне, что происходит.

Я включил дворники, когда начал моросить дождь. — Ничего особенного, Милли. До защиты диссертации осталось десять дней, и как только она закончится, все снова будет хорошо».

— Значит, ты признаешь, что сейчас это нехорошо?

Я вздохнул. — Я этого не говорил.

— С тем же успехом. Что это? Слишком много учёбы? Студия Дэнфорта отнимает у Поппи слишком много времени?

— Оба, — признал я. «И то, и другое. И Поппи ничего не сказала о том, как я занята, но я чувствую себя такой виноватой…

— Но ты же любишь исследования и писательство, верно?

"Конечно, я делаю. Я так люблю это, поэтому это так сложно. И она любит The Danforth Studio и всю свою работу. Тем не менее… я не могу отделаться от ощущения, что мы ускользаем друг от друга.

Милли потребовалась минута, чтобы ответить. — Она сделала что-нибудь, чтобы заставить тебя так себя чувствовать? Или ты просто изобретаешь гибель?»

Я чуть не плюнул на это. «Я не изобретаю гибель … »

«Мой дорогой мальчик, вы, безусловно, знаете. Оглянитесь назад и подумайте: есть ли что-то, что она сказала или сделала, чтобы показать, что она злится на вас? Или расстроился из-за твоего отсутствия? Или ты просто проецируешь на нее свою вину?

Я включил сигнал поворота, когда пересекал полосу, чтобы добраться до съезда на Принстон. "Что ж. Если вы так выразились, я думаю… может быть, я позволил своему чувству вины взять на себя бразды правления.

Она закашлялась — влажный, судорожный звук, от которого у меня покалывало в затылке. Такой кашель означал больницы, врачей и анализы. Такой кашель нельзя было игнорировать в возрасте Милли.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — тихо спросил я. Я не хотел способствовать тому, чтобы она чувствовала себя немощной или беспомощной, но в то же время я беспокоился о ней. Теперь она была частью моей семьи, такой же близкой моей матери и моим братьям, как любая из моих бабушек, когда они были живы. И вдруг я очень, очень хорошо осознал географическую дистанцию между нами.

— Я в порядке, — сказала она, закончив приступ кашля. Она пыталась скрыть это, но я мог сказать, что ей было трудно отдышаться. — Просто немного холодно.

«Пожалуйста, скажите медсестре. Они могут дать тебе что-нибудь».

Она издала насмешливый пренебрежительный звук. «Они могут дать мне сок из чернослива и больше постельного режима. И если я проведу еще один день в постели, я начну копать туннель для побега ложкой, которую они прислали с моим желе».

Это заставило меня смеяться. — Хорошо, Милли. Я верю тебе. Просто почувствуй себя лучше и хорошо проведи День Благодарения, ладно? Я знаю, что мама планирует зайти.

— Надеюсь, она заглянет с настоящей едой, — пробормотала Милли. — До свидания, Тайлер.

— До свидания, Милли.

Я припарковал свой грузовик перед таунхаусом, дворники все еще скрипели медленными, безутешными дугами, думая о том, что сказала Милли. Моя вина была моим языком, моей пищей, моим пульсом. И, может быть, Милли была права — я позволил ей просачиваться в те части моей жизни, где ей не место.

Я прислонилась головой к рулю, не зная, о чем молиться. Мне казалось неправильным молиться о том, чтобы моя вина исчезла, так же как неправильно было молиться о том, чтобы Поппи потворствовала моей нелепой степени еще хотя бы пару недель.

Помоги , вместо этого я молился. Помоги мне.

Сегодня был не волшебный день. На радио не было ни одной своевременной песни с текстом, который бы идеально подходил к моей жизни. В стально-серых облаках надо мной не было яркой щели. Не было даже того чувства, которое у меня иногда возникало, что, по крайней мере, моя молитва была услышана, зарегистрирована в какой-то небесной системе обмена сообщениями.

Сегодня снова моросящий дождь, и вечный ноябрьский холод, и жужжание и скрип дворников.

Сегодня был только я и моя вина, а Бога нигде не было.

Я позвонил Поппи после лекции для студентов, которую я читал, и перед встречей с моим консультантом, и когда она взяла трубку, ее голос был солнечным, отточенным и хриплым одновременно.

— Тайлер, — сказала она полуулыбкой, полушепотом. Мне было тяжело просто слышать это, небрежно скрестив ноги, пока я ждал возле офиса своего советника.

— Ягненок, — пробормотала я в ответ, наслаждаясь тем, как учащается ее дыхание, и жалея, что не увидела, покрывается ли румянцем ее грудь и шея. — Я хотел посмотреть, как прошел твой день.

«Это было занято, но очень хорошо», — сказала она. «Просто пытаюсь собрать все воедино для Дня Благодарения, а затем для гала-концерта сразу после него, но все становится на свои места. Люди здесь так поддерживали все это мероприятие… так поддерживали меня . У меня действительно лучший персонал, какой только можно вообразить. И лучшая работа. И я люблю это. И я люблю тебя."

Где-то в середине моей груди поселился жар. Поппи была честной, элегантной и вдумчивой, но она редко была такой откровенно веселой , и, услышав этот хриплый голос, который я так любил, наполнился счастьем… ну, это сделало меня счастливым, просто услышав его. В голове у меня зародился пузырь надежды: Милли, конечно, была права. Я проецировал. Поппи была в порядке. Мой брак был в порядке. Все будет хорошо, даже лучше, чем хорошо.

Воодушевленный этой мыслью, я поддразнил: «Ты в хорошем настроении, потому что поспал всего несколько часов».

Она рассмеялась, и мне пришлось наклониться, чтобы поправить брюки. Черт, этот смех так меня заводит. «Может быть, у меня хорошее настроение из-за того, что я так много не спала», — поддразнила она в ответ.

— Мне нравится слышать тебя таким, — сказал я. «Мне нравится слышать, как ты счастлив».

— Тебе лучше привыкнуть к этому, — сказала она немного застенчиво, и это пламя в моей груди усилилось. Так она поняла, что это испытание моей докторской диссертации почти подошло к концу. Что скоро все вернется на круги своя.

— Поверь мне, овечка, как только моя защита закончится, я утащу тебя в постель и не отпущу тебя целый месяц. Я собираюсь быть твоим телом, разумом и душой столько, сколько потребуется, чтобы доказать тебе…

Ее смех снова эхом отразился в наушнике, и я остановился с улыбкой на лице, чтобы спросить ее, что она думает такого смешного в моих планах наверстать упущенное, а потом я услышал приглушенный стрекот, как будто она разговаривала с ней. рот направлен в сторону от телефона.

И тут я услышал мужской голос.

Антон Риз.

Улыбка медленно сползла с моего лица, когда я слушала их неразличимую перебранку, теплый и дружеский ритм их слов, серьезный тон, который он использовал с ней. И вдруг мне пришло в голову, что все, что она говорила о том, что у нее отличный персонал, о такой поддержке, — она имела в виду Антона. Антон был там, великолепен и поддерживал меня, а вот и я, тридцатитрехлетний кандидат наук, с эрекцией в флуоресцентно освещенном коридоре.

Меня пронзила ревность. Колола и колола, пока, наконец, Поппи не сказала тем веселым голосом, который означал, что она смеялась: — Прости, Тайлер. Антон пришел с новостями.

— Я хочу тебя сегодня вечером, — вмешался я, не утруждая себя переходом с одной темы на другую. «Я хочу, чтобы ты вцепилась в задницу, царапая кровать, пока ты кончаешь вокруг моего члена».

Меня не волновало, что от моего наставника меня отделяет только дверь или что в любой момент мимо может пройти другой студент. Я заботился только о том, чтобы заявить о себе. О том, чтобы показать ей, как Тайлер Белл может поддержать ее, когда он доставляет своей жене анальные оргазмы подряд.

Ее дыхание сбилось. "Иисус Христос."

— Значит, да?

Наступила пауза, пауза, когда я мог чувствовать ее ощутимое желание даже через телефон, как будто оно пульсировало через какие-то спутниковые волны, заставляющие телефоны работать. Но когда она ответила, то пожалела. «Ты знаешь, что я хочу, но еще так много нужно сделать для гала-концерта…»

Отвержение царапало зазубренным лезвием по коже моего сердца. "Ой. Верно. Конечно."

— И ты будешь доставать меня весь день завтра, и послезавтра, и послезавтра, — торопливо прибавила она. — И тогда я буду веся твоя. Это прямо сейчас, Антон и я все еще изо всех сил пытаемся закрепить все на свои места для субботнего вечера».

Антон и я.

Антон и я.

— Конечно, Поппи, — повторил я, надеясь, что она не слышит, как мне больно, стыдно и сердито. Не злюсь на нее, а злюсь на себя. Почему я подошел к ней, как похотливый подросток, как будто то, что я трахаю ее, было самым важным, о чем она могла думать? Что я за эгоистичный ублюдок?

Антон, наверное, никогда бы так к ней не подошел.

Он не пойдет на нее , твердо сказал я себе. Каждый раз, когда ты встречался с ним, он был совершенно мил. Совершенно вежливый. Ты позволяешь ревности изобретать сценарии, которых не происходит.

Кроме того, что, если бы эти сценарии происходили?

Черт возьми, Тайлер. Останови это.

«И я, вероятно, сегодня опоздаю, но я знаю, что ты все равно будешь работать допоздна в библиотеке, так что я все равно могу вернуться домой раньше тебя». Опять приглушенная болтовня, Антон.

— Хорошо, — сказал я как можно ровнее. — Тогда я обязательно увижу тебя завтра. За нашу поездку к твоим родителям.

— Это свидание, — подтвердила она, но, несмотря на восходящую интонацию и милое прощание, которое она добавила после него, я мог сказать, что ее мысли уже вернулись к работе. Вернемся к Антону.

— До свидания, ягненок, — тихо сказал я и нажал кнопку «конец».

Она была права. Я, вероятно, все равно буду работать допоздна, так что не имеет значения, что она будет делать то же самое. И у нас был бы День Благодарения вместе.

Но когда студент, назначенный передо мной, вышел из кабинета моего консультанта, а я встал, чтобы собрать свои вещи, я почувствовал, что маленький пузырь надежды лопнул, пространство, где он заполнялся свинцовой тяжестью вины и подозрения.

Глава 3

Бумаги зашуршали. Мой стул заскрипел, когда я откинулся назад, пытаясь расслабиться. Мой советник, профессор Кортни Моралес, подняла кружку и сделала глоток кофе без кофеина.

Наконец она подняла голову. «Это сильная работа, Тайлер. Я очень впечатлен."

Я не смог скрыть своего облегченного выдоха, и она слегка улыбнулась, слегка поморщившись, поерзав на стуле. Ей было немного за сорок, чернокожая и красивая, с великолепным ореолом обсидиана, завитыми локонами, и к тому же она была на девятом месяце беременности. Она лениво постукивала пальцами по упругому вздутию живота, просматривая последние пятьдесят страниц моей диссертации.

Тут и там я видел несколько пометок — ее рукописные заметки и предложения — но ничего безумного. Может ли это означать, что у меня не будет серьезных правок до моей защиты? Могу ли я… закончить ?

Профессор Моралес перелистнула несколько страниц, сделала еще глоток фальшивого кофе и снова подняла голову. «Однако, я думаю, нам нужно пересмотреть ваш вывод».

Я подавила первоначальный приступ паники. Заключение состояло из двадцати семи страниц, и на его написание у меня ушел почти месяц. «Когда вы говорите «пересмотреть»…»

«Это нужно переписать», — прямо сказала она. «Это потрясающая работа, Тайлер. Я видел, как он превратился из идеи с необработанным потенциалом в полноценную и многоуровневую часть. Но вы обкрадываете себя этим выводом.

У меня пересохло во рту. "Как так?"

«Ты тратишь почти двести страниц на систематическое исследование разницы между концептуальной верой и религиозной практикой в католической церкви. Ты деконструируешь установленную догму и заново переводите credo ut intelligam св. Ансельма как залог приверженности, а не вынужденное интеллектуальное согласие с указанной догмой. Тем не менее , твой вывод — это двадцать семь страниц пассивного обхода».

Я полагаю, что у меня должно было быть очень удрученное выражение лица, потому что она со вздохом покачала головой. — Я не могу вынести эти грустные зеленые глаза, Тайлер. Я не говорю, что это плохо написано; проза как всегда великолепна и логика точна. На поверхности он безупречен. Но это не то, что нужно для этой работы».

Я почти боялся спросить. — А что для этого нужно?

«Призыв к действию. Вы только что провели год, разоблачая слабости католической церкви на богословском уровне, одновременно перечисляя то, что она делает хорошо. Синтезируйте эти вещи в связный ответ. В видении того, какой может быть Церковь. Подробно покажите нам, как ваши мысли могут быть превращены в практические действия. И тогда я гарантирую, что у вас будет статья, которая снесет всеобщее обозрение».

Так. У меня было десять дней, чтобы переписать с нуля то, на что изначально у меня ушло тридцать. У меня была жена, которая в настоящее время смеялась своим гортанным смехом — смехом, который должен принадлежать мне, черт побери , — с гребаным Антоном. А кофейный киоск рядом с библиотекой закрылся рано, так что остались только я и полупустая бутылка «Доктора Пеппера» комнатной температуры в моем полумраке в библиотеке, спрятанном среди стеллажей.

Вокруг меня были сложены книги, бумаги и маркеры были разбросаны по всем доступным местам, разноцветные флажки Post-It торчали из каждой книги, как плоские неоновые пальцы. И ноутбук, с открытым пустым документом Word, с обличительно мигающим на меня курсором.

Призыв к действию…

Это было легче сказать, чем сделать. Когда моя статья была только об академической части — сухом экзамене по истории и богословию, — она казалась оторванной от реальной жизни. Он чувствовал себя в безопасности.

Но писать о том, как должна измениться католическая церковь? Стать здоровее и современнее? Это было очень, очень небезопасно.

Я хотел Поппи прямо сейчас. Я хотел, чтобы ее руки легли мне на плечи, пока она стирала мою тревогу. Я хотел чувствовать ее твердую, изящную веру в божественное и в меня, когда мы молились вместе. Я хотел спрятаться от этой неразберихи с ней — трахаться, пить, обниматься или просто слушать ее удивительно красноречивый голос, когда она рассказывала мне о своем дне.

Но Поппи была занята (с Тупоголовым Антоном), и поэтому я позвонила в ближайшее лучшее место.

Отец Джордан.

Джордан Брейди, возможно, был моим лучшим другом, хотя я не был уверен, что я его друг. Его лучший друг, скорее всего, был мертвым святым, который, вероятно, посещал его во сне или что-то в этом роде, а с мертвым святым трудно соперничать. Тем не менее, мы были близки, и он видел меня через некоторые из худших периодов моей жизни. У него была самая искренняя вера из всех, кого я когда-либо встречал, и если у кого-то и была прямая связь с Богом, так это у него. И если кто-то и мог помочь мне пройти через это, так это он.

Телефон звонил несколько раз, прежде чем он взял трубку, и когда он это сделал, я узнал слегка ошеломленный голос, который он иногда говорил после службы мессы, как будто древний обряд оторвал его от нашего времени и пространства и отправил в другое царство. .

— Тайлер, — сказал он немного мечтательно. — Я думал, ты скоро позвонишь.

— Ты такой странный, — сказал я ему. (С любовью.)

— Это из-за Поппи? — спросил он, игнорируя меня.

— Нет, это о моей диссертации. Я объяснил ему, чего хочет профессор Моралес, и почему я думаю, что она была права, но также и то, насколько обескураживает переписывание. «Особенно потому, что мне кажется, что я также критикую таких людей, как вы и епископ Бове», — закончил я. — Когда у меня нет ничего, кроме величайшего уважения к вам обоим. Но это не имеет значения, верно? Я имею в виду, что никто не читает эти вещи, кроме членов правления. Я могу написать что угодно, и это не тронет ни души за пределами Принстона».

Джордану потребовалось много времени, чтобы ответить, и когда он это сделал, его голос звучал так, как будто он передавал сообщение, а не высказывал свое мнение. «Твоя задача написать это, как бы пугающе это ни казалось. Вы не должны бояться быть критичным, пока вы ищете подлинную духовную практику. И я думаю, что многие люди за пределами Принстона прочитают это. Это оставит ударную воронку, Тайлер.

— Спасибо, — пробормотал я. «Это очень полезно».

— Сделай перерыв, — предложил Джордан. «Спи сегодня ночью и молись, и когда ты проснешься, все будет яснее».

Я смотрел на свой ноутбук еще тридцать минут после того, как закончил разговор с Джорданом. И тогда я, наконец, последовал его совету и сдался, захлопнув свой ноутбук и запихнув стопки бумаги в сумку. Я оставил книги на своем столе, так как мог запереть свою кабинку на ночь, а затем, в последний раз осмотревшись, пошел домой.

Было уже после одиннадцати, и жалкая морось превратилась в мерзкий мокрый снег. Я прошел четыре квартала до дома, дрожа и подавленный, стараясь не думать о том, какими дерьмовыми будут следующие десять дней, когда я пытался создать что-то последовательное и продуманное за треть того времени, которое у меня ушло на написание первой версии.

Дерьмо.

Все, что я хотел сделать, это вернуться домой, сбросить туфли и заползти в свою теплую мягкую постель с моим теплым мягким ягненком. Мысль о ней — о ее запахе, миниатюрной фигуре и красной помаде, которую она, возможно, еще не стерла, — ускорила мои шаги. Я приду домой, найду жену и снова согреюсь. Забудьте об этой дерьмовой диссертации и этом крупном, неожиданном осложнении.

Но когда я открыл дверь таунхауса, меня встретила безмолвная тьма. Ни слабого света для чтения в спальне, ни проточной воды в душе. Кухня и гостиная были в точности такими, какими я их оставил перед тем, как пошел преподавать. Поппи еще не было дома.

Это не должно было беспокоить меня. Она сказала, что работает допоздна; черт, даже я знал, что ей нужно работать допоздна. Я знал, как важен для нее этот бал. И все же какая-то эгоистичная, ужасная часть меня хотела ее здесь и сейчас, потому что она была мне нужна. Я был расстроен и расстроен, а она была моим якорем. Она была моей гаванью. Она была каждой метафорой, морской или любой другой, которая делала жизнь стоящей.

И ее не было со мной сегодня вечером.

Но как только я подумал об этом, я возненавидел себя, думая обо всех ночах, когда она ждала меня. Она была здесь для меня каждую вторую ночь. Нет, мне нужно было понять, что ее работа была для нее таким же приоритетом, как моя диссертация для меня, и мне было бы полезно попробовать, так сказать, собственное лекарство. Я заслужил это одиночество, это чувство покинутости. Это было мое покаяние.

Я проверил несколько работ, принял долгий душ, а затем заполз в свою пустую постель, закрыв глаза от безмолвной темноты. Я был уверен, что не смогу так спать, когда моя предстоящая ревизия колотится о внутреннюю часть моего черепа, а кожу покалывает неприятное осознание пустого места рядом со мной.

Поппи путешествовала раньше, да. И было несколько раз, когда я улетал домой без нее, спал один на своей двуспальной кровати из старшей школы. Но по какой-то причине сегодня вечером все было по-другому. Это было преднамеренно или обидно, а может быть, ни то, ни другое, но что-то в этом роде. В результате я все меньше и меньше уставала и все больше и больше разочаровывалась, пока, наконец, не встала с постели, одним резким движением сорвав одеяло.

Я приготовил себе ирландский кофе, добавив чуть больше, чем обычно, виски, и сел за наш высокий кухонный стол, медленно раскладывая свои диссертационные работы на своем ноутбуке.

Окно у стола выходило на кладбище, камни степенные, статные и древние в холодном лунном свете. Мокрый дождь кончился, и редкие снежинки вылетали из туманных, тонких облаков, растянувшихся над луной. Я мог видеть слабую ледяную глазурь на травинках и на вершинах надгробий. Где-то там спали Аарон Берр и Гровер Кливленд, знаменитые люди, которые теперь были не более чем костями, льдом и обрывками рваной одежды.

У них не было дипломных выводов, чтобы переписывать, счастливчики.

Я повернулась к своему ноутбуку, согнула пальцы и начала печатать.

Один из способов трансформации католической церкви в этих рамках…

Backspace Backspace Backspace.

В Церкви уже есть много зёрен этих, казалось бы, современных представлений…

Удалить удалить удалить.

Тайлер Белл, священник, покинувший свой пост, ни хрена не имеет права говорить о том, что должна или не должна делать католическая церковь.

Там. Это было лучше. Профессор Моралес наверняка примет это как вывод, верно?

Со вздохом я вернулся к основной части своей диссертации, хотя к этому моменту уже практически мог процитировать все наизусть, пытаясь придумать, что сказать. И как сказать это достоверно. Но все мои слова, казалось, слились воедино в один и тот же бессмысленный бред, размытия того, что казалось мне теперь очевидным и банальным наблюдением. Было ли слишком поздно бежать? Взять Поппи и исчезнуть там, где диссертационная комиссия не сможет меня найти?

Я не уверен, когда я заснул. Это случилось где-то после третьего ирландского кофе, но до рассвета. Когда меня разбудил скрип ключа в дверной ручке. У меня был частичный отпечаток клавиатуры ноутбука на щеке и большое желтое пятно маркера на пижамных штанах, где рука, держащая его, упала со стола мне на колени.

Я натер свое лицо, пытаясь стереть ощущение клавиатуры, и лишь постепенно я стал слышать еще один звук, кроме обычного шороха ключа и кошелька и шумов отпирания.

Мужской голос.

— Большое спасибо за поездку домой, — позвала Поппи, когда повернулась дверная ручка. А потом этот чертов смех — смех, который должен принадлежать мне, — она снова засмеялась своим низким, сочным смехом, прощаясь с ним.

Я мгновенно вскочил на ноги, подошел к ней, подошел к двери, потому что, как бы я ни старался не ревновать, быть Понимающим и Спокойным Тайлером, имея Антона Рзса с моей женой на моем пороге в пять часов утра утром было немного много.

Кого я шучу? Это было очень много, и я хотел знать, почему это происходит.

Но дверь открылась, и Поппи скользнула внутрь, и от нашего дома отъезжала только задняя часть синего «Макларена». Я ненавидел, что мой взгляд сразу же скользнул на мой грузовик, я ненавидел, что я сразу вычислил разницу в стоимости между нашими автомобилями. Меня ненавидело то, что я задавался вопросом, не рассчитала ли это Поппи.

Иногда я мог быть мирским человеком, я мог быть грешным человеком почти все время, но материализм не был среди моих грехов. Ревность, да, вожделение, конечно, но никогда не жадность. Так что теперь это было некомфортное чувство, желать заработать больше денег, желать, чтобы я мог предложить Поппи больше, чем мог бы предложить бывший святой, а теперь студент, а это почти ничего не стоило. В отличие от Антона, который пришел из того же мира, что и Поппи, который водил такие машины и носил такие же костюмы, в которых она выросла.

Поппи улыбалась, когда вошла, что-то напевала, опуская сумочку и сбрасывая шерстяное пальто вишневого цвета. Но потом она увидела меня, и ее улыбка исчезла.

«Тайлер? Я не думал, что ты еще не спишь.

Я попытался улыбнуться, но это было странно на моем лице, поэтому я остановился. «Я заснул за столом. Я проснулся только тогда, когда ты вернулась домой.

— Извини, — сказала она, поворачиваясь, чтобы повесить пальто в прихожей. «Мы просто работали так поздно, а потом поздно превратилось в раннее, и Антон предложил отвезти меня домой, а не на поезде… О».

Когда она повернулась, я был прямо за ней, так что она повернулась прямо к моей голой груди. А теперь я наклонился вперед и провел кончиком носа по ее челюсти, чувствуя, как она дрожит под моим прикосновением.

Она дрожит, потому что возбуждена? Или потому что ей есть что скрывать?

Я слишком устал, чтобы приказать своему мозгу заткнуться. Вместо этого мои ревнивые мужские инстинкты взяли верх, и я вдохнул запах ее кожи. Лаванда и кофе — ни следа одеколона, ни следа алкоголя или сигаретного дыма. Она не прикасалась к другому мужчине, они не ходили в бар или что-то подобное.

Она говорила правду.

Это должно заставить меня чувствовать себя лучше. Это должно напомнить мне, что моя склонность к ревности, по словам Милли, придумает гибель там, где ее нет.

Но я отодвинул напоминание, взял жену на руки и отнес ее в постель, решив стереть с лица земли все, что Антон, поддерживающий ее, дружелюбный, водящий «Макларен», сделал с ней сегодня вечером на работе. Решив похоронить ревность с каждым толчком и толчком моего члена в ее киску.

И когда наступит утро, этот знойный смех будет принадлежать только мне.

Глава 4

Поездка в Ньюпорт была жестокой. Из-за мокрого снега и прерывистого снега I-95 превратилась в жалкое месиво машин, медленно текущую реку гудков, слияний и почти аварий. После Стэмфорда немного раскрылось, но не сильно, и Поппи заснула, слушая мою аудиокнигу о древнегреческой мифологии. Так что я пробрался сквозь дождь и погладил ее по бедру, пока она тихо храпела, а рассказчик бубнил об испорченной семейной политике олимпийцев.

Она проснулась около Уэстерли, ее волосы были очаровательно взлохмачены, а большие карие глаза моргали, прогоняя сон. Зевнув, она посмотрела в окно. Мне не нужно было говорить ей, что мы почти пришли; она знала эту часть Новой Англии так же близко, как я знал окрестности и фонтаны Канзас-Сити. Я переключил стереосистему с аудиокниги на Bluetooth-аудио. Блюз-рок, громкий, сырой и лоу-фай, загрохотал из динамиков.

— Это должно помочь тебе проснуться, соня, — сказал я, направляя свой грузовик на US-1.

Я не видел ее улыбки, но чувствовал ее, когда она вытягивалась на своем месте. — Ну, кто-то не давал мне спать прошлой ночью.

Она говорила обо мне и о том, что я трахал ее до тех пор, пока день наконец не стал серым и влажным за нашим окном. Но на минуту, действительно на мгновение, я подумал , что кто -то имеет в виду Антона, и раскаленный добела гнев пронзил мою грудь.

Я проглотил его. — Мы должны быть у твоих родителей примерно через час.

Она кивнула и потянулась, чтобы сжать мое бедро. Я мог поклясться, что чувствовал каждый ее палец сквозь свои джинсы, я мог поклясться, что чувствовал жар ее ладоней, обжигающий следы на моей коже. И с моей ревностью, отбивавшей свой беспокойный ритм в моей груди, это только служило тому, чтобы взволновать меня очень особым образом.

Я взглянул на нее, на ее идеально накрашенные губы и сияющие глаза, а затем сказал: «Расстегни меня».

Она облизала свои безупречные малиновые губы и подчинилась, ее руки побледнели в угасающем свете, когда она расстегнула ремни и потянулась ко мне.

Я откинулся назад, давая ей лучший доступ к моей молнии, а также чтобы получить вид, который я хотел: эти наманикюренные руки на моих джинсах, а затем расстегнула ширинку и схватила меня. Есть что-то невероятно горячее в быстрой езде, когда женщина расстегивает молнию на твоих штанах, что-то мощное в том, что твоя нога тяжело нажимает на газ, машина поглощает дорогу и красивое лицо вот-вот уткнется тебе в колени.

Она погладила меня раз или два, но мне это было не нужно, не с ее помадой, не с моей беспокойной ревностью и не с гудящим вокруг нас двигателем, пока я толкал грузовик все быстрее и быстрее. А потом она одарила меня одной из своих болезненно великолепных улыбок, наклонившись, чтобы поцеловать мой кончик, ее язык высунулся, чтобы поддразнить меня.

Я должен был позволить ей не торопиться, я должен был смаковать каждый из ее теплых вдохов, когда она прикасалась этими губами повсюду, от моего основания до моей макушки, но когда я посмотрел вниз, я увидел следы красной помады на моем члене. и я не мог держать себя в руках, запустив руки в ее волосы и толкнув ее голову вниз. Ее губы приоткрылись, и рот был таким чертовски теплым, и в нем было сосание, и жар, и трепетание этого злобного языка…

— Черт, — выругался я, когда мой член ударил ее в горло. "Ебана мать."

Она застонала в ответ, вибрация дошла прямо до моих яиц, и я глубже погрузил пальцы в ее волосы, сильнее нажимая на газ, благодарный за отсутствие движения, но также желающий, чтобы это было более публично, более открыто.

— На колени, — сказал я. — Я хочу потрогать твою задницу.

Она сделала, как ей сказали, опустилась на колени, не отвлекая своего внимания от моего члена, и я смог переместить руку с ее волос на ягодицы, подняв юбку ее дорогого платья, чтобы обнажить ее дорогое тело. нижнее белье. Я дал ей небольшой шлепок, а затем сжал. Боже, мне нравилось чувствовать ее задницу в моей руке. Она была такой мягкой, твердой и такой чертовски сочной, с такой задницей можно было играть часами, и она никогда не надоест. И как он переходил в ее крепкие бедра танцовщицы, как вел к ее теплым, покрытым кружевом складочкам…

Я потер ее о влажное кружево, заставив ее снова застонать. Я шлепнул ее один, два, три раза, чередуя щеки, а затем обхватил рукой ее волосы, притягивая ее лицо к моему.

Я целовал ее, глядя на дорогу, пробуя себя на ее языке, размазывая помаду вокруг ее рта, а затем толкая ее спиной к своему члену, практически сбивая грузовик с дороги, когда она снова коснулась меня ртом.

— Блядь , Поппи, — выдавил я. — Просто… блядь .

На этот раз, после того, как я отшлепал ее, я нашел тугой край между ее щеками и начал дразнить его, нажимая внутрь и заставляя ее извиваться. Я не трахал ее там слишком долго; Я планировал исправить это как можно скорее. И, черт возьми, с тем, как ее задница обхватила мой палец, горячая и жадная, было трудно не оправдать остановку и заставить это произойти как можно скорее , прямо в эту самую минуту.

Она наклонилась еще ниже, так что головка моего члена оказалась в задней части ее рта, а затем снова проглотила.

— Господи, — пробормотала я, откидывая голову на подголовник. Она сделала это снова, и я был так близко, так чертовски близко, дорога шипела под моими шинами, моя нога нажимала на педаль газа, а ее задница и бедра изгибались в крошечной талии. С размазанной по губам красной помадой, когда она сосала меня, с шелковистой взъерошенной головой, двигавшейся у меня на коленях, под бас и барабаны музыки, грохотавшей по машине.

И тогда я почувствовал это, колючее напряжение в моих яйцах, и затем я удерживал ее голову, когда я стрелял ей в рот, снова и снова, смутно осознавая, что я повторяю для нее свое имя,

ягненок

ягненок

ягненок.

И тогда я осознавал каждый пульс и пульсацию моего оргазма в ее рту, и она проглотила все это, даже доя меня для большего после того, как казалось, что мне больше нечего давать.

Она игриво обхватила мои яйца, садясь, и я прорычал: «Иди сюда», и втянул ее в еще один поцелуй, желая, чтобы наша поездка была ничем иным, как поцелуями и отсосом во время вождения, только громкой музыкой и размазанной помадой. и влажное кружево.

Увы. Ничто никогда не бывает таким простым.

После остановки на заправке, чтобы я мог вымыть руки, а Поппи могла освежиться — что после трех лет брака, как я понял, означало двадцать минут непостижимого возни и пустяков перед зеркалом, — мы снова оказались на дороге. дороге и в дом ее родителей до шести часов.

Дэнфорты жили прямо на берегу, в таком столетнем доме, который, казалось, должен был иметь имя. На самом деле у него было название «Ферма Пикеринг», хотя в величественном белом особняке с фронтонами, массивными трубами и множеством окон не было ничего похожего на ферму. У него была обширная зеленая лужайка, которая спускалась к скалистому уступу, а затем к морю, и он был окружен садами, которые умудрялись выглядеть невероятно элегантно и в то же время невероятно сдержанно. Все место источало деньги и сочилось классом — такими деньгами и классом, которым не нужно было заявлять о себе, потому что они были такими устоявшимися и удобными.

Все в нем напоминало мне моего ягненка. Моя элегантная овечка, которая замерла в машине, держа руку на ручке двери грузовика.

"Что это?" — спросил я ее, нахмурив брови.

— Ничего, — нервно ответила она, подняв глаза к дому перед нами. Дэнфорты уже украсили дом к Рождеству, и из каждого окна сверкали елки, украшенные свечами, венками и гирляндами, обернутыми как внутри, так и снаружи дома.

Я положил руку ей на затылок. Это был собственнический жест, но он ее успокоил. Ее дыхание замедлилось, а затем она изогнулась, чтобы потереться лицом о мою руку, как это сделала бы кошка.

— Мне просто не нравится сюда возвращаться, — наконец призналась она. Голос у нее был тихий. «Это похоже на поражение. Как будто я все еще часть их мира».

Поппи покинула этот мир в ту же минуту, как прошла через дартмутскую выпускную сцену, чтобы получить степень магистра делового администрирования, стала работать официанткой и, в конце концов, танцевать за деньги, ища более аутентичную жизнь, чем позолоченная клетка, в которой она выросла.

— Ты не часть их мира, ягненок. Ты часть моего мира, понимаешь? Ты принадлежишь мне."

Казалось, это успокоило ее. Она глубоко вздохнула и кивнула. "Ты прав. Я принадлежу тебе. Это место не имеет значения.

«Сегодня вечером, после того, как мы устроимся, я могу показать вам, насколько это не имеет значения», — пообещал я, и это вызвало у меня улыбку.

Внутри на нас напала семья — родители Поппи, два ее брата и их жены, а затем множество ухоженных племянниц и племянников в развевающихся платьях и галстуках-бабочках. Несмотря на то, что много лет назад Поппи пришлось бежать, ее семья на самом деле была очень милой — вежливой, интеллигентной и очаровательной, хотя иногда и немного более приличной, чем привыкла моя среднезападная задница. Они были очень добры ко мне, даже с моей родословной из среднего класса и несуществующим доходом. На самом деле, поскольку я был причиной того, что она снова начала регулярно навещать ее, я думаю, что они очень тепло относились ко мне. По крайней мере так тепло, как они были способны.

Я выполнил свое обещание, данное Поппи после того, как мы легли спать, и лизал ее киску столько, сколько она могла выдержать, безмолвный оргазм за безмолвным оргазмом, пока мне, наконец, не пришлось зажать ей рот рукой, потому что она не могла продолжать. тихо больше. А потом мы заснули в ее детской кровати, кровати с балдахином, такой широкой, что четверо человек могли удобно лежать вместе, и такой высокой, что даже мне пришлось немного напрячься, чтобы взобраться на нее. Кровать принцессы в комнате принцессы, и сама принцесса устроилась у меня на руках, ее темные волосы рассыпались по подушкам и моим рукам, словно гладкий занавес.

Утро выдалось еще холоднее предыдущего, принеся с собой настоящий снег, который больше дул, чем падал, посылая одинокие порывы ветра в окна и двери. Я проснулся вслед за женой, как обычно, застав ее сидящей у туалетного столика с уже распущенными блестящими локонами и ярко-красными губами.

— Кто сейчас сонный? — спросила она, приподняв бровь, вставляя серьгу в мочку уха. Она смотрела на меня в зеркало, когда я встал с кровати и подошел к ней, остановившись, чтобы поднять руки над головой и потянуться. Она уставилась на мое отражение с нескрываемым восхищением, особенно на то, как мои свободные пижамные штаны сползли еще ниже с бедер, когда я потянулась, обнажая линию темных волос и подчеркивая утренний лес, которым я щеголял.

— Возвращайся в постель, — сказал я ленивым хриплым голосом.

Она повернулась, застегивая вторую серьгу и вставая. — Поверь мне, я ничего не хотел бы делать. Но насколько я помню, именно ты хотел провести День Благодарения с моей семьей. Ты был тем, кто проповедовал мне о важности семьи и связи. И это утро Дня Благодарения, а это значит, что бабушкины булочки с корицей, и я знаю, что ты не хочешь упустить свой шанс поесть.

Я открыл рот, чтобы заговорить, но она подняла руку. — И да, я знаю, что ты собираешься сказать, и да, я знаю, что есть еще кое-что, что ты предпочел бы съесть. Она наклонилась, чтобы прошептать мне на ухо. «Но булочки с корицей можно есть только несколько минут. Я всегда хорош для этого».

Она потянулась к моим пижамным штанам, несколько раз дразняще накачала мой обнадеживающий член и нежно, легко поцеловала меня в щеку. А потом ее обнаженные каблуки цокнули по полу, и она исчезла.

Она заплатит за это поддразнивание позже, решил я. По-крупному. Но пока холодный душ был в порядке. Нет смысла пугать бабушку своим стояком.

— Знаешь, в этом доме раньше был бальный зал. Но он сгорел в 1940-х».

Мы были вдвоем у массивного парадного входа, я смотрел на семейный портрет, а Стерлинг вошел из утренней комнаты. Я не стал оборачиваться на звук его голоса. Неважно, как мало или как много я проявлял к нему интереса, четыре года назад он решил, что мы с ним приятели, и его не тряхнуть.

По крайней мере, я выпил с собой.

Стерлинг Хаверфорд III — бывший пацан из трастового фонда, а ныне бизнес-магнат — подошел ко мне бочком со своим стаканом виски в руке, выглядя таким же самодовольным и красивым, как всегда, в сшитом на заказ костюме и итальянских туфлях. Голубые глаза, черные волосы и скулы из какого-то ада Аберкромби и Фитча завершали образ, и когда я взглянула на него, чтобы кивнуть, я почувствовала знакомый жар ревности в моей груди.

Я упоминал, что он также был бывшим парнем Поппи? А мужчина, которого я видел, как она целовалась в тот день, когда я решил уйти из духовенства, чтобы быть с ней?

Я ненавидел, что он был красивым. Я ненавидел, что он был богат. И больше всего я ненавидел за то, что он был очарователен — до того очарователен, что я даже совсем не ненавидел его. Странным образом он напомнил мне моих братьев, Шона и Эйдена, которые отличались от меня настолько, насколько это вообще возможно, но все же были одними из самых близких людей в моей жизни. Под маской денег и хорошего воспитания Стерлинга скрывался похотливый американский бизнесмен, и поскольку двое из трех братьев соответствовали этому определению, я довольно хорошо знал этот тип.

Не обращая внимания на мои мысли, Стерлинг продолжил: «Ходили слухи, что дядя моего прадеда устроил пожар в бальном зале, подпалив свою сигару слишком близко к ничего не подозревающей дебютантке и ее гигантскому платью».

О, как я любил, когда мне напоминали, насколько исторически близки Дэнфорты и Хаверфорды. (Что было нелепо, поскольку приглашение Стерлинга и его жены разделить с нами праздник было достаточным напоминанием.)

«Дом хорошо восстановился», — сказал я, отходя от портрета к одной из массивных рождественских елок. Наверняка Дэнфорты нанимали людей для выполнения этих задач; Я не мог себе представить, как Марго Данфорт распутывает гирлянды из огней или обвивает гирляндой десятифутовое дерево.

«Итак, что такого в том, что «Ковбои» топчут «Рейдеров» сегодня днем?»

Черт. Как он всегда точно знал, что сказать, чтобы привлечь мое внимание? Я чертовски ненавидел Рейдеров и старался не упускать возможности объяснить людям, почему.

Вот так я и оказался в библиотеке со Стерлингом, мы оба пили третье виски, споря о том, должен ли Роджер Гуделл уйти с поста комиссара НФЛ, а также о том, позволит ли Марго вместо этого посмотреть игру. игральных карт. И да, бридж — это то, чем Дэнфорты занимались после ужина в День Благодарения вместо того, чтобы смотреть футбол.

Голубых кровей.

Стерлинг встал, немного пошатываясь, чтобы принести мне еще стакан виски, пока наполнял свой. — Знаешь, Тайлер, — сказал он, подходя к барной стойке, которую мистер Дэнфорт держал у камина. — Ты не так уж и плох. И ты здесь хорошо вписываешься.

Я не знал об этом. Несмотря на доброту моих родственников, я все равно чувствовал себя не в своей тарелке. Дома, в Канзас-Сити, День Благодарения был жареной индейкой и футболом, сон на ковре перемежался играми в монополию и китайские шашки. Здесь, на Пикеринговой ферме, это была официальная трапеза с парными винами и разными вилками, за которой следовали бесконечные игры в бридж и (если нам везло) холодная прогулка по берегу. Когда я был здесь, я все еще чувствовал себя Ником Каррауэем из «Великого Гэтсби»: в лучшем случае пассивным наблюдателем, в худшем — благотворительным делом. Я не был семьей. Я не был Данфортом или Хаверфордом или кем-то еще, кто мог бы быть прослежен до Мэйфлауэра или какой-либо из первоначальных колоний. Моя родословная рассеялась менее пяти поколений назад, неразборчивая каракуля в забытом гроссбухе, люди, которые олицетворяли бедные, сбившиеся в кучу массы, люди, которые не несли с собой через Атлантику ничего, кроме четок, усталости и надежды.

Я всегда буду здесь гостем.

Неуклюжий аутсайдер.

Турист в жизни, которую я никогда не мог надеяться иметь для себя.

Я принял стакан, предложенный Стерлингом, и сделал еще один теплый глоток, прежде чем ответить. "Я полагаю. Дэнфорты всегда были очень добры ко мне».

— Ты им нравишься. Стерлинг сел, автоматически расстегивая куртку. — Черт, ты мне нравишься.

"Ты мне тоже нравишься. Хотя я думаю, что ты мудак.

Он подавился виски со смеху, и мне пришлось улыбнуться. Мне было чертовски больно это признавать, но он был крепким ублюдком, чтобы не любить его. Что напомнило мне о том, как сильно я ненавидела его, когда мы впервые встретились. Он пытался шантажировать меня, он пытался украсть у меня Поппи, он был презренным во всех смыслах… он проверял мою способность прощать и мыслить богоподобными, сострадательными мыслями о моих собратьях.

И все же, вот мы и встретились четыре года спустя, делясь фактами о виски и футболе. И хотя время от времени я действительно чувствовал эту легкую ревность, теперь она практически отсутствовала в наших взаимодействиях. Каким-то образом я преодолела свою зависть к нему и, более того, смирилась со своей завистью к его месту в мире Поппи. Я никогда не буду им, я никогда не буду Томом или Гэтсби, я всегда буду Ником. Я всегда выглядел бы неуместно в доме моей свекрови, точно так же, как Стерлинг выглядел здесь совершенно как дома.

И это было нормально.

— Стерлинг? раздался музыкальный голос из-за двери. Это была Пенелопа, его жена, выглядевшая немного отчаявшейся. Я не винил ее, учитывая, что Поппи когда-то считала Пенелопу своим заклятым врагом. Вероятно, было трудно найти общий язык с такой историей, и мы со Стерлингом фактически покинули остальную часть дома, чтобы напиться и поговорить об НФЛ.

Стерлинг проворчал что-то невнятное, но все же вскочил на ноги, чтобы пойти к жене. Я, однако, сидел в библиотеке и пережевывал это новое осознание, это прозрение над чем-то, что произошло так постепенно, что я даже не заметил этого.

Но если я действительно больше не ревновал Стерлинга, то почему Антон Рис меня так чертовски разозлил? Если я нашла способ отключить эту инстинктивную, ужасную часть себя с одним мужчиной, который интересовался моим ягненком, почему я не могла сделать это с другим?

Глава 5

Ужин в честь Дня благодарения на ферме Пикеринг был грандиозным событием. В столовой с окнами сидело более тридцати гостей, а откуда-то из дома доносилась фортепианная музыка.

Поппи казалась вялой всю трапезу, расталкивала еду по тарелке и не ела, даже отказываясь от десерта и вина. Она вела нерешительную беседу с друзьями своих родителей и пыталась улыбнуться или две, но в остальном она продолжала выглядеть усталой и не в духе. Я провел рукой по ее спине, надавливая на чувствительную точку между ее лопатками, наслаждаясь ощущением ее тела, растворяющегося в моих прикосновениях.

Пенелопа , подумал я. Должно быть, это были те два часа, когда мы со Стерлингом прятались в библиотеке, разговаривая о парнях, и я оставил ее (по сути) наедине с женщиной, которую она ненавидела.

Меня терзало чувство вины. О чем я думал, оставляя ее одну? Чтобы я мог быть со Стерлингом из всех людей? И теперь она, вероятно, была социально истощена и эмоционально истощена¸ и я не сделал ничего, чтобы помочь ей.

Я наклонился ближе, мои губы коснулись раковины ее уха, когда я говорил. — Ты в порядке, овечка?

Она посмотрела на стол, как будто избегая зрительного контакта со мной. Но потом я понял, что, вероятно, Пенелопа и Стерлинг не хотели смотреть прямо сейчас. — Просто устала, — тихо сказала она.

— Хочешь пойти лечь?

Она покачала головой. — Я в порядке, правда. Но она не была в порядке; одинокая слеза выскользнула из уголка ее глаза и скатилась по щеке одной прозрачной каплей. Я поймал его большим пальцем и машинально прижал большой палец ко рту. Это не было сознательным или преднамеренным, но то, как глаза Поппи следили за моими движениями с жадным интересом — первая искра жизни, которую я увидел за всю ночь, — вызвало прилив крови к моему паху.

Я знал, чем хочу заниматься. В конце концов, мне еще нужно было вернуть ее сегодня утром, а ее семья сидела на другом конце стола…

Я залезла под длинную скатерть и нашла одно гладкое бедро, скрещенное над другим, и медленно раздвинула эти бедра, не сводя глаз с Поппи. Сначала она сопротивлялась, но в тот момент, когда я протянул ей рот ягненка, ее ноги раздвинулись.

Может быть, я не знал, что с ней не так. Может быть, я не смог бы помочь ей, даже если бы и сделал. Но я мог бы сделать это прямо здесь и сейчас, напомнив ей обо всем, что мы обещали друг другу и Богу в той церкви три года назад. Что мы любили друг друга. Что мы принадлежим друг другу. Чтоб любовь наша была бы вечной и всепоглощающей, терпеливой и доброй и не хвасталась бы и не завидовала…

Итак, у меня все еще была работа над частью зависти. А все остальное я мог ей продемонстрировать тем способом, которым мы лучше всего общались: своими телами.

Сохраняя неподвижность верхней части тела и нейтральное выражение лица, я скользнула рукой выше, мимо плиссированной юбки ее платья от Сен-Лорана, к ее теплому центру. Она глубоко вздохнула, ее глаза сверкнули, и я сделал паузу, одарив ее кривоватой улыбкой и приподняв бровь.

Вы хотите, чтобы я остановился? Я спросил ее с этой бровью.

В ответ она раздвинула ноги шире.

На другом конце стола вспыхнул оживленный разговор о предстоящем теннисном матче, а с нашей стороны гости, не являющиеся членами семьи, были поглощены какой-то сказкой о неудачном приобретении иностранной собственности.

Никто не наблюдал за нами.

Я провел средним пальцем по влажному шелку, покрывающему ее влагалище, зная, даже не глядя, что на ней были трусики, которые я купил для нее только в прошлом месяце, по той явной причине, что мне нравилось, как ткань ощущается кончиками пальцев. . И — да — был маленький бантик на макушке и кружевная отделка вокруг ее ног… и все мои медленные, нежные исследования сказывались на ней. Она извивалась на стуле, пытаясь слегка покачать тазом под моей рукой, раздвинув ноги достаточно далеко, чтобы я мог легко провести пальцами под тканью в промежности, что я и сделал затем.

Она втянула воздух сквозь зубы, чего, казалось, никто не заметил, и я небрежно левой рукой сделал глоток вина, а правой стянул ее трусики в сторону и начал поглаживать мягкую кожу под ними. Она была мокрой, достаточно влажной, чтобы не было никакого сопротивления, когда я обвел ее вход средним пальцем. Достаточно влажная, чтобы я мог легко провести пальцем к ее клитору, делая все скользким, гладким и легким. Подушечка моего пальца провела по ее набухшему бугорку, а мой большой палец провел успокаивающими кругами по обнаженной вощеной коже ее холмика.

— Итак, Тайлер, — сказал один из гостей, повернув ко мне голову. «Расскажите нам больше о Принстоне в наши дни. Я сам из Йельского университета, но должен признать, что их Центр в Бендхейме делает довольно впечатляющие вещи».

Поппи покраснела и попыталась отстраниться от моего прикосновения, но я продолжала тереть ее, опершись другой рукой на стол и повернувшись к говорившему мужчине.

«Бендхейм превосходен», — ответил я разговорчиво. «Я искренне думаю, что вскоре они добавят больше программ помимо магистерской. Спрос на финансовое и бизнес-образование просто слишком высок, чтобы его игнорировать».

«Принстон не заботится о спросе», — сказал другой мужчина с тем наполовину хохотом, наполовину хохотом, который характерен для таких людей после трех-четырех бокалов вина. «Они заботятся только об академических кругах».

Я пожал плечами, используя это движение, чтобы замаскировать сдвиг в руке и плече, чтобы я мог — о, черт возьми, это было — медленно вдавить один палец в ее киску. Ее прерывистое дыхание наверняка было незаметно для всех, кроме меня; это была их потеря, потому что это был прекраснейший звук в мире, прекраснее, чем тихо играющее пианино, прекраснее, чем звук ветра, бьющего по стеклу.

Одно только ее прикосновение превратило мою половину в полную эрекцию, которая была толстой и длинной и довольно неудобной в моих узких брюках с низкой талией. Но я наслаждался дискомфортом, ощущением того, что ей тяжело, в то время как она была такой влажной для меня, и ее беспомощному пленению одной моей рукой.

Я продвинулся дальше, немного покачивая им, когда мужчины начали спорить о том, что означает отсутствие в Принстоне надлежащей бизнес-школы для его места в Лиге плюща. Ее рука поднялась и схватила край стола, когда я, наконец, прижался к ее точке G, надавил на нее, а затем снова вытащил палец, чтобы потереть ее клитор жесткими и быстрыми кругами, а затем снова погрузился, чтобы играть с ее точка G снова.

Эти совершенно несовершенные передние зубы так сильно впились в ее нижнюю губу, что я подумал, что она может прокусить ее, и ее костяшки пальцев побелели, когда она держалась за стол, пока я небрежно болтал о принстонской политике и отбрасывал несколько гарвардских колкостей. , к большому удовольствию подвыпивших фальшивых аристократов.

— А Поппи, ты до сих пор остаешься дартмутской девчонкой? Даже с мужем из Принстона?

Она сглотнула, и зубы приоткрылись на ее губе всего на секунду, достаточно долго, чтобы выдавить из себя слабое: «Все еще Дартмутская девчонка, Ричард».

Я любил каждую миллисекунду этого, моей настоящей жены в ее настоящем доме в окружении всех этих правильных людей, пока я медленно трахал ее пальцами под столом. Все эти люди говорят о колледжах Лиги Плюща и инвестиционных планах, а также о растущих расходах на обслуживание яхт, в то время как дочь дома гладила свою киску в той же самой комнате.

Теперь ее голова была опущена, одна рука сжимала стол, а другой крепко обхватила стакан с водой, ее щеки порозовели, она часто дышала, ее платье обнажало набухшие соски. Если бы кто-нибудь обратил достаточно пристальное внимание — чего, к счастью, не было, — они бы увидели, что с ней происходит что-то необычное. Они увидят тонкий наклон ее туловища, когда ее тело преобладает над разумом и попытается проникнуть в мои пальцы глубже, быстрее и сильнее.

Я был так чертовски возбужден, что думал, что мой член просверлит дырку прямо в моих штанах, но мне было все равно. Я заботился только о ней, о том, чтобы владеть ею с помощью этих маленьких движений моих пальцев и запястья, о том, чтобы заставить исчезнуть то, что вызвало эту слезу, о том, чтобы заменить ее удовольствием.

И, если я признаюсь себе, было что-то привлекательное в том, чтобы заставить ее кончить всего в нескольких местах от того же ублюдка, который лишил ее девственности. Что-то захватывающее в том, чтобы привести эту состоятельную молодую женщину на грань прямо посреди этой американской святыни к богатству и влиянию. Кто такой Ник Чертов Кэррауэй сейчас? Я хотел кричать. Теперь, кто не принадлежит?

Как только я парировал чью-то шутку о принстонской команде гребцов ответом на гарвардскую, я это почувствовал. Предательское напряжение в ее ядре, это резкое сжатие, а затем она закрыла глаза, когда я засунул внутрь два пальца, чтобы она пережила кульминацию. Она молча покачивалась под моими пальцами, зажмурив глаза и вонзив зубы в нижнюю губу. И я прикусил собственную губу, потому что там было так влажно, и я мог чувствовать каждый пульс и дрожь, каждую рябь ее кончаний, и это сводило меня с ума.

Так чертовски сумасшедший.

Я хотел притянуть ее к себе на колени, а потом хотел, чтобы она прыгала на моем члене, пока она не кончит снова. Или, может быть, я был бы счастлив, если бы она стояла на коленях между моими ногами и сосала бы меня, как вчера в грузовике. Или, честно говоря, даже быстро потрогала мои брюки руками. В этот момент мой член не слишком интересовался подробностями.

Но вместо этого я рассмеялся и кивнул вместе с другими людьми за столом, пока Поппи доводила до конца свой оргазм, а затем, когда она кончила, я осторожно убрала пальцы, возвращая ее трусики на место и разглаживая юбку на ногах. И когда берег был чист, я поднес пальцы ко рту и слизнул с них ее вкус.

Ее глаза расширились, но и застенчивая, ползущая улыбка тоже, и я откинулся назад, довольный тем, что подбодрил ее, даже если это было ценой бушующей эрекции, о которой не было никакой надежды на то, что в ближайшее время к ней прислушаются.

— Какие у тебя планы, Тайлер? — спросила одна из анонимных жен, как только я закончил облизывать пальцы. Я изо всех сил пыталась вспомнить ее имя, но, честно говоря, все они выглядели одинаково — тщательно причесанные, слегка намазанные ботоксом, с дорогими брошками, приколотыми к шерстяным платьям. — После того, как закончишь докторскую? Ты будешь учить?»

Точно так же мое удовлетворенное настроение исчезло, сменившись чем-то гораздо более двусмысленным. Что-то гораздо более тревожное.

— Я еще не уверен, — деликатно сказал я. «Я все еще сосредоточен на завершении своей диссертации, поэтому я не слишком много думал о том, что будет после».

Я чувствовал, как глаза Поппи сверлят мое лицо, но я не повернулся, чтобы посмотреть на нее. То, что произошло после этой степени, было тем, о чем мы не говорили, пресловутым слоном в комнате. Поппи хотела бы, чтобы я сделал что-то большое , значимое и подлинное , и другие слова, которые такие люди, как она и Джордан, разбрасывали повсюду, как парадное конфетти. Для них эти слова были трепетными и легкими, их было легко схватить из воздуха и удержать.

Не для меня.

Так долго я строил смысл вокруг этой единственной цели — работать над тем, чтобы то, что случилось с моей сестрой, не случилось ни с кем другим. Системное изменение. Институциональная реформа. Масштабная осведомленность и активность.

А потом пришла Поппи. А потом семь месяцев копали колодцы и строили школы в Покоте. И я начал понимать, как, казалось бы, мелочи, обычные вещи, поцелуи, игры в футбол и уборка грязи лопатой, могут быть важными и приносящими удовлетворение.

Так что я больше не знал, что для меня значительнее и аутентичнее. Я оставил попытки узнать Божий план для моей жизни, но я не отказался от попыток вести благочестивую жизнь, и я не был уверен, что это значит в моем новом контексте. Остался ли я в академических кругах и руководил ли другими людьми в их открытиях? Вернулся ли я к миссионерской работе? Нашел ли я нецерковную роль в церкви, может быть, в администрации или в качестве молодежного руководителя?

Жестокая, холодная правда: единственная работа, для которой я чувствовал себя подходящей, единственная работа , для которой я был создан , — это быть священником.

И я никогда больше не смогу им стать.

Эта мысль пронзила меня страхом. Электрический ток паники и волнения. Что, если оставление священства навлекло на меня проклятие как в этой жизни, так и в следующей? Что, если бы я никогда не нашел другого призвания, другого призвания и был бы обречен прожить свою жизнь в этом вечном состоянии беспокойства в поисках ответа, который я никогда не найду?

«Это очень плохо», — сказала анонимная жена. Она дарила мне одну из тех улыбок, почему бы тебе не помочь мне с моими теннисными свингами, которые, казалось, дарили мне все эти жены, когда я был здесь. «Ты так много можешь дать миру».

Затем подошли мужчины, уже совсем пьяные, предлагая мне работу и рекомендации, а затем наемные официанты убрали со стола десерт, и настало время карт. Я хмуро посмотрел на свой бокал с вином, пока мою тарелку уносили, мой желудок скрутило, я был чертовски несчастен из-за себя, своего будущего, этого дома Гэтсби и своей жизни.

— Тайлер, — тихо сказала Поппи, касаясь моей руки. Я огляделся; мы были единственными, кто остался за столом. В своих размышлениях я не заметил, как все перешли в соседнюю комнату.

Мы встали, и я воспользовался возможностью, чтобы быстро поправить затянувшуюся эрекцию. Я следовал за Поппи, когда она ходила вокруг стола, ее платье облегало тонкий изгиб ее талии и развевалось на ее дерзкой попке, а подол достиг середины этих подтянутых кремовых бедер…

Я взял ее за руку и рванул в коридор, затащив в маленькую комнатку рядом с фойе, которая служила гардеробом, и закрыл за нами дверь. Единственным светом здесь был слабый золотистый свет рождественских елок в фойе, просачивающийся из-под двери.

"Что ты-"

Я зажал ей рот рукой и развернул ее так, чтобы она отвернулась от меня. Я был расстроен и зол на этот глупый вопрос из столовой, вопрос, который заставил меня столкнуться с еще одной частью моей жизни, в которой я терпел неудачу, и Поппи была такой красивой, мягкой и моей , и я все еще был таким чертовски тяжело ей.

Я раздвинул ее ноги и перекинул юбку через ее задницу. Меня не волновало, что это дом ее родителей и что любой может зайти сюда за пальто или сумочкой. Меня заботил только ее резкий вздох, когда я стянул ее шелковое белье с ее ног и засунул их в карман.

«Скажи красный, если нужно, ягненок. В противном случае, держи этот милый рот на замке.

Она вздрогнула от моих слов, от моей руки, проверяющей, готова ли ее киска для меня, от моей другой руки, лежащей ей на спине и толкающей ее вперед. Она уперлась руками в стену и оглянулась через плечо, глядя на меня в подкрашенных краской глазах.

Черт, она была горячей.

Одной рукой я расстегнул ремень, а затем расстегнул молнию на штанах, наслаждаясь тем, как она бессознательно выгнулась ближе, когда услышала мурлыканье моей молнии.

Я подошел еще ближе к ней, схватил свой член и выровнял его с ее входом. Однако я сделал паузу прямо перед тем, как толкнуть внутрь, задаваясь вопросом, было ли это аморальным поступком. Использовать женщину, которую я любил, как бальзам для еще одной из моих духовных дилемм. Использовать ее тело и эти готовые карие глаза для нескольких минут передышки от моей вины и беспокойства.

Но затем она отняла у меня решение, прижала свою задницу к моим бедрам и насадила себя на мой ствол.

Мои губы приоткрылись, когда моя эрекция скользнула домой, и я поклялся, что мог чувствовать каждый миллиметр ее влагалища, когда оно проглатывало мой член, каждый гребаный член. Минуту я просто стоял, впитывая это чувство. Она была такой влажной и такой тугой, такой приятной , и в слабом свете я мог видеть очертания ее согнутой фигуры, форму ее задницы, прижатой к моему паху.

Одной рукой я схватил ее за бедро, а другой — за плечо, поднимая ее и приближая ко мне, и даже с ее каблуками мне пришлось преклонить колени перед моей миниатюрной овечкой. Но я знал, что в ту секунду, когда нашел идеальный угол, потому что она издала низкий, хриплый стон, а затем я начал делать серьезные, глубокие, изогнутые толчки, от которых ее руки тянулись назад, чтобы вонзиться в мои бедра.

Тишина была важна, но я не мог не трахнуть ее жестко. Такой жесткий, когда шлепки нашей кожи, и влажность нашего траха, и удары моих яиц по ее влагалищу издавали отчетливые звуки, которые не могли не распознать даже эти подавленные жители Новой Англии.

Мне было все равно. Потому что на несколько минут жизнь снова стала идеальной. Мой ягненок и я, один, слились воедино. Ни семьи, ни бывших парней, ни будущего. Никаких диссертаций и никакого Антона. Только мы и прерывистые вздохи моей жены, когда я нашел ее клитор — все еще чувствительный после траха пальцами в столовой — и дразнил его. Это не заняло много времени, секунд тридцать, а затем мышцы ее живота сжались, и ее киска сжалась вокруг меня.

Она засунула кулак себе в рот, чтобы не закричать, а затем все высвободилось, мощные сокращения, выдоившие из меня мой собственный оргазм. Я перегнулся через ее спину и укусил ее за плечо, когда я закачивал свою сперму в нее, глубоко внутри ее сладкого тела.

Я чувствовала кульминацию повсюду — в мышцах бедер и пресса, в позвоночнике, в пальцах ног. Каждая часть меня высвободилась в нее, и она приветствовала меня, всего меня, грязный жар моей ненасытной похоти, невыносимую тяжесть моей вины и неуверенность впереди нас. Каким-то образом она взяла его, и впервые за несколько недель мой разум успокоился. Мое сердце успокоилось.

Я вышел, вытирая нас обоих насухо ее трусиками. Они вернулись в мой карман, и я помог ей расправить платье, пока она застегивала мой ремень.

В тусклом золотом свете я едва мог видеть ее лицо, склоненное к моему, эти мигающие глаза, эти чарующие губы. "Все нормально?" она спросила. — Ты казался… озабоченным.

— Это твой способ спросить, почему я затащил тебя в шкаф, чтобы трахнуть тебя?

Ее хриплый, царственный смех. "Да."

— Теперь я в порядке, — честно сказал я. — Ты исцелил меня.

«С моей волшебной вагиной?» — скептически спросила она.

— С твоей волшебной вагиной, — подтвердил я. — И просто быть собой. Я обхватил ее лицо одной рукой, задаваясь вопросом, видит ли она мои глаза так же ясно, как я вижу ее в сумеречном свете. — Иногда мне кажется, что ты не знаешь, как сильно я тебя люблю.

Она повернулась лицом к моей руке, и я поднял другую руку, чтобы обвести ее челюсть. Она действительно понятия не имеет , понял я. Как просто быть ее , королевской, сексуальной Поппи, она сделала меня лучшим мужчиной. Она заставила меня чувствовать себя спокойно. Она сделала меня более похожей на себя. Меня беспокоило, что она видела себя только через определенные линзы — может быть, через призму своей семьи или свою собственную линзу, которая была резкой, чрезмерно критической и непреклонно требовательной.

Она никогда по-настоящему не ценила, насколько она умна или талантлива. Казалось, она никогда не понимала, насколько она великолепна и как сильно я жаждал ее. Трахаться, конечно, но и просто глазеть. Глядя на нее, я был счастлив. Я не мог придумать более простого способа описать это, чем этот. Она была так прекрасна для меня, что все, что мне нужно было делать, это смотреть на нее, и жизнь снова обретала смысл.

В первый раз, когда мы занимались любовью, она была моим общением, новым заветом, который я заключал между ней, мной и Богом. Я думал, что это был самый напряженный — самый светлый духовный и плотский — момент, который мы когда-либо могли разделить, но каким-то образом этот завет рос, и теперь каждый раз, когда я смотрел на нее, я чувствовал себя новообращенным, только что крещенным. Я чувствовал себя апостолами, свидетелями Преображения.

Бог был моим богом. Но Поппи… Поппи была моим пророком.

Я открыл рот, чтобы сказать ей это, но тут она приложила палец к моим губам, и ее рот расплылся в озорной улыбке. — Я слышу кого-то снаружи, — прошептала она.

Я тоже, звон льда в стакане, гудящие звуки еще одного диалога WASP-y о лошадях и лодках. Мы стояли, замерев, Поппи боролась с приступом почти подросткового хихиканья, когда ее чуть не застали в шкафу. Когда разговор, наконец, затих, а выступающие ушли в другую комнату, мы вышли из туалета и помчались в свою комнату, где я осыпала мою протестующую пророчицу поцелуями и загнала ее в душ, где мы приступили к мытью… а потом грязный — и снова чистый.

Глава 6

Только по дороге домой он пришел.

Идея.

Поппи снова заснула после того, как заставила меня пообещать помочь ей поставить рождественскую елку, как только мы вернемся домой. Как только она начала храпеть, я решил, что можно выключить рождественскую музыку, которую она поставила, и снова прослушать мою аудиокнигу.

Рассказчик рассказывал историю о Тесее и критском лабиринте, и когда я думал о самом лабиринте, я начал думать о других знаковых символах в мифологии. Кельтские узлы и кресты, трискелионы и спирали. А потом я думал только о спиралях, пока ехал по мокрому, но в основном пустому шоссе, и тут до меня дошло, почему я боролся с ревностью к Антону, хотя отпустил свою ревность к Стерлингу.

Жизнь - это спираль.

Пока мы живы, мы будем двигаться вперед. Но на спиральном пути приближение к месту назначения означало периодическое прохождение одних и тех же вещей — эмоций, проблем, недостатков характера — снова и снова, как человек, поднимающийся по винтовой лестнице, через каждые десять шагов или около того постоянно оказывался лицом к северу. .

Моя ревность была моим севером, и, возможно, я был мудрее, чем в последний раз, когда столкнулся с ней. Возможно, на этот раз его будет легче освоить, а потом, когда я неизбежно столкнусь с этим снова, будет еще проще…

Но мой разум не остановился на этом. Потому что я понял, что это относится не только к отдельным людям. Это относилось и к учреждениям. Как церкви. Собственно, как и католическая церковь. Потому что исторически у церкви была своя собственная спираль, времена, когда она была вынуждена модернизироваться или приспосабливаться, большие скачки вперед в гуманизме и философии и гигантские скачки назад с догмами и преследованиями.

Церкви не нужно было, чтобы я говорил ей, как измениться. Оно уже знало, как это сделать, потому что делало это много раз раньше.

Католическая церковь не нуждается в рецепте для исправления , мысленно сочинила я, желая, чтобы я была за своим ноутбуком и могла напечатать это. Церкви нужен только призыв, чтобы пробудиться…

Боже мой. Действительно ли я преодолел барьер заключения моей диссертации? Смогу ли я, наконец, написать этого ублюдка?

Взволнованный, я ускорил грузовик и взглянул на часы. Всего пара часов до дома. И тогда я бы начал надирать задницу этому переписыванию.

— Я думал, ты сказал, что мы поставим елку вместе? — сказала Поппи, скрестив руки на груди.

Я был на пути к двери и остановился, чтобы поцеловать ее в рассеянности — ошибка новичка. Потому что тогда она заметила мою сумку с ноутбуком, набитую закусками, и сделала вывод, что я планирую отсутствовать всю ночь.

Я провела рукой по волосам. Я ненавидел ее разочаровывать — Поппи любила Рождество так же, как большинство людей любит детей — страстно, а иногда и безрассудно, — и мы каждый год вместе ставили елку с тех пор, как поженились. С другой стороны, каждая минута, которую я стоял здесь, споря с ней, была еще одной потерянной минутой, когда я мог выстукивать слова, которые, наконец, положат конец этому проклятому тезису.

«Можем ли мы поставить его в другой вечер?» — спросил я, пытаясь казаться раскаявшимся и искренне нетерпеливым. (Я не был ни тем, ни другим.)

Ее нижняя губа опасно изогнулась, словно надутая губа. Мое сердце сжалось от этого зрелища, но затем мой мозг запел пиши, пиши, кончай, кончай , на меня, и мое сердце остановилось от чувства вины.

— Это на следующий день после Дня Благодарения, — сказала она. «В этот день полагается ставить рождественские елки, но если вы хотите подождать…»

— Да, спасибо. Я обещаю, что в ту минуту, когда я закончу это дело, мы сможем поставить семь рождественских елок, хорошо? Мы поставим столько же, сколько у твоей мамы на ферме Пикеринг. Я еще раз поцеловал ее неподвижные губы. «Я покончу с этим так скоро. Я клянусь."

Ее руки все еще были скрещены, когда я вышел за дверь.

На следующий день я постучал в открытую дверь кабинета профессора Моралеса. "Профессор? Могу ли я войти?"

Моралес стояла у маленького окна своего кабинета, потирая поясницу ладонью. Она не дала мне немедленного ответа, поэтому я просто завис на пороге, как вампир, пока она, наконец, не повернулась ко мне. Ее губы сложились в плоскую, несчастную линию, а глаза были далекими и мутными.

— Это плохое время? Я попросил. Я чуть не подпрыгнул и не щелкнул каблуками в воздухе, когда увидел, как она включила свет, когда шел из своего крошечного общего офиса в библиотеку, и решил воспользоваться случаем, чтобы показать ей свою последнюю редакцию. Прошлой ночью я провел ночь в библиотеке, а сегодня пришел домой поздно, чтобы принять душ и немного вздремнуть, прежде чем поехать в кампус в последний раз слякоти с мокрым снегом. Поппи не было дома — я думала, что она убежала пораньше, чтобы подготовиться к гала-концерту, — но вместо этого меня приветствовала рождественская елка, семифутовый памятник моим неудачам в качестве мужа, подмигивающий в тусклом сером свете зимы.

Я сказал ей, что мы могли бы поставить его позже , раздраженно подумал я. Вывешивание этого без меня казалось довольно пассивно-агрессивным, и я позволила обиде разжечь мою грудь, пока я принимала душ и ложилась спать. У меня наконец-то случился прорыв, мы наконец подошли к концу игры, и теперь она собирается начать что-то делать без меня? Теперь, когда мы были так близки к концу всего этого дерьма?

Но я не был запрограммирован на гнев. Я был запрограммирован на чувство вины. И вскоре мое раздражение сменилось угнетающими фантазиями о том, как Поппи сама развешивает украшения, пьет гоголь-моголь в одиночестве и фальшиво поет гимны.

Сама. Это были два худших слова в английском языке прямо сейчас, или, по крайней мере, самые компрометирующие.

С трудом я перенес мысли с рождественской елки обратно в настоящее. Теперь Моралес наклонилась вперед, упершись одной рукой в стол, и, стиснув челюсти, смотрела куда-то вдаль. А потом она издала низкий стон — звук, который я обычно слышал, когда моя жена стояла на четвереньках передо мной, — и я автоматически покраснел, пока не осознал, что Моралес испытывает боль, настоящую и мучительной боли, и я шагнул вперед, чтобы подойти к ней.

"Профессор? Хочешь, я кого-нибудь найду?»

«Думаю, мне нужно позвонить своему врачу», — выдавила она через минуту или около того. Ее тело немного расслабилось, но она продолжала наклоняться вперед, как будто боялась, что вставание снова вызовет у нее боль.

— Эм, ладно, — сказала я, снимая с плеча сумку с ноутбуком и доставая телефон из кармана блейзера. "Как ее зовут? Может быть, я смогу найти ее номер в Интернете».

— Я могу это сделать, — сказала она, и теперь ее голос был чуть менее напряженным, чуть более ясным. — Ты принесешь мне мой кошелек?

Я так и сделал, и она нашла свой собственный телефон, и через несколько минут она разговаривала с медсестрой с интервалом в шесть минут и думала, что это просто боль в спине , и нет, нет, она не сломалась .

Это было примерно в то время, когда я понял, что она рожает. Ебена мать.

Святой.

Дерьмо.

Однажды я получил право крестить младенцев. У меня была квалификация соединять людей в браке, и я была достойна молиться у их постели. Я провел людей через самые счастливые и самые несчастливые периоды их жизни, взлеты и падения, агонию и экстаз.

Но я понятия не имел, какого хрена делать с роженицей. Особенно женщина, которая потенциально держала в своих руках всю тяжесть моего академического будущего.

— Хорошо, — сказала она в трубку. А потом: «Да, меня подвезут в больницу».

Словно персонаж ситкома, я инстинктивно оглянулся, как будто ища другого человека в комнате, а потом понял — я был поездкой в больницу.

Словно почувствовав мою растущую панику, Моралес встретилась со мной взглядом и повесила трубку. — Тайлер, — сказала она. «Вы должны прекратить с этими щенячьими глазами. Я не могу справиться с ними, даже если я не… тьфу . Она снова наклонилась, обе руки на столе, тяжело дыша.

Не зная, что делать, я неловко похлопал ее по спине.

"Не. Трогать. Я, — прорычала она.

"Да, мэм."

Еще через минуту она наконец выпрямилась. — Где ты припарковался?

«Вне здания на территории факультета. Должен ли я подогнать машину или…?»

— Черт возьми, мы пойдем пешком. Она выпрямилась, взмахнула рукой, показывая, что я должна взять ее сумочку, и пошла. Я чувствовал себя пятнадцатилетним, неуклюжим и бесполезным. Я понятия не имел, что сказать или даже к какому входу в больницу подъехать, когда мы туда доберемся. Конечно, я должен что-то делать, верно? Эти странные дыхательные штуки — они всегда были такими в фильмах.

Когда я увидел ее обручальное кольцо, вспыхнувшее в свете коридора, когда мы вышли, я спросил: «Должен ли я позвонить мистеру Моралесу?»

Профессор Моралес бросила на меня тот же испепеляющий взгляд, которым она бросала на невежественных старшекурсников на уроках средневековой церковной истории. «Вы действительно думаете, что я взяла фамилию мужа, когда вышла замуж?»

«Гм. Нет?"

«Черт возьми, я этого не делал. И мой муж навещает семью, потому что ребенок должен был родиться только на следующей неделе… вот дерьмо». Она остановилась примерно в трех футах от лифта, вытянув руки, словно ища, за что бы ухватиться. Я предложил свою руку, о чем тут же пожалел, потому что она так сильно вонзила в меня пальцы, что я знал, что позже у меня будет синяк. Но я терпела это так стоически, как только могла, и когда она выдавила из себя просьбу размять поясницу, я потянулась вокруг нее и сделала это, надеясь, что никто не пройдет мимо и не увидит, как я просто обнимаю одного из членов моего диссертационного совета. .

И так до самого грузовика, несколько минут ходьбы, несколько минут остановок и работы, где она постепенно превратила все кости в моих руках в рыхлые камешки, и я массировал ее спину так сильно, как только мог. В грузовике она повернулась лицом к сиденью и повисла на подголовнике, а я позвонил ее мужу и оставил ему (очень неловкое) голосовое сообщение, объясняющее, почему я везу его рожающую жену в больницу.

Мне потребовалось всего десять минут, чтобы совершить двадцатиминутную поездку, но к тому времени, как я подъехал к входу в отделение неотложной помощи, профессор Моралес перешла от определенно рожавшего к абсолютно-чертовски рожающему, и всего в нескольких шагах от грузовик до входной двери заняла у нас несколько минут. Медсестра вышла с инвалидной коляской, заработав себе самую злобную серию ругательств, которые я когда-либо слышал от Моралеса, и когда я попытался отодвинуться, чтобы припарковать грузовик, мне недвусмысленно сообщили, что я остаюсь трахаться с ней. Так я и поступил, позволив ей раздавить мне руку и выругаться в мой адрес нецензурной бранью, которая заставила бы покраснеть даже братьев по бизнесу, пока мы не добрались до палаты в родильном отделении.

— Ты отец ? — спросила меня медсестра.

— Нет, — пробормотал я. — Я ее кандидат наук.

Медсестра покосилась на меня, как будто я был сумасшедшим, и я чувствовал себя таковым, окруженный всеми этими суетливыми медсестрами и мониторами, а затем я сделал ошибку, обернувшись и увидев медсестру, положившую руку на руку Моралеса…

— Я собираюсь припарковать грузовик, — с тревогой сказал я, пятясь назад. «Есть ли сестра или друг, которому мы можем позвонить, чтобы помочь…» Я указал на ситуацию с медсестрой/рукой/влагалищем на кровати. "-Все это?"

Оказывается, была сестра. А потом перезвонил муж Моралес, чертовски взволнованный и мчавшийся в аэропорт на такси, и к тому времени, когда я припарковала грузовик, Моралес знала, что ее муж уже едет, а ее сестра входит в комнату. Я остановился в приемной, осматривая руку на предмет синяков и чувствуя себя странно нервным. Почему я нервничал? Это был не мой ребенок.

Но потом я понял, что то, что я считал дрожью, на самом деле было осколками радости — яркими, яркими вещами, пронзающими туман работы и вины. Моралес рожала прямо сейчас, здесь, в этом самом здании. И я стал частью этого, частью этой новой жизни, этой невероятной, прекрасной вещи, которая происходила, несмотря на войны, геноцид, плохих политиков и дерьмовую академическую политику.

Я не мог дождаться, пока я буду в больнице для моего собственного ребенка. Я откинулась на спинку кресла и позволила себе фантазировать об этом, о Поппи с распухшим животом, о Поппи, ругающейся в мой адрес. О нас, растущей нашей семье. Мне стало почти больно думать о том, что у Поппи будет мой ребенок, не потому, что это расстраивало меня, а потому, что это делало меня невероятно счастливым. Я начал улыбаться, просто думая об этом, задаваясь вопросом, согласится ли она попытаться завести ребенка, как только я получу диплом. Черт, мы могли бы сделать это сейчас, потому что ребенок не родится еще девять месяцев после того, как он или она были зачаты, хотя тогда я действительно должен пристегнуться и подумать о том, что произойдет после этой докторской степени. Я не мог просить Поппи родить мне ребенка, если у меня еще не было плана на собственную жизнь.

"Г-н. Белл? В комнату ожидания вышла медсестра. "РС. Моралес хочет, чтобы вы знали, что она только что родила здоровую девочку, и что вы можете прийти и познакомиться с ней.

Я не должен навязываться, я действительно не должен…

— Хорошо, — сказал я, вставая и следуя за медсестрой обратно в палату. При этом я взглянул на часы. Прошло всего два часа с тех пор, как мы добрались до больницы, что казалось быстрым для рождения ребенка… не то чтобы я действительно знала что-то о рождении детей. У моих братьев не было детей, а у братьев Поппи были дети задолго до того, как я с ней познакомился. На самом деле, мой единственный детский опыт связан с крещениями, и это, как правило, были довольно короткие отношения.

Когда я вошел в комнату, Моралес была накрашена свежей сливовой помадой, а поверх ее больничного халата был натянут дорогой кардиган. — Прости за все, что я сказала тебе раньше, Тайлер, — быстро извинилась она. — Сейчас я чувствую себя намного лучше.

— Да, теперь, когда тебе дали обезболивающее, — заметила ее сестра.

Моралес кивнула на сверток в ее руках. — Не хочешь познакомиться с моей дочерью?

Я подкрался к кровати, внезапно смутившись — чувство, от которого Моралес быстро избавил меня, протянув маленький сверток, чтобы я мог держать его в ту секунду, когда я оказался достаточно близко. Я мало что знала о детях, но этикет подсказывал, что было бы грубо отказаться от предложенного ребенка, поэтому я согласилась, удивленная тем, как мало весил младенец.

Я взял ее на сгиб руки и посмотрел вниз на ее личико, ее глаза слегка припухли, а на голове была шляпа в сине-розовую полоску. Но она была в сознании и почти сверхъестественно спокойна, ее темные глаза моргали, а маленький рот был приоткрыт, как будто она с удивлением смотрела на окружающий мир. Она была такой неземной, такой совершенной и в то же время такой хрупкой, и в тот момент, когда ее широко распахнутые глаза, казалось, смотрели в мои, я почувствовал одновременно покой и бурную радость, почти как головокружение.

Я слышал много объяснений, почему Авраам назвал своего сына Исааком, что на иврите означает «смеется». Что это было потому, что Сара рассмеялась, когда Господь сказал ей, что она родит ребенка, или даже потому, что он был назван в честь собственного смеха Бога над ситуацией. Но прямо сейчас я знала, что мог чувствовать Авраам, держа на руках собственного новорожденного, блаженство такое триумфальное и эйфорическое, что он не мог не рассмеяться.

Я поцеловал девочку в лоб, моя грудь раскрылась от обожания и надежды, а затем (неохотно) вернул ее Моралесу, который устало улыбнулся мне. — Спорим, ты не ожидал, что проведешь субботний вечер вот так.

«Лучше писать в библиотеке». Я улыбнулась в ответ, но тут что-то холодное и паническое просочилось в мои мысли, как рев тревоги, который становится различим только постепенно, когда вы пробуждаетесь ото сна.

Субботний вечер.

Было что-то о субботнем вечере.

По привычке я проверил свой телефон, где уведомление календаря показало мне, что именно это было, а также то, что я уже опоздал на это на час.

Гала Поппи.

Глава 7

В хороший день дорога от нашего таунхауса до новой флагманской студии Danforth Studio на Манхэттене занимает около девяноста минут. А когда дело доходит до пробок в Нью-Джерси, удачный день редко бывает. Итак, прошло три часа после начала гала-концерта, когда я, наконец, проскользнул в студию, мои туфли скользили по гладкому деревянному полу, пока я направлялся к месту проведения мероприятия на открытом чердаке над главным студийным помещением.

Я пытался позвонить Поппи по пути домой, а потом еще несколько раз по дороге туда, но ответа не было. На мои сообщения тоже не было ответа, и так я узнал.

Она была в ярости на меня.

Но был ребенок! Мой разум протестовал, как будто она уже спорила со мной. Нельзя злиться на ребенка!

Как только она позволит мне все объяснить, все будет хорошо. Я был в этом уверен.

Я просто должен был найти ее первым.

Гала-концерт был еще в самом разгаре. Звезды мерцали во многих больших световых люках наверху. Подвыпившие доноры танцевали, пока группа играла в Гершвине; официанты расхаживали с бесконечными порциями напитков; люди болтали и смеялись на краю танцпола. Я лихорадочно искала Поппи, протискиваясь мимо гостей так осторожно, как только могла, хотя мне и хотелось пробиться сквозь толпу. Я должен был найти ее, я должен был объяснить, почему я опоздал… опоздал, хотя она прямо объяснила мне, как важно, чтобы я поддержал ее сегодня вечером.

Дерьмо.

На этот раз я действительно облажался.

Краем глаза я мельком увидела ярко-красное кружево и повернулась на каблуках в поисках его. А потом она появилась, волосы убраны высоко на шею, а из-под ключицы свисает маленький крестик. Платье имело низкий кружевной вырез, обнажая самые верхние изгибы ее идеальных сисек, и, хотя кружево рассыпалось в юбку до колен, футляр телесного цвета под ней остановился на середине бедра. Золотые металлические каблуки и эта символическая малиновая помада завершили образ. На мгновение вся кровь ушла из моего мозга в мой член, а мои смокинговые штаны стали слишком узкими. Я бы хотел трахнуть ее во всем этом кружеве. Я бы хотел, чтобы она раздвинула эти блестящие каблуки, пока я вставал перед ней на колени и поднимал ее юбку, а потом я лил бы ее киску прямо там, где она стояла.

Я разгладила куртку и слегка поправила себя, двигаясь вперед, а затем остановилась. Поппи так захватила мои мысли, что я не заметил, с кем она стоит рядом. Не просто стоя рядом — она обняла его за талию, а его рука небрежно легла ей на плечи, затяжное боковое объятие, когда они смеялись с парой доноров, и она жестикулировала своим бокалом шампанского.

Гнев сгустился в моем животе, гнев, который я не имел права чувствовать, но все же чувствовал. Здесь я снова был на спирали, за исключением того, что я не мог быть ученым или просвещенным в своей продолжающейся борьбе с ревностью, не сейчас. Только не с гребаным Антоном, который так небрежно, так фамильярно прикасается к моей жене, словно они все время так обнимали друг друга.

Когда я снова начал идти, мои руки практически горели от желания задушить Антона, я вспомнил картинку из моей детской библии, когда я рос. Это была иллюстрация того, как Иисус выгоняет ростовщиков и торговцев из дворов Храма, одна рука бросает кучу монет на землю, а другая высоко поднята. В этой руке он держал кнут, готовый обрушить жестокость на осквернителей, осквернивших самое священное место в Иерусалиме. Там были опрокинутые столы, сломанные табуретки, бегущие и разбегающиеся люди, и все это звучало именно так, как я хотел прямо сейчас. Переворачивать столы и набрасываться в гневе, прогонять ублюдка, который трогал мою жену — мое священное пространство.

Поппи повернулась, чтобы сказать что-то одному из доноров, но замерла, увидев, как я иду к ней. Несколько эмоций промелькнули на ее лице — шок и гнев, облегчение и тревога, — а затем ее хорошее воспитание и дорогое образование ожили, сменив грубое выражение лица сдержанной и элегантной маской.

Когда я добрался до нее, все, что я хотел сделать, это взять ее и утащить. Мне хотелось перекинуть ее через плечо или схватить за шею, или совершить любое собственническое действие, которое показало бы Антону — и Поппи — кому она принадлежала. Кто владел ею.

Но в то время как все эти вещи были сексуальными и согласованными в постели, они были дерьмовыми и женоненавистническими на публике, особенно на таком мероприятии, как это, кульминация многолетней тяжелой работы и такого количества влиятельных доноров. И я не был настолько поглощен ревностью и обладанием, чтобы забыть разницу между спальней и внешним миром.

Однако это было близко. Даже когда я засунул руки в карманы смокинга, даже когда я намеренно остановился вне досягаемости, чтобы убедиться, что я не уступлю своим побуждениям и физически не оттащу ее от Антона.

Она взрослая женщина. Они только друзья. Ты просто ревнуешь.

Кроме того, ты сейчас в беде.

Все это было тяжело вспоминать, когда Антон обнимал ее. Я отвел взгляд от того места, где его рука обхватила ее плечо, и встретился взглядом с моей женой.

— Добрый вечер, Поппи. Антон. Извини, что опоздал».

Я знал еще до того, как закончил говорить, что мне не удалось избавиться от ревности в своих словах. Я знал, что выражение моего лица наверняка выдавало все противоречивые эмоции, которые я испытывал. Все это подтвердилось, когда два донора пробормотали извинения и оставили Поппи, Антона и меня наедине.

Это было прекрасно. Потому что сейчас Антону было крайне неудобно, он убрал руку с плеч Поппи и прочистил горло. — Привет, Тайлер.

Я изучал его. Он был на несколько лет старше меня, со светло-каштановыми волосами и янтарными глазами, на несколько дюймов ниже меня, и — я заметил это с ужасным эгоистичным ликованием — он был немного мягковат в животе и худ в руках, что-то в этом роде. что даже его хорошо сшитый смокинг не мог скрыть.

Он не выглядел смущенным или взволнованным, по крайней мере, не так, как смутился бы человек, сделавший что-то не так. Его дискомфорт, казалось, исходил из высшей застенчивости. На самом деле, сейчас он застенчиво улыбался мне, и я ненавидел тот факт, что он выглядел таким красивым, когда делал это.

— Антон, ты не возражаешь, если я поговорю с Поппи несколько минут?

— Конечно, — поспешно сказал Антон, уже удаляясь от нас. — Увидимся через некоторое время, Поппи.

Он ушел, и группа закончила свою песню, а чердак погрузился в волну тихой болтовни. Поппи и я смотрели друг на друга с минуту, я жаждал ее, а она злилась на меня, а затем, наконец, она шагнула вперед, так близко, что ее платье задело ткань моих брюк под смокинг.

— Я не хочу здесь разговаривать, — твердо сказала она. Ее сердцевидное лицо было наклонено к моему, этот острый подбородок вызывающе вздернут, и я не мог с этим поделать, я потянулся, чтобы коснуться ее челюсти.

Вот оно: трепетание ресниц, легкий вздох. Она была так же голодна по мне, как и я по ней.

— Ты сумасшедший, — сказал я. Это был не вопрос.

"Да. И я имел в виду то, что сказал — я не хочу говорить об этом здесь».

«То, чего я хочу прямо сейчас, не имеет ничего общего с разговорами».

В тот момент, когда я это сказал, я понял, что это было неправильно, но мне, блядь, было все равно. Все вокруг как будто смыкалось на нас — на мне — и я не могла дышать от стресса, одиночества и гнева, прокатившихся по моему ягненку горячими металлическими волнами. Я был в ярости и возбужден, и не имело значения, что я был тем, кто опоздал, что я был тем, кто подвел ее, я только знал, что моя грудь вот-вот взорвется от всех противоречивых чувств внутри нее. . Я знал только то, что мне нужно. И прямо сейчас она мне была нужна.

Если бы она была другой женщиной, она бы ударила меня. Как бы то ни было, я видел, как на ее щеках расцвели пятна, а линии шеи напряглись, когда группа заиграла новую песню.

— Если ты думаешь, — сказала она опасно низким голосом, — что это закончится тем, что я трахну тебя, ты сильно ошибаешься.

— Ты хотя бы послушаешь меня? Извини, что опоздала, но…

— Это не имеет значения, — сказала она. — Что бы ты ни хотел сказать, сейчас это нам не поможет.

Я сжал губы, не решаясь говорить, потому что единственные слова, которые пришли на ум, были возмущенными. Защитные.

Поппи наклонилась ближе, ее грудь прижалась к моим ребрам. С любой другой точки зрения, кроме моей, это выглядело как жест супружеской привязанности, но они не могли видеть раздувание ее ноздрей или твердые, как алмаз, глаза, которые теперь смотрели на меня. «Ты так ревнуешь к Антону, и знаешь что? Вы должны быть. Ты должна ревновать, потому что, в конце концов, он всегда рядом со мной. Он тот, кому я рассказываю о своих мыслях и страхах, и он тот, кто знает… — она замолчала, отводя глаза от меня.

Я нащупал ее подбородок пальцами и снова повернул ее лицо к своему. — Знаешь что, Поппи? Что он мог знать о тебе такого, чего не знаю я? Все еще держа ее за подбородок, я приблизил губы к ее уху. «Я знаю, о чем ты думаешь, когда остаешься один. Я знаю каждую фантазию в твоей хорошенькой головке, и я знаю, какие слова и какие взгляды вызывают у тебя слезы. Я знаю, на что похожа твоя киска, и я знаю, на что похожа твоя душа. Я знаю, за чтением каких книг вы засыпаете ночью, и я знаю, какое одеяло вы предпочитаете использовать у камина, а какое — в кресле. Я знаю, как заставить тебя кончить так сильно, что ты забудешь, кто ты есть, и я знаю, что ты так жаждешь моего оргазма, что прямо сейчас упадешь на колени и позволишь мне подрочить тебе на лицо. Прямо здесь, прямо сейчас, на глазах у всех этих людей. Не так ли?

Теперь ее дыхание участилось, ее грудь расширялась и сдувалась, прижимаясь к моей груди, и не было ее части, которая не покрылась бы мурашками. Я отпустил ее лицо и отстранился, довольный тем, что донес свою мысль, и на минуту мне показалось, что это действительно сработало. Я думал, что убедил ее отпустить свой гнев.

Я был неправ.

Она отшатнулась, как будто я толкнул ее — что, в некотором роде, так и было. Я подтолкнул ее своими словами, и она выглядела такой уязвленной и такой взволнованной — широкие зрачки, приоткрытые губы и раскрасневшаяся кожа — а потом выступили слезы, большие стеклянные слезы в карих глазах, пролившиеся на ее щеки. Она отвернулась и протиснулась мимо гостей на чердаке, чтобы спуститься вниз.

Я смотрел, как она уходит, как это красное кружево развевалось вокруг ее ног, когда она убегала от меня, и знал, что должен оставаться на месте. Люди не убегают, если им не нужно пространство, а у Поппи было много причин хотеть пространства от меня прямо сейчас, учитывая, что я только что заставил ее плакать перед всеми этими влиятельными людьми. Чувство вины держало меня за затылок, сдавливая горло и скручивая живот, и мне просто хотелось что-нибудь разбить — окно, или дверь машины, или даже собственные кости. Более того, я хотел погнаться за ней и извиниться за то, что был таким гигантским придурком, за то, что был худшим мужем в мире.

Но феминистка Элли Тайлер говорила мне уважать ее пространство и ее границы, смириться с тем, что остальная часть этого обсуждения должна происходить на ее условиях, а это означало, что я не должен бегать за ней и наклоняться над ближайшим столом.

Блядь.

Я ненавидел делать правильные вещи.

Ненавидел это.

Я поднял глаза к потолку, гадая, что Бог хочет, чтобы я сделал. Не было библейских стихов о том, как позволить вашему партнеру уйти от вас, когда вы оба были чертовски злы, особенно когда вы оба были чертовски возбуждены вдобавок ко всему этому. Не было библейских стихов о эрекции в смокинге или о том, как ваша жена исчезает на открытом лестничном пролете, пока медленные, джазовые мелодии «S'Wonderful» эхом отдавались от высоких белых стен и стеклянного потолка.

Думаю, я снова предоставлен самому себе, хотя я поступаю правильно, и это чертовски отстой. Большое спасибо.

Я должен идти домой. В конце концов Поппи должна была вернуться, и тогда мы могли бы поговорить. Вот только завтра мне, наверное, придется весь день работать над диссертацией… и послезавтра, и послезавтра, даже не считая занятий, которые мне придется вести, и, конечно, не считая того, что Поппи сама работать…

Черт, я скучал по Миссури. Я скучал по тому, как весь мой мир был сосредоточен на одном здании — соборе Святого Петра. Маргарет — и я скучал по Поппи, работающей дома и по собственному графику. Как мы должны были исправить это, когда у нас не было времени вместе?

Это не имело значения. Мне нужно идти.

Я начал двигаться через гостей к задней лестнице, когда заметил знакомую фигуру, спускающуюся по большой парадной лестнице в главную студию по той же траектории, что и Поппи.

Антон шел один, и в то время как часть меня рассудила, что он, вероятно, просто хотел проверить свою подругу, которую он видел явно расстроенной, когда она убегала со своей вечеринки, другая часть меня снова вскипела в полномасштабной ярости. К черту границы, к черту делать правильные вещи. Он не стал преследовать мою жену. Это была моя прерогатива, моя привилегия, моя работа.

Я изменил направление и последовал за ним, мои туфли громко стучали по ступенькам, пока я спускался в студию. Я не мог видеть ни Антона, ни Поппи, поэтому свернул за угол и оказался в длинном коридоре, который вел к небольшим студийным комнатам с большими зеркалами и длинными решетками.

Пустая студия за пустой студией, а потом, в самой последней, я увидел Поппи. Она была одна (слава богу), обнимала себя и смотрела в окно, спиной к двери и ко мне. В смешанном свете луны и уличных фонарей я мог видеть, как ее плечи тряслись, когда она тихо плакала про себя. Одинокая прядь волос вырвалась из-под ее прически и изящным локоном свисала на шею.

Я вошла в комнату, мягко прикрыв за собой дверь.

Она повернула голову, оглядываясь через плечо. Она не говорила.

— Скажи мне уйти, и я уйду, — сказал я, делая еще один шаг вперед. — Скажи мне не трогать тебя, и я не буду.

Слеза скатилась по ее щеке, скатившись к подбородку. Но она молчала.

— Скажи красное, или прошепчи, или даже в рот — и я уйду, без вопросов. Я сниму номер в гостинице, чтобы ты мог вернуться домой без меня.

Еще ничего от нее. Я вдвое сократил расстояние между нами и продолжал приближаться, решив дать ей выбор. Дать ей понять, что она может сказать мне «нет» в любой момент, и что я уйду, если она это сделает.

Наконец я подобрался достаточно близко, чтобы коснуться своего ягненка, но пока этого не сделал. Мне было так чертовски тяжело для нее, и мои руки практически вибрировали от потребности схватить ее, но я этого не сделал.

Она все еще смотрела на меня через плечо. На ее лице блестели слезы, а выбившаяся прядь волос на шее так грациозно висела на коже… Мне захотелось потянуть ее. Я хотел укусить эту шею и изо всех сил сосать нежную кожу.

«Просто скажи красный или уходи или уходи в любое время. И я остановлюсь». Я встретился с ней взглядом. "Ты понимаешь?"

Не моргая, она слегка наклонила голову.

Недостаточно хорошо , подумал я.

— Скажи «да, отец Белл, я понимаю», — скомандовал я.

Это произошло либо из-за требования, чтобы она называла меня этим именем, либо из-за тона голоса. Дыхание покинуло ее тело в одном прерывистом выдохе, и она, наконец, повернулась ко мне лицом, подняв свое заплаканное лицо к моему. На мгновение я подумал, что, может быть, она не ответит, или, может быть, она скажет мне уйти, или, может быть, она прибегнет к физическому отталкиванию меня.

Ничего из этого она не делала.

— Да, отец Белл, — вместо этого прошептала она. "Я понимаю."

Глава 8

— Моя маленькая овечка, — пробормотала я, наконец, сдавшись и прикоснувшись к ней. Я скользнул одной рукой по ее шее, нашел заблудившийся усик сзади и лениво обвил его вокруг пальца, пока говорил. «То, что я хочу сделать с тобой…»

Ее пышные красные губы приоткрылись. — Если ты сделаешь со мной такие вещи, тебе придется за них бороться.

— Это то, чего ты действительно хочешь? — спросил я, перебирая кончиками пальцев ее шелковистые волосы. — Или это твой способ попросить меня уйти?

— Нет, — твердо сказала она. «Я хочу , чтобы ты сразился со мной за это. Я хочу трахнуть тебя, и я хочу, чтобы это было грубо. Я просто также хотел, чтобы ты знал, что я так зол на тебя прямо сейчас, и мне хочется оставить царапины по всему твоему телу.

Я чуть не застонал. Каждое произнесенное ею слово заставляло мой член болезненно пульсировать, и я разрывался между тем, чтобы прыгать ногами в этот ненавистный трах или падать на колени и умолять ее избавить мой член от его страданий.

Она прояснила для меня эту дилемму, когда с силой сжала мою эрекцию сквозь брюки смокинга. — Я хочу, чтобы тебе было больно, когда ты приходишь за мной, — прошипела она.

— И я хочу, черт возьми, разорвать тебя на части, — прорычал я.

Ее глаза сверкнули. — Я бы хотел посмотреть, как ты попробуешь.

Моя рука мгновенно обхватила ее горло, толкая ее обратно в холодное стекло зеркала. Другая моя рука нашла ее запястье и провела им над ее головой, но прежде чем я успел как следует прижать ее к стеклу, она ударила меня по лицу — сильно — треск разнесся по маленькой студии, как выстрел.

Я отшатнулся — скорее удивленный, чем обиженный, и сильнее, чем когда-либо, — и она выскользнула из моих рук, нырнула под мою руку и рванулась к двери. Со свернутой в одну руку кружевной юбкой платья и сияющими в лунном свете золотыми каблуками она была похожа на принцессу из сказки. Однако это была не сказка, и даже если бы это было так, я определенно не играл сегодня роль принца.

Я догнал ее в несколько длинных шагов, схватил за руку и развернул лицом к себе. Ее нога вылетела вперед, коснувшись моей голени, яркая вспышка боли ослабила мою хватку настолько, что она смогла попытаться вырваться — попробуй , как ключевое слово. Я потянулся к ее талии и обхватил ее рукой, притянув ее к себе и прижимая свой член к ее животу.

— Ты это чувствуешь?

Она извивалась на мне, пытаясь освободиться.

«Это для тебя, овечка», — сказал я ей, сильнее прижимая ее к себе, заставляя ее чувствовать каждый дюйм моей твердости через нашу одежду. "Все для тебя."

А потом я поцеловал ее, мой рот врезался в ее рот, и она застонала мне в рот, забывая себя и открывая свои губы для меня, позволяя моему языку скользнуть по ее языку. Все в ней сейчас было таким мягким — ее рот, ее живот напротив моего стального твердого члена, плечо, которое я все еще крепко держал в своей хватке.

Так мягко-

Четыре линии боли, пылающие и острые, пронзили мою шею. Я чувствовал гнев и похоть, и тот уникальный внутренний трепет, который исходил от ощущения, будто я заплатил покаяние, как будто я вынес справедливое наказание; Я отстранился и увидел на свету широко распахнутые дикие глаза Поппи с все еще поднятой рукой.

Наши взгляды встретились. Из одной царапины хлынула горячая кровь, заливая рубашку под смокинг.

А потом снова попыталась бежать.

Мне удалось удержать ее достаточно, чтобы она сделала только шаг или два, а затем инерция подхватила нас обоих. Мы упали в спутанную кучу кружев, ног и рук, и я изо всех сил пытался удержать ее, но она была слишком быстрой, встав на четвереньки, пытаясь уползти, и я пополз за ней, потянувшись, чтобы обернуть ее. сильная рука вокруг ее лодыжки.

Она протестующе закричала, когда я потянул ее обратно к себе, перелезая через нее и поджимая ее тело под себя. — Посмотрим, что я поймала, — прохрипела я ей на ухо, сжав обе ее запястья одной рукой, а другой рукой приподняв юбку ее платья.

Она брыкалась ногами и пыталась вывернуться, но мое положение на ней делало побег невозможным. Где-то на задворках моего затуманенного похотью разума ожил посланник моей совести. «Убедись, что она все еще в порядке », — потребовал он. Проверьте, не нужно ли ей остановиться. В конце концов, у нас и раньше был грубый секс, но никогда в гневе. Никогда не нравится это. Это была неизведанная территория.

Мои пальцы остановились на краю ее шелковых трусиков. Моя рука дрожала от попытки остановиться; черт, все мое тело тряслось от попытки остановиться. Но я сделал это. Одно слабое очко в пользу Хорошего Парня Тайлера.

— Хочешь, чтобы я остановился, овечка? Я заставил себя спросить. — Я могу остановиться.

Ее рот скривился в победоносной улыбке. — Почему ты боишься проиграть?

— Я не проиграю, — прорычал я.

— Тогда заткнись и трахни меня! — выдохнула она. — Я уже сказал тебе, что хочу именно так, что тебе еще нужно?

Хорошему Парню Тайлеру, вероятно, понадобится гораздо больше вещей. Но Хорошего Парня Тайлера сейчас здесь не было.

Вместо этого здесь был отец Белл. И церковь была на сессии.

Все еще удерживая ее запястья на полу, я начал тереть ее клитор о шелк ее трусиков, наслаждаясь тем, как ее глаза закрылись, когда я нашел нужное давление, правильный темп, и она остановилась, пытаясь вывернуться, вместо этого взбрыкивая. ее бедра вверх, чтобы встретиться с моей рукой. Даже ее трусики снаружи были влажными, что напомнило мне о нашем жарком моменте на чердаке, что заставило меня подумать об Антоне и о том факте, что я не была уверена, он все еще здесь, ищет Поппи или нет. В момент нового гнева я схватил одну сторону ее нижнего белья и сорвал его с ее бедер, разорвав тонкую вышитую ткань и оставив ее сладкую пизду обнаженной для меня.

А потом я ее шлепнул.

Она издала легкий писк, извиваясь от меня, и я снова шлепнул ее, просто чтобы услышать, как она снова издает этот звук. Я встал на колени и оседлал ее талию, оставив ее киску мокрой и обнаженной позади меня. Не удерживая рукой ее запястья, я возился с пуговицей и молнией, мой член высвободился, темный, с прожилками, и так сильно, что болел.

— Открой мне эти красные губы, — сказал я.

"Заставь меня."

Я двинулся вверх по ее телу и наклонился вперед, расклешенная макушка моего члена упиралась в ее губы, которые были плотно сжаты. — Хочешь, я тебя заставлю? Я угрожал.

Она вопросительно подняла бровь.

Быстро, как вспышка, я отпустил ее запястья и потянулся к корсажу ее платья, где нашел торчащий сосок и изогнул его. Она закричала от боли и удовольствия, раздвигая свои губы, и я одновременно толкнул свои бедра вниз, заталкивая себя в ее рот.

Я издал ряд ругательств в тот момент, когда мой член оказался внутри, упираясь в ее язык. Ебать , дерьмо и Господи, это так хорошо . Я начал входить и выходить, а затем отпустил ее запястья, чтобы сильнее упереться в пол, моя другая рука глубоко запуталась в ее волосах.

Я не должен был отпускать.

Она перевернулась на бок, нарушив мое равновесие, а также оторвав свой восхитительный рот от моего члена, а затем выползла из-под меня. Я попытался удержаться за ее волосы, а потом она начала бороться со мной, и я не был уверен, как ей это удалось, но последовала еще одна пощечина, а затем такой сильный толчок, что я отлетел назад и ударился головой о деревянный пол. Адреналин захлестнул меня, желание драться и трахаться, а затем она ползла вверх по моему телу, как тигрица, ее лицо было диким и чертовски сексуальным, слегка расплывчатая помада и растрепанные волосы падали из-под прически.

Она оседлала меня, прижавшись своей голой киской к моему голому члену, и это была извращенная версия того, как мы в первый раз дурачились вместе, когда она терлась обо мне, а я схватил ее за бедра, чтобы двигать сильнее и быстрее. Но на этот раз я был в смокинге, а не в воротничке священника, и мы были в танцевальной студии Поппи, а не в церкви. И на этот раз она нетерпеливо оттолкнула мои руки, подняв руку, чтобы сжать мое горло.

Я замер.

Там, где она сидела на мне, все было таким влажным, таким чертовски мокрым и теплым, а потом без предупреждения она заправила юбку в один локоть, а затем схватила меня за корень, а затем двинулась вверх, и о, черт возьми, боже мой, черт возьми, боже мой, боже мой. чертов Бог.

Так плотно. Такая мокрая. Так чертовски тепло.

Ее киска охватила меня одним грубым движением, и ее хватка на моем горле усилилась, когда она начала трахать меня сильнее, чем когда-либо прежде, доводя меня до рукоятки, а затем брыкаясь против меня, сладкая розовая ягода ее клитора трется против мышц над моим членом.

Она двигалась яростно, свирепо, наказывая меня за все мои грехи — и, черт возьми, если бы это было наказание, которое я заслужил, то я бы грешил снова, и снова, и снова. Другой рукой она обхватила лацкан моего смокингового пиджака, используя лацкан и мое горло в качестве рычага, и, словно одержимая женщина, нависла надо мной, оседлав меня так сильно, как я хотел оседлать ее.

— Боже мой, — простонала я, закрывая глаза, едва дыша из-за ее руки на моей шее. Я не мог больше смотреть на нее, на этот нуждающийся клитор, на эти красные губы, на эту элегантную руку, сжимающую мой лацкан мертвой хваткой. Это было слишком, я был слишком взволнован, и я чувствовал, как кусающий, грызущий ураган собирается у основания моего позвоночника.

— Не смей приходить, — наполовину приказала она, наполовину умоляла. — Не смей, черт возьми. Еще нет."

Я открыл глаза, и на этот раз, когда я потянулся к ее бедрам, она позволила мне. Я помог ей двигаться быстрее и сильнее, и прошло всего несколько секунд, прежде чем ее дыхание стало прерывистым, бедра дернулись, а румянец окрасил ее грудь и щеки. А потом она вскрикнула, рухнув на меня вперед — ее рука все еще быстро сжимала мое горло — ее киска дрожала в тугих, сжимающих движениях.

— О Боже, — простонала она, уткнувшись лицом в мой смокинг. «Черт возьми, черт возьми, черт возьми».

И тогда я заметил, что не закрыл дверь в студию должным образом, оставив небольшую щель, видимую в коридоре. В этом коридоре зависла тень, фигура, стоящая прямо у двери. Потребовался только один взгляд, чтобы подтвердить; Антон наконец нашел нас. И он наблюдал.

Давай устроим ему шоу , подумала ужасная версия себя. Почему бы тебе не показать ему, каково это, когда ты можешь взять то, что тебе принадлежит?

Я перевернул нас, слабые от оргазма руки Поппи соскользнули с меня, когда я начал входить в нее. Одной рукой я обнял ее за талию, а другой удерживал свой вес, но этого было недостаточно, недостаточно глубоко, недостаточно жестко или достаточно быстро. Я хотела, чтобы Антон увидел, как грубо моя овечка позволила мне дать ей это, я хотела, чтобы он смог почувствовать силу моего траха через пол, сквозь стены. Я хотел, чтобы вся студия дрожала от этого.

Я вытащил и встал, мой член, как толстый темный нож, торчал из моего смокинга, а затем я наклонился и поднял ее на ноги. Она была неустойчивой и ошеломленной, все еще тяжело дыша и краснея от оргазма, и она не протестовала, пока я ходил вокруг и дергал молнию на ее платье.

Расстегнутое платье зияло сзади, бретельки угрожали соскользнуть с ее плеч, и я помогал им в их пути, раздев ее догола, за исключением лифчика без бретелек и каблуков. Однажды Поппи раздевалась для меня в клубе и с тех пор много раз раздевалась для меня наедине, но в те времена она полностью контролировала свое тело и свой секс. В те времена она обладала всей властью, всем контролем.

Не в этот раз.

На этот раз в нем было скрытое мракобесие, все самые женоненавистнические и гордые импульсы, которые мужчина может испытывать к женщине. Я хотел, чтобы она чувствовала себя обнаженной, уязвимой и униженной, и я хотел, чтобы Антон стал свидетелем этого. Я хотела, чтобы он увидел каждый дюйм ее милого, совершенного тела и знал, что все это принадлежит мне, чтобы использовать или унижать его по своему желанию. Это было за гранью греховности, это было на грани зла, и даже смутное осознание того, насколько это ужасно, только еще больше распаляло меня.

— Сними лифчик, — хрипло потребовала я, все еще стоя позади нее и глядя на ее грудь через плечо.

Дрожа, она повиновалась мне, потянувшись за спиной, а затем отпустив маленький черный лифчик. Я тяжело вздохнул при виде ее грудей — сладких, полных, спелых и розовых на кончиках. Я подошел ближе, прижимая свою эрекцию к ее заднице, в то время как мои руки нашли ее сиськи, лаская их грубыми, твердыми движениями. Вокруг нас зеркала отражали каждый угол наших тел до бесконечности, бесконечный туннель из моего смокинга и ее кожи цвета слоновой кости и моих рук, так жестоко тянущих и сжимающих.

— Смотри, — прошептала я ей на ухо, надеясь, что Антон тоже смотрит. «Посмотрите в зеркала. Ты себя видишь?»

Она кивнула мне, ее глаза смотрели в зеркало прямо напротив нас, где она наблюдала, как одна из моих рук скользила вниз к ее животу, а затем все ниже и ниже, пока мой средний палец не начал поглаживать ее клитор. Она поморщилась.

«Я хочу, чтобы ты смотрел, как я трахаю тебя. Я хочу, чтобы ты увидел то, что вижу я, когда трахаю тебя, и что увидели бы другие люди, если бы смотрели на нас». Поскольку за нами следят , я почти добавил, но не стал. Это было между мной и Антоном, эта борьба за обладание. Поппи не нужно было знать.

Я указал на ближайшую стену, где у зеркала от пола до потолка был установлен двухъярусный станок. Она знала, чего я хочу, и без моих уточнений, и подошла к станку, позволив своим рукам опуститься на дерево и глубоко вздохнув.

Она смотрела, как я приближаюсь в зеркале, и когда я подошел достаточно близко, я сильно шлепнул ее по заднице. — Подними ногу на станок, ягненок. Я хочу увидеть эту пизду».

Она подняла ногу, золотой каблук соскользнул и упал на пол, а затем вытянула ногу, упершись лодыжкой в станок. Так что теперь она стояла на одном каблуке, упираясь обеими руками в станок, и вытянув одну ногу в сторону. Все совершенно голые.

Я потер головку своего члена о ее влажный вход, впиваясь пальцами в ее бедра, когда я изогнул свое тело и медленно вошел в ее киску. «Смотри, овечка. Смотреть." Я протянул руку и нашел ее лицо, заставив ее посмотреть в зеркало сбоку от нее, где отражение идеально обрамляло мой член, вонзающийся в нее.

Она вздрогнула от увиденного. — Тайлер, — сказала она, затаив дыхание. — Я собираюсь… о Боже.

— Пока нет, — сказал я, немного отклоняясь назад, чтобы лучше наслаждаться собственным видом. — Разве это не то, что ты сказал мне ранее? Ну, я говорю это вам сейчас. Еще нет. Нет, пока я не накачаю тебя своей спермой.

— Господи, — пробормотала она, наклонив голову вперед. — Я не думаю, что могу ждать.

Я все еще смотрел, как мой блестящий член вытягивается и затем входит в эту тугую розовую киску, ту киску, которая была так восхитительно открыта в этой позе. С ее ногой на станке я мог ударить ее глубоко внутрь, а с зеркалом перед ней я мог видеть каждую мимолетную улыбку, каждый безмолвный вздох, и я почти сошел с ума, увидев, как хорошо она себя чувствовала, когда я было так очень, очень плохо с ней.

— Тебе нравится, когда я так тебя использую? Я спросил ее. — Когда я раздену тебя и унижу?

— Да, — только и смогла выдавить она. Ее сиськи подпрыгивали, а мышцы бедер напряглись от напряжения в этой позе, и этот неровный жар был у основания моего позвоночника, а затем глубоко в тазу, а затем взорвался внутри меня и сквозь меня, со всем жаром. и перерезывающая сила водородной бомбы.

Я должен найти ее клитор и сильно потереть его, я должен убедиться, что она кончит снова, но черт возьми, это было так хорошо, и мне это было так нужно, мне нужно было наполнить ее собой, нужно освободиться, нужно трахнуть ее вслепую . И вот я врезался в нее, когда моя кульминация разорвала мое тело, врезал ее так сильно, что она упала вперед, ее лицо было прижато к стеклу зеркала, а затем она выкрикивала мое имя, выкрикивала имя Бога, когда ее канал сужался вокруг мне. Ее опорная нога не выдержала, и, в конце концов, только мои руки, вцепившиеся в ее бедра, удержали ее в вертикальном положении, пока я выкачивал в нее свои яйца, не расслабляясь, пока не понял, что каждая последняя капля была внутри нее, пока каждый пульс и пульсация моего члена, наконец, окончательно замер.

Я задержался там еще на секунду, не двигаясь, просто чувствуя тепло моего оргазма внутри нее, просто глядя на ее раскрасневшееся, сытое лицо, которое все еще было прижато к зеркалу, и просто смакуя каждую подтянутую, тугую линию ее тела. . С крайней неохотой я вышел, разорвав нашу связь и рассеяв магию и ярость, овладевшие нами здесь.

Я надеялась, что Антон видел каждую секунду, но когда я взглянула на дверь, его уже не было. Я осторожно поставил Поппи на ноги, помогая ей найти потерянную пятку, а затем, когда мы оба выпрямились и встретились взглядами, она врезалась в меня, резко и взрывоопасно.

Вина.

Стыд.

Осознание того, что я только что сделала — от опоздания на гала-концерт до моей грызущей ревности, до того, как я использовала своего ягненка как шлюху, просто чтобы доказать свою точку зрения другому мужчине. И что-то доказать ей и себе тоже, и трахнуть.

Я облажался.

Я не смотрела в зеркало прямо сейчас, но если бы и смотрела, то не узнала бы человека, стоящего там.

Он не был священником.

Он не был хорошим человеком и уж точно не был хорошим мужем. И когда я посмотрела в недавно заплаканные ореховые глаза Поппи, я поняла, что все в порядке.

Глава 9

Меня сразу поглотила потребность признаться. Упасть на колени и выплеснуть все ужасные, эгоистичные побуждения и мысли, очиститься от всего этого перед ней и для нее, потому что я мог видеть эту рану в ее глазах, рану, которая только что обострилась, и я должен был почини это. Я должен был искупить вину.

«Поппи…»

Она покачала головой. — Дай мне минутку, Тайлер.

Я замолчал.

Она глубоко вздохнула. Она была по-прежнему совершенно обнажена, но это уже не имело значения, потому что в ее глазах медленно оседала дистанция, вместе с холодной изящной позой и сдержанным сжатием губ — она носила невидимую броню, которая разделяла нас гораздо больше, чем одежда когда-либо могла.

Я попытался снова, отчаянно пытаясь не дать этой пропасти расшириться. — Мне очень жаль, ягненок. Я думал, ты этого хочешь…

— Дай мне чертову минутку! Сначала ее голос был тихим и собранным, но затем быстро перерос в дрожащий крик, который отразился от пола и стен студии, а также внутри моей груди. Она отвела взгляд, выдыхая и снова вдыхая. Потом она повернулась ко мне. — Я действительно хотела этого, — сказала она уже спокойнее. — А я так хотел. Грубо и тяжело. Пожалуйста, поверь мне, когда я скажу тебе, чего хочу, и пожалуйста, поверь мне, что я скажу тебе остановиться, если мне это нужно. Честно говоря, я устала давать тебе явное разрешение каждый раз, когда мы делаем что-то более странное, чем поцелуй. Мне нравится, когда меня так трахают, и сегодняшний вечер не стал исключением.

— Но ты не знаешь, о чем я думал, когда трахал тебя…

Она глубоко вздохнула, ее челюсть сжалась. — Я точно знал, о чем ты думаешь. Я тоже видел Антона.

Вот дерьмо.

— Поппи… — Она не перебивала меня, но я все же остановился, потому что что я мог сказать?

— Дело в том, что я не возражал. Я думал, что это было довольно сексуально, на самом деле. Ты трахал меня, пока он смотрел. И ты хочешь знать, почему?

Пожалуйста, не говорите, что это потому, что вы находите его привлекательным. Пожалуйста, не говори, что это потому, что ты хочешь его.

— Он гей, Тайлер. Он смотрел, потому что находил тебя невероятно сексуальной, и наблюдение за тем, как ты трахаешь меня, было самым близким к тому, чтобы он когда-либо подходил к тому, чтобы трахнуть тебя сам, так что я думаю, это сделало его ночь. Мне жарко, потому что я люблю, когда кто-нибудь — мужчина или женщина — замечает, насколько сексуален мой отец Белл».

У меня пересохло во рту, и мой разум закружился от этой новой информации. — Я не понимаю, — сказал я, немного моргая. — Антон гей?

— Гей, — подтвердила Поппи. — И он сильно влюбился в тебя с тех пор, как встретил тебя пару лет назад. Он попросил меня не говорить вам, потому что это явно смущает его, и я нарушаю эту просьбу сейчас, потому что мне так надоело, что вы ревнуете по пустякам».

«Я просто… я не знал…» Я чувствовал себя таким идиотом, тратя столько времени на зависть и злость. Ни за что.

Поппи наклонилась, чтобы поднять с пола лифчик и платье, и ее движения были отрывистыми и ходульными, и я понял, что дело здесь не в Антоне, по крайней мере, не для нее.

"Что это?" — спросил я, надеясь вопреки надежде, что она расскажет мне и не убежит.

Она выпрямилась, застегивая лифчик и не глядя на меня. — Обычно это работает, — сказала она, и ее голос звучал сдавленно. «Мы ссоримся и трахаемся, а потом все в порядке. Я думал, что сегодня вечером это сработает — я думал, что это то, что мне нужно, чтобы чувствовать себя лучше. Чтобы ты использовал меня, чтобы ты заставил меня кончить. Но сейчас не лучше».

— Из-за гала-концерта?

«Из-за всего. Когда мы встретились, ты был священником, поэтому ты ставил всех на первое место, никогда не думая о себе или о том, что тебе нужно. И я так гордилась тем, что была женщиной, которая смогла выманить из тебя эгоизм, которая смогла уговорить тебя взять то, что ты хочешь».

Я сразу понял, что она говорит. — Я никогда не собирался ставить себя на первое место сегодня вечером, Поппи. Это были профессор Моралес и ее ребенок, и, пожалуйста, ягненок…

Она трясла головой, ее руки дрожали, когда она снова надевала платье, с трудом расстегивая молнию, но отступив, когда я попытался помочь. — Не только сегодня, Тайлер. Прошел целый год, и я больше не могу . Я просил тебя об одном — на один раз. Я попросил тебя сегодня вечером, потому что, хотя ты был призраком весь этот год, я подумал, может быть, если ты придешь сегодня вечером и увидишь все, ради чего я так усердно работал, это все компенсирует. Но теперь я думаю, что этого не произошло бы, независимо от того, что ты сделал или не сделал.

Я потянулся к ней и на этот раз не дал ей вывернуться, сжимая ее плечи руками и вглядываясь в ее лицо. «Скажи мне, как это исправить», — умолял я. «Я знаю, что облажался, и продолжаю облажаться, но все может стать лучше. Они поправятся — на этой неделе защита диссертации, и тогда все это сумасшествие закончится» .

— Ты действительно думаешь, что это изменит ситуацию? — отрезала она. — Думаешь, ты сможешь волшебным образом снова стать мужем?

Я почти потерял дар речи. — Конечно, Поппи. Это всего лишь сезон!»

«Не рассказывай мне эту чушь о «сезоне». Ты знаешь что я думаю? Я думаю, что вы всегда будете гоняться за следующим делом, за следующим призванием, за следующим побегом. Сначала священник… потом ученый… разве ты не видишь, что делаешь все возможное, чтобы скрыться от того, что ты просто Тайлер Белл, человек, а не титул?

— Это несправедливо, — запротестовал я, отплевываясь. «Я не использую работу, чтобы спрятаться от чего-либо!»

«Мне нужно, чтобы ты был частью моей жизни, и я не уверена, что ты больше на это способен», — продолжила она, не слушая меня. — Я начинаю думать, что ты просто хочешь побыть один.

«Господи Иисусе, Поппи. Нет. Тысячу раз нет, это не то, чего я хочу! Я хочу тебя!"

«Тогда почему ты не встанешь рядом со мной, когда ты мне понадобишься?» Слезы текли по ее лицу. «Почему я должен есть один, ложиться спать один, ставить елки один? Это должно было стать началом нашей новой главы, это должно было стать нашим следующим важным моментом…

Я обескуражен. "Какая? Это торжество?

«К черту гала!» воскликнула она. «Конечно, ты понятия не имеешь, о чем я говорю, потому что тебя не было рядом со мной, когда я нуждался в тебе. Как будто ты меня не любишь…

«Черт возьми, Поппи, ради тебя я ушел из церкви!»

Слова, гневные и горькие, раздались в закрытой комнате, эхом отдаваясь и заглушая все остальные звуки. Я не хотел этого говорить, но это все равно вырвалось из меня, и как только я это сказал, я понял, что ущерб был нанесен. Ей и мне, потому что линия партии — то, о чем мы рассказывали любопытным знакомым и друзьям, — всегда заключалась в том, что я ушел из церкви ради себя и ни по какой другой причине.

И это было больше, чем линия партии, это была правда. Вот только теперь я подумал, может быть, это была не вся правда, и не было ли это только в первый раз, когда я признался в этом себе.

И в глазах Поппи я мог сказать, что только что подтвердил все невысказанные страхи, которые у нее когда-либо были относительно нас.

Она сделала шаг назад в темноту. — Мне нужно время, чтобы подумать, — бесстрастно сказала она. «Пожалуйста, не будь дома, когда я вернусь туда сегодня вечером».

Нет , я хотел сказать. Я хочу это исправить. Я не мог представить, что проведу ночь — всю ночь — без нее прямо сейчас. Я не мог себе представить, чтобы эта рана загноилась и заразилась обидой и необъяснимой правдой.

Бог помог мне в тот момент, малейшая нотка ясности посреди моей боли и замешательства. Крошечная капля мира, ты можешь сделать это, хотя бы ради нее .

— Как долго ты хочешь, чтобы я отсутствовал? — спросила я, а потом поняла, что тоже плачу.

Слезы Поппи отражали мои собственные, но ее голос по-прежнему был ровным и безэмоциональным, когда она сказала: — Не знаю. Может неделю. Может быть, больше."

Моя грудь раскрылась, и мое сердце выпало.

"Неделя?" — недоверчиво прошептал я.

«Я позвоню или напишу, когда буду готов поговорить». И без всего, без слов « я люблю тебя » и даже без прощания , она ушла.

Я пошел домой и собрал сумку. На самом деле я знал, что она задержится на гала-концерте подольше, и что даже если бы она этого не сделала, она не вошла бы внутрь, пока мой грузовик стоял на подъездной дорожке, но я все же надеялся, что она войдет, пока я буду здесь. Что она прибежала, передумав, а потом позволила мне извиниться. Она позволяла мне упасть на колени и признаться, а затем, когда я признался, позволила мне искупить вину. Я бы отхлестал себя за нее. Я ходил ради нее по битому стеклу и раскаленным углям, взбирался на крест ради нее… хотя мои намерения все же были далеки от христовых.

Гнев заслонял мою вину, гнев и вину, и я знал, что мое желание искупить вину исходило не только от вины, но и от желания причинить ей боль, причинив боль себе.

Совсем не по-христиански.

В конце концов, это не имело значения. Поппи так и не вернулась домой. Я собрал сумку, осмотрел таунхаус, а затем отправился в ближайший отель, который был дешевым, анонимным местом со скрипучей кроватью и изображением ложки в рамке.

Я знал, что она сказала, что позвонит мне, когда будет готов, поэтому из уважения к ее границам я не стал звонить.

Но я написал.

Я писал от руки, чего никогда не делал во взрослой жизни, написав ей свое первое письмо на стикерах, которые нашел в сумке для ноутбука. Я доставил его на следующий день по дороге на мессу, вставив скрепленные бумажные стикеры в прорезь для почты в двери. Ее маленького «Фиата» нигде не было видно, и я надеялся, что это означает, что она будет на мессе, что я смогу хотя бы частично заполнить эту пустоту одним лишь взглядом на ее лицо.

Ее там не было. Поппи никогда не пропускала мессу, если только не была в дороге или болела, но в тот день она отсутствовала, и я знал, что это из-за меня. Потому что она избегала меня.

Во время службы я написал ей еще одно письмо, на этот раз на обороте церковного бюллетеня. Я произнес это и пошел в библиотеку, чтобы поработать целый день и сойти с ума от древнего богословия. (Это не сработало. Я не мог перестать думать о Поппи и нашей ссоре.)

Я попал в жалкую рутину, которая растягивает часы на годы. Ночью я лежал между тонкими чужими простынями и смотрел в потолок, ожидая, когда придет сон. Днем я углубился в чтение последних страниц диссертации, пытаясь подавить гнетущую муку тоски по жене.

Мы никогда так не ссорились, никогда , за три года брака, и я понятия не имел, как все исправить. Я понятия не имел, как доказать ей, что я буду лучше, что я буду достоин, потому что я еще не оправился от всего этого. Поппи казалась такой понимающей, такой терпеливо спокойной весь этот год, но было ли это прикрытием? Неужели последние двенадцать месяцев она собирала эту боль и гнев под поверхностью? Или за последнюю неделю что-то изменилось, что разожгло ее боль?

И как я мог когда-либо узнать, если она не будет говорить со мной?

Во вторник я пошел на столовую и молча работал, как зомби. И я был зомби, разговаривающим по телефону с Милли по дороге домой, и это было нормально, потому что она тоже была тихой. Она даже не жаловалась на еду в деревне Пайнвудс.

— Как Поппи? – наконец спросила она после исключительно долгой паузы.

Врать не было смысла. — У нас… у нас некоторые трудности.

— В этих трудностях твоя вина или ее?

Снег закружился вокруг меня, когда я припарковал грузовик на территории факультета и поплелся в свой кабинет. «В основном моя».

Милли какое-то время ничего не говорила, но издала странный кашель, от которого я содрогнулся.

— Милли, ты сказала медсестре, что плохо себя чувствуешь?

— Они знают, — пренебрежительно сказала она. «Это просто простуда. Все получают их в это время года. Кроме того, мне так надоело, что они суетятся из-за меня. Я скучаю по собственному дому».

— Я знаю.

Больше тишины. Кашель. «Иногда я думаю, что не стоит быть здесь».

Ее слова растворились во мраке моей депрессии и начали мягко звенеть в моем сознании. Я остановился у двери в здание, моя рука на ручке, вокруг меня плывет снег. — Милли, что ты имеешь в виду?

"О ничего. Просто старушечьи бредни, вот и все. Я буду молиться о тебе и Поппи на этой неделе.

— Хорошо, Милли. И я буду молиться за твой кашель.

После того, как мы попрощались, я вошла в здание и напечатала пару коротких сообщений маме и Джордану, спрашивая, могут ли они навестить Милли на этой неделе. Мама всегда так делала, но я хотел, чтобы Джордан тоже был там. Он мог сразу сказать, если кто-то болен душой, и это то, о чем я беспокоился с Милли. Душевная болезнь могла убить не только кашель, кого-то вроде нее, кого-то, кто нуждался в целеустремленности и независимости, чтобы жить.

И Джордан, и мама ответили заверениями, что проверят, как дела у моего старого друга, и поэтому я направился в свой офис, чтобы встретиться с парой студентов, а затем провел остаток дня в библиотеке, сочиняя письма Поппи, которые она, вероятно, никогда не напишет. читал и продирался сквозь последние несколько тысяч слов моего заключения.

Так продолжалась неделя, каждый день хуже предыдущего, каждый день, когда Поппи не звонила или не писала, был похож на новую версию ада, и я становился тенью самого себя. Не ел, почти не спал, я был так сосредоточен на Поппи и на том, что она делала в каждый момент, что не мог больше ни на что обращать внимание.

Это было чудо, что я дожил до своей диссертации.

Еще большим чудом было то, что я мог заставить себя говорить слова, предложения, связные мысли. Я был рад, что профессор Моралес в декретном отпуске, потому что не хотел, чтобы она видела меня такой. Испорченный, неуклюжий и тусклый в своей защите, даже несмотря на то, что члены правления были в восторге от моего заключения и того, насколько оно было практичным и дальновидным. По крайней мере, Моралес гордился бы этой частью.

А потом самое большое чудо: я выжил. Как сказал Иисус, с этим покончено , и поэтому я вышел из этого здания со своей докторской степенью по богословию, четыре года моей жизни, наконец, запечатаны и упакованы. Я должен был быть счастлив сейчас, я знал. Я должен был быть в восторге от своего достижения и шанса на новый этап в моей жизни.

Но я также должен был праздновать с моей женой прямо сейчас. Я должен был целовать ее, обнимать, шептать ей на ухо дикие обещания.

Вместо этого я съел жирный ужин в одиночестве в почти пустом ресторане, наблюдая за рождественскими покупателями, проходящими мимо окна, слушая праздничные песни, настолько знакомые и наигранные, что они стали бессмысленным фоновым шумом, характерным для этого времени года — не более заметным. чем стрекотание цикад в летнюю жару или капли дождя, барабанящие по окну весной. Только шум, сопровождающий холодную дождливую погоду и запах имбирных пряников.

Я вернулся в свой отель, включил душ и медленно разделся, забрался и сел на пол ванны. Но я не плакал. Я просто сидела, пустая и бесполезная, чувствуя, как вода хлещет по моей коже, словно дождь, и стараясь не вспоминать обо всех душах, которые мы с Поппи разделили. Все мокрые поцелуи. Вся кожа, пар и хриплые стоны эхом отдавались от плитки.

Совершил ли я ошибку, оставив духовенство?

Мысль всплыла из ниоткуда, раздробленная и изменчивая, как отражение в море. Но как только оно появилось, оно не могло остаться незамеченным, каким бы мимолетным или эфемерным оно ни было.

Когда я уезжал, я был так уверен, так уверен, что следую Божьему плану для своей жизни. Что я вступаю на путь, ведущий к самореализации, святости современности и полной, богатой жизни. Я был так уверен, что не имело значения, что произошло между мной и Поппи, не имело значения, куда меня приведет дорога, имело значение только то, что я выйду из безопасного пузыря, который я сделал для себя, и снова начну идти на реальный риск. .

Теперь не было ни шепота этой уверенности, ни затяжного запаха этой уверенности. Потому что, если вся моя боль и усилия означали, что я был доктором философии, сидящим в одиночестве в душе, то для чего все это было? Что выиграл мир от того, что я оставил духовенство?

Поппи была права — мне нравилось прятаться за профессиями, за призваниями, — а ученый был намного хуже священника , потому что, по крайней мере, священники помогали людям. По крайней мере, они приближали людей к Господу. Все, что я приобрел, будучи студентом, я приобрел для себя. Это даже не принесло ничего положительного для моего брака.

И если бы Поппи ушла от меня, действительно ушла от меня и подала на развод, я бы сломалась. Не только мое сердце, и не только мой разум, но и моя душа, и мое тело — оно разлетится на ломкие мертвые осколки, и мне придет конец.

Господи, где ты? — оцепенело спросил я у потолка. Почему я чувствую себя таким одиноким?

И тут зазвонил телефон.

Глава 10

Я вылез из ванны, схватил полотенце и побежал в гостиничный номер. Мой телефон загорелся и жужжал на краю стола.

Пожалуйста, пусть это будет ответом на мою молитву.

Пожалуйста, пусть это будет Поппи.

Пожалуйста, Господи. Пожалуйста пожалуйста пожалуйста.

Но как только я увидел код города 816, я понял, что это не Поппи. Мое сердце, которое бешено колотилось, полное надежды, энергии и нервозности, шлепнулось куда-то в живот.

Несмотря на то, что это был незнакомый номер, я все же заставил себя ответить.

"Привет?"

Пауза. — Это Тайлер Белл?

Я вытерла лицо полотенцем, пока отвечала. "Да. Чем я могу помочь?"

— Я Сара Рассел, дочь Милли Густаферсон.

Я позволяю полотенцу упасть с моего лица. "С Милли? Все нормально?"

Сара ответила не сразу, но когда ответила, то явно сдерживала слезы. «Мне жаль, что я говорю тебе это. Моя мать умерла сегодня утром».

Я полетел в Канзас-Сити один.

Я быстро сломала свой телефон и позвонила Поппи. Она не ответила. Я оставил голосовое сообщение и отправил текстовое сообщение, а затем поехал к нам домой перед отъездом в аэропорт, надеясь поймать ее там, зная, что она захочет узнать о Милли.

Ее не было дома.

Итак, я была одна в самолете, мои глаза были плотно закрыты, как будто я могла удержать слезы от слез. Но им все же удавалось вытекать, медленно и непрерывно, горячими следами горя и одиночества на моих щеках. Я чувствовал себя таким пустым и в то же время таким полным, таким пустым и в то же время таким нацарапанным событиями, не зависящими от меня. Смерть моего хорошего друга, отсутствие моей жены, эта нелепая дистанция между мной и всеми людьми, которые мне дороги. Ничто не казалось реальным, ничто не казалось близким, близким или правдой — все это казалось ужасным фильмом моей жизни, который меня заставляли смотреть с расстояния в сотни футов.

Когда я смотрел в иллюминатор самолета, мое отражение накладывалось на бархатную ночь снаружи, я едва узнал небритого мужчину. Кто был он? Куда он шел? И почему он шел туда один?

Вопросы были слишком болезненными. Я закрыла штору на окне и откинулась назад, снова закрыв глаза, надеясь сдержать новую волну слез.

Священник во мне хотел медитировать прямо сейчас. Он хотел молиться. Он хотел придумать, что сказать детям Милли, когда пойдет на похороны, и иметь в голове нужные стихи на случай, если они понадобятся.

Но другой я — парень, который был Просто Тайлером — вообще не хотел ничего делать, разве что махнуть стюардессе на выпивку. Он хотел ни о чем не думать, ничего не чувствовать, ничего не говорить, и знаете что?

Именно это он и сделал.

— У тебя галстук порван.

Я повернулась к зеркалу в спальне моего брата. "Нет, это не так!"

Шон нетерпеливо фыркнул. «Узел кривой. Подожди."

Я позволил ему еще немного повозиться с моим галстуком, мои мысли были в другом месте. Ну, конкретно об одном. Поппи так и не перезвонила мне. Ее здесь не было, она не звонила и не писала, и я до сих пор понятия не имею, знала ли она вообще о Милли. А так как это был день похорон, я потерял слабую, но неослабевающую надежду, что она прилетит сюда, чтобы быть со мной.

— Вот, — сказал Шон, отступая назад и критически рассматривая только что завязанный виндзорский узел. "Лучше."

Сам Шон каждый дюйм выглядел безупречным скорбящим, его сшитый на заказ черный костюм и галстук Шарве кричали о деньгах и власти. С тех пор, как четыре года назад я оставил духовенство, он поднялся на вершину своей инвестиционной фирмы, которая, в свою очередь, стала одной из крупнейших фирм Среднего Запада в Америке, управляя огромными сельскохозяйственными и животноводческими счетами, а также частными счетами несколько профессиональных спортсменов со Среднего Запада. Мы, вероятно, были настолько разными, насколько могут быть разные два брата — я, священник, ставший ученым, и он, плейбой-миллионер, который ходил на мессу только тогда, когда кто-то умирал, — но в наших черных костюмах мы выглядели как одинаковые люди. Его волосы были темно-русыми по сравнению с моими коричневыми, а глаза - голубыми по сравнению с моими зелеными, но у нас были одни и те же высокие скулы и квадратная челюсть, один и тот же рот, который, возможно, улыбался слишком широко, те же ямочки, которые врезались в наши щеки, когда мы эта широкая улыбка действительно появилась.

И несмотря на то, что он был мелким, самовлюбленным засранцем, он искренне заботился о Милли. Она присылала ему печенье каждый месяц с тех пор, как я переехала в ее приход, и он усыновил ее как своего рода бабушку-финансового консультанта, принося свой iPad, полный бизнес-предложений, чтобы она просматривала их всякий раз, когда он приезжал в гости. ей. Эйден, наш младший брат, тоже заботился о ней, но он был в командировке в Брюсселе и не смог вернуться на ее похороны.

— Итак, — сказал Шон, когда мы вошли в лифт, где ждала его Audi. — Где твоя чертова жена, Тайлер Белл?

Это было похоже на одновременную дозу медицинского спирта и веселящего газа. На мгновение раздражение и грубая боль ослепили меня… а потом я не мог не рассмеяться. Мама и папа, и даже мой брат-подросток Райан, чувствовали, что это деликатная тема для меня, и поэтому танцевали вокруг отсутствия Поппи, как будто танцуют вокруг боевой гранаты. Но Шон… Шон не заботился о чужих чувствах, и не заботился с тех пор, как наша сестра повесилась в гараже наших родителей много лет назад. Это было лучшее и худшее в нем, и прямо сейчас это было именно то, что мне было нужно.

«Я думаю, что она действительно сердится на меня», — сказал я. Лифт добрался до уровня гаража, и мы пошли к машине Шона. — Я думаю… я думаю, что мы, возможно, больше не будем вместе.

Шон посмотрел на меня. Это был не обязательно взгляд жалости или беспокойства, но взгляд понимания. Взгляд, даже если мы не разговариваем, даже если мы не разделяем нашу взрослую жизнь вместе, я все еще здесь для тебя . Думаю, дело было в братьях. У нас было нечто такое, что нельзя было искусственно отчеканить или перелить, связь, которая сохранится, пока мы оба живы.

— Знаешь, — медленно сказал Шон, глядя на меня поверх капота машины, — если тебе что-нибудь понадобится или, например, поговорить, я здесь.

Благодарность и привязанность к моему засранцу-брату переполняли меня. Я знала, что эти слова не давались ему естественно и легко. «Спасибо, Шон. Я дам тебе знать, если мне что-нибудь понадобится».

Он кивнул и сел в Audi. Дело было улажено, и пора было отправляться в путь. Милли хотела провести свой последний обряд в церкви Святой Маргарет, приходе, которому она отдала так много своей жизни, а это означало, что ей нужно было ехать в Уэстон из Канзас-Сити около часа.

Когда мы добрались до церкви Святой Маргариты, мы припарковали машину, и Шон зашел внутрь, чтобы найти маму. Я сослался на то, что хотел прогуляться и посмотреть новый приходской дом, но на самом деле мне просто нужно было побыть одному. Я тыкал и тыкал в пустую дыру в моей груди, в место, где жила моя жена, а затем выскользнул из нее, как змея, выскользнувшая из своей старой кожи. И я также подтолкнул густое облако горя, витавшее в моей голове, облако, состоящее из домашних запеканок, долгих телефонных звонков и часов совместной работы на бесплатной столовой.

Я слышал, как люди говорят, что потерять кого-то такого старого, как Милли, легче. Что все время, которое они прожили, и время, которое вы разделили, делает потерю не таким бременем, не таким отягощенным мыслями о том, что если. Но я не чувствовал себя так сегодня. Пятьсот лет было бы недостаточно, чтобы вместить в себя весь потенциал такой женщины, как Милли Густаферсон, не говоря уже о девяноста двух. А без нее я лишился одной из самых сильных связей с тем мужчиной, которым был раньше.

Хуже всего было то, что я знал, что что-то не так, когда разговаривал с ней в прошлый вторник. Я должен был сделать больше — позвонить директору деревни Пайнвуд или найти номер телефона одного из ее детей. Мама и Джордан оба приезжали, и хотя Джордан говорил мне, что она была вялой и явно подавленной, ни один из них не чувствовал, что ей угрожает реальная опасность.

Официальной причиной смерти была пневмония . Но неофициально, как сказали мне ее дети, был еще один элемент. Она скрывала от медсестер и посетителей, насколько серьезна ее болезнь, и к тому времени, когда наступило утро четверга, она задыхалась и синела, и было слишком поздно, чтобы антибиотики оказали какой-либо реальный эффект.

Иногда я думаю, что не стоит быть здесь , сказала она. Пыталась ли она косвенно покончить с собой, скрывая, насколько она больна?

И насколько я был подавлен, что полностью понял, что она чувствует?

Я потерла щеки руками и глубоко вздохнула. Я был слишком знаком со смертью со времен своего служения священником, чтобы поддаться на потребность в объяснениях и рассказах о последних днях покойного. Смерть не имеет повествования.

Это просто так.

С этой радостной мыслью я, наконец, вышел из машины и пошел в церковь, в которую уже входил тысячу раз. Повсюду были признаки перемен. Фотография нового священника в фойе рядом со списком часов работы. Рождественские огни и елки на неделю раньше, чем я бы их повесил. Запах хлеба, доносящийся из кухни внизу, тогда как я всегда предпочитал пробуждающий воспоминания запах ладана и почти все время поджигал немного.

А потом было само здание. Когда я здесь работал, стены были обшиты панелями из искусственного дерева, а ковер был тускло-красным — остатки ужасного ремонта середины века. Но теперь здание было именно таким, каким я всегда надеялся стать — современным, светлым и чистым. Стены были лишены прежнего кирпича и камня 19-го века, а ковер исчез, его заменили широкие доски из светлого дерева. Подвесные светильники из полированного алюминия свисали с потолка, их подчеркивали старые витражи, которым был восстановлен свой первоначальный вид. А в дальнем углу мерцала в тусклом декабрьском свете стеклянная и бетонная купель, вода переливалась через внутренние края, как переливной бассейн, наполняя церковь нежной музыкой бегущей воды.

У церкви Святой Маргариты наконец-то появилось здание, достойное ее прекрасной и страстной паствы. Здание, отличное от скандала, потрясшего город за год до моего приезда, от старого, замкнутого мышления церкви 20-го века. Свет, современность и открытость — церковь Папы Франциска. Церковь отца Белла.

Вот только это был не отец Белл. Теперь это был дом отца Маккоя.

Но в этом и заключалась красота церкви. Священники могут меняться, прихожане могут уходить, но церковь все еще существует. Церковь выстояла, прочный дом утешения и убежища для всех, кто ищет.

Церковь держала свои двери открытыми. Даже когда его жрецы ушли. Стучите, и вам откроют , как обещал Иисус. Хотя мне казалось, что я стучал в нее всю неделю, а дверь к сердцу Поппи оставалась такой же плотно закрытой и непримиримой, как всегда.

Я подавил желание критиковать отца Маккоя во время службы. Конечно, я всегда чувствовал, что мог бы добиться большего успеха, как церковь Святой Маргариты была моей и только моей, и поэтому мне не нужно было внутренне стонать каждый раз, когда он спотыкался на слове или терял тон, распевая призывные и ответные песни. . Все было хорошо. Даже если это были похороны одной из самых умных и лучших женщин в мире, все равно было хорошо, что он был посредственным.

Штраф штраф штраф.

К тому времени, когда месса почти закончилась и пришло время произнести надгробную речь, я в отчаянии разорвал свою похоронную программу на крошечные кусочки. Я жаждал Поппи, Милли умерла, а священник был ужасен. Что еще может вытерпеть человек? Когда я встал, чтобы выйти вперед, мама тихонько откашлялась и протянула мне сложенные ладонями руки, чтобы я высыпал в них груды измельченной программы.

Старая добрая мама.

Прогулка к фронту казалась странной. Я столько раз шел по этому центральному проходу, одетый в мантию и с ошейником и идущий за крестом, а теперь я был в гражданском костюме и шел по незнакомым этажам, а надо мной свисали незнакомые огни.

Это я должен был проводить ее мессу, подумала какая-то раздражённая часть меня. Какой от тебя прок для Милли, если ты даже не смог отслужить ее последнюю мессу? Стоило ли? Уходить из церкви?

Было ли это?

Ну, было?

У меня больше не было на это ответа. Плюс один диплом, минус одна жена. Чистая прибыль: ноль.

Я взобрался на кафедру и спрятался за нее, глядя на толпу, пока открывал свои заметки на телефоне. — Итак… это кажется знакомым.

Несколько человек на скамьях засмеялись, несмотря на слезы. Большинство здешних людей были моей паствой, и, хотя я знал, что не было зла ни на мой уход, ни на то, как я ушел, мне все же хотелось знать, о чем они думали, когда смотрели на меня сейчас, стоя за моей спиной. старый аналой.

— Мы все хорошо знали Милли, — начал я, глядя на скорбящих. «И я думаю, никто не удивился, когда вошёл и обнаружил ярко-фиолетовую шкатулку с нарисованной на боку дикой кошкой штата Канзас. Милли, я знаю, ты прямо сейчас слышишь меня с небес, и каменный мел, Джейхоб .

Больше смеха. Я посмотрел на свои записи, записи, которые я написал в пентхаусе Шона, глядя на серое зимнее небо. Заметки, которые я написал, думая о моей последней ночи с Поппи, когда я сказал ей, что знаю ее лучше, чем любой другой живой человек.

«Сегодня день, когда мы скорбим и скучаем по Милли, которую мы все знали. Но я хочу уделить минутку и подумать обо всем, чего мы не знали. Вещи, которые мы никогда не узнаем сейчас. Любит ли она держать руку на пульте, когда смотрит телевизор. Ждала ли она, пока заварится кофе на кухне, или занималась другими делами, пока он варился. Предпочитала ли она кроссворд утром или вечером. Мы могли бы вспомнить ее любимую еду, ее любимый гимн… какому кандидату она посылала неприятные письма во время последних выборов».

Снова смех, потому что да, мы все это знали наверняка.

«Но человек — это гораздо больше, чем эти большие вещи. Человек — это набор мелочей, крошечных невидимых мгновений, мыслей, слишком несущественных, чтобы ими поделиться, чувств, которые слишком мелочны, чтобы их не скрывать. О славных прозрениях, слишком совершенных, чтобы испортить их вслух. И настоящая трагедия не только в том, что мы никогда не узнаем эти вещи о Милли. Дело в том, что мы так редко находим время, чтобы узнать их друг о друге».

У меня перехватило горло, когда я подумал о Поппи.

«Когда вы пойдете домой сегодня вечером, посмотрите на людей вокруг вас. И искать эти секреты. Милли хотела бы, чтобы вы держались за них, за эти мимолетные иллюзорные мгновения. Это был один из ее даров: видеть людей такими, какие они есть на самом деле».

Я сделал паузу, потому что закончил свои заметки, но глядя на толпу — снова плачущую — я не хотел оставлять их в таком состоянии. Я хотел покинуть эту кафедру с легкостью и смехом. Для Милли. Так что я наклонился и пробормотал: «Ее другим подарком были запеканки», что вызвало самый громкий смех из всех, но в тот момент мне было все равно, потому что, когда я поднял глаза к задней части алтаря, я увидел стройная женщина, одетая во все черное, с темными волосами и красными губами, и это было подобно молнии, ударившей меня туда, где я стоял.

Поппи все-таки пришла.

Глава 11

К тому времени, как я отошел от кафедры, Поппи уже не было. Позади меня я слышал, как отец Маккой начинает последние молитвы и прощания, которые завершат службу, и было бы неуважительно и грубо просто выйти из алтаря в этот момент, но мне было все равно. Я должен был найти ее, и я также знал, что Милли хотела бы, чтобы я сделал то же самое.

Притвор был пуст, если не считать пары детей, которые гонялись друг за другом вокруг купелей со святой водой. Их крики и визги были несовместимы с тяжелой атмосферой внутри святилища, но также были идеальными. Милли любила детей; она хотела бы, чтобы они были счастливы и играли на ее похоронах, и поэтому, несмотря на то, что я охотился за своей женой с моим сердцем, колотящимся со скоростью миллион миль в час, я улыбался им. Улыбнулась и пожелала, чтобы я могла рассчитывать на будущее, в котором у меня будут шумные дети, бегающие по церкви, счастливые и играющие, и наши.

Я распахнул наружные двери, пронизывающий ветер принес с собой крошечные крупинки льда и мокрого снега. Хотя было всего четыре часа дня, солнце уже садилось, и вдоль главной улицы Уэстона, где располагались антикварные магазины и винодельни, уже зажглись рождественские огни. Свечение придавало сцене ощущение домашнего уюта, несмотря на пустынное небо и коричневатые речные обрывы вдалеке.

— Тайлер, — раздался тихий, дрожащий голос.

Поппи стояла на краю ступенек у двери. На ее щеках расцвели розовые пятна, а дыхание вырывалось большими белыми облаками. На ней была черная сетчатая вуаль, свисавшая до подбородка и заколотая маленькими инкрустированными рубинами гребешками в изящной волне ее волос. В сшитом на заказ пальто и туфлях на каблуках она выглядела как роковая женщина из какой-то нуарной драмы 1930-х годов, и мне хотелось приподнять эту вуаль и поцеловать этот смертельно-красный рот. Я слишком устал, чтобы злиться или защищаться.

Поцелуя было бы достаточно.

Но я держал свои физические побуждения под контролем. — Я так рада, что ты пришел. Это много значило бы для Милли.

Она кивнула, не сводя глаз с мерцающих огней на улице. «И для меня очень много значило быть здесь. Знаешь, я тоже заботился о ней.

Несколько дней назад целый ряд гневных ответов был бы горяч и ждал меня на языке, но не сегодня. Вместо этого я оторвал взгляд от ее лица и прижался к посыпанным солью ступеням. Нам нужно поговорить о нашем будущем , я хотел сказать. Или, может быть, менее угрожающие нам нужно говорить о нас . А может, просто угостить вас чашечкой кофе?

Она опередила меня. «Я прилетел сегодня утром. Я бы хотел снять номер в отеле, если ты не против?

Хрупкая игла надежды пронзила пелену моего горя. — Да, — мягко сказал я. — Да, со мной все в порядке.

Мы остались на похоронах в подвале церкви, делясь историями о Милли и ее жизни, и даже Поппи несколько раз заговорила, хотя обычно это было добавление небольшой детали к тому, что говорил кто-то другой. Наевшись запеканок с картофельными чипсами и салатов из макарон, мы забрались в «ауди» Шона. Он посмотрел на меня, когда Поппи забралась внутрь, что, черт возьми, происходит , но я проигнорировал его. В основном потому, что я не верил, что он не будет мудаком с Поппи в машине, но также и потому, что я сам не знал, что происходит.

Мы заскочили к Шону за моей сумкой, а потом он высадил нас в дорогом отеле в центре города. Когда я издал протестующий звук, он прервал меня. — Я позабочусь об этом, — твердо сказал он.

— Шон, чувак, я не могу тебе этого позволить.

Он пожал плечами. «Я хотел бы, чтобы вы остановили меня, учитывая, что я за рулем».

Я его отключил.

Он ударил меня по плечу, когда я вышла из машины и пошла за нашими вещами. После того, как я помог Поппи выбраться из машины, мы прошли в вестибюль и сняли комнату.

Она все время молчала, мрачная и невыразительная, в сетчатой вуали и черном платье, а когда мы добрались до своей комнаты, сняла пальто и скинула каблуки, не сказав ни слова.

Что я должен был делать сейчас? Я должен был игнорировать ее? Спросите ее, что случилось? Затащить ее в постель и трахать до тех пор, пока мы оба не устанем двигаться?

Однако я не хотел делать ничего из этого, даже трахаться. Я поставил наши сумки на пол и подошел к ней, заметив, как она одновременно напряглась и наклонилась ко мне. Она должна была быть такой же противоречивой, как и я, раздираемой враждующими чувствами, и все в ней кричало об одиночестве и несчастье.

— Скажи «красный», если будет слишком много, — пробормотал я.

— Хорошо, — прошептала она. Первые слова, которые она сказала мне после похорон.

Я использовал один палец, чтобы медленно поднять ее вуаль с ее губ, с ее носа, с ее глаз. А потом я наклонился и прикоснулся своими губами к ее.

Электричество, горячее и покалывающее, распространилось от моего рта к остальной части моего тела, и она приоткрыла губы, издав тихий беспомощный звук, когда она прижалась к моей груди. Я продолжал держать ее вуаль одной рукой, а затем скользнул другой за ее спину, притягивая ее ближе. Но я не открывал своих губ, не касался ее языка своим. Я просто держал наши губы прижатыми друг к другу, разделяя кожу и разделяя дыхание, пока не отстранился и не опустил ее вуаль.

Ее дыхание было прерывистым, и я знал, что ее тело жаждет большего, но я не хотел использовать это. Мне были нужны ее сердце и разум, и я был слишком измучен и подавлен, чтобы согласиться на что-то меньшее.

Я потянулся к ее волосам и вытащил тонкие гребни, поддерживающие ее фату. А потом я осторожно стянул с ее плеч ее черный блейзер, судорожно вздохнув, когда мои ладони коснулись ее напрягшихся сосков. Я проигнорировал вздох (и соски) и сосредоточился на расстегивании ее шелковой блузки, двигаясь назад, чтобы поработать с маленькими жемчужными пуговицами на шее, а затем помог ей снять это, а затем и юбку. Следующими были ее чулки и пояс с подвязками, и мурашки по коже следовали за моими пальцами, куда бы они ни шли, но я никогда не прикасался к ней там, где мне не нужно было. Мои руки и глаза не отрывались от одежды, даже когда я расстегнул ее лифчик и стянул ее шелковые трусики до самых ног.

Она стояла передо мной совершенно голая, стиснув челюсти, пытаясь контролировать свое дыхание, и я на мгновение отошел от нее, чтобы взять ее сумку. Положив его на стол рядом со мной, я копалась в нем, пока не нашла то, что искала: ее набор для макияжа. Я использовала салфетки и осторожно, методично протерла ей лицо. Я стерла подводку для глаз и тушь, бронзер, который она использовала, потому что стеснялась своей бледности, малиновую помаду. Когда я закончил, я провел большим пальцем по этим обнаженным губам, сладким и полным, слегка приоткрытым ее зубами.

Она моргнула, глядя на меня, ее лицо было свежим и чистым. — Я думал, когда ты сказал « красный », это означало…

Я покачал головой. "Не этой ночью."

«Тайлер».

Я вытащил ее шелковый халат из сумки и надел на нее, надежно завязав пояс. Как только это было закончено, я встретился с ней взглядом и решил быть честным. Она должна была знать, почему я не могу безопасно трахнуть ее сегодня вечером. «Если я позволю себе уйти прямо сейчас, это будет некрасиво. Я использую этот пояс, чтобы заткнуть вам рот, и два моих ремня, чтобы привязать ваши лодыжки к тем ножкам стола. Тогда я перегну тебя через этот стол и трахну так сильно, что ты заплачешь.

Она сглотнула, ее зрачки расширились.

Я наклонил голову, так что она была вынуждена встретиться со мной взглядом. «Это то, чего ты хочешь прямо сейчас? Это то, что вы хотите сегодня вечером? Вся моя боль и горе направлены на тебя?

Она схватила меня за руку и затащила под халат. «Я так мокра от тебя», умоляла она. "Пожалуйста."

Мой член дернулся, но я остался на месте. Я взял ее на руки и отнес в постель, засунув под одеяло, пока снимал туфли и сбрасывал пальто и галстук. Тем не менее, я оставил классическую рубашку и брюки, желая, чтобы между мной и Поппи было больше барьеров. Я не верил себе, что иначе не воспользуюсь ее возбуждением, хотя и знал, что трах с ней только еще больше все усложнит.

Я забрался в кровать рядом с ней. — Не забудь сказать «красный», — напомнил я ей. А потом я притянул ее к себе, так что наши тела лежали на одном уровне, мое тело обвилось вокруг нее.

— Едва ли это достойно красного , — сказала она через мгновение.

— Ты провела последнюю неделю, избегая меня, ягненок. Я думаю, позволить мне позаботиться о тебе, а затем провести ночь в моих объятиях намного сложнее, чем быть трахнутой.

И я был прав. Потому что в какой-то момент ночи, через несколько часов после того, как мы заснули, я проснулся от звука ее тихого плача. Она повернулась так, что ее лицо было прижато к моей рубашке, и я баюкал ее там, проводя руками по ее волосам и спине, пока ее слезы лились на мою грудь. Я не спрашивал ее, что случилось, я не спрашивал ее ни о чем , я просто держал ее и гладил, пока ее плач не становился все тише и тише, и в конце концов она снова погрузилась в сон.

Однако я больше не заснул. Я не спал, желая знать, о чем она думала, что заставило ее плакать, что вызвало ее внезапную перемену темперамента на прошлой неделе.

Может быть, я никогда не узнаю. Может быть, именно так я жил сейчас, на окраине ее эмоций, слишком близко, чтобы уйти, но слишком далеко, чтобы помочь.

Я сжал ее крепче при этой мысли. Нет. Я не был бы на периферии. Я должен был знать, хочет ли она, чтобы я вернулся внутрь… или она хотела, чтобы я вообще ушел.

Мы пообедали с родителями, а потом летели домой. Она была такой же тихой, как и вчера, хотя больше искала моих прикосновений — держала меня за руку, пока мы ждали посадки, и прислонилась ко мне в самолете. Когда мы вернулись домой, я сделал то же самое, что и в Канзас-Сити. Я помог ей раздеться. Я помог ей вымыться — на этот раз в душе, — а потом уложил ее в постель. Я знал, что душ возбудил ее, потому что она продолжала тереться бедрами друг о друга, пока мы прижимались друг к другу в постели. Но я также знал, что позволение мне ухаживать за ней требует большего доверия, чем позволение трахнуть ее. И поэтому я выстоял. Хотя мы оба знали о моей мощной эрекции и ее болезненных вздохах.

Однако это сработало, потому что на следующий день, во вторник, она спросила, можем ли мы поговорить той ночью, когда она вернется домой с работы.

— Конечно, ягненок, — сказал я. А потом она подошла по собственной воле и поцеловала меня в щеку.

Это было началом.

Я ходил на свои последние учебные занятия в семестре, наблюдая за их финалами и делая дикие завышенные оценки того, когда я получу оценки за их тесты. После этого я пошла в спортзал, потом в душ и пошла домой готовить ужин для Поппи.

Я не готовила — меня никогда не интересовало что-то более сложное, чем жареный сыр, — но я нашла в Интернете рецепт бисквита и сделала все, что могла. Добавьте немного вина и слегка подгоревших булочек к обеду, и это будет респектабельная еда, и я был довольно горд собой. Когда через несколько минут Поппи пришла домой, я как раз натягивал через голову свою забрызганную биском футболку.

— Это голый обед? она спросила.

Это была самая беззаботная вещь, которую я слышал от нее почти за две недели.

— Можно, если хочешь.

Она улыбнулась. — Я хочу.

Мы сели и начали есть, Поппи предпочитала горячий шоколад вину. Вечер был ясный, усыпанный звездами, и снаружи заснеженные могилы выглядели мирно. Довольно даже.

— Итак, — начала Поппи, глядя на свой суп. «Я не знаю, с чего начать».

«Куда угодно». Я пытался вложить каждую каплю своей любви к ней в свои слова. Я не был уверен, где мы ошиблись и как это исправить, но я хотел, чтобы она знала, на что я готов пойти, чего бы это ни стоило.

Должно быть, она это почувствовала, потому что подняла глаза от супа и встретилась со мной взглядом. "Хорошо."

Я потянулся к ее руке и сжал ее.

Она глубоко вздохнула и сказала: «Я беременна».

Глава 12

"Что?!"

Я взорвался со своего места, практически схватив ее. Она расхохоталась, когда я поднял ее и повернул, уткнувшись лицом ей в шею.

Боже мой , подумал я головокружительно. Я собираюсь стать отцом.

Отец.

Ребенку.

Мой ребенок.

Я крутил ее и крутил, пока мы не упали на кушетку, а она лежала на мне сверху, я следил за тем, чтобы ее падение было мягким и безопасным. Она поднялась на руках и посмотрела на меня.

«Я люблю тебя», — сказал я, и я имел в виду больше, чем когда-либо прежде.

— Я люблю тебя, — ответила она с широкой улыбкой. Но потом эта ухмылка померкла. — Я знаю, что последние две недели мне было… тяжело. И мне очень жаль. Мне также жаль, что я не сказал тебе раньше.

— Вы знали? Я не хотел звучать обвинительно или заставлять ее чувствовать себя плохо, но это было похоже на то, что я должен был знать о секундах после того, как она это сделала.

Она вздохнула и отодвинулась назад, чтобы сесть между моими ногами. «Я узнал об этом в понедельник перед Днем Благодарения. Месячные задержались на неделю, и я вспомнила, что месяц назад у меня был желудочный грипп, и я подумала, что, возможно, это повлияло на мои противозачаточные средства. Поэтому я сделал тест в аптеке, пока был на работе, и он оказался положительным».

Понедельник перед Днем Благодарения. Текстовое сообщение, которое она прислала мне, промелькнуло у меня в голове.

Приходи домой пораньше сегодня вечером. Я рада рассказать вам о моем дне!

Я думал, что у нее был отличный день на работе или что-то в этом роде. Чувство вины захлестнуло меня, когда я понял, что она собиралась рассказать мне той ночью. А потом я опоздал.

«Я хотела сказать тебе это лично», — продолжила она. «И я хотел, чтобы это был подходящий момент, понимаете? Только мы вдвоем, здесь, в нашем доме. А потом все не происходило, а потом я начал подозревать, что этого никогда не произойдет. И тогда я начал думать: «Боже мой. Если его даже нет рядом, чтобы я могла ему сказать, как, черт возьми, он будет рядом, чтобы растить ребенка?»

Мои глаза горели жаром, и я зажмурил их. «Поппи…»

«А потом случилось торжество, и ты опоздал, и я запаниковал. Дело было даже не в самом гала-вечере, не в том, почему ты опоздал, а в том, что я не знал, могу ли я доверить тебе помощь в этом. Быть рядом со мной».

Весь разговор прокрутился у меня в голове. — Но Антон знал, — тихо сказал я.

«Антон знал. Он сходил в гастроном, купил мне «Спрайты» и организовал вмешательство для меня, пока я дремала в офисе. Он был великолепен».

Я не мог злиться на это. Я не могла злиться на Антона, когда винила только себя. Но все равно задело. Он все еще царапал и царапал тонкую кожу моего сердца.

— Но после похорон Милли и твоей хвалебной речи о знании людей и о том, как мило ты был со мной в эти выходные, я кое-что понял. Что это не ты заставил меня испугаться. Это был я ».

Я открыл глаза.

Она смущенно потерла руки, обняв себя. — Я боюсь, Тайлер. Я боюсь быть матерью. Я боюсь, что ребенок отнимет время у моего фонда или мой фонд отнимет время у ребенка. Я боюсь, что ребенок изменит нас и то, как мы любим друг друга». Ее слезы начали капать, теперь сильные и быстрые. — Я имею в виду, посмотри на нас! Этот ребенок уже изменил нас и причинил нам боль! Что, если я все испортила, забеременев?»

Я сел, прижав ее к своей груди. Ее слезы начали останавливаться, когда мы сидели вместе, ее сердцебиение медленно совпадало с моим. — Все изменится, — сказал я. «И некоторые из этих изменений будут трудными. Но будут и хорошие вещи, прекрасные вещи, и я буду рядом с вами. Я буду здесь, любить тебя и воспитывать этого ребенка. И мы неизбежно облажаемся, с нашим ребенком и друг с другом, но пока мы держим друг друга так близко, как Бог держит нас к Своему сердцу, мы справимся. Обещаю."

Она всхлипнула. "Хорошо."

Я поцеловал ее в макушку, и мы остались там до конца ночи, обнимаясь, извиняясь, обещая и дразня, в конце концов раздели друг друга догола и разделив нашу радость так, как мы знали лучше всего.

— Вы Тайлер Белл?

Я посмотрел на человека, стоящего рядом со мной. Я пообещал Поппи пароварку с мятой, пока мы вместе украшали остальную часть нашего Рождества, и поэтому я пошел в местное кафе, чтобы купить ее, не ожидая, что меня узнают. Я наполовину ожидал, что это будет еще одна Тилеретта (к сожалению, мемы с Горячим Жрецом не утратили свою актуальность после того, как я ушел из духовенства), но вместо этого это была пожилая латиноамериканка, возможно, ей было за пятьдесят, в модном костюме. и кожаная сумка для ноутбука.

— Я Тайлер, — осторожно ответил я. "Чем я могу помочь?"

Она улыбнулась. «Мой друг был на вашем диссертационном совете. Он сделал мне одолжение, дав мне прочитать копию. Это было очень, очень впечатляюще».

— Спасибо, — сказал я, все еще настороженно. Потому что это было странно.

«Я должен спросить, вы когда-нибудь думали об издании книги?»

Я моргнул. "Нет."

«Я думаю, что ваша личная история настолько убедительна и сыра. Получились бы потрясающие мемуары. Но я также думаю, что у вас есть дар переводить теологию и религиозную историю во что-то родственное, и что вам следует подумать о том, чтобы представить эту работу на более широкой сцене, чем просто издательство Принстона. Вы могли бы изменить много жизней, мистер Белл, если бы захотели. Она протянула мне свою визитную карточку, на которой блестящими черными буквами было вытиснено « Морин Рейес: исполнительный редактор », а под ней — название очень крупного нью-йоркского издательства.

Я взглянул на нее, и она снова улыбнулась, закинув сумку на плечо. "Подумай об этом. Я буду рад услышать от вас в любое время о любых ваших идеях».

Черт возьми , подумал я после того, как она ушла, снова и снова вертя карточку в пальцах, как будто ожидая, что она исчезнет, как золото лепрекона. Ебена мать.

Я взял свой кофе и безвкусную безкофеиновую вещь Поппи и вышел на заснеженную улицу с широкой улыбкой на лице. Мне не терпелось рассказать Поппи; Я имею в виду, это было внезапно и неожиданно, но теперь, когда я подумал об этом, это имело такой большой смысл. Написать что-нибудь — мемуары или книгу о современной теологии или даже истории церкви — все эти варианты казались захватывающими, возможными и личными . Я бы не смог ни за что спрятаться, если бы написал свои мемуары. Поппи бы этого хотела.

Я поспешил домой, холодный мир вдруг стал волшебным, живым и совершенным, праздничные огни ярче, а гирлянды зеленее. У меня был ребенок, и, возможно, я собиралась опубликовать книгу, и Поппи была бы так взволнована, а потом я снова был бы взволнован, и тогда мы оба думали бы о ребенке и волновались бы еще больше — наше счастье снова и снова. будет петлять, шире и сильнее, пока у нас не останется выбора, кроме как бросить украшения и пойти в постель, где мы проведем ночь, занимаясь любовью.

Я ворвался через парадную дверь. «Поппи! Мак! Этот сумасшедший случай произошел в кофейне…

Я остановился. Миниатюрная рождественская елка, которую мы поставили на кухонный стол, была наполовину извлечена из коробки, вокруг нее на полу были разбросаны крошечные украшения. Ее бутылка с водой лежала перевернутой на столе, вода медленно вытекала из открытого носика. В таунхаусе воцарилась тишина, и я понял, что рождественский плейлист, вероятно, закончился.

— Поппи? Я позвала, на этот раз осторожно, мои мысли мелькнули на незваных гостей и серийных убийц. Но потом я шагнул вперед и увидел открытую дверь в нашу спальню и ее стоящую на коленях у кровати. На какой-то странный момент я подумал, что она, возможно, молится… а потом я услышал шум, сдавленный стон, и это был тот же самый звук, который Моралес издавала в своем кабинете.

Болевой шум.

Рабочий шум.

Я поставил напитки на стойку и вбежал в комнату, опустившись на колени рядом с ней. "Ягненок?" — обеспокоенно спросил я, взяв ее руки в свои.

Она подняла глаза, ее глаза были далекими и растерянными, а губы бескровными. — Больно, — прошептала она. — Я думаю… я думаю, что с ребенком что-то не так.

Знал ли я когда-нибудь, что такое настоящий страх, до этого момента? Настоящая боль? Все остальные переживания в моей жизни бледнели по сравнению с этим, окрашенные в оттенки сепии факсимиле ужаса лишались всякого реального значения, потому что теперь я знал, что такое настоящий страх. Как он вонзил свои острые когти в твой живот и отказался отпустить, как он пронзил твою кровь с этой жесткой, непрекращающейся потребностью.

Я чувствовал это только один раз, когда я пошел в гараж моих родителей в поисках батарей и вместо этого увидел ноги моей сестры, подвешенные в воздухе. Эта ужасная смесь страха и беспомощности, спровоцированная паникой. Я позволил этому занять меня на одну секунду, две секунды, три секунды; Я позволил этому удержать меня и утопить.

А потом я вынырнул, сжимая ее руки и другой рукой убирая волосы с ее лица.

— Нам надо в больницу, — сказал я спокойно, с той же уверенностью и собственническим видом, что и с ней в постели.

Ее глаза немного прояснились, наконец, сфокусировавшись на мне. — Хорошо, — слабо ответила она. — Ты возьмешь меня?

Умоляющая, детская манера, в которой она спросила, разбила мне сердце. — О, ягненок. Я подхватил ее на руки и осторожно обнял. — Я больше никогда не покину тебя.

Она напряглась, когда еще одна боль — можно ли назвать ее родовой? — схватила ее, и я ласкал ее спину и бедра, бормотал ей на ухо заверения и любовь, пока она не прошла.

«Я возьму твою страховку и удостоверение личности, а потом мы пойдем, хорошо, ягненок?»

Она кивнула, как будто на самом деле не слышала меня, но я знал, что она поняла, потому что она уперлась обеими руками в кровать и медленно поднялась на ноги. Я выбежала на кухню и нашла ее сумочку, порылась в бумажнике, чтобы найти то, что нам нужно, а затем вернулась в комнату за ней. И то, что я увидел, проделало во мне дыру насквозь.

Она стояла, слегка раздвинув ноги и спустив штаны ниже промежности. Я мог видеть кровь, размазанную по ее бедрам, блестящую почти черным на ткани ее трусиков, но более ужасающим было выражение ее лица, когда она подносила окровавленные пальцы к свету.

Пустое выражение.

Пустое выражение.

Болезненное запутанное выражение.

Кровь. Кровь плохая.

Снова пришел этот ужас, эта паника, потому что что-то невыразимо ужасное происходило или должно было произойти, и я был так беспомощен перед лицом этого. Я начал повторять одну и ту же мысленную молитву снова и снова.

Пожалуйста, Господи. Пожалуйста, не надо.

Пожалуйста, не надо.

Пожалуйста, не надо.

Я знал, что мое лицо, должно быть, было таким же, как у нее, когда я подошел к ней, но я со всей храбростью, на которую был способен, изобразил свои черты. Я отмыл кровь, нашел ее новое белье и прокладку, помог ей натянуть свежие штаны. А потом я поднял ее и отнес к грузовику, где она сидела совершенно неподвижно и с оцепенелым видом, пока я мчал нас в отделение неотложной помощи. Иногда приходила боль, и она хныкала, но больше всего она ни на что не реагировала. Даже когда мы добрались до сортировочной и медсестра начала задавать ей вопросы, она отвечала глухим, ровным голосом и в основном односложными ответами.

И я продолжал молиться:

Пожалуйста, не надо.

Не этот.

Пожалуйста.

А потом мы оказались в настоящей палате скорой помощи, Поппи, одетая в больничный халат и подключенная к капельнице, потягивала воду из чашки, которую ей дали медсестры, чтобы наполнить мочевой пузырь перед неизбежным УЗИ. Она ничего не говорила, но время от времени извивалась и зарывалась лицом в кровать, ее тело напряглось и выгнулось от боли. Иногда она свернулась в клубок, иногда сгибалась пополам, а под конец встала с кровати и начала ходить взад-вперед, взад-вперед.

Именно такой доктор и нашел ее, когда она вошла. Доктор была хорошенькой женщиной лет тридцати, одетой в ярко-синее платье и хиджаб с прозрачным узором, и, как только она вошла, сразу же подошла к Поппи и положила руку ей на плечо успокаивающе. Поппи замерла под ее прикосновением.

— Я доктор Кадер, — сказал доктор. — Я здесь, чтобы помочь тебе сегодня.

Она посмотрела на доктора Кадера. — Хорошо, — сказала она.

«Я так понимаю, что медсестры дали вам небольшую дозу тайленола, чтобы облегчить боль. Вы чувствуете, что это помогло?»

Красные губы Поппи сжались, и она сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. «Боль все еще ощущается значительной», — сказала она. Она делала это ровным, твердым голосом, таким голосом она говорила о финансовых прогнозах на работе, и я понял, какой сильной она пыталась казаться, какой сильной она пыталась себя контролировать. Именно так Поппи любила представлять себя миру — собранная, собранная и пуленепробиваемая.

Даже когда весь ее мир истекал кровью между ее ног.

Доктор Кадер кивнул. "Я так и думал. Вот что мы собираемся сделать, мисс Белл. Мы собираемся сделать быстрое обследование и УЗИ, чтобы увидеть, что именно происходит. Как только мы это выясним, мы сможем более правильно справиться с вашей болью. У вас есть какие-либо вопросы или опасения, прежде чем мы начнем?»

Поппи покачала головой, все еще пытаясь быть вежливой и собранной, хотя ее охватила еще одна боль.

— Хорошо, — сказал доктор Кадер. «Я собираюсь провести быстрое обследование органов малого таза, а затем УЗИ. Могу я помочь вам лечь на кровать?

Поппи кивнула с бледным лицом, и доктор Кадер помог ей устроиться на кровати, подсказав, как ставить ноги. Доктор Кадер расстелила одноразовую простыню на коленях Поппи и натянула синюю перчатку. «Это будет неудобно», — предупредил врач. «Я постараюсь быть настолько быстрым, насколько смогу».

Рука в перчатке просунулась под простыню, а другая рука доктора Кадера надавила на живот Поппи снаружи.

Я мог определить момент начала осмотра, потому что Поппи судорожно вздохнула и закрыла глаза. Я мог сказать, что она пыталась не стонать, пытаясь не жаловаться. Поппи выросла в мире, где эмоции подавлялись, скрывались за спокойным фасадом, и я мог видеть, как унизительно это было для нее, эта боль, которая продолжала прорываться сквозь поверхность ее контроля.

— Около восьми недель, — пробормотал доктор Кадер. «Что соответствует вашему последнему менструальному циклу». Она надавила немного глубже, и Поппи вскрикнула, а затем доктор Кадер убрала ее руку и с отработанной ловкостью сняла с нее перчатки. «Мне так жаль, что причинил боль». Она, казалось, тоже имела это в виду, ее темные глаза выражали сочувствие.

Она потянулась к ультразвуковому аппарату, нажала несколько кнопок и выдавила голубой гель на живот Поппи. Она прижала датчик к коже Поппи, двигая его, пока черно-белые помехи на экране не исчезли сами собой. И тогда я мог видеть это так ясно. Я наклонился вперед, мое сердце бешено колотилось о ребра.

В центре экрана был маленький мармеладный мишка. Младенец с большой головой и маленьким телом, с короткими ручками и ножками. Это выглядело точно так же, как в электронной книге по воспитанию детей, которую я вчера вечером загрузила на свой телефон, где говорилось, что восьминедельный ребенок будет выглядеть.

Кроме.

Кроме.

Пожалуйста, не надо.

Не этот.

Пожалуйста, не это.

Я сделаю что угодно.

Малыш-мармеладный мишка не двигался. Вообще. А затем доктор Кадер нажал пару кнопок, и в нижней части экрана появился пульсометр.

Ничего такого.

Нет сердцебиения.

Нет.

НЕТ.

Как ты мог, Господи?

Как Ты мог ?

Доктор Кадер все искала и искала, но через пару минут она вытащила датчик из живота Поппи. — Мне очень жаль, — мягко сказала она. «Но, похоже, ребенок скончался».

Губы Поппи сомкнулись, и ее подбородок задрожал, но она ничего не сказала.

«Шейка матки частично раскрыта, а это значит, что ваше тело реагирует на смерть ребенка, пытаясь изгнать беременность. Это потому, что вы подвергаетесь риску заражения, если беременность не передается от вашего тела». Доктор Кадер положил руку на руку Поппи. — У вас есть вопросы по поводу того, что я только что сказал?

Поппи глубоко вздохнула и перевела взгляд на ультразвуковой экран, который стал совершенно пустым после того, как датчик был убран. "Что происходит дальше?" она спросила.

Мой желудок сжался при звуке ее голоса — ровного, делового. Ее лицо более пустое, чем экран УЗИ. Тебе не нужно оставаться сильной прямо сейчас , я хотел сказать ей. Это нормально быть слабым. Это нормально плакать.

Иисус знал, что я собирался это сделать.

Но доктор Кадер спокойно отнесся к холодному поведению Поппи. «Ну, мы можем сделать одну из трех вещей. Я могу отправить вас домой с инструкциями посетить вашего акушера через несколько дней. Вы можете позволить своему телу естественным образом справиться с выкидышем и быть дома. Или я могу дать вам лекарство, которое ускорит процесс. Мы можем либо отправить вас домой для этого, либо, в зависимости от того, как быстро ваш организм отреагирует, вас могут положить в больницу. Или, последний вариант — операция — процедура, называемая расширением и кюретажем. Мы поместим вас под общую анестезию, расширим шейку матки и используем устройство, называемое кюреткой, для очистки тканей матки, что обычно занимает менее тридцати минут. После этого мы будем наблюдать за вами в течение нескольких часов, а потом вы сможете идти домой». Она сжала руку Поппи. «Я знаю, что сразу было много вариантов, но я могу дать вам два времени и конфиденциальность, чтобы обсудить их».

Поппи взглянула на меня широко раскрытыми карими глазами. Под маской силы я мог видеть страх и горе, скопившиеся внутри нее, прижавшиеся к внутренней части ее панциря. Достаточно давления, и она треснет.

Я просто молился, чтобы она не разлетелась на куски, когда это случилось.

Я буду там, чтобы забрать их, барашек , я молча пообещал ей. Но вслух я сказал: «Я хочу, чтобы это было как можно проще для вас. Что тебе нужно, овечка?

Она закрыла глаза и держала их закрытыми, пока обращалась к доктору. «Как это закончится быстрее всего?»

«Операция», — ответил доктор Кадер. «Однако у него есть некоторые риски».

Поппи открыла глаза, и они снова были пусты. Пустой. — Мне все равно, — сказала она глухим голосом. «Просто сделай так, чтобы все закончилось. Заставь его перестать болеть».

— Мы можем это сделать, — сказал доктор. — А тем временем мы купим тебе настоящее обезболивающее. Я собираюсь выйти и начать процесс, а затем вернусь, чтобы обсудить с вами конкретные риски».

Она в последний раз похлопала Поппи по руке и ушла, закрыв за собой дверь.

— Тайлер? — устало спросила Поппи.

«Все что угодно, ягненок. Все, что вы хотите. Просто назови».

"Держи меня?" Ее голос дрогнул на вопросе, и это окончательно сломило меня. Я взобрался на узкую кровать и притянул ее к себе, позволяя своим слезам капать на ее волосы, когда она неподвижно лежала рядом со мной, онемевшая, бесчувственная кукла.

Глава 13

Прошло две недели после операции. Две недели с тех пор, как наша недолгая радость растворилась в дымке крови и боли. Я был отцом. Теперь меня больше не было. Ощущение было сюрреалистичным и освобождающим, как будто ночью пришли грузчики и переместили все мои эмоции и восприятие, а вместо этого оставили меня ни с чем.

Так я себя чувствовал после смерти Милли, но на стероидах. Раз в тысячу. На самом деле, единственный другой раз, когда я чувствовал себя таким выпотрошенным, был после смерти Лиззи. И на этот раз он был предварительно загружен чем-то другим. Что-то дополнительное.

Чувство вины.

Потому что это было моим наказанием. Как это могло быть не так? Как я мог подумать, что после того, что я сделал, у меня будет жена, семья? После звонка, который я бросил?

Нет. Бог наказывал меня. Подобно Вирсавии и младенцу Давида после того, как Давид убил Урию, Бог забрал моего ребенка в качестве платы за мои грехи. Я заслужил эту боль, я полагал. Я заслужил это каждым вздохом, стоном и шорохом простыней, и, поскольку я так решительно не раскаивался, Бог взыскал с него фунт плоти другим способом. С унциями крови и омраченной радостью. Всего одним черно-белым взглядом на мармеладного мишку, который никогда не станет частью нашей жизни.

Но почему Поппи тоже должна страдать? Мои молитвы дико колебались от гнева к торгу, затем к мольбам и снова к гневу.

Пожалуйста.

Пожалуйста, не это.

Почему это?

Как, черт возьми, Ты посмел?

Как, черт возьми, ты мог?

Моя жена стала женщиной, которую я едва узнал. Она отвлеклась от работы. Она перестала читать, перестала слушать рождественскую музыку и часами сидела у окна, глядя на кладбище. Я едва мог уговорить ее лечь спать ночью и принять душ по утрам. Несмотря на то, что семестр закончился, и я мог оставаться дома с ней весь день, это было совсем не похоже на то, что мы были вместе в одном доме. Ее разум — ее душа — был где-то в другом месте, возможно, блуждал по заснеженному кладбищу или вновь переживал те же ужасные воспоминания в той больничной палате с линолеумным полом.

Пожалуйста.

Пожалуйста, не это.

Пожалуйста, не забирайте блеск и дух моего ягненка тоже.

Я не могу потерять ее. Я не могу.

Я понял, что в Канзас-Сити я вымыл ее и баюкал, чтобы завоевать ее доверие. Теперь мне приходилось делать все то же самое просто для того, чтобы соединить ее с реальностью.

Опять эта спираль. Те же шаги, но с другим значением. Те же действия, но с разными последствиями. Может быть, это была моя епитимья, мой долг, но я не любил ее из чувства вины, хотя вина витала в чем-то другом. Я заботился о ней, потому что любил ее.

Поппи была в депрессии. Врач прописал ей лекарство, и на этот раз помогло то, как она выросла: у нее не было предрассудков в отношении психотропных препаратов после того, как она выросла среди богатых женщин, глотающих ксанакс и амбиен со своим шардоне.

Прошло еще несколько дней. Я заставил ее пересесть со стула на диван, который был ближе к камину, и начал читать ей книги, закончив загадку Гэлбрейта и перейдя к «Автостопом по Галактике» , пока я прижимал ее к себе на диване. Я слышал, как она смеялась над парой мест, небольшие подергивания ребер, и я продолжал читать, как будто не слышал, чувствуя себя человеком, встретившим в лесу дикое животное. Я не хотел привлекать внимание к тому факту, что она рассмеялась, но, черт возьми , она рассмеялась. Я не осознавала, как сильно я жаждала этого звука, пока он не исчез из моей жизни, и вот он здесь, медленно ползет по краю нашего дома, низко пригнувшись к огню, чтобы посмотреть, безопасно ли вернуться.

По ночам, когда она лежала у меня на руках, я тихо напевал гимны ей в ухо, бедная овечка постоянно дрожала, хотя на нас лежали стеганые одеяла. Я мыл нас вместе, мыл ей волосы, как мужчина мог бы обращаться с лучшей в мире картиной. Я очень хорошо научился делать суп из лобстера и не сжигать обеденные булочки. Я угостил ее виски, которое она пила редко, но любила подержать в руках. Я включил рождественскую музыку. Я начал читать романы о Гарри Поттере , когда «Автостопом» был закончен.

А потом, в воскресенье перед Рождеством, что-то случилось. Она вошла на кухню в юбке и блузке, со свежим макияжем.

Я, привыкший к нашему новому отшельническому существованию, был одет в трусы-боксеры и ничего больше.

— Я хочу пойти на мессу, — просто сказала она.

Это был первый раз, когда она вызвалась покинуть дом по собственной воле и не по назначению врача.

Я снова почувствовал дикую звериную настороженность. Я не хотел пугать ее своим открытым облегчением, своей неприкрытой радостью при виде даже этого маленького шевеления жизни.

— Хорошо, — ровно сказал я. — Я оденусь.

Полуночная месса.

Это началось как традиция на Святой Земле, где верующие собирались в Вифлееме ночью, а затем с факелами в руках шли в сторону Иерусалима, добираясь до города на рассвете. Ритуал, который мог соединить повествование с реальной жизнью, где последователи Христа могли стоять на том же месте, где Он родился, прежде чем совершить паломничество в Святой город.

Он менялся на протяжении тысячелетий, трансформировался и деформировался во что-то другое, но в своей основе он тот же. Реконструкция. Пересказ. Делают.

Литургическое создание новой реальности, где Христос ходит среди нас. По крайней мере, так сказал бы об этом ученый Тайлер.

За те несколько дней, что Поппи ушла из дома своим ходом, она постепенно все больше и больше возвращалась к жизни. Пение вместе с рождественскими гимнами. Вырвала книгу у меня из рук, когда ей показалось, что я плохо озвучиваю голоса. Даже игриво пощипывая меня за задницу на кухне.

Наша собственная литургия медленно разворачивалась между нами двумя. Проблески счастья, легкости и божественного. И, подобно мессе, я знал, что ее нельзя торопить, нельзя торопить. Это должно было разворачиваться в своем собственном темпе, занять свое время. Так что я оставил место для моего ягненка. И в то же время я научился удерживать место для собственного горя и собственной вины. Мысль о том, что я заслужила наш выкидыш в качестве наказания, преследовала меня, мучила меня.

Я читал примечания в своей Библии, объясняющие, что сын Давида и Вирсавии, вероятно, умер естественной смертью, и это действие просто приписывалось воле Бога, поскольку в те дни было так много смертей. И я прочитал собственные слова Давида в Псалмах:

Насколько восток от запада,

Он удаляет от нас наши грехи.

Но ничего не помогло.

Я говорил тебе, что пристрастился к чувству вины. И, как любому наркоману, мне нужно было достичь дна. Что не было, как я думал, нашим выкидышем. Это было через несколько минут после полуночной мессы, когда я обернулся и увидел Поппи, уставившуюся на сцену Рождества перед нами, на манекены волхвов и Святого Семейства в натуральную величину.

Младенец Христос в натуральную величину в яслях.

А потом оболочка в форме Поппи, которую она построила вокруг себя, треснула, грубые эмоции последнего месяца пробили кокон оцепеневшего самоконтроля, и она начала плакать. Нет, не просто плачет.

Плач.

Сейчас в церкви было почти пусто, и это было хорошо, потому что Поппи громко плакала, закрыв руками лицо и сгорбившись так, что ее лицо оказалось выше колен.

Мне было больно видеть моего ягненка таким, ранило меня, а также наполняло меня облегчением, потому что я знал, что это должно было случиться, я знал, что ей нужно по-настоящему оплакивать. Я обнял ее рукой. — Я здесь, — тихо прошептал я. "Я здесь."

Она что-то сказала себе в руки, что-то такое сдавленное и слезливое, что я не мог разобрать, поэтому я наклонился ближе, и она сказала это снова. «Это все моя вина».

Четыре маленьких слова. Четыре опасных, гангренозных, маленьких слова. Четыре слова, которые — если вы позволите им укорениться — разложат вас изнутри, съедят вашу душу и заставят разлагаться в вашем сердце.

Я — Тайлер Белл, бывший священник — должен знать.

— Нет, нет, нет, — умолял я ее. «Не говори так. Скажи мне, что ты в это не веришь.

Она подняла свое лицо ко мне, ее глаза были влажными, а щеки покрыты пятнами. — Это моя вина, Тайлер. Я не знала, хочу ли я ребенка! Я говорила все эти ужасные вещи о том, что ребенок изменил мою жизнь, и что, если Бог заберет ребенка, потому что я не сразу его полюбила? Или что, если бы Бог спас ребенка от того, чтобы я была ужасной матерью?»

Господи Иисусе , подумал я, и эта мысль была наполовину инстинктивной руганью, наполовину молитвой. Так звучали мои собственные мысли? Я был таким же темным и потерянным? Когда он исходил от моего прекрасного ягненка, я мог видеть, насколько ядовитыми были вина и стыд. Как бессмысленно.

И вдруг я сделал шаг вперед на своем пути, продвинулся по своей спирали на несколько шагов. Избавиться от моей зависимости от чувства вины будет нелегко. Вероятно, это будет эмоциональный проект на следующие несколько лет… может быть, на всю оставшуюся жизнь. Но я не смог бы помочь Поппи избавиться от чувства вины, если бы не сделал то же самое со своим.

Поэтому я сделал глубокий вдох, прижал к себе плачущую жену и… отпустил ее. Ослабил хватку и бросил ее на землю. Нет больше вины для меня. И не более того для нее.

— Это не наказание, Поппи, — сказал я ей со всей уверенностью и любовью, на которые был способен. «Это трагедия, это тяжело и грустно, но Бог не посылает нам боль, чтобы наказать или испытать нас. Бывает боль. Смерть случается. Как мы скорбим и справляемся — это зависит от нас. Конечно, вы нервничали из-за рождения ребенка. Вы, конечно, были двойственны. Мы бы никогда не наказали невесту за двойственное отношение к свадьбе или мужчину за неуверенность в первый день на новой работе, так что нельзя наказывать себя за то, как ты относишься к ребенку».

«Но мне потребовалось так много времени, чтобы радоваться беременности».

«Быть несчастным или сомневающимся — не грех».

Не больше, чем оставить священство. Эта мысль пришла откуда-то извне, луч света осветил самые темные уголки моей души. И впервые за год я это почувствовал. Мерцающее, трескучее ощущение Бога рядом. Мне только хотелось взять это чувство и обернуть его вокруг Поппи, как одеяло.

«Я выбрала эту религию», — сказала она, обнимая себя. «Я выбрала эту религию, где у всех огромные семьи, где кажется, что родить ребенка — это самое важное, что может сделать женщина. И что это значит для меня как для женщины, если я не могу сделать этого? Что это значит для меня как для католической женщины?»

Я вздрогнул. — Поппи, никто никогда не подумает, что ты «ниже, чем», потому что ты…

«Потому что у меня был выкидыш? Потому что я не смогу выносить ребенка? Посмотри на Библию, Тайлер. Где там благочестивые бесплодные женщины?»

— Ну, Сара…

— В конце концов, у меня будет ребенок, — перебила Поппи. «То же самое с Ребеккой, Рэйчел и Ханной. Каждая бесплодная женщина в Библии в конечном итоге способна родить. Что значит, если я никогда не смогу? Означает ли это, что я не благословен или праведник? Что с моей душой и телом что-то не так?» Голос ее дрогнул на последнем слове.

Мне потребовалась минута, чтобы ответить, потому что я сам чуть не расплакался, видя ее такой опустошенной, а также потому, что я все еще работал над своим новым пониманием своей вины и того, как оно повлияло на то, как я так долго читал Священные Писания.

«Библия была написана в очень определенное время и в определенном месте, для очень конкретной культуры, — объяснил я. «Я думаю, что в библейской среде рождение ребенка было высшим признаком Божьей благодати и благословения. Тот факт, что Сарра в конце концов родит ребенка, — это библейский способ показать Божью любовь и заботу о ней — Бог не искупил ее через ее чрево, а через Свою любовь. Эта любовь может принимать любую форму. Для древних хананеев это были дети, но для нас это могло быть что-то совершенно другое».

Я указал на церковь, на алтарь, на распятие и на скинию. — Все это — длинные библейские чтения, литургическая чепуха и Евхаристия — для чего, по-твоему, это здесь, ягненок?

Она моргнула, качая головой. "Я не знаю."

«Это напоминание нам о нашей общей человечности. О нашем стремлении сделать лучше. И самое главное, что Бог любит нас и помогает нам в этом поиске. Позвольте Ему любить и помогать вам сейчас. Позволь Ему дать тебе благодать».

Мерцающее ощущение Бога усилилось, и Поппи подняла лицо к распятию. Она наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то, что могла слышать только она.

Вспыхнул яркий верхний свет, и где-то вдали побежал вакуум. Запах дыма указывал на то, что свечи гасили при подготовке к закрытию церкви на ночь, а мы все не двигались.

Наконец Поппи повернулась ко мне и сказала: «Хорошо. Я буду."

А потом, держась за руки и со слезами на лицах, мы вышли на пронизывающий холод раннего, раннего, раннего рождественского утра. Впереди звезды мигали, как Вифлеемская звезда, и где-то рождался младенец.

Может быть, однажды он станет нашим.

Но через час после рождественского утра у нас с Поппи зародилось новое начало, и пока этого было достаточно.

Эпилог

Поппи

год спустя

Три утра рождественского утра. Я сижу на краю скамьи, сложив руки на коленях. Я хотела этого , напоминаю я себе. Я попросиал об этом. Но все же я нервничаю. Нервничаю, что нас наверняка поймают (хотя это церковь Джордана, и я знаю, что он не вернется внутрь до рассвета). почему — почему мы разыгрываем эту фантазию или воспоминание, или что бы это ни было. Меня нервирует, как сильно я этого хочу, как сильно я об этом мечтаю. И меня нервирует то, насколько я взволнован сейчас, ничего не делая, кроме как ожидая тебя в темной, пустой церкви.

Когда ты спросил меня, что я хочу на Рождество, я уверена, что это было не то, что ты ожидал услышать.

Твои шаги эхом разносятся по высокому святилищу, громкие и отчетливые в тишине, а потом я чувствую это, мягкое прикосновение двух пальцев к моему плечу, и поднимаю глаза.

Я практически кончаю, просто глядя на тебя.

Мерцающий свет свечей освещает ваши скулы, вашу квадратную челюсть, ваш нос, который слегка вздернут посередине после того, как ваш брат столкнул вас лицом вниз с батута. Твое лицо покрыто однодневной бородой, а волосы стали немного длиннее, чем ты обычно их носишь, достаточно длинными, чтобы я мог просунуть пальцы и схватиться за них. Легкая улыбка на твоем широком рту, всего лишь намек на ту ямочку, которую я так люблю, и, как всегда, ты такой горячий и невероятно трахаемый, что мне приходится сдерживать себя, чтобы не нырнуть в твой член.

Но то, что на тебе надето, меня выделяет: черные брюки с ремнем, черная рубашка с длинными рукавами и — помоги мне Бог — твой воротник.

Твой воротник, снежно-белый на фоне черной рубашки, подчеркивающий сильные линии горла. Ваш ошейник, который выглядит на вас так естественно, как будто вы никогда не переставали его носить. Как будто ты рожден, чтобы носить его. Знаете ли вы, что вы ходите по-другому с этим ошейником? Стой по-другому? Как будто вы несете и бремя, и радость одновременно. Это увлекательно, красиво и чертовски притягательно.

— Я отец Белл, — говоришь ты так, как будто мы встречаемся впервые. «Что привело вас сегодня в церковь?»

Ролевые игры. Мы делали это не так уж часто, поэтому, хотя мое сердце уже колотится, а бедра уже сжимаются вместе при виде тебя в ошейнике, я немного смущаюсь, когда говорю: был раньше в церкви. Наверное, я просто ищу совета».

Мы разыгрываем версию того, как мы впервые встретились. Я, потерянный и уязвимый, забрел в церковь. Ты, интеллигентный и дружелюбный и пытающийся не замечать, как твое тело отзывается на меня.

Ты садишься на скамью, осторожно держась между нами двумя ногами. Для приличия. Для морали. Если бы это было пять лет назад, я бы посмотрел вниз, стыдясь своего собственного желания к тебе. Я бы отклонил свое тело в сторону, пытаясь сохранить твои клятвы, пока боролся с самым сильным влечением, которое я когда-либо чувствовал в своей жизни. Но пять лет назад мы были в церкви, чтобы помолиться.

Сегодня вечером мы здесь, чтобы играть.

Я подползаю ближе к тебе, показывая, что поправляю юбку, так что ты можешь видеть верхнюю часть чулка и пряжку пояса с подвязками. У тебя перехватывает дыхание, и наши взгляды на мгновение встречаются. Затем вы моргаете и прочищаете горло. «Я буду рад дать любые указания, которые могут вам понравиться».

— И компания тоже? Я позволяю своей руке скользнуть по твоей на долю секунды, прежде чем отдернуть ее. "Я так одинок."

«Ваше одиночество можно вылечить через поклонение. И дисциплина». Твой голос становится опасным на последнем слове, и я вздрагиваю.

«Дисциплина?» Я говорю своим самым хриплым голосом, тот, который я знаю, сводит тебя с ума.

«Духовная дисциплина», — строго уточняете вы.

Я расстегиваю две верхние пуговицы своей прозрачной белой блузки, протягивая руку сквозь дорогую ткань и проводя пальцами по шее. Ты пристально смотришь на эти пальцы, сглатывая, когда я опускаю пальцы ниже, чтобы провести по кружевным краям моего лифчика. Я позволяю своим ногам распрямиться и начинаю раскрываться…

— Хватит , — говоришь ты теперь по-настоящему сурово, сверкая зелеными глазами. «Как вы думаете, приемлемо ли искушать человека Божьего? Чтобы мучить его?

Мучить его, мучить его.

Слова эхом разносятся по комнате, яростное эхо возвращается, чтобы упрекнуть меня. Обжигающая ярость волнами скатывается с вас, и вы резко встаете, очертания этого восхитительного члена напрягаются в ваших штанах. Ты хватаешь меня за запястье и грубо дергаешь на ноги, таща меня от скамьи в широкий центральный проход, где ты бросаешь меня на колени.

Это часть этого, я знаю, часть, которую мы обсудили и установили границы. Но твой гнев кажется таким реальным прямо сейчас, и моя кровь кипит от адреналина и похоти, и я не могу не задаться вопросом, исходит ли эта ярость, которую ты вызываешь, из реального места, из реальных воспоминаний. Ты чувствовал, что я была какой-то Иезавелью, пришедшей мучить тебя, когда мы впервые встретились? Я часто чувствовала, что я была, и иногда я все еще чувствую себя так. Но, как ты сказал мне, где вина, там и благодать, и прямо сейчас моя милость запустила руку в мои волосы и заставила меня поднять глаза.

Я улыбаюсь — ничего не могу с собой поделать. Ты такой чертовски красивый и сильный прямо сейчас, такой запретный в этом ошейнике, и мне нравится, что ты мой. Я люблю его так чертовски сильно, что иногда трудно дышать.

Ты хмуришься, глядя на мою улыбку. Ваше лицо царственное, недовольное и излучающее силу, а пульс подскакивает на горле. — Это забавно для тебя? — спрашиваете вы, сильнее дергая меня за волосы.

Я вздрагиваю, но моя улыбка возвращается. Я ничего не могу поделать, правда. — Я просто счастлив, — признаюсь я.

На мгновение твой властный лоск истончается, и милый, нежный мужчина внутри сияет сквозь него, как свет. Я знаю, то, что я сказал, прижалось к твоему сердцу. Ты почти незаметно подмигиваешь мне, затем быстро ухмыляешься, а потом возвращаешься к делу, к своей роли моего личного секс-апостола. — Ты счастлив стоять на коленях? ты рычишь.

Я киваю, облизывая губы.

Ты снова рычишь, на этот раз без слов, рука не в моих волосах тянется к пряжке твоего ремня. Несколькими ловкими движениями пряжка и молния расстегнуты, а ширинка расстегнута. Теперь у меня действительно текут слюнки, и ты дразнишь меня, вытягивая свой член, но сначала только водя кончиком по моим губам, потирая нижнюю часть члена о мое лицо. «Открой», — говоришь ты, и я открываю. Ты вонзаешься грубо и сильно, и я стону от ощущения шелковистости твоей кожи, от того, как мой язык может проследить извилистые дорожки твоих вен.

«Тебе это нравится», — обвиняете вы. « Шлюха ».

О Боже. Мои трусики. Так промок от одного этого ужасного слова.

Ты отстраняешься, твой член торчит из штанов мокрый и темный. «Что делать с плохой девочкой, которая наслаждается своими наказаниями, а? Я мог бы трахнуть тебя в рот, но я уже знаю, что тебе это слишком нравится. Я мог бы трахнуть твою пизду, но такой шлюхе, как ты, это понравилось бы, не так ли?

Шлюха. Плохая девочка. Шлюха.

Ужасные слова. Неуважительные слова. Но когда мужчина, которого я люблю, называет мне эти вещи наедине, мое тело с энтузиазмом отвечает.

Ты приседаешь и засовываешь руку мне под юбку, нетерпеливо раздвигая рукой мои колени. И тут появляется палец, отодвигающий мои промокшие трусики и щупающий. Я задыхаюсь.

«Такой мокрая», — говоришь ты с отвращением. Ты добавляешь еще один палец, твой большой палец работает на моем клиторе, и я чувствую, насколько скользкая моя киска, как она делает твою кожу скользкой. Ты знаешь, что ты делаешь, когда сгибаешь пальцы и нажимаешь на мое секретное место, но ты все еще смотришь на меня, когда моя пизда сжимается вокруг твоих пальцев, и когда я оседлаю волны на твоей руке. Твой член сейчас практически высечен из гранита, твердый как камень и темнее, чем все остальные. Я вижу капли предэякулята, вытекающие из кончика. Я хочу лизать их.

Ты замечаешь, куда смотрят мои глаза. "Нет. Вы не можете иметь его».

Трудно справиться с надутыми губами, пока мое тело еще не опустилось после оргазма, но я это делаю и вижу призрак ухмылки на твоих губах, прежде чем ты восстанавливаешь контроль. Ты встаешь и хватаешь меня за локти, заставляя меня тоже встать на ноги.

«Пришло время покаяться в своих грехах, малыш», — угрожающе говорите вы. А потом мы идем к исповедальне.

Это самая заранее обдуманная часть нашей совместной ночи — смазка, детские влажные салфетки и полотенце спрятаны под скамейкой для исповеди — и все же я полностью теряюсь в моменте, когда ты тащишь меня к маленькому деревянному ларьку.

Ты сидишь, все еще держась за меня, а потом крутишь меня так, что я отворачиваюсь от тебя. Моя юбка спущена, а трусики сорваны (я научилась покупать дешевые, когда знаю, что буду трахать тебя). Подвязки и чулки остаются.

«Сними блузку». Легкая хрипотца в голосе выдает вас. Я чувствую, как твои руки грубо наполняют и сжимают мою задницу, когда я делаю то, о чем ты просишь. — А теперь отпусти каблуки.

Я подчиняюсь, а затем оглядываюсь на тебя через плечо.

Ты сидишь, расставив ноги и поставив ступни на пол, штаны спущены ровно настолько, чтобы член был свободен. Твоя челюсть сжата, твои глаза темны, и твои руки грубо касаются моей кожи, пока ты продолжаешь ласкать мою задницу.

Ты владеешь этой исповедальней. Ты владеешь мной.

Я вижу, как ты тянешься к маленькому белому тюбику, открываешь его и лениво капаешь холодный прозрачный гель на свой член. В первый раз, когда мы сделали это, мы использовали масло для помазания, слишком отчаянные друг для друга, чтобы ждать, чтобы найти что-то более подходящее. (Или, по крайней мере, что-то менее кощунственное.) Воспоминание заставляет мое сердце снова нагреваться, все ниже моего пупка покалывает, гудит и оживает.

«Ты заставляешь меня грешить», — выговариваешь ты, когда твоя рука начинает медленно качать член. Смазка блестит на темной горячей коже, и я вижу, как ты крепче сжимаешь кулак. — Ты заставляешь меня делать то, чего я не должен делать. Ты заставляешь меня хотеть этого. Это очень, очень плохо с твоей стороны.

Может ли мужчина выглядеть царственно, когда гладит себя? Я не знаю, но именно так ты сейчас выглядишь: мышцы рук и плеч напряглись под рубашкой, твои мощные ноги расставлены в стороны, а твой великолепный член такой выдающийся и гордый.

— Я в беде? — застенчиво спрашиваю я, хлопая ресницами.

— Столько хлопот, — бормочете вы, а затем одна из ваших рук обхватывает меня за талию и дергает назад и вниз.

В тот момент, когда твой член упирается между моими щеками, я чувствую, как тает моя прежняя нервозность. Этот это то, что мы делаем, это кто мы есть. Я не могу солгать и сказать, что то, что ты священник, не заставило меня сначала хотеть тебя. Я не могу солгать и сказать вам, что запретное начало наших отношений до сих пор не возбуждает меня, иногда не выводит меня из себя, когда я думаю об этом.

Но в сердце нас, в основе нашей любви, есть только грубое доверие и глубоко укоренившаяся надежда. Да, я влюбился в тебя, потому что ты был священником. Но я продолжал любить тебя, потому что ты был собой, Тайлер Белл, умный, ревнивый и рассеянный, преданный и измученный.

Все это я чувствую, когда широкий гребень твоей макушки медленно проталкивается через первое кольцо мышц, а затем второе, и все это время ты прижимаешь меня к себе, насаживая мою тугую задницу на свою эрекцию. Я сосредотачиваюсь на дыхании и открытии, на расслаблении для тебя, дышу контролируемым, прерывистым дыханием, пока мои ягодицы не прижимаются к твоему паху, и я не опускаюсь так глубоко, как только могу. Вы достигли дна, и вы позволяете себе бормотать блять, тесно.

Мы делаем паузу вот так, ты прислоняешься лбом к моей спине, а я протыкаю твой член, отвернувшись от тебя и глядя в открытую дверь исповедальни в пустое святилище.

— Готов, ягненок? ты шепчешь мне на ухо.

Я ненавижу не видеть тебя, но это заставляет меня еще больше обращать внимание на все остальное: на хриплый твой голос, на грубые подушечки твоих пальцев, ласкающих мою грудь, на густую эрекцию, наполняющую меня так, что я еле выдерживает.

А потом невозможно сказать, где заканчивается ролевая игра и мы начинаем, потому что твои руки двигаются к моей талии, поднимая меня вверх и вниз, вверх и вниз, и это настолько грубо, что мое стоп-слово всплывает на поверхность моего разума. Но за каждый глубокий толчок, когда ты зарываешься по самые яйца, за каждый шепот шлюха а также заставь меня кончить, заставь меня, черт возьми, кончить , легкий поцелуй между моих лопаток, рука тянется, чтобы заправить прядь волос мне за ухо.

Я люблю это. И в конце концов, эмоциональный заряд нашей игры, сладость, оставшаяся под ней, и жестокий трах в жопу - все это способствовало тому, что мой разум почувствовал блаженство, отстраненность, мой оргазм извергался из ничего и струился сквозь ничто, а я — совокупность противоречий — напряженная и расслабленная, дрожащая, но спокойная, присутствующая, но в то же время парящая над всем этим.

Когда я кончаю, ты двигаешь моей задницей на свой член так сильно и быстро, что я почти кричу, а потом ты хрюкаешь ягненок , и, наконец, ты глубоко и долго пульсируешь во мне, отмечая меня как свою, когда отпускаешь, твои пальцы впиваются мне в талию.

Te amo , ты напеваешь мне в волосы, когда мы оба спускаемся. Я люблю тебя.

Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — бормочу я, мое тело слишком опьянело, чтобы нормально функционировать.

Ты смеешься над тем, как я прижимаюсь к тебе спиной, а потом помогаешь мне подняться, помогаешь мне привести себя в порядок, прежде чем снова помочь мне одеться.

Мы оба робки, как подростки, когда выходим из исповедальни в святилище. У тебя даже очаровательный румянец на щеках, когда ты неосознанно дергаешь за воротник. Мы поедем обратно в наш отель, а затем проснемся через несколько часов, чтобы провести Рождество с твоими родителями. Но сначала…

«Это был лучший рождественский подарок, который я когда-либо получал», — говорю я тебе, приподнимаясь на цыпочках, чтобы поцеловать тебя в губы. — А теперь я могу дать тебе твою?

«Конечно», — говорите вы, удивленно и счастливо, и я иду к своей сумочке, где достаю маленькую коробочку. Вручая его вам, я думаю об этом году. О том, что мы потеряли, но и о том, что мы приобрели. Моя флагманская студия превзошла все ожидания. Книга для ваших мемуаров, которая уже наделала много шума за несколько месяцев до того, как она появится на прилавках. Новое место в городе. Лучшее понимание друг друга.

Вы дергаете ленту коробки, а затем осторожно открываете оберточную бумагу, просунув палец под швы. А когда видишь, что внутри узкой коробки, слезы наворачиваются.

«Я не знаю, что произойдет, — говорю я вам. "Я боюсь. Но я знаю, что бы ни случилось, мы выстоим вместе».

«Боже мой, ягненок», — удивленно выдыхаете вы. Коробка падает на землю, когда ты тянешься к моему лицу. И прежде чем твой рот врезается в мой в самом счастливом, самом сладком поцелуе, который у меня когда-либо был, я вижу твой подарок, перевернутый на земле.

Белая палочка с синим крестиком в окошке. Ответ на сто тысяч молитв. Молитвы, которые, кажется, кружатся и танцуют вокруг меня сейчас, когда ты радуешься со мной.

«Аминь», — бормочу я под эти молитвы, мои губы прикасаются к твоим, когда я произношу это слово вслух. "Аминь."

Примечание автора:

Я не знала, как закончить эту книгу. Романтическая мудрость, казалось, подсказывала, что есть два вида «долго и счастливо»: брак и рождение детей. Если первая книга заканчивается свадьбой, то вторая книга должна закончиться рождением ребенка. Это имеет смысл, а кроме того, кто не любит детей? Что еще более важно, кто не любит читать о романтическом герое, который тает из-за своего ребенка?

Часть меня хотела покончить со счастливым, здоровым ребенком, но, как человека, пережившего три выкидыша, меня также возмущала мысль о том, что повествование Тайлера и Поппи нужно «искупить» здоровым рождением. Мне не нравилось, что у нас так редко есть место в романтических отношениях для женщин, которые борются с бесплодием, у которых может никогда не быть долго и счастливо, как учит нас наша культура. Не говоря уже о женщинах и парах, которые сознательно решили остаться бездетными. Два человека могут иметь полноценную и глубокую совместную жизнь независимо от того, сколько мест они занимают за обеденным столом.

Поэтому вместо этого я закончил историю возможностью. С надеждой. Я оставляю за собой право (как капризный автор) решать наверняка, что будет с Тайлером и Поппи после того, как этот занавес закроется, но пока мы закончим со знанием того, что что бы ни случилось, отец Белл и его барашек все равно будут жить счастливо ( и сексуально) когда-либо после.

Если вы хотите узнать больше о поддержке при невынашивании беременности, вот несколько замечательных мест, с которых можно начать:

Через сердце

Мой маленький ангел

Ассоциация выкидышей

Если вы хотите быть в курсе новых релизов по мере их появления, подпишитесь на мою рассылку !

Если вы хотите быть в курсе новых релизов по мере их появления, подпишитесь на мою рассылку !

Другие книги Сьерры Симоне:

Серия Маркхэм Холл:

Пробуждение Айви Ливолд

Образование Айви Ливолд

Наказание Айви Ливолд

Возвращение Айви Ливолд

Серия «Лондонские любовники»:

Соблазнение Молли О'Флаэрти

Убеждение Молли О'Флаэрти

Свадьба Молли О'Флаэрти

Есть так много людей, которых нужно признать, когда дело доходит до отца Белла, что почти пугает ...

Есть так много людей, которых нужно признать, когда дело доходит до отца Белла, что почти пугает даже попытка. Лорелин, как всегда, мой сообщник и соратник. Кэйти МакГи и Мелани Харлоу, экстраординарные CP. Ребята, а может все-таки не пауки будут!

Женева Ли и Тамара Матая, кладезь мудрости и смеха, и Линда и Шэрон, самые сообразительные женщины, которых я знаю. Сара, ты незаменима, никогда не оставляй меня, и то же самое с тобой, Канди. Вы позволяете мне прятаться, и это единственная причина, по которой я еще не сбежал из страны.

Деланси за то, что она сделала мои предложения короче и правильные времена, и Кейт за то, что сделала все это красиво.

Как всегда, девушкам из «Грязного белья» и девушкам из «Литературных сплетен». Без вас не было бы Сьерры. (И Анг О, я никогда не забуду ту мечтательную ночь, которую мы провели вместе в троллейбусе в Саванне.)

Всем другим блогам, которые были так добры к Сьерра Симоне — TRSOR, Natasha's A Book Junkie, Shh Mom's Reading, книжному блогу Мариз, книжному блогу Schmexy Girl, книжному блогу True Story, Fiction Fangirls, Kinky Girl's Book Obsession и многим другим. другие, которые я знаю, я забываю. СПАСИБО!

И, наконец, ягнятам в Sierra Simone Books. Без вас, дамы, определенно не было бы Сьерры.

Сьерра Симоне — бывший библиотекарь. Она живет со своим горячим мужем-полицейским и семьей в Кан ...

Сьерра Симоне — бывший библиотекарь. Она живет со своим горячим мужем-полицейским и семьей в Канзас-Сити. Вы можете следить за ней на Tumblr и Pinterest , а также можете написать ей по адресу thesierrasimone@gmail.com .