Эмили Макинтайер На Крючке Долго и Несчастливо #1

Данный перевод является любительским и сделан не с коммерческой целью. Просим Вас, дорогие читатели, не распространять данный перевод на просторах интернета и НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик Ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук. Спасибо!

Перевод: AmorNovels

PLAYLIST

Lost Boy - Ruth B

Control - Halsey

Heathens - Twenty One Pilots

Bad Romance - Lady GaGa

bury a friend - Billie Eilish

Blood // Water - grandson

In the Shadows - Amy Stroup

Look What You Made Me Do - Taylor Swift

ocean eyes - Billie Eilish

Lifetime - Justin Bieber

Для всех, кто был злодеем в чужой истории.

Вы можете получить в жизни все, если пожертвуете ради этого всем остальным.

Вы можете получить в жизни все, если пожертвуете ради этого всем остальным.

— ДЖ.М. БАРРИ, ПИТЕР ПЭН

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

На крючке — это мрачный современный роман. Это сказка для взрослых.

Это не фэнтези и не дословный пересказ.

Главный герой — злодей. Если вы ищете безопасное чтение с искуплением и превращением плохого парня в героя, вы не найдете его на этих страницах.

Книга «На крючке» содержит откровенные сексуальные сцены, а также зрелое и графическое содержание, которое не подходит для любой аудитории. Читателям рекомендуется проявлять осторожность. Я НАСТОЯТЕЛЬНО рекомендую вам читать вслепую.

ПРОЛОГ

Давным-давно...

Я чувствую себя иначе, чем я думал.

Убивая его.

Костяшки пальцев напрягаются, когда я выкручиваю запястье, и когда его глаза расширяются, кровь брызжет из его шеи и заливает кожу на моем предплечье, меня охватывает чувство удовлетворения от того, что я решил вонзить свой клинок в его сонную артерию. Достаточно смертельно, чтобы обеспечить его смерть, но достаточно медленно, чтобы я мог наслаждаться, наблюдая, как каждая последняя секунда его жалкой жизни утекает, забирая с собой его убогую душу.

Я знал, что ему понадобятся всего несколько секунд, чтобы потерять сознание, но это все, что мне нужно.

Несколько секунд.

Достаточно, чтобы он заглянул мне в глаза и понял, что я — монстр, которого он помог создать. Живое воплощение его грехов, вернувшееся, чтобы посеять справедливость.

Но я надеялся, что он будет умолять. Хоть немного.

Я остаюсь над ним еще долго после того, как кайф от его кровопролития исчезает, моя мозолистая ладонь обхватывает его шею, а другая сжимает ножны моего клинка, ожидая чего-то. Но единственное, что приходит, — это холод, когда его кровь остывает на моей коже, и осознание того, что не его смерть принесет мне покой.

Только когда мой телефон вибрирует в кармане, я отпускаю его, тяжесть его контроля исчезает, когда его труп падает с моих рук.

— Привет, Руфус.

— Сколько раз я должен повторять, чтобы ты не называл меня так? — огрызается он.

Я ухмыляюсь.

— По крайней мере, еще один раз.

— Все готово?

Пройдя через кабинет в ванную комнату, я открываю кран, пока вода не станет теплой, включаю громкую связь и начинаю смывать брызги крови с рук.

— Конечно, да.

Ру ворчит.

— Как ты себя чувствуешь?

Мои руки держатся за край раковины, и я наклоняюсь вперед, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Как я себя чувствую?

Сердце не учащается. Нет огня, бурлящего в моих венах. Никакой силы, вытекающей из моих костей.

— Боюсь, мои ожидание не особо оправдались.

Схватив полотенце с крючка на стене, я вытираюсь и возвращаюсь в кабинет за своим костюмом.

— Ну, это неудивительно. Джеймс Барри₍имя автора сказки «Питер Пэн»), самый трудный ребенок во всей, блять, вселенной, которому невозможно угодить.

Я ухмыляюсь, застегивая пиджак, поправляя манжеты, и возвращаюсь назад, чтобы встать над дядей. Я смотрю на него, его черные глаза безучастно смотрят в потолок, его рот открыт и расслаблен — точно такой же, каким дядя всегда заставлял держать мой рот.

Забавно.

Но моя невинность была украдена задолго до него.

Я отпихиваю его ногой с дороги, его отвратительные крокодиловые ботинки все в крови, которая скопилась под его телом.

Вздохнув, я щипаю себя за переносицу.

— Все стало немного... грязно.

— Я позабочусь об этом, — Ру смеется. — Расслабься, парень. Ты хорошо справился. Встретимся в «Веселом Роджере»? Пора праздновать.

Я кладу трубку, ничего не ответив, и даю себе время осознать, что это последний момент, который я провожу с родственником. Закрыв глаза, я глубоко вздыхаю, ища хоть каплю сожаления.

Его нет.

Тик.

Тик.

Тик.

Звук прорывается сквозь тишину, царапая мои внутренности. Я скрежещу зубами, когда мои глаза распахиваются, а уши напрягаются в поисках этого непрекращающегося звука. Приседая, я достаю платок из нагрудного кармана и лезу в джинсы дяди, доставая его золотые карманные часы.

Тик.

Тик.

Тик.

Ярость скручивается вокруг моего нутра и сжимает его, моя рука швыряет часы на землю. Сердце бешено колотится, пока я стою, снова и снова ударяя ногой по отвратительному предмету, пока пот не выступает на моем лбу, стекая по щеке на пол. Только убедившись в его тишине, я могу расслабиться.

Выпрямившись, я выдыхаю, откидываю назад волосы и разминаю шею.

Вот. Так-то лучше.

— Прощай, дядя.

Заправив платок обратно в костюм, я ухожу от человека, которого хотел бы никогда не знать.

Теперь я на шаг ближе к тому, кто несет ответственность за все. И на этот раз ему не удастся улететь.

1.ВЕНДИ

Я никогда не была в Массачусетсе, но слышала об отсутствии жары. Поэтому, хотя смена температуры по сравнению с Флоридой — это шок, он не является неожиданным. И все же, когда я дрожу в своей майке, а легкий ветерок обдувает мои руки, я не могу не пожалеть, что не осталась дома, вместо того чтобы последовать за своей семьей в их новый дом в Блумсбурге.

Но я не могу смириться с мыслью о том, что я не на расстоянии телефонного звонка, если я им понадоблюсь. Мой отец — трудоголик, еще больше после смерти матери, и без меня мой шестнадцатилетний брат Джонатан остался бы совсем один.

Я всегда была папиной дочкой, хотя он и делает это трудным. Я надеялась, что после переезда он сбавит обороты. Будет больше времени уделять семье, а не постоянно искать новое большое дело, в которое он вцепится зубами. Но Питер Майклз никогда не успокаивается. Его жажда новых начинаний преобладает над стремлением к семейным отношениям. Пятый год подряд его называют лучшим бизнесменом по версии Forbes, что означает, что у него есть большие возможности в этом отношении. А то, что он является владельцем крупнейшей авиакомпании на западном полушарии, означает, что у него есть много средств для реализации этих возможностей.

NevAirLand (созвучно с Neverland – Нетландия – страна в Питер Пэне). Если вы можете об этом мечтать, то мы сможем вас туда доставить.

— Мы должны пойти куда-нибудь сегодня вечером, — говорит моя подруга Энджи, вытирая прилавки в «Ванильном стручке» — кофейне, где мы обе работаем.

— И что делать? — спрашиваю я.

Честно говоря, я надеялась просто пойти домой и расслабиться. Я здесь всего чуть больше месяца, и я так много работаю, что у меня не было ни одной ночи, чтобы провести с Джонатаном. Хотя, он сейчас находится в подростковой стадии «мне никто и ничто не нужно», так что, возможно, он не хочет, чтобы я была рядом.

Она пожимает плечами.

— Я не знаю. Пара девочек говорили о том, чтобы пойти в «Веселый Роджер»(пиратский чёрный флаг с черепом и костями).

Я морщу нос. И от того, что она сказала «девочки», и от названия места, о котором она говорит.

— Да ладно, Венди. Ты здесь уже почти два месяца, и ты ни разу не сходила со мной погулять.

Она выпячивает нижнюю губу, ее руки складываются в молитве.

Качая головой, я вздыхаю.

— Не думаю, что я нравлюсь твоим друзьям.

— Это неправда, — настаивает она. — Они просто еще не знают тебя. Для этого ты должна действительно пойти с нами.

— Я не знаю, Энджи, — мои зубы впиваются в нижнюю губу. — Мой папа уехал из города, и ему не нравится, когда я выхожу и привлекаю внимание.

Она закатывает глаза.

— Тебе двадцать, девочка. Обрежь пуповину.

Я нерешительно улыбаюсь ей. Она, как и большинство людей, не может понять, каково это — быть дочерью Питера Майклза. Даже если бы я захотела, пуповину не перерезать. Его власть и влияние достигают каждого уголка вселенной, и нет ничего и никого, что вышло бы из-под его контроля. А если и есть, то я их никогда не встречала.

Колокольчик над входной дверью звонит, и входит подруга Энджи Мария, ее длинные черные волосы сверкают в свете верхнего освещения, когда она идет к нам.

Мои брови поднимаются, когда я смотрю на нее, а затем снова на Энджи.

— Что это за место, куда пускают двадцатилетних?

— Разве у тебя нет поддельного удостоверения личности?, — спрашивает Мария, подходя к стойке.

— У меня его точно нет, — я никогда в жизни не пробиралась в бар или клуб. — Мой день рождения через несколько недель, я просто пойду с вами в следующий раз.

Я отмахиваюсь от них.

Мария осматривает меня сверху донизу.

— Энджи, у тебя нет документов твоей сестры? Они выглядят... похожими, — она протягивает руку и прикасается к моим каштановым волосам. — Просто покажи немного этого тела, и они даже не посмотрят на лицо на удостоверении.

Я смеюсь, отмахиваясь от ее слов, но мои внутренности сжимаются, тепло разливается по венам и зажигает щеки. Я не нарушаю правил. И никогда не нарушала. Но мысль о том, чтобы пойти сегодня вечером, сделать что-то плохое, вызывает волнение в моем позвоночнике.

Мария — одна из «девочек», и она и близко не была приветлива. Но когда я смотрю, как она ухмыляется и проводит пальцами по волосам, я думаю, может быть, Энджи права. Может, это все в моей голове, и я просто не дала ей шанс. У меня никогда не было близких подруг, поэтому я не уверена, как все это должно работать.

— Мне все равно, если ты не хочешь идти, — Энджи дуется, бросая в меня свою влажную тряпку. — Я принимаю исполнительное решение.

Я смеюсь, качая головой, пока заканчиваю пополнять запасы чашек на утро.

— Хм... — Мария громко лопает свою жвачку, ее темные глаза смотрят мне в лицо. — Ты не хочешь идти?

Я пожимаю плечами.

— Дело не в этом, я просто...

— Наверное, это к лучшему, — прерывает она. — Я не думаю, что ВР — это твое место.

Я ощетиниваюсь и встаю прямее.

— И что это значит?

Она ухмыляется.

— Я имею в виду... это место не для детей.

— Мария, перестань. Не будь сукой, — вклинивается Энджи.

Мария смеется.

— Я не сука. Я просто говорю. Что, если он там? Ты можешь себе представить? У нее будет травма на всю жизнь от того, что она находится в одном здании с ним, и она побежит домой, чтобы рассказать папе.

Я поднимаю подбородок.

— Моего папы даже нет в городе.

Она качает головой, ее губы истончились.

— Значит, твоя няня.

Раздражение проникает в мое нутро, и необходимость доказать, что она не права, заставляет меня принять решение, срывая слова с языка. Я смотрю на Энджи.

— Я согласна.

— Да! — Энджи хлопает в ладоши.

Глаза Марии сверкают.

— Надеюсь, ты справишься.

— Дай мне передохнуть, Мария. С ней все будет в порядке. Это бар, а не секс-клуб, — насмехается Энджи, прежде чем повернуться ко мне. — Не слушай ее. Кроме того, мы идем туда только для того, чтобы она могла попытаться привлечь внимание своего таинственного мужчины.

— Я привлеку его внимание.

Энджи наклонила голову.

— Он даже не знает о твоем существовании, девочка.

— Моя удача должна измениться в какой-то момент.

Мария пожимает плечами.

Смущение заставляет меня вскинуть брови.

— О ком вы вообще говорите?

По лицу Марии ползет медленная ухмылка, а в глазах Энджи появляется тоскливый взгляд.

— О Крюке.

2.ДЖЕЙМС

— У нас есть новое предложение.

Я наливаю двойную порцию Basil Hayden (виски) в хрустальный стакан, добавляю один кубик льда и наслаждаюсь вкусом, прежде чем повернуться лицом к Ру.

— Я не знал, что мы принимаем новые предложения.

Он пожимает плечами, зажигает конец сигары и делает затяжку.

— Нет. Но я бизнесмен, а у этой компании огромный потенциал.

Его голос звучит приглушенно, когда он говорит, затягиваясь табаком, но годы впитывания его слов как Евангелия позволяют легко понять его.

Руфус — известный миру как Ру — единственный человек в моей жизни, достойный моего доверия. Он спас меня от ада, и я никогда не смогу отплатить ему за это. Но любезность распространяется только на него, что осложняет ситуацию, когда он решает ввести в нашу операцию новых людей.

С возрастом он стал безрассудным.

— Однажды твоя неспособность отказываться от потенциальных возможностей приведет к тому, что тебя убьют, — говорю я ему.

Его глаза сужаются.

— Я не намерен умирать и оставлять свое наследство британцу.

Я ухмыляюсь. Все это в любом случае мое, просто он не хочет говорить об этом вслух. Не хочет признавать, что ученик превзошел мастера; что он держит бразды правления только потому, что я ему это позволяю. Это было правдой с того момента, как восемь лет назад, в день, когда мне исполнилось восемнадцать, кровь моего дяди пролилась под моей рукой. Я выпотрошил его, как никчемную рыбу, а затем тем же лезвием разрезал стейк за ужином, не позволяя никому усомниться, почему мои пальцы окрашены в красный цвет.

Ру может и носит титул босса, но все они боятся только меня.

Поставив бокал на край стола, я сажусь в одно из кресел с мягкой спинкой.

— Твоя смертность — это не то, о чем я люблю шутить.

Иногда я действительно верю, что Ру считает себя неприкасаемым. Это делает его небрежным. Он слишком легко доверяет. Позволяет людям подходить слишком близко. К счастью, у него есть я, и я вонжу свой нож глубоко в живот любому, кто попытается что-то сделать, а после буду наслаждаться тем, как жизнь вытекает из их глаз, а кровь капает мне на руки.

Думаю, когда ты пережил то, что пережил я, ты быстро понимаешь, что бессмертие дается только через воспоминания людей.

Ру наклоняется вперед, положив сигару в богато украшенную пепельницу на углу стола.

— Тогда слушай внимательно. У нас есть кое-кто, кто заинтересован в позиции нашего нового партнера, — Ру усмехается. — Хочет расширить нашу дистрибуцию. Запустить наш пикси в новые уголки вселенной.

— Очаровательно, — я смахиваю ворсинки со своего пиджака. — Кто это? — спрашиваю я, чисто чтобы успокоить его.

Я не заинтересован в привлечении кого-то нового. Мы использовали нашего нынешнего наркоторговца в течение последних трех лет, и я лично проверил его. Я видел, как он потел в своей одежде, наблюдая за погрузкой нашей пикси-пыли в самолет, спрятанной в ящиках с омарами. Сидел рядом с ним в кабине пилота весь полет, вертел в пальцах лезвие моего крюка, пока он мочился от нервов.

Если вы хотите обеспечить чью-то преданность, вы должны убедиться, что они понимают, почему вы этого заслуживаете. И я убедился, что люди понимают, что конец моего крюка ранит сильнее, когда человек, владеющий им, получает удовольствие от причинения боли.

Ру вытирает рот рукой.

— Слышал о самолетах NevAirLand?

Я застываю на месте, кровь в моих венах леденеет. Я совершенно уверен, что никогда не упоминал это название, особенно Ру.

— Не могу сказать, что слышал.

Моя челюсть подрагивает.

— Ну, ты, наверное, единственный, — Ру смеется. — Владелец, Питер Майклз, только что переехал сюда.

Мое сердце ударяется о ребра. Как я мог пропустить это?

— Оу?

Ру кивает.

— Он ищет новых приключений, — он улыбается, его слегка кривые зубы сверкают. — Будет справедливо, если мы поприветствуем его должным образом, позволим ему узнать, как здесь все устроено.

Мои руки дергаются от ярости, которая вспыхивает во мне всякий раз, когда я слышу имя Питера Майклза. Я протягиваю руку и беру свой стакан, крепко сжимаю кристалл, и в груди расцветает предвкушение.

Как удачно, что человек, которого я мечтаю убить, подает мне себя на серебряном блюде.

— Что ж, думаю, это прекрасная возможность, — я улыбаюсь.

Ру поднимает сигару.

— Я не спрашивал твоего разрешения, парень, но я рад, что ты согласен.

— Итак, когда мы с ним встретимся?

Я делаю глоток своего напитка, пытаясь усмирить быстрый стук своего сердца.

— Я встречаюсь с ним сегодня вечером. Наедине.

Он сужает глаза.

Мое нутро сжимается.

— Позволь мне пойти с тобой, Руфус. Ты не должен встречаться с ним один.

Ру вздыхает, проводя рукой по своим нелепым ярко-рыжим волосам.

— Ты слишком пугаешь, парень. Мне нужно, чтобы эта встреча была дружеской.

Тут с ним не поспоришь.

— Возьми хотя бы одного из мальчиков.

При мысли о том, что Ру останется наедине с Питером Майклзом, у меня по позвоночнику пробегает холодок.

Ру пускает в воздух колечко дыма.

Я наклоняюсь вперед, упираясь костяшками пальцев в его стол.

— Руфус. Обещай мне, что не пойдешь один. Не будь глупцом.

— И не забывай о своем месте, — огрызается он. — Я управляю этим, а не ты. Ты отвечаешь передо мной. Как насчет того, чтобы выразить свою благодарность и хоть раз просто сделать то, что тебе, блядь, сказали?

Мои зубы скрежещут от его тона, и будь он кем-то другим, я бы поблагодарил его за напоминание прямо перед тем, как отрезать ему язык. Но Ру сходит с рук многое из того, что не сходит никому другому.

Я впервые увидел Ру, когда мне было тринадцать лет — через два года после того, как меня отправили в Америку жить к дяде. Читая в библиотеке, я услышала шум в коридоре и пошёл выяснить, что это за шум. Заглянув в щель в двери кабинета, я завороженно наблюдал, как крупный мужчина с оливковой кожей и крашеными рыжими волосами навис над столом моего дяди, который был на волоске от смерти, с пистолетом у виска и угрозой, сквозившей в густом бостонском акценте Ру. Это было потрясающе, правда. Я никогда не видел, чтобы мой дядя перед кем-то трусил. Обычно это было его любимым развлечением — видеть, как другие падают перед ним на колени.

Как политик, он часто делал это публично.

Как человек, полный ярости и извращений, он еще чаще делал это наедине.

Поэтому я нашел этого загадочного человека увлекательным и пошёл за ним после того, как он ушёл, отчаянно пытаясь подражать его силе. Наверное, это можно назвать одержимостью, но я никогда не знал никого подобного ему. Я никогда не видел, чтобы кто-то подчинил себе человек, который управлял миром.

Я тоже хотел знать, как это делается.

Но в тринадцать лет я еще не овладел искусством быть незамеченным, и Ру знал, что я преследовал его все это время. Он взял меня к себе и научил всему, что знал сам. Познакомил меня с улицами Блумсбурга и не давал мне сойти с ума от кошмаров, которые мучили меня во сне.

Так что я буду подчиняться его желаниям, потому что на этой планете нет ни одной души, которая бы заботилась обо мне так, как он.

Была одна, но это было давно. Другая жизнь, правда.

— Ты прав, — говорю я. — Я доверяю твоему мнению. А вот всем остальным — нет.

Ру смеется и открывает рот, чтобы ответить, но стук в дверь прерывает его.

— Войдите, — ворчит Ру.

Старки₍пират из Питера Пэна₎, один из наших молодых новобранцев, заглядывает в дверь.

— Извините, что прерываю, босс, — его глаза скользят по моим, расширяются, и он быстро отводит взгляд. — Тут несколько девушек пытаются войти с поддельными удостоверениями. Это доставляет нам чертовски много хлопот внизу.

— Ты поднялся сюда, чтобы беспокоить нас этим дерьмом? — огрызнулся Ру. — За что, черт возьми, мы тебе платим?

Я ухмыляюсь над вспыльчивостью Ру и иду к камерам наблюдения, глядя на ту, что направлена на главный вход. Как и сказал Старки, там три девушки, одна из которых сейчас кричит в лицо нашему вышибале. Жалкая. Я продолжаю смотреть, мои глаза останавливаются на красавице, стоящей в стороне.

Мой живот сжимается, когда я провожу взглядом по ее телу в облегающем синем платье. Она обхватила себя руками, ее взгляд мечется туда-сюда между вышибалой и такси, стоящими вдоль улицы.

В моей груди клокочет раздражение от того, что я не могу видеть ее так ясно, как мне хотелось бы. Но я вижу ее достаточно, чтобы понять, что она выглядит неловкой. Невинной. Определенно, ей не место в таком месте. И по какой-то причине это возбуждает мой член, заставляя его утолщаться и пульсировать, когда я представляю все способы, которыми это место могло бы осквернить ее. Не так много людей, которые вызывают у меня такую реакцию. Жизнь, проведенная без реакции, впиталась в мою кожу, превратившись в непроницаемый щит; ничто не может войти или выйти. Просто пустая оболочка с единственной целью.

Тот факт, что эта девушка хоть немного заинтересовала меня, пробудило мое любопытство.

— Впусти их, — прерываю я, не сводя глаз с красавицы-брюнетки.

Старки перестает тараторить, его глаза перебегают на меня, а затем возвращаются к Ру.

— Ты уверен, я...

— Я заикаюсь? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом. — Или, может быть, это акцент мешает тебе понять?

— Н-нет, это просто...

— Просто, — перебиваю я. — Очевидно, ты нуждаешься в подсказке, как справиться с ситуацией. Или я неправильно понял, почему ты обратил наше внимание на эту пустяковую проблему?

Ру ухмыляется, откинувшись в кресле.

— Нет, Крюк. Ты не ошибся.

— Хм. Тогда это проблема, наверняка, — я киваю. — Скажи, ты бы согласился, что нам нужно уволить того, кто работает с дверью?

— Эм, нет, — начинает Старки.

— В конце концов, если у него нет способности контролировать группу женщин, как мы можем быть уверены, что он справится с кем-то еще? — я качаю головой.

Старки сглатывает, его кадык покачивается.

— Я... Они...

— Видишь ли, — продолжаю я, вынимая из кармана крючковатый нож и раскрывая его. — Покорение женщины — это все о контроле, — я подхожу к нему, крутя нержавеющую сталь между пальцами, замысловатый коричневый узор рукоятки скользит по моей коже. — Тонкое переплетение силы. Взаимные уступки, так сказать. Доставлять им абсолютное удовольствие от своего господства.

Остановившись перед ним, нож замирает, когда я беру его в ладонь.

— Очевидно, что у нашего вышибалы сегодня вечером больше генов покорности, — моя свободная рука тянется к нему, поправляя галстук. — Я понимаю, как трудно распознать в себе ту же черту.

Я наклоняюсь ближе, позволяя кончику моего клинка упереться в его горло.

— Будь хорошим мальчиком, Старки, и запусти. Их. Внутрь.

— Да, сэр, — пробормотал он.

Я хлопаю его по плечу, он поворачивается и выбегает за дверь.

Ру указывает на меня своей сигарой, в его глазах светится веселье.

— И именно поэтому ты не придешь на эту встречу.

Я улыбаюсь, поправляя манжеты пиджака.

— Это справедливо. В любом случае, я отправляюсь на главный этаж. У меня есть вышибала, которого нужно заставить исчезнуть, и внезапный аппетит на что-нибудь красивое.

Ру хихикает.

— Только убедись, что они достигли возраста.

Взявшись за ручку двери, я приостанавливаюсь.

— Ру?

Он ворчит.

— Убедись, что Питер знает, что я с нетерпением жду встречи с ним лицом к лицу.

3.ВЕНДИ

Час назад я бы поклялась, что мы были на грани ареста, а теперь я сижу в VIP-зале шикарного бара, потягивая шампанское по завышенным ценам, любезно предоставленное «поклонником».

Видимо, законный возраст для употребления алкоголя здесь скорее рекомендация, нежели реальное требование. Смущение накатывает на меня, когда я думаю обо всех людях снаружи, которые смотрят, как Мария кричит, потому что вышибала не повелся на мое поддельное удостоверение. Я не уцивлена, я ни капли не похожа на сестру Энджи. Я была в двух секундах от того, чтобы залезть в ближайшее такси и уехать, но тут вышел блондин в приталенном костюме и зашептал на ухо швейцару. В следующий момент нас провели в VIP- зону.

Я чувствую себя не в своей тарелке, но это, пожалуй, самое веселое, что у меня было за последние годы, что заставляет меня чувствовать себя жалкой, учитывая, что мы не делаем ничего, кроме как пьем и наблюдаем за людьми.

Точнее, наблюдаем за одним человеком.

За Крюком.

Я закатываю глаза от этого имени, но не могу побороть любопытство, которое расцветает во мне. Очевидно, он — главная причина, по которой они всегда приходят в это место, а не в какое-либо другое. Только ради надежды увидеть его снова.

Мария клянется, что он ее родственная душа, поэтому каждые выходные она снова появляется здесь, ее глаза прищурены, а ноги уже полураскрыты, в надежде, что он спустится со своей башни цвета слоновой кости, и она сможет увести его.

— Итак, расскажи мне о своем мужчине, — говорю я Марии, потягивая из фужера шампанское и оглядывая комнату.

Энджи стонет.

— Фу, не заводи ее.

Лицо Марии расплывается в ухмылке.

— Это случилось около месяца назад, когда я сидела в баре с коктейлем, и, клянусь тебе, толпа расступилась, и там был он. Сидел, как, блять, бог, в задней кабинке, вокруг него клубился сигарный дым.

— Ты пошла поговорить с ним? — спрашиваю я.

Энджи смеется.

— Да, конечно. Для этого ей пришлось бы пройти через всех его лакеев.

Я качаю головой.

— Его «лакеев»?

Она поднимает плечо.

— Он всегда окружен мужчинами.

Мои брови поднимаются к линии волос.

— Может, он гей.

Энджи смеется, но взгляд Марии сужается.

— У нас был момент.

— Такой сильный момент, что он никогда не искал ее после этого, — фыркает Энджи.

— Он явно занятой человек, — огрызается Мария, убирая прядь волос с лица. — Но именно поэтому мы сейчас здесь. В одну из этих ночей он найдет меня.

— И он заберет тебя к себе в постель и разделит тебя на части своим огромным членом.

Глаза Энджи становятся большими, она разводит руки на ширину плеч.

Хихикая, я потираю лицо.

— Ну, это звучит реалистично.

Мария кривит губы.

— Девочка, зачем ты вообще пришла, если собираешься все время говорить гадости? Ты могла бы просто остаться дома и избавить нас от всех этих проблем.

Я сжимаюсь в себя, мой желудок горит от чувства вины.

— Прости, я верю тебе, правда, — мои пальцы переплетаются на коленях, обвиваясь друг вокруг друга. — Ты просто заставляешь его звучать так... мифически.

Она закатывает глаза.

— Это не то, чтобы он был плодом нашего воображения, Венди. Он бизнесмен. Он владелец этого гребаного бара! — Ее руки шлепают по подушке сиденья.

Я поднимаю бровь.

— Владелец?

— Я так думаю, во всяком случае. Он не всегда здесь, но когда он здесь, он приходит с черного хода и всегда садится на это же место.

Мария указывает на дальний угол комнаты, где стоит кабинка — пустое место в переполненной комнате.

Она делает глоток своего напитка.

— В любом случае, удача на моей стороне. Я это чувствую, — она постукивает длинным красным ногтем по виску.

Я наклоняюсь, прижимаю свой фужер с шампанским к ее фужеру, пытаясь починить мосты, которые я, очевидно, сожгла до того, как их успели построить.

— Думаю, ты права. Сегодня я чувствую, будет удачный вечер.

Мария улыбается — первая искренняя улыбка, которую она когда-либо мне дарила, и в моей груди расцветает удовлетворение. Может быть, я все-таки справлюсь с этой дружбой.

Внезапно тепло укололо меня в затылок, и я повернулась на своем месте, тревожное чувство, что за мной наблюдают, охватило меня. Но когда я поворачиваюсь, там ничего нет.

Странно.

Я осушаю остаток бокала и встаю, наклоняясь к девушкам.

— Эй, я скоро вернусь. Мне нужна дамская комната.

— Эй, — кричит Энджи, когда я уже наполовину вышел из комнаты. — Тот, что внизу, всегда переполнен. Найди коридор справа от бара, там есть один в глубине, который не так часто используется.

Кивнув, я запомнила ее указания и ушла, пробираясь по главной зоне. От шампанского мое зрение немного затуманивается, и я спотыкаюсь, врезаясь в тело.

— Твою мать, простите.

Мои руки инстинктивно тянутся вверх, приземляясь на твердую стену мышц. Грубые ладони обхватывают мои плечи, по коже пробегают мурашки от тепла прикосновения незнакомца.

— Грязные слова для такого красивого рта.

Глубокий, с акцентом голос скользит по моей коже, как шелк, и обволакивает меня, дрожь пробегает по позвоночнику. Его хватка усиливается, ладони двигаются, пока не касаются верхней части моих рук. Мои руки все еще прижаты к его груди, черная ткань его костюма мягкая под подушечками моих пальцев. Мое дыхание сбивается, когда он втягивает меня в свой взгляд, его глаза, как лазурное стекло, почти преследующий холод в их красоте.

Я разрываю наш взгляд, наконец, позволяя его словам проникнуть в мой мозг.

— Простите?

Он ухмыляется, и я замечаю его высокие скулы, естественный блеск, падающий на острые углы, резко контрастирующий с его черными бровями и взъерошенными волосами.

Мой желудок сжимается, когда я понимаю, насколько привлекателен этот мужчина.

Его голова опускается вниз, пока его рот не оказывается рядом с моим ухом, его дыхание струится по моей шее, вызывая жар в моем сердце.

— Я сказал...

— Нет, я слышала, что ты сказал, — вклинилась я. — Мой вопрос был риторическим.

Он откидывается назад, медленная улыбка расползлась по его губам, его большие пальцы ритмично потирают вверх и вниз мою голую кожу.

— То есть так?

Я киваю.

— Да.

Моя грудь напрягается, когда я оглядываюсь вокруг, оценивая обстановку. Десятки людей, и все же кажется, что в комнате только он один. Его энергия трещит в воздухе, отчаянно пытаясь зацепиться за его кожу. Этот человек кричит о силе, и на долю секунды я задумаваюсь, каково это — окунуться в его неприятности. Жить без ограничений, хотя бы на время.

Нелепо.

Покачав головой, я отступаю назад, впиваясь зубами в нижнюю губу.

— Ладно, ну, это было...

— Очень приятно, — мурлычет он.

Он снова придвигается ко мне, берет мою ладонь и подносит ее к своим губам, проводя ими взад-вперед в шепоте поцелуя.

Мое сердце подскакивает.

— Я собиралась сказать «странно», но, конечно... приятно.

Убирая руку, мой желудок скручивается. Я почти разочарована тем, что покидаю его, и это чувство тревожит меня. Я собираюсь обойти его, но он хватает меня за руку и тянет назад, пока я не чувствую каждую твердую линию его тела на фоне мягких изгибов моего, Задыхаясь, я застываю на месте. Этот мужчина — этот незнакомец — прикасается ко мне, как будто это его право. Как будто я принадлежу ему.

— Разве я не должен узнать твое имя?

Его голос урчит на моей шее. Мои ноги сжимаются от глубокого тембра его голоса.

У меня никогда не было такого, чтобы кто-то обращался со мной так, как он. Никогда не было такого, чтобы кто-то уделял мне внимание. Это одновременно бесит и опьяняет, странная смесь эмоций заставляет нервы шипеть под моей кожей.

Выдохнув, я пытаюсь подавить дрожь в голосе. Может быть, дело в шампанском, а может быть, в самом мужчине, но желание быть совсем другой Венди заставляет мой язык развязаться раньше, чем я успеваю его остановить.

— Нет. Я не думаю, что ты это заслужил.

Я вырываю свою руку из его хватки.

— И для протокола, эти красивые губы будут говорить все, что, блядь, захотят.

Его глаза вспыхивают, уголок рта дергается, но он больше не говорит. Просто засовывает руки в карманы своего костюма-тройки и качается на пятках, его взгляд пронзает мою спину, пока я поворачиваюсь, чтобы уйти.

4.ДЖЕЙМС

Мое сердце ударяется о ребра.

Венди Майклз.

Я, конечно, знаю ее. Дочь человека, за которым я слежу с тех пор, как мне было одиннадцать лет. Сейчас, когда она подросла, отец прячет ее в темноте, скорее всего, чтобы оградить от неблаговидных сторон своего бизнеса, но когда ты всю жизнь следуешь за наследием человека, ты узнаешь о нем все, включая очертания его теней.

Вот почему я не знаю, как я упустил, что он переезжает сюда.

Тем не менее, я никогда не осуждал потомков за грехи их отца. Мы все — побочный продукт зла, некоторые из нас рождаются в нем, а другие создаются обстоятельствами. Однако, если Вселенная отдает ее в мои руки, самое меньшее, что я могу сделать, это правильно с ней обращаться.

Мой член удлиняется при мысли о том, что я буду входить в нее, пока она не сломается, оставляя раны, напоминающие о том, что я был там. Запятнать ее невинность, а затем бросить ее к ногам отца, оскверненную версию девушки, которую он вырастил.

Восхитительно.

Я наблюдал за ней с того момента, как она вошла в мой бар, узнавание перехватило мое дыхание; ясность, которую не позволяло мне увидеть зернистое разрешение наших записей с камер наблюдения.

Улыбка закрадывается на мои губы, когда я иду обратно в офис, где я продолжу следить за ней через камеры. Волнение от погони пульсирует в моих венах, предвкушение ее поимки проникает в мои кости.

Правда в том, что в последнее время все было довольно скучно. Я жажду чего-то нового, во что можно было бы вцепиться зубами, и Венди Майклз — идеальный детище. У меня дух захватывает при мысли о том, как я приручу ее, пока она не начнет мурлыкать, а затем отправлю ее обратно с новым хозяином, управляющим ее поводком, — прекрасная гармония, когда я буду дирижировать симфонией уничтожения Питера.

Расстегнув пиджак, я опускаюсь в кожаное кресло за своим столом, набираю имя Венди и наблюдаю, как на экране мелькают статьи. Мой желудок сжимается от волнения, когда я читаю о любви к его дочери.

«Его маленькая тень»

Подходящее прозвище, я думаю. В конце концов, нельзя оставить свою тень позади, не пропустив ее рано или поздно.

Ужасный образ того, как я вхожу в нее поверх его останков, моя сперма капает между ее бедер и смешивается с лужей крови под нами, заставляет мой член сильно дергаться, стон вырывается из моего горла, когда я бью ладонью по своей ноющей эрекции.

Так не пойдет.

Вытащив телефон, я отправляю сообщение одной из официанток, работающей сегодня в ресторане, Мойре, прося ее прекратить свои дела и найти меня. Сейчас же.

Выйдя из статей, я просматриваю запись с камер наблюдения, и удовлетворение зарождается в моей груди, когда я вижу, как она потягивает шампанское и пытается вести себя так, как будто она принадлежит этому месту.

Это не так.

Не здесь, и уж точно не с той жалкой группой девушек, с которыми она находится. Ее невинность сияет как маяк — сверкающая драгоценность среди мусора — приманка для моей тьмы, которая придет и задушит ее целиком.

Дверь со щелчком открывается и закрывается, и высокая, одетая в облегающую одежду Мойра₍второе имя Венди в Питер Пэне) пробирается ко мне, ухмылка на ее рубиново-красных губах.

— Крюк, — дышит она, обходя дубовый стол. — Я скучала по тебе.

Я позволяю мягкой улыбке заиграть на моих губах, не обращая внимания на то, как ее голос раздражает мои уши. Моя рука перебирает прядь черных волос за ее плечом, обхватывает ее шею и тянется к ней, пока она не оказывается в сантиметрах от меня, ее влажное дыхание скользит по моей коже.

Ее голова дергается.

— Прости, новая татуировка. Все еще немного болит.

— На колени.

Она послушно опускается, ее наманикюренная ладонь трется о мою длину, ее рот впивается поцелуями в ткань. Я скрежещу зубами, раздражение сквозит во мне от ее неудачной попытки прелюдии. Я прижимаю ладонь к ее затылку, пальцы обхватывают ее волосы, когда я рывком поднимаю ее лицо вверх. Моя свободная рука прижимается к ее челюсти, пока я не чувствую вмятину ее зубов на коже, мой большой палец стирает красную краску с ее губ.

Она вздрагивает, ее щеки раздуваются, когда я крепко сжимаю ее лицо, вызывая всплеск удовольствия, пробегающий по моему позвоночнику.

— Этот костюм сделан из кашемира, милая. Не запачкай его пятнами за три доллара, поняла?

Она глотает и кивает.

— Хорошая девочка.

Я глажу ее по щеке, прежде чем опустить ее голову обратно на колени.

Мой взгляд переходит на компьютер, наблюдая за истинным объектом моего желания. И пока горячий рот Мойры обхватывает мой член, всасываясь в горло, я смотрю на камеры, представляя себе день, когда я заполучу Венди.

И я заставлю ее захлебнуться чем-то по-настоящему мерзким.

— Всё ещё живой, как я вижу, — говорю я, когда Ру вальсирует через дверь офиса.

— Жив и лучше не бывает.

Он ухмыляется, подходит к пузатому глобусу, в котором хранится его бренди, и наливает себе стакан.

— Я так понимаю, это значит, что встреча прошла хорошо? — я поднимаю брови, отмечая время. Прошло всего несколько часов.

Пока я ждал его возвращения, внутри меня все клокотало от тревоги. Несмотря на безупречный имидж Питера Майклза, я знаю, что он опасный человек. Я также знаю, что Ру иногда позволяет своему характеру брать верх над ним, и хотя я благодарен, что ничего плохого не произошло, я все же хотел бы, чтобы он позволил мне сопровождать его, хотя бы для того, чтобы обеспечить его безопасность.

Я не овладел искусством приличия, чтобы потерять самообладание при первом же взгляде на Питера. Я бы оставался спокойным. Пожал бы его руку и смотрел ему в глаза, пока я представлял себе все способы, которыми я буду наслаждаться, принося ему мучительную смерть.

Ру вздохнул, опустился на черный диван у стены, отпил из своего стакана и взял сигару.

— Этот урод так и не появился. Прислал какого-то пацана делать грязную работу, как будто я готов поставить всё на кон ради какого-то никудышного сопляка.

Странное чувство облегчения наполняет мою грудь.

— Абсурд.

— Неуважительно, — прошипел Ру.

— Значит ли это, что ты передумала работать с ним? — моя голова качается.

Я надеюсь, что он скажет да. То, что Питер втянут в наш бизнес, усложнит дело, когда придет время покончить с его жизнью. Не невозможно, просто затруднительно.

Ру пожимает плечами, смотрит на свою сигару, перекатывая ее между пальцами.

— Я сказал мальчику, чтобы он послал сообщение мистеру Майклзу. Пусть знает, как мы здесь работаем, и надеюсь, он поймет, что неважно, сколько у него денег, если он не может уважать мое, блять, имя... — Ру сжимает руку, сигара крошится под его пальцами. — Знаешь, парень, кажется, я изменил свое мнение. Если он хочет встретиться, будет справедливо, если он встретится с нами обоими.

Волнение вспыхивает в моем животе.

— Отличные новости.

Я смотрю на экран компьютера и замечаю, что Венди и ее друзья уходят. Встав, я застегиваю пиджак.

— Если позволишь, у меня есть несколько свободных концов, которые я отчаянно хочу связать с этой ночью.

Ру отмахивается от меня, отпивая свой бренди.

Я выхожу из комнаты, пользуясь черной лестницей, чтобы меня не заметили. Обойдя здание сбоку, я наблюдаю, как Венди обнимает своих друзей на прощание и забирается в желтое такси. Меня переполняет отвращение к ее безрассудству и полному пренебрежению ее друзей к ее безопасности.

У ее отца есть деньги, но он не дает ей водителя? Никакой защиты?

Скользнув в свой Audi, я выезжаю на оживленную улицу, чтобы проследить за ней и убедиться, что она добралась до дома в целости и сохранности. Я не заинтересован в том, чтобы владеть чем-то поврежденным, даже временно.

И пока я не решу иначе, Венди Майклз — моя.

5.ВЕНДИ

Что значит «домашнее обучение»? — спрашиваю я своего брата, Джона.

Он пожимает плечами, его темные волосы покачиваются при этом движении, а рука машет на разложенные перед ним бумаги.

— Это именно то, на что похоже. Я спросил папу, могу ли я сделать это таким образом, и он сказал, что да.

Мои брови скрещиваются. Почему он не рассказал мне об этом?

— Круто. Значит, вы с папой хорошо поговорили? — я сажусь рядом с ним за обеденный стол.

Его губы слегка кривятся.

— Венди, скажи честно. Когда в последний раз папа действительно разговаривал со мной?

Мои внутренности сжимаются, и я вздыхаю, оправдания нашего отца слетают с моего языка; они настолько практичны, что я едва чувствую вкус лжи.

— Он просто занят, Джон, вот и все. Ты знаешь, что он любит тебя и хотел бы быть здесь.

Джон насмехается, сжимая карандаш так крепко, что костяшки пальцев белеют.

— Да, конечно.

— Кроме того, — продолжаю я. — У тебя есть я, и мы оба знаем, что я — все, что тебе нужно.

Он ухмыляется, закатывая глаза за большими очками в квадратной оправе.

— Ты права. Кому нужны родители, когда у них есть ты? Твоей материнской заботы хватит на весь чертов город.

Я заставляю себя нахмуриться, веселье плещется в моей груди.

— Эй, следи за языком.

— Доказываю свою точку зрения, — он сдвигает очки на нос. — Это круто, хотя... насчет домашнего обучения. Так я счастливее.

Он не ошибается. Полагаю, я действительно материнствую на него больше, чем обычные братья и сестры, но я — все, что у него есть. Наша мать умерла, когда Джону едва исполнился год; в смертельной автокатастрофе из-за пьяного водителя. И хотя я никогда не признаюсь в этом вслух, мой отец определенно не уделяет Джону времени и внимания, которых он заслуживает. Это больное место в наших отношениях, на котором я не люблю зацикливаться слишком долго.

— Ну, я рада, что он разрешает тебе оставаться дома, если ты этого хочешь. Как думаешь, тебе будет не хватать общения?

Он вздохнул и снова закатил глаза.

— Нет. Дети — засранцы.

У меня защемляет сердце. Может быть, домашнее обучение действительно будет лучшим вариантом. Надежда вспыхивает в середине моей грудины, когда я задаюсь вопросом, слушал ли мой отец все те разы, когда я умоляла его вмешаться в издевательства Джона.

Я улыбаюсь.

— Ладно, мне пора на работу. Хочешь посмотреть сегодня фильм?

— Зачем ты работаешь, если тебе не нужны деньги? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами, пожевав нижнюю губу.

— Чтобы не умереть от скуки, наверное.

— Ты всегда могла бы пойти в колледж.

Он ухмыляется, глядя на меня.

— И оставить тебя здесь? Что бы ты без меня делал?

Он ухмыляется, склоняясь над своими бумагами и фактически отстраняя меня.

Вздохнув, я встаю, оставляя его. Мне нравится быть рядом с ним, но я скучаю по тем дням, когда он прижимался к моим ногам или клал свои липкие детские ладошки мне на щеки и говорил, что я его самый любимый человек на свете.

Когда он стал старше, он замкнулся в себе, жестокость издевательств заставила его спрятаться за стенами, которые он был вынужден возвести. В моей груди разрастается боль, и она не покидает меня всю дорогу до «Ванильного стручка».

Только через два часа после того, как я испортила два макиато и пролила целый галлон карамели на пол, я понимаю, что сегодня будет не мой день. Другой бариста ушёл, так что осталась только я, и по какой-то причине я не могу выполнить ни одного задания, не испортив что-нибудь.

— Кто-нибудь может меня здесь обслужить? — мужской голос кричит из главной зоны.

Я встаю с места, где убираю остатки карамели, откидываю волосы с глаз и выглядываю из-за угла. Я даже не слышала, как кто-то вошел.

— Привет! Извините, дайте мне одну секундочку.

Мужчина хмурится, скрестив руки, на его запястье поблескивали большие часы.

— У некоторых из нас есть дела. Я стою здесь уже пять минут.

Раздражение пронзает мое нутро. Я бросаю тряпку на стойку, вода капает с ткани на пол, и иду к входу.

— Извините за ожидание, сэр.

Он хрипит, его рука постукивает по прилавку в неровном ритме. Мне не чужды грубые клиенты — к сожалению, в сфере обслуживания они случаются чаще всего, но сегодня мои нервы расшатаны, и я чувствую, как в центре моего желудка зарождается огненный шар, вращается и растет, пламя лижет мои внутренности.

Я наклеиваю на лицо улыбку.

— Что вам принести?

— Большой горячий кофе, черный.

Я киваю, с облегчением выдыхая, что его напиток — это что-то простое. Он расплачивается, а я кручусь на месте, наблюдая за небольшой лужицей, которая собралась на полу в том месте, где с тряпки постоянно капало. Я наливаю ему кофе как раз в тот момент, когда раздается звонок над входной дверью, и этот звук заставляет меня дернуться. Прежде чем я успеваю повернуть голову, моя нога поскальзывается на воде, в результате чего я опрокидываюсь назад, и ожог от пролитого кофе обжигает мою кожу. Мой копчик пульсирует острой болью, я лежу на холодной земле с закрытыми глазами, пытаясь собраться с силами, чтобы встать и закончить заказ этого парня.

— Господи Иисусе, есть ли здесь кто-нибудь достаточно компетентный, чтобы приготовить мой напиток?

Жжение от кофе смешивается со слезами, собирающимися за моими веками.

К черту этого парня.

Я осторожно опускаюсь на колени, делая медленные и ровные вдохи, чтобы успокоить свое колотящееся сердце. Сегодня определенно не мой день.

— А я-то думал, что мужчины должны знать, как обращаться с леди.

Мое тело замирает, мокрая рубашка, пропитанная кофе, прилипает к коже, а руки замирают на кафельном полу. Этот акцент.

Сердитый покупатель насмехается, шлепая рукой по стойке, чтобы подкрепить свои слова, его безвкусные часы звучно отсчитывают секунды.

— А я-то думал, что смогу выпить чашечку кофе без задержки в производстве.

На моих щеках появляется румянец, и я медленно встаю, морщась от боли, пульсирующей в пояснице. Мои глаза встречаются с голубым океаном, таинственный мужчина, которого я встретила прошлой ночью, стоит так, словно его выдернули прямо из моих снов и поставили передо мной.

Отлично. Он появится именно во время моего унижения.

Я сужаю глаза на другого клиента, стараясь держать дыхание ровным, а самообладание под контролем, и улыбка на моем лице растянулась от уха до уха.

— Мне очень жаль. Я сделаю вам еще один, за счет заведения.

Его губы опускаются вниз, когда он смотрит на меня.

— Я уже заплатил. Просто сделай этот чертов напиток!

Мои желудок скручивается сам по себе, видение того, как я делаю ему еще одну чашку и потом швыряю ее ему прямо в лицо, атакует мой разум.

— Остановись.

Голос моего таинственного мужчины заставляет меня замешкаться.

Я бы солгала, если бы сказала, что не думала о нем в течение последних двух дней, но я ни за что на свете не ожидала, что он появится здесь.

Он прислонился к стеклянной витрине, его костюм-тройка идеально отглажен, придавая ему атмосферу изысканности, которая поглощает парня рядом целиком.

— У тебя есть склонность позволять маленьким мужчинам разговаривать с тобой таким образом, дорогая?₍на англ.Darling – фамилия героини Венди в Питер Пэне₎

Стыд скручивает мои внутренности.

— Нет, я... — я прочищаю горло. — Он клиент, вот и все.

— Нет, мужик, эта сучка просто не знает, как сделать простую работу.

Низкий смешок вырывается из груди моего таинственного мужчины, звук вибрирует по всему кафе. Его фигура и так возвышается над другим парнем, но он, как оборотень, превращается, высасывая всю энергию из окружающего мира и используя ее для увеличения своего роста. Я никогда не видел ничего подобного, и мой взгляд прикован к этому видению.

Он наклоняется к уху клиента.

— У вас довольно громкие часы.

Парень нахмуривает брови.

— А?

Мой таинственный человек кивает в сторону запястья этого засранца, инкрустированные бриллиантами часы сверкают, как маяк.

— Ваши часы. Они... тикают.

— Хорошо, и?

Он вздыхает, его рука потирает нижнюю часть челюсти. Мои глаза следят за этим движением, отмечая, насколько он невероятно привлекателен, еще более привлекателен при свете дня.

Придурок поворачивается ко мне, глаза расширяются, когда он снова шлепает ладонью по стойке, звук ударяет по моим внутренностям, как гвозди по меловой доске.

— Наслаждаешься шоу? Сделай мне кофе.

Я стискиваю зубы. Если бы я не была на работе, я бы не пыталась так сильно прикусить язык, но мне нравится эта работа. Она первая в моей жизни, и хотя я ни в коем случае не нуждаюсь в ней, мне приятно иметь что-то, чего я достигла сама. То, что не было дано мне в руки из-за моей фамилии и крови, которая течет в моих жилах.

Как бы я ни любила своего отца, иногда мне становится тяжело жить в его тени.

— Не делай ему кофе, дорогая.

От этого прозвища у меня сводит живот, и мой взгляд мечется между двумя мужчинами.

Лицо клиента краснеет, но он молчит. Не спорит. Предположительно потому, что даже он чувствует силу, исходящую от человека, стоящего рядом с ним.

Язык моего незнакомца проводит по его нижней губе, вызывая резкую боль между ног.

— Это грациозно, — говорит он, встретившись с моими глазами. — То, как ты себя ведешь. Это больше говорит о твоем характере, чем о его.

Тепло приливает к моим щекам, благодарность зажигает меня, как рождественские огни. Как это возможно, что этот человек смог забрать мое унижение и превратить его в нечто прекрасное с помощью нескольких простых слов?

— Пошел ты, — выплевывает придурок.

Голубые глаза таинственного мужчины становятся суровыми, его губы кривит натянутая улыбка. Он сует руку в карман, наклоняется к парню и что-то бормочет ему на ухо.

Я напрягаю уши, не в силах удержаться от желания подслушать, но он говорит так тихо, что невозможно расслышать. Что бы он ни сказал, глаза мужчины увеличиваются, он поворачивается и выбегает за дверь, не сказав больше ни слова.

Я застываю на месте, сердце быстро бьется в груди, пока я оглядываюсь по сторонам. И только тогда я понимаю, что в магазине есть и другие люди. Два молодых человека, стоящие в стороне, оба в черных костюмах, и у обоих одинаковые лица. Близнецы₍потерянные мальчики капитана Крюка в Питере Пэне₎.

Я была настолько погружен в происходящее, что даже не заметила их. Глаза таинственного человек скользят по ним, и он коротко кивает. Не глядя больше, они выходят из кафе на улицу.

Странно.

Он возвращает свое внимание ко мне, и, как мотылек на пламя, я втягиваюсь в его взгляд, вопросы уходят на задворки моего сознания.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Мое сердце замирает.

— Да, я в порядке. Спасибо, что заступился за меня.

— Он был хам, дорогая, — глаза сверкают. — Не достойный вкушать воздух, которым ты дышишь.

Мои щеки пылают. Я и забыла, какой он прямолинейный, как поглощает своим присутствием.

— Если ты так говоришь, — я улыбаюсь, глядя на свои розовые ногти, прежде чем снова поднять глаза на него. — Чего бы ты хотел?

— Свидание.

Мое дыхание сбивается, мой желудок подпрыгивает.

— Эээ... что?

Он ухмыляется, одна сторона его рта приподнята.

— Я думаю, ты меня расслышала.

Моя бровь поднимается, тот же огонь, который я чувствовала два дня назад, снова разгорается.

— Услышала.

— Фантастично, — он оглядывает пустые столики. — Когда ты заканчиваешь работу?

Я кладу пальцы на стойку.

— Я ценю этот жест, но... у меня есть планы на вечер.

— Верно, — говорит он. — Со мной.

Раздражение закипает в моем желудке.

— Не с тобой. Боже, ты наглый, как черт, не так ли?

Его глаза вспыхивают.

— Опять этот твой рот.

Я ухмыляюсь, мое сердце дергается, когда оно ударяется о мою грудь.

Он наклоняется вперед к стойке.

— Скажи мне свое имя.

— Ты не мог узнать это, когда каким-то образом выяснил, где я работаю? — я наклоняю голову.

Он усмехается, встает прямо, его глаза пронзают меня насквозь.

— Счастливое совпадение, уверяю тебя.

— Как тебя зовут? — отвечаю я.

— Джеймс.

Его рука протягивается через стойку.

Мой желудок сжимается, а зубы впиваются в нижнюю губу. Медленно я поднимаю руку и кладу свою ладонь на его, тепло его кожи пробегает по моей руке.

— Венди.

— Венди, — он поворачивает мою руку, поднося ее к своим губам. — Мне очень приятно познакомится.

Тепло разливается по моей середине.

Звонок над дверью дергается, входит молодая женщина с детьми, и я выдергиваю свои пальцы из его пальцев, поправляя фартук.

Левая сторона его рта приподнимается, его глаза не покидают моего тела.

— Мы увидимся, Венди, дорогая.

И затем он поворачивается и выходит за дверь, а женщина, которая только что вошла, смотрит ему вслед с открытым ртом.

Не могу сказать, что я ее виню.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, я не обращаю внимания на то, как вспыхивают мои внутренности. Я никогда не получала такое внимания, какое даёт мне он, и я не могу не задаться вопросом, может, он так относится ко всем — как будто его мир перестает вращаться, его ось наклоняется только для тебя.

В любом случае, мне это нравится.

Только спустя несколько часов, когда я закрыла магазин и устроилась на ночь просмотра фильма с Джоном, я понимаю, что он так и не заказал ничего. Улыбка озаряет мое лицо, в животе порхают бабочки при мысли о том, что, возможно, он все-таки пришёл туда ради меня.

Это должно насторожить меня, но вместо этого волнение захлестывает меня изнутри.

И этой ночью, когда я ложусь спать, мне снится лазурно-голубой цвет.

Джеймс.

6.ДЖЕЙМС

Мой ботинок стучит по каменной плитке пола в подвале ВР. Я улыбаюсь, вспоминая, как Ру боролся со мной за ее установку, желая вместо нее использовать бетон. Но я настоял. Бетон пористый, его труднее чистить. Он был благодарен мне за это, когда понял, что цементная темница в подвале бара выглядела бы гораздо более подозрительно, когда федералы рыскали бы вокруг.

Что они и делают каждые несколько лет.

Тем более после того, как Ру стал небрежен — застрелил человека средь бела дня и рассчитывал на отсутствие ответного удара.

Если бы это был кто-то другой, я бы дал ему сгнить. В конце концов, единственный способ вырасти из ошибок — это пережить последствия. Но это Руфус. И если Ру — песок, то я — волна, смывающая следы.

Так что я справился с ситуацией. И теперь у нас на жалованье федералы, которые следят за нашими конкурентами, следят, чтобы ничего не прошло мимо их столов с нашими именами. Свобода действий до тех пор, пока это набивает их карманы и сохраняет их семьи.

Потерянные мальчики, как ласково называют нас газеты, бегают на свободе.

Я уверен, что для людей, не понимающих суть игры, это будет шоком. Большинство американцев живут в иллюзии, что все работает так, как должно работать. Что правительство и люди, давшие клятву, действительно защищают и служат.

Так и есть. Только для меня, а не для других.

Это одна из причин, по которой мне так нравится, когда Питер Майклз и его дочь появляются в чреве зверя. Он могущественный человек. Но здесь его имя бесполезно. Его деньги — не более чем крашеная бумага.

Люди в этом городе подчиняются мне.

Включая жалкое подобие человека, привязанного к металлическому стулу в центре комнаты. Тот, кто думал, что может назвать Венди Майклз сукой и не иметь дела с последствиями. Я не люблю неуважения, особенно когда они проявляют неуместную власть над женщиной, которой я планирую обладать.

— Итак, — начинаю я, стуча ботинками по кафелю, когда встаю перед ним. — Вот мы и тут.

Я ухмыляюсь, разводя руки в стороны.

Мужчина дергается от связывающих его молний, его глаза расширены и покраснели. Он что-то бормочет, но это трудно расслышать из-за клейкой ленты, закрывающей его рот.

Моя улыбка растет, и я наклоняюсь вперед.

— Простите, что Вы там сказали?

Я смотрю на близнецов, двух братьев, которые работают на меня с тех пор, как я нашел их, когда им было по пятнадцать лет. Они одинаковые, и я так часто путал их, что перестал называть их по именам.

— Вы его поняли? — спрашиваю я их.

— Нет, Крюк. Ничего не слышал, — говорит один из них.

— Хм... — я оглядываюсь на связанного человека передо мной, прикладывая палец ко рту. — За пленкой плохо слышно. Возможно, нам стоит снять ее.

Близнец кивает и подходит, срывая клейкую ленту. Глаза мужчины подрагивают, у рта всё покраснело от того, что ее грубо сорвали с его кожи.

— Вот, — я киваю. — А теперь... что бы вы хотели сказать?

— Пошел ты, мужик, — выплевывает он.

Раздражение вспыхивает в глубине моей груди, когда я смотрю на слюну, скопившуюся на полу в том месте, где она вылетела из его отвратительного рта.

— Пошёл я? — я указываю на себя, усмехаясь, когда иду к металлическому столу, стоящему у стены, расстегивая пиджак. — Меня всегда забавляет, когда человек не способен понять, что его жизнь в опасности. Я нахожу, что обычно это происходит по одной из двух причин. Хотите их услышать?

Молчание — мой единственный ответ.

— Это довольно интересно, уверяю Вас, — поднимая свои черные перчатки, я надеваю их на руки, шевелю пальцами, когда они оказываются в коже, любуясь тем, как они ощущаются на моих руках. — Это либо вопрос гордости, либо недостаток осведомленности. И то, и другое — ужасно неподобающие черты.

В моем нутре закипает предвкушение.

— Вы знаете, кто из них вы?

Я кручусь на месте, тянусь в карман и достаю свой керамбит(нож с крючковидным клинком). Раскрыв его, я переплетаю его между пальцами и медленно иду к его креслу, останавливаясь прямо перед ним.

Он не отвечает, его глаза следят за движением моего лезвия. Я подхожу ближе, и его руки дергаются от застежек-молний, пластик скребет о металлическую спинку стула.

— Нет? — я качаю головой. — Если вы спросите меня... — кончик моего ножа проходит по его щеке, пока я иду позади него. — Вам не хватает осознанности, которая необходима, чтобы понять опасность. Чтобы действительно почувствовать ее. Видите ли, если бы Вы... — моя рука в перчатке ложится ему на плечо. — Вы бы знали, что не стоит продолжать неуважительно относиться к Венди Майклз в моем присутствии.

— Слушай, я не знаю, кто ты, но если это из-за кофейни, то мне жаль, чувак, — он запинается, его голос становится высоким и напряженным.

Я хмыкаю.

— Вот она, потеря гордости. Жаль, что я не могу этим насладиться.

— Просто отпусти меня! Я сделаю все, что угодно, пойду извинюсь перед той девушкой, если ты этого хочешь. Я просто... пожалуйста.

Его паника просачивается сквозь слова.

Моя хватка крепнет, и я наклоняюсь, пока мое лицо не оказывается рядом с его ухом.

— Прекрати говорить, или я отрежу твой язык и скормлю его собакам, пока ты будешь истекать кровью по всему своему дешевому костюму из полиэстера.

Его тело напрягается под моей рукой, но он молчит.

Я выпрямляюсь, сжимаю его плечо.

— Хороший мальчик.

Обойдя его спереди, я смотрю вниз на его дрожащую форму, отбрасываемая мной тень создает призрачную ауру.

— Где было это самосохранение в кофейне, друг? — моя ухмылка расширяется. — Мы могли бы сэкономить столько времени, если бы ты просто знал свое место.

Я наклоняю голову, когда он ничего не отвечает, мой желудок сжимается от волнения, когда я вижу страх в его мутном взгляде. Я наклоняюсь ближе, мой голос низкий.

— Я задал тебе вопрос.

— Я не знаю... Я просто... прости... пожалуйста, отпусти меня.

— Ну что, это было так трудно? — я поворачиваюсь лицом к близнецам. — Честно говоря, это грубо, как часто люди молчат, когда к ним обращаются.

Повернувшись обратно к мужчине, я замечаю мокрое пятно, образовавшееся на передней части его брюк, светло-серый материал становится темным и влажным. Несомненно, он обмочился.

Улыбка расплывается по моему лицу, и из моей груди вырывается негромкий смешок.

— Расслабься, парень. Я пошутил насчет отрезания твоего языка.

Тик.

Тик.

Тик.

Холодок пробегает по моим внутренностям, заставляя голову дергаться. Я глубоко вдыхаю через нос, пытаясь успокоить тошноту, которая накатывает на меня, разрастаясь, как неукротимый лесной пожар.

Я проигрываю битву.

Наклонившись вперед, я зажимаю лицо мужчины между пальцами в перчатках. Он корчится от боли.

— Я уже говорил тебе, как громко работает этот мерзкий механизм, но ты все равно носишь его в моем присутствии?

Его глаза расширяются, слезы стекают по румяным щекам.

Тик.

Тик.

Тик.

От этого звука мои внутренности сжимаются, воспоминания заполоняют разум, напоминая мне о всех тех случаях, когда у меня не было силы. О всех тех случаях, когда меня заставляли занимать места, где не существовало гордости и уважения. Все ночи, когда я лежал в постели одиннадцатилетним мальчиком, только что из Англии и оплакивал смерть своей семьи, задаваясь вопросом, почему Бог заставил меня выжить.

Что я сделал такого плохого?

Мой желудок сворачивается и вздувается, желчь подступает к горлу, а сознание кружится от воспоминаний. Меня окружает шлепанье крокодиловых сапог моего дяди по деревянным половицам. Моя грудь сжимается от звука его карманных часов, тик, тик, тик, проносящихся в тишине ночи, когда он закрывает за собой дверь моей спальни.

Гнев вырывается из середины моего живота, густой и тяжелый, прорывается сквозь мои внутренности, ослепляя меня от взрыва, пока я не вижу только огонь.

Мои пальцы сжимают его челюсть, пока его губы не деформируются, заставляя его рот открыться в форме буквы о. Другая рука, в которой я держу нож, проникает в открытое отверстие и захватывает кончик его языка, тянет до тех пор, пока он не вскрикивает, его тело бьется о кресло. Ощущение того, как мое лезвие вонзается в мясистую плоть, посылает по позвоночнику струйку удовлетворения.

— Ну что ж, — говорю я, отрезая последнюю соединительную ткань, и разрыв мышц вызывает у меня ухмылку. — Полагаю, я солгал.

Бросив бесполезный кусок мяса куда-то позади себя, я втыкаю нож ему в подмышку, втыкаю лезвие до тех пор, пока край рукоятки не упирается в сосуд, а затем выдергиваю; его подмышечная артерия разрывается, и горячая жидкость брызжет мне в лицо.

Кровь капает на мою руку, когда я поднимаю острие ножа позади него, щелчок перерезаемой застежки-молнии теряется в беспорядочных криках агонии, которые вырываются из его наполненного кровью, лишенного языка рта. Я оттягиваю его руку в сторону кресла, берусь за тупой край рукоятки и бью им по часам, осколки стекла сверкают, падая на пол.

— Не смей, — я повторяю движение. — Проявлять, — кости его запястья ломаются от удара. — Неуважение, — на этот раз его пальцы. — Ко мне.

Снова и снова я опускаю руки, пока мои бока не устают от повторения. Волосы падают мне на лоб, на лбу проступает блеск пота, и я переворачиваю нож, ярость пылает в моей душе, побуждая меня полностью отрезать ему руку. Сделать так, чтобы он больше никогда не контролировал мою реакцию таким образом.

Как он вообще посмел подумать, что может.

Мой нож пилит сухожилия и сосуды, пока не встречается с костью, бесполезная конечность болтается, кожа изуродована и неузнаваема.

Я двигаюсь дальше, делая прорези на его торсе; по одной за каждый тик, который он заставил меня вытерпеть.

Булькающие крики смолкают, как и звуки его часов, и по мере того, как они стихают, стихает и ярость.

Постепенно кошмары исчезают, и мои глаза вновь обретают фокус. Я опускаю взгляд вниз, грудь вздымается, и я вижу брызги крови на моей открытой коже и ткани одежды.

Я разминаю шею, впитывая благословенный звук тишины.

Мой взгляд переходит с близнецов, прислонившихся к дальней стене, на связанного мужчину передо мной, его глаза пусты, рот разинут, его труп пропитан кровью из длинных, неровных порезов по всему его телу. Его рука висит под странным углом, под пятнистой кожей образовалась лужа темно-красного цвета. Я иду вперед, стекло от разбитых осколков его часов хрустит под моими ботинками.

Теснота в груди ослабевает, и я удовлетворенно выдыхаю. Подойдя к металлическому столу, я снимаю перчатки и хватаю пиджак от костюма, а затем поворачиваюсь, чтобы выйти за дверь. Я смотрю на близнецов, которые выпрямились у стены, и мои шаги замедляются, когда моя нога нажимает на что-то мягкое. Я опускаю взгляд вниз, по моим венам течет веселье, когда я вижу отрезанный язык, раздавленный под подошвой моего ботинка.

Я смотрю на близнецов и провожу рукой по волосам.

— Уберите это и убедитесь, что он не был кем-то важным.

Они кивают, и я выхожу из комнаты, адреналин заставляет каждую клеточку искриться под кожей, кровь бьет ключом, а член твердеет от желания убивать.

Есть что-то странно приятное в том, чтобы быть чьим-то судьей, присяжным и палачом. Вид острых ощущений, которые невозможно повторить. Он пронизывает все твои внутренности и заставляет тебя чувствовать себя неприкасаемым. Непогрешимым.

Как бог.

Поднимаясь по черной лестнице в офис, я беру пластиковый пакет и расстегиваю рубашку, затем брюки — отрываю пропитанную кровью ткань, чтобы один из мальчиков выбросил ее.

Переодевшись в запасную одежду, которая висит в шкафу, я сажусь в кресло, закидываю ноги на стол и прикуриваю сигару, наслаждаясь земляным вкусом. Нажав на экран компьютера, я нахожу фотографию Питера Майклза и его семьи, желание сжимает мой желудок, когда я останавливаюсь на лице Венди, представляя, каково это — иметь ее под собой. Чтобы она полностью подчинилась мне, прежде чем я сломаю ее и отправлю обратно в дом без отца.

Я стону, нащупывая ладонью свой член в брюках, когда он пульсирует за молнией.

Венди Майклз — восхитительное лакомство, и я не могу дождаться, когда смогу насладиться каждым кусочком.

7.ВЕНДИ

— Ты будешь дома к ужину?

Я ненавижу то, как звучит мой голос, заполненный мольбой в надежде, что мой отец действительно вернется домой.

На заднем плане раздается слабый звук шелеста бумаги.

— Я не смогу приехать сегодня вечером, милая, но я постараюсь сделать все возможное на выходных.

Я жую нижнюю губу, волнуясь. Мой отец всегда был занятым человеком, но он находил время для меня. С годами он постепенно отдалялся все дальше и дальше, и теперь я не знаю, как с ним связаться. Я не знаю, как убедить его, что нам тоже нужно внимание.

— Ты даже не был в новом доме, папа. Это как... Я не знаю.

Он вздыхает.

— А чего ты ожидала, Венди? Ты знаешь, как обстоят дела.

Я не хочу, чтобы Джону приходилось постоянно воспитывать себя.

На кончике моего языка вертится мысль сказать это, но я проглатываю ее, надеясь, что если я прикушу язык, может быть, он вернется домой.

— Что ты вообще делаешь?

Он снова вздыхает, и на этот раз на заднем плане слышится отчетливый женский голос.

Мой желудок сжимается, рука сжимает телефонную трубку.

— Ты вообще в Блумсбурге?

Он прочищает горло.

— В данный момент нет.

Я насмехаюсь, негодование раздувается, как грозовая туча, в центре моей груди.

— Пап, ты обещал, что когда мы переедем, ты будешь чаще бывать здесь.

— Я буду.

Мои глаза горят.

— Тогда почему ты по-прежнему... везде, но не здесь?

Когда-то давно мой отец был для меня всем. Я следовала за ним повсюду и все делала вместе с ним. Настолько, что он прозвал меня своей «маленькой тенью». Но когда я стала старше, все изменилось. Постепенно меня оттеснили на задний план, пока я вообще не вытеснялись из жизни. Меня оставили позади, как ненужный багаж.

Иногда я думаю, может быть, Джону легче, ведь он никогда не знал, каково это. Наш отец никогда не уделял ему столько внимания, сколько уделял мне. Тем не менее, я бы сделала почти все, чтобы иметь любовь моего отца, которую когда-то имела, и я бы сделала еще больше, чтобы гарантировать, что Джон сможет впервые почувствовать ее вкус.

Я не считаю своего отца плохим человеком, я просто думаю, что его жажда приключений пересилила потребность в семье, пока где-то по пути он не забыл, что она у него вообще есть.

— Мы просто скучаем по тебе, вот и все, — я сглатываю комок в горле, переполненная всем тем, что я хочу сказать. — Кстати, спасибо тебе за то, что решил перевести Джона на домашнее обучение.

— Да, насчет этого я передумал. Есть отличная школа-интернат за пределами Блумсбурга, куда я его отправлю.

Мое сердце замирает в груди.

— Что?

— Я встретился с деканом на днях, и они заверили меня, что это будет лучшее место для него.

У меня перехватывает дыхание от осознания того, что он встретился с незнакомцем, но не может найти время для своих собственных детей.

— Школа-интернат? Папа, ему это не понравится. Ты же знаешь, как у него обстоят дела с другими детьми.

— Ну, это уже другие дети.

— Папа...

— Венди, — повторяет он. — Слушай, это не обсуждается.

Мои пальцы крепче сжимают телефон.

— Почему?

Он колеблется и прочищает горло снова — так он говорит, когда пытается уйти от темы. Выжидает время, формулирует свои мысли, прежде чем выпустить их в виде осязаемых слов в воздух.

— Декан - мой деловой партнер. Они заверили меня, что это будет наилучшим вариантом.

Я вспоминаю недавний разговор с Джоном, как его плечи, казалось, расслабились, когда он говорил о возможности остаться дома. И точно так же в центр моей груди просачивается немного ярости, разгоняясь, как дым, и закручиваясь по краям. Вся причина, по которой я переехала сюда, заключалась в том, чтобы остаться с Джоном; чтобы попытаться снова собрать нашу разбитую семью. Мой отец обещал, что будет чаще бывать дома, что Блумсбург — идеальное место для него, чтобы обосноваться, пустить корни и перестать жить для всех остальных.

А теперь он собирается отправить единственного человека, который у меня есть. А я буду здесь. Работать в кофейне и жить в особняке. Одна. И ради чего?

Я крепко зажмурила глаза и выдохнула.

— Когда ты собираешься сказать ему?

— Он не уезжает еще неделю, так что я буду дома и тогда скажу ему.

— Папа, ты не можешь позволить мне одной разбираться с этим. Он должен услышать это от тебя. Ему нужно, чтобы ты объяснил причины.

Мой желудок сводит от осознания того, что я могу говорить до боли в горле, но это не меняет того факта, что где-то на этом пути мой отец перестал слушать то, что я хотела сказать. И с каждым днем его отсутствия — очередная командировка, очередная поездка посмотреть достопримечательность, на которую нас не берут, — он все дальше ускользает от нас. Уходит туда, куда никто не может добраться, даже если бы мы захотели.

— Я слышу тебя, милая, слышу. Я сделаю это, когда вернусь домой. Извини за ужин.

Щелчок.

Сглатывая раздражение, я смотрю на каминную мантию, на фотографию, которую я поместила туда, где мы вдвоем, в надежде, что она будет напоминать мне о лучших днях. В надежде, что это напомнит и ему. Я сижу на его плечах, улыбка расплывается на наших лицах. Интересно, когда произошел этот сдвиг? То ли это я изменилась и начала перерастать свой наивный, сказочный взгляд, то ли это он регрессировал после смерти нашей мамы. Хотя, по правде говоря, это произошло раньше.

Может быть, люди никогда не меняются, и только наше восприятие меняет представление о них.

Телефон пикает, как только я кладу его на на стол, и нерастраченная надежда проносится в моем центре, хотя я знаю, что это не будет мой отец.

И, конечно, это не он. Это Энджи.

Энджи: ВР сегодня вечером, сучка! Не говори «нет». Я заеду за тобой в семь.

Мой желудок переворачивается, когда я читаю ее сообщение, мои мысли сразу же устремляются к красивому незнакомцу, который пригласил меня на свидание, а потом исчез на несколько дней.

Будет ли он там?

Пожевав нижнюю губу, я набираю ответ.

Я: Хорошо. Можешь на меня расчитывать.

8.ДЖЕЙМС

— Питер Майклз хочет встретиться.

Мое сердце сжимается в ту секунду, когда его имя слетает с губ Ру.

— Я уже знаю об этом, Руфус. Ты не говорил ни о чем другом в течение последней недели

Ру вскинул брови.

— Не умничай. Это... как ты говоришь? Неблагородно.

Мои губы подрагивают от его попытки изобразить английский акцент, хотя, если честно, даже мой уже не такой четкий, как раньше. Годы сгладили его, и он превратился в странную смесь, не совсем британскую, но и далеко не американскую.

— Ты что-то хочешь сказать? — спрашиваю я.

— Я хочу сказать, что мне нужно, чтобы ты был со мной.

Я вздыхаю, расстегивая пиджак, сажусь напротив его стола.

— И почему я не мог поехать с самого начала, повтори ещё раз?

Его глаза сужаются.

— Потому что ты запугиваешь людей.

Мои брови поднимаются к линии волос, и я указываю на себя.

— Я?

Он усмехается.

— Не прикидывайся дурачком, малыш. Мы оба знаем, что у тебя есть это... — его рука машет между нами. — Что-то в тебе есть. Другим сильным мужчинам не нравится быть рядом с таким.

Я сдерживаю ухмылку.

— Ты влиятельный человек, а мы все ещё тут

Ру усмехается, вертя сигару между губами.

— Я знаю твою преданность. Ты работаешь на меня, — он пожимает плечами. — Я не беспокоюсь о своем месте в этом мире, и я не беспокоюсь о твоей роли в нем.

Хотя я ценю чувства, стоящие за его словами, они вызывают спазм в центре моего желудка, несмотря ни на что. Ру может думать, что он знает мое предназначение в этой жизни, но даже он не знает правды. Он не знает, что мой отец переехал из Америки, когда ему было чуть меньше двадцати, и стал самым крупным бизнесменом во всей Англии. Я родился в роскошной жизни, и до его смерти не было никого на земле, на кого бы я больше равнялся. Ру не знает, что с тех пор каждая секунда была посвящена мести виновному.

Фантомная боль пронзает мой бок, и я сжимаю костяшки пальцев, борясь с желанием погладить зазубренный шрам на моем торсе.

Некоторые люди рождаются в этот мир с целью; другие калечатся в нем.

Нежелательная эмоция угрожает проскользнуть в этот момент, странная боль пытается поселиться в моей груди. Я сжимаю челюсть, заставляя ее отступить. Время для печали давно прошло. Теперь меня удерживает лишь жажда мести.

Наклонившись вперед в своем кресле, огонь цели моей жизни лижет меня своим соблазнительным теплом.

— Итак... когда мы встречаемся?

Ру улыбается.

— На следующей неделе.

— Отлично, у меня есть планы на ближайшие несколько вечеров, было бы обидно, если бы они сорвались.

— О?

Я киваю, не желая уточнять — не желая отдавать свой приз до того, как поймаю ее в свою паутину. Я хочу, чтобы Венди пришла добровольно. Была ярким акцентом на моей руке, пока я буду показывать ее миру; наблюдать за выражением лица ее отца, когда она приведёт меня домой на ужин.

По моим губам проскальзывает ухмылка.

— Мой любимый проект, можно так сказать.

Он усмехается, проводя рукой по лицу.

— Нахуй это всё, парень. Если бы у меня была твоя внешность, я бы каждый день засаживал в киску. Я удивлен, что ты вообще проявляешь сдержанность.

Мышцы на моей челюсти подрагивают, и я сглатываю отвращение к видению, которое вызывают его слова. Как будто я когда-нибудь откажусь от контроля ради сексуального удовольствия. Одно дело — желание, совсем другое — поддаться искушению. И хотя да, я могу использовать Мойру, чтобы сдерживать свои темные порывы, я никогда не буду в этом нуждаться. Годы, проведенные в руках человека, который часто терял рассудок, научили меня, что контроль имеет первостепенное значение. И хотя трах и кончание — это снятие стресса, это все, чем это когда-либо будет. Это никогда не будет настоящим наслаждением.

— Ты будешь рядом сегодня вечером? — спрашивает Ру, его глаза скользят по столешнице, в словах проскальзывает уязвимость, такая легкая, что ее едва слышно.

Кивнув, я встаю и направляюсь к входу в его кабинет.

— Конечно, Руфус.

Я тянусь в карман пиджака и достаю коробку, которую принес с собой сегодня. Ру не очень любит подарки, но он обожает свои зажигалки. У него целый ящик, заполненный его коллекцией. Эта — особенная. Сделанная на заказ S.T Dupont, инкрустированная красными рубинами с надписью на лицевой стороне.

Прямо до утра ₍ цитата из Питера Пэна ₎ .

Это его первый совет, который он дал мне, и с тех пор я его не забываю. Я провожу большим пальцем по словам, и мои мысли возвращаются к той ночи.

Тяжело дыша от напряжения, я оглядываю здание, кирпич крошится под моими пальцами — свидетельство того, как плохо питается этот район в целом. Мы находимся не в самом лучшем районе города, и мой разум мечется, размышляя о том, кто этот человек, за которым я проследил. Чем он зарабатывает на жизнь, чтобы чувствовать себя так комфортно в районе, от которого даже мой дядя велел мне держаться подальше.

— Держись подальше от городской площади с часовой башней.

Рыжие волосы мужчины покачиваются, когда он сходит с крыльца здания, выцветшая зеленая ткань тента колышется над головой. Он что-то говорит, и парни, с которыми он стоит, кивают, прежде чем войти внутрь, оставив его одного. Незнакомец поворачивается, движение внезапное, заставляя мое сердце замирать. Я вдыхаю воздух и выбегаю из-за угла, кирпич грубо ударяется о мою спину, даже сквозь ткань рубашки.

Сделав несколько глубоких вдохов, я снова выглядываю из-за угла, но на этот раз он стоит прямо передо мной, руки в карманах, серые глаза искрятся весельем.

— Ты следишь за мной, парень?

У него сильный акцент, его «р» звучит как вытянутое «а», и мои глаза расширяются, когда я смотрю на него и киваю. Я никогда не умел врать.

Возможно, мне следовало бы бояться, но я не боюсь. Самый большой монстр из всех — это тот, кто сидит со мной за одним столом за ужином. Страх уже давно маринуется на дне моего нутра, как в бурлящем котле, ожидая, пока я освою его, чтобы использовать как яд. Поэтому, хотя это, возможно, и нелепо, этот человек меня не пугает. Он внушает надежду.

Враг моего врага — это друг.

— Что ж, ты привлек мое внимание, — продолжает он. Его глаза сканируют меня, губы кривятся в уголках. — Ты ребенок Крока?

Мои брови напрягаются при этом имени. — Я не знаю, кто это, — отвечаю я.

— Крока? — он проводит рукой по лицу, наклоняя голову к небу. — А, черт. Ты... Я видел, как ты наблюдал за нами из коридора сегодня вечером. Какого черта ты делаешь здесь?

Мой желудок сжимается, стыд проносится по моим внутренностям от осознания того, что я не был такой незаметным, как надеялся. Он знал, что я был там все это время. Тошнота подкатывает к горлу, когда я думаю о том, что мой дядя тоже знал. Я провожу рукой по волосам.

— Это не имеет значения. Это глупо.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но грубая хватка сжимает моё плечо, пока я не поворачиваюсь обратно. — Не уходи, когда кто-то задает тебе вопрос, малыш. Ты уже зашел так далеко. Продолжай, ладно?

Мой лоб напрягается, когда я впитываю его слова.

— До каких пор?

Он указывает на башню с часами, стоящую посреди городской площади, на фоне которой мерцают луна и звезды.

— Прямо до утра.

Я наклоняю голову.

— Что это значит?

Его рука обхватывает мои плечи, притягивая меня ближе.

— Это значит, что ты не уйдешь, пока не добьешься своего. Даже если на это уйдет вся чертова ночь. Понимаешь?

Я улыбаюсь воспоминаниям, бросая подарок на стол.

— Руфус, — говорю я. — Да ладно ты действительно думаешь, что я бы не вспомнил?

Ру ворчит, отмахиваясь от меня, но я вижу, как тяжесть сползает с его плеч и как он поджимает губы.

Как будто я когда-нибудь забуду день рождения человека, который спас меня.

Джейсон — двуличный наркоторговец по прозвищу Нибс. Он из тех, кто не стирает свои майки и думает, что золотая цепь делает его крутым, но он всегда делал приличную работу по продвижению нашего пикси. В последнее время, однако, у него развязались губы, он пытается поднять восстание вместе с другими ничтожествами, которые бегают по моим улицам и думают, что это значит, что они их.

Джейсон пересаживается в кабинку напротив меня, пока я раскуриваю сигару. Слабое освещение бара отбрасывает тень на его лицо, подчеркивая бисеринки пота, образующиеся вдоль линии волос. Я не совсем уверен, что он знает, кто я — толкачи низшего уровня обычно не имеют чести встретиться со мной.

— Джейсон, ты знаешь, почему ты здесь? — спрашиваю я.

— Потому что я работаю на тебя?

Я кручу сигару между губами, прежде чем положить ее в пепельницу, стол прочно стоит под моими локтями.

— Правильно, Джейсон. Ты работаешь на меня.

Его лицо напрягается.

— Ты забыл? — я наклоняю голову.

— Нет, — бормочет он.

Я наклоняюсь вперед.

— Нет, сэр.

Он смотрит на близнецов по обе стороны от него, его кадык покачивается при резком глотании.

— Не смотри на них, — говорю я. — Время для решения проблем через близнецов давно подошло к концу. Вообще-то, — мои пальцы касаются подбородка, — это ты был тем, кто отказался от близнецов. Так что теперь ты будешь разбираться со мной. Понял?

Он прочищает своё горло.

— Ээээм… д-да, да сэр.

— Вот молодец, — я ухмыляюсь, расслабляюсь в кабинку. — Я только что понял, что у тебя нет напитка. Тебя может мучать жажда. Хочешь что-нибудь?

Я киваю Мойре, которая подходит к нам, положив руки на бедра. Глаза Джейсона мечутся между мной, близнецами, Мойрой, а потом обратно. Он открывает рот, чтобы заговорить, но движение со стороны бара отвлекает меня от того, что он произносит.

Словно луч света, разгоняющий темные тучи, в зал вальсирует Венди Майклз — прямо в логово гадюки, словно она ждет, когда ее укусят.

Как будто она принадлежит этому месту.

Искры покалывают основание моего живота, мой взгляд впитывает ее, как вода на солнце. Она подходит к бару, за ней следуют ее друзья. Ее сразу же приветствует наш бармен Кёрли₍один из потерянных мальчиков капитана Крюка в Питере Пэне₎, говоря что-то, от чего она откидывает голову назад в смехе, а ее волосы сверкают на свету, когда они спускаются по ее обнаженной спине. Мои плечи напрягаются от сдержанности, которая требуется, чтобы не подойти и не оттащить ее от его внимания.

Отведя взгляд, я снова сосредоточилась на Джейсоне. Я планировал затянуть с этим, но вдруг мне отчаянно захотелось покончить. Мои внутренности скручивает от предвкушения, и мне приходится подавить его, стараясь не отвлекаться от поставленной задачи.

— Джейсон, ты кажешься человеком... многих талантов.

Его грудь вздымается, как у павлина.

— Я привел тебя сюда сегодня, потому что, похоже, среди нас есть предатель. И мне нужна твоя помощь, — мои губы подрагивают, когда он кивает в знак согласия, облегчение заметно пробегает по его лицу. Такое простое, тупое создание. — До меня дошло, что кто-то работает против нас изнутри.

Джейсон наклоняется ко мне, как будто ждет, что я продолжу, но я этого не делаю. Я откидываюсь на спинку стула, беру свою сигару, не обращая внимания на то, как дым удушает, кружась вокруг моего лица.

И я жду.

Секунды превращаются в мучительные моменты, единственный звук идёт от посетителей бара, а мой внутренний голос зовёт обратить своё внимание на красивой девушке впереди. Но я этого не делаю. Я держу свой фокус на Джейсоне, ожидая, когда он сломается.

Он ерзает, чем дольше я смотрю на него, пока наконец его плечи не напрягаются.

— Нет, Вы же не думаете, что я…

Я поднимаю руку, обрывая его на полуслове.

— Мне очень интересно, что происходит, когда ты даёшь людям возможность высказаться, — яхихикаю. — Видишь ли, молчание часто является лучшим способом выманить крыс.

Наклонившись, я понижаю голос.

— Есть два способа, которыми мы можем это сделать, Джейсон. Ты можешь сохранить хоть каплю собственного достоинства и позволить близнецам отвести тебя в твое новое место жительства, не устраивая сцен, — я ухмыляюсь. — Или ты можешь сделать это трудным путем, — сунув руку в карман, я хватаюсь за кожаную рукоятку своего ножа, осторожно кладя его на стол рядом со мной. — Уверяю тебя, выбор последнего закончится не в твою пользу.

Голова Джейсона трясется взад-вперед, его грудь вздымается от отрывистого дыхания.

— Послушайте, Вы не понимаете. Он заставил меня. Он бы убил меня, мужик. Я не могу... У меня не было выбора.

Я наклоняю голову, откладывая его оговорку на потом. Я не удивлен, что он не тот, кто стоит за слухами, у нас с Ру много врагов, и кто-то такого уровня, как Джейсон, скорее всего, будет мальчиком на побегушках, чем вдохновителем. Мой желудок сжимается, задаваясь вопросом, будет ли он откровенен с именем, или мне придется вытащить его из его горла силой.

Я киваю, выскальзываю из кабинки и провожу рукой по переду своего костюма, когда подхожу к его стороне стола. Я наклоняюсь к его уху.

— Выбор есть всегда.

А потом я ухожу, мои глаза уже прикованы к девушке в передней части бара.

9.ВЕНДИ

— О, блять, он идет сюда, — шепчет Мария, практически вибрируя на барном стуле рядом со мной. Она вычислила его с первого момента, как мы вошли в бар, и пихала меня в ребра до боли, давая понять, что ее мужчина в тут.

Он такой же, как она описала — окруженный костюмами, сидит в задней кабинке при таком тусклом освещении, что едва можно различить его тень.

Но я чувствую его.

Воспитание рядом с человеком такого же роста отточило мою способность понимать, каково это, когда в ком-то течет кровь власти. И как бы мне не хотелось признавать это, я понимаю его привлекательность.

Я улыбаюсь и подмигиваю Марии, поворачиваюсь на своем сиденье, чтобы посмотреть, но ее ногти впиваются в мою руку, сжимая ее, как тиски.

— Не смотри, — шепчет она. — О чем ты думаешь? Это мой момент. Мы не можем действовать слишком рьяно.

Энджи фыркает в свой напиток.

— Как будто он не видел, что ты смотришь туда каждые две секунды. Откуда ты вообще знаешь, что он придет за тобой? Возможно, он просто идет в бар.

Мария вскинула бровь.

— Когда ты видела, чтобы он так делал?

Энджи пожимает плечами, а я делаю глоток вина, сухая красная жидкость заставляет меня скривиться, когда она попадает на мои губы.

— Держу пари, он точно к тебе, — говорю я. — У вас с ним была связь или что-то в этом роде, верно? Возможно, он просто был занят до этого момента.

— Ты думаешь? — она спрашивает.

Я киваю, отчаянно желая быть на ее стороне, хотя она была просто стервой с момента нашей встречи.

— Пользуясь моментом! — хихикаю я, накачивая воздух кулаком.

Ее рубиново-красные губы расплываются в улыбке, ее взгляд немного расширяется, когда она скользит мимо меня.

— Приятно видеть тебя здесь, дорогая.

У меня перехватывает дыхание, страх прокладывает себе путь через мои внутренности, потому что этот голос я узнала бы где угодно. И судя по тому, как смотрит Мария, у меня закрадывается подозрение, что ее мужчина — также и мой незнакомец.

Я не обращаю на него внимания, надеясь, что если я не буду реагировать, он просто уйдет. Но в последнее время мне кажется, что все мои желания не сбываются, поэтому, конечно, он не уходит.

Мария отводит плечи назад, выпячивая грудь, и, нравится мне это или нет, мой желудок скручивается, потому что, хотя я и не хочу его внимания, я не уверена, что хочу, чтобы оно было и у нее.

Я давлюсь еще одним глотком вина.

По спине пробегает тепло, заставляя мои волосы вставать дыбом. Краем глаза я вижу, как меняется выражение лица Марии, ее губы слегка опускаются. Бросив взгляд в другую сторону, я замечаю, что взгляд Энджи скользит между мужчиной у меня за спиной и мной.

— Игнорируешь меня в моем собственном баре? — его дыхание проходит по моему уху, и я закрываю глаза, борясь с дрожью. — Это не очень мило с твоей стороны.

Я еще раз смотрю на Марию, пытаясь передать извинение через выражение лица, прежде чем выдохнуть тяжелый вздох и обратить свое внимание на мужчину, который этого хочет.

— Я не знала, что это твой бар.

Повернувшись, я ожидаю, что он отступит, но он не отступает, и мои колени ударяются о его бедра, когда он перегораживает мое пространство. Моя грудь сжимается, когда мои глаза встречаются с его ледяным голубым взглядом.

— Есть много вещей, которые ты обо мне не знаешь, — он наклоняет голову. — Давай это изменим.

В голове прокручиваются все наши встречи.

— Это ты впустил нас в первый раз?

Правая сторона его рта приподнимается.

— А тайный поклонник, присылающий напитки?

Он наблюдает за мной, его руки легко скользят в карманы, так похоже на то, как мы встретились в первый раз.

— Ты хочешь, чтобы я сказал «да»?

— Я бы хотела, чтобы ты сказал правду.

— И где же тут веселье?

— Венди, — голос Марии прорезает воздух, вырывая меня из мгновения. — Ты собираешься познакомить нас со своим... другом?

— Я бы не назвала его своим другом, — я гримасничаю. — Мария, Энджи, это Джеймс. Джеймс, это Мария, — я машу рукой в ее сторону, игнорируя легкое бурчание в животе. — И Энджи.

— Здравствуйте, дамы, — приветствует он, не сводя с меня глаз. — Очень приятно познакомится.

— О, поверьте, удовольствие полностью мое, — вклинивается Мария.

Я сопротивляюсь желанию скривиться от ее липкой фразы, но жду, когда он переключит свое внимание. Чтобы он понял, что здесь есть женщина, которая созрела и готова к выбору. Я всегда считала, что мужчинам нравятся легкие мишени, и хотя я не стану лгать себе и говорить, что мне не нравилось его внимание, я определенно не являюсь уверенной в себе.

Тем не менее, его глаза не отрываются от моих.

И я тоже не опускаю взгляд, чувствуя, что если я это сделаю, то потеряю то, о чем даже не подозреваю.

Воздух становится густым, и мой язык высовывается, чтобы облизать пересохшие губы. Его глаза темнеют, когда они опускаются к моему рту.

Энджи прочищает горло.

— Итак, — говорит она. — Ты владелец этого места?

Его взгляд задерживается, прежде чем он наконец, наконец, отрывается и поворачивается к Энджи. Моя грудь расширяется, когда я делаю первый полный вдох за сто лет, и я бросаю взгляд на Марию, но она избегает моего взгляда, ее губы сжаты, а спина напряжена.

Отлично.

— Что-то вроде этого, — отвечает он. — Надеюсь, вас все устраивает?

Щеки Энджи розовеют, и она усмехается. — Над напитками не мешало бы поработать.

— Правда?

Он подходит ближе, тепло его тела пробегает по моему боку и окутывает меня своим теплом, его рука ложится на спинку моего стула. Он просто кивает, и бармен бросается к нам, белое полотенце на его плече контрастирует с его смуглой кожей.

— Сэр?

— Похоже, дамы не удовлетворены своими напитками, Кёрли.

Я наблюдаю, как широкие плечи Кёрли напрягаются, и почему-то меня охватывает колючее чувство срочности. Как будто важно, чтобы он знал, что напитки в порядке, что Энджи просто пошутила, скорее всего, чтобы снять напряжение, которое все еще исходит от жутко молчаливой Марии.

— Напитки потрясающие, — успокаиваю я. — Они идеальны, Джеймс. Энджи просто дразнится.

Его взгляд переходит с бармена на меня.

— Ты уверена?

Я киваю, и он снова поворачивается к Кёрли.

— Эти дамы — самые важные люди здесь, понятно? Их деньги никуда не принимать, и ты даешь им все, что они попросят.

Кёрли кивает.

— Понял, босс.

— В таком случае, я возьму еще одну, — Энджи хихикает. — Вы, ребята, хотите?

Джеймс уже повернулся обратно ко мне, его взгляд такой напряженный, что делит меня пополам и зарывается в мою грудь.

— Тебе не должен был этого делать, — говорю я.

Он улыбается.

— Я не должен ничего делать, — его рука движется вверх и убирает прядь волос с моей щеки. Жест мягкий, нежный, и у меня в животе порхают бабочки. — Я хочу быть уверен в том, что ты ни в чём не нуждаешься, дорогая.

В глубине живота вспыхивает жар, и я сопротивляюсь желанию потереть бедра друг о друга, не желая показывать, как сильно он на меня влияет. Как этот виртуальный незнакомец может сказать что-то подобное, и вместо того, чтобы оттолкнуть или вызвать отвращение, это меня возбуждает.

Его ладонь проскальзывает в мою, мой живот подпрыгивает от его прикосновения, и он подносит ее ко рту, губами касаясь тыльной стороны моей руки.

— Сходи со мной на свидание.

По моей руке пробегают мурашки. Смутно я слышу вздох слева от себя, но не могу сосредоточиться на этом, потому что все, что связано с этим мужчиной, засасывает меня, как водоворот. Альтернативное измерение, где все приглушено, кроме него.

Волнение бурлит в глубине моего желудка.

— Хорошо.

Он улыбается, и у меня перехватывает дыхание от того, как он обезоруживающе улыбается. Прежде чем он успевает сказать что-то еще, молодой человек, тот самый, который впустил нас в бар на той неделе, подбегает к нему сзади и шепчет ему что-то на ухо. И тут же все поведение Джеймса меняется, блеск исчезает с его лица. Он кивает, прежде чем обернуться.

— К сожалению, мне нужно уладить кое-какие дела, — он поднимает наши спутанные ладони вверх, прижимая их к своей груди. — Ты же не уйдешь, не попрощавшись?

Я качаю головой, не в силах подобрать слова, и он протягивает вторую руку вперед, проводя большим пальцем по моей щеке.

— Хорошо, — он смотрит в сторону Энджи и Марии, наклоняя голову. — Дамы.

И затем он уходит, оставляя меня смотреть ему вслед, с сердцем в горле и тяжелыми взглядами, прожигающими во мне дыры с обеих сторон.

10.ВЕНДИ

Опустив рот к бокалу, я с силой вливаю горькую жидкость в горло. Я даже не люблю красное вино, но я хотела соответствовать — быть утонченной — вместо того, чтобы признаться, что на самом деле не хочу пить. Моя грудь напряглается, не понимая, почему я беспокоюсь, ведь все равно все пошло крахом с тех пор, как он подошел.

Джеймс.

Очевидно, тот самый парень, которым была одержима Мария, что означает, что он также...

Крюк.

Реальность врезается в меня, как кувалда, разбивая в пух и прах все, что, как мне казалось, я знала. Он — тот, о ком они часами слагали поэтические строки. Человек, которому они позволили «разделить их на части своим чудовищным членом».

Я фыркаю в свой напиток, смешок бурлит в центре груди, не зная, что это — вино, которое попало мне в голову, или остатки того, как ошеломленно я себя чувствую из-за Джеймса.

Он неуловим. Опасен.

В глубине моего живота вспыхивает волнение.

Я не должна быть взволнована этой возможностью. Я должна быть на взводе от того, что он без стеснения пускает в свой бар несовершеннолетних девушек. Его всегда окружают мужчины, которые, кажется, всегда готовы прийти по его зову. Я должна быть настороже от того, как быстро он выводит меня из равновесия, пока я не окунаюсь в его присутствие настолько, что едва могу дышать.

Но это не так.

И, возможно, это потому, что в глубине души я уже знала, что он другой. Намек на опасность тянется, как щупальца, и присасывается к моей коже, как темная ласка. Это возбуждает, даже если я знаю, что этого не должно быть. Даже если я знаю, что мой отец не одобрил бы этого.

Но отец давно перестал меня слушать, так что, может быть, пришло время вернуть ему должок.

— Что это было? — спрашивает Энджи.

Я пожимаю плечами, пытаясь сдержать румянец, который проникает в кровь и раскаляет мои щеки. Я не собиралась уступать. Я точно не собиралась соглашаться на чертово свидание, особенно на глазах у Марии, которая месяцами утешала себя тем, что он «неприкасаемый».

Но это не так.

Он позволил бы мне прикоснуться к нему.

Нервы вспыхивают в моем животе, и, как бы я ни старалась не обращать на это внимания, мне нравится чувствовать себя единственной, кто привлекает его внимание. Как будто я особенная.

Мария допивает свой напиток, осторожно ставит его на стойку, прежде чем перевести взгляд на меня, и ее пристальный взгляд пронзает мою кожу.

— Послушайте, — начинаю я. — Я не знала, что он тот парень, о котором ты говоришь.

Она насмехается.

— Мне очень жаль, Мария. Он был... настойчив, — я сморщилась, понимая, что только усугубляю итак плохую ситуацию.

— Все в порядке, я в порядке, — она делает паузу. — Я просто удивлена, вот и все. Я не могу представить, что он увлечен кем-то вроде тебя.

Я сморщиваю нос, ее осуждение моросит по моему телу, как дождь. В ее присутствии не было ни одного момента, когда бы она не нашла способ не уколоть меня, и мне это надоело.

— Мария, не надо... — начала Энджи.

— Что это значит? — вклиниваюсь я.

Она пожимает плечами.

— Это просто не имеет смысла. Он могущественный человек. Тот, кто может заполучить любую женщину, какую захочет, а он зациклился на тебе?

Мое тело инстинктивно выгибается.

— Ауч, — шепчу я.

Она улыбается, протягивает руку и поглаживает мое предплечье.

— Без обид, конечно.

Ее слова попадают в цель, раня мои внутренности и разрезая меня достаточно, чтобы мой гнев вырвался наружу. Он выплескивается через меня, как ураган, но я подавляю его несколькими глубокими вдохами.

Неважно, что она думает.

— Не буду врать, девочка, он был довольно интенсивным, — говорит Энджи. — Откуда ты вообще его знаешь? Ты же держалась в стороне.

Мои пальцы играют с салфеткой, разрывая хрупкую бумагу на кусочки.

— Я не знала, кто он такой, — я смотрю на Марию. — Я клянусь. Я буквально столкнулась с ним в прошлый раз, когда мы были здесь, а потом он заявился в кафе.

Глаза Энджи расширяются.

— Серьезно? Я никогда не видела его там раньше.

Пожав плечами, я смотрю вниз на барную стойку, тошнота подталкивает мой желудок от того, как сильно я хочу изменить разговор.

— Ничего страшного, — Мария машет рукой. — В море миллион рыб и все такое. Кроме того, может быть, он еще придет в себя. Ты ведь не возражаешь, если я заберу его, как только он закончит с тобой?, — она ухмыляется.

Возможно, она права, а я просто мимолетное волнение. Что-то недостижимое, что он жаждет поймать, но видение, которое формируется в моем сознании, когда они вместе, заставляет мое нутро скручиваться, зеленый цвет проносится в моей груди.

Это чувство не покидает меня до конца вечера, еще долго после того, как я перешла на газированную воду и наблюдаю за тем, как напиваются девочки.

Оно не покидает меня, когда мы выходим через парадную дверь и ловим такси, а мои внутренности тонут в разочаровании от того, что Джеймс так и не появился.

Одна из моих ног уже наполовину забралась в такси, когда сзади нас раздаётся голос.

— Мисс.

Я оборачиваюсь, мое сердце замирает.

— Вы, — он указывает на меня. — Мне сказали проследить, чтобы вы не ушли.

Когда я поворачиваюсь обратно, я сталкиваюсь лицом к лицу с Марией и Энджи, их глаза расширены, когда они смотрят на меня из машины.

Раздражает, что я ждала всю ночь, как он просил, и только сейчас он удосужился остановить меня. И то, даже не он.

Он умолял меня о свидании, а потом так же легко передал ответственность за меня своим сотрудникам.

Моя челюсть застывает на месте, и я собираюсь скользнуть в машину к девушкам, но ледяной, пьяный взгляд Марии заставляет меня остановиться, и я вспоминаю все слова, сказанные ею за ночь — тонко завуалированные оскорбления, бьющие сильнее с каждым ударом.

Шепот гнева, который зарождался в моем нутре, наконец закипает, и если мне придется выбирать между раздражением на Джеймса и словесной атакой Марии, выбор будет довольно простым. Я наклоняюсь к машине.

— Продолжайте без меня, дамы. Спасибо за веселую ночь.

Глаза Марии сужаются до щелей.

Энджи смеется.

— Ты уверена, девочка?

Я киваю, поворачиваюсь обратно, иду к безымянному мужчине и машу рукой в сторону входа.

— Ну что? Отведите меня к своему хозяину.

Его ухмылка превращается в усмешку, но он не говорит ни слова, его рука надавливает на мою поясницу, чтобы подтолкнуть меня к входной двери.

11.ДЖЕЙМС

Мой кабинет в ВР — самый большой из всех подсобных помещений. Раньше он принадлежал Ру, но я убедил его сменить место, сославшись на то, что ему нужен душ в ванной комнате. Он не обязательно делает грязные дела, поэтому не сопротивлялся, но бывают случаи, когда нужно смыть пятна с моей кожи.

Сегодняшний вечер не стал исключением.

Мои волосы все еще влажные, когда я сижу за своим столом, вспоминая знания, которые я вырвал из мозга этого идиота Джейсона. Он разрыдался, как только я вошел в комнату, мой нож сверкнул под флуоресцентными лампами. Вид моего крючковатого лезвия, крутящегося в пальцах, это все, что ему понадобилось, чтобы рассказать мне, все, что он знает. Не то, чтобы его версия правды принесла мне много пользы. Он никогда и не знал человека, ради которого, как он решил, стоило перейти мне дорогу. Даже имени не знал.

Но Джейсон — жалкое подобие мальчика. А мальчики непостоянны.

Настоящие мужчины хранят верность.

И это при том, что я не идиот. Не нужно быть ученым-математиком, чтобы сложить два и два. В городе появился новый игрок, у которого есть власть и деньги, чтобы оставаться незамеченным. Чтобы не выставлять свое зло на всеобщее обозрение, пока он расхаживает вокруг, как какой-нибудь король.

Питер Майклз.

Это умно, правда. В конце концов, легче совершать злодеяния, когда они у всех на виду. Люди не ожидают увидеть тьму при свете дня.

Стук в дверь кабинета отрывает меня от размышлений.

— Войдите.

Мальчишеское лицо Старки хмурится, когда он вталкивает Венди в комнату.

Розовый цвет ее щек темнеет, когда она оглядывает офис, и ее взгляд останавливается на мне за столом. Ее руки скручиваются вместе, и я сдерживаю удовлетворение, видя, как заметно играют ее нервы.

— Можешь идти, — говорю я Старки, не сводя глаз с Венди.

Воздух густой — такой же, как всегда, когда она здесь, — энергия потрескивает между нами. Лично мне было бы проще, если бы она меня не привлекала, но наличие такой химии, несомненно, поможет моему плану осуществиться.

Поможет сделать его правдоподобным.

Она придвигается ближе, ее бледно-голубое платье развевается вокруг колен, темные волосы обрамляют ее вишневые щеки. Ее язык высунулся, чтобы облизать нижнюю губу.

— Привет, — говорит она.

Мой живот подпрыгивает.

— Привет в ответ.

— Ты всегда посылаешь лакеев делать свою грязную работу?

Я наклоняю голову.

— Это зависит от обстоятельств. Ты планируешь стать... грязной?

Она смеется.

— Ты никогда не выключаешь его, да?

— Что выключаю?

— Очарование. У тебя, должно быть, было много практики, раз ты так хорошо им владеешь.

Я встаю со стула, прохожу к передней части стола и прислоняюсь к нему.

— Вы находите меня очаровательным?

Ее лицо окрашивается в более глубокий пунцовый оттенок, отчего в моей груди пробегает дрожь.

— Тебе не нужно, чтобы я раздувала твое эго.

Я протягиваю руку и беру ее ладонь, любуясь розовым лаком на ее изящных пальчиках. Мой большой палец проводит по тыльной стороне ее руки.

— Напротив, дорогая, я считаю, что ты нужна мне для многих вещей.

Ее рот приоткрывается на вдохе.

— Моя очередь задавать вопросы, — я делаю шаг к ней. — Я заставляю тебя нервничать?

— Нет, — бормочет она. Ее грудь прижимается к моему торсу при каждом вдохе, вызывая дрожь в позвоночнику.

Моя свободная рука зачесывает прядь волос за ее ухо.

— Не лги мне.

— А то что? — шепчет она.

Уголок моего рта приподнимается.

— Лучше тебе не знать.

Наши глаза снова встречаются, и моя грудь сжимается. Она смотрит на меня так, словно пытается разглядеть цвета моей души, и от этого ощущения у меня начинается зуд, поэтому я разрываю наш взгляд, зная, что единственное, что она обнаружит, это их отсутствие.

Ее рука тянется вверх и поворачивает мое лицо, мой желудок подпрыгивает, когда она это делает.

— Зачем ты привел меня сюда?

Мой взгляд перескакивает с ее глаз на рот, мне вдруг отчаянно захотелось узнать, так ли она хороша на вкус, как на ощупь. Я наклоняюсь ближе, ее дыхание скользит по моим губам.

— Чтобы пожелать спокойной ночи, — шепчу я.

Она проталкивается в меня еще дальше, ее изгибы прижимаются к длине моего тела, и даже сквозь ткань рубашки я чувствую жар.

Эта девушка способна заставить меня сойти с ума.

— Так ты собираешься? — спрашивает она. — Пожелать спокойной ночи, я имею в виду.

Мои брови поднимаются к линии роста волос, удивление промелькнуло во мне от того, насколько откровенно она себя ведет. Кровь приливает к моему члену, заставляя его напрячься, и моя рука обхватывает ее талию, притягивая ее вплотную к себе, кончики моих пальцев скользят по ее бокам.

— Ты хочешь, чтобы я сделал это?

— Д-да, — заикается она.

Ее руки прижимаются к моей груди, и я опускаюсь ниже, мои губы так близко к ее губам.

Тук. Тук.

Венди отпрыгивает назад, и моя челюсть сжимается, по венам течет разочарование от того, кто ее прервал.

— Что? — шиплю я.

Ру открывает дверь и вальсирует внутрь.

— Малыш, я... о, черт, — его шаги замирают, когда он осматривает сцену. — Я помешал?

Я подавляю желание сказать ему, чтобы он убирался, и вместо этого наклеиваю на лицо ухмылку.

— Если ты спрашиваешь, значит, ты уже знаешь ответ.

Он садится на диван у дальней стены и широко расставляет ноги.

— Ты собираешься нас представить? — он кивает в сторону Венди.

Мое сердце замирает. Нет. Я не собирался знакомить Ру с ней. Меньше всего мне хочется, чтобы он сложил два и два и понял, что она дочь человека, который пытается влезть в наш бизнес.

— Я Венди.

Моя голова поворачивается к ней, затем к Ру, и тут... происходит странная вещь.

Всплеск чего-то горячего проносится по моим внутренностям и пронзает меня до середины, пока я физически не останавливаю себя, чтобы не притянуть ее в свои объятия и убедиться, что Ру знает, что она моя.

— Венди, — он улыбается. — Я Ру. Приятно познакомиться.

— Мне тоже, — ее рука поднимается в небольшом взмахе. — Я оставлю вас. Спокойной ночи, — она улыбается, но натянуто, и моя грудь вздымается, когда она направляется к двери.

Я хватаю ее за запястье, когда она проходит мимо.

— Позволь мне отвезти тебя домой.

Она качает головой.

— Нет, все в порядке, правда. Я поймаю такси.

Я скрежещу зубами, желая возразить, но зная, что могу отпугнуть ее, если буду вести себя слишком решительно.

— По крайней мере, позволь мне проводить тебя.

Она закусывает нижнюю губу и кивает, поворачиваясь к двери.

Моя ладонь ложится на ее поясницу, мои глаза сужаются, когда я вижу огромную ухмылку на лице Ру.

— Ты, — я указываю. — Оставайся на месте.

Он поднимает руки вверх, усмехаясь.

— Иди и займись своими делами, малыш. У нас вся ночь впереди.

Я провожаю Венди к выходу, не обращая внимания на немногих посетителей бара — Мойра и Кёрли в углу прибираются на ночь. Когда мы доходим до улицы, такси уже стоит там и ждет.

Она собирается открыть дверь, но я останавливаю ее, заключая между собой и машиной, металл крыши машины прохладный под моими пальцами.

— Ты уверена, что не позволишь мне отвезти тебя?

Она поворачивается, улыбаясь мне.

— Спасибо, но я справлюсь.

Я прижимаюсь к ее щеке, большим пальцем провожу по нижней губе. Ее зрачки расширяются под желтыми бликами уличных фонарей.

— Когда я получу свое свидание, дорогая?

— Когда ты хочешь?

— Вчера, — я прижимаюсь к ней. — Сейчас, — она утыкается в дверь такси. — Завтра.

Ее руки прижимаются к моей груди.

— Завтра получится.

Я наклоняюсь, мои губы касаются ее уха.

— И как я тебя найду?

— Ты можешь забрать меня из кафе в семь, — она поднимается на цыпочки, чтобы провести губами по моей щеке. — Спокойной ночи, Джеймс.

И затем она проскальзывает в такси, закрывая за собой дверь.

Я подхожу к передней части, стучу в пассажирское окно, пока оно не опустится, беру в руки табличку с именем водителя и понижаю голос, чтобы Венди не услышала. — Если с ней что-нибудь случится, ни один уголок земли не сможет скрыть тебя от меня. Понятно?

Глаза таксиста расширяются, когда он берет у меня из рук пачку купюр и кивает.

— Хороший человек.

Я стучу по крыше такси и стою на обочине, пока они не сворачивают за угол, задаваясь вопросом, что это за теплое ощущение в моей груди и почему мне кажется, что завтрашний день не может наступить достаточно скоро.

12.ВЕНДИ

Мой шкаф разрушен, кучи нарядов устилают пол. Я стону, глядя на эти кучи. Как можно владеть миллионом предметов одежды и не иметь ни одной единственной вещи, которую можно было бы надеть?

Нервы бегут по позвоночнику, когда я смотрю на часы и понимаю, что у меня есть полчаса до встречи с Джеймсом в «Ванильном стручке».

Блин.

Я могла бы попросить его забрать меня отсюда, но от одной мысли, что он увидит, где я живу, у меня сводит живот. Если он увидит особняк, он будет удивляться, как я живу в нем, а учитывая, что он первый человек в моей жизни, которому я нравлюсь такой, какая я есть, а не такой, каким является мой отец, я надеюсь избегать этого как можно дольше.

Множество мужчин пытались проложить себе путь в мое сердце, и все они улыбались с какой-то целью. Их взгляды были милыми, но это был лишь вопрос времени, когда их глаза загорятся для моего отца так, как они никогда не загорались для меня. Не то чтобы я влюблялась в них сама. В юном возрасте — точнее, в шесть лет — я поняла, что людей больше интересует, как я могу послужить их благополучию, а не их забота о моем. Даже дети понимают, что такое одиночество, и когда умерла моя мать, все, на кого я так полагалась, от меня отвернулись. Как будто я была проблемой. Как будто мое горе было слишком тяжелым бременем для них.

И, возможно, именно поэтому меня так тянет к Джеймсу. Потому что впервые в моей жизни есть кто-то, кто хочет меня ради меня, а не ради всего остального дерьма, которое приходит вместе со мной.

Вздохнув, я останавливаюсь на черном платье, достаточно облегающем, чтобы продемонстрировать мои изгибы, но достаточно простом, чтобы не казалось, что я слишком стараюсь, и закончиваю собираться, прежде чем спуститься по лестнице.

Джон сидит в семейной комнате, сто частей модели самолета в разобранном виде занимают весь журнальный столик. Я опускаюсь в кресло напротив него.

Он поднимает взгляд, его глаза расширяются, когда он рассматривает меня.

— Ты хорошо выглядишь. Большое свидание?

Я улыбаюсь, в моей груди теплеет от его комплимента.

— Спасибо, да, вообще-то... у меня действительно свидание.

— Круто, — он улыбается. — Я собираюсь начать заниматься домашним обучением.

Его слова ударяют по моим внутренностям, заставляя мою грудь тяжелеть от нерешительности. Я не рассказала ему о школе-интернате. Мне кажется неправильным знать и не говорить ему, но папа сказал, что он вернется домой. Он должен увидеть выражение лица Джона, когда тот поймет, что его отправляют.

Я оглядываюсь вокруг, отмечая готовые модели самолетов, расставленные в разных местах. Это то, чем всегда увлекался Джон, но с тех пор, как мы переехали, он мог бы заполнить ими весь дом.

— Как ты со всем справляешься? — спрашиваю я.

Он наклоняет голову, направив суженые глаза на кусочки, которые он склеивает.

— Расплывчатый вопрос, Венди.

— Я имею в виду... всё. Типа, переезд и все такое? Ты в порядке?

Он пожимает плечами

— Я в порядке. Предпочитаю так, вообще-то. Если бы я мог остаться здесь, в этом доме, навсегда и никогда больше не уезжать, я бы не расстроился.

Чувство вины прокладывает себе путь через меня, плотно обхватывая, пока не лопается. Может быть, еще есть время отговорить папу от этой дурацкой идеи с интернатом. Но опять же, насколько полезно для здоровья ребенка в его возрасте сидеть целыми днями в доме, где компанию ему составляет только старшая сестра?

Он потирает нос.

— Серьезно, Венди. Я в порядке. Ты слишком много беспокоишься.

Я ухмыляюсь.

— Кто-то должен.

— Иди, наслаждайся своим свиданием, — он отмахивается от меня.

Я жую внутреннюю сторону щеки, мои пальцы крутятся на коленях.

— Может быть, я могу отменить свидание, и мы могли бы потусоваться вместо этого?

Взгляд Джона наконец покидает самолет, его глаза расширяются, когда он смотрит на меня.

Я тяжело вздохнула.

— Ладно, но ты не должен выглядеть таким убитым этой мыслью.

Он улыбается на это, ямочки на его щеках заставляют мое сердце болеть от того, насколько они похожи на ямочки нашей матери.

— Хорошо. Увидимся позже, я думаю, — я встаю, чтобы уйти.

— Не делай ничего такого, чего бы не сделал я.

Мои глаза сужаются.

— Ты ничего не делаешь.

Он хихикает.

— Вот именно.

На полсекунды я все равно думаю об отмене встречи с Джеймсом. Он пугающий — всепоглощающий в том смысле, что заставляет ваши внутренности трепетать, а разум затуманиваться. Но как только эта мысль приходит мне в голову, я отбрасываю ее в сторону, зная, что не сделаю этого.

Внимание Джеймса — это уголек, мерцающий в моем сердце и освещающий все на своем пути. И в самых темных уголках моего сознания я надеюсь, что если мой отец услышит, что я шляюсь с таким человеком, как Джеймс, — который немного старше и намного сильнее, — то он, наконец, вернется домой.

По дороге в кафе мое беспокойство нарастает, как штормовая волна. Я иду к входной двери, мои липкие руки скользят по платью, я глубоко дышу, чтобы успокоить нервы.

О чем вообще я думала, соглашаясь на это?

Я специально приехала немного раньше, чтобы у меня было время, но когда я вхожу внутрь, он уже здесь, болтает с Энджи, как будто они старые друзья, его костюм идеально сидит на нем. Мне интересно, как бы он выглядел в джинсах или старой, запятнанной рубашке. Кажется, что он никогда не бывает менее чем идеально одетым.

Я обвожу взглядом кафе. Сегодня здесь многолюдно, а Джеймс еще не заметил, что я здесь. Мое сердце бьется о ребра. Идти к нему — все равно что нырять в глубокую воду, не умея плавать, но мои шаги не замедляются. Более того, я ускоряю шаг, странное чувство возбуждения заставляет меня хотеть узнать, как далеко внизу находится вода.

Энджи видит меня первой, ее глаза сверкают, когда она рассматривает меня.

— Эй, девочка, посмотри, кто здесь. Высокий, темноволосый и привлекательный появился раньше.

Джеймс поворачивается ко мне, и, как от скачка напряжения, мое тело искрит, электричество от его взгляда заставляет мои волосы встать дыбом.

— Привет, — я улыбаюсь.

Он выпрямляется и приближается ко мне, достаточно близко, чтобы провести поцелуем по моей щеке. Я вдыхаю, от тепла его тела у меня по бокам пробегает дрожь. Кончики его пальцев скользят по моей руке, когда он отступает назад, и его взгляд тяжелый, раздевающий меня догола простым взглядом. Пьянящее ощущение растет в глубине моего живота и оседает между ног.

— Красивая, — говорит он.

Это одно слово, но оно ласкает меня, как бархат, и мои внутренности мурлычут от его одобрения.

— Ты тоже.

Он ухмыляется.

— Ты считаешь меня красивым?

Его тон игривый, и он разжигает тот самый незнакомый мне огонь с первой ночи нашей встречи, когда я задавалась вопросом, каково это — быть Венди другого типа.

Я вскидываю бровь.

— Что, ты думаешь, что у мужчины не может быть красоты?

— У мужчины может быть много вещей, дорогая, — он подходит ближе. — Но единственная красота, которую я надеюсь лицезреть сегодня вечером, это твоя.

Мой желудок подпрыгивает, бабочки вырываются, как из пушки.

— Твой рот должен быть вне закона, — бормочу я. — Так... куда ты меня везешь?

Энджи смеется.

— Какая разница, куда он тебя везет, девочка? Просто иди, — она делает отмахивающее движение руками.

Джеймс смотрит в ее сторону, а затем кладет ладонь мне на поясницу.

— Она права, ты знаешь. Ты должна расслабиться, позволить мне напоить и накормить тебя как следует, — он наклоняется ко мне, его губы касаются моего уха. — И если ты будешь хорошей девочкой, возможно, я покажу тебе истинную причину, по которой мой рот должен быть вне закона.

Тепло заливает мое тело, проникая внутрь и пульсируя между ног. Я издаю удивленный вздох, мои пальцы упираются в его грудь.

— Это очень самонадеянно.

Его глаза сверкают, его рука не покидает мою спину, пока он двигает меня к двери.

— Просто хочу, чтобы ты знала, что есть в меню.

Он ведет меня на улицу к затемненной Audi. Моя рука тянется к ручке, но прежде чем я успеваю это сделать, он уже там, открывает дверь и помогает мне сесть..

Мое сердце замирает. Такой простой жест, но он заставляет меня чувствовать себя особенной. Чувствовать, что обо мне позаботились.

— Мне кажется, что я должна быть обижена, — говорю я, когда он забирается на водительское сиденье.

Он усмехается, заводит машину, но оставляет ее на холостом ходу, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня.

— Почему?

— Ты только что сказал мне быть хорошей девочкой, и ты... ну, ты знаешь.

Его бровь поднимается.

— Я не уверен, что знаю.

Он быстро двигается, наклоняясь над консолью, его тело теснит меня, пока я не прижимаюсь спиной к сиденью. Он проводит носом по моей шее, и мой живот сжимается так сильно, что я теряю дыхание.

— Потому что я хочу прикоснуться к тебе своим ртом?

Его губы танцуют от моего уха вниз по челюсти, пока не оказываются над моими.

Мое сердце ударяется о грудную клетку. Я так выбита из колеи.

— Я обещаю, тебе понравится, — шепчет он.

И точно так же тепло его тела исчезает, когда он переходит на свою сторону машины и задним ходом выезжает с парковки.

13.ДЖЕЙМС

Я везу ее на пристань; к себе домой. Я думал о более публичном свидании, но решил отказаться от этой идею, не желая рисковать тем, что ее отец узнает об этом раньше, чем я буду готов.

Я бы хотел, чтобы он точно знал, кто я такой, прежде чем я выдерну ковер из-под его ног.

К счастью, Ру не стал задавать вопросов, скорее всего, решив, что она для меня что-то быстрое и приятное. Если бы он думал об этом достаточно долго, он бы понял, что у меня никогда не было случайной девушки в офисе, только Мойра, и только когда мне нужна разрядка. Но люди видят мир через свою личную призму, и иногда проще верить в то, что ты считаешь правдой, вместо того, чтобы разбираться в других. В общем, это работает в мою пользу.

Наша встреча с Питером состоится завтра, и у меня практически голова идет кругом от одной мысли о том, что я встречусь с ним лицом к лицу и увижу его взгляд, когда мы скажем ему нет. Он может быть грязным бизнесменом сколько угодно — я уверен, что он преуспел в этой роли за многие годы, — но он не придет на эту территорию и не станет владельцем. Он и так много у меня отнял, я не позволю ему получить и это.

В нос ударил запах ванили.

Венди.

Я заставляю себя усмехнуться, переключая внимание на нее, не желая показывать бурные мысли, проносящиеся в моей голове. Удивительно, но я не чувствую обиды, несмотря на то, что она — ребенок моего врага. На самом деле, если я думаю об этом достаточно долго, в моих внутренностях пробиваются нити чего-то болезненного и сладкого. Я сожалею о том, что ее используют таким образом — как пешку в достижении цели, которая намного больше, чем Венди когда-либо будет.

Но я никогда не упускаю золотую возможность, а она именно такова. Это способ поиграть с моей добычей, прежде чем я покончу с ней.

Питер Майклз не заслуживает быстрой смерти, он заслуживает расплаты.

Осознания того, что у него нет друзей. Нет семьи. Нет гордости. Что у него отняли всё, лишили выбора, а реальность превратили в кошмар.

И тогда я убью его.

Мы въезжаем на пристань, и не успеваю я вытащить ключ из замка зажигания, как Венди уже тянется к двери. Моя рука вырывается, обхватывая ее запястье.

— К чему такая спешка? Сиди спокойно.

Ее глаза расширяются, когда она делает паузу.

— О, я...

Отпустив ее, я выскальзываю из машины, обхожу вокруг и открываю пассажирскую дверь. Всплеск возбуждения вспыхивает во мне, когда я смотрю вниз, ее шоколадные глаза сверкают, когда она улыбается мне, ее лицо на одном уровне с моим пахом. Мы в таком красивом положении. Я протягиваю руку, и она кладет свою ладонь в мою, мои пальцы слегка сжимаются, когда я поднимаю ее с места. Как только она встает, я рывком подталкиваю ее вперед, ее дыхание сбивается, когда она упирается в мою грудь.

— Вы ведь позволите мужчине быть рыцарем, не так ли?

Ее голова слегка наклоняется и прижимается к моей груди, прежде чем она прочищает горло и отступает назад. Она оглядывается по сторонам.

— Мы идём на судно?

Я улыбаюсь.

— Всё ведь в порядке?

Кивнув, она крутит пальцами перед собой.

— Все в порядке, просто... я не очень хорошо себя чувствую на воде.

Моя рука лежит на ее пояснице, и я веду ее к дорожке, мимо других лодок, где у последнего причала стоит моя сорокатрехметровая парусная яхта. Тигровая лилия₍персонаж из Питера Пэна₎.

— Мы никуда не поплывем на ней, я просто подумал, что мы могли бы поужинать где-нибудь в уединенном месте.

Обхватив ладонью ее талию, я помогаю ей сойти с дорожки на боковую палубу. Обычно я не привожу людей туда, где я живу, и уж точно никогда женщину, но я хочу, чтобы она почувствовала себя особенной. Другой.

— Она твоя? — спрашивает она.

Кивнув, я следую за ней, ощущая мягкость ее черного платья под своей рукой.

— Да.

Парусные яхты прекрасны по целому ряду причин. Роскошные, удобные, а главное — очень мобильные, что позволяет мне при необходимости сбежать на одной из моих многочисленных яхт по всему миру.

Она оглядывает гостиную, кремовая мебель прекрасно сочетается с полами из вишневого дерева.

— Ты здесь живешь?

У меня сжимается живот, когда я наблюдаю за тем, как она все это воспринимает.

— Да.

— Она прекрасна.

Тепло струится по моей груди. Я подхожу к ней сзади.

— Ты прекрасна.

Она кружится, и я подхожу ближе, наслаждаясь тем, как ее тело пунцово краснеет каждый раз, когда я это делаю.

— Ты хочешь экскурсию сейчас или позже?

— Хм, — она наклоняет голову в одну сторону, и я сопротивляюсь желанию наклониться и провести губами по ее коже. — Думаю, сначала ужин, а потом экскурсия.

Кивнув, я веду ее на солнечную палубу, где я попросил своего постоянного члена команды, Сми, накрыть на стол. Я улыбаюсь, довольный результатом его работы. Фонари на патио натянуты, создавая романтический свет, белая скатерть и тарелки расставлены на круглом столе, окруженном U-образными мягкими скамейками; шампанское охлаждается в центре.

— Ух ты, как здесь великолепно, — вздохнула она. — Это джакузи?

Я отодвигаю ее стул, чтобы она села, а после иду к моей стороне стола.

— Да. Мы можем залезть в нее, если хочешь.

Сев напротив нее, я откупориваю шампанское и наливаю нам обоим по бокалу, не обращая внимания на то, как тянет грудь при виде ее в окружении розовых и фиолетовых оттенков заката. Я не лгал, когда говорил ей, что она прекрасна. Она такая и есть.

До боли.

— Надеюсь, лосось подойдёт? — спрашиваю я.

Взглянув на еду, она кивает, поднимая вилку.

— Всё замечательно.

Она молчит, пока ест, и я разглядываю ее, мой член растет с каждым маленьким кусочком, который она кладет в рот, ее глаза закрываются, когда она стонет от вкуса. Мы оба доедаем свою еду, светская беседа и ветерок от воды — единственное, что составляет нам компанию.

Сми₍персонаж из Питера Пэна, боцман капитана Крюка) молча подходит, чтобы убрать наши тарелки, заставляя Венди подпрыгнуть на своем стуле.

— О Боже, я не знала, что здесь есть кто-то еще.

Я ухмыляюсь.

— Это Сми. Мой первый помощник, так скажем.

Он улыбается, его каштановые волосы подпрыгивают под его нелепой красной шапочкой, когда он наклоняет голову.

— Очень приятно, мисс.

— Первый помощник, — она хихикает. — Как пират? Это делает тебя капитаном?

Забава проникает в мою грудь, и я сажусь вперед.

— Вообще-то, да. Я управляю каждым судном, на котором нахожусь. Я буду более чем счастлив показать тебе.

Она опускает голову, ее щеки окрашиваются в розовый цвет.

Солнце уже давно село, луна отбрасывает призрачный отблеск на воду, и я жду, пока Сми уберет наши тарелки и уйдет внутрь, прежде чем заговорить.

— Ты прекрасно выглядишь в лунном свете, дорогая.

Сделав глоток своего напитка, она смеется.

— Ты действительно что-то совсем другое, ты знаешь это?

Я подношу фужер с шампанским к губам, позволяя немного шипучей жидкости поколоться на языке, прежде чем проглотить.

— По сравнению с чем?

Она наклоняет голову.

— Ну... я не уверена. Наверное, со всеми остальными мужчинами.

— И это плохо?

— Нет, совсем нет, — она улыбается.

Это великолепная улыбка, но она не озаряет ее лицо, и раздражение закрадывается в мои внутренности, когда я понимаю, что она внезапно разыгрывает спектакль. Возможно, я использую ее как реквизит — временную игрушку — но мне не нравится, когда о вещах, которые я считаю своими, не заботятся в моем присутствии. И именно такой она и является, пока я не решу иначе; моей.

— Не делай этого.

— Что не делать?

— Не устраивай шоу. Не здесь. Не со мной.

Она покачала головой, положив вилку на тарелку.

— Тогда могу я быть честной?

— Я надеюсь, что ты никогда не станешь вести себя иначе.

— Я не знаю, как вести себя рядом с тобой. Я не могу понять, действительно ли ты пытаешься узнать меня получше, или... пытаешься ли ты произвести на меня впечатление, или что-то в этом роде.

Мои брови поднимаются.

— А что, если я пытаюсь произвести на тебя впечатление?

Ее губы подергиваются.

— Тогда это не работает.

— То есть так? — мои брови поднимаются, и я опускаю фужер с шампанским, наклоняясь к ней. — Ну тогда, что могло бы произвести на тебя впечатление?

Она ухмыляется.

— Если я должна тебе рассказать, то это не очень впечатляет, не так ли?

Смех бурлит в моей груди, но я сдерживаю его, моя рука поднимается, чтобы потереть пушок на подбородке.

— Я хочу узнать о тебе, — говорит она.

Мой желудок переворачивается от ее слов. Я разжимаю руки и оглядываюсь по сторонам.

— Жаль разочаровывать, но это я, дорогая.

Она качает головой, кладет салфетку на стол, затем встает и подходит ко мне. А затем она опускается прямо мне на колени. Мои руки тут же опускаются на ее бедра, удивление мелькает во мне от ее смелости. Этого я не ожидал.

— Нет, — шепчет она, ее лицо в нескольких сантиметрах от моего. Мой живот напрягается, я впервые замечаю янтарные блики в темно-карих глазах. — Это то, что у тебя есть, — продолжает она. — Я хочу знать, что здесь.

Ее рука прижимается к моей груди.

Мое сердце бьется о грудную клетку, надеясь, что она не чувствует его через мою кожу — не желая признаваться даже себе, что то, что она делает, влияет на меня.

Но это так.

Перемещая руку к ее щеке, я прижимаю большой палец к ее нижней губе. Она тяжело дышит, ее грудь прижимается к моей с каждым выдохом. Мы смотрим друг другу в глаза, и в моем нутре зарождается тревожное чувство. Оно новое и нежеланное, и я не знаю, как его контролировать, поэтому я делаю единственное, что могу придумать, чтобы заглушить его.

Я наклоняюсь и целую ее.

14.ВЕНДИ

Его губы удивительно мягкие, когда встречаются с моими, не то чтобы я жалуюсь.

Я поддаюсь, погружаясь все глубже в его объятия, его рука обхватывает мою талию и притягивает меня крепче, а его ладонь касается моей щеки.

Мое сердце взлетает от его ласк, но вскоре, как будто огонь, лижущий мои вены, отражается в его действиях, он углубляет поцелуй, его язык проникает в мой рот. Я стону от его вкуса, мой живот подпрыгивает от того, как он полностью поглощает меня. Тепло проникает вниз и пульсирует между бедер, и я перекидываю свою ногу через его ногу, чтобы устроиться на нем верхом, мой центр упирается прямо в его колени.

Он стонет, когда я опускаю свой вес, его бедра толкаются в меня. Я задыхаюсь от этого движения, мои губы разрываются от ощущения его твердой и толстой кожи подо мной. Его рука притягивает мое лицо к своему.

Я прижимаюсь, раскачиваясь вперед, от трения его длины о мои трусики по мне пробегают мурашки, мой клитор набухает, а из глубины просачивается струйка влаги.

Убрав свою руку с моей щеки, он кладет обе ладони на мои бедра, направляя мои движения, и мы начинаем работать в ритме, его губы отрываются от моих, чтобы двинуться вниз по моей шее. Он кусает, сосет и целует, и хотя я уверена, что он оставляет следы, я не могу найти в себе силы беспокоится об этом, слишком потерянная тем, как он, кажется, лепит меня, чтобы я идеально вписалась в каждую его частичку.

— Ты намного вкуснее, чем я себе представлял, — простонал он, касаясь моей кожи.

Моя голова откидывается назад, открывая ему доступ к моему горлу.

— Сделай мне одолжение, милая.

— A-что угодно, — заикаясь, пролепетала я.

— Продолжай тереться своей сладкой маленькой киской о меня, пока не сделаешь беспорядок на моих штанах.

Я стону, хотя его грязные слова вызывают во мне прилив смущения. У меня никогда не было такого, чтобы кто-то говорил со мной подобным образом. Тем не менее, в его тоне звучит такая соблазнительная повелительность, которая тянется к моему телу и обволакивает его, побуждая меня подчиниться.

Моя влага просачивается сквозь ткань нижнего белья, пока я гонюсь за своим кайфом. Его член пульсирует об меня, становясь все более твердым с каждым движением моих бедер. Мысль о том, что это я делаю это с ним, что это я заставляю его становиться таким твердым, вызывает во мне прилив уверенности, и я удваиваю свои усилия, что-то горячее свертывается в основании моего живота.

Его взгляд впитывает меня, как губка, и я закрываю глаза, представляя, как бы он чувствовался внутри меня. Мое влагалище сжимается, желая, чтобы оно чем-то наполнилось, хотя раньше там ничего не было.

Он наклоняется вперед, его губы касаются моей шеи, вызывая мурашки по телу.

— Когда ты совсем одна в своей комнате, как ты заставляешь себя кончить?

Я едва могу сосредоточиться на его словах, мой разум затуманен от удовольствия, но я понимаю, о чем он спрашивает. И по какой-то причине я верю, что он знает. Поэтому, вместо того чтобы говорить — на что я не уверена, я вообще способна сейчас — я показываю ему.

Переместив его руку с моей талии, я кладу ее обратно на шею. А затем сжимаю его пальцы, потому что хочу, чтобы он сжал их.

Его глаза вспыхивают, его рука полностью обхватывает мою талию и рывком прижимает мое тело к себе.

— Тебе нравится, когда тебя душат, дорогая?

Его пальцы сжимаются крепче с толчком его бёдер.

Я стону, мои глаза закатываются, когда я откидываю голову назад. Удовольствие пробегает по моей коже и устремляется в кровь. Правда в том, что даже несмотря на мою неопытность, у меня бывают порывы. Ночи, когда я лежу в постели, разыгрывая свои фантазии в тени луны. И только одним способом я могу заставить себя кончить: задерживая дыхание, пока мои легкие не закроются, а разум не потемнеет.

Может быть, это глупо с моей стороны — позволить этому постороннему человеку управлять чем-то настолько жизненно важным, как воздух, которым я дышу, но по какой-то причине я доверяю ему.

— Пожалуйста, — выдавливаю я из себя.

Он переворачивает нас, мое тело податливо и послушно под ним, когда он укладывает меня на мягкую скамью. Его тело нависает надо мной, как опасность в человеческом обличье, его глаза темнеют, когда он оказывает идеальное давление на мою трахею. Другая его рука скользит по моему телу, зажигая мои внутренности искрами, его прикосновения как бензин для огня в моих венах. Его ладонь скользит по подолу моей юбки, и он проникает под нее, проводя подушечками пальцев прямо по складкам моего промокшего нижнего белья. Мои бедра толкаются к его руке, отчаянно желая почувствовать его прикосновение к моей коже.

В тот же момент он проникает под шов моих трусиков и крепко сжимает мою шею.

— Такая мокрая для меня, — говорит он, его пальцы поднимаются и размазывают мое возбуждение по моим губам.

Мое сердце подскакивает, а желудок сжимается так сильно, что может разорваться в любую секунду.

— Такое восхитительное искушение.

Он слизывает соки с моего рта.

Мои ноги дрожат.

А потом его рука снова оказывается внизу, два пальца раздвигают меня и легко проскальзывают внутрь от того, насколько я промокла. Я задыхаюсь, моя спина выгибается от этого вторжения.

Его лицо все еще рядом с моим, его рот осыпает поцелуями мою челюсть.

— Такая тугая. Кто-нибудь трогал тебя здесь раньше?

Я не уверена, хочет ли он, чтобы я сказала нет, но мысль о том, что он считает меня каким-то нетронутым цветком с нулевым опытом, настолько непривлекательна, что я не могу найти в себе силы солгать.

— Да, — прохрипела я.

Его глаза темнеют, пальцы судорожно сжимают мой пищевод. Его дыхание пробегает по моему уху и шее, вызывая холодок вдоль позвоночника.

— Никому больше не позволено прикасаться к тебе здесь, — его пальцы входят и выходят, а большой палец медленно кружит по моему набухшему клитору. — Я очень ревнивый, Венди. И я хочу тебя для себя.

Его слова должны вызывать тревогу, но они лишь разжигают пламя моей страсти, отчего становится трудно дышать.

А может, это его рука медленно усиливает давление на мою шею.

Я втягиваю воздух так глубоко, как только могу в его железных тисках, чувствуя, что могу умереть, если не успею кончить. У меня кружится голова, легкие просят воздуха, а разум кричит, чтобы я вцепилась в него когтями, пытаясь ослабить давление. Моя рука взлетает вверх, пальцы обхватывают его запястье, вены на его предплечье напрягаются под моей ладонью. Мой центр сжимается.

Его хватка на моем горле усиливается, давление на мой клитор пульсирует и пульсирует, распространяя покалывание по всему телу. В моей груди разгорается жжение, распространяющееся наружу, и темнота застилает мое зрение. И тут я взрываюсь, мой рот открывается в беззвучном крике, внутренние стенки впиваются в его пальцы, словно хотят всосать его в себя и никогда не отпускать. Его рука тут же ослабевает, превращаясь в мягкие, успокаивающие поглаживания, когда я втягиваю ртом воздух, моя грудь бьется о его грудь.

— Такая хорошая девочка, — мурлычет он.

Удовлетворение проходит по моим венам и зарывается глубоко в грудь; тепло, и пушисто, и все хорошо. Он двигается, приподнимая мое тело, чтобы устроиться позади меня, и я выгибаюсь на нем, его большая рука гладит мои волосы и шепчет слова похвалы.

Я не пытаюсь говорить, не пытаюсь думать о том, чему я только что позволила случиться. Как он обращается со мной, словно с домашним питомцем, которым он гордится, или как я себя чувствую, когда он это делает. Я просто закрываю глаза и позволяю этому моменту быть таким, какой он есть.

А когда я просыпаюсь, я уже не на палубе, и я совсем одна.

15.ДЖЕЙМС

Чайник закипает на плите, а я смотрю на тыльные стороны своих рук, сжимающих стойку. То, что произошло ранее с Венди, было неожиданным. Но, Господи, то, как она распалась под моими пальцами, как она умоляла меня перекрыть ей доступ воздуха и дрожала от моих прикосновений, заставило меня быть опасно близким к потере контроля.

И это неприемлемо.

Я бы с удовольствием отрицал это, но, к сожалению, знание своих слабостей имеет первостепенное значение для их преодоления, а то, что Венди стала слабостью, дотошно очевидно. Особенно после того, как я отнес ее с палубы в свою личную каюту, а затем стал смотреть, как она спит, наслаждаясь тем, как ее темные волосы контрастируют с кремовым цветом моих простыней.

Я смотрю на чайник, раздраженный тем, что она так сильно влияет на меня. Что она взывает к моим низменным желаниям и выводит их на передний план, заставляя меня бороться за контроль. С насмешкой я отставляю чайник с конфорки и провожу рукой по волосам.

— Я могу сделать это для тебя, ты же знаешь, — говорит Сми, входя в комнату с оставшейся после ужина посудой.

— В этом нет необходимости, спасибо.

Он кивает, направляясь к раковине и ставя бокалы рядом с раковиной.

—Она красивая девушка.

— Хм? — спрашиваю я, потирая большим и указательным пальцами подбородок.

— Я сказал, что она хорошая девушка.

Я поворачиваюсь, рассматривая его. Сми близок к моему возрасту и работает на моей лодке с тех пор, как я нашел его на улице рядом с ВР, когда мне было восемнадцать — в выходные после того, как я убил своего дядю. Он был бездомным, просил мелочь, но в его глазах было что-то такое. Что-то, что сказало мне, что в жизни ему не повезло, и ему просто нужен был способ вернуть контроль над ситуацией после того, как его лишили этого.

И это то, что я могу понять.

В течение нескольких недель я навещал его, принимающего небольшие порции денег, теплой еды и одежды, наблюдая со стороны, чтобы понять, был ли он побочным продуктом наркотиков, которые я выбрасывал на улицы, или же он был кем-то другим. Кто-то, достойный второго шанса.

К счастью для него, это было последнее.

Когда я купил Тигровую лилию на наследство моих родителей, то, что скрыл от меня дядя, я пошел прямо к Сми и предложил ему комнату и питание. Новый шанс. Новое начало. При условии, что он поклянется в верности и будет работать только на меня. За исключением Ру, он был самым постоянным в моей жизни.

Тем не менее, я держу его на расстоянии, не позволяя ему знать о самых темных сторонах моей жизни. Любой может предать, если дать ему правильный стимул, и несмотря на то, что я знаю, что Сми последовал бы за мной на край земли, я не хочу рисковать тем, что его схватят и заставят разгласить секреты, которые он не должен рассказывать. Было бы жаль покончить с его жизнью.

— Мне не нужно, чтобы ты одобрял мои завоевания, Сми. Мой посуду и держи под контролем мою яхту. За это я тебе и плачу, — огрызаюсь я.

— Прошу прощения, босс.

Он кивает и отворачивается, сосредоточившись на посуде в раковине. Но его слова проникают сквозь мои и без того потрепанные нервы. Я знаю, какая Венди хорошая девушка, ее чистосердечная невинность вытекает из ее пор, как масло, блестит и от нее невозможно отвести взгляд. Может быть, поэтому она так меня влечёт — темные части моей души жаждут ее света.

Возвращаясь в свою личную каюту, я напоминаю себе, что стоит на кону. Она — инструмент. Что-то, что можно использовать и сломать, средство достижения цели и ничего более. И хотя я с нетерпением жду возможности насладиться ею, позволив этим чувствам запутать мои внутренности, я не добьюсь ничего хорошего.

Подкрепив свою цель, я открываю дверь, шаги замедляются, когда я вижу ее, сидящую в центре моей кровати, волосы в беспорядке на голове, а глаза все еще тяжелые от сна.

Ухмылка озаряет ее лицо, заставляя мой желудок сжаться.

— Привет. Я волновалась, когда проснулась совсем одна.

Я сажусь на край кровати.

— Мои извинения. Я подумал, что ты захочешь пить, но потом понял, что не уверен, чего бы ты хотела.

— О, — ее щеки становятся круглыми от улыбки. — Это мило с твоей стороны. На мгновение я забеспокоилась, что меня похитили. Проснувшись в незнакомой комнате, я была немного дезориентирована.

— Замечательные похитители, раз держат тебя в таких качественных простынях.

— Ну... никогда не знаешь, они могли пытаться обманом заставить меня подчиниться.

Мои губы подергиваются, в груди бурлит веселье.

— Обманом?

— Да, ну ты знаешь, — она убирает прядь волос со лба. — Стокгольмский синдром или что-то в этом роде.

Мои брови поднимаются.

— И ты думаешь, что восприимчива к такому?

Она кивает.

— Я думаю, мы все подвержены странным вещам, когда наше эмоциональное и физическое состояние находится под давлением.

— Очень проницательно, дорогая.

Тошнота подкатывает к моему нутру.

Тыльные стороны ее рук прижимаются к щекам.

— Мне так жаль, что я заснула после... Ну, ты знаешь. Я не хотела.

Она качает головой, и я замечаю слабую вспышку цвета. Моя рука движется вперед, чтобы провести кончиками пальцев по розовым отметинам на ее шее.

— Никогда не извиняйся за то, что находишь утешение со мной, — я убираю руку, кровь приливает к моему паху, когда я понимаю, что она носит мои отпечатки на своем горле, как ошейник. — С твоей шеей все в порядке?

Ее рука движется от щеки к дыхательному горлу.

— Все в порядке.

— Ты уверена?

— Ничего не болит, — ее губы приподнимаются. — Ощущения идеальные.

— Выглядит так, будто может остаться синяк.

Она пожимает плечами.

Я приближаюсь, наклоняю ее голову в сторону и прижимаю мягкий поцелуй к отпечаткам.

— Мне нравится, что у тебя на коже есть напоминание обо мне.

Ее рот приоткрывается, и она вдыхает. Я наклоняю ее подбородок и закрываю ее губы кончиками пальцев.

— Ты можешь остаться здесь, если хочешь, или я могу отвезти тебя обратно к твоей машине.

— Который час?

— Поздний, — отвечаю я.

Ее пальцы крутятся на коленях.

— Я думаю... я, наверное, пойду домой. Мне нужно на работу утром.

Я киваю.

— Я понимаю, хотя мне бы хотелось, чтобы ты побаловала меня и осталась.

Поездка на машине обратно в «Ванильный стручок» проходит спокойно, мягкая классика играет через динамики, пока она смотрит в окно. И снова я понимаю, что ценю все те способы, которыми она не настаивает на разговоре, предпочитая находить утешение в нашем молчании. Не так много людей, способных на такое, и это заставляет мое уважение к ней расти.

Я паркуюсь рядом с ее машиной, и на этот раз она даже не пытается открыть свою дверь. Удовольствие струится по мне, зная, что она уже делает то, о чем я прошу. Как только я открываю дверь, она берет мою руку и поднимается, прежде чем положить ладони мне на грудь.

— Спасибо за прекрасное свидание, — говорит она.

— Можешь поблагодарить меня еще раз после следующего.

Мои руки обвиваются вокруг ее талии и притягивают ее ближе.

— Ты так уверен, что оно будет?

Я ухмыляюсь, провожая ее назад, пока она не упирается в бок машины. Моя рука покидает ее талию и нежно обхватывает ее шею, кончики пальцев скользят по синякам. Я наклоняю ее голову назад.

— Я уже говорил тебе однажды, что хочу, чтобы ты была только моей, — губы касаются ее челюсти. — Думаю, ты уже поняла, что я могу быть очень настойчивым.

Ее дыхание прерывается, и во мне просыпается вязкое желание, мои внутренности дрожат от потребности погрузиться в нее. Почувствовать, как ее тело облегает меня, пока я разрушаю ее изнутри.

Я заставляю себя отстраниться, мои пальцы слегка сжимаются, прежде чем отпустить.

— Какая у тебя фамилия? — спрашивает она.

— Барри, — отвечаю я без раздумий.

Мое сердце заколотилось, легкие сжались. Я не хотел говорить ей об этом. Это слишком рискованно, наши отцы много лет работали вместе, и я не могу быть уверен, что она никогда об этом не слышала. К счастью, она даже не вздрагивает.

Напоминание о том, кто она такая, проникает в мои вены, как яд, гнев пробивается сквозь туман ее присутствия, и я восстанавливаю контроль над собой, который, как мне казалось, ускользает.

Ее рука поднимается к моему лицу, пальцы проводят под глазами.

— Что это было?

— Что было, дорогая?

Она качает головой.

— Что-то... твои глаза... они изменились.

— Правда? — я качаюсь на пятках, не обращая внимания на то, что мой живот завязывается в тугой узел. — Просто надеюсь, что ты избавишь меня от страданий и согласишься стать моей.

Она смотрит на землю, а затем снова смотрит на меня.

— Если я буду твоей, то кто ты будешь для меня?

Твоим худшим кошмаром.

— Я — то, чем ты позволишь мне быть.

Ее зубы впиваются в нижнюю губу, и мой большой палец тянется вверх, чтобы коснуться ее.

— Скажи мне, что ты моя Венди, дорогая.

— Я твоя, — дышит она.

Удовлетворение проносится по моей крови, и я улыбаюсь, наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее губам, а затем помогаю ей сесть в машину.

Как только она поворачивает за угол, моя улыбка исчезает, щеки болят от этого шоу. Но удовлетворение свободно течет по моим венам, вкус мести свеж на моем языке.

16.ДЖЕЙМС

Предвкушение течет по моим венам, как пикси-пыль по венам наркомана, мой разум мчится со скоростью тысяча миль в минуту. Я годами ждал возможности встретиться с Питером Майклзом лицом к лицу, и наконец этот момент настал. Раньше, чем я предполагал, но, тем не менее.

Интересно, узнает ли он меня? В детстве мне часто говорили, что я — вылитый мой отец, но я уже не уверен, что в этом утверждении есть доля правды.

Сразу после смерти родителей я помню, как сидел в нашем пустом доме, а незнакомые люди пытались утешить меня, спрашивая, что бы я хотел собрать. Что бы я хотел оставить. Как будто вся моя жизнь может быть суммирована и отправлена с несколькими ящиками одежды.

Я молчал, решив взять только небольшую коробку с памятными вещами. Старую книгу со сказками, которые мама читала мне на ночь, и единственную фотографию, на которой мы были втроем: мама, отец и я. Я прятал их под кроватью у дяди, а ночью, когда горе прокладывало себе путь через мои внутренности и обхватывало горло, заставляя меня чувствовать, что я не могу дышать, я доставал их. Я сжимал в руке их неподвижные лица и плакал в подушку, представляя, как голос моей матери читает мне сказки со счастливым концом.

Но однажды ночью, вскоре после моего приезда, дядя нашел их. Я умолял и просил, стоя на коленях, как жалкий пёс, готовый на все, чтобы сохранить те крохи, которые у меня остались. Но его это не волновало. Его не интересовало ничего, кроме послушания и боли. И в ту ночь он позаботился о том, чтобы я узнал, что значит и то, и другое. Он держал меня на коленях, обещая вернуть мне мои вещи, его тонкий нож пронзил мой торс, проливая кровь, и от этого зрелища страх сковал мою душу. Он рассказал мне, как ненавидит моего отца, как его тошнит от моего лица. А после того, как он лишил меня всякой невинности, он сжег все вещи и смеялся, пока я плакал, стыд и мучительное горе смешивались с послевкусием его мерзкого удовольствия.

Но мои слезы быстро высохли, и я поклялся никогда больше не позволять им падать.

В течение многих лет я пытался удержать в памяти их лица, звук их голосов и запах их волос. Но, как и все остальное, воспоминания исчезают. Разумом слишком легко манипулировать, даже нашему собственному подсознанию. Факт становится вымыслом или, по крайней мере, извращённой версией правды. И прошлое становится искаженным и размытым.

— Мы встречаемся с ним в пещере Каннибала, — голос Ру вырывает меня из моих мыслей.

Мои брови поднимаются, удивленные тем, что Питер хочет встретиться именно там.

Пещера Каннибала — это заброшенная пещера глубоко в лесу, примерно в полутора часах езды от города. Ходят слухи, что в пятидесятые годы она использовалась правительством для хранения военного оборудования, но уже давно заброшена. Случайные туристы то и дело проходят мимо, но по большей части это пустое место, слишком скрытое за густыми деревьями, чтобы даже бездомные могли найти там убежище.

Ру усмехается, откидываясь на спинку стула и зажигая сигару.

— Итак, где ты был прошлой ночью? Я попросил близнецов собрать новую партию, думал, ты будешь там, чтобы осмотреть товар.

Мои внутренности скручивает.

— Я был нездоров. Близнецы могут с этим справится сами.

— Но они не знают оружия так, как ты.

— Были какие-то проблемы?

— Насколько я знаю, нет.

Я киваю.

— Ну, если возникнет проблема, я прослежу за этим.

Ру хмурится, поднимая тыльную сторону руки вверх, словно готов ударить по воздуху.

— Сколько неуважения вылетает из твоего рта, малыш. Клянусь Богом.

— Да ладно тебе, Руфус. Ты один из единственных живых людей, которых я правда уважаю.

Он затягивается сигарой.

— Да, и... я не сказал этого в тот день, но спасибо за подарок.

Я морщусь, мой желудок сжимается.

— А теперь не надо на меня наезжать, малыш, — продолжает он. — Просто дай мне сказать то, что я должен сказать.

Вздохнув, я встаю, иду к глобусу в углу его кабинета, где хранится бренди, наливаю себе двойную порцию и кручусь вокруг. Лед звякает о края стакана.

— Ты — самое близкое, что у меня когда-либо было в роли сына, — говорит он.

Мое сердце бешено колотится в груди, пальцы сжимают бокал так сильно, что отпечатываются на коже.

— И я знаю, что ты не любишь сентиментальную брехню, поэтому я сделаю это быстро. У нас много врагов. И я просто хочу сказать… — он прочищает горло. — Я рад, что у тебя есть моя шестерка, малыш.

Сухожилия в моей челюсти напрягаются, я сжимаю зубы, давя комок эмоций, застрявший в горле. Я наклоняю свой бокал в его сторону.

— Каждую ночь.

— И прямо до утра, — подмигивает.

В первый и единственный раз я встретил Питера во время «семейного отпуска», что на самом деле означало, что у моего отца, Артура, были дела в Америке. Я никогда не знал, чем именно он зарабатывал на жизнь, кроме того, что он был влиятельным, и все в Лондоне, казалось, знали и почитали его. Я знал, что у него был деловой партнер здесь, в Штатах, которого он часто навещал, обычно без нас. Однако в этот раз была годовщина свадьбы моих родителей, и мама настояла на том, чтобы мы поехали с ним.

На следующее утро за поздним завтраком я познакомился с Питером и его идеальной семьей. В то время я ничего не думал об этом. В конце концов, у меня были родители, которые любили меня, и я никогда ни в чем не нуждался. Тем не менее, по какой-то причине, когда я впервые увидел его, меня охватило сильнейшее чувство неотложности. Я списал это на то, что ненавижу погоду во Флориде. Было слишком душно и жарко. Слишком светло после жизни под пасмурным небом Лондона.

А потом вошла его красивая жена, неся на руках ребенка, которому было не больше года, и держа за руку маленькую девочку с каштановыми волосами и улыбкой, которая протягивала руку и поражала тебя своим сиянием. Их мать была красивой, но она бледнела по сравнению с моей.

Питер улыбнулся и пожал мою руку, мягкая кожа его ладони заставила меня почувствовать себя важной персоной. Почувствовать себя уважаемым. Глупо, но я смотрел на него так же, как на своего отца. А через два дня, когда мы летели домой на частном самолете компании NevAirLand, любезно предоставленном Питером Майклзом, он загорелся, врезался в деревья и убил всех на борту. Всех, кроме меня.

Я никогда не забуду выражение лица моего отца, когда он прочитал рукописную записку, написанную за несколько минут до этого — записку, переданную самим Питером. Я никогда не знал, что живой человек может стать таким же болезненно-белым, как призрак.

Именно этот образ преследует меня сейчас, когда мы едем по затемненной дорожке к входу в пещеру Каннибала. Хруст гравия под шинами вторит моим внутренним ощущениям, когда я понимаю, что мне придется усилия, чтобы не убить Питера прямо на месте.

Старки паркует машину и оставляет фары включенными — единственный способ осветить черноту ночи.

И вот он стоит, прислонившись к Rolls-Royce, в зеленой рубашке на пуговицах и темных брюках. Его люди стоят чуть впереди, а рядом с ним — потрясающая светловолосая женщина.

— Ты готов, малыш? — Ру смотрит на меня. — Будь сердечен, хорошо?

Я поднимаю брови.

— Конечно, Руфус.

— И не называй меня Руфусом в его присутствии, ради всего святого.

Ру выходит из машины первым, и я следую за ним, позволяя свету приземлиться на него, пока я прячусь в тени, не желая, чтобы Питер меня увидел.

— Ру, я полагаю? — голос Питера разносится по воздуху, заставляя мой желудок вздрогнуть.

Ру ухмыляется.

— Это я. Ты бы знал это, если бы пришел в первый раз.

Питер наклоняет голову, его седеющие волосы покачиваются при этом движении.

— Прошу прощения, я уверен, что ты понимаешь, почему я послал одного из своих людей первым. Конфиденциальность и осторожность имеют первостепенное значение.

Я засовываю руки в карманы, большой палец резко трётся о дерево ножа, пытаясь заглушить стук своего сердца.

— И кто же это? — спрашивает Ру, махнув рукой в сторону женщины, стоящей позади Питера.

Питер оглядывается на нее.

— Это Тина Белль(созвучно с Tinker Bell или Фея Динь-динь). Моя помощница.

Ее светлые волосы убраны назад, она улыбается и машет рукой.

— Тина, приятно познакомиться, — говорит Ру. — Ну, мы здесь. Поговорите с нами.

Питер откидывает голову в сторону, его взгляд переходит с Ру на Старки и, наконец, на меня, стоящего в тени.

— Ты заставляешь меня представить моих людей, но не оказываешь мне такой же любезности? — показывает на свою грудь. — Если ты планируешь, чтобы мы работали вместе, уважение должно быть обоюдным. Должен быть уровень доверия.

Гнев пылает глубоко в моем нутре. Доверие. Смешно, правда.

Я выхожу из тени на свет, руки в карманах.

— Доверие — забавное слово, не так ли? — спрашиваю я.

Ру поворачивается ко мне, сузив глаза. Я ухмыляюсь и подмигиваю ему.

Питер смотрит на меня долгие мгновения, словно впитывая каждую черточку. А потом его щеки слегка бледнеют.

Великолепно.

— В конце концов, — продолжаю я, — мы верили, что когда кто-то твоего калибра приходит на нашу территорию и просит о встрече, он окажет нам любезность и действительно появится.

Я делаю шаг вперед, пока не оказываюсь плечом к плечу с Ру, моя рука сжимает нож, пытаясь вложить всю свою ярость в рукоять, чтобы она не отразилась на моем лице.

Я ждал этого пятнадцать лет, и я собираюсь довести свой план до конца, независимо от того, как сильно моя кровь царапает мои внутренности, крича о том, чтобы покончить с ним здесь и сейчас.

Питер облизывает губы.

— А ты?

Я хихикаю, глядя на землю, прежде чем встретить его взгляд.

— Можешь называть меня Крюком.

— Ах, да. Крюк, — Питер усмехается. — Твоя репутация опережает тебя, — он наклоняет голову. — Не знал, что ты британец.

Я ухмыляюсь, прислонившись к передней части нашей машины.

Люди Питера подходят ближе, но он качает головой.

— Расслабьтесь все. Мы все просто бизнесмены, ведущие беседу, — его глаза смотрят в мои. — Не так ли?

— Я предлагаю нам перейти к делу, — огрызнулся Ру. — Ты уже потратил достаточно нашего времени, и я могу быстро стать нетерпеливым.

Брови Питера поднимаются к линии волос.

— Ты знаешь, кто я?

Ру качает головой.

— Ты хочешь сказать, что я глуп? Ты пришел на мою территорию и думаешь, что раз тебя зовут Питер Майклз, то ты можешь попросить нас прыгнуть, а мы скажем, как высоко, а потом поблагодарим тебя за услугу? — он качает головой. — Здесь все не так. Если ты хочешь работать на меня со своими самолетами и кораблями, мы можем поговорить. Я более чем готов заключить полюбовное соглашение. Но не думай ни секунды, что раз ты золотой мальчик в глазах всего мира, то я будет до этого дело здесь, у себя дома, — он показывает на свою грудь. — Это мои улицы. И каждый на них платит свои взносы. Ты меня понял?

Мои внутренности раскалываются от слов Ру, шок пронзает мой желудок, как стрела. Он думает о том, чтобы работать с ним. После того, как мы договорились, что он скажет нет.

Питер молчит долгие мгновения, а потом потирает подбородок и кивает.

— Я буду распространять твою пикси и твое оружие, но я хочу пятьдесят процентов.

Я скрежещу зубами, а Ру смеется.

— Десять.

Питер улыбается.

— Сорок.

Губы Ру истончаются, его глаза темнеют.

— Кажется, ты меня не понял, да? Ты мне не нужен.

— Возможно, это правда, — Питер кивает. — Но ты будешь дураком, если откажешься от меня. У вас могут быть поставщики, но ни один из них не обладает моим опытом, и ни один из них не имеет всемирно известной службы перевозчиков, которая может войти в любую страну в любое время, — он подходит ближе к Ру, и мой позвоночник выпрямляется. — Все, что тебе нужно сделать, это сказать слово, и я упакую твою пикси и отправлю ее в места, которые ты видел только в своих мечтах.

Звонок прерывает момент, и Питер достает свой телефон из кармана, бросая взгляд на экран. Вздохнув, его тело расслабляется.

— К сожалению, господа, я вынужден прервать нашу встречу, — он поднимает взгляд, его глаза морщатся в уголках от улыбки. — Я обещал своей дочери, что буду дома к ужину.

Мой желудок подпрыгивает при упоминании Венди. Интересно, что бы он чувствовал, зная, что последствия оргазма его дочери покрывали мои пальцы накануне вечером? Что я держал ее жизнь в своих руках, пока она умоляла меня приблизить ее к смерти.

Питер идет вперед, протягивая Ру руку для пожатия.

— Мы окончательно определимся с планами где-то на следующей неделе. Прими правильное решение, хорошо?

И тут он подходит ко мне. Его очаровательная маска слегка сползает, когда он поворачивает шею, чтобы посмотреть мне в глаза. Желчь обжигает горло, когда я кладу свою ладонь на его.

Его взгляд холоден. Расчетливый.

— Может быть, однажды ты скажешь мне свое имя?

Предвкушение врезается в меня, как таран, и улыбка растягивается на моем лице.

— Я с нетерпением жду этого момента.

17.ВЕНДИ

Мой отец действительно вернулся домой. На два часа позже, чем обещал, и с таинственной женщиной под боком, но я не буду обращать внимания на эти детали, потому что его присутствие здесь перевешивает все отрицательные моменты.

Даже несмотря на то, что он пропустил ужин.

— Итак, что ты ещё раз делаешь для моего отца? — спрашиваю я Тину, следуя за ними в неиспользуемый домашний офис.

Она улыбается, держа под мышкой папку, и устраивается поудобнее на темном кожаном диване. Она красива в своем роде. Стройная и миниатюрная, с носиком-пуговкой и пышной челкой. Но я не могу побороть зависть, которая бурлит в глубине моего нутра, зная, что она получает неограниченный доступ к вниманию моего отца, в то время как остальные из нас молятся о том, чтобы получить хоть каплю.

— Я его правая рука. Без меня твой отец пропал бы.

Она поворачивается к нему, улыбаясь, и он подмигивает в ответ.

Заткните меня. Засосав нижнюю губу в рот, я киваю.

— Понятно.

— Она моя помощница, — вклинивается папа.

— Это ее голос я всегда слышу прямо перед тем, как ты торопишь меня с нашими звонками? — поднимаю брови.

Между его глазами образуются морщинки, губы опускаются, и маленькая девочка во мне, все еще отчаянно нуждающаяся в его одобрении, трусит под его пристальным взглядом.

— Прости, это было грубо, — поспешно говорю я. — Я просто... это тяжело, когда тебя так много нет. Особенно в этом новом месте.

Он вздыхает, смотрит на Тину, а потом снова на меня.

— Оставь нас, Тина.

Ее глаза расширяются, и она ерзает на своем месте.

— Питер, нам нужно...

— Мне нужно поговорить с дочерью. Наедине. Выйди.

Она вдыхает и кивает, откладывает папку, лежащую у нее на коленях, и медленно выходит из кабинета, ее глаза сужаются, когда она смотрит на меня.

Сука.

Я смотрю, как она закрывает за собой дверь, и поворачиваюсь лицом к отцу.

— Итак... — он улыбается, подходит к своему столу и прислоняется к нему. — Что у тебя нового, маленькая тень?

Это ласковое обращение, словно лассо, обхватывает меня за сердце и тянет, ностальгия когтями впивается в мои внутренности. На кончике моего языка вертится мысль сказать ему. Я встречаюсь кое с кем. Ты бы его возненавидел.

Но я пока не хочу забираться в эти воды, я все еще хочу сохранить Джеймса для себе, прежде чем представить его семье.

Я натягиваю на лицо улыбку, но в груди поселяется боль.

— Просто работаю в кафе и осваиваюсь на новом месте. Ты уже осмотрелся?

Его лицо смягчается, глаза теплеют, как раньше, и от этого простого взгляда мои внутренности превращаются в кашу, весь мой гнев и обида тонут в надежде, которая течет сквозь меня.

— Пока нет, но ты хорошо поработала над обстановкой, — говорит он.

Я отмахиваюсь от него.

— Это было легко. Мы с Джоном просто пытались привыкнуть к погоде, если честно. Она так отличается от Флориды.

Я делаю паузу, мои пальцы скручиваются вместе, ладони становятся липкими, потому что это приятный момент, и последнее, что я хочу сделать, это испортить его вопросами и придирками. Тем не менее, слова вылетают у меня изо рта прежде, чем я успеваю их остановить.

— Когда ты собираешься сказать ему?

Его руки лежат в карманах.

— Что ему сказать?

Я закатываю глаза к потолку и выдыхаю.

— Ты знаешь что, папа. Расскажи Джону о том, что ты отправляешь его в школу-интернат.

Он сдвигается, его ладонь поднимается, чтобы потереть подбородок.

— Венди, прошло всего пять минут с тех пор, как я дома. Я даже еще не видел его. Я скажу ему, не волнуйся.

— Когда? — повторяю я.

— Когда что?

Разочарование кипит в моих венах, мой гнев поднимается, как лава, давление нарастает в центре моей груди, пока не вырывается наружу, как гейзер.

Мои кулаки сжимаются по бокам.

— Когда ты собираешься заехать к нам не только на одну ночь? — шиплю я. — Когда ты поймешь, что твои дети здесь? — моя рука шлепает меня по груди. — Мы здесь, папа. А ты... — я размахиваю рукой по комнате. — Везде. Ты и Тина Белль.

— Венди, я...

Я поднимаю ладонь.

— Не надо. Пожалуйста, просто... не надо. Мне так надоели успокаивающие слова и пустые обещания. Я так устала от ощущения, что я подвожу Джона, когда на самом деле это делаешь ты. Это несправедливо по отношению ко мне, и ты это знаешь, — узел застревает у меня в горле. — И я знаю, что ты занят, я понимаю это. Но, черт возьми, просто будь здесь, папа. Как раньше.

Его ноздри раздуваются, когда он выпрямляется из-за стола и медленно идет ко мне.

Я прислоняюсь спиной к стене и сползаю на пол, прижимая ладони к глазницам, чтобы остановить жжение. Я никогда раньше не разговаривала с ним так.

В поле моего зрения появляются туфли, и отец приседает рядом со мной.

— Маленькая Тень, — он вздыхает, опускается рядом со мной, опираясь локтями на колени. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Венди.

— Просто скажи, что ты будешь здесь, — слова застревают у меня в горле, дыра в груди пульсирует. — Скажи, что мы будем у тебя в приоритете.

Он молчит долгие мгновения, прежде чем его рука обхватывает мои плечи и прижимает меня к себе. Я прикусываю губу и резко сглатываю, чтобы сдержать рыдания. Последнее, чего я хочу, это выглядеть слабой перед человеком, который всегда такой сильный.

— Ты для меня самое важное на свете, — говорит он.

— Я не чувствую этого, — бормочу я.

— Это так. И всегда было так.

— И Джон, — добавляю я, раздражение пробивается сквозь дымку его внимания.

— Что? — его тело напрягается.

— Ты сказала, что я для тебя самое важное в мире. Но я не единственный твой ребенок. Ты забыл упомянуть Джона.

Он откашливается.

— Да, конечно. И Джон тоже.

— Иногда, — шепчу я, ухватившись за свою вновь обретенную уверенность, и бегу с ней. — Иногда кажется, что ты вообще забыл о нашем существовании.

Он целует мои волосы, и я еще сильнее прижимаюсь к нему.

— Пожалуйста, скажи ему, — снова умоляю я. — Я не хочу быть единственной, кто это сделает.

Он кивает мне.

— Я скажу ему утром.

Выдохнув, я позволяю его словам окутать меня, как одеялом, и облегчение поглощает печаль — по крайней мере, на время.

Но утром, его уже нет. И Джон все еще не знает.

18.ДЖЕЙМС

Встреча с Питером вернула все на свои места; его смерть так близка, что я чувствую ее запах в воздухе. Теперь я просто должен убедить Ру, что заключение с ним деловой сделки не пойдет нам на пользу. Я буду крайне раздражен, если мои планы усложнятся из-за того, что наш бизнес начнет сильно зависеть от его.

Даже если бы дни Питера не были сочтены, я бы поостерегся его использовать. Годы мечтаний о том, как убить человека, ответственного за каждую травму в вашей жизни, дают вам достаточно времени, чтобы узнать о его слабостях. О его прошлом. А я узнал о Питере больше, чем даже его самые близкие доверенные лица. Я знаю, что он вырос в Южной Флориде, его родители были настолько бедны, что едва могли позволить себе рис, который они ставили на стол. Я знаю, что к четырнадцати годам он был обычным наркоторговцем, бегал по улицам под именем Пэн, нашептывая людям идеи величия. Обещая жизнь, полную приключений, если только они последуют его примеру. Я знаю, что пока он медленно поднимался к власти, он оставлял позади других. Большинство из них в итоге бесследно исчезли.

И я знаю, что когда он купил терпящую крах компанию по производству самолетов, это было сделано за жалкие гроши, и каким-то образом о первоначальном владельце больше ничего не было слышно.

Я знаю, что Майклз — не его настоящая фамилия. И я знаю, что единственное, что его волнует в этом мире, кроме денег и положения, — это его дочь.

Венди.

Но я не могу рассказать Ру все это, не признав, что есть огромный кусок моей жизни, в который он никогда не был посвящен. И хотя Ру не из любопытных, я не могу представить, как он воспримет это, зная, что он впустил меня в свою жизнь, а я держал большую часть себя в секрете.

Но я разберусь с этим вечером, когда вернусь в ВР.

Сейчас мое внимание сосредоточено на новой пекарне, которая открылась на Мейз-стрит. Обычно близнецы совершают обход, собирая налог на защиту и тому подобное, но после проблем с новым магазином я решил нанести им личный визит.

Вздохнув, я сажусь в кресло напротив Джорджа, владельца магазина, мой желудок скручивает от беспокойства из-за того, как мука прилипает ко всем поверхностям на кухне. Я достаю свои перчатки, черная кожа которых согревает мои руки, и медленно сгибаю пальцы, пока говорю.

— Итак... Джордж, — я улыбаюсь, скрещивая ноги на противоположном колене. — Расскажи мне еще раз, что произошло.

Джордж вытирает лоб белым полотенцем, его пузо увеличивается с каждым тяжелым вдохом.

— Я же сказал тебе, кто-то уже приходил три дня назад. Я уже заплатил.

— Невозможно, — огрызаюсь я, раздражение от откровенной лжи этого человека разрывает мои внутренности. Сделав глубокий вдох, я наклоняю шею в сторону, позволяя хрусту костей унять мой гнев. — Я прошу прощения, — усмехаюсь я, закрывая глаза. — Я не хотел терять самообладание. Просто... это невозможно.

Он поднимает руки вверх.

— Я говорю тебе правду.

— Я очень на это надеюсь.

Раздвинув ноги, я достаю нож, раскрываю его и провожу большим пальцем в перчатке по лезвию, наслаждаясь тем, как блестит металл, когда он прижимается к коже.

— Скажи мне, ты знаешь, кто я?

Мужчина качает головой: — Нет.

— Твои соседи не упоминали обо мне? — я прижимаю свободную руку к груди. — Я ранен.

— Послушай, я сказал тебе то, что знаю, — мужчина начинает вставать, перекидывая полотенце через плечо. — Там есть клиенты...

— Сядь. На. Место, — шиплю я.

Близнецы, которые до этого момента стояли в стороне, выпрямляются и подходят ближе. Его глаза расширяются, но он опускается обратно на стул.

— Я разумный человек. И я понимаю, как тебя расстроило известие о том, что тебя одурачил какой-то обычный нищий. Я готов простить твою ошибку, поскольку ты не знал, что делал.

Его плечи опускаются.

— И что, я должен дважды заплатить?

Я наклоняю голову.

— Я сказал, что я разумный, а не слабый. И как бы мне ни хотелось спустить это на тормозах, ты знаешь, как это бывает, — я встаю, закатываю глаза, вертя клинком в воздухе. — Если ты делаешь это для одного, то в итоге ты сделаешь это для всех. И честно говоря, если ты в чем-то хорош, ты никогда не должен делать это бесплатно.

Я останавливаюсь, когда стою перед ним, мой клинок скользит под его подбородком, наклоняя его голову, пока его глаза не встречаются с моими.

— И хотя наша защита — это любезность, это лучший шанс на выживание для вашего бизнеса.

Его губы истончаются, по лицу стекают бисеринки пота.

— А если я откажусь?

Моя рука вдавливает нож глубже в его кожу.

— Мы можем выяснить, если хочешь.

— У меня... у меня больше нет денег, — заикается он.

Наклонившись, я позволяю крючковатому острию подняться вверх, вонзаясь в мясо под его подбородком, кровь стекает по лезвию и попадает на мою перчатку.

— Тогда я предлагаю тебе достать их.

— Хорошо, — хрипит он. — Пожалуйста.

Я убираю нож, стоя прямо.

— Замечательно, Джорджи, — я делаю паузу. — Могу я называть тебя так? Джорджи?

Его кадык покачивается.

— Позволь мне объяснить тебе, как все будет происходить, — я тянусь в нагрудный карман, достаю носовой платок и вытираю красное пятно с крючковатого края ножа. — Сначала ты расскажешь мне всё, что знаешь о человеке, который приходил три дня назад. А потом ты заплатишь моим друзьям, — я наклоняю голову в сторону близнецов. — То, что ты нам должен.

— Но я только что сказал, что у меня...

Я поднимаю руку.

— Я понимаю, правда. И, как я уже сказал, я разумный человек. Если ты не можешь заплатить сегодня, мы вернемся завтра. Но я чувствую, что должен предупредить тебя: я не люблю, когда меня заставляют ждать, Джорджи. Мне бы не хотелось видеть, что станет с нашей дружбой, если ты будешь испытывать мое терпение.

Я хмыкнула, покачав головой.

— Я достану.

— Потрясающе, — я ухмыляюсь. — А теперь расскажи мне об этом человеке.

— Это... это была женщина. Сказала, что в городе новый босс, и она проявила любезность, позволив мне показать свою преданность заранее.

Ярость сжимает мои внутренности. Конечно.

— Женщина, — повторяю я. — Что еще?

— Это все, — говорит он. — Это все, что я знаю. Соседи предупредили меня, чтобы я не дрался, когда вы придете требовать свои взносы, и я не хотел начинать не с того.

Я потираю подбородок одной рукой, другой верчу лезвие в пальцах.

— Я говорю тебе правду! — умоляет он.

Вздохнув, я кладу нож обратно в карман.

— Я тебе верю. Будь добр к моим мальчикам, понял? — близнецы улыбаются синхронно, шагая вперед, чтобы занять мое место.

Они немного подергают его, сделают грязную работу, которую я не хочу делать. Пошлют сообщение.

В центре моей груди застревает шар, закручиваясь, пока я не вижу только красный. Шепот не идет на пользу бизнесу, и именно к этому приведет эта неудобство. Шепот.

Женщина.

Я знаю только одну женщину, имеющую дело с влиятельным мужчиной, и они оба только что приехали в город.

Мои перчатки заляпаны каплями крови, поэтому я снимаю их и кладу в карманы, протискиваясь через входную дверь. Внезапно я отшатываюсь назад, маленькое тело врезается в мое. Стиснув челюсти, я протягиваю руки. До меня доносится запах ванили.

— Джеймс? — голос Венди звучит в моих ушах, и вот так просто мое раздражение исчезает, а на лице появляется улыбка.

— Дорогая, — мурлычу я. — Какой приятный сюрприз.

— Это ты говоришь мне, — она ухмыляется. — Что ты здесь делаешь?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на магазин, жена Джорджа стоит за прилавком и каждые несколько секунд бросает взгляд на тротуар.

— Просто выражаю свое почтение. Я знаю владельцев.

— Серьезно? — спрашивает Энджи. — Я слышала, что от их булочек можно умереть.

Я смотрю на подругу Венди, моя улыбка натянута.

— Уверен, что да.

— Не хочешь зайти с нами и перекусить? — спрашивает Венди.

— К сожалению, я не могу остаться, независимо от того, насколько внезапно улучшился вид, — мой большой палец проводит по ее челюсти, и в моей груди появляется тепло, когда яблочки ее щек краснеют. — Сходи со мной куда-нибудь завтра.

— Я работаю до трех.

— Отлично. Я заеду за тобой туда.

Наклонившись, я прижимаюсь своими губами к ее. Я хотел просто чмокнуть ее, но ее язык выскользнул и запутался в моих, и я сдерживаю стон, шум тротуара утих, когда я погрузился в ее вкус.

Будет очень жаль, когда мне придется сломать ее.

Конечно, я буду жить дальше, не задумываясь, радость от того, что я наконец-то исполнил желание всей своей жизни, смоет все сочувствие, которое я испытываю от осознания того, что она не сделала ничего плохого. Но иногда приходится идти на жертвы ради великой цели.

— Мы могли бы зайти в бар сегодня вечером, — говорит ее подруга, как только мы разрываем поцелуй. — Ты будешь там?

— Я не планировала идти, — говорит мне Венди.

— Ты должна, — отвечаю я. — Я буду занят, но мне нравится идея, что ты будешь рядом.

Она усмехается, ее глаза смягчаются, когда она наклоняется к моему прикосновению.

— Хорошо.

— Хорошая девочка, — я целую ее в лоб и отступаю назад, когда близнецы выходят из здания. — Скажи Джорджи, чтобы записал на мой счет все, что захочешь.

Глаза Венди расширяются.

— У тебя здесь есть счет?

Я убираю прядь волос за ее ухо.

— Дорогая, назови мое имя в любом месте этого города, и ты больше никогда ни за что не заплатишь.

— Какое имя? — вклинивается ее подруга.

Я смотрю на нее, моя челюсть сжимается.

— Прошу прощения?

Она закусывает нижнюю губу.

— Я просто спрашиваю... какое имя? Джеймс? Или...

Уголок моего рта дергается.

— Думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос.

Венди втягивает воздух.

— Крюк?

Я наклоняю голову.

— Так они меня называют.

— Почему? — спрашивает она.

— Боюсь, просто неудачное прозвище, — я подмигиваю и поворачиваюсь к близнецам, кивая им, чтобы они шли к Эскаладу, простаивающему у обочины. — Сделай мне одолжение, дорогая?

Она поднимает бровь.

— Когда придешь сегодня вечером в ВР, надень что-нибудь голубое, — я наклоняюсь, мое дыхание проходит по ее уху. — Это настолько прекрасный цвет, и я хочу провести всю ночь, представляя, как он будет выглядеть растрепанным на полу моей спальни.

Она вдыхает, и я прижимаюсь губами к ее щеке, прежде чем отойти и сесть в машину, мой член напряжен, а сердце колотится.

19.ВЕНДИ

Я сижу в формальной гостиной своего дома и жду, когда за мной заедет Энджи. Одетая во что-то голубое. Напротив меня сидит Джон, работая над очередной моделью самолета.

— Папа звонил сегодня утром, — говорит он, его голос прорезает тишину.

Мое сердце подпрыгивает к горлу. Я очень сомневаюсь, что это был личный звонок, просто чтобы поздороваться, и разочарование оседает в моем нутре, как кирпич, когда я знаю, без слов Джона, что он сказал ему. По телефону.

Джон сжимает кисть в кулак, делая паузу в работе, где он закрашивает черную линию на боку своего самолета.

— Слушай, он сказал мне, ясно? Так что можешь больше не смотреть на меня так.

Я медленно вдыхаю воздух.

— Что он тебе сказал?

— Что я еду в эту дурацкую школу-интернат. Все в порядке.

Вздохнув, я откидываюсь на спинку стула, положив руки на мягкие бока.

— Правда?

Его глаза переходят на меня через оправу очков.

— Имеет ли вообще значение так ли это или нет?

— Конечно, имеет.

Он отбрасывает кисть, проводит рукой по своим иссиня-черным волосам, так похожим на волосы нашей матери.

— Ты ничего не можешь сделать, чтобы изменить это, Венди. Это то, что мы имеем, и то, что ты сидишь здесь с таким видом, будто вот-вот разрыдаешься, не помогает ситуации.

Моя грудь напряглась.

— Я не...

Его глаза сужаются.

— Ты ещё как.

— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Вот и все.

Я поднимаю руки.

Он не отвечает, его внимание возвращается к его ремеслу. Тишина удушающая, она обволакивает мое горло и застревает в ушах, давая возможность моим мыслям разгуляться и не прерываться.

Это единственное, о чем я просила отца, и все же, каким-то образом, он не смог довести дело до конца, решив пойти по легкому пути, отбросив чувства Джона в сторону, как будто что-то такое огромное, как это, не имеет значения. Еще одно обугленное и тяжелое бревно подброшено в огонь моего гнева, кипящего у основания моего нутра.

— Он сказал, что я поеду завтра.

Слова мягкие и короткие, но они все равно бьют меня в грудь.

— Завтра? — я задыхаюсь. — Он вернется домой, чтобы отвезти тебя туда?

Губы Джона кривятся в небольшой улыбке, но я чувствую в воздухе совсем не счастье.

— Венди, давай смотреть правде в глаза. Водитель отвезет меня.

Пламя лижет мои внутренности, нагревая вены.

— Я отвезу тебя.

Он качает головой.

— Ты не должна этого делать.

— Я хочу, — я заставляю себя улыбнуться. — Я должна увидеть все своими глазами, если планирую приезжать каждую неделю.

Джон стонет.

— Тебе не разрешается приезжать каждую неделю.

Моя ухмылка растет.

— Ну, тогда тебе лучше позволить мне отвезти тебя завтра, иначе я буду приходить постоянно, и я постараюсь быть особенно неловкой.

Джон хихикает, его глаза блестят.

— Венди, мне никогда за тебя не стыдно. Ты просто... властная.

Моя рука летит к сердцу.

— Должна ли я обижаться на это?

— Нет, это... — он качает головой. — Это мило.

Узел в моем животе распутывается от нашей шутки, знакомые чувства прорываются во мне, как давно потерянный друг. Но он быстро исчезает, когда я понимаю, что после завтрашнего дня я действительно останусь одна.

Мы находимся в ВР уже два часа, а я так и не увидела Джеймса.

Мария, которая сегодня не с нами, сказала, что он владелец бара, но чем дольше я сижу здесь без его властного присутствия, которое путает мои мысли, тем больше я понимаю, что на самом деле ничего о нем не знаю.

Ну, это неправда. Я знаю кое-что, например, что у него нелепое прозвище, и, видимо, он имеет такое влияние в этом городе, что это прозвище на вес золота. Но для человека, который говорит, что я его, я чувствую, что он не более чем незнакомец.

Как я могла быть настолько глупой, чтобы не спросить?

— Спасибо, что сказала, что подменишь меня завтра, — говорю я Энджи, потягивая газированную воду.

Она отмахивается от меня, улыбаясь.

— Не беспокойся. В любом случае, дополнительные часы мне не помешают, — ее взгляд перемещается мимо меня. — Кроме того, ты встречаешься с парнем, который носит костюмы-тройки по собственному желанию, так что, думаю, можно с уверенностью сказать, что мне деньги нужны больше, чем тебе. О, и ты живешь в особняке, — она смеется. — Бесстыжая. Боже, это несправедливо.

Усмешка, которую я выдавливаю из себя, словно лезвие бритвы, пронзает внезапно сжавшееся горло.

Она опрокидывает в себя остатки своего напитка и вздыхает.

—Уф... где твой мужчина, девочка? Раз уж я должна работать утром ради твоей задницы, мне нужно идти домой. Сон — это красота и все такое.

Мои внутренности сжимаются, и я оглядываюсь вокруг, ища хоть какой-нибудь признак Джеймса. Бар редеет, мы здесь уже несколько часов, но его все еще не видно. Я сжимаю пальцы на коленях.

— Он, наверное, занят. Ты иди, а я могу просто поймать такси.

Я кривлюсь, когда слова слетают с моих губ, надеясь, что они звучат не так жалко, как кажется.

— Ты уверена? — ее глаза сканируют комнату.

— Да, он сказал, что будет здесь, — я киваю.

Она прикусывает губу.

— Ну, да, но... он даже не показал своего лица. Я не хочу оставлять тебя здесь без машины.

Протянув руку, я похлопал ее по руке.

— Я ценю твою заботу, но тебе действительно не стоит беспокоиться.

Она вздыхает, вставая.

— Хорошо, но напиши мне, если он не появится. Я вернусь.

Я остаюсь в баре еще долго после ее ухода, наблюдая, как всплывают и шипят пузырьки в моем напитке. Возможно, я могла бы купить что-нибудь кроме газированной воды — меня не просили об удостоверении личности с той первой ночи, а мой день рождения через три дня, — но правда в том, что я не очень люблю пить. Мне не нравится, как я себя от этого чувствую.

— И вновь она тут, — голос проникает сквозь мое оцепенение, и я поднимаю голову, встречаясь с янтарными глазами Кёрли. — Хочешь выпить, солнышко?

— Разве вы, ребята, не закрываетесь скоро? Я, наверное, пойду... Его здесь нет, да? — спрашиваю я, разрывая зрительный контакт.

— Тебе нужно быть более конкретной, — онопирается локтем на барную стойку. — В этом месте много «его».

— Дже…Крюк.

По мне проплывает тревога, когда я понимаю, что не знаю, как обращаться к нему, когда разговариваю с другими людьми. Еще одна вещь, которая показывает, что я абсолютно ничего не знаю об этом человеке.

Но я знаю, что это не помешает мне уйти с ним сегодня вечером, если он появится.

Это может быть глупо. Это определенно безрассудно. Но это также возбуждает, когда кто-то вроде него обращает на меня свое внимание. Это заставляет меня чувствовать себя менее невинной и более женщиной.

Что-то в том, как он смотрит, заставляет меня чувствовать себя живой.

Смех слева от меня прерывает то, что собирался сказать Кёрли. Я поворачиваю голову, и мои глаза встречаются с фигуристой чёрноволосой красавицей, которая полирует бокалы для вина и вешает их на стойку бара.

Кёрли хмурится в ее сторону.

— Прекрати, Мойра.

— Прости, — она ухмыляется, ее глаза останавливаются на моих. — Ты действительно ждешь здесь Крюка?

Еще одна порция сомнений закрадывается в мое сознание, разливаясь по телу, как осадок. На ее лице улыбка, но ее тон отнюдь не дружелюбный, и у меня пробегают мурашки по коже. На кончике моего языка вертится ответ, но я проглатываю его и киваю, мои костяшки пальцев побелели от того, как крепко они сцепились друг с другом.

Она разражается очередным смехом.

— Мойра, — шипит Кёрли.

— Что? — спрашивает она, ее глаза расширяются, когда она смотрит на него. — Ты же не можешь всерьез воспринимать это?

Она протягивает руку в мою сторону.

— Появляется еще одна фанатка, которая ничего не знает о человеке, и думает, что маленький невинный спектакль сработает? Честно говоря, это жалко. Ты не должен поощрять это.

Моя челюсть сжимается, ее слова бьют по моей стене уверенности — уже пошатнувшейся от моих собственных извращенных мыслей.

— Да, ну, по крайней мере, он её знает, — отвечает Кёрли.

Рука Мойры останавливается на ободке бокала с вином, ее взгляд снова обращается ко мне.

Я бросаю взгляд на Кёрли, и в моей груди разливается тепло от того, как он защищает меня. От того, как его простые слова заставили меня почувствовать себя немного менее глупой, немного менее похожей на еще одну глупую влюбленную девчонку.

— Хм, — хмыкает она. — Ну, сегодня ты будешь долго ждать, солнышко, потому что Крюка даже здесь нет.

Кёрли наклоняет голову.

— Он был раньше.

— Ну, это было раньше, — по ее лицу проскальзывает ухмылка, сверкают белые зубы. — Он попросил меня попрощаться с ним, прежде чем он уйдет на ночь.

Я могу сказать, что она пытается получить реакцию, поэтому я не даю ей ее, но это не мешает ее словам врезаться в мою середину, пустить корни и распространить свои семена.

— Мойра, — позади нее появляется тень, Джеймс выходит на свет бара. Его глаза сверкают, черные волосы взъерошены, как будто его руки дергали их за корни. А может быть, руки Мойры. — Тебе лучше знать, что не нужно лгать моим особым гостям.

Ее тело застывает, тряпка для полировки и бокал с вином застывают в воздухе.

— Крюк, — медленно произносит она. — Ты вернулся.

Ощущение удовлетворения пробивается сквозь облако сомнений. Она назвала его Крюком. Не Джеймсом.

Он наклоняет голову, останавливаясь рядом с ней.

— Никогда и не уходил.

Он берет бокал с вином из ее рук и подносит его к свету, как будто проверяя, нет ли на нем пятен. Воздух становится густым, несколько голосов оставшихся посетителей пробиваются сквозь напряжение, а из динамиков доносится тихая музыка. Но никто из нас не двигается. Никто из нас не говорит.

— Хм... — он опускает стакан на барную стойку. — Боюсь, что твоя работа не слишком хороша.

— Крюк, я... — начинает она.

Он поворачивается к ней, движение настолько неожиданное, что мое дыхание замирает в легких. Я никогда раньше не видела его с такой стороны, и хотя это должно было бы меня насторожить, я понимаю, что жар, зарождающийся в глубине моего живота, это возбуждение.

— Разве я дал тебе понять, что мне будет приятно, если ты будешь говорить обо мне, когда меня нет рядом? — спрашивает он.

Ее глаза расширяются, губы раздвигаются.

— Нет, я...

— Нет, — огрызается он.

Его глаза переходят на меня, суровость его взгляда смягчается. Он выгибает шею, проводит рукой по передней части своего костюма и жестом показывает на бокалы.

— Они выглядят ужасно. Начни сначала, и если в конце останутся пятна, завтра можешь не приходить.

— Что? — возмущается она.

Но это не имеет значения, потому что она уже потеряла его внимание, его глаза устремлены на меня, когда он подходит ко мне, улыбка расплывается по его лицу.

Мой разум кружится от сцены, свидетелем которой я только что стала, теряясь между тем, что я должна чувствовать, и тем, что я на самом деле чувствую. Его рука касается открытой спинки моего платья, мурашки бегут по моей коже от тепла его ладони.

Дыхание пробегает по моему лицу, губы Джеймса мягко прижимаются к моей щеке.

— Дорогая, ты выглядишь съедобно. Я жалею, что потратил вечер на встречи, вместо того чтобы показать тебе, как ты мне нравишься в этом цвете.

Назовите меня мелочной, назовите меня мстительной, но я не могу не остановить свои взгляд на Мойре, и в моей груди зарождается удовлетворение от того, как она наблюдает за его прикосновениями и шепчет мне на ухо.

— Привет, — ухмыляюсь ему.

— Ты готова идти? — его большой палец надавливает на мою нижнюю губу.

— С тобой?

— Как будто я позволю тебе уйти с кем-то другим.

Его рука обхватывает мою, поднимая меня с места и заключая в свои объятия.

И несмотря на все то, что между нами осталось недосказанным, на то, что мне еще нужно узнать его получше, я позволяю ему вывести меня за дверь.

20.ДЖЕЙМС

Люди делают то, что я им говорю. Это не новая концепция, на самом деле, редкость, когда они этого не делают. Однако обычно они подчиняются моим прихотям либо из страха, либо из уважения.

Поэтому, когда Венди заходит в мой бар в том самом небесно-голубом платье, в котором я увидел ее в первый раз, это что-то делает со мной. Это посылает удовольствие через мои внутренности, зная, что она сделала это только для того, чтобы угодить мне. Как хороший питомец.

Было труднее, чем я ожидал, сидеть в своем кабинете, наблюдая за ней по системе безопасности, проверяя, будет ли она ждать столько, сколько мне нужно. Но как только я увидел, как она взаимодействует с Мойрой, я понял, что должен закончить свой эксперимент. Нельзя, чтобы глупая официантка испортила мои планы, спугнув девушку.

Хотя я думаю, что от нее будет довольно трудно избавиться. В то время, как СМИ всегда рисовали ее как гордость и радость Питера, она так легко поддается мне. Как будто она отчаянно жаждет внимания.

Если бы я все еще мог чувствовать все так, как чувствует нормальный человек, ее привязанность вызвала бы сочувствие в моей груди. Я предполагаю, что, в конце концов, это какая-то травма, из-за которой она так быстро цепляется. Но мое сердце больше не бьется так, как должно. И хотя моя кровь по-прежнему красная, душа, которая у меня когда-то была, съедена кислотой, которая течет по моим венам.

Даже в детстве во мне было что-то такое, что притягивало тьму даже в самых светлых душах, вытаскивало ее на поверхность, пока она не вытекала каскадом из их тел и не пропитывала мою кожу, обжигая, как черная смола в солнечный день.

И может быть, именно поэтому я нахожу Венди такой освежающей. Поэтому так легко потеряться в ней. Потому что она — единственный человек, которого моя болезнь не поглотила целиком.

Пока, во всяком случае.

— Где Сми? — спрашивает она, растянувшись на диване в моей гостиной.

Я устраиваюсь рядом, предлагаю ей стакан воды и перекидываю ногу через противоположную ногу.

— Я не уверена, — я оглядываюсь вокруг. — Его время — это его время, я стараюсь не вмешиваться в его личную жизнь и жду от него того же. Я уверен, что в какой-то момент он появится.

Она кивает, делает глоток воды, прежде чем поставить стакан на место.

— Это хорошо. Ты кажешься хорошим боссом.

Я усмехаюсь, моя рука тянется к ней и проводит по голой коже ее бедра.

— Думаю, ты поймешь, что я феноменально умею направлять.

Она хихикает.

— И такой скромный.

Ухмыляясь, мои пальцы дразнят подол ее платья. Она трепещет под моей ладонью, и мой член твердеет от того, как отзывчива она на мои прикосновения.

— Я… — она сглатывает, качая головой. — У меня есть несколько вопросов.

Раздражение мелькает в моей груди, но я отступаю, поднимая бровь.

— Хорошо.

Ее пальцы скрючиваются, когда она смотрит на свои колени — я понял, что она делает это, когда нервничает.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь?

Вопрос удивляет меня. Я по глупости полагал, что если она до сих пор не спросила, то и не спросит. Я откидываюсь назад, раскинув руки по всей длине дивана.

— Я бизнесмен.

Она закатывает глаза.

— Да, как и мой отец. Но я имею в виду, чем ты занимаешься?

Упоминание о ее отце разжигает во мне огонь, и я вдруг отчаянно хочу узнать все о нем с ее точки зрения.

— Твой отец?

— Уф, — она проводит ладонью по лицу. — Вообще-то я не собиралась говорить о нем. Но да. Он «бизнесмен».

— О, — я провожу языком по зубам. — Может быть, я работал с ним.

Она пожимает плечами.

— Может быть. Он довольно известен.

— Кто он? — я прикладываю большие усилия, чтобы мой голос звучал ровно и низко, мои нервы пляшут под кожей, как камушки.

— Питер Майклз

Проведя рукой по волосам, я вздыхаю.

— Никогда о нем не слышал.

Ее глаза расширяются, но я не замечаю, как опускаются ее плечи, как будто с нее сняли груз.

— Правда? Это несколько... удивительно.

Мои пальцы потирают линию челюсти.

— Серьезно? Тогда прости, что я не так разбирающийся во всем, как следовало бы.

Ее ухмылка растет, ее верхняя часть тела наклоняется ко мне.

— Мне нравится, что ты не знаешь. Если честно, я так волновалась, когда говорила тебе. Я не хотела, чтобы твое мнение обо мне изменилось.

Я подаюсь вперед, мои руки обхватывают ее талию, втягивая ее в себя до конца. Она выдыхает, когда ее тело приземляется на мое, ее большие груди восхитительно вжимаются в мою грудь.

— Дорогая, никто на этой земле не сможет изменить мое мнение о тебе. Боюсь, оно уже сложилось.

Она поднимает голову, ее губы в сантиметрах от моих.

— И какое же оно?

— Мое мнение?

Мой рот опускается ниже, чтобы провести по ее шее, моя рука тянется за ее голову, чтобы запутаться в прядях ее шелковистых волос.

— Я могу показать тебе, если хочешь.

Ее дыхание сбивается, когда я крепче сжимаю и разжимаю ее шею, удлиняя ее. Я осыпаю поцелуями ее горло, возвращаясь к губам. Ее вкус вторгается в мои рецепторы, потребность спиралью проносится через мою грудь и нагревает мою кровь.

Она стонет, ее бедра прижимаются к моему члену через тонкий материал брюк, создавая трение, от которого искры удовольствия пробегают по моему позвоночнику. Я отпускаю ее рот и откидываюсь назад, позволяя ей задать ритм. Она дразнит меня. Мучает меня, но боже, как она прекрасно выглядит. Ее голубое платье сбилось на бедрах, губы розово-красные, как ее щеки, а полуприкрытые глаза смотрят на меня.

Мои пальцы отпускают пряди ее волос, моя рука обхватывает ее, когда я сажусь, наши тела внезапно прижимаются друг к другу.

Наши носы соприкасаются, когда я толчком прижимаюсь к ее прикрытой трусиками промежности. Я вдыхаю ее дыхание и принимаю его за свое, прижимаясь губами к ее губам. Она стонет, ее руки обвиваются вокруг моей шеи, резкое жжение проникает в мой рот, когда вкус меди заполняет мои вкусовые рецепторы. Я отшатываюсь назад, большой палец проводит по нижней губе, оставляя на ней красный след. Она укусила меня.

Обычно вид собственной крови вызывает у меня рвоту, но по какой-то причине возбуждение захлестывает меня. Моя рука крепко обхватывает ее талию, я подаюсь вперед, мои губы прижимаются к ее губам, вкус моей крови смешивается с ее слюной. Она сосет мой язык, словно хочет проглотить меня целиком, и я стону, толкая ее на диван, мои бедра оказываются между ее ног.

Я отрываюсь от ее губ, перемещая свой рот к ее уху. Моя ладонь обхватывает ее горло и сжимает.

— Ты позволишь мне увидеть эту красивую киску?

Ее зубы впиваются в нижнюю губу, бедра подаются навстречу моим. Мои пальцы спускаются с ее шеи, вниз по торсу, встречаются с ее лобком и идёт ниже, моя рука обхватывает центр ее хлопковых трусиков и тянет, пока они не срываются с нее. Ее вдох слышен, и это заставляет мой член пульсировать, отчаянно желая почувствовать ее изнутри.

Бросив порванную ткань за спину, я раздвигаю ее бедра, проводя носом по ее блестящей коже. В моем горле раздается стон. Она пахнет восхитительно. Мускусом, женщиной и всем чистым, как будто ее феромоны были выведены специально для меня. Мой рот наполняется желанием попробовать ее на вкус, пока она распадётся на частицы подо мной.

Я двигаюсь к ее отверстию, слизывая влагу, которая просачивается наружу, покрывая мой язык ее вкусом.

Она хихикает, ее пальцы обхватывают пряди моих волос.

— Щекотно, Джеймс.

Я ухмыляюсь ей в ответ, моя рука крепко сжимает ее живот.

— Не двигайся, милая.

Мои пальцы проникают в нее одновременно с тем, как я втягиваю ее набухший клитор в рот, чувствуя, как он пульсирует на моем языке. Ее тело дергается под моей рукой, и я крепче прижимаю ее к себе, упираясь бедрами в диванную подушку, чтобы снять боль, пульсирующую в моем члене.

Она тугая, и сперма вытекает из моей головки, когда я представляю, каково это будет, когда ее стенки будут обнимать толщину моего члена, а не моих пальцев. У меня есть подозрение, что она девственница, и мысль о том, что я буду первым мужчиной — тем, кто разрушит ее для всех остальных — заставляет меня жадно уничтожать ее тело, разум и душу.

Я продолжаю водить пальцами, на моей руке остается влага от ее капающего киски. Моя рука поднимается от ее торса, двигаясь вверх, пока не обхватывает ее шею, мои пальцы касаются пульса ее сердца.

Выпуская ее клитор изо рта, я поднимаю взгляд, отмечая ее раскрасневшиеся щеки и то, как вздымается ее грудь под красивым голубым платьем.

— Сделай глубокий вдох для меня, милая, и не выдыхая, пока не увидишь звезды.

Она делает, как я сказал — немедленно — ее горло сжимается, когда она вдыхает и задерживает дыхание. Моя рука обхватывает ее шею, и я снова погружаюсь в ее киску, медленно увеличивая давление на ее дыхательное горло с той же скоростью, с какой я всасываю ее клитор.

Ее руки вцепляются в мои волосы, бедра дрожат, обхватывая мою голову. Мои пальцы загибаются внутри нее, потирая губчатое место ее внутренних стенок, мой взгляд фиксируется на ней из моего места между ее ног. Ее глаза закатываются, губы приоткрыты, в то время, как я делаю так, что она не могла вдохнуть воздух, даже если бы захотела.

Мой член пульсирует при мысли о том, что ее губы посинели, ее тело на грани того, чтобы сдаться, сдаться, прямо перед тем, как я позволю ей кончить, позволю сладкому воздуху расшириться в ее легких и вернуть ее к жизни.

Ее спина откидывается от дивана, когда она взрывается, ее пальцы почти вырывают мои волосы с корнем, жгучая боль заставляет мои яйца напрячься, а жар — свернуться в основании позвоночника.

Я отпускаю ее горло, наслаждаясь ее глубокими глотками воздуха, и продолжаю ласкать ее, пока она взлетает от наслаждения.

Наконец, я отпускаю ее клитор, мои пальцы издают звуки, когда я вынимаю их из ее влажной киски. Мой взгляд останавливается на ней, а язык проводит по моим губам, очищая мой рот от ее вкуса.

Моя грудь вздымается, внутренности перекатываются, когда я смотрю на нее сверху вниз, понимая, что никогда не держал в руках такую красоту.

И именно в этот момент я не уверен, что смогу ее отпустить.

21.ВЕНДИ

Никто никогда не делал со мной такого раньше, и когда мое тело опускается обратно на землю, последствия оргазма уступают напряжению в моих мышцах — нужде доставить ему ответное удовольствие. Дать ему то, что он только что дал мне.

Я никогда не чувствовала себя такой желанной. Такой сексуальной. Такой... свободной.

И, конечно, мы еще не разговаривали, не вели содержательных бесед, которые, как я всегда представляла, у меня будут с человеком, которому я отдаю свои первые разы, но почему-то мне кажется, что этого достаточно. Как будто он уже знает меня без необходимости говорить. Возможно, я совершаю ошибку, возможно, я проснусь утром и пожалею о своем выборе, но я никогда в жизни не была так уверена ни в чем как сейчас.

Я просто хочу, хотя бы на секунду, иметь возможность отпустить ситуацию.

Если быть честной с собой, то в глубине моего разума и в самых темных уголках моего сердца есть частичка меня, надеющаяся, что, возможно, когда моя девственность исчезнет, исчезнет и тот плащ невинности, который я не могу сбросить.

Это утомительно, когда все относятся к тебе так, будто ты что-то уязвимое. Хрупкое. Меньшее.

Слова Мойры, сказанные ранее, мелькают в моей голове, как и резкие уколы Марии. Все видят во мне ребенка, молодую девушку без опыта в этом мире, и так долго я позволяла им говорить свои тонко завуалированные оскорбления и сомнительные комплименты. Я позволила им считать, что раз у меня мягкие черты лица и я не говорю лишнего, значит, они правы.

Но я устала.

И Джеймс, он заставляет меня чувствовать себя женщиной. Равной ему. Как будто у меня есть выбор, и он уважает меня за это.

Он поднимается со своего места между моих ног, его розовый язык облизывает шов на губах, глядя на меня. Возбуждение бурлит в моей груди, мой живот подпрыгивает от его взгляда.

Я сажусь, опираясь на локти, внутри у меня тепло, а голова плывет. Джеймс заставил меня скакать по краю сознания, чернота окутывала мое зрение, эйфория разливалась по венам — давление, пронизывающее низ моего живота, в сочетании с прижатием его ладони заставило эндорфины взорваться, как фейерверк. И сейчас я все еще нахожусь под кайфом. Я ползу к нему по мягким подушкам дивана под моими коленями, молясь о том, чтобы не выглядеть смешно. Я понятия не имею, что делаю, но впервые я открыла замок, который глубоко сдерживал мои желания, и просто делаю то, что мне приятно.

Моя рука бежит вверх по его ноге, ткань его брюк мягкая под моими ладонями. Его взгляд следит за каждым моим движением, его ноздри раздуваются, когда он смотрит на меня.

Я продолжаю свой путь вверх, мой живот взлетает и падает, как на американских горках, когда моя ладонь встречается с толстой длиной между его ног. Он удивительно твердый — совсем не такой, как я ожидала, — и во мне нарастает жар, отчаянно желающий узнать, каков он на ощупь в моей ладони.

— Могу я прикоснуться к тебе? — спрашиваю я.

Его голубые глаза вспыхивают, его пальцы касаются моей щеки. Его прикосновение настолько нежное, что сердце замирает, тепло распространяется по груди, как патока, и я прислоняюсь к его руке, желая погреться в комфорте, который он мне дарит.

— Тебе никогда не нужно разрешение, чтобы прикасаться ко мне, дорогая, — он садится вперед, прижимается своим ртом к моему, посасывает мою нижнюю губу, прежде чем отстраниться. — Я твой так же, как и ты моя.

Его слова распространяются по моему телу, как лесной пожар, и я толкаю его обратно на диван, мои руки идут к его поясу и расстегивают молнию на его брюках. Его бедра приподнимаются, позволяя мне раздеть его до того момента, пока его член не вырывается на свободу, стоя прямо в воздухе.

Я сажусь назад на свои пятки, сердце колотится о грудную клетку, нервы обжигают кожу и заставляют мои руки потеть.

Он больше, чем я думала. И толстый; большая вена проходит по нижней стороне и исчезает под головкой. Мой язык ускользает, чтобы провести по губам, мои внутренности сжимаются.

Джеймс тянется вниз, вены на его руке подрагивают, когда он обхватывает пальцами свой член, развратно поглаживая его. Мой живот сводит судорогой, боль поселяется между бедер, мой и без того чувствительный клитор набухает от того, что я наблюдаю, как он доставляет себе удовольствие.

Его свободная рука проводит по волосам, взъерошивая и без того спутанные пряди, и я замираю от вида его растрепанности — совсем не такой, каким его видят все остальные.

Это упоительно — знать, что именно я делаю его таким.

— Разденься.

Его голос скребет по моим внутренностям, как гравий.

Меня пробирает дрожь, и я погружаюсь в комфорт, который обеспечивает его наставление, тревога тает, потому что я знаю, что он скажет мне, что ему нужно.

— Хорошо.

Я провожу кончиками пальцев по горлу, медленно спускаясь по ноющей шее и ключицам, проскальзывая под бретельку платья, позволяя материалу ослабнуть там, где он упирается в плечо.

Мои глаза не отрываются от глаз Джеймса, его рука медленно работает по всей длине, его взгляд устремлен туда, где мои пальцы забавляются с тонкой материей моего платья.

— Я сказал «разденься», милая, а не мучай меня до смерти.

Его слова впиваются в мою кожу и сливаются с мозгом моих костей, заставляя меня чувствовать себя сильной. Я чувствую, что если я могу поставить этого человека на колени, то я могу все.

Я позволяю лямке упасть с плеча. Сначала с одного, потом с другого. Он закусывает губу, его пальцы сжимают кончик члена. Его яйца заметно напрягаются, и от этого зрелища у меня сводит живот.

Моя рука скользит по груди, удерживая ткань на месте, и на моем лице появляется небольшая ухмылка.

— Скажи, пожалуйста.

Его ноздри раздуваются.

— Ты играешь в очень опасную игру.

Я поднимаю плечо.

— Я просто слежу за тем, чтобы ты не забыл свои манеры, дорогой.

Быстро, как молния, он спрыгивает с дивана, и мое тело снова опускается на локти. Я глотаю воздух, переводя взгляд с его лица на руку, которая все еще обхватывает его эрекцию. Она торчит прямо наружу, из кончика сочится жидкость, когда он двигает ладонью вверх-вниз, мастурбируя прямо передо мной. Мои ноги сжимаются вместе, чтобы облегчить тяжелую боль, пульсирующую между ними.

— Тебе нравится смотреть на меня? — мурлычет он. — Нравится знать, что я отчаянно хочу именно тебя?

Его рука отпускает его длину и перемещается на мою талию. Бабочки порхают у меня в животе, когда он проводит пальцами по моему торсу, пока они не упираются в выпуклость моей груди.

Он проскальзывает под вырез моего платья, паря взад и вперед в дразнящей ласке, искры возбуждения рикошетом отражаются от моих внутренностей и оседают глубоко в моем сердце.

Он делает паузу, его рука залезает под ткань.

— Я не умоляю, — говорит он. — Никогда.

Мое дыхание замирает в легких, когда на его губах появляется небольшая улыбка.

А потом он тянет.

Сильно.

Мое тело подается вперед, когда он срывает платье с меня, ткань рвется, создавая ожог на моей коже. Я резко выдыхаю, адреналин и возбуждение смешиваются в моих венах, как смертельный коктейль, и голова кружится от желания.

Его ладонь обхватывает мою грудь, манипулируя плотью под его пальцами.

— Прекрасная.

Он отпускает меня и отходит к противоположному концу дивана, возвращаясь в свое откинутое положение.

— Теперь раздевайся.

Я встаю на шаткие ноги, ладони проводят линию от верхней части груди вниз к соскам, захватывают их между пальцами и крутят. Мурашки пробегают по мне с каждым движением, и я продолжаю движение, закрывая глаза, чтобы потеряться в ощущениях.

— Блядь, — шепчет он.

Мой взгляд распахивается при этом слове. Это первый раз, когда он поругался при мне, и от этого слова у меня запульсировало сердце.

Его рука скользит вниз по животу, обхватывая толстый член.

— Ты всегда прекрасна, дорогая, но ты выглядишь совершенно сногсшибательно, когда трогаешь себя.

Под его взглядом я чувствую себя богиней, и когда я снимаю рваные остатки своего платья и иду к нему, я позволяю своей новообретенной уверенности в себе пройтись по моей коже и заполнить каждую пору. Забравшись на диван, я скольжу между его ног. Мои руки возвращаются к своим местам на его бедрах, прослеживая мышцы, пока я не огибаю основание его паха, мое лицо в нескольких сантиметрах от его длины.

Нервы просачиваются сквозь мою вновь обретенную уверенность, и я испускаю дрожащий вздох. Медленно я скольжу ладонью вверх, пока мои пальцы не обхватывают его член. На мгновение я просто задерживаю руку, впитывая его ощущения. Он более податлив, чем я ожидала, и когда я сжимаю пальцы, он подпрыгивает. У меня вырывается хихиканье.

Низкий смешок проносится по его телу, его зубы сверкают в ухмылке.

— Уверяю тебя, смех — это не то, что мужчина хочет услышать, когда ты лежишь лицом вниз на его коленях.

Я качаю головой.

— Нет, прости, просто... я никогда... — я экспериментально двигаю рукой, скользя ею по всей длине и проводя пальцами по головке. — Ты покажешь мне, как тебе нравится?

Его ладонь обхватывает мою, заставляя меня крепче сжать ее, прежде чем мы двигаемся в тандеме, поглаживая его вверх, закручивая на вершине, а затем двигаясь обратно вниз. Я глубоко дышу, мое ядро сжимается.

Он садится, его свободная рука обхватывает мою щеку, как будто он знает, что мне нужена поддержка.

— Мне нравится, что ты никогда не делала этого раньше. Ты не можешь сделать со мной ничего такого, от чего бы я не получил удовольствие. Понимаешь?

Я киваю.

— Хорошая девочка, — он ложится на спину. — А теперь возьми его в рот.

Моя грудь расширяется от его похвалы, желание доставить ему удовольствие наполняет меня изнутри. Я наклоняюсь, мой рот раздвигается, и я втягиваю его между своими губами, моя челюсть растягивается, чтобы вместить его.

Его рука опускается вниз и запутывается в моих волосах.

Я провожу языком по плоти, удивляясь вкусу, и когда кончик моего языка находит гребень на его головке и щелкает, он стонет, его ладонь толкает меня дальше к нему.

Мои глаза расширяются, но я не сопротивляюсь, позволяя ему толкнуть меня вниз.

Одна из его рук проходит от моих волос до челюсти, его пальцы массируют мышцы, как будто он призывает их расслабиться.

— Такая идеальная девушка, — воркует он.

Гордость пронзает меня, как пуля, и я удваиваю свои усилия, его член заполняет мой рот, пока не упирается в заднюю стенку горла. Мои глаза слезятся от жжения, а в челюсти появляется легкая боль.

Как я могу продолжать это делать?

Вена на нижней стороне его члена пульсирует на моем языке, и я стону от нахлынувшего на меня желания. Я никогда не чувствовала себя такой сильной, как в этот момент, наклоняясь над мужчиной, в котором течет кровь доминирования, и заставляя его разойтись по швам.

Он откидывает мою голову назад, его член буквально выскакивает у меня изо рта. От притока воздуха я задыхаюсь, а на глаза наворачиваются слезы от внезапной перемены.

— Это было... — я втягиваю воздух. Тебе не понравилось?

Он улыбается, но молчит, двигаясь вперед, пока его руки не обхватывают мое тело, чтобы он мог поднять меня. Он несет меня через коридор в свою комнату, бросает на кровать, и мое тело отскакивает от мягкого матраса и шелковистых простыней.

— Ты прекрасно справилась, милая, — его губы скользят по моим ногам, осыпая поцелуями каждый сантиметр моего тела. — Слишком хорошо.

Он поднимается надо мной, его колени располагаются между моими бедрами, его корпус отбрасывает тень на мое тело. Я тянусь вперед, мои пальцы хватаются за пуговицы на его рубашке, но его рука опускается и останавливает меня, его челюсть напрягается, когда он качает головой нет.

Отказ прожигает мои внутренности, и я отдергиваю руку, жар заливает мои щеки. Я жду объяснений, но они так и не приходят, и я не хочу портить момент своими вопросами.

Его прикосновения пробегают по всему моему телу, когда он опускается на меня сверху, его зубы скребут по моей челюсти. Из меня вытекает струйка влаги, собираясь под мной на простынях.

Он подается бедрами вперед, кончик его члена скользит по моему набухшему клитору, удовольствие бурлит в глубине живота.

— Скажи мне, что ты моя.

Мой влагалище сжимается вокруг воздуха, живот напрягается

— Я твоя.

— Докажи это.

Он двигает кончиком к моему отверстию, его член блестит от скольжения между моих губ. Но он не двигается. Он просто ждет.

— Возьми меня, Джеймс.

Его глаза надолго задерживаются на моих, и я тянусь вверх, поглаживая пальцами его челюсть.

— Я доверяю тебе.

В его глазах мелькает что-то.

— А не нужно было бы.

У меня нет времени обдумать его слова, прежде чем он проскальзывает внутрь меня, и резкий укол пронзает мое тело. Я быстро вдыхаю, мое тело напрягается вокруг него, немедленно желая бороться против вторжения.

Он скрипит зубами.

— Ты должна расслабиться, иначе я никогда не помещусь в тебе.

Я закусываю губу и киваю, страх разочаровать его сильнее, чем страх боли.

Его рука обхватывает мой затылок, притягивая мое лицо к своему.

— Я позабочусь о тебе, дорогая. Дыши через боль.

Он выдыхает, а я втягиваю воздух, и из уголка моего глаза вытекает слеза. Глупая. Я пытаюсь убрать руку, чтобы вытереть ее со щеки, но он отбивает ее, его рот впивается поцелуями в мою челюсть, пока не достигает дорожки влаги, слизывая ее.

Его бедра движутся вперед, но он замирает, встретив сопротивление, а затем одним толчком проникает внутрь. Мои руки обхватывают его плечи, мои ногти впиваются в него так сильно, что, я уверена, они пускают кровь.

Наше дыхание смешивается в пространстве между нами, и когда он начинает медленно двигаться, его губы касаются моих с каждым толчком. Жжение теперь сопровождается глубокой пульсацией, как синяк, который глубоко засел, но я сосредотачиваюсь на полноте, а не на боли.

— Тебе приятно? — спрашиваю я.

Его бедра прижимаются глубже.

— Невероятно.

Когда он продолжает двигаться во мне, жжение уступает место блаженному онемению, позволяя мне сосредоточиться на острых углах его лица. На том, как его глаза впитывают меня, словно я солнце, и он отчаянно жаждет его лучей.

Дискомфорт все еще присутствует, но есть и ниточка удовольствия, проходящая через всю мое влагалище просто от ощущения его внутри меня. От осознания того, что это я заставляю его чувствовать себя так. Что он опускает свои стены ради меня.

Я поднимаю верхнюю часть тела с кровати, мои груди врезаются в ткань его рубашки.

— Ты собираешься кончить в меня? — шепчу я ему на ухо, мое тело пылает от грязных слов, сорвавшихся с моих губ.

Я не уверена, что дает мне смелость сказать это, но каким-то образом, когда я с ним, я делаю то, о чем даже не подозревала.

Его бедра дергаются, руки хватают мои вокруг себя и прижимают их над моей головой, его ладони оборачиваются вокруг моих запястий.

— Ты этого хочешь? — спрашивает он. — Хочешь, чтобы я разделил тебя на части и кончил так глубоко, что ты будешь чувствовать меня ещё несколько дней?

Я стону, мой пресс напрягается, а ноги дрожат.

— Да.

Его бедра двигаются быстрее, его яйца шлепаются об меня при каждом толчке, его ладони так глубоко прижимаются к моим запястьям, что мои руки покалывает. А потом он напрягается, его движения становятся прерывистыми, когда он вдавливается так глубоко, как только может.

Я чувствую, как он пульсирует, выплеск за выплеском, выстреливая глубоко внутрь меня, его низкий стон заставляет мои внутренние стенки сжиматься, пытаясь растянуть удовольствие .

Он рушится на меня сверху, его пальцы ослабляют мои запястья, и я клянусь Богом, в этот момент я никогда не чувствовала себя ближе к кому-либо, чем к нему.

Этого человека я знаю всего несколько дней, но он обращается со мной так, будто я драгоценна.

Как будто я его.

Его дыхание неровное, лицо покоится в ложбинке моей шеи, и мои руки поднимаются к его голове, поглаживая его волосы и верхнюю часть плеч. Он вздрагивает от моего прикосновения, и я улыбаюсь, мое сердце разрывается.

Я боялась, что буду жалеть о том, что позволила ему лишить меня девственности, но все, что я чувствую, — это облегчение от того, что все прошло.

Джеймс забрал эту хрупкую девушку и закинул ее куда-то, где я не могу ее найти, и, по крайней мере, сейчас я наслаждаюсь ее отсутствие.

22.ДЖЕЙМС

Прошли годы с тех пор, как мой разум был спокоен. Еще дольше я не мог расслабиться даже в комфорте собственного дома. Но прошлой ночью я погрузился в беспробудный сон и проснулся, обхватывая изгибы Венди.

Я не планировал кончать в нее. Но мысль о том, как мой ребёнок будет расти у неё в животе прямо на глазах у ее отца — прямо перед тем, как я перережу ему горло, заставила мои яйца напрячься, а сперму вырваться из моего члена еще до того, как я смог закончить фантазию.

Она выводит меня из себя так, что я никак не могу понять, как это происходит. Но я наслаждаюсь бессонными ночами и комфортом, который она дарит мне после пробуждения.

Я наклоняюсь, вдыхая ее запах, мой член утолщается на ее спине. Она шевелится в моих руках, что-то бормочет, когда ее глаза открываются.

Моя грудь вздымается.

— Доброе утро, дорогая.

Она усмехается, ее лицо все еще вялое от сна, и поднимает руки над головой, потягиваясь. Движение толкает ее тело в мое, заставляя кровь приливаться к моему паху.

Я хочу взять ее снова.

На этот раз сильнее. Но я сопротивляюсь, понимая, что ей должно быть больно. Удивительно, но мысль о том, что ей больно, не возбуждает меня.

— Утро? — она приподнимается в постели, проводя рукой по своим спутанным волосам. — Который час?

— Я не уверена.

— У тебя нет часов? — она морщит лоб.

Моя челюсть сжимается.

— Я не слишком беспокоился о времени, поскольку в моей постели было кое-что гораздо более важное.

Ее бешеные движения замирают, розовый цвет заливает ее щеки.

— О, — шепчет она.

Я наклоняюсь, прижимаясь губами к ее губам.

— Да. О.

Ее тело тает в моем, она смотрит на меня сквозь ресницы.

— Мне нужно идти. Я обещала брату, что отвезу его в новую школу сегодня.

Брат.

Я, конечно, знал о нем, но мне кажется, что Венди не понимает этого, поэтому я поднимаю брови в, как я надеюсь, удивленном выражении, слегка наклонив голову.

— Брат?

— Да, — она смеется, качая головой. — Иногда легко забыть, что на самом деле мы плохо знаем друг друга.

Мои руки обвиваются вокруг ее талии, притягивая ее к своей груди.

— Мне кажется, что прошлой ночью мы узнали друг друга достаточно хорошо, — мои зубы покусывают ее ухо.

Она хихикает.

— Ты понимаешь, о чем я говорю, — она поворачивается в моих руках и смотрит на меня сверху. — У тебя есть братья или сестры?

Ледяные струйки текут по моим венам, замораживая любое затянувшееся тепло.

— Боюсь, семьи нет. Только я.

Ее взгляд перескакивает с моих глаз на губы и обратно.

— О, прости.

Я отмахиваюсь от ее беспокойства.

— Не стоит, дорогая. Семья все равно не справилась бы с таким, как я.

Ее рот опускается, но она не настаивает. Я благодарен ей за это, не желая придумывать замысловатую историю о том, как я любил и потерял, хотя на самом деле это ее семья забрала мою.

— Моему брату шестнадцать, и сегодня он переходит в новую школу, — говорит она.

— В какую школу?

Ее лицо искажается.

— В какой-то интернат за городом. Он говорит, что его все устраивает, но... — она вздыхает, проводя рукой по волосам. — У него был не самый лучший опыт общения с другими детьми. И я не хочу, чтобы он застрял в месте, где он не сможет уйти от издевательств.

Ее глаза становятся стеклянными, и я протягиваю руку, утирая слезу.

— Прости меня. Я так много плачу рядом с тобой, — она вытирает щеки. — Обещаю, я не всегда такая.

— Не извиняйся. Я хочу быть тем, к кому ты обращаешься, когда жизнь становится трудной.

Ее глаза приобретают любопытный блеск, и она наклоняется и нежно целует меня. Маленькие, простые поцелуи, но они все равно заставляют мой живот сжаться.

— Хорошо.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

Слова вылетают изо рта прежде, чем я успеваю их обдумать, и я сдерживаю гримасу, которая хочет появиться на моем лице. Почему я вообще это предложил?

Ее глаза загораются, как будто сегодня День Независимости США, ее пальцы хватаются за ткань моей рубашки.

— Серьезно? Я… — она сглатывает. — Это было бы очень мило. К тому же, тогда ты познакомишься с Джоном.

Я заставляю себя улыбнуться, мысленно ругая себя за предложение того, на что у меня в действительности нет времени. Но я не могу отступить сейчас, и если это даст ей хоть толику дополнительной поддержки и комфорта — того, чего так явно не дает ее отец, — я сделаю это.

Я стою посреди дома Питера Майклза.

Венди ушла наверх переодеться, надев мою одежду на обратном пути, поскольку я разорвал ее платье на две части.

И она оставила меня одного.

Потому что она мне доверяет.

Я хожу по гостиной, ярость бурлит в моих венах, когда я вижу улыбающиеся лица в рамках с фотографиями — счастливая семья, создававшая воспоминания, пока я жил в кошмарах.

Двигаясь по длинному коридору, я заглядываю в несколько разных комнат, пока наконец не прихожу в офис.

Мой желудок сжимается, когда я вхожу внутрь, а сердце забилось в горле. В комнате тепло, много кедра и дуба, но она кажется неиспользованной. Пустой. Сомневаюсь, что он часто здесь бывает.

Тем не менее, иметь такой неиспользованный доступ - это... захватывающе.

— Кто ты, блядь, такой?

Я поворачиваюсь и сталкиваюсь лицом к лицу с высоким долговязым парнем в очках с тонкой оправой и в бордовом поло с русалкой на лицевой стороне.

Я бы узнал этот логотип где угодно. Рокфордская частная школа.

В моем мозгу проносится воспоминание о том, как я впервые увидел его на лицевой стороне брошюры, лежавшей на столе моего дяди. Тогда мне было четырнадцать лет, и когда я перелистывал страницы, предвкушение переполняло меня до краев, я думал, неужели мой дядя наконец устал издеваться надо мной. Напоминать мне о том, как он ненавидел моего отца, проповедовать в моих ушах, что я должен заплатить за его грехи.

Я засунул брошюру в карман и направился прямо к Ру.

— Как ты думаешь, дядя отправит меня туда? — я не могу удержаться от того, чтобы не произнести эти слова с надеждой в голосе.

Ру хмыкает, попыхивая сигарой.

— Зачем ты хочешь отправиться в Марунерс-Рок?

— Куда?

Он указывает на брошюру.

— Рокфордская частная школа. Это школа-интернат, расположенная на Марунерс-Рок — острове у побережья. Туда нужно добираться на лодке, и у них репутация за… — он колеблется.

Мои глаза сужаются.

— За что?

— За исправление трудных подростков, малыш. А их методы, как известно, не отличаются дружелюбием.

Мой желудок вздрагивает, но я сжимаю челюсть.

— Ну, я все равно хочу поехать .

Ру смеется и смотрит на меня с ухмылкой.

— Да? Думаешь, тебе не помешает несколько хороших побоев, чтобы выбить из тебя британца?

Раздражение на его отмашку смешивается со стыдом, который живет в ткани моей души, пока не вырывается наружу.

— У меня бывало и хуже, и гораздо дольше, — я встаю и иду к Ру, мой костюм слегка болтается на моей четырнадцатилетней фигуре. — Я готов на все, лишь бы убежать от него, — мой голос низкий.

Ухмылка Ру спадает, его стул скрипит, когда он наклоняется вперед, встречаясь с моими глазами. — Что, блять, он с тобой делает, малыш?

Я так и не поступил в Рокфордскую частную школу. В тот день я призналась Ру в некоторых из своих самых темных секретов, от отчаяния у меня развязался язык, я надеялся, что кто-то будет действовать в мою пользу. Что кто-то наконец увидит меня и поймет.

И он понял.

Я не уверен в деталях, но после той ночи худшее из того, что было, прекратилось. Избиения конечно, продолжались, пока я не стал достаточно взрослым и сильным, чтобы давать отпор, но дядя больше никогда не пробирался в мою комнату.

И хотя Ру с тех пор не сказал ни слова, я знаю, что он был причиной этого.

Улыбаясь, я заставляю себя вернуться к настоящему, засовываю руки в карманы и раскачиваюсь на каблуках.

— Ты, должно быть, Джон.

Удивление вспыхивает в моей груди от того, насколько он отличается от Венди.

Его подбородок выпячивается наружу.

— А кто спрашивает?

Я улыбаюсь. Я думаю, мне очень понравится этот парень.

— Я Джеймс, друг твоей сестры. Она попросила меня побыть здесь.

Его глаза сужаются, прежде чем он, наконец, кивает, подходит ко мне и протягивает руку.

— Хорошо. Ей нужен друг.

Моя ладонь соприкасается с его, и я начинаю восхищаться мальчиком, его преданность сестре вызывает у меня уважение. Он ни на секунду не теряет зрительного контакта, а его хватка крепкая и уверенная.

— Оу, — доносится голос Венди из входа в офис. — Вы, ребята, встретились. Отлично, — она оглядывается вокруг. — Что вы двое здесь делаете?

Я открываю рот, чтобы ответить, но прежде чем я успеваю, вмешивается Джон.

— Я просто показывал ему дом, — говорит он.

Мои брови удивленно приподнимаются.

Она усмехается.

— Это мило. Ты готов ехать?

Его глаза тускнеют, палец подталкивает очки к лицу.

— Да. Поехали.

Пока мы идем к моей Audi, мой телефон вибрирует в кармане. Я достаю его, смотрю на определитель номера, на экране мелькает имя Ру.

Я провожу рукой по волосам Венди, обнимаю ее, чтобы открыть пассажирскую дверь.

— Я должен ответить на этот звонок. Я всего на минутку.

Она кивает, они с Джоном устраиваются поудобнее, пока я отхожу на несколько шагов.

— Руфус.

— Малыш, где ты? У нас деловая встреча через три часа. Я собираюсь сказать ему, что мы не будем с ним сотрудничать. Еще одна наша инвестиция не прошла, а этому новому парню я не доверяю ни на йоту.

Мой желудок сводит судорогой, когда я оглядываюсь на Венди и Джона, ее голова откинута назад в смехе.

— Я сейчас очень занят, но к полудню должен закончить. Где мы встречаемся?

— Там же, где и раньше. Я отправляюсь туда через пару часов, но я возьму одного из мальчиков, не волнуйся.

Мои зубы скрежещут так сильно, что я боюсь, что они сломаются, мой разум борется с нерешительностью. Я не хочу, чтобы Ру ехал без меня, но я дал Венди слово, и если я сейчас откажусь, то потеряю все завоеванные позиции.

Я выдыхаю, и тошнота подкатывает к моему нутру.

— Я встречу тебя там, как только смогу.

— Хорошо, малыш. И не строй планов на вечер, мне надоело играть в игры. У нас есть работа.

Он вешает трубку, а я замираю, глядя на телефон, перебирая в уме все возможные сценарии которые могут привести меня туда вовремя. До Рокфордской школы час езды в обе стороны, а до Пещеры Каннибала еще тридцать минут, но если я потороплюсь, то смогу успеть.

Засовывая телефон обратно в карман, я направляюсь к машине, беспокойство кружится у меня в животе, как акула.

Сначала я разберусь с Венди.

А потом я разберусь с ее отцом.

23.ВЕНДИ

Я не знала, что школа находится на острове. Я столько переживала последние несколько дней, мне даже не пришло в голову погуглить само здание.

Пока наша машина грузилась на паром, мои нервы накалились до такой степени, что я едва могла сосредоточиться на светской беседе между Джеймсом и Джоном — эти двое прильнули друг к другу, как утки к воде. Но как только мы вернулись на сушу, я смогла сосредоточиться, и в моей груди потеплело, когда я слушала, как Джеймс уделяет внимание моему брату, как я всегда хотела, чтобы это делал наш отец. И в какой-то момент я поняла, что мне придется отказаться от своего наивного представления о нем. Мне придется перестать вспоминать его как отца, который поднимал меня на плечи и говорил, что я могу помочь ему управлять миром, и начать видеть в нем незнакомца, которому нравится держать меня маленькой и бесполезной.

Просто трудно отпустить кого-то, позволить ему раствориться в воздухе до тех пор, пока он будет существует только в твоих воспоминаниях. Когда я это сделаю, мне придется признать, что, возможно, его вообще никогда не существовало.

— Ты в порядке, дорогая? — голос Джеймса отрывает меня от моих мыслей, когда наша машина въезжает на стоянку Рокфордской частной школы.

Я заставляю себя усмехнуться, не желая сосредотачиваться на отсутствии отца, предпочитая вместо этого думать о том, что Джеймс сейчас здесь и следит за тем, чтобы мы с Джоном не остались одни.

Сама школа большая, нависает над нами, как замок со шпилевидными башнями и арочными окнами, но воздух вокруг нее тяжелый. Удушающий. Я отмахиваюсь от этого ощущения, надеясь, что это просто мои переменчивые эмоции дают мне искаженное представление.

Может быть, ему здесь понравится.

— Выглядит неплох, — говорю я, стараясь придать своему голосу легкомысленный тон.

Джон стоит рядом со мной, его взгляд изучает здание.

Рука Джеймса лежит на моей пояснице.

— Здание выглядит довольно тусклым, не так ли?

Джон ухмыляется.

— Я навёл справки, прежде чем приехать. Я знал, чего ожидать.

Удивление проходит через меня, сердце щемит от того, что он так легко поделился с Джеймсом тем, чем не поделился со мной.

Мы заходим внутрь, меланхолия сжимает мои легкие. Я не хочу оставлять Джона здесь, хотя бы потому, что буду скучать по нему. Семья всегда была самым важным в моем мире, а сейчас я словно нахожусь в центре прилива, наблюдая, как все смывает, а я остаюсь бороться с течением.

Воздух в главном офисе давит на меня с каждым шагом, и только когда я чувствую руку Джеймса на своей спине, я выпрямляю позвоночник, позволяя ему влить немного своей уверенности в мои кости. Я прислоняюсь к нему для поддержки.

За стойкой регистрации сидит женщина, ее седые волосы собраны в тугой пучок, очки приколоты к рубашке ремешками с бусинами.

— Здравствуйте, — начинаю я. — Я здесь, чтобы завезти своего брата. Он должен был переехать сегодня.

Она поджимает губы, рассматривая меня, затем переводит взгляд на Джона, а потом на мужчину, стоящего рядом со мной.

— Директор Диксон скоро появится, — говорит она. — До тех пор вы можете присесть, я дам вам знать, когда он будет готов.

— Хорошо, спасибо.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но крепкая хватка Джеймса за спиной удерживает меня на месте.

— Я прошу прощения, мисс... — он наклоняется над столом.

Глаза женщины становятся круглыми, ее губы поджимаются в уголках.

— Миссис Хендерсон.

— Верно. Конечно, вы миссис, — мурлычет он. — Жаль.

— О, да что вы.

Она смотрит вниз, ее щеки приобретают румяный оттенок, и в моей груди пляшет веселье от того, что он, кажется, флиртует.

— Я понимаю, что вы и директор Диксон, должно быть, очень занятые люди, — продолжает он. — Но мы очень спешим.

Я вскидываю брови. Мы спешим?

— Вы окажете мне большую услугу, если сообщите ему, что мы уже готовы сейчас.

Ее ухмылка спадает, и это неудивительно, потому что, хотя он говорит как джентльмен, в его тоне чувствуется командование, которое не оставляет места для споров.

Она медленно кивает, протягивает руку и берет трубку, затем говорит несколько слов и кладет трубку обратно.

— Я проведу вас, — улыбается.

— Замечательно.

Джеймс хлопает в ладоши.

Мы с Джоном переглядываемся, и ладонь Джеймса снова ложится на мою поясницу, толкая меня в коридор.

Директор Диксон — невысокий, коренастый мужчина, выпячивающий грудь и улыбающийся так широко, что видны его зубы мудрости. Он рассказывает об учебном плане и обещает, что Джон будет в хороших руках, особенно если это ребенок Питера Майклза, он не менее тридцати раз напомнил нам, что дружит с ним. Но сколько бы он ни позировал, он не может командовать комнатой так, как это делает Джеймс, просто находясь в ней, и с каждым вопросом, который задает Джеймс, голос директора Диксона становится все жестче.

— Есть ли у вас еще какие-нибудь вопросы, прежде чем мы попрощаемся? — говорит Диксон. — Я попрошу одного из мальчиков-старост спуститься и проводить Джона в его комнату.

Мое горло начинает сжиматься, не желая прощаться, и я протягиваю руку, мои пальцы сплетаются с пальцами Джеймса.

Он сжимает мою ладонь в своей, подносит наши соединенные руки ко рту и целует тыльную сторону. Мой живот вздрагивает.

— Вы с Джоном подождите в холле, хорошо? — говорит он. — Я переговорю о кое-чем с директором.

Я качаю головой.

— О чем?

— Дорогая, — он зачесывает мои волосы за ухо. — Я хочу заботиться о тебе, и это распространяется и на твоего брата. Я просто хочу, чтобы мы все были на одной волне.

Теплая, липкая благодарность разливается по моим внутренностям. Потому что он здесь. Потому что он собирается убедиться, что у Джона есть то, что ему нужно. Потому что ему не все равно. Я поднимаюсь на цыпочки и прижимаюсь поцелуем к его губам.

— Спасибо.

Он подмигивает и кружит меня, слегка подталкивая в коридор. Я поворачиваюсь в последний раз, чтобы увидеть, как он закрывает дверь, и глаза директора школы слегка расширяются.

— Как ты думаешь, что он там делает? — спрашивает Джон, когда мы снова оказываемся в холле.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Наверное, что-то касаемо бизнеса.

Джон хмыкает.

— Он мне нравится.

Улыбаясь, я смотрю на него.

— Мне он тоже нравится.

— Это нормально, знаешь? — говорит он.

— Что именно?

— Грустить о том, что меня больше не будет.

Мое горло сжимается, и я смотрю в потолок, пытаясь сдержать слезы. Клянусь, за последние два дня я плакала больше, чем после смерти матери, и мне это надоело. Я ненавижу чувствовать себя такой слабой.

— Мне грустно, — я улыбаюсь ему. — Но ты не так далеко, и я всего лишь на расстоянии телефонного звонка,

Он кивает.

— Я тоже буду скучать по тебе.

Его руки обхватывают меня, и я закрываю глаза, узел в моем горле расширяется до жжения.

— Я люблю тебя, Венди.

Жжение исчезает за моими глазами, и я крепче сжимаю его своими руками.

— Я тоже тебя люблю. Мне жаль, что папы здесь нет.

Он отстраняется, его челюсть напрягается.

— Он нам не нужен.

Джеймс выходит из коридора через несколько минут, направляется прямо к Джону и протягивает ему лист бумаги.

— Я бы хотел, чтобы ты взял этот номер и записал его в свой телефон. Если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне.

Мое сердце замирает от его жеста.

Мышцы на челюсти Джона подергиваются, его ноздри раздуваются.

— Со мной все будет в порядке.

— В этом я не сомневаюсь, — отвечает Джеймс. Его рука сжимает плечо Джона, когда он наклоняется, чтобы сказать ему что-то на ухо.

Я наклоняюсь ближе, напрягаясь, чтобы расслышать его слова.

— Просто помни, что, когда все кажется мрачным, все ситуации временны. Не обстоятельства определяют твою ценность, а то, как ты восстанешь из пепла после того, как все сгорит.

24.ДЖЕЙМС

Я оставляю Венди у нее дома, едва попрощавшись, нетерпение сжимает мои внутренности, как резинка, с каждой потерянной секундой.

Поездка в Рокфордскую школу заняла больше времени, чем предполагалось, но я счел важным дать директору знать, чего я ожидаю от его сотрудников, когда дело касается Джонатана Майклза. Я не знаю точно, почему я чувствую такое родство с ним. Может быть, потому что он брат Венди, а поскольку она моя, то и он тоже. А может быть, потому что я вижу в нем очень много себя. Я замечаю, как напрягаются его мышцы, защищаясь от нападения, которое он знает, что не может контролировать.

В любом случае, глядя в глаза Венди, я могу сказать, что сегодня ей пришлось нелегко. Она, конечно, справилась бы и сама, но за то короткое время, что я с ней общаюсь, легко понять, что, хотя она послушна и хорошо воспитана в большинстве своем, она также волевая и преданная до мелочей. Она любит своего брата, и по какой-то причине этот тип семейных уз находит отклик, заставляя меня желать ей счастья, когда дело касается людей, которых она любит.

Прошло еще тридцать минут, прежде чем мои шины захрустели по гравию дорожки, ведущей к пещере Каннибала. Солнце едва село, окрасив пейзаж в розоватый оттенок, недостаточно светлый, чтобы видеть ясно, но и не настолько темный, чтобы ослепнуть.

Я приближаюсь к месту нашей обычной встречи, моя грудь сжимается от осознания того, что здесь нет других машин. Я опаздываю, но я не настолько, и дрожь пробегает по позвоночнику, интуиция подсказывает мне, что нужно быть начеку. Я паркую машину, оставляя ее заведенной, и осматриваю окружающее пространство.

Пустота.

Нож тяжело лежит в кармане, и я тянусь через консоль, открываю бардачок, достаю перчатки и пистолет Н&Р USP .40. Обычно мне нравится использовать мои ножи, предпочитая более интимное взаимодействие, но моя интуиция никогда не подводила меня, и с моей стороны было бы упущением принести свой нож на то, что вполне может оказаться оружейной выставкой.

Я надеваю перчатки, по одному пальцу за раз, и наклоняю голову в сторону, глубокий хруст отдается в моем позвоночнике. Выходя из машины, я тянусь за спиной, засовываю пистолет в пояс брюк, прежде чем идти вперед. Я иду медленно, не желая нарушать тишину в воздухе. Мои уши сфокусированы, ожидая услышать бурный смех Ру или, может быть, его резкие слова. Но вокруг тишина, только стрекот цикад на деревьях и ветерок, шелестящий листвой. Небо темнеет по мере того, как солнце опускается за горизонт, и мое зрение искажается, пока я иду к входу в пещеру. Обычно мы встречаемся недалеко от нее, но, возможно, по какой-то причине они перенесли все дальше внутрь.

Мое сердце бьется в груди в медленном и ровном ритме, я давно научился контролировать его темп, еще когда мой дядя говорил мне, как ему приятно чувствовать, как оно учащается под его руками.

Что-то не так.

Слишком тихо. Моя нога поскальзывается на чем-то твердом, и я приостанавливаюсь, глядя вниз, когда поднимаю подошву ботинка.

В глаза бросается отблеск цвета.

Я вдыхаю, сердце сбивается с ровного ритма.

Приседая, я смахиваю с подошвы упавшие ветки и хрустящие листья, открывая ослепительный блеск красного цвета.

Рубиновый, если быть точным.

Мой желудок вздрагивает.

Нет.

Выпрямляясь, я тянусь за спину, чтобы взять свой пистолет, мой желудок напрягается, когда я сжимаю в руках сделанную на заказ зажигалку Ру. Я подхожу ближе к краю пещеры и тут же замираю.

Стук моего пистолета о землю едва слышен сквозь сильный шум в ушах.

Потому что прямо передо мной лежит Ру. Привязанный к дереву, гвозди торчат из его рук и ног, его живот разорван изнутри.

Лед пробегает по моим венам, шокируя мою нервную систему, пока она не начинает жужжать, как нестабильный телевизор. Я двигаюсь вперед с осторожностью, мои ноги словно налиты свинцом, мне хочется бежать в противоположную сторону — отмотать время назад, чтобы исправить эту ошибку.

Глубоко дыша через нос, я сглатываю, сдерживая комок в горле, и поднимаю подбородок, чтобы оценить степень повреждений, нанесенных его лицу.

Его глаза открыты и налиты кровью — те же самые глаза, которые показывали мне доброту, когда я был маленьким мальчиком, привыкшим видеть только ненависть.

Его рот висит безвольно — тот самый рот, который научил меня никогда не сдаваться. Никогда не сдаваться. Тот самый, который говорил мне, что я ему как сын.

Моя грудь скручивается с такой силой, что меня рвет, мое тело складывается пополам, когда я упираюсь руками в колени, пытаясь сдержать позывы.

Медленно я выпрямляюсь, мой взгляд переходит на разорванную плоть его рук — тех самых рук, которые научили меня владеть ножом, стрелять из пистолета. Те самые, которые спасли меня от многолетних мучений зла, которое даже я не могу постичь.

Мой желудок снова вздрагивает, и я отворачиваюсь, раздувая ноздри, пытаясь заглушить приливную волну воспоминаний, грозящих всплыть на поверхность. Но уже слишком поздно, всплеск горя поднимается и обрушивается на меня, как ураган, мой разум не в состоянии связать растерзанный труп передо мной с человеком, который научил меня всему, что я знаю.

Человеком, который защищал меня от моих кошмаров.

Я подхожу все ближе, мои ноги спотыкаются о землю, руки трясутся, когда я достигаю дерева. Мой ботинок соскальзывает в лужу, жидкость попадает на подол брюк. Я замираю, глядя вниз на лужу крови; жизненная сила единственного человека на этой земле, который был достаточно заботлив, чтобы принять меня. Жжение в моей сердце вспыхивает, царапая горло и заливая глаза. Слезы стекают по лицу и капают с подбородка, зияющая дыра в груди трещит и трясется, пока мои внутренности не начинают казаться разорванными пополам от сотрясения.

Желчь обжигает горло от запаха его внутренностей, но я не обращаю внимания на вонь, мои пальцы тянутся вверх и хватают ноготь, вбитый в его левую руку. Он скользкий, покрытый засохшей кровью, и когда я напрягаю руку и тяну, тошнотворный хлопок металла, высвобождающегося из плоти, заставит вздрогнуть даже самый крепкий желудок.

Я смотрю на гвоздь в своей ладони, чувствуя, как его вбивают в меня, пока что-то темное и тяжелое не прорывается сквозь трещины, скользит вверх по моей груди и обвивается вокруг моей шеи, как петля.

И когда я заставляю себя закончит с его остальными конечностями, его тело сползает с дерева и падает на землю, я понимаю, что даже самым разбитые сердца могут разбиться ещё сильнее.

Потому что мое только что было уничтожено до пепла.

Они не просто убили его.

Они выпотрошили его и развесили на корм животным.

Но я хуже любого из диких, живущих в этих лесах, и я буду охотиться на всех, кто в этом замешан, как на добычу, купаясь в их крови и танцуя под их крики, пока они не раскаются в своих грехах.

Мои зубы скрежещут так сильно, что челюсть хрустит, зрение мутнеет, а в груди поселяется глубокая боль.

Я мог бы предотвратить это.

Но я был с...

Венди.

Моя голова смотрит в небо, мой разум разлетается на миллион осколков, когда я задаюсь вопросом, была ли она как-то замешана в этом плане. Если она знала, что, отвлекая меня, ее отец сможет пробраться внутрь и снова забрать единственное, что имеет значение.

Его маленькая тень.

Слова Джорджа-пекаря проносятся в моей голове, только на этот раз я вижу все пол другим углом. Моя голова ясна, она больше не затуманена похотью к женщине, у которой та же ДНК, что и у мужчины, ответственного за столько моей боли.

«Это была женщина. Сказала, что в городе новый босс».

Шок проходит через меня, как электрический ток, сталкиваясь с кипением моей ярости, пока они не сгорают, превращаясь во взрыв жара, ярость полыхает в моих венах и вырывается из моих пор.

Кислота дразнит заднюю стенку моего горла.

Я решила, что это Тина, помощница Питера. Но в тот день там была Венди. Она была там. Я делаю глубокий вдох.

Рука в перчатке проводит по моему рту, кожа грубеет на пересохших губах.

— Им это не сойдет с рук, — мой голос срывается. — Я заставлю их страдать за каждую минуту боли, которую ты пережил.

Мой большой палец проводит по надписи на зажигалке, все еще крепко зажатой в моей ладони.

Прямо до утра.

Глубоко вздохнув, я открываю ее, щелчок крышки и искра пламени — единственный звук, не считая беззвучных криков, когтящих мою душу.

— Отдыхай спокойно, друг.

Боль пронзает мой желудок, когда я бросаю зажигалку на опавшие листья, наблюдая, как они загораются и разлетаются, а тело Ру медленно поглощается пламенем.

25.ВЕНДИ

В центре моего кухонного острова лежит одинокий, грустный кекс, с неаккуратной белой глазурью и посыпками, которые выглядят неуместно; такие красочные в этом сером и пустом доме. Прошло уже три дня с тех пор, как Джон уехал, оставив меня в полном одиночестве и, откровенно говоря, в депрессии.

Я всегда уделяла время семье, не желая позволять нашим хрупким корням сломаться после смерти матери.

Но теперь я не вижу в этом смысла.

— С днем рождения меня, — я вздыхаю, задувая пламя.

Взглянув на телефон, у меня сжимается грудь. Сейчас почти семь вечера, и, кроме быстрого сообщения от Энджи, за весь день никто не позвонил.

Ни мой отец.

Ни Джон.

Ни Джеймс.

Хотя, в защиту Джеймса скажу, что я никогда не говорила ему, когда у меня день рождения. Но он пропал с понедельника, когда помог мне отвезти Джона в Рокфордскую частную школу.

Я взяла выходной в «Ванильном стручке», но теперь жалею об этом решении, пустое кольцо одиночества эхом отдается в высоких потолках и мраморных полах моего дома.

Вдруг у меня звонит телефон, и предвкушение озаряет мои внутренности. Но когда я смотрю на определитель номера и вижу, что это мой отец, разочарование бросает тень, как грозовая туча.

Я хотела, чтобы это был Джеймс.

И это откровение само по себе посылает через меня ударную волну, потому что где-то на этом пути, в последние несколько недель, мой отец соскользнул со своего пьедестала, и боль от тоски по нему приглушилась и затупилась.

— Привет, папа.

— Маленькая Тень, с днем рождения.

Мой желудок скручивает.

— Спасибо. Хотелось бы, чтобы ты был здесь, чтобы отпраздновать.

— Мне бы тоже.

Мой желудок опускается, и я снова чувствую себя глупо, надеясь, что он звонит, чтобы сказать, что уже едет.

— Слушай, — продолжает он. — Завтра я пришлю новую охрану для дома.

Я морщу нос.

— Что? Почему?

У моего отца всегда была охрана для себя, но мы всегда держали наш частный дом в тайне.

— Меня пытались шантажировать какие-то идиоты, и я должен быть уверен, что ты в безопасности. Что дом в безопасности.

Я жую губу. Шантаж?

— Что? Нет, папа... Я... мне не нужен чертов телохранитель. Это смешно, — смеюсь я. — Со мной все будет в порядке.

— Это не обсуждается, Венди.

Его голос суров, и он пронизывает меня насквозь, заставляя мои легкие сжиматься в груди. Он говорит так, будто я ребенок, не способный позаботиться о себе. Как будто я недостаточно умна, чтобы понять правду о том, что происходит.

Шантаж. Дайте мне передышку.

— Папа, я уже не ребенок, просто скажи мне, что происходит. Может быть, я смогу помочь.

Он усмехается.

— Венди, ты не можешь помочь. Ты просто должна слушать и делать то, что я говорю.

Злость бурлит в моих венах, а челюсть напрягается. Возможно, несколько недель назад я бы просто послушалась, но после общения с Джеймсом, после того, как ко мне стали относиться как к женщине, к голосу которой прислушиваются и чье мнение имеет силу, возвращение к той роли, которую от меня ожидает отец, ощущается как стальные прутья, зажимающие мою душу.

И я не хочу этого делать.

Но спорить с отцом — все равно что ходить по кругу, поэтому я молчу, думая о том, как я смогу справиться с ситуацией, когда положу трубку.

Может быть, Джеймс сможет помочь.

— Хорошо, папа. Я тебя поняла.

— Хорошо, — отвечает он. — Я буду дома в ближайшие несколько недель, и мы сможем поужинать. Вечер только для нас двоих, хорошо?

Мое горло горит.

— Ммхм, — выдавливаю я из себя.

Женский голос прорезает телефонную трубку.

— Пит, куда ты отвезешь меня сегодня вечером? Я хочу знать, стоит ли мне выглядеть нарядно или мы закажем доставку.

Мои легкие судорожно сжимаются, когда я понимаю, что он не работает, он просто решил пригласить Тину в мой день рождения вместо того, чтобы убедиться, что он дома, чтобы провести его со мной. И это нормально. Это абсолютно нормально.

Я вешаю трубку, не попрощавшись, не будучи уверенной, что смогу удержать грубые слова, желающие слететь с языка, и я не хочу говорить то, что не смогу забрать назад.

В середине моего живота пульсирует боль, тошнотворное, зеленое чувство, которое тяготит меня и вызывает желание сломаться.

Но я не делаю этого.

Поднявшись по лестнице в свою комнату, я решаю собрать сумку и уехать. У меня есть несколько тысяч долларов на банковском счету, и хотя я уверена, что мой отец не будет счастлив, он ничего не может сделать. В конце концов, он не может заставить меня остаться.

В моей спальне кромешная тьма, солнце село, пока я смотрела на свой кекс, и я включаю лампу у кровати, мой взгляд останавливается на фотографии моей мамы и меня, когда я была маленькой.

Интересно, смотрит ли она сейчас на нас, грустит ли о том, что не смогла остаться с нами. Может быть, если бы она все еще была здесь, мой отец тоже был бы здесь.

Покачав головой, я игнорирую жжение, исходящее из середины груди, и иду к зеркалу в полный рост. Мои руки пробегают по бледно-зеленому платью, разглаживая складки, пока я смотрю в стекло.

Я беру свою расческу для волос с туалетного столика рядом со мной и указываю на свое отражение.

— Ты не ребенок, Венди. Ты дрянная девчонка, — хихикнув над этой фразой, я провожу расческой по волосам, мысленно повторяя утверждение.

— Я согласен, ты точно не ребенок.

Мой желудок подпрыгивает в горле, расческа падает на пол, когда я встречаюсь с ледяным голубым взглядом в зеркале. Мой рот открывается на резком вдохе, шок от того, что я вижу его в своей комнате, замораживает меня на месте. Он быстро двигается, его тело прижимается к моему, пока я не оказываюсь прижатой к стеклу, нож сверкает, когда он прижимает его к моему лицу, его ладонь в перчатке бьет по моим губам и заглушает мой крик, прежде чем он успевает вырваться.

— Сейчас, сейчас, Венди, дорогая, — повторяет он. — Не смей дергаться.

Мое сердце бьется в груди, смятение кружится вокруг меня, как паутина. Я бы хотела думать, что это какая-то большая, тщательно продуманная шутка, но от давления его руки у меня по позвоночнику ползет ужас. Я смотрю на него в зеркало: пряди темных волос падают ему на лоб, черный плащ и кожаные перчатки делают его похожим на ангела смерти. Его клинок поблескивает в отражении зеркала, металл холоден, когда его крючковатый край вдавливается в мою кожу.

Я на крючке.

Мой желудок переворачивается и скручивается, когда я понимаю, откуда взялось его прозвище.

Его свободная рука обвивает мои волосы, откидывая мою голову в сторону, его нос скользит по бледному участку моей шеи.

— Знаешь ли ты, что у страха есть запах?

Мои ноздри раздуваются, когда я пытаюсь вдохнуть, ужас пульсирует в такт учащенному сердцебиению. В том месте, где он тянет за мои корни, чувствуется жжение, и я сосредотачиваюсь на боли, чтобы заземлиться.

— Нет, я не думаю, что ты могла бы, — его рот опускается. — Это все связано с феромонами, на самом деле. Запах страха вызывает реакцию в миндалевидном теле и гипоталамусе. Это своего рода предупреждение, которое люди уже давно перестали распознавать.

Он наклоняется назад, глубоко вдыхая, кончики его волос щекочут мою кожу.

Я стараюсь не отводить взгляд, мое тело дрожит от адреналина, бьющего по венам, мой разум мечется, пытаясь придумать выход из этой ситуации.

Он собирается убить меня?

Мои внутренности напрягаются, глаза горят от осознания того, что все, что я думала, что знаю о нем, было ложью. Паника захватывает мои легкие, руки дрожат, прижимаясь к зеркалу.

— Твой страх пахнет сладко, — шепчет он.

Его ладонь проходит по передней части моего тела, проскальзывает под платье и опускается между ног. Ткань его перчатки грубо прижимается к моей чувствительной коже, и ужас струится по моим венам, как яд, замораживая кровь и останавливая сердце.

— Скажи мне, дорогая... — гремит его голос в груди, вибрируя по спине и заставляя мои волосы встать дыбом. — Ты всегда планировала обмануть меня?

Мой живот напрягается, слезы скользят по моим щекам и стекают по тыльной стороне его руки, тая в коже, прежде чем капнуть на пол. Я качаю головой, мои волосы прилипли к его пальто. Я борюсь за дыхание, желая, чтобы он отпустил мой рот, чтобы я могла спросить его, о чем, черт возьми, он говорит.

— Кажется, я тебе не верю, — его ладонь надавливает на мой центр, и мой предательский клитор набухает под его рукой. — В конце концов, ты всегда была такой хорошей девочкой. Такой невероятно умелой в следовании указаниям.

Он опускает легкий поцелуй на мое горло, а затем упирается подбородком в стык между моей шеей и плечом, улыбаясь нашему отражению.

— Такая красивая, — говорит он, проводя плоским краем ножа по моей щеке, пока кончик не упирается в кончик моих губ. Это странно чувственно, и у меня сбивается дыхание, когда я пытаюсь сохранить фасад спокойствия на фоне двойственности его действий и его нежных прикосновений.

Кто этот мужчина?

— Какой позор, — он вздыхает, убирая нож от моего лица, его глаза фиксируются на моих в зеркале. — Тебе будет больно только секунду.

Мои брови хмурятся, грудь сжимается, когда я вижу, что он достает из кармана шприц. Мое тело переходит в режим борьбы или бегства, мое сердце бьется о грудину, когда мои руки тянутся вверх, чтобы схватить его за руки, а затем…

Ничего.

26.ВЕНДИ

Меня будят удары в голове. Мои ресницы трепещут, острая боль пронзает глаза. Я пытаюсь надавить ладонью на больное место, но мои движения скованны, что-то лязгает, когда я двигаюсь.

Я снова тяну, и мое тело дергается вперед, а затем падает назад на что-то твердое. Мой мозг заторможен, как будто я выезжаю из бури и попадаю в густой туман, но когда я начинаю приходить в себя, я понимаю, что я точно не лежу. И мои руки затекли.

Мысль о том, чтобы открыть глаза полностью, заставляет мой желудок вздрогнуть, но все же я раздвигаю веки по очереди, мое лицо напрягается в ожидании света.

Когда мой взгляд фокусируется, я понимаю, что вокруг темно.

Очень темно.

Осознание возвращается, и мое сердце набирает скорость, ударяясь о ребра.

Я прищуриваю глаза, пытаясь сориентироваться, но мне трудно сосредоточиться. Трудно думать.

Глотая, я морщусь от царапанья в горле и отдираю сухой язык от неба. Я снова пытаюсь пошевелить руками, но они не продвигаются далеко, в моих ушах и от стен раздается тот же звон, что и раньше. Посмотрев вниз, я едва могу различить толстые металлические кандалы, зажатые на моих запястьях. Мой желудок скручивается, по венам разливается паника. Я раздвигаю пальцы, чувствуя под собой что-то холодное и твердое.

Хорошо, Венди. Все в порядке.

Мое сердце стучит в ритме стаккато, я быстро моргаю, пытаясь настроить зрение, чтобы увидеть в темноте. Но это бесполезно. Ледяные нити страха ползут по позвоночнику, обвиваясь вокруг моего тела, как лианы, и сжимаются все сильнее с каждым вдохом. Я снова дергаю руки к цепям, на этот раз сильнее, отчего резкая боль пронзает руку и жжение пронзает запястья. Закрыв глаза, я ударяюсь головой о холодную стену, пытаясь выровнять дыхание.

Паника не поможет.

Что случилось?

Мой день рождения.

Потом Джеймс.

Крюк.

Воспоминания нахлынули, как толпа, преодолевая ментальный барьер моей сонливости и раскалывая мою грудь на две части.

С противоположной стороны комнаты раздается щелчок, и я поворачиваю голову в сторону шума, мои глаза зажмуриваются, когда дверь открывается и из коридора льется свет.

— Хорошо. Ты проснулась.

Мое тело дрожит, когда я смотрю, как Кёрли заходит в комнату. Он закрывает дверь, оставляя ее приоткрытой, чтобы свет проникал внутрь.

— Чт... — я вздрагиваю, царапина в горле мешает говорить.

Его шаги слышны на полу, когда он приближается, и я пытаюсь свернуться калачиком, чтобы спрятаться от этого человека как можно дальше, хотя идти мне некуда.

Кёрли останавливается передо мной, правая сторона его губ вытягивается вверх.

— Приветик, солнышко.

Я смотрю на него долгие секунды, отвращение пробирается сквозь мои внутренности и перекатывается в моем нутре. Он всегда был таким милым. Я действительно думала, что мы могли бы стать друзьями, но вот он смотрит на меня, прикованную к стене, и ухмыляется.

— Пошёл, — мой голос срывается, но я сглатываю и продолжаю. — Нахуй.

Он приседает передо мной, в его руках пластиковая тарелка.

— Это не очень вежливо. Это же не я тебя сюда привел.

Гнев кипит глубоко в моем нутре.

— Я принес тебе поесть, — он протягивает руку и берет кусок чего-то похожего на хлеб. — Открой.

Я поджимаю губы и поворачиваю голову.

Он вздыхает.

— Не надо усложнять ситуацию.

Что-то внутри меня щелкает, и мои глаза сужаются, а лицо поворачивается к нему. Небольшое количество слюны скапливается у меня во рту, когда я вдыхаю запах хлеба, который держит передо мной. Я собираю ее на кончик языка и плюю ему в лицо.

Стук тарелки о пол — единственный звук в комнате, кроме ударов моего сердца и нашего дыхания.

Его ухмьшка падает, его теплые глаза леденеют, когда он вытирает влагу со своей щеки.

— Хорошо, — он наклоняется ко мне. — Ты можешь, блядь, голодать.

Он подхватывает тарелку с пола и уходит. Дверь с щелчком открывается и закрывается, и я снова остаюсь одна в темноте.

Мой желудок сводит судорогой, в середине расширяется шар чего-то тяжелого и острого, разрывая мое спокойствие, пока я не начинаю задыхаться, сердце бьется так быстро, что я думаю, у меня может быть сердечный приступ.

Время течёт по-другому, когда ты прикован в пустой комнате. Мой разум все еще в оцепенении, а тело дрожит такой глубокой дрожью, что я чувствую ее в своих костях. Я то погружаюсь в беспокойный сон, то выхожу из него, как бы я ни старалась бодрствовать, чтобы разработать какой-нибудь план.

Мои глаза открываются после очередного приступа потери сознания. Должно быть, меня накачали наркотиками.

Я не знаю точно, сколько прошло часов, а может, и дней, но мое зрение уже давно адаптировалось к темноте, и я отчетливо различаю длинный стол, придвинутый к дальнему краю комнаты, и небольшую кучку, похожую на пачку порошка, сложенную на одном конце.

Я прищуриваю глаза, пытаясь разглядеть все четче, чтобы понять, могу ли я как-то добраться до него и использовать в своих интересах.

Но я знаю, что это бесполезно. Я ничего не могу сделать. В моем распоряжении нет оружия, да я и не знаю, как им пользоваться, даже если бы оно было. Нет шансов использовать его, даже если бы я его достала, поскольку я прикована к стене.

Все, что у меня есть сейчас — это моя вера.

Доверие.

— Пикси-пыль

Мое сердце замирает от шелковистого акцента, мой желудок поднимается и опускается, как на американских горках. Я поворачиваю голову вправо, впервые с момента пробуждения замечая, что всего в нескольких метрах от меня стоит кресло. И Джеймс сидит в нем, широко расставив ноги, наблюдая за мной, его руки в перчатках удобно лежат на коленях с ножом.

Он наклоняет голову в сторону стола, на который я смотрела.

— То, на что ты смотришь. Это пикси-пыль

Мой желудок сводит судорогой, когда он встает и идет ко мне, его красота заставляет мои нервы зажечься. Меня тошнит от того, как мое тело реагирует на него. От того, что я отдала ему все, а он оказался замаскированным злодеем.

Стук его шагов отскакивает от стен, вибрация разрывает мою грудь, моя кровь бьет сердце о пол. Он останавливается передо мной, его идеально начищенные черные туфли упираются в кончики моих босых ног.

Я скрежещу зубами, острая боль пронзает мою челюсть.

— Тебе нужно поесть.

— Отъебись, — выплевываю я.

Он оглядывается.

— Что я тебе говорил про этот грязный рот?

Я наклоняю голову и смотрю на него.

— Ты много чего говорил, Крюк. Оказывается, мне действительно, действительно наплевать на все.

Ругательные слова звучат странно, срываясь с моих губ, но сейчас это все, что у меня есть. Я знаю, что они его раздражают, и поскольку я не могу вырваться и выцарапать ему глаза ногтями, мне приходится довольствоваться тем, что есть.

Его губы кривятся в тонкой улыбке. Это вызывает дрожь в моем позвоночнике. Он указывает на меня своим ножом.

— Не я тут лжец, дорогая. Давай не вешать на меня свои грехи.

— Я даже не знаю, что происходит!

Мое тело дергается, когда я тяну за цепи, мои руки бесполезно шлепаются об пол.

Его глаза переходят с моего лица на то место, где я прикована к стене, и ухмылка исчезает с его лица.

— Изображать жертву — ужасно неподобающая черта.

Его голос ровный, и от этого пустоватого тона у меня сжимается грудь, я понимаю, что теплое очарование, к которому я привыкла, полностью исчезло.

Я выдыхаю, неверие сжимает мою грудь.

— Ты приковал меня к стене, — заявляю я.

Он кивает.

— Временная тактика, уверяю тебя.

Мои глаза сужаются, гнев бурлил в моем нутре.

— Ты накачал меня наркотиками.

Он перебирает нож в пальцах, это движение настолько отработанное и плавное, что меня пронзает страх.

— Ты бы пошла добровольно? — он поднимает бровь.

В моем горле застревает ком, мои внутренности разрываются от силы, которая требуется, чтобы не дать слезам вырваться наружу.

— Я бы пошла с тобой куда угодно, — мой голос ломается. — Пожалуйста, я...

Я проигрываю битву со своими эмоциями, и соленая вода начинает стекать по моему лицу, слезы горячие на моей холодной коже.

Он приседает, лезвие болтается у него между ног, его взгляд раздевает меня догола и сжигает заживо.

— Твой отец забрал кое-что у меня, — он делает паузу, его глаза ненадолго закрываются. — Что-то незаменимое.

Мое сердце замирает, и я фыркаю, пытаясь остановить слезы, текущие из носа.

— Мой отец? Я не..

Он вскакивает со своего места и шагает через всю комнату, пока не наталкивается на стул, его рука обхватывает спинку и бросает его ко мне. У меня перехватывает легкие, живот падает на пол, когда дерево раскалывается рядом с моей головой, мои волосы вздымаются от удара о стену. Он шагает обратно ко мне, делает выпад вперед и крепко сжимает мою челюсть в своих руках.

— Не строй из себя невинность, ты, глупая девчонка.

Мое сердце клокочет в груди, икота прерывает мое дыхание, когда его оскорбления и маленькие кусочки дерева режут мою кожу, как бумагу. Глядя прямо в его глаза, я ищу в них хоть частичку того человека, которого, как мне казалось, я знала. Человека, которому я отдала все.

Но его уже давно нет.

А может, его вообще никогда не было.

Он прав. Я действительно глупая девчонка.

Мой язык высовывается, зацепившись за шершавые, потрескавшиеся края губ, и я медленно начинаю говорить, дрожь заполняет меня изнутри. Этот мужчина — Крюк — незнакомец. И что-то шепчет мне в затылке, что нужно действовать осторожно. Сделать все возможное, чтобы остаться в живых.

Мой отец придет за мной. Он должен.

— Джеймс, — говорю я медленно. — Если мой отец... если он что-то сделал.

Его резкий смех проносится по воздуху, его хватка сжимается до тех пор, пока мои зубы не врезаются в кожу.

— Ты появилась в моем баре, — шипит он. — А потом ты отвлекла меня, когда я больше всего был нужен другим.

Я пытаюсь покачать головой, но его хватка сильна, его глаза дико смотрят в мои, а затем переходят на цепи сбоку.

Мои внутренности скручены в тугие спирали, нервные окончания трещат и перетираются, а я наблюдаю за этим незнакомцем, который яростно смотрит на меня с огнем тысячи солнц. Он выглядит так, будто хочет убить меня.

Мои пальцы впиваются в землю по бокам, сердце стучит в горле.

Наклонив голову набок, его глаза закрываются, медленно моргая. А когда они открываются, огонь уже погас.

Он — чистый лист. Его взгляд — просто две пустые дыры с голубой окантовкой.

Он ослабляет хватку на моей челюсти, его пальцы в перчатках ласкают мою кожу, как возлюбленный, прежде чем его внимание переключается на крепления на стене.

Я вдыхаю, задерживая воздух в легких, боясь даже дышать, опасаясь, что это может снова вывести его из себя.

Он встает, доставая что-то из кармана.

Мое тело трусит, грудь сжимается, когда он приближается. Он парит надо мной, его пряный аромат врывается в мои ноздри и заставляет меня ненавидеть себя за то, как мое сердце замирает от этого запаха. Толчок в запястье, затем щелчок, за которым следуют уколы боли, пронзающие мою руку, когда кровьсводобно течёт обратно в руку.

Он снимает с меня цепи.

— Я нахожу довольно эротичным, когда ты прикована наручниками к моим стенам, — говорит он, переходя на другую сторону, — но ты бесполезна для меня поврежденная.

Я притягиваю свои руки к груди, мои пальцы трутся о раненую кожу на запястье.

— По крайней мере, не в данный момент.

Его лицо приближается к моему на несколько сантиметров, и мой живот сжимается от резкого движения.

— Если ты будешь вести себя агрессивно, я приму ответные меры.

Сердечная боль тяжелым грузом сидит в моем животе, поднимаясь вверх и покрывая мое горло желчью.

— Что ты можешь сделать такого, чего еще не сделал?

Его глаза пляшут по моему лицу, как будто он запоминает реплики. Внезапное изменение его поведения заставляет беспокойство проникать в каждую мою клеточку. Он наклоняется, прижимаясь своими губами к моим. Мое тело застывает на месте, глаза расширяются.

Его большой палец ласкает мою щеку.

— Ты будешь есть. Ты будешь пить воду, которую мы даем, — его пальцы тянутся к моей шее, слегка сжимая ее. — И ты не будешь делать ничего безрассудного, или я прикую тебя цепями к потолку, пролью твою кровьна и дам ей стекать на пол.

Предательство проникает все глубже с каждым его словом, пока не заполняет все поры и не маринуется в моей крови.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я.

Он ухмыляется, прежде чем с силой откинуть мою голову, мои руки ловят мое тело, когда я падаю набок, мои локти хрустят, ударяясь о землю.

Тошнота бурлит в моем желудоке.

Я наблюдаю со своего места на полу, как он подходит к торцевому столику, собирает стопку пикси-пыли и направляется к двери. На пороге он останавливается и смотрит на меня.

— Постарайся вести себя хорошо, дорогая. Мне бы не хотелось наказывать тебя.

А потом он поворачивается, и я снова остаюсь одна.

27.ДЖЕЙМС

Прошло три дня с тех пор, как я забрал Венди из ее дома и спрятал в подвале Веселого Роджера. За это время я испытал больше эмоций, чем за предыдущие пятнадцать лет вместе взятые. Мои ночи беспокойны так, как никогда раньше. Сны о том, как Ру восстает из могилы и рассказывает мне, как я его подвел, не дают мне уснуть.

Забавно, что когда-то он прекратил мои кошмары, а в конце концов стал ими. Жизнь всегда идет по кругу, я полагаю.

В сочетании с постоянным исчезновением наших ящиков, мои внутренности напряжены, как оголенный провод, который только и ждет, чтобы его отключили.

И Венди... Венди.

Жаль, что дошло до такого, но теперь уже ничего не поделаешь. Я по-прежнему буду использовать ее для той же цели, только в конце, вместо того, чтобы позволить ей выйти на свободу, я заставлю ее смотреть, как я выкачиваю жизнь из глаз ее отца.

А потом я сделаю то же самое с ней.

При этой мысли у меня резко заболело в груди, но я делаю еще один глоток бренди и позволяю жгучему алкоголю заглушить боль. Лед звякает в бокале, когда я ставлю его на место и устраиваюсь в кресле, наблюдая за Венди по камерам и вертя в руках приглашение на сегодняшний благотворительный вечер.

Она сидит, скрестив ноги, посреди комнаты, глаза закрыты, руки на ногах, как будто она в глубокой медитации.

Старки сидит напротив меня, а я наклоняюсь вперед, положив локти на стол.

— Расскажите мне еще раз, — говорю я медленно. — Кто пошел с Ру на его встречу.

У Старки сжала челюсть, его светло-каштановые волосы взъерошиваются о пальцы, когда он расчесывает пряди.

— Никто.

— Никто, — повторяю я.

Он поднимает плечо.

— Он даже никому не сказал, что едет.

Раздражение клокочет в моих венах, бумага комкается под пальцами.

— Ты уверен?

Нога Старки подпрыгивает на полу, и мои глаза опускаются вниз, отслеживая движение. Неудовлетворение течет через меня, как из неработающего крана, и я кусаю щеку так сильно, что медь заливает рот.

— Д-да, босс, я уверен.

Между моими глазами начинает пульсировать, и я вздыхаю, сжимая переносицу.

— Убирайся с глаз моих.

— Но мы все еще должны...

Я вскакиваю со стула, подхватываю свой нож и бросаю его в его сторону, впечатывая его в дальнюю стену.

— Я сказал, уходи.

Мои костяшки пальцев болят, когда они вдавливаются в дерево стола, и я смотрю вниз, глубоко дыша, чтобы сдержать свой темперамент.

— Пока моя меткость не улучшилась.

Он уходит через несколько секунд, и от мягкого щелчка двери мои плечи опускаются.

Сердцебиение в моих ушах в сочетании со скрежетом зубов — это звуковая симфония, сопровождающая торнадо раскаленного добела разочарования, проносящегося по моим внутренностям, настолько сильного, что я не могу его заглушить.

Прошла почти неделя после убийства Ру, а я все еще не приблизился к разгадке.

Грузы пропадают, Питер Майклз делает всё, чтобы контролировать мои улицы, а теперь я должен занять место Ру и официально стать боссом.

Титул, который меня никогда не интересовал.

Прибавьте к этому невыносимую женщину в моем подвале, и я чувствую себя как пустой пазл с тысячей разбросанных кусочков.

Кто-то стучит в дверь кабинета, и я вздыхаю.

— Войдите.

Кёрли входит, его подбородок опускается в знак признательности.

— Какие-нибудь новости? — спрашиваю я.

Он качает головой и идет к тому месту, где Венди молча сидит на экране.

— Нет. Она практически все время так делает.

Я смотрю на приглашение на своей ладони, и у меня в голове рождается идея. В конце концов, я знаю, что Питер будет там, он их почетный гость, и это первый раз, когда он будет в Массачусетсе после ночи смерти Ру.

Пришло время показать ему, что бывает, когда недооцениваешь монстра. При мысли о том, что я наконец-то приведу свой план в действие, меня пронзает дрожь, поджигая живот и электризуя вены.

И Венди поможет мне в этом. Хочет она этого или нет.

— Скучала по мне, дорогая? — спрашиваю я, входя в затемненную комнату.

Венди все еще сидит в центре, ее глаза закрыты, а ноги скрещены.

— Как по дырке в голове, —отвечает она.

У меня в горле появляется смешок, но я сдерживаю его. Прислонившись к стене, я наблюдаю за ней, моя грудь напрягается, когда я рассматриваю синяки на ее запястьях и спутанные пряди ее волос.

Она приоткрывает один глаз, но тут же закрывает его, встретившись с моим взглядом.

— Люди заметят, что меня нет, ты же знаешь это.

Я киваю, засунув руки в карманы.

— Я рассчитываю на это.

На это она открывает оба глаза, ее взгляд фиксируется на моем, посылая вспышку жара в мой живот.

— Мой отец придет за мной.

Я наклоняю голову.

— Ты полностью в этом уверена?

Она колеблется, ее челюсть напрягается, когда она смотрит в сторону.

— Конечно,

— Хорошо, — я выпрямляюсь у стены и иду к ней. — В любом случае, ему это не понадобится. Мы идем к нему.

Ее голова поворачивается в мою сторону, и она вскарабкивается на ноги.

Я продолжаю медленные шаги в ее сторону, и она застывает, ее ноги движутся назад, как будто она может сбежать. Ее спина ударяется о каменную стену, и я вхожу в ее тело, мои бедра прижимаются к ней, руки тянутся вверх, чтобы заключить ее в клетку.

— Ты думаешь, ты можешь убежать, Венди, дорогая? — я убираю ладонь со стены, мои пальцы слегка обвивают ее шею. — Даже если ты сбежишь из этой комнаты, ты не сможешь никуда пойти, чтобы я тебя не нашел.

Она оскалила зубы, ее дыхание дрожит.

— Убери свои руки от меня.

Ее рука быстро движется, раскрывает ладонь и размахивается по направлению к моему лицу. Мой желудок подпрыгивает, когда я хватаю ее за запястье до того, как она успевает ударить, и кручу, пока ее тело не закрутится. Она ворчит, когда мой торс с силой вжимается в нее, моя свободная рука давит на ее затылок, пока ее щека не оказывается вровень со стеной, ее рука зажата позади нее, между нами.

Я наклоняюсь, мой подбородок упирается ей в плечо.

— Я не люблю повторяться, поэтому советую тебе слушать внимательно.

Она дергает рукой, ее локоть задевает мой живот, и я крепко сжимаю его.

— Я собираюсь отвезти тебя к себе домой, где позволю тебе принять душ и привести себя в приличный вид.

— Ты отвратителен.

Мой желудок скручивается.

— Возможно. Но пока я не решу иначе, я также твой хозяин.

Она насмехается, ее тело извивается против моего, заставляя кровь приливать к моему паху, мой член дергается. Я ухмыляюсь.

— Продолжай, милая. Мне нравится, когда ты борешься.

Ее тело напрягается.

Я отпускаю ее, и она поворачивается, ее глаза сужены, когда она хватается за запястье, ее пальцы массируют красные следы. В моей голове проносится вспышка беспокойства, но я отгоняю ее. Небольшой синяк не будет болеть так, как те раны, которые она нанесла. И в конце концов, это не будет иметь значения, когда она умрет.

— У меня сегодня вечером мероприятие, — говорю я. — И я бы хотел, чтобы ты сопроводила меня.

Она смеется, но через несколько секунд затихает, ее глаза расширяются.

— Ты серьезно?

— Да.

— Иди к черту, — прошипела она.

— Ладно, — я достаю телефон из кармана и подношу его к уху.

— Что ты...

Я поднимаю палец, заставляя ее замолчать.

— Здравствуйте, да, миссис Хендерсон. Так приятно слышать ваш голос. Это Джеймс Барри.

От вздоха Венди по моим венам пробегает волна удовлетворения.

На моем лице появляется ухмылка, и я подмигиваю.

— Не могли бы вы сообщить директору Диксону, что я приеду за Джонатаном Майклзом?

— Ты ублюдок, — ее голос срывается, и я смотрю на нее, в моей груди что-то всколыхнулось.

Я закрываю микрофон рукой, мои брови поднимаются.

— Повтори, дорогая? Я не совсем тебя расслышал, — я указываю на свой телефон. — Важное дело, ты же знаешь.

— Я назвала тебя ублюдком, — шипит она. Ее ладони прижимаются к глазам, голова трясется. — Я сделаю все, что ты хочешь. Только, пожалуйста...

Узел в моем животе ослабевает от ее согласия, и я киваю.

— Знаете? Неважно, миссис Хендерсон, похоже, мои планы изменились. Надеюсь, у вас будет замечательный день.

Я кладу трубку, убирая телефон обратно в карман, и иду к ней. Я останавливаюсь, когда кончики моих туфель касаются голой кожи ее пальцев. Мои пальцы наклоняют ее подбородок.

— Я сожалею, что все так получилось. Так не должно было быть. Но у всех нас в жизни бывают моменты, когда мы должны выбрать сторону.

Ее брови хмурятся.

— Что? Я...

Я провожу пальцем по ее челюсти.

— К сожалению, ты выбрала не ту сторону, — я убираю руку с ее лица и поворачиваюсь к двери. — Я скоро вернусь. А тебе не помешает помнить, что поставлено на карту.

28.ВЕНДИ

Мои запястья снова связаны, только на этот раз это настоящие наручники, а не тяжелые кандалы. Я смотрю на металл, пальцы скрючиваются на коленях, затем я смотрю на Кёрли, сидящего в машине со стороны водителя.

— Тебе не нужно было надевать на меня наручники. Не то, чтобы я смогу убежать.

Лицо Кёрли остается стоическим, как будто он вообще не слышит моих слов.

Он был таким с тех пор, как я плюнула ему в лицо. Но я не жалею об этом, и мне все равно нечего сказать ему — все равно нечего сказать им всем.

Я закрываю глаза и прислоняю голову к окну, позволяя солнечным лучам проникать сквозь стекло в мою кожу. Внутри меня живет постоянная тяжесть, но в этот момент я цепляюсь за маленькое облегчение от того, что наконец-то нахожусь на свету. Я понятия не имею, сколько времени прошло на самом деле, но когда ты застреваешь в темноте, не имея ничего, кроме своих мыслей, секунда кажется веком.

Мой мозг взбит, как омлет, изоляция превратилась в камеру пыток — ничего, кроме моих мыслей и эмоций, чтобы составить мне компанию, — поэтому я начала сидеть посреди комнаты и пробовать себя в медитации. Я не уверена, правильно ли я это делаю, но, кажется, это успокаивает панику. Позволяет времени пройти так, что я не чувствую, будто теряю контроль над рассудком.

Во время одного из таких интроспективных моментов я поняла, что часть моей боли не нова, это просто свежие царапины на старых шрамах. Джеймс — нет, не Джеймс — Крюк — еще один человек в ряду тех, кто думает, что может указывать мне, что делать, кто рубит меня словами, говорит мне сидеть и не высовываться, ожидая, что я прикушу язык и улыбнусь. И это правда, это то, что я делала всю свою жизнь. Никогда не стояла за себя, глотая оскорбления от «друзей» и принижения от отца, как будто это мой крест.

Но я устала от того, что мне велят идти по пятам за кем-то.

Машина поворачивает на пристань, и мой желудок скручивается, когда я вспоминаю, когда была здесь в последний раз. Это было всего несколько дней назад, но почему-то кажется, что я была совершенно другим человеком, который все еще воспринимал мир и всех людей в нем как нечто хорошее.

Но розовые очки были сняты с моего лица за миллисекунду, оставив лишь оттенки серого.

Кёрли паркует машину и молниеносно переходит на мою сторону, открывает дверь и берет меня за руку, прежде чем расстегнуть наручники.

— Не делай глупостей.

Как будто я настолько глупа, чтобы подвергать брата опасности.

Я следую за ним, спускаюсь вниз по причалам и иду к показной Тигровой лилии в конце пристани, наблюдая, как Сми моет террасу, а над головой пролетают три белые птицы.

Светит солнце, вода сверкает и кристально голубая.

Все нормально. Даже прекрасно. Как будто весь мой мир не перевернулся, не перекрутился и не упал вверх тормашками. Как будто меня не соблазняли, не накачивали наркотиками, не похищали и не держали в каменном подвале. Отчаяние проникает в меня, когда я понимаю, что я действительно нахожусь во власти прихотей Крюка.

Он назвал себя моим хозяином.

И по крайней мере, пока я не разработаю план, который обеспечит безопасность моей семьи, он прав.

— Шевелись, солнышко. Пошли.

Рука Кёрли толкает меня в плечо, и хотя мои ноги словно налились свинцом, я каким-то образом заставляю их двигаться и ступаю на яхту. Он не следует за мной, просто стоит на тротуаре, скрестив руки и сузив глаза, как будто ждет, что я сделаю что-то безумное, например, спрыгну с борта и попытаюсь убежать.

Может я должна.

Но я не умею плавать, и я не настолько глупа, чтобы думать, что у меня получится.

Сми машет рукой, и я провожаю его взглядом: его мальчишеское лицо и ярко-красная шапочка делают его невинным, как ягнёнок. Я поджимаю губы. Я не уверена, как много он знает, но с меня хватит доверия к людям, которые его не заслужили. Мой желудок бурлит от нервов, руки дрожат, когда я протягиваю руку и открываю дверь, вхожу в гостиную и оглядываюсь по сторонам.

Пусто.

Медленно продвигаясь по дому, я останавливаюсь перед кухонным островом, в нескольких шагах от того места, где красиво лежат ножи, прямо рядом с деревянной разделочной доской. Мои мысли крутятся со скоростью сто миль в минуту. Желание схватить один из них очень сильное, но я должна быть умной, и мысль о том, что сделает Крюк, если найдет меня с оружием, заставляет мое сердце упасть на пол, а по венам пробегает холодок. Я хмуро смотрю на ножи, и в голове проносятся ужасные образы того, как он меня убьет.

— На твоем месте я бы не стал.

Голос заставляет мой желудок подпрыгнуть, и я поворачиваюсь лицом к лицу с голубоглазым дьяволом.

— Крюк.

Он наклоняет голову.

— Ты все еще можешь называть меня Джеймс, если хочешь.

Моя челюсть сжимается, и я скрещиваю руки.

— Я не хочу.

Он кивает.

— Очень хорошо. Сюда.

Его рука ложится мне на спину, и от этого по мне пробегает дрожь, а в основании позвоночника зарождается обида на то, как мое тело реагирует на его прикосновения. Он ведет нас по коридору и открывает дверь в свою комнату, позволяя мне войти первой, а затем следует за мной. Я смотрю на его двуспальную кровать с шелковыми простынями и пушистым бордовым пледом, и боль от сна на холодном каменном полу оживает, заставляя мои кости плакать.

— В умывальной комнате свежие полотенца, и мне доставили платье.

Я поджимаю губы, глядя на него сбоку.

— Откуда ты знаешь мой размер?

Он ухмыляется.

— У меня очень практичная память.

Мои щеки пылают, отвращение скручивается внутри меня. Он лишил меня девственности. Я позволила ему фактически задушить меня до полусмерти, и я доверила ему свою безопасность.

Какая ты жалкая, Венди.

— Что ты хочешь от меня? — спрашиваю я. — Что я сделала, чтобы заслужить это? Я не...

Слова застрявают в моем горле, и моя рука поднимается, чтобы прикрыть свой рот.

Его глаза сужаются, когда он приближается ко мне. Инстинктивно я дергаюсь, задняя часть моих ног ударяется о край его кровати, заставляя меня споткнуться и упасть на матраса. Я приподнимаюсь, опираясь на локти, когда мой взгляд встречается с его взглядом.

Он нависает надо мной, но это не чувственно, как с возлюбленным, а пугающе, его энергия хлещет вокруг него, как гроза, заставляя мои волосы вставать дыбом.

Он так близко, что я чувствую его дыхание, как свое собственное.

— Чего я хочу, — шепчет он мне в губы. — Это чтобы ты перестала играть со мной в дурака, — он прижимается ко мне еще сильнее, в его глазах плещутся эмоции. — Чего я хочу, так это вернуть души мертвых и позволить им полакомиться криками твоего отца, — его нос проходит по моей шее, и я втягиваю воздух, мое сердце бьется так быстро, что голова кружится. — Ты можешь дать мне что-нибудь из этого, Венди, дорогая?

Моя грудь крепко сжимается. Как я могла забыть? Речь идет вовсе не обо мне. Речь идет о моем отце.

— Ты знал, кто он? — лепечу я. — Все это время...

Его губы подергиваются, и он отступает назад, огонь в его глазах исчез так же быстро, как и появился.

— Ты знал, кто я? — вопрос обжигает мое горло, слезы затуманивают мое зрение.

— Конечно, — он собирает невидимые ворсинки со своего рукава. — Я знал, кто ты, как только ты вошла в мой бар.

Мое разбитое сердце трещит от внезапного давления в груди.

Конечно, он знал.

Я киваю, в моих венах поселяется мрачное согласие. Оно густое и влажное, как глубокая грязь, и я знаю, что чем больше я буду бороться, тем дальше опущусь.

— Думаю, теперь я хочу принять душ.

Его брови поднимаются, когда он указывает на ванную.

Я встаю и прохожу в комнату, закрывая за собой дверь. Мои пальцы сжимают металлическую ручку, а голова упирается в прохладное дерево рамы. Я задерживаю дыхание, пока мои легкие не начинают требовать воздуха, но даже тогда я не выпускаю его, боясь, что если я это сделаю, то закричу. Я в замешательстве, мои эмоции тянут меня в тысячу разных направлений. Я не знаю, глупа ли я, что не пытаюсь вырваться, или умна, что пытаюсь разработать план. Я понятия не имею, бросят ли меня после этой ночи обратно в темную и холодную каменную комнату, или он просто убьет меня раз и навсегда.

Это определенно послужит сигналом для моего отца.

А еще есть чувство вины, и оно, вдобавок ко всему прочему, самое сильное. Оно пронзает мой желудок и тянется вверх по груди, пробивая себе путь через мои внутренности, пока не прикрепляется к горлу.

Потому что я чувствую такое чертово облегчение от нахождения здесь. Возможности принять душ. Вдохнуть свежий воздух. Общаться с людьми, пусть даже с человеком, ответственным за все. И что за человек я такой, что чувствую благодарность за хорошее, когда источник этого хорошего — человек, угрожающий всем, кого я люблю?

Все будет хорошо.

В голове проносится воспоминание о том, как я оставила Джона в Рокфордском школе, и слова Крюка — хотя тогда он был для меня Джеймсом — звучат как по нотам.

«Просто помни, что когда все кажется мрачным, все ситуации временны. Не обстоятельства определяют твою ценность, а то, как ты восстаешь из пепла после того, как все сгорит»

29.ДЖЕЙМС

— Она останется на ночь, сэр? Я могу освободить комнату для гостей.

Я смотрю туда, где Сми стоит на кухне и пьет из кружки чай.

Покачав головой, я делаю глоток из своей чашки, жидкость обжигает язык, когда я глотаю.

— Почему ты решил, что она останется где-нибудь еще, кроме моей постели?

Его глаза слегка расширяются, и в моих мыслях проскальзывает любопытство по поводу его внезапного интереса.

— Просто так. Я просто решил предложить, — он подходит к кухонной раковине, ставит свою чашку, а затем поворачивается, чтобы прислониться к столешнице. — Меня не будет рядом сегодня вечером, и я не хотел подставлять тебя, вот и все. Я знаю, как ты любишь свое собственное пространство.

Я поднимаю подбородок, мой взгляд впитывает его манеры. Он кажется напряженным, как будто ему не по себе от того, что она здесь.

— Большие планы? — спрашиваю я.

Я никогда не интересовался личной жизнью Сми, и, честно говоря, мне все равно. Но разговор с ним отвлекает от девушки, запертой в моей комнате, и я чувствую, что мне хочется отдохнуть от гнева, возникающего всякий раз, когда я вижу ее лицо или вспоминаю ее имя.

Сми усмехается, проводит рукой по волосам, и свет кухонного освещения отражается от его темно-каштановых прядей.

— Можно и так сказать.

— Что ж, я ценю твое гостеприимство, но в этом нет необходимости.

Я не знаю, что делать с ней после гала-концерта. Часть меня хочет бросить ее обратно в подвал ВР и дать ей сгнить. Это не меньше, чем то, что она заслуживает. Другая часть хочет привязать ее к моей кровати и использовать другие средства, чтобы выбить из нее правду. Меня бесит, что она все еще ведет себя так, как будто она невиновна. Как будто она понятия не имеет, что натворила.

Неважно, я смогу многое понять по тому, как она общается с отцом этим вечером. Я отправил близнецов заранее, чтобы они проследили, что наши тарелки находятся за столом почетного гостя, и мне не терпится узнать, что будет в меню.

Из коридора доносится громкий стук, и я ухмыляюсь, допивая чай и ставя его обратно на стойку.

Глаза Сми расширяются, он смотрит в сторону шума, а затем снова на меня.

— Она там застряла?

Я встаю, застегиваю пиджак своего смокинга и прохожу мимо него, делая паузу, чтобы сжать его плечо, мышца напрягается под моей ладонью.

— То, что я делаю со своими игрушками, тебя не касается, Сми.

Его глаза становятся тусклыми, и он наклоняет голову.

— Прошу прощения, босс.

Я отмахиваюсь от него, улыбаясь.

— Уже забыл.

Моя рука опускается в карман, доставая скелетный ключ, когда я подхожу к двери своей спальни. Стук громкий, от силы удара Венди дерево дребезжит на петлях. Я вставляю металлический ключ в замок, дверь щелкает, когда раскрасневшееся лицо Венди приветствует меня, ее кулак наполовину поднят в воздух.

Уголок моих губ приподнимается.

— Все в порядке? Ты выглядишь ужасно раздражённой.

Из-за румянца на ее щеках перед моим мысленным взором проносится видение ее подо мной, и возбуждение пронзает меня насквозь. Я отбрасываю эту мысль и окидываю взглядом ее формы, платье, которое я попросил Мойру выбрать, обнимает каждый ее изгиб.

Она выглядит потрясающе. Изображение грации и самообладания, пудрово-голубая ткань с горловиной в форме сердца и открытой спиной. Достаточна утонченная, чтобы быть замеченной на моей руке, и в то же время настолько восхитительная, что каждый мужчина захочет обладать ею.

Мой идеальный маленький питомец.

Она скрипит зубами.

— Ты запер меня там.

— Мера предосторожности.

Я смотрю на нее еще несколько мгновений, упиваясь ею, как прекрасным вином, вспоминая, каково это — быть внутри нее. Кровь приливает к моему члену, заставляя его биться о мою ногу.

Она разводит руки в стороны.

— Ну, я получаю твое одобление?

Разочарование бурлит в моей груди от того, что меня постоянно тянет к такой коварной девице. Я вытесняю эту мысль из своего сознания, заменяя ее черной массой, которая сжигает осколки моей души с тех пор, как умер Ру.

Смерти, к которой, я полностью убежден, причастна она.

Мои глаза сужаются, лианы гнева обвиваются вокруг моих мышц, как плющ.

— Сойдёт, — говорю я.

Она насмехается, и я отворачиваюсь.

— Пойдем, не стоит опаздывать.

Ее каблуки стучат позади меня по полированному деревянному полу, и я сопротивляюсь желанию оглянуться, сосредоточившись на том, что она предательница. Она сошла с ума, если считает, что я купился на ее уловку о послушании. Это ошибка — недооценивать меня, думая, что я поведусь на такие мелкие, глупые уловки. Именно поэтому мне пришлось привлечь к этому делу ее брата Джонатана. Мне не особенно нравится использовать детей в качестве приманки, и, по правде говоря, я не планирую причинять мальчику вред. Я даже не позвонил по-настоящему. Но самый быстрый путь к попустительству — это ударить кого-то по самому уязвимому месту, а Венди неравнодушна к семье.

Поездка в конференц-центр проходит в тишине. Венди сжимает пальцы, глядя в окно, ее лицо осунулось и погрустнело. Я сижу напротив нее в лимузине, ненависть смешивается с похотью, как летучий коктейль, искры летят по моему телу, заставляя меня вибрировать от энергии, которая заставляет меня чувствовать себя на грани сгорания.

Меня крайне раздражает, что я не могу контролировать реакцию своего тела на нее. В первый раз я был ослеплен похотью: и к ней, и к мысли о том, что дочь моего врага захлебнется моей спермой.

По правде говоря, эта мысль все еще привлекает меня, только теперь мои глаза широко открыты, и они никогда больше не закроются. Я позволил ей подойти слишком близко, стал слишком расслабленным, даже за то короткое время.

Скорее всего, потому что я никогда не рассматривал ее как угрозу.

— Думаю, мне не нужно напоминать тебе, что произойдет, если ты будешь плохо себя вести сегодня вечером? — спрашиваю я, когда лимузин подъезжает к обочине.

Ее глаза сужаются.

— Я хожу на подобные мероприятия с тех пор, как научилась ходить. Мне не нужна ободряющая речь.

Я чувствую ее ярость по всей машине, и это только разжигает пламя.

— Возможно, это и так, — отвечаю я, наклоняясь вперед. — Но теперь ты гуляешь на поводке, милая. Так что не делай ничего, что заставит меня действовать.

Я поднимаюсь со своего места и двигаюсь рядом с ней, потянувшись в карман и доставая тонкий бархатный футляр.

Ее тело прижимается к двери лимузина, как будто даже находиться рядом со мной для нее слишком тяжело.

Я провожу кончиками пальцев по ее шее, откидывая в сторону шелковистые волосы.

— Ты не будешь пытаться сбежать, — я открываю футляр, и у нее перехватывает дыхание, когда она рассматривает инкрустированный бриллиантами чокер. — Ты не скажешь и не сделаешь ничего, что могло бы вызвать беспокойство.

Я вынимаю его из коробки, драгоценные камни прохладные в моей руке, и наклоняюсь вперед, надевая его ей на шею, мои пальцы прослеживают ее кожу, пока я застегиваю его сзади. Мои глаза переходят с ее губ на горло, в животе зарождается желание.

— Вот.

Моя рука проводит по драгоценностям, а затем ложится на выпуклость ее декольте, моя ладонь поднимается и опускается в такт ее тяжелому дыханию.

— Каждой хорошей сучке нужен красивый ошейник.

Она отрывает голову и смотрит в окно. Я беру ее подбородок в руку, поворачивая ее лицо обратно.

— Ты ни при каких обстоятельствах не снимешь это ожерелье. Ты поняла?

Ее челюсть сжимается.

— Я поняла.

— Отлично.

Я подаю сигнал водителю, что мы готовы выйти, и дверь открывается, чтобы я мог встать. Я выхожу из лимузина, поворачиваюсь и тянусь назад в машину. Пальцы Венди щекочут мою ладонь, когда она вкладывает свою руку в мою, и я поднимаю ее прямо себе в руки в тот же момент, когда вспышки от камер начинают сверкать, выстроившись вдоль красной дорожки.

Обхватив ее за талию, я притягиваю ее ближе, наблюдая, как она преображается на моих глазах. Ее лицо озаряется, мегаваттная улыбка украшает ее черты, ее глаза теплеют, когда она смотрит в мои. Мое сердце замирает, отвращение следует за ним, потому что снова мое тело выходит из-под контроля, когда дело касается ее.

Я наклоняюсь, вдыхая носом аромат ее волос.

— Будь хорошей девочкой, и я позволю тебе спать в кровати, а не на каменном полу.

Ее позвоночник напрягается под моей рукой, и она улыбается мне, но ее глаза хранят что-то холодное и темное.

— Веди, хозяин.

Пока мы идем внутрь, мой желудок скручивается в узлы, предвкушение разливается по венам.

Я так близко, что чувствую это на своем языке. И на вкус это как месть.

30.ВЕНДИ

От того, как Крюк говорит со мной, у меня внутри все сворачивается, как от прокисшего молока.

Хотя я и презираю то, что он сделал, его оскорбления сыплются на меня, как ножи, это болезненная пытка. Он вгрызается в мои вены и обескровливает меня, оставляя хрупкой, как опавшие листья.

Мои пальцы путаются в чокере, удивляясь, почему он сказал мне не снимать его. Он красив, но я не могу представить, что его значение намного выше его стоимости, а осознание того, что я даже не могу контролировать то, что на мне надето, — это еще один удар по моей новообретенной гордости.

Тепло ладони Крюка обжигает мое бедро, когда мы входим в главный бальный зал. Он прекрасен — как обычно бывает на таких мероприятиях — люстры, усыпанные кристаллами, столы, накрытые для королей, но я не впечатлена. Я не лгала, когда сказала ему, что была на тысяче таких. У моего отца глубокие карманы, и это делает его известным гостем на многих благотворительных мероприятиях.

Интересно, будет ли он здесь? Эта мысль мимолетно проносится у меня в голове, но я хватаюсь за нее и крепко держу, надежда впервые за несколько дней вспыхивает в моей груди.

Мы проходим через смокинги и бальные платья, пока не доходим до открытого бара, Крюк заказывает виски для себя и передает мне бокал шампанского. Я делаю глоток, наслаждаясь тем, как шипят и лопаются пузырьки на моем языке. Обычно мне не нравится, как алкоголь заставляет меня чувствовать себя, но мне нужно что-то, чтобы сохранять фальшивую улыбку на лице.

— Кстати, с днем рождения, — он прижимает свой бокал к моему. — Ты простишь меня за опоздание на несколько дней, я был очень занят.

Острый укол гнева ударяет меня в грудь.

— Откуда ты знаешь?

Он улыбается, ставя свой виски на барную стойку.

— Ты удивишься, узнав, как много я знаю.

— И что это значит?

— Это значит то, что я хочу, чтобы это значило, — он наклоняется, его глаза становятся холодными. — Я знаю о твоем рождении, Венди Майклз, — его губы прижимаются к моей щеке. — И я буду знать о твоей смерти.

Мое сердце спазмируется, свободно падая на пол.

— Это угроза?

Он вздыхает, отступая назад.

— Я считаю угрозы ужасно расточительными. Я говорю только о том, что намерен довести до конца.

Злость на всю эту ситуацию сжигает меня изнутри.

— Если ты все равно собираешься меня убить, зачем мне быть твоей послушной сучкой? — я осознаю с секундным опозданием, насколько громким был мой голос, и как хорошо он разносился по комнате.

Его рука быстро движется, обхватывает мою шею и рывком притягивает меня к себе. Для любого другого человека мы должны выглядеть как любовники в страстном объятии. Но все, что я чувствую, — это тошноту и панику, которые бурлят в моем желудке и подкатывают к горлу.

— Будь очень осторожна с тем, что ты говоришь, — его хватка ослабевает. — У тебя доброе сердце, дорогая. Ты должна беспокоиться не о своей жизни.

Мое лицо опускается, зубы скрежещут так сильно, что я боюсь сломать коренной зуб.

Он слегка поворачивается и смотрит на пару, которая идет к нам.

— Приди в себя, дорогая, пора выступать.

— Комиссар, я так рад вас видеть, — его голос тает в воздухе, как насыщенный шоколад, соблазнительный и греховный. — И вашу прекрасную жену. Еще раз здравствуйте, Линда. Всегда приятно, — он наклоняется и целует ее в щеку, а затем идет ко мне и обхватывает мою талию. — Это моя спутница, Венди Майклз.

Я киваю, улыбаясь так широко, что у меня болят щеки.

Мужчина ухмыляется, его кустистые светлые усы подергиваются.

— Венди Майкле, то есть дочь Питера? — он усмехается и смотрит на Крюка. — Как тебе удалось заполучить ее? Кажется, она немного не в твоем ценовом диапазоне.

Моя грудь разрывается от оскорбления.

Линда хихикает.

— О, дорогой. Не будь грубым.

Я жду, что Крюк рассмеется, но он не смеется, его тело напрягается, когда он наклоняет голову.

— Боюсь, я не понимаю, что ты имеешь в виду, Реджинальд. Ты намекаешь на меня? — он указывает на себя. — Или о том, кого я выбираю?

Воздух сгущается, когда ухмылка исчезает с лица комиссара. Напряжение затягивается, пока Крюк смотрит на него.

— Джентльмен знает, когда нужно извиниться после оскорбления дамы, — его брови поднимаются.

Мое сердце бьется о ребра, взгляд метается между ними.

Реджинальд прочищает горло, его взгляд останавливается на мне.

— Я прошу прощения, мисс Майклз. Я не хотел проявить неуважение.

Мои глаза расширяются, от неверия у меня сводит живот, когда я понимаю, насколько велика сила Крюка. Если он может так разговаривать с комиссаром полиции, как я могу рассчитывать на свободу?

Комиссар переминается с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам.

—Ру все еще избегает таких вещей, как чумы, я так понимаю?

Тело Крюка напрягается, его хватка крепче обхватывает мою талию, пока я не начинаю ерзать, издавая хныканье. Он смотрит вниз, его пальцы поглаживают место, где он ущипнул.

— Боюсь, Ру взял очень внезапный и постоянный отпуск, — говорит он, его мышцы шеи напряжены, как будто ему приходится вырывать слова из горла.

Линда вздыхает.

— Это звучит прекрасно. Я уже некоторое время пытаюсь уговорить Реджинальда уйти на пенсию.

Комиссар смотрит на Крюка, между его бровями образуются морщинки.

— Очень жаль, — медленно говорит он. — У меня была встреча с ним на следующей неделе по поводу возможного пожертвования.

Крюк тонко улыбается, его кадык покачивается.

— Боюсь, тебе придется перенести встречу и встретиться со мной.

Комиссар кивает, стиснув зубы.

— Ну, Ру всегда был кем-то, кто...

У меня закладывает уши, когда пальцы Крюк разминают изгиб моего бедра, а его рука прижимает меня ближе к его боку. Я поднимаю на него глаза, задаваясь вопросом, осознает ли он вообще, что делает. Его челюсть подрагивает, но его глаза остаются прикованными к Реджинальду и его жене.

Я не знаю, что заставляет меня сделать это, и я уверена, что в конце вечера, когда я буду вынуждена вернуться к реальности моей ситуации, я пожалею об этом, но я поднимаю ладонь, поглаживая его по руке.

— Дорогой, мои ноги устали. Как ты думаешь, ты можешь проводить меня до наших мест?

Взгляд Крюка останавливается на мне, его брови прыгают к линии волос, а глаза смягчаются. Он берет мою руку своей и подносит ее ко рту, проводя губами по тыльной стороне.

— Конечно, милая.

По моей руке пробегают мурашки, в животе порхают предательские бабочки.

Что со мной не так?

Он кивает паре.

— Комиссар. Линда. Прошу нас извинить.

Пока мы идем, мое нутро переворачивается, нервы заставляют мои конечности дрожать, я думаю, не рассердится ли он, что я прервала его беседу. О чем я думала?

— Прости, — бормочу я, когда мы доходим до столика. — Я просто... выглядело так, словно тебе нескомфортно, а он все продолжал и продолжал, и я...

Крюк выдвигает стул, чтобы я села, и усаживает меня на него, прижав палец к моим губам.

— Шшш.

Мой рот закрывается, беспокойство пробирается сквозь меня, как змея. Я никогда в жизни не испытывала такого сильного беспокойства, как рядом с ним. Большую часть времени его личность — это спокойная вода, неподвижная, искрящаяся и прозрачная, как стекло. Но одна капля может разрушить всю поверхность, и ты никогда не знаешь, когда пойдет дождь.

Я оглядываю еще несколько человек, сидящих за столом. В прошлом я знала почти всех на этих мероприятиях. Но это Массачусетс, а не Флорида, поэтому все эти люди — незнакомцы. В любом случае, никто из них не обращает на меня внимания. Они все смотрят на него, и я их не виню. Даже зная, на что он способен — зная, что он сделал со мной — есть определенное чувство, которое возникает, когда находишься под рукой самого влиятельного человека в комнате. Я бы хотела игнорировать его, но оно присутствует, хочу я этого или нет. Точно так же, как я не могу избавиться от разговора между ним и комиссаром. Я никогда не видел Крюка взволнованным раньше, а тут такое. Это вывело его из себя. Я пытаюсь выкинуть эту мысль из головы, зная, что мне должно быть наплевать.

Но это так.

До того, как он показал свои истинные цвета, я влюбилась в него. Во всяком случае, в ту версию, которую он представил. А чувства не просто уходят, они просто смещаются и меняются по мере того, как ломается ваша душа, заполняя собой трещины. Мои чувства к Крюку могут быть искажены и неузнаваемы, но это не значит, что они исчезли.

— Я встречала Ру, не так ли? — спрашиваю я, не в силах остановить слова, слетающие с моего языка.

Его пальцы делают паузу, переставая барабанить по столу.

— Встречала.

— Это хорошо, что он вышел на пенсию.

Лицо Крюка переходит на мое. Его рука вырывается, хватает за мое сиденье и тянет на себя, стул громко волочится по деревянному полу. Я задыхаюсь, воздух холодный, когда он проходит через мое горло, сталкиваясь с тепловой волной смущения, поднимающейся в моей груди.

Его нос касается моего, интенсивность его взгляда замораживает меня на месте.

— Я не знаю, в какую игру ты играешь, — шепчет он. — Но сейчас все прекратится. Я предлагаю тебе не испытывать меня.

Мое сердце замирает.

— Я не играю ни в какие игры.

Он глубоко вдыхает, его взгляд переходит с моих глаз на мой рот, затем обратно, энергия трещит в пространстве между нами. А потом он смотрит мимо меня, и все его поведение меняется.

Я подпрыгиваю, когда его ладонь опускается на мое бедро под столом и сжимает его в сильной хватке.

— Не забывай, что стоит на кону.

Я насмехаюсь, гнев закипает в моем животе.

— Как будто я могу забыть, я...

— Венди?

31.ДЖЕЙМС

Венди крутится на своем месте, сталкиваясь лицом к лицу с Питером.

— Папа? — задыхается она.

Она начинает подниматься со стула, и моя хватка на ее бедре усиливается, удерживая ее на месте. Она поворачивается ко мне, ее брови хмурятся, и я наклоняю голову, встречая ее взгляд и удерживая его.

Очевидно, когда приходит осознание: ее глаза тускнеют, а губы кривятся. Она переводит взгляд с меня на отца, а затем на Тину, которая стоит и смотрит на меня в сверкающем зеленом платье с золотой отделкой.

Лицо Питера — это маска растерянности, его лоб морщится, когда он смотрит между нами. Я убираю руку с бедра Венди и протягиваю руку вдоль спинки ее стула. В этот момент он поймет, что их маленький план не сработал.

Несмотря на то, что они забрали у меня Ру, она все еще у меня. Она не сбежала.

— Питер, — приветствую я. — Очень приятно.

Его губы кривятся.

— Крюк.

— Я бы представил вас друг другу, но уверен, что вы уже хорошо знакомы.

Он стоит на месте, его черты лица застыли, пока официанты, приносящие салат, не заставляют его двигаться. Он прочищает горло, прижимает руку к спине Тины и двигает ее к их местам.

Тело Венди сдувается. Я смотрю на нее с широкой ухмылкой. Правильно, мой любимый питомец. Игра окончена. Никто не играет против меня и не выходит из игры с преимуществом.

Официанты приносят блюда с салатом, и я беру вилку, волнение пульсирует в моих венах, в то время, как я протыкаю вилкой помидор черри(созвучно с cherry – вишня), наслаждаясь тем, как Венди ерзает, а Питер жестко смотрит.

Наклонившись, моя рука все еще лежит на спинке ее стула, я кладу вилку перед ртом Венди

— Голодна?

Она поджимает губы, качая головой.

Я кладу ее себе в рот, соки и семена взрываются на моем языке.

— Ммм, — хмыкаю я. — Мне нравится лопать хорошие вишенки.

Я ухмыляюсь Питеру, моя рука опускается со стула на плечи Венди, мои пальцы прослеживают ее голую кожу. Венди застывает подо мной как доска, ее взгляд устремлен на свою тарелку. Она подозрительно тихая, дерзкая девчонка, которая была в моем подвале, внезапно исчезает в присутствии своего отца.

Я понимаю, что это раздражает меня больше, чем следовало бы.

— Венди, — вздыхает Питер. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть в особняке?

Его глаза оглядывают стол. К нам приковано всеобщее внимание, и это восхитительно, знать, что он хочет устроить сцену, но не может ее разыграть. Но в этом и есть разница между Питером и мной. Ему приходится действовать в рамках ограничений гражданского общества, а я стараюсь набить их карманы и танцую за их пределами.

Венди вскидывает голову на его вопрос, костяшки ее пальцев белеют, когда она хватает вилку.

— Что ты имеешь в виду в особняке?

Рука Тины тянется к предплечью Питера, и у Венди напрягается челюсть от этого движения.

Интересно.

— Я думаю, что твой отец пытается сказать, — начинает Тина. — Это то, что это последнее место, где мы ожидали тебя увидеть, — ее глаза переходят на мои. — И с последним... человеком.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но Венди опережает меня, моя рука падает с ее плеча, когда она наклоняется вперед, ее глаза стреляют лазерами.

— И почему это так удивительно видеть меня здесь? Потому что мне не было дано прямого разрешения?

Питер прочищает горло.

— Маленькая Тень...

Венди бросает на него взгляд, и от ее ярости меня охватывает возбуждение.

— Может быть, ты не помнишь, папа, но я часто приходила в такие места вместе с тобой.

Питер оглядывается по сторонам, все взгляды устремлены на вспышку гнева его дочери.

— И для протокола, — продолжает Венди, ее щеки розовеют. — Я никогда не нуждалась и не заботилась о мнении Тины по любому поводу, особенно в отношении того, где она ожидает меня видеть.

Тина разевает рот.

Я ухмыляюсь над вспышкой Венди, по моему телу разливается тепло от того, насколько она привлекательна, когда кипит от ярости.

— Неужели тебя не интересовало, где я была, когда твоя новая охрана не нашла меня?

Моя рука ложится на застежку ее чокера, мои пальцы проскальзывают под застежку и дергают ее, напоминая о необходимости следить за ее ртом.

Брови Питера поднимаются.

— Так вот что это такое? Ты убегаешь, потому что тебе не нравится, что я пытаюсь обеспечить тебе защиту?

Венди насмехается, накалывая салат вилкой.

— Контролируй свою спутницу, — шипит на меня Тина.

Я ухмыляюсь, откинувшись на спинку стула.

— И зачем мне это нужно?

Это восхитительный поворот событий. Я не ожидал, что она так расстроится из-за него.

— Венди, сейчас не время и не место, — голос Питера резкий, властный, как будто он наказывает ребенка. — Может, нам нужно куда-нибудь пойти и поговорить наедине?

Ее глаза переходят на меня. Я не двигаюсь, желая увидеть, что она сделает, если представится возможность.

Она поднимает подбородок, глубоко вдыхая, и качает головой.

— Нет. Нам больше не о чем разговаривать.

Удовольствие от ее послушания струится по мне, как из протекающего крана, и мне приходится напоминать себе, что она не та, кого я должен награждать за хорошее поведение. Она предательница.

Хотя, это странно, как она общается со своим отцом, как будто они не в хороших отношениях.

Его глаза надолго задерживаются на ее глазах, между ними происходит что-то невысказанное, прежде чем Тина вклинивается.

— Итак, как вы двое познакомились? — она размахивает своим бокалом с шампанским между нами.

Я делаю глоток виски. Потому что ты послал ее в мой бар, жалкая свинья.

— Он уже рассказал тебе, не так ли? — Венди качает головой. — Он сорвал мою вишенку.

Вокруг стола раздаются вздохи, и я давлюсь жидкостью из своего напитка, прижав руку к груди, чтобы подавить кашель.

— Венди, — шипит Питер.

Она широко улыбается.

— В чём дело, папа? Вдруг решил, что тебе не всё равно?

Смятение накатывает на меня.

Я понимаю ее злость на то, что он не знал, что ее больше нет — честно говоря, мысль об этом немного раздражает, — но я не могу представить, что она от этого получит. Они уже работали вместе, чтобы уничтожить меня. То, что мы встретились, не должно быть сюрпризом.

Если только они и не догадывались.

Мой желудок сводит судорогой, а мое израненное сердце скручивается от этой мысли.

— Я думаю, более важный вопрос, — продолжает Венди. — Как вы двое познакомились? — она указывает вилкой на своего отца, а затем на меня.

Питер подносит руки ко рту, откинувшись в кресле.

— Ничего интересного. Мы встречались коротко по делам.

Я хихикаю, кончиками пальцев поглаживая шею Венди, мои внутренности сжимаются с каждым движением против ожерелья. Мой знак собственности. И GPS-трекер, но это ни туда, ни сюда.

— О, не будь таким скромным, Питер, — говорю я. — Мы более чем знакомы. На самом деле, я полагаю, ты был хорошо знакомы с теми, с кем я ближе всего общаюсь. Думаю, было бы справедливо, если бы я оказал тебе ответную услугу.

Уголки глаз Питера напрягаются, и он кивает, его губы раздвигаются, чтобы показать сверкающие белые зубы.

— Да, это правда, — он оглядывается вокруг. — И где они сегодня вечером?

Мое тело напрягается, ярость проносится сквозь меня, как ураган. Лицо Венди поворачивается ко мне, ее глаза бегают вверх-вниз, а затем возвращаются к отцу, слегка сужаясь. Она роняет вилку, и звук ее удара о тарелку бьет по моим барабанным перепонкам. Ее рука тянется ко мне, прижимаясь к моей груди и поднимаясь, пока ее ладонь не касается моей челюсти. Шок от ее прикосновения достаточен, чтобы рассеять красную дымку, застилающую мои глаза.

Она наклоняется, прижимаясь поцелуем к моей щеке.

— Сделай глубокий вдох. Люди начинают пялиться, — шепчет она.

Мои легкие расширяются, когда я беру себя в руки.

Венди откидывается на спинку кресла и устремляет взгляд на отца.

— Что это значит?

Моя грудь напрягается от ее вопроса. Потому что, если бы она была частью плана Питера, то она бы точно знала, что это значит.

— Венди, это был простой вопрос, — Питер вздыхает.

— Все в порядке, — я улыбаюсь, притягивая Венди к себе, моя рука гладит ее волосы. — Я нашёл гораздо более заманчивую компанию.

Челюсть Питера сжимается, и он наклоняется, его глаза умоляюще смотрят на дочь.

— Ты даже не представляешь, с кем ты сидишь рядом.

Ее челюсть напряглась.

— Я точно знаю, кто он. Я начинаю сомневаться только в тебе.

Мое сердце замирает, его фраза подтверждает то, о чем я догадывался последние несколько минут.

Она не знает о своем отце.

А это значит, что она вообще меня не предавала.

32.ВЕНДИ

Остаток ужина проходит в напряженных взглядах, ничего, кроме скрежета столового серебра и людей, которые выступают на сцене, поэтично рассуждая о том, как решить несправедливость в мире, устраивая вечеринки за миллионы долларов с местами за тысячи долларов.

Но мои внутренности бушуют.

«Разве ты не должна быть в особняке?»

Он даже не знал, что я там нет. Меня похитили, а он даже не знал, что я пропала.

Я месяцами твердила себе, что должна признать, что он не тот человек, которого я помню, но именно в этот момент кусочек моей души, за который я цеплялась, наконец, ломается, падает на пол и разбивается на сотню осколков.

Он даже не знал, что я пропала.

Но, конечно, он может появиться здесь.

Не дай Бог, чтобы его имидж пострадал. Его публичный имидж, то есть. Теперь мне ясно как день, что ему все равно, каким я его вижу.

И что-то происходит с другом Крюка, Ру. Тихий разговор с комиссаром, то, как его имя выводит Крюка из себя, а теперь мой отец насмехается над его пропавшими друзьями — мои нервы взвинчены и находятся в состоянии повышенной готовности.

Я знаю, почему Крюк держит меня здесь, это стало совершенно очевидно, но я не могу понять, почему мой отец насмехается над ним.

Почему он вообще имеет дело с таким человеком, как Крюк.

Если только он не тот, за кого себя выдает.

И это, как ничто другое, заставляет меня чувствовать себя самым глупым человеком на планете. Потому что как можно жить с кем-то, как можно годами дышать одним воздухом, поклоняться каждому его шагу, любить его всем сердцем и не знать, кто он на самом деле?

Это осознание пронзает меня насквозь и ломает замок на всем том, что я позволила себе не сказать, на всех тех случаях, когда я хотела нанести ответный удар, но вместо этого кивала и улыбалась. Я знаю, что Крюк, скорее всего, разозлится на за мою вспышку гнева, но я не могу найти в себе силы на беспокойство от этом. Наконец — наконец — возможность высказать свое мнение освобождает меня. А когда Крюк не только позволяет, но и поощряет это, я чувствую, что у меня есть кто-то, кто меня прикрывает.

Каким бы извращенным это ни казалось.

Я оглядываюсь, чтобы посмотреть на него, когда он кивает в такт словам мужчины рядом с ним, и у меня подпрыгивает живот от моих полностью перевернутых эмоций. Как возможно, что этот человек — тот, кто угрожал моей жизни меньше часа назад, тот, кто приковал меня к стене подвала — как он все еще единственный, кто относится ко мне, как будто я имею право на существование?

Он заставил комиссара полиции извиниться за оскорбление и гладил меня по шее, пока я выступала против своего отца и его суки-помощницы. И это не похоже на Крюка.

Это похоже на Джеймса.

Я качаю головой, напоминая себе, что он устраивает шоу. Все, как он со мной обращается, не для моего блага, и забвение этого не принесет мне никакой пользы.

Мой взгляд скользит мимо тела Крюка, замечая, что один из близнецов идет в нашу сторону. Они доходят до нас и наклоняются, чтобы прошептать ему на ухо. Пальцы Крюка, проводившие по верхней части моего бедра, замирают на месте, и он выпрямляется. Сжав мою ногу, он двигается, кладя свою салфетку на стол.

— Если вы извините меня на минутку, есть неотложное дело, которое требует моего внимания.

Он встает, бросая взгляд на моего отца, а затем наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, его пальцы запутываются в моих волосах.

— Веди себя хорошо, — бормочет он, касаясь моей кожи. — Ты никуда не сможешь убежать, чтобы я не последовал за тобой.

Тревога смешивается в моей крови, когда он уходит, мой живот сжимается от нерешительности. Мой отец сидит прямо здесь, и он единственный человек на этой земле, который может спасти меня, но какой ценой?

Я ничего не сделаю, если не буду знать, что Джон будет защищен, а он уже не раз доказывал, что не делает его приоритетом.

Нет. Что со мной не так? Он не позволил бы ему умереть. Джон все еще его ребенок, в конце концов.

Мои внутренности скручиваются, отвращение прокладывает себе путь через мою грудь от того, как легко мой разум перешел от веры в доброту людей к сомнению в том, на какое убийство они согласятся. Несколько дней рядом с преступниками, и вдруг я принимаю это как факт.

Меня беспокоит, что это не беспокоит меня так, как должно.

— Венди, я хотел бы поговорить с тобой, пожалуйста, — мой отец вытирает уголки рта салфеткой, прежде чем положить ее на место. — Наедине.

Мое сердце замирает, зная, что это то, что не понравится Крюку, но... Крюка здесь нет. И я заслуживаю ответов. Я киваю головой, отодвигая стул и оглядываясь по сторонам, наполовину ожидая, что кто-нибудь выскочит и схватит меня, но с каждым шагом я дышу все легче, понимая, что никто не придет.

Мы идем через бальный зал, пока не доходим до задних дверей внутреннего дворика, отец позволяет мне выйти первой, а сам идет следом. Мы единственные люди на улице, и холод проникает в мои кости, когда я вздрагиваю от прохладного ветерка.

— Он использует тебя, чтобы добраться до меня.

Я вздрагиваю от его внезапных слов, моя рука ложится на грудь. Я не уверена, чего я ожидала. Может быть, извинений за то, что он не понял, что меня нет, или за то, что он могу появиться здесь, но всегда пропускаю все остальное.

Тот факт, что я явно ничего не знаю о своем отце, льется мне в горло, пока я не чувствую лишь вкус горькой правды.

Я качаю головой, выдыхая смех.

— Ты действительно не знал, что меня нет?

— Венди, будь благоразумной. Если ты просто пытаешься привлечь к себе внимание, то я...

— Ответь на вопрос.

Мои кулаки сжимаются по бокам.

Он вздыхает, потирая рукой лоб.

— Моя служба безопасности сказала мне, что тебя нет дома, и я решил, что ты закатила истерику.

Его слова взрываются в моей груди, как бомба, обжигая мои внутренности. Истерика. Как будто я ребенок.

— Если бы я знал, что ты была занята тем, что резвилась с преступником-психопатом, я бы прочесал всю землю, чтобы разыскать тебя.

Я смотрю на него с открытым ртом.

— Откуда ты это знаешь?

— Что знаю?

— Что он преступник-психопат, — мой желудок вздрагивает. — Откуда ты это знаешь?

— А как иначе? — он разводит руки в стороны. — Ты играешь в очень опасную игру, Венди. О которой ты ничего не знаешь.

Ожог разрастается, обжигая мое горло.

— Не принижай меня!

Его глаза расширяются, и я делаю шаг вперед, пальцы пробегают по волосам, сердце бешено бьется в груди.

— Мне так надоело, что все относятся ко мне, как к фарфоровой кукле, которая должна держать рот на замке и выглядеть красивой. Мое мнение имеет значение.

Его взгляд смягчается.

— Конечно, имеет, Маленькая Тень, — он придвигается ко мне. — Я стараюсь.

Я насмехаюсь.

— Ты не пытался с тех пор, как умерла мама.

У него напрягается челюсть.

— Ты ничего не знаешь о своей матери.

Я вскидываю руки вверх.

— Значит, я просто глупая. Я не знаю Крюка. Я не знаю свою мать. И уж точно не знаю тебя.

— Он заставляет тебя быть здесь? — он подходит еще ближе, его голос мягкий, как будто он пытается заманить животное в клетку. — Он... он причинил тебе боль?

Мое дыхание сбивается, когда я стискиваю зубы, желание сказать ему об этом кричит из глубины моего горла.

— Как Джон? — спрашиваю я вместо этого.

Его движения замедляются.

— Что?

— Я спрашиваю, как Джон. Ну, знаешь, твой сын?

— Какое отношение это имеет к нашему разговору сейчас? — он вскидывает брови.

— Вообще-то, очень большое.

Мое сердце замирает от надежды, что он скажет мне, что был у него. Что он только что говорил с ним по телефону, и он хорошо устроился.

Он проводит ладонью по лицу.

— Я уверен, что с ним все в порядке.

Разочарование оседает, как кирпич, пробиваясь сквозь мои внутренности, заставляя рыдания застрять в горле. Он даже не поговорил с ним. И если ему нельзя доверить простой телефонный звонок, как я могу верить, что он позаботится о безопасности Джона в случае с Крюком?

Чувство вины охватывает меня, когда я понимаю, что Джон был совсем один. Акклиматизирующийся в одиночестве.

Закрыв глаза, я делаю глубокий выдох, больное чувство поселяется в моем нутре и расширяется, пока принятие моей ситуации не заполняет меня и не обволакивает по краям.

— Он не заставляет меня, — говорю я медленно.

— Он использует тебя, чтобы добраться до меня, — повторяет он.

Он не ошибается. Крюк уже не раз говорил мне, что его волнует только то, как добраться до моего отца. Но до этого момента я не знала, насколько это откровение ранит. Дни, предшествовавшие этому, притупили мою боль, но с принятием приходит осознание, и теперь раны пульсируют там, где Крюк прорыл путь в мое сердце только для того, чтобы вырезать себя.

Сзади меня раздается слабый звук открывающейся и закрывающейся двери, но я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. В этом нет необходимости.

Невозможно не почувствовать его, когда он входит в комнату.

— Ну... — его акцент плывет по ветру, обвиваясь вокруг моей шеи, как петля. — Разве здесь не уютно?

Тепло окутывает мою спину, рука Крюка скользит вокруг моего центра и притягивает меня к своему телу. Мое сердце прыгает в груди, обед поднимается по горлу, и мне приходится прикрыть рот, чтобы сдержать его.

— Пытаешься украсть мою пару, Питер? Или просто используешь ее, чтобы спланировать свое следующее глупое приключение?

Глаза моего отца сужаются.

— Что бы ты ни пытался, малыш. Это не сработает.

Тело Крюка напрягается, пятка его ладони прижимается к моему прессу. Мои руки тянутся вверх, чтобы накрыть его предплечье, а затем, быстро, как молния, мою голову отклоняют в сторону, сухожилия в шее растягиваются до боли. Я хнычу, мои ногти впиваются в кожу Крюка.

— Ты пытаешь сделать так, чтобы ее убили?

Мое сердце замирает от его слов, мои глаза расширяются, когда я смотрю на отца.

Но отец только ухмыляется, его взгляд останавливается на мне.

— Я же говорил тебе, Маленькая Тень. Ты ему безразлична.

Мои внутренности горят.

Глубокий смешок раздается в груди Крюка, и он вибрирует в моих костях, поджигая мои нервы. Он наклоняется, прижимается своими мягкими губами к середине моего горла, его язык проскальзывает, чтобы попробовать мою кожу.

Между моих ног распространяется тепло, за которым следует отвращение к тому, что мое тело может быть возбуждено этой больной ситуацией.

— Не делай ошибки, думая, что я такой же, как другие мужчины, с которыми ты имела дело, — Крюк отпускает мою голову, слегка толкая меня в бок, пока он идет к моему отцу. — Я не забочусь о своей репутации. Меня не волнуют деньги или бизнес, который ты сжигаешь.

Губы моего отца кривятся, и я верчу головой, гадая, о чем он говорит.

— На самом деле, ты не можешь украсть у меня ничего, чего бы ты еще не украл, — он подходит ближе, возвышаясь над моим отцом. — Это мои улицы, — продолжает он. — И я так терпеливо ждал, когда ты придешь поиграть.

Его рука тянется в карман, коричневая рукоятка ножа заставляет мои внутренности свернуться от страха. Мое сердце переходит в ускоренное биение, мои ноги двигаются прежде, чем я успеваю их остановить, и я бегу, протискиваясь между ними, а мой отец отступает на шаг назад.

— Не надо, — умоляю я. — Пожалуйста... просто... не делай ему больно.

Глаза Крюка слегка расширяются, но он стоит неподвижно, на его лице появляется медленная ухмылка. Его пальцы тянутся к моей челюсти.

— Такая преданная.

Он оглядывается на моего отца.

— И где же твои мольбы, Питер? — его брови поднимаются. — Или, может быть, ты предпочитаешь, чтобы я пролил ее кровь, чтобы покрыть твои грехи?

Молчание.

Оглушительная. Разрывающая сердце тишина.

Глаза Крюка фиксируются на моих, и я выдерживаю его взгляд, мой живот поднимается и опускается вместе с неровными ударами моего сердца, мои ноздри раздуваются от мучительной боли, когда моя грудь раскалывается пополам.

Он выдыхает, сгибая шею в сторону до хруста, а затем кивает, протягивая руку.

— Очень хорошо.

Облегчение разливается по моим венам, мое тело дрожит, когда я вкладываю свою ладонь в его. Он тянет, и мое тело прижимается к нему. Мои пальцы прижимаются к его груди, его рука обхватывает мою поясницу, а его рот находит мое ухо.

— Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, дорогая. Запомни, каково это — осознавать, что твой отец был готов позволить тебе умереть, чтобы спасти себя.

И затем он уводит меня прочь, а моя душа рассыпается в прах.

33.ВЕНДИ

Крюк молчит в лимузине, но я чувствую, как ярость выливается из него и наполняет воздух. Она густая. Удушающая. Я перевожу взгляд с него на проносящиеся мимо улицы, гадая, злится ли он на меня, и спрашивая себя, почему меня это волнует.

Машина поворачивает за угол улицы, и мое дыхание замирает в легких, когда в поле зрения появляются знакомые ориентиры. Я знаю эту улицу.

И это не пристань.

— Ты сказал, что не вернешь меня сюда, — бросаюсь я, паника сковывает мои внутренности.

— И ты сказал, что не будешь плохо себя вести, — он собирает невидимые ворсинки со своего костюма.

Моя челюсть падает.

— Я и не вела себя плохо! Я сделала всё, о чём ты попросил.

— Ты думаешь, что уйти с твоим отцом — это то, о чем я просил? — огрызается он.

Мое сердце падает в желудок.

— Это было... — я сглатываю. — Это не имеет к тебе никакого отношения.

Я морщусь, понимая, как жалко это звучит, даже для моих собственных ушей.

Он усмехается.

— Дорогая, если ты думаешь, что я поверю в это, то ты действительно глупая девочка.

Мои зубы скрежещут, кулаки сжимаются.

— Я не девочка.

Он наклоняет голову.

— Значит, просто глупая?

Я глубоко вдыхаю через нос, пытаясь сдержать бурление в животе, когда представляю, как меня снова бросают в эту темную комнату.

— Пожалуйста, я не хочу снова оказаться в этом подвале.

Он вздыхает, его пальцы потирают челюсть.

— Ты не вернешься туда.

Я вскидываю голову, облегчение разливается по мне.

— Нет?

Машина останавливается, синие и красные цвета мелькают на моей коже через окна.

Что, черт возьми происходит?

Дверь открывается, и Крюк выходит, его рука появляется передо мной. Мое сердце замирает, когда я вкладываю свою ладонь в его, позволяя ему вытащить меня из машины. Он — дихотомия: на одном дыхании угрожает моей жизни, а на другом — ведет себя как джентльмен. Ужасно, как он может делать и то, и другое так безупречно, как будто это неотъемлемые части его самого, мирно сосуществующие как единое целое. Он выбрасывает в окно все, чему меня когда-либо учили о добре и зле, пока все не перекосится и не расплывется в моем мозгу.

Когда я выхожу из машины, мое дыхание вырывается из легких.

В воздухе стоит сильный запах пепла, от которого у меня щиплет в носу. Сбоку стоят пожарные машины и машины скорой помощи, несколько полицейских машин. A ВР больше нет. Сгорел дотла, остались одни обломки.

Моя рука тянется вверх, чтобы прикрыть рот.

— Боже мой. Что случилось?

Лицо Крюка стоически сохраняет спокойствие, пока он осматривает повреждения.

— Твой отец, я полагаю.

— Нет, — мое сердце дергается, защита срывается с языка прежде, чем я успеваю обдумать слова. — Но он был с нами сегодня вечером, он бы не...

Крюк смотрит на меня, и мои слова затихают, воспоминания об этом вечере прокручиваются в моей голове. Я сглатываю печаль, нарастающую в моем нутре и распространяющуюся по всем конечностям.

С тротуара доносится пронзительный вопль, и я вскидываю голову: официантка из Весёлого Роджера подбегает к Крюку и обнимает его за плечи.

У меня щемит в груди, когда я наблюдаю за их объятиями, но я отстраняюсь, позволив им побыть вместе. Какое мне дело до того, что они обеспечивают друг другу комфорт?

Руки Крюка медленно поднимаются, отстраняя ее от себя.

— Мойра.

— Крюк, это было ужасно. Я не знаю… — она икает. — Я понятия не имею, что произошло. В одну секунду все было хорошо, а в следующую...

Она закрывает рот, снова срываясь на рыдания, а я оглядываюсь вокруг, мой желудок опускается, надеясь, что внутри никто не пострадал.

Но я не могу не почувствовать и облегчения от того, что если нет ВР, то нет и подвала с кандалами и цепями.

Мы недолго остаемся на месте, прежде чем Крюк возвращает нас в лимузин и на свою яхту.

Каким-то образом мы оказались лежащими на его кровати, все еще в полном вечернем облачении, не разговаривая, почти не двигаясь. Я прокручиваю в голове последние несколько дней, перебирая в памяти все, что произошло, и гадая, правда ли то, что говорит Крюк.

Что мой отец действительно виновен в стольких разрушениях.

Мой желудок переворачивается, а сердце бьется о грудную клетку.

— Ты действительно собираешься убить меня? — спрашиваю я, глядя в потолок.

Его пальцы сцеплены вместе и лежат на животе, поднимаясь и опускаясь вместе с его ровным дыханием

— Я ещё не решил.

Тяжелый узел закручивается в центре моей груди.

— Ты правда думаешь, что это сделал мой отец?

Он вздыхает, проводит рукой по лбу, его глаза закрываются.

— Дорогая, твои вопросы становятся очень утомительными.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки до вкуса крови, сдерживая слова, которые так и норовят вырваться наружу. Я рискую взглянуть на его лицо. Грусть пробирается сквозь его черты, едва уловимая, но она присутствует в том, как он опускает глаза, и как тишина прилипает к его коже — аура меланхолии, почти как будто он скорбит.

— Мне жаль, что так получилось с твоим баром, — шепчу я.

— Он был не мой.

Мои брови поднимаются, в груди мелькает удивление.

— О, я просто предположила...

— Это был бар Ру.

Я жую губу и киваю.

— А Ру... где?

Он поворачивает голову, волосы слегка растрепались на подушке, его взгляд обжигает, когда он садится на мою кожу. Я остаюсь неподвижной, надеясь, что он найдет то, что ищет.

Его язык проводит по нижней губе.

— Мертв.

Это слово — хотя я ожидала его услышать — ударяет меня как кувалда, разговоры за вечер складываются в единое целое, как недостающие кусочки головоломки. Ру мертв. А мой отец спросил, где он, с ухмылкой на лице.

Гнев и неверие во мне борются, сталкиваясь друг с другом в катаклизмическом взрыве горя. Горе по человеку, который вырастил меня. Горе за отца, которого я потеряла.

Я не извиняюсь за смерть Ру. Что-то подсказывает мне, что Крюк не оценит этих слов, и они только склонят чашу его гнева против меня, и последнее, что я хочу сделать, это расстроить его еще больше. Не сейчас, когда мы нашли какой-то странный тип баланса; временное перемирие.

— Когда я была маленькой девочкой, — начала я. — Мой папа приносил мне желуди(в Питере Пэне у Венди был кулон с жёлудем, подаренный самим Питером Пэном).

Крюк застывает рядом со мной, и я делаю паузу, но когда он молчит, я рискую и продолжаю.

— Это была такая... глупая вещь, правда. Мне было пять лет, и я была самой большой папиной дочкой на свете, хотя его почти все время не было дома.

Моя грудь напрягается.

— Но когда он возвращался домой, он приходил в мою комнату, убирал волосы с моего лица, наклонялся и целовал меня в лоб на ночь, — слёзы затуманивают мое зрение, и я зажмуриваю глаза, горячие, мокрые дорожки стекают по моему лицу. — Я притворялась спящей, боясь, что если он узнает, что я не сплю, то перестанет пробираться ко мне.

У меня в горле застревает комок, и я колеблюсь, не уверенная, что смогу вымолвить слова.

— Для чего были желуди? — голос Крюка низкий и хриплый, его глаза смотрят прямо перед собой.

Я улыбаюсь.

— У меня случались срывы, когда он уезжал, я боялась, что он улетит и никогда не вернется домой. Однажды ночью, когда он прощался, что-то упало в мое открытое окно, а когда я проснулась утром, он положил это на мой крайний столик вместе с запиской, обещая вернуться, — я смеюсь, качая головой. — Это был просто глупый желудь, но... я не знаю, — я пожимаю плечами, потянувшись вверх, чтобы вытереть слезу. — Я была глупым ребенком. Наделяла сентиментальностью вещи, которые, вероятно, этого не заслуживали. Но с той ночи, когда бы он ни уходил, он приносил мне еще один жёлудь и ставил его на стол, обещая, что вернется.

Агония пронзает мое разбитое сердце и проникает в самые глубины моей души.

— И я собирала эти желуди, как поцелуи.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь к нему лицом, упираюсь мокрой щекой в тыльную сторону ладони, голова прижимается к подушке.

— Я не знаю. Чтобы показать тебе, что он не всегда был таким плохим? Что когда-то давно ему действительно было не всё равно.

Всхлип вырывается наружу, и моя рука летит ко рту, пытаясь запихнуть его обратно.

Крюк поворачивается ко мне, протягивает руку и обхватывает мое лицо, его большой палец смахивает слезы, когда они падают.

— Невозможно не заботиться о тебе, Венди. Если бы это было так, ты бы уже была мертва.

Смех бурлит в моей груди над абсурдностью всего этого — над тем, как человек, держащий меня в заложниках, утешает меня из-за моего разбитого сердца. То, как он может сказать что-то настолько мерзкое и сделать это таким милым.

— Это должно звучать романтично? — хриплю я между хихиканьем.

Его лицо украшает небольшая улыбка.

— Это должно быть правдой.

Смех стихает, и мы застываем, глядя друг на друга, извращенные чувства проносятся по спирали через меня и клеймят каждую часть моего испорченного сердца. И я знаю, я знаю, что должна ненавидеть его.

Но в этот момент я этого не делаю.

— В любом случае, — я вздыхаю, разрывая зрительный контакт, желая ослабить огонь, разгорающийся в моих венах. — Желуди исчезли, когда умерла моя мама, — я фыркаю. — И мой отец тоже, я полагаю.

Он больше ничего не говорит, и я тоже. В конце концов, он поднимается, идет к комоду в дальнем конце комнаты и передает мне пару боксеров и простую черную футболку. Одежда, в которой я не смогла бы представить его, даже если бы попыталась. И я беру ее без боя, надеваю и заползаю обратно в его постель, зная, что у меня нет другого выбора.

— Крюк, — шепчу я сквозь темноту.

— Венди.

— Я не хочу умирать.

Он вздыхает.

— Спи, дорогая. Сегодня твоя душа в безопасности.

— Хорошо.

Я тянусь вверх, мои пальцы играют с бриллиантовым чокером, который я слишком боялась снять. Он сказал мне не снимать его, и я не знаю, распространяется ли это на то время, когда мы находимся здесь, в его доме, но я не хочу разрушать спокойствие, которое мы создали. Я уже была на грани его гнева, и у меня нет ни малейшего желания оказаться там снова.

— Крюк, — говорю я снова.

В комнате воцаряет тишина.

Мой желудок словно наливается свинцом, но я знаю, что если я не произнесу эти слова сейчас, у меня может не быть другого шанса.

— Я наблюдаю за тобой, знаешь? Когда ты думаешь, что никто не видит? — мои пальцы шевелятся, переплетаясь под одеялом. — И если мой отец имеет какое-то отношение к тому, что заставляет тебя выглядеть таким грустным... — я слепо протягиваю руку, и моя ладонь натыкается на его. — Я вижу тебя. Я просто хотела, чтобы ты это знал.

Он не отвечает, но и не убирает мою руку. И так мы остаемся до тех пор, пока я не засну.

34.ДЖЕЙМС

Я лежу в кровати, наблюдая за равномерным вздыманием и опаданием груди Венди, любуясь тем, как спокойно она выглядит, даже когда хнычет во сне.

Сегодня ночью я не смогу заснуть.

Все мои прежние планы в отношении Питера были выброшены в окно, ярость течет по моим венам, вливается в мои клетки и цементирует мое сердце.

Весёлого Роджера больше нет.

Сгорел дотла, остались лишь обломки и пыль. И хотя все выбрались благополучно, больше ничего не удалось найти.

Не то чтобы я хранил там что-то важное. Когда работаешь вне рамок закона, быстро понимаешь, что хранение вещей там, где их ожидают люди, никогда не идет на пользу.

Тем не менее, ВР был нашим самым большим фронтом по отмыванию денег, и в конце концов, он имел скорее личное значение. Это было место, где я вырос, где я научился быть Крюком, а не просто монстром, выращенным в клетке. Конечно, есть и другие предприятия, которыми мы владеем, несколько стрип-клубов на окраинах города и ночной клуб в центре города, но ВР был домом.

К этому следует добавить, что я не знаю, что теперь делать с Венди. Я переоценил ее отношения с отцом, глупо полагая, что газеты говорят правду, поэтично описывая их связь. Но ни один человек, в сердце которого есть хоть капля любви, не позволит своей дочери стоять перед убийцей и умолять его о его жизни.

Жалкий.

Я больше не верю, что она предала меня. Тем не менее по какой-то причине я не хочу ее отпускать.

Но если Питер Майклз думает, что может прийти в мой город, украсть мои наркотики, сжечь мой бизнес и убить моих людей, не встретив моего гнева, то его ждет неприятный сюрприз.

Я соскальзываю с кровати, выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь, проходя на кухню, останавливаясь, когда вижу Сми, сидящего у острова с чашкой чая в руке.

— Я думал, ты сказал, что уходишь на ночь.

Сми поворачивается, красная шапочка на его голове сползает назад, когда он улыбается.

— Я закончил дела раньше, чем думал. Тебе что-нибудь нужно? — он поднимает свою кружку. — Чашку чая?

Я качаю головой.

— Нет, у меня есть дела. Слушай, Венди здесь. И она не должна покидать эту яхту. Понятно?

Глаза Сми скользят по коридору, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Все в порядке, босс?

Я киваю.

— Если с ней возникнут проблемы, немедленно звони мне. Ты не должен прикасаться к ней ни при каких обстоятельствах.

Он делает еще один глоток из своей чашки.

— Понял.

— Молодец, — я ухмыляюсь.

Я уже почти вышел из комнаты, когда слышу это.

Тик.

Тик.

Тик.

Голова кружится, сердце колотится так быстро, что кажется, будто вены лопнут. Я медленно кручусь на пятках, мои глаза устремлены туда, где Сми играет с чем-то на кухонном столе.

— Сми, — говорю я медленно, мои руки дрожат по бокам. — Что это за шум?

Сми смотрит вверх, уголок его рта приподнят.

— Хм?

Я делаю резкий шаг вперед, узел в моем животе скручивается с такой силой, что разрывает меня пополам, и когда я дохожу до острова, я глубоко вдыхаю, пытаясь сохранить контроль.

— О, это? — он протягивает старинные часы, соединенные с золотой цепочкой, которая свисает со столешница. — Я нашел их в ломбарде и просто обязан был их купить, — он проводит большим пальцем по циферблату. — Я знаю, что они немного громкие, но...

Мое зрение затуманивается от того, как трудно удержаться от желания раздробить все кости в его руке, лишь бы прекратить этот непрекращающийся шум.

— Ты в порядке, босс?

— Пожалуйста, — выдавливаю я сквозь зубы. — Убери эту штуку из моего дома.

— Я…

Моя рука вырывается, врезаясь в его кружку, содержимое шлепается на стойку, фарфор разбивается о деревянный пол.

— Я сказал, убери. Их. Отсюда.

Его глаза расширяются, его тело дергается назад.

— Хорошо, — он мчится на палубу, подбегает к борту и выбрасывает их в море.

Закрыв глаза, я сосредотачиваюсь на прекрасной тишине, делаю глубокий вдох, когда красная дымка отступает, позволяя мне восстановить контроль.

Сми входит обратно, его взгляд переходит с меня на разбитое содержимое на полу.

Я разминаю свою шею, выдыхая тяжелый вздох.

— Никогда больше не приноси часы на эту яхту. Понял?

Он сглатывает и кивает.

Я поворачиваюсь, выхожу за дверь и стряхиваю с себя остатки ярости, чувствуя, как контроль с каждой секундой возвращается на место.

Первое, что я делаю, это созываю экстренную встречу с парнями в «Лагуне»₍место отдыха русалок в Питере Пэне₎ — стрип-клубе на окраине города. Я не особо там появляюсь, но мне нужно временное помещение, а в этом клубе лучший офис.

Следующее, что я делаю, это звоню Мойре и говорю, чтобы она встретила меня здесь. Я должен был поговорить с ней сразу или попросить кого-нибудь из мальчиков составить ей компанию, пока я не смогу уехать, но я был слишком поглощен Венди и своими противоречивыми эмоциями, чтобы думать ясно. Упущение, конечно.

Но теперь, когда я знаю, что она заперта в моей спальне, мне стало легче дышать, и я смог переключить свое внимание.

Через 30 минут после того, как мальчики получили приказ, Мойра заходит в офис, ее глаза сверкают, а губы накрашены в аляповатый красный цвет.

— Крюк, — мурлычет она. — Давно не виделись.

— Я был занят.

Она начинает обходить стол, но я поднимаю руку, чтобы остановить ее.

— Ты здесь не для этого.

Ее губы опускаются вниз, брови нахмуриваются.

— Оу.

— Расскажи мне, что случилось прошлой ночью, — я подношу пальцы к губам.

Она вздыхает, проводит рукой по волосам, садясь в кресло напротив стола.

— Я уже рассказала Старки все, что знаю, Крюк.

Я улыбаюсь, мое терпение истощается.

— Расскажи еще раз.

— Я не знаю, ясно? — вырывается у нее, ее руки разлетаются в стороны. — Все было хорошо, а потом как будто... бум! — она хлопает в ладоши. — Взрыв или что-то в этом роде. Если честно, я так беспокоилась о том, чтобы все выбрались, что не обратила внимания на все остальное.

Мои пальцы почесывают щетину.

— Хорошо.

Она улыбается.

— Хорошо.

Я указываю на нее.

— Оставайся здесь и молчи.

Ее лоб морщится, но она делает, как я сказал. И по крайней мере, сначала она молчит, позволяя мне просмотреть деловые расходы «Лагуны». Мне не обязательно это нужно, но мне нужно скоротать время, и хотя в прошлом я мог быть заинтересован в использовании тела Мойры для этого, сейчас эта идея меня отталкивает.

Она громко вздыхает, шлепая ладонями по бедрам.

— Мы будем что-нибудь делать или нет, Крюк? Мне скучно.

Мои глаза переходят на ее.

— Я сказал, молчи.

Она встает и подходит ближе.

— Я могу придумать, чем бы еще заняться.

Я смотрю, как она движется ко мне, раздражение вспыхивает в моей груди. Она опускается на колени, ее красные ногти скользят по моим бедрам, пока она не касается моего члена, обхватывая пальцами его длину через ткань. Я отбиваю ее руку и хватаю ее за подбородок, резко дергая, пока ее лицо не оказывается на одном уровне с моим.

— Разве я говорил тебе прикасаться ко мне?

Она пытается покачать головой.

Тыльной стороной моей свободной руки я провожу по ее щеке.

— Разве ты не хочешь доставить мне удовольствие?

Она кивает.

— Да.

Я наклоняюсь, мой нос касается ее носа.

— Тогда сядь и молчи. Твой рот мне больше не нужен.

Ее глаза закрываются, когда я опускаю ее лицо, ее тело отшатывается назад, она потирает челюсть и идет к креслу, скрестив руки и уставившись в пол.

В течение следующего часа мы сидим в тишине. Время от времени я зову случайных сотрудников, чтобы они подошли, без всякой другой причины, кроме как для того, чтобы убедиться, что они видят меня здесь, с Мойрой, именно в этот момент.

Но на этот раз, когда кто-то стучит, это те, кого я ждал.

— Входите, — говорю я, облегчение разливается в моей груди, когда появляются близнецы. — Все готово?

Они кивают, переглядываясь с Мойрой.

Я откидываюсь в кресле, удовлетворение танцует в моих внутренностях.

Видите ли, Питер не понимает, что пока у него есть деньги и положение в обществе, у меня есть преданность. А преданность рождается из уважения. Заботься о людях, и они будут заботиться о тебе. И если мы с Ру что-то и сделали в этом городе, так это позаботились о наших людях.

Блумсберг, штат Массачусетс, не похож ни на один другой город в мире, и его жители не слишком жалуют приход новой крови и пожар в их городе.

Так случилось, что охранник на новой взлетно-посадочной полосе компании NevAirLand — мой личный друг. Несколько лет назад у его ребенка был страшный приступ рака, и Ру оплатил ее химиотерапию и все последующие визиты к врачу.

Ему, конечно, придется исчезнуть, после того как он отключит систему безопасности и позволит моим парням внутри поджечь все самолеты. Но люди готовы на все ради тех, кого они любят, и он знает, что о его жене и детях позаботятся и защитят «Потерянные мальчики» вплоть до последнего вздоха.

Настоящая любовь иногда требует жертв.

О чем Питер явно ничего не знает.

Я смотрю на Мойру, по моему лицу расползается ухмылка.

— Ты можешь идти.

Она встает, ее подбородок покраснел от того, что я схватил его, и поворачивается, чтобы уйти, не сказав ни слова.

— Мойра, — говорю я. Она останавливается у двери. — Не стесняйтесь говорить людям, что ты отлично провела время со мной. Не хотелось бы запятнать твою репутацию, в конце концов.

Она пыхтит, захлопывая за собой дверь, и я ухмыляюсь, вскакивая на ноги, от внезапного желания вернуться к своей яхте у меня голова идет кругом.

Как только я подхожу к машине, мой телефон вибрирует в кармане, а на экране появляется одно сообщение.

Сми: Твоей девочки нет.

35.ВЕНДИ

Я встаю, потягиваюсь, мое тело просыпается после самого глубокого сна, который у меня был за долгое время — даже еще до того, как меня бросили в подвал ВР. Я зеваю, протирая глаза и приходя в себя, и, оглядываясь по сторонам, наполовину ожидаю увидеть Крюка, мирно спящего рядом со мной.

Но его, конечно же, нет.

Я совсем одна. Я сажусь на кровати, размышляя, что мне делать. Я иду в туалет, брызгаю водой на лицо и пользуюсь зубной щеткой, которую мне положили вчера перед гала- концертом.

Это странно — проснуться в роскоши, и пользоваться здешними удобствами, как будто они мои. Это сбивает меня с толку; отклоняет мои внутренности от оси, заставляя мой мозг вспомнить, что на самом деле я не вольна делать, что хочу.

Даже если мои цепи теперь невидимы, они все еще присутствуют.

Мой взгляд задерживается на чокере.

Ну, почти невидимые.

Я возвращаюсь в комнату Крюка, мой взгляд устремляется к двери спальни, ожидая, что она будет заперта так же, как и прошлой ночью. Но когда я подхожу, берусь за ручку и дергаю, она тут же открывается.

На яхте царит полная тишина, и меня охватывает трепет, заставляя нервы подпрыгивать под кожей, когда я прохожу по коридору и направляюсь на кухню.

Когда я оказываюсь там, я останавливаюсь, увидев Сми, стоящего рядом с раковиной.

Моя рука прижимается к груди.

— О боже, привет.

Он улыбается.

— Здравствуйте, мисс Венди. Я не хотел Вас напугать.

— Нет, я должна была догадаться, что здесь кто-то будет, — я отмахиваюсь от него, оглядываясь по сторонам. — Где Крюк?

Он поднимает бровь.

— Вы имеете в виду Джеймса?

Я наклоняю голову. Я впервые слышу, чтобы кто-то другой так его называл, и это заставляет меня задуматься, насколько близки они со Сми. Однажды он сказал мне, что не лезет в жизнь Сми, но я не могу представить, что он позволяет кому-то называть его по имени.

А если они близки, значит, Сми такой же плохой, как и все остальные.

Я жду, когда раскаленный гнев охватит меня, желая уничтожить всех и вся, ответственных за мое нынешнее положение, но он так и не приходит. Вместо этого в моем нутре поселяется решительное принятие. Вслед за этим быстро приходит тошнота, и я понимаю, как быстро я приспособилась к новой реальности.

— Он занят делами. Сказал мне, чтобы Вы чувствовали себя как дома, — он улыбается. — Кофе?

Я внимательно наблюдаю за ним, не зная, стоит ли принимать напиток от незнакомого человека. В конце концов, владелец этой яхты накачал меня наркотиками, так что можно ожидать чего угодно. Это их мир, и я здесь, просто пытаюсь зайти в их воды. Я не знаю, по каким правилам действуют преступники.

Хотя, технически, я думаю, что Сми не преступник. Он только работает на него.

Качая головой, я заставляю себя улыбнуться.

— Как ты думаешь, ничего страшного, если я пойду посижу снаружи?

Он внимательно наблюдает за мной в течение минуты, его глаза меняются, как будто он раздумывает, как ответить. Я задерживаю дыхание, надеясь, что он скажет да. Мне отчаянно хочется подышать свежим воздухом, напомнить себе, что я не застряла в темной, заброшенной комнате, где компанию мне составляют только мои мысли.

— Пожалуйста, я обещаю, что никуда не уйду. Я просто... — мои пальцы цепляются за столешницу, — хочу понежиться на солнце.

Он кивает.

— Вперёд, мисс Венди.

Улыбка расплывается по моему лицу, и я вскакиваю из-за стола, выбегаю через боковую дверь на террасу.

Я ложусь на один из шезлонгов, но как бы я ни старалась, я не могу устроиться поудобнее, энергия дрожи делает мои ноги беспокойными. Я оглядываюсь вокруг, но Сми нигде не видно. Я вижу край причала в нескольких шагах от меня, и мысль о том, что я могу пройтись по нему, может быть, опустить ноги в воду, заставляет мои мышцы подергиваться от желания.

Я возвращаюсь к двери, собираясь войти внутрь и спросить Сми, все ли в порядке, но останавливаю себя. Какого черта я делаю? Я же не собираюсь уходить.

Кто угодно сможет увидеть меня с судна, если будет стоять на палубе и смотреть. Я отдергиваю руку от дверной ручки и с замиранием сердца иду к выходу, сходя с яхты на твердую землю.

Часть меня ожидала, что как только я сойду с яхты, я почувствую желание бежать. Но, как ни странно, этого не происходит. И пока я иду к краю причала, лучи солнца погружаются в мою кожу, я понимаю, что, возможно, я не хочу уезжать, потому что если я уеду, то не буду уверена, к чему вернусь.

Я не могу представить, что поеду в особняк и буду жить с отцом. Не после того, что я знаю. Не после того, как мне больно.

Я уверена, что потеряла работу в «Ванильном стручке». Неявка на смену — верный способ быть уволенным, а прошло уже несколько дней.

Энджи либо сильно переживает, либо списала меня в утиль. Мы не были лучшими подругами, и как бы мы ни ладили, она знала меня всего пару месяцев.

Джона все равно не будет.

И я останусь одна. Без работы, без перспектив и без семьи.

Мое сердце сжимается в груди.

Я не знаю точно, сколько времени я просидела здесь, свесив ноги над водой, но меня отвлекают от самоанализа шаги, раздающиеся позади меня. Я поворачиваюсь и вижу Крюка, идущего по деревянной дорожке, его рот искривлен, а глаза сужены.

Он выглядит крайне недовольным.

Мой желудок скручивается сам собой.

Я открываю рот, чтобы поздороваться, но прежде чем я успеваю это сделать, его рука обхватывает мою и дергает меня вверх, его хватка оставит синяков. Я спотыкаюсь, когда встаю, и хватаюсь за его костюм, чтобы удержаться на ногах.

Он не говорит ни слова, просто начинает тащить меня обратно к Тигровой лилии, его челюстные мышцы сжимаются, пока я пытаюсь удержаться на ногах.

— Ай, ты делаешь мне больно.

Его пальцы сжимаются, когда я говорю это, мои ноги делают три шага на каждый его один шаг. Я оглядываюсь вокруг, гадая, есть ли еще кто-нибудь на пристани, кто мог бы проявить беспокойство, но никого не видно. А если и есть, я уверена, что Крюк все равно держит их под своим контролем. Похоже, он может пойти куда угодно, сделать что угодно и остаться неприкасаемым.

Мы возвращаемся на яхту, и он распахивает дверь, проходит в гостиную и бросает меня на диван, мое тело подпрыгивает, ударяясь о подушки. Мои волосы летят мне в лицо, и я тянусь вверх, чтобы смахнуть их, раздражение бурлит в моих венах от его грубого обращения.

— Это было действительно необходимо? — мои пальцы потирают место, где он сжимал меня,

— Ты думаешь, это шутка? — спрашивает он, его голос резок.

Я нахмуриваю брови.

— Что? Я...

— По всей видимости да, — продолжает он. — Потому что я не могу понять, что заставило тебя думать, что ты можешь покинуть это судно.

Он делает шаг вперед, его тело возвышается надо мной. Мое сердце выбрасывает адреналин в мои вены.

Его глаза встречаются с моими, и у меня сводит живот.

— Не принимай мою щедрость за слабость, Венди, — его большой палец надавливает на мою нижнюю губу. — Или я привяжу тебя к своей кровати, пока не лишу тебя желания уйти.

— Ох! — взрываюсь я, гнев опаляет мои внутренности, измученные его то горячим, то холодным поведением. — Ты такой, блять, ненормальный!

Как только слова слетают с моих губ, я понимаю, что совершила ошибку. Мои руки тянутся ко рту, глаза становятся большими и круглыми.

Он отшатывается назад, его голова качается.

— Как ты только что меня назвала? — его вопрос звучит медленно, как густой сироп, контролируемый и опасно сладкий.

Мои ладони опускаются к губам, и хотя я знаю, что должна взять свои слова обратно — извиниться, пока не поздно, я не делаю этого — его личность Джекилла и Хайда₍повесть, в которой у главного героя доктора Джекилла появилась вторая личность мистер Хайд₎ изгибает меня до предела. Я приподнимаюсь на локтях, пока мой нос не упирается в его нос.

— Я назвала тебя, блять, сумасшедшим.

Его рот открывается, дыхание покидает его на медленном выдохе. Оно пробегает по моему лицу, и мой язык проводит по нижней губе, словно ища его вкус, а руки дрожат по бокам.

Он захватывает мое лицо и целует меня.

Это застает меня врасплох, его прикосновение настолько шокирует, что я застываю на месте. Но когда его язык открывает мой рот, я теряю себя от этого ощущения, высвобождая все свои эмоции и изливая их в него.

Я резко подаюсь вперед, мои руки летят к его челюсти, наши зубы клацают, когда я взбираюсь по его телу, пытаясь приблизиться, попробовать глубже. Он стонет, одна его рука запутывается в моих волосах, другая обхватывает мою талию и сжимает.

Поцелуй совсем не сладкий. Он извращенный и ядовитый; яд, замаскированный под сахар, заставляющий любить вкус смерти.

Но, несмотря ни на что, я не могу остановиться.

Его губы отрываются от моих губ, проводя укусами и щипками вдоль моей челюсти и вниз по шее, моя голова откидывается назад со стоном, и я цепляюсь за его плечи. Его пальцы крепче сжимают мою талию, рука покидает мои волосы, когда он поднимает меня и поворачивает, передней частью тела ударяя меня о спинку дивана, мои руки пытаются ухватиться за что-нибудь. Его ладони скользят по моим бокам, его толстая эрекция упирается в мою задницу, его лицо покоится в ложбинке моего плеча. Он скользит рукой по моей груди, пока его ладонь не обхватывает мое горло. Мои соски твердеют, и меня пронзает волна жара.

Мурашки бегут по коже, когда он скользит прикосновением по моему животу, проникая под боксеры, которые на мне надеты, пока его ладонь не оказывается между моих ног, а пальцы не начинают скользить по моим складкам.

Мой пресс напрягается.

— Ты думаешь, я сумасшедший? — шепчет он мне на ухо. — Ты делаешь меня, блять, сумасшедшим.

Его зубы впиваются в стык моей шеи в тот самый момент, когда его пальцы погружаются в мое влагалище, резкая боль пронзает меня насквозь и смешивается с удовольствием от того, что меня заполняют.

Моя голова отлетает назад на его грудь, глаза закатываются от ощущения.

— Скажи мне, что тебе нравится, когда мои руки на тебе, милая, — требует он. — Скажи, что ты скучала по этим ощущениям.

— Я... скучала... О, Боже.

Его большой палец крепко прижимается к моему набухшему клитору, потирая его резкими круговыми движениями, в то время как его пальцы двигаются внутрь и наружу, а другая рука манипулирует моими дыхательными путямих.

Голова кружится от вожделения, жар тесно сжимается внизу живота и распространяется наружу, закручивая меня в небытие, пока я не оказываюсь на грани взрыва.

— Ты извиняешься за то, что нарушила мои правила? — он замедляет свои движения.

Мои бедра упираются в него, отчаянно нуждаясь в контакте, я настолько близка к оргазму, что не могу сосредоточиться ни на чем другом.

— Да, — выдыхаю я.

Его пальцы снова проскальзывают внутрь, изгибаются и задевают что-то, от чего моя спина выгибается, а рот открывается на вдохе.

— Хорошая девочка, — мурлычет он.

Наслаждение от его слов вспыхивает во мне, как взрывы звезд, влажность стекает по его пальцам и скапливается в руке.

Его давление на мое горло усиливается, мое дыхание теперь ограничено крошечными глотками воздуха. Паника начинает просачиваться в этот момент, самые темные уголки моего сознания кричат мне — умоляют вспомнить, что этот человек угрожал моей жизни менее двадцати четырех часов назад — что он может все закончить прямо сейчас, если захочет, и я умру жалкой, возбужденной неудачницей.

— И ты не собираешься снова ослушаться меня, не так ли? — его зубы покусывают мочку моего уха, по позвоночнику пробегают мурашки.

— Н-нет, — выдавливаю я из себя сквозь сдавленное горло. Мои внутренности сжимаются, ноги дрожат, волосы прилипли к лицу, так как удовольствие заставляет мой разум бредить от потребности. Я хнычу, мое тело кричит об оргазме, балансируя на грани блаженства.

— Вот это моя девочка, — шепчет он, касаясь моей кожи.

Он щиплет мой клитор, его пальцы сжимаются на моей шее, пока он не перекрывает мне кислород, и это в сочетании с его похвалой заставляет мое тело взорваться, миллионы ярких огней усеивают мое зрение, когда я разрываюсь на части под его руками.

Втягивая воздух, мои внутренние стенки ритмично трепещут вокруг него, и по мере того, как я возвращаюсь на землю, моя логика начинает медленно просачиваться обратно.

Мое тело дрожит в его руках, грудь вздымается от тяжелого дыхания.

Он убирает руку, подносит ее к моему рту и просовывает покрытые моей влагой пальцы между моих губ. Вкус самого себя в сочетании с солью его кожи посылает по мне волны удовольствия, и я вылизываю его дочиста, пока он держит меня в вертикальном положении.

— Никогда больше не пытайся оставить меня.

Я хочу возразить. Хочу сказать ему, что я не собиралась уходить. Что это его глупый «первый помощник» сказал, что я могу выйти наружу. Но я слишком устала, чтобы спорить.

Поэтому я киваю ему в грудь, решив пожить в блаженстве еще немного, пока стыд и горе не вернулись и не поглотили меня целиком.

36.ДЖЕЙМС

Я не совсем понимаю, зачем мне Венди. Когда Сми сказал мне, что она пропала, в моей голове разыгралась сотня различных сценариев. Питер забрал ее? Один из других моих врагов?

Только когда я вернулся на пристань, я понял, что мои мысли были сосредоточены на беспокойстве, а не на том, что при первой же возможности она убежит от меня и никогда не вернется.

И это меня невыносимо злит.

И тот факт, что она уйдет, и тот факт, что мне не все равно.

Но избегание — это то, что никогда не заводит далеко в жизни, оно приносит только неприятности. Настоящее мастерство контроля — это принятие своих эмоций, а затем умение владеть ими, несмотря на то, что вы чувствуете.

Моя проблема сейчас в том, что Венди заставляет меня терять этот драгоценный контроль.

А раньше такого не было.

Я отпускаю ее и отступаю назад, логика проникает в мой мозг, хотя мой член пульсирует в брюках.

Она опускается на диван, ее тело вздымается и опускается от тяжелого дыхания, а я смотрю на нее, шок отдается в моих костях. Она не боялась меня, хотя я практически обещал ей смерть.

Она называет меня сумасшедшей, но любой человек, который позволяет своей жизни быть такой хрупкой в моих руках, вот кто на самом деле не в своем уме.

Я был зол, что она заставляет меня волноваться.

Я был в ярости от того, что она заставляет меня чувствовать.

И теперь я не могу прийти в себя от мысли, что она действительно стала что-то значить; что-то большее, чем просто инструмент или даже просто хорошее времяпрепровождение.

Где-то на этом пути мне стало не все равно.

Осознание того, что я больше не хочу использовать ее против ее отца, врезается в меня, высасывая дыхание из моих легких и заставляя мое измученное сердце пропускать удары. Но если я дам ей свободу, она убежит далеко-далеко.

Она откидывает голову назад, закрывает глаза и раздвигает губы, задыхаясь. Мое сердце бьется в груди, когда я впитываю ее.

— Ты очень красивая, знаешь?

Ее глаза открываются, и появляется язык, медленно облизывающий шов ее нижней губы. Кровь приливает к моему паху, мой уже затвердевший член пульсирует на ноге.

Ленивая улыбка расплывается по ее лицу.

— Держу пари, ты говоришь это всем своим заложникам.

— Хм, — хмыкаю я. — А вот язык у тебя длинный, — я подхожу к ней. — Знаешь, мне кажется, что с тех пор, как ты находишься под моей защитой, твой сарказм стал еще хуже.

Она фыркает, ее голова откидывается в сторону, когда я сажусь рядом с ней.

— Так вот как мы теперь это называем? ‘Защита’?

Я пожимаю плечами.

— Ты действительно веришь, что там, снаружи, ты будешь в большей безопасности, чем со мной?

Она вскидывает брови.

— Крюк.

От этого прозвища у меня скручивает живот; так всегда бывает, когда она его произносит. Мне не нравится, что она знает меня как Крюка, особенно когда она — единственный человек в этом мире, который заставляет меня чувствовать себя Джеймсом.

— Ты буквально несколько раз угрожал убить меня, — продолжает она.

Наклонившись, я убираю ее волосы с шеи.

— Это не помешало тебе кончить на мои пальцы, шалунья, — я провожу рукой по ее ключицам, наслаждаясь румянцем, распространяющимся по ее коже. — Тебя возбуждает, когда твоя жизнь в опасности?

Она пыхтит, дергаясь от моих прикосновений, и я откидываюсь на спинку дивана, на моем лице появляется ухмылка.

Мой телефон звонит, и хотя я не хочу ничего больше, чем игнорировать мир и оставаться в пузыре Венди, я достаю его из кармана и вижу, как имя Старки мелькает на экране.

— Говори.

— Привет, босс. Найдется сегодня время для встречи? У нас собеседование, думаю, тебе будет интересно присутствовать.

Мои внутренности сжимаются, мое внимание уходит от Венди и снова сосредотачивается на проблемах в моей жизни. Интервью означают только одно. Что-то случилось, и у них есть люди, которых нужно допросить.

— Очень хорошо. Где их держат?

— В Лагуне.

Я выдыхаю, кладу трубку и стучу телефоном по подбородку, глядя на Венди, не зная, что с ней делать. Я мог бы оставить ее здесь, но Сми дал понять, что он не в состоянии за ней присматривать.

И хотя я больше не хочу использовать ее для гнусных дел, я не хочу оставлять ее одну и рисковать, что она сбежит. Не то чтобы это имело большое значение. Несмотря на ее сарказм и поведение, она не сняла ожерелье, которое я надел ей на горло. И пока она его носит, я найду ее где угодно.

Но если она убежит, то я потеряю ее навсегда. И я только сейчас понял, что она — это то, что я хочу сохранить.

— Как ты выбралась из спальни? — спрашиваю я.

Ее пальцы пробегают по спутанным волосам.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду именно то, что я сказал. Дверь была заперта, как ты ушла?

Она медленно качает головой.

— Дверь не была заперта.

Моя грудь напрягается.

— Да. Была.

— Не тогда, когда я попыталась ее открыть, — она поднимает плечо.

Беспокойство плавает в моем желудке, как акула, кружащая над своей добычей.

— Ты лжешь мне?

— Какой смысл мне тебе врать?

Я поднимаю бровь.

— Вообще-то, я могу назвать несколько. Теоретически, я не должен быть твоим любимым человеком сейчас.

Ее глаза сужаются.

— Ты не мой любимый человек. На самом деле, ты мой наименее любимый человек.

Усмехаясь, я встаю прямо, протягивая руку, чтобы помочь ей тоже подняться. Она вкладывает свои пальцы в мои, позволяя мне поднять ее с дивана, и я притягиваю ее тело к себе, моя ладонь проходит по всей ширине ее поясницы, хлопок ее рубашки задирается под моим прикосновением.

Ее дыхание сбивается, когда я провожу ртом по ее губам.

— У тебя довольно забавный способ показать это, дорогая, — я отстраняюсь, видя, как расширяются ее глаза, и удовольствие проходит через меня. — Мне нужно выполнить одно дело, и поскольку тебе нельзя доверять, ты пойдешь со мной.

Она вздыхает.

— Хорошо, но что ты хочешь, чтобы я надела, вот это? — ее руки пробегают по ее фигуре, демонстрируя мою одежду, которая сидит на ее упругом теле.

Я усмехаюсь.

— Я нахожу весьма возбуждающим то, что ты в моей одежде.

Она хмыкает.

— Я попрошу Мойру встретить нас и принести тебе что-нибудь, — мои глаза изучают ее, мое тело наслаждается тем, как искажаются черты ее лица при имени Мойры. — Вы обе примерно одного размера.

Ее глаза темнеют, на лице появляется натянутая ухмылка.

— И ты знаешь это, потому что у тебя «практическая» память?

Мои пальцы касаются яблочка ее щеки.

— Ревность хорошо на тебе выглядит. К сожалению, у нас нет времени на ее удовлетворение.

Она скрещивает руки.

— Я не ревную, она мне просто не нравится.

Я ухмыляюсь, восторг рассыпается в моей груди, и я думаю, может быть, она чувствует ко мне больше, чем хочет признаться. Может быть, я еще не все безвозвратно испортил?

У Лагуны, как и у большинства наших предприятий, есть подвал. В основном мы используем его для хранения или временной передержки для некоторых не совсем законных вещей, которые проходят через наши руки.

Опять же, встречаться здесь не идеально, но поскольку ВР больше нет, это то, что у нас есть.

Венди наверху в офисе, Кёрли присматривает за ней, а я здесь, внизу, в окружении коробок и ящиков, смотрю в лицо очередного низкоуровневого наркоторговца, который счел разумным предать меня.

Я не знаю его имени, и, честно говоря, меня это не волнует. Меня волнует только то, что мое время тратится на пустяки, вместо того чтобы сосредоточиться на более важной картине. Но мальчики не так искусны в выведывании секретов у предателей, а когда речь идет о ком-то, кто пытается узурпировать меня с нуля, мне нужна вся информация, которую я могу получить.

— Расскажи мне, — я подхожу к мужчине, связанному и с кляпом во рту. Я срываю белую ткань с его рта, заставляя его хрипеть и кашлять, когда он делает глубокие вдохи. Мой нож скользит по его щеке. — Как тебя зовут?

— То-Томми.

— Томми, — я киваю. — И Томми, что ты надеялся получить, предав меня?

Он сглатывает, глядя в сторону. Мои пальцы в перчатках хватают его за подбородок, заставляя встретить мой взгляд, мой нож прижимается к его рту, капли крови образуются от давления лезвия на его кожу.

— У меня нет времени на колебания, Томми. Так что давай прекратим тратить драгоценные секунды и перейдем к делу. Ты не уйдешь отсюда живым, — я похлопываю его по щеке, освобождая лицо.

— Но я честный человек, — я отступаю назад, закатывая рукава рубашки по предплечьям. — Я позволю тебе выбрать, будет ли твоя смерть мучительной или быстрой.

Он молчит.

Я развожу руки в стороны.

— Ну? Что это будет?

— Это была женщина, — торопливо говорит он. — Она появилась несколько месяцев назад, начала немного общаться с нами, знаешь? Начала... — его глаза обводят комнату, близнецов и Старки, которые стоят позади меня, затем возвращаются ко мне. — Начала спать с нами. Рассказывать нам все о своем боссе и о том, как он мог бы лучше заботиться о нас. Дать нам больше, чем то, что мы...

Он колеблется, и мой подбородок поднимается.

— Больше, чем что?

— Э... больше, чем то, что нам дали.

Моя челюсть подрагивает, гнев обжигает мои внутренности. Я поворачиваюсь и смотрю на мальчиков.

— Разве я не дающий работодатель? — снова поворачиваюсь к Томми. — Разве я не даю вам беспрепятственный доступ к вашему товару и на мои улицы?

Его глаза расширяются.

— Нет-нет, это так. Просто... послушай, я хотел сказать нет. Но я хочу быть частью чего-то, мужик, — он наклоняется. — Я хотел получить метку.

Интерес поселяется глубоко в моем нутре. Наконец-то новая информация.

— И что это за метка?

— Это татуировка. Такая, блять, крутая, братан.

Раздражение клокочет в моих чувствах, разрушая остатки моего контроля.

— Понятно, — говорю я, подходя ближе. Моя рука опускается вниз, кончик лезвия прорезает его сухожилия, как масло, и глубоко вонзается в бедро. Он кричит, звук бьет по ушам и царапает мои внутренности.

Ладонь закрывает ему рот, заглушая шум, я наклоняюсь к нему, мое лицо в нескольких сантиметрах от его лица.

— Знаешь, что мне больше всего нравится в ножах? — моя другая рука, все еще на рукояти ножа, начинает медленно прокручивать, преодолевая сопротивление мышц. — Это возможность быть настолько деликатно точным. Видишь ли, еще около 10 см, и я бы перерезал твою бедренную артерию, что позволило бы быстро истечь кровью. Твой разум потерял бы сознание, что позволило бы тебе легко умереть.

Томми хнычет, его тело вибрирует, когда он дергается против застежек-молний.

— Но раз уж ты решил, что мы ‘братья’, думаю, мы проведем немного времени с пользой, — на моем лице появляется ухмылка. — Я могу показать тебе, как сильно я люблю играть с вещами, которые режут.

Я убираю руку от его рта, мой желудок скручивается от отвращения при виде того, как слезы и сопли стекают по его лицу.

— Это крокодил₍Крокодил Тик-Так — персонаж из Питера Пэна, проглотивший будильник, съевший руку капитана Крюка и хотевший съесть его полностью), — изрыгает он. — Обернутый вокруг часов. Это... это знак, который ты получаешь, когда вступаешь в его ряды.

Шок пронзает меня в самое нутро, мои внутренности сводит судорогой от видения, которое создают его слова.

— Что еще? — шиплю я, вдавливая нож еще глубже.

— Это все, мужик. Клянусь.

Мои пальцы дергаются.

— Старки, принеси соль, пожалуйста.

— Они зовут его Кроком! — кричит Томми. — Пожалуйста, остановись, я...

Моя рука соскальзывает с рукоятки ножа, но я восстанавливаю хватку, ярость мчится по моей крови, темнота прорывается сквозь меня словно ураган. Я вытягиваю лезвие из его кожи и бью снова, в этот раз выше, волоча нож через плоть резкими, неровными движениями в то время, как он кричит в агонии.

— Лжец, — шиплю я. — Откуда ты знаешь это имя?

— Я говорю тебе правду. Клянусь, — лицо белое, кровь стекает на пол под нами. — Он зовется Кроком. Я никогда не встречал его, но женщину зовут...

Бум.

37.ВЕНДИ

Мое сердце тяжелеет, пока я сижу в холодном, сыром офисе стрип-клуба и жду, пока Крюк сделает то, что должен сделать.

Это отстой.

Кёрли сидит за офисным столом и листает свой телефон, а Мойра почему-то решила составить нам компанию. Ее взгляд горяч, он проникает в мои внутренности, и я широко улыбаюсь ей, надеясь, что ее разрывает на части осознание того, что я здесь, у Крюка. Она принесла одежду, но я отказался от нее, не в силах унять искру удовольствия, которая затеплилась в моей груди, когда она взглянула на то, что на мне надето.

За последние пару часов я смирилась с тем, что эмоционально испорчена. Позволять такому мужчине, как Крюк, прикасаться ко мне и наслаждаться тем, что я чувствую, когда он это делает, по меньшей мере, нездорово. Он ясно дал понять, что не является добропорядочным гражданином. Он совершает ужасные поступки, большинство из которых, надеюсь, я никогда не увижу.

Но несмотря на то, что он сделал и со мной, и, я уверена, с другими, я не могу изменить тот факт, что когда я с ним — когда я действительно с ним — я открываю себя все больше и больше. Открываю для себя то, кем я могу быть.

Иронично, что потеря свободы воли помогла мне обрести свой голос.

И, возможно, это делает меня более похожей на моего отца, чем я хотела бы признать.

Но все мы немного извращены, и нет такого понятия, как добро и зло. Есть только перспективы, и восприятие меняется в зависимости от угла зрения.

Люди не статичны. Наша мораль не постоянна. Они переменные, постоянно меняющиеся и превращающиеся в различные версии самих себя; энергия, которую можно переключать и перестраивать.

— Могу я взять твой телефон? — спрашиваю я Кёрли.

Он закатывает глаза.

— Солнышко, ответ сейчас такой же, как и последние двадцать раз, когда ты меня спрашивала. Нет.

— Я просто хочу узнать, как дела у моих друзей. У моего брате.

Мойра поднимает глаза от того места, где она ковырялась в ногтях, и ее любопытный взгляд останавливается на мне.

— Почему у тебя нет своего телефона ещё раз?

Кёрли выпрямляется, бросая на меня предупреждающий взгляд.

— Я потеряла его, — говорю я, пытаясь скрыть свою ошибку.

— О, — она кивает. — Очень жаль, — в ее глазах появляется блеск, когда она осматривает меня сверху вниз, ее губы кривятся. — Знаешь... Я понимаю. Я тоже переживала, что потеряла телефон вчера вечером, но поняла, что так спешила на встречу с Крюком, что даже не взяла его с собой.

Мой желудок сжимается. Она лжет.

— Прошлой ночью?

Мойра очень напоминает мне Марию, и у меня никогда не было возможности постоять за себя с ней, я слишком беспокоилась о том, чтобы быть принятой. Но мне надоело быть послушной девочкой, которая принимает оскорбления людей и носит их как бремя.

— Это интересно, потому что Крюк был со мной прошлой ночью.

Ее ухмылка расширяется, а голова качается в сторону.

— Ты уверена в этом?

— Я… — я делаю паузу, понимая, что на самом деле не уверена, куда он пошел после того, как я заснула. Я предположила, что он просто проснулся раньше меня, но во мне зарождается сомнение, заставляя мои внутренности зеленеть.

— Мойра, заткнись, мать твою, — огрызается Кёрли. — Никому нет дела до твоих внеклассных занятий с боссом. Уходи.

— Но я...

Он встает из-за стола.

— Я сказал, убирайся к чертовой матери.

Она вскакивает на ноги и топает за дверь. Хорошо избавились.

— Так он был здесь? — спрашиваю я, когда она уходит, и поворачиваю голову к Кёрли.

Он смотрит на меня, его челюсть сжимается, глаза слегка опускаются в уголках, как будто он жалеет меня и не хочет отвечать.

Я выдыхаю, скрещивая руки. Мне все равно. Не так уж важно, с кем он проводит время. Мне просто абсолютно отвратителен тот факт, что он мог быть с ней, а потом пришел домой и засунул те же пальцы в меня.

И я позволила ему это без борьбы. Я практически умоляла его об этом.

Дверь с грохотом распахивается, Крюк врывается в комнату, как ураган, мгновенно высасывая всю энергию в комнате. Парень с первой ночи в баре — тот, кто впустил нас — следует за ним.

— Крюк, я...

Крюк поворачивается.

— Старки, не говори, если не хочешь потерять свою жизнь.

Мой желудок крепко сжимается. Мои глаза расширяются, когда они видят Крюка. На нем черные кожаные перчатки, рубашка на пуговицах закатана до локтей. На его коже красные брызги, а волосы взъерошены и растрепаны, как будто он вырывал их с корнем.

Старки сглатывает, его лицо искажается, когда он опускает голову. Крюк разминает шею, и хотя, несмотря на его внешний вид, он выглядит относительно спокойным, я вижу легкую дрожь в его руке и то, как напряглись его черты лица. И воздух — он кажется другим. Я не знаю, как это объяснить, но всякий раз, когда его настроение меняется от одной крайности к другой, я чувствую это. Как будто он тянется, чтобы прикоснуться ко мне, желая притянуть к себе и помочь спасти его от утопления.

Я чувствую своими костями, что он в нескольких секундах от того, чтобы сорваться.

И когда Крюк сорвется, я представляю, что это не будет хорошо ни для кого из участников.

Я не знаю точно, что заставляет меня делать то, что я делаю дальше. Может быть, у меня есть желание умереть, а может быть, я смирился с тем, что если бы он хотел меня убить, он бы это сделал. Но я поднимаюсь с дивана и медленно иду к нему, не останавливаясь, пока не оказываюсь прямо перед его лицом.

Он выдыхает, убирая руку с волос, его ноздри раздуваются, когда он смотрит на меня.

— Привет, — говорю я.

Его глаза темнеют.

— Привет.

— Я знаю, что сейчас, возможно, не самое подходящее время, — пытаюсь пошутить я.

Уголки его рта дергаются.

Я подхожу ближе, надеясь, что он не отведёт от меня взгляда, боясь, что если он отвернется, я потеряю его навсегда, и маленькая частичка Джеймса, пробивающаяся сквозь него, исчезнет совсем.

Я прижимаю руки к его груди, ровный ритм его дыхания заставляет мои ладони подниматься и опускаться, и я приподнимаюсь на цыпочки.

— Могу я поговорить с тобой наедине?

Он хватает меня за бока, его глаза сверлят меня, его взгляд обхватывает вокруг мою грудную клетку и стягивает ее. Его пальцы дергаются на моей талии.

— Пожалуйста, — шепчу я, глядя на него из-под ресниц.

Мои чувства размыты, мое внимание приковано к нему, но я слышу, как за нами захлопывается дверь.

Его руки проводят по моей спине, заставляя мурашки бежать по коже. И вдруг я не просто пытаюсь успокоить ситуацию. Я отчаянно хочу, чтобы он был рядом, воспоминания о том, что было раньше, пронзают меня и разжигают желание, пока огонь не закипает в моих венах.

На этот раз именно я наклоняюсь и целую его.

38.ДЖЕЙМС

Я никогда в жизни не принимал наркотики, но я представляю, что это ощущение схоже с тем, что происходит, когда Венди течет по моим венам.

Всепоглощающе.

Я крепко вцепляюсь в нее, когда ее язык касается моего, желая искупаться в ее вкусе, чтобы утопить воспоминания, захлестнувшие мой разум. Я был так близок к тому, чтобы потерять ее. Страх и ярость бурлили в моей крови, пока я не стал видеть только красное, но я сдержал себя в руках, ожидая услышать, как имя Тины Белль сорвется с губ Томми.

А потом Старки, этот идиот, каким он и является, всадил пулю в голову Томми, сказав, что его палец соскользнул со спускового крючка.

Он должен быть глупцом, если думает, что я поверю в такое жалкое оправдание. Но я разберусь с ним после того, как разберусь со своими демонами.

Крок.

Одно только имя вызывает во мне отвращение, а за ним — стыд. Это невозможно. Питер не знает о нем — никто о нем не знает.

Если только они не выпытали эту информацию из Ру.

Мысль о том, что мой самый близкий друг разгласил мои самые темные секреты моему смертельному врагу, порождает инферно ярости, которую я выплескиваю в рот Венди, и она глотает ее как воду, как будто ей нравится ее вкус.

Мои внутренности бурлят и плюются, мой разум борется между тем, чтобы сломать все на своем пути или разрезать себя, пока отпечаток памяти о моем дяде не будет стерт из моей души.

Мой рот отрывается от рта Венди, когда резкая боль пронзает мою грудь, и кошмары из моего детства вспыхивают в моем мозгу.

Венди хватает мою руку и кладет ее на сердце, прикусывая зубами мою нижнюю губу.

— Отдай это мне, — шепчет она.

Я качаю головой, мое тело дрожит.

— Мне нечего тебе дать.

Ее рот тянется вдоль моей челюсти, прижимая мягкие поцелуи к моей коже.

— Так отдай мне все свое ничего, — отвечает она.

Ее слова проникают в самую глубину меня, смешиваясь с моей яростью, пока я не ломаюсь. Мои руки крепко сжимают ее, и я переворачиваю нас, наклоняю ее назад над столом, поднимаю ее руки над головой и сжимаю ее запястья в своих руках.

— Не притворяйся, что я тебе не безразличен, — выплевываю я. — Не сейчас. Я не вынесу этого.

Мой голос срывается от жжения в горле.

Глаза Венди расширяются, когда она смотрит на меня, ее губы распухли и розовые от поцелуев.

— А что, если я не притворяюсь? — шепчет она.

Мой желудок переворачивается, грудь сжимается от ее слов.

— Я не дал тебе повода, чтобы хотеть заботиться обо мне, — я прижимаюсь к ней всем телом, мои бедра оказываются между ее ног, бумаги на рабочем столе хрустят под нашим весом. — Я нехороший человек.

— Я знаю, — дышит она.

— Я пытал, — я опускаю губы вниз, касаясь ими ее шеи. — Я убивал, — поднимая свободной рукой ее рубашку, я провожу пальцами по ее боку, мой рот касается ключицы, затем переходит на выпуклости ее груди. — И я сделаю и то и другое снова, ни о чем не жалея. Я наслаждаюсь этим.

Ее ноги сжимаются вокруг моих бедер.

Моя рука отпускает ее запястья и прижимается к ее лицу, ее кожа мягкая под подушечками моих пальцев. Моя грудь вздымается, когда сердце бьется о ребра.

— Но я сожалею всеми фибрами своего существа, что хотя бы на мгновение ты пострадала от моих рук.

Ее глаза расширяются, прекрасные оттенки коричневого блестят.

— Ты, без сомнения, единственное добро, которое я когда-либо знал, — я прислоняюсь лбом к ее лбу, мое дрожащее дыхание пробегает по ее губам, мой большой палец трется о ее щеку. — Так что... не лги мне, Венди, дорогая. Потому что мое сердце не выдержит, если ты это сделаешь.

Она приподнимается, ее рот сталкивается с моим, страсть взрывается на моих вкусовых рецепторах. Я стону, когда она обхватывает меня своими конечностями, мой член твердеет, когда он трется о нее.

Все мои волнения направлены на нее, а не на весь мир, и я теряю себя в этом моменте.

Я тянусь к горловине ее рубашки, дергаю, пока она не разрывается на две части, обнажая ее соски, розовые, твердые и великолепные. Я втягиваю один из них в рот, верчу под языком, пока мои руки спускают боксеры с ее ног.

Она вздыхает, её спина выгибается дугой. Мое сердце разрывается от желания заставить ее увидеть. Показать ей, что я чувствую, потому что я никогда не умел говорить словами. Во всяком случае, не теми, которые имеют значение.

Я хочу, чтобы она выбрала меня.

Не потому, что я требую этого, а потому, что она может.

Мои пальцы проникают между складок ее киски, скользя по влаге.

Я прокладываю путь вниз по ее торсу, целуя и посасывая, извиняясь языком и зубами за все, чем я ее обидел, за всю боль, которую, как я знаю, что причинил.

Мое лицо оказывается между ее бедер, и я глубоко вдыхаю аромат ее возбуждения, заставляя желание покрыть мою кожу.

— Всегда такая мокрая для меня, милая, — я просовываю два пальца внутрь, наблюдая, как ее тугие стенки всасывают их. — Ты такая хорошая девочка. Ты знаешь это?

Ее ноги дрожат, когда она раздвигает их шире, открывая себя для моего пиршества. Она получает удовольствие от похвалы. Запутавшись пальцами в прядях моих волос, она тянет меня вперед. Я охотно повинуюсь, погружая ее клитор в свой рот, ее вкус взрывается на моем языке. Я стону, вдавливая свое лицо в нее еще глубже, желая утонуть в ее сущности, пока не почувствую ее в своей душе. Я скольжу пальцами внутрь, изгибая их вверх, прежде чем выпустить их обратно, затем опускаю их ниже, чтобы покрыть ее возбуждением другое отверстие.

Ее ноги сжимаются вокруг моей головы, и слюна собирается в передней части моего рта. Я слегка приподнимаюсь, мои руки сильно раздвигают ее бедра, пока она не оказывается широко раскрытой и выставленной напоказ. Я капаю слюной, наблюдая, как она стекает из моего рта на верхнюю часть ее красивой розовой киски, затем скользит вниз и еще дальше вниз, пока, наконец, не стекает на стол под нами.

Она вздрагивает, а я ухмыляюсь, мой член пульсирует от развратного зрелища. Мой палец нажимает на ее отверстие, пробегает по половым губам, пока не достигает тугого кольца мышц, которое теперь скользкое и влажное.

— Какая грязная девчонка, не так ли? — хриплю, мой живот сжимается от желания. Я втягиваю ее клитор обратно в рот, вращая языком восьмерку, а пальцем дразня ободок ее анального отверстия.

— О Господи, — ей заинтригована.

Я открываю рот шире, моя слюна смешивается с ее соками, заливая ее до тех пор, пока они не скапливаются на столе.

— Я не думаю...

— Шшш, — успокаиваю я. — Не думай, милая. Просто возьми это.

Я ввожу кончик пальца внутрь, убедившись, что смазки достаточно, чтобы это было приятно, а не больно.

— Блядь, — кричит она.

Мой рот снова погружается вниз, язык попеременно то погружается в ее киску, то крутится вокруг ее клитора. Нечленораздельные стоны вылетают из ее рта, ее тело дергается, а моя свободная рука поднимается вверх, надавливая на плоский живот.

Когда ее дыхание прекращается, я понимаю, что она близка.

Она задерживает дыхание.

Мой палец входит и выходит из ее тугой дырочки в тандеме с языком в ее киске, мой большой палец вырисовывает круги на ее клиторе.

Все ее тело начинает дрожать, и я поднимаю глаза вверх, мой член дергается, когда я вижу пятнистый румянец на ее коже.

Она открывает рот в беззвучном крике, ее тело выгибается дугой, а внутренние мышцы ее задницы сжимают мой палец, как тиски.

Я работаю над ее оргазмом, пью ее соки и стону от их вкуса. Дрожь переходит в трепет, и я медленно облизываю ее тело, пока мои губы не прижимаются к ее уху. Я выскальзываю из ее попки, пока только кончик моего пальца не прижимается к ней.

— Однажды, — шепчу я. — Я возьму тебя здесь. Почувствую, как твои мышцы выжимают сперму из моего члена, пока ты доставляешь наслаждение этой сладкой маленькой киске.

Она вдыхает, ее глаза дикие, а щеки румяные.

— Тебе бы этого хотелось? — шепчу я, проводя носом по ее щеке.

Ее руки протягиваются и хватают мое лицо, притягивая меня к себе. А потом она слизывает свои соки с моего рта, ее глаза тяжело закрываются, когда она стонет от вкуса.

Мои внутренности крепко сжимаются, мой член подрагивает.

Она убирает свои прикосновения с моей челюсти, ее язык проскальзывает между моих губ, ее ладони скользят вниз, чтобы схватиться за пряжку моего ремня. Я помогаю ускорить процесс, снимая штаны, пока мой член не вырывается на свободу, толстый и налитой, капающий от потребности быть внутри нее.

Ее пальцы перебираются на мою рубашку, и я замираю, мои руки бросаются к ее, не желая, чтобы она видела недостатки прошлого на моей коже.

— Все в порядке, — говорит она. Она садится так, что ее лицо оказывается на одном уровне с моим, а плоская ладонь ложится на мою грудь, прямо над сердцем. — Я не притворяюсь.

Я глубоко вдыхаю, мои эмоции бешено бегут, страх наполняет мои вены, пока она медленно расстегивает мою рубашку, одну пуговицу за другой, пока она не просовывает руки под рукава, и ткань соскальзывает с моей кожи. Я стою неподвижно, сжав челюсть, готовясь к тому, что, как я знаю, она сейчас увидит.

Она придвигается ближе, ее ноги обхватывают мои бедра, прижимая мой член к ее центру.

— Джеймс, — шепчет она.

Это имя, слетевшее с ее языка, не дает мне покоя, что-то теплое и нужное взрывается в моей груди. Я поднимаю руки, позволяя ей поднять мою нижнюю майку и отбросить ее в сторону.

А потом я жду.

Ее пальцы пробегают по моему торсу, и я бросаю взгляд вниз, страшась увидеть выражение жалости на ее лице.

Но я не вижу.

Ее взгляд широк и открыт, когда она прикасается к каждому шраму, многие из которых появились в те ночи, когда мой дядя решал содрать мою кожу, зная, что вид моей крови вызывает ужас, парализующий меня на месте.

Мое сердце беспорядочно колотится в груди. Ее рука проводит по моему бедру, зазубренная линия проходит по моему боку, обжигая от ее прикосновения.

— Что здесь произошло? — спрашивает она.

Я стискиваю зубы.

— Авиакатастрофа.

Ее глаза переходят на мои, а затем она наклоняется и прижимается губами к метке. Мои легкие сжимаются, горло раздувается от этого жеста. Я хочу сказать ей, что она целует шрам, который создал ее отец, и что каким-то образом, одним своим прикосновением, она облегчает боль.

Но я не знаю как, поэтому вместо этого я подтягиваю ее лицо к своему рту и показываю ей это своим телом.

Я втягиваю ее дыхание в рот, прижимаю ее спиной к столу, мой член проскальзывает между складками ее киски и создает трение, от которого мой живот напрягается, а удовольствие пронзает мой позвоночник.

— Скажи это еще раз, — говорю я ей в губы.

— Что сказать?

— Мое имя, — я вжимаюсь в нее, тепло распространяется по каждой клеточке.

Ее глаза закатываются, когда кончик моего члена прижимается к ее клитору.

— Джеймс, — дышит она.

Мой член входит в нее одним толчком, до упора.

Мы задыхаемся одновременно, ощущение того, что я окружен ею, переполняет все чувства. Я боюсь, что если пошевелюсь, то взорвусь, а я хочу, чтобы это длилось вечно.

Медленно я выхожу из нее, а затем снова вхожу, сила моих бедер соответствует всплеску моих эмоций, заставляя меня сходить с ума от потребности войти как можно глубже.

Я наклоняюсь, мой язык лижет раковину ее уха.

— Ты так совершенна. Мне так чертовски хорошо.

Она стонет, ее ногти впиваются в мое плечо, когда ее бедра поднимаются навстречу моим.

Здесь нет обмена властью, нет требования послушания или необходимости держать все под моим контролем.

Есть просто Венди.

Только Венди.

Делает то, что у нее получается лучше всего: поглощает каждую частичку меня.

Мое истерзанное сердце бьется о черную клетку, бьется только для нее, надеясь, что она научится любить его через грязь.

— Еще раз, — требую я.

Я прикусываю губу, мои внутренности бушуют от жара, когда мои бедра толкаются в нее, яйца шлепаются о ее задницу с каждым ударом внутрь.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне, что ты моя.

Она вскрикивает, когда я меняю ритм, мой член полностью входит в нее, мои бедра бьются о ее клитор.

— Я...

Я прерываю ее поцелуем, мне нужно, чтобы она поняла, о чем я прошу.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне, но не потому, что я говорю, не потому, что я прошу.

Я опускаю голову на ее шею, мое дыхание неглубокое и горячее, мой оргазм нарастает глубоко в моем животе, когда я выхожу из нее, а затем снова вхожу, вращая бедрами против нее.

— Я хочу, чтобы ты сказала это, потому что ты моя. Потому что ты останешься, хотя мы оба знаем, что ты должна уйти.

Ее дыхание сбивается, ее руки обхватывают мое лицо, когда она смотрит глубоко в мои глаза.

— Я твоя, Джеймс.

В моей груди вспыхивает тепло, и я ускоряю темп, ее слова проникают в мою душу и заполняют трещины в моем сердце.

Звук шлепков нашей кожи смешивается с ее стонами, пока она не напрягается, а затем взрывается. Стенки ее киски сжимаются вокруг меня, побуждая мои яйца напрячься, мои мышцы напрягаются до боли. Сперма пульсирует в моем члене, который дико дергается внутри нее, когда я покрываю ее влагалище своим семенем.

Я рушусь на нее сверху, тяжело дыша, мой разум наконец-то спокоен.

Именно в этот момент я понимаю, как бы безумно это ни казалось, что я люблю ее.

И это пугает меня больше, чем что-либо другое.

39.ВЕНДИ

Я стою перед зеркалом, поправляя плохо сидящую одежду, которую купила Мойра, так как то, что было на мне, теперь валяется, разорванная на полу в клочья — то, что, как я заметила, любит делать Джеймс. Я смотрю на него через зеркало, пока он стоит за своим столом. Он наконец смыл кровь со своих рук и теперь застегивает рубашку, прикрывая шрамы, которые испещряют каждый сантиметр его торса. Мое сердце замирает, я задаюсь вопросом, как они там оказались, и чувствую тяжелое чувство значимости, зная, что он позволил мне их увидеть.

Он открывает ящик стола и достает пистолет, засовывает его за спину в пояс брюк, затем берет пиджак от костюма и натягивает его на руки, застегивая спереди.

Мой пресс напрягается при виде этого.

— Ты правда слишком привлекателен для своего собственного блага, — говорю я.

Он вскидывает голову, на его лице появляется ухмылка, и он подходит ко мне, становится позади меня и целует меня в шею.

— Джеймс? — моё сердце бьется в ушах.

Я не уверена, где мы находимся, часть меня чувствует себя так, как будто я балансирую на середине тележки, не зная, в какую сторону она сдвинется.

— Хм? — он прижимается ко мне.

— Могу я... — я поворачиваюсь к нему, мои руки ложатся на его грудь. — Я хочу увидеть своего брата.

Он кивает.

— Хорошо.

Облегчение проникает в меня.

— И... — я прикусываю губу. — Я бы хотела вернуть свой телефон.

— Договорились, — он поднимает бровь. — Что-нибудь еще?

— И я хочу, чтобы ты сказал мне, что не был с Мойрой, — поспешно говорю я, жар обжигает мои щеки.

Он делает паузу.

— Никогда?

Я морщусь.

— Ну, конечно, не сейчас. Я знаю, что ты бы солгал.

Его пальцы наклоняют мой подбородок вверх, пока я не смотрю ему в глаза.

— Я не был ни с Мойрой, ни с какой-либо другой женщиной с того момента, как прикоснулся к тебе.

Я делаю глубокий вдох, мой желудок медленно распутывается, завязываясь в узел.

— Хорошо.

Его губы подрагивают.

— Отлично.

— Хорошо, — говорю я снова.

— И просто для ясности, — он вдавливает большой палец в мой подбородок. — Если кто-то ещё прикоснется к тебе, я отрежу им руки, чтобы они больше никогда ни к чему не смогли прикоснуться.

Моя грудь спазмируется.

— Ты такой жестокий.

Он усмехается.

— Просто я такой, какой есть, дорогая.

— А я? Разве мы... Меня все еще не держат...

— Венди, ты вольна делать то, что хочешь. Твой отец, он...

— Нет, я знаю, — оборываю я его, не желая говорить о своем отце, раны еще слишком свежи.

— Ты не знаешь, — он трогает свой бок, где зазубренный шрам портит его кожу. — Эта авиакатастрофа? — его ноздри раздуваются. — Это было во время одного из рейсов твоего отца.

Я задыхаюсь.

— Что?

Он качает головой.

— Здесь не место говорить об этом, дорогая.

Раздражение вспыхивает в моем животе, я не хочу, чтобы от меня отмахивались, как это всегда бывало, когда я хотела узнать, что происходит.

Я открываю рот, но его палец закрывает мои губы.

— Я расскажу тебе все, что ты пожелаешь, только не здесь.

Тяжелое чувство проникает в мои внутренности.

— Ты собираешься убить его? — шепчу я.

Он вздыхает.

— Ты должна понять, твой отец, он забрал у меня почти все, — его большой палец проводит по моим губам. — И хотя я сделаю все, что ты попросишь, пожалуйста, не проси меня об этом.

Мое сердце щемит, опустошение бежит по моим венам.

— Но я... — слёзы наворачиваются на глаза. — Он мой отец.

— Да, а также, — его голова качнулась в сторону. — Он тот, кто убил моего.

Я снова на яхте Джеймса, сижу на террасе на том самом месте, куда он привел меня на наше первое свидание. Прошло два дня с тех пор, как он трахнул меня на столе в своем стрип-клубе, а потом разнес мой разум на куски, когда рассказал о своем прошлом. О моем отце.

Желчь обжигает язык, когда я думаю о Джеймсе, ребенке, пережившем то, что он пережил от рук своего дяди. Пережить боль от потери родителей и наблюдать, как человек, ответственный за эту потерю, годами улыбается на обложках журналов без каких-либо последствий.

Моя душа изнывает от одной мысли о мучениях, которые покрыли его сердце шрамами.

И все же я не могу примириться с тем, что он убьёт моего отца, а я просто смирюсь с этим. Но как я могу просить его не делать этого после того, что, как я знаю, сделал мой отец?

И я не понимаю, почему. Зачем ему убивать своего делового партнера? Зачем ему убивать Ру?

Это просто не имеет смысла.

Тем не менее, знание корня проблемы уменьшает боль от того, что Джеймс сделал то, что он сделал со мной. Это не заставило меня забыть, но я понимаю его гнев, по крайней мере, немного.

И, возможно, это делает меня глупой. Может быть, я все еще наивна, но Джеймс — единственный, кто когда-либо доверял мне настолько, чтобы сказать мне правду. Он рассказал мне о том, что, черт возьми, происходит, чтобы я могла понять его. Он пошел на риск, рассказав мне. И я могу рискнуть, доверяя его словам о том, что ему не все равно.

Телефон у меня уже более сорока восьми часов. Я просмотрел сообщения и звонки от Энджи и от «Ванильного стручка», уволившего меня за неявку. Но не было ни одного пропущенного звонка от моего отца.

Ни одного.

От Джона тоже ничего, хотя я написала ему сообщение и спросила, как дела.

Раздвижная дверь открывается, и на палубу выходит Сми с подносом нарезанных овощей и улыбкой на лице. Он ставит их на стол и садится.

— Босс сказал, чтобы ты обязательно поела, пока его нет.

— Я могла бы купить что-нибудь для себя, — усмехаюсь я.

Сми отмахивается от меня.

— Ничего страшного. Это моя работа, помнишь?

Он придвигает поднос ко мне на стол, и я протягиваю руку, хватаю зеленый перец и кладу его в рот, пока он открывает пиво и делает длинную затяжку.

— Откуда ты, Сми? Как ты оказался здесь, работающим на Джеймса?

Он берет морковку и откусывает кусочек, расслабляясь на своем стуле.

— О, это действительно не так уж интересно. Я попал в трудные времена несколько лет назад, и он помог мне.

Мое сердце замирает.

— Помог?

Он кивает.

— Забрал меня с улиц. Поселил меня в этом месте и сказал, что я могу остаться, если только научусь всему, что нужно знать об обслуживании яхт.

— И вы вырос здесь, в Блумсберге?

Я не знаю точно, почему я задаю ему так много вопросов. Может быть, потому что, если я планирую остаться на яхте, мне будет комфортнее, если я поближе познакомлюсь с ее обитателями, а может быть, потому что мне отчаянно хочется отвлечься от потрясений, которые вызвали недавние откровения Джеймса.

Он делает еще один глоток пива.

— Конечно, да. Я прожил здесь всю свою жизнь.

— Это хорошо, — хмыкаю я. — Есть семья?

Что-то темное промелькнуло в его глазах.

— Прости, — морщусь я, мой желудок заныл от выражения его лица. — Я просто любопытная.

Он смеётся, поправляя красную шапочку на голове.

— Нет, все в порядке. Моя мама, наверное, все еще где-то здесь, ищет свою очередную порцию.

Чувство вины за назойливость просачивается сквозь меня.

— О, мне так жаль.

Он отмахивается.

— Я давно смирился с тем, кем она является. Мой отец был хорошим парнем. Хотя я не знал, кем он был, до нескольких лет, пока он не умер.

— Моя мама тоже умерла, — говорю я, мое сердце болит. — Боль от потерянного времени никогда не становится легче, не так ли?

Его губы опускаются вниз, а пальцы сжимают горлышко пива.

— Конечно, нет, мисс Венди.

Шаги отвлекают мое внимание: на палубу выходит Джеймс, как всегда безупречно выглядящий в своем костюме-тройке.

Сми встает, вытирая пыль с передней части своих шорт.

— Я должен вернуться к делам. Спасибо за компанию.

Я ухмыляюсь.

— Спасибо за закуски.

Они проходят мимо друг друга, Джеймс едва удостоил его взглядом.

— Тебе не жарко в этом? — спрашиваю я.

Он игнорирует мой вопрос, наклоняется и встречает мои губы для поцелуя. Его язык проникает в мой рот, и я закрываю глаза, теряясь в его вкусе.

— Ммм, — он отстраняется и упирается лбом в мой лоб, его большой палец гладит мою щеку. — К сожалению, у меня есть дела, которые требуют внимания. Ты будешь в порядке здесь?

— Да. Я буду в порядке. Я все равно думала зайти в «Ванильный стручок».

Его рот искривляется.

— Джеймс, ты сказал мне, что я могу выходить, а теперь ты...

— Дорогая, пожалуйста, — он вздыхает, прижимая еще один чмок к моим губам. — Ты свободна. Прости меня за то, что я хочу постоянно держать тебя при себе. Я оставлю ключи от Aston, если ты захочешь им воспользоваться.

Узел в моей груди ослабевает.

— Спасибо.

— Сделай мне одолжение? Не снимай это ожерелье.

Мои брови хмурятся.

— Все еще?

— Порадуй меня, — ухмыляется он. — Мне нравится знать, что драгоценности украшают твою кожу, — Его пальцы скользят по бриллиантам. — Успеешь вернуться домой к обеду? У меня есть сюрприз.

— Хорошо, — я улыбаюсь, бабочки порхают в моем животе.

Домой.

Он говорит это без усилий, как будто это место мое, и я принадлежу ему. Но я все еще балансирую на грани, не уверенная, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой — может быть, он все еще использует меня для какого-то гениального плана.

Я отбрасываю эти мысли в сторону и направляюсь внутрь, предпочитая игнорировать шепот сомнения.

40.ДЖЕЙМС

Я вздыхаю, переключая станцию с новостей. Они не говорят ни о чем, кроме пожаров в NevAirLand, и хотя каждый раз, когда я вижу обломки и разрушения, меня охватывает чувство удовлетворения, я не могу не расстраиваться, что из этого ничего не вышло.

Для такого популярного человека, как Питер, он словно исчез с лица планеты. Это заставляет меня чувствовать себя неспокойно. Всё в последнее время, кажется, оставляет меня в тревоге — предчувствие бури без радара, без представления о том, когда она разразится и какие разрушения оставит после себя.

Близнецы сидят напротив меня, их лица мрачны, когда они рассказывают мне о еще одной посылке, которая так и не прибыла, миллион долларов в пикси просто растворился в воздухе.

Ярость накатывает на меня, когда я сажусь за стол, чувствуя себя так, словно я смотрю на гигантскую головоломку и не вижу центрального элемента.

И где, блять, Питер?

Я смотрю на близнецов и делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать свой растущий гнев.

— Мне нужно, чтобы вы совершили обход. Сегодня. Вы обойдёте каждый угол улицы и соберёте всех людей, которые когда-либо прикасались к нашему продукту, разденете их и обыщете. Если вы увидите татуировку крокодила, часы или любую их разновидность, вы приведёте их сюда и посадите на цепь в подвале. Все понятно?

— Мы поняли, Крюк.

— Хорошо, я разминаю шею. — Пришлите, пожалуйста, Старки, когда будете уходить.

Они выходят, а у меня скручивает живот при напоминании о татуировке, как будто ее вырвали прямо из моих кошмаров и впечатали в кожу чернилами. Но это невозможно.

Старки открывает дверь, его глаза расширены и насторожены.

— Сэр.

Моя челюсть сжимается, когда я встаю, застегиваю пуговицы на костюме и иду к нему, обходя стол. Долгие мгновения стоит тишина, пока я наконец не заговариваю.

— Напомни мне еще раз, Старки, почему ты вмешался той ночью?

— Это был несчастный случай, Крюк. Я не хотел, — он смотрит вниз. — Я готов понести любое наказание, которое ты сочтёшь нужным.

Уголок моего рта кривится, хотя внутри живот сводит.

— А что, если я сочту нужным покончить с твоей жизнью? В конце концов, наказание должно соответствовать преступлению, ты согласен?

Он сглатывает, его пальцы подергиваются на боку. Мои глаза следят за этим движением.

— Это был несчастный случай, — повторяет он.

Я киваю, делая шаг к нему.

— Я плачу тебе не за несчастные случаи.

Мои ноздри раздуваются, пальцы дергаются, чтобы схватить мой клинок и вонзить его в кожу. Но если я убью его сейчас, это не лучшим образом скажется на моральном духе. До этого момента Старки никогда не досаждал мне, а после смерти Ру и шепотков на улицах мне меньше всего нужно, чтобы мое окружение чувствовало себя в небезопасности в моем присутствии.

— Ты всегда был очень преданным, Старки. Одним из лучших. До недавнего времени я бы доверил тебе свою жизнь.

Его челюсть сжимается, и я достаю свой нож, переворачиваю лезвие и использую кончик, чтобы поддеть его подбородок.

— Не делай больше таких глупостей, или в следующий раз я не буду так снисходителен.

Он качает головой, его глаза смотрят вниз, где мои пальцы прижимают металл к коже.

— Спасибо, — говорит он. — И простите, я не хотел...

Я поднимаю руку, отступая назад.

— Я хочу, чтобы вы нашли помощницу Питера Майклза, Тину Белль. И я хочу, чтобы ты привел ее ко мне. Ты понял?

Он сглатывает и кивает.

— Иди.

С каждой минутой, которая проходит после ухода Старки, мое тело напрягается все сильнее, а мозг чувствует себя так, будто я смотрю телевизор с помехами. Должно быть, я что-то упускаю. Но я не могу понять, чего именно.

Когда я, наконец, возвращаюсь на пристань, сделав остановку по дороге домой, захватив бутылку шампанского и букет роз, я измотан. Я не хочу ничего, кроме как потерять себя в присутствии Венди.

Зайдя на кухню, я ставлю шампанское в лед, тишина в воздухе заставляет мое сердце замереть, я думаю, может быть, она передумала и решила все-таки уйти от меня. Я потираю ладонью грудь, мне не нравится, что мой пульс внезапно вышел из-под моего контроля.

— Романтично.

Я оборачиваюсь на голос, Сми вальсирует в комнату.

— Да, ну, можно сказать, что я перевернул новый лист, — я одариваю его натянутой улыбкой.

Его глаза сверкают, когда он делает шаг ко мне, его голова наклоняется, когда он рассматривает меня.

— Ты действительно заботишься о ней, не так ли?

Моя грудь вздрагивает, но я киваю. Я не из тех, кто говорит о своих эмоциях открыто, но я думаю, что это довольно очевидно, что я чувствую, особенно когда мы здесь, в моем доме. Нет смысла пытаться отрицать это.

— Она стала играть первостепенную роль в моем счастье.

— Хм, — Сми останавливается перед букетом, наклоняется, чтобы понюхать розы. — Ну, — вздыхает он, выпрямляясь. — Я долго ждал, пока ты приведешь кого-нибудь сюда.

Мои брови поднимаются.

— Оу?

Он усмехается.

— Чтобы увидеть тебя счастливым, я имею в виду.

Расстегнув пиджак, я снимаю его и кладу на спинку одного из кухонных барных стульев.

— Честно говоря, я не знаю, что с собой делать, — я провожу рукой по волосам. — Мы начали не с лучшей ноты.

Сми смеётся.

— Иногда, босс, нужно быть терпеливым и позволить всему идти своим чередом.

Я потираю челюсть, кивая на его слова.

— Она здесь? — спрашиваю я.

Он наклоняет голову в сторону спальни.

— Я не думаю, что она уходила за весь день.

Желание увидеть ее слишком сильное, чтобы сопротивляться, поэтому я поднимаюсь, останавливаясь перед выходом в коридор.

— Сми, — говорю я.

— Да, сэр?

— Ты хороший человек. И я ценю все, что ты делаешь. Я уверен, что говорю тебе это недостаточно часто.

Он склоняет голову, и я иду к женщине, которая стала центром моей вселенной.

41.ВЕНДИ

Я струсила и не пошла в «Ванильный стручок», не желая встречаться лицом к лицу с сердитой, откровенной Энджи. Если судить по ее сообщениям, она не очень-то довольна мной, полагая, что я не пришла и исчезла, решив, что деньги мне не нужны. Поэтому я пошла по пути трусости и послала ей сообщение. Она не ответила.

Не то чтобы я винила ее, с ее точки зрения, кажется, что я — пустое место, временное приспособление, оставляющее их всех на произвол судьбы. И, возможно, это к лучшему, что я позволяю им помнить меня такой. Я не уверена, что смогу придумать оправдание своему исчезновению, кроме правды. Почему-то я не думаю, что явиться и сказать им, что меня держали в заложниках, но все в порядке, потому что я думаю, что влюблена в похитителя, будет хорошо.

Я причитаю, закатываю глаза и откидываюсь на спинку кровати Джеймса, смеясь при воспоминании об одном из первых разговоров, которые мы вели здесь. Шутка о стокгольмском синдроме, из всех вещей. Поговорим об иронии.

Хихиканье вырывается из меня как раз в тот момент, когда открывается дверь и входит Джеймс, его глаза впалые и уставшие.

— Что смешного, красавица? — спрашивает он, присаживаясь рядом со мной на кровать. Он протягивает руку, проводя пальцем под моими глазами, и мои внутренности тают как масло от его слов и прикосновений.

Я усмехаюсь.

— Я просто думаю о том, как впервые проснулась здесь, ты помнишь?

Он наклоняется, касаясь своими губами моих.

— Я помню каждый момент между нами, дорогая.

— Ну... разве не забавно, что мы говорили о хороших похитителях, а потом ты превратился в Крюка со мной и сделал это?

Он поднимает бровь.

Я снова смеюсь.

— Я просто говорю, — моя рука взлетает вверх. — Это забавно, если об этом подумать

Он наклоняет голову.

— Ты в порядке?

Вздохнув, я прислоняюсь к подушкам.

— Я в порядке. Просто пытаюсь найти немного юмора в нашем не совсем идеальном начале. Какая история для внуков, а?

Его глаза вспыхивают, и я понимаю, что я только что сказала, моя грудь вздымается.

— Не то чтобы я думала, что у нас будут дети или что у них будут дети. Это просто фраза, правда. Я знаю, что мы все еще супер-новички, хотя технически мы живем вместе, не так ли?

Улыбка появляется на его лице, и он встает, снимает свой костюм и забирается на кровать, нависая надо мной.

— Я не уверен, что когда-либо слышал, чтобы ты тараторила раньше, дорогая.

Я откидываюсь назад, его тело ложится на мое.

— Для протокола, — он опускает голову вниз, кончики его волос щекочут мою шею, когда он прижимает поцелуи к моей коже. — Я бы отдал тебе весь мир. Тебе нужно только попросить. Ты хочешь детей? Договорились, — он прижимается губами к моей челюсти. Мой живот напрягается. — Ты хочешь остаться здесь и больше никогда не работать?, — ещё один поцелуй, на этот раз прямо под моим ухом. — Договорились.

Моя сердце трепещет, тепло распространяется по мне.

— Ты хочешь посмотреть, как горит мир?

— Дай угадаю, ты подожжешь его? — спрашиваю я.

Он хихикает, звук вибрирует во мне и оседает в моих костях.

— Нет, дорогая. Я дам тебе спички и буду стоять у тебя за спиной, наблюдая, как ты становишься королевой пепла.

Мое дыхание замирает от его слов. От того, что он действительно говорит. И это, каким бы нездоровым это ни казалось, ударяет меня в центр груди, заставляя тепло распространяться с каждым ударом моего сердца.

Потому что Джеймс видит во мне равную себе. Как человека, достойного стоять рядом с ним.

Его губы встречаются с моими, и я погружаюсь в поцелуй, полностью отдаваясь, принимая, что это то, чего я хочу.

Все его глубокие, темные и слегка нездоровые части. Я выбираю каждую из них.

Я выбираю его.

Он задирает вверх мою безразмерную рубашку — еще одну его рубашку, которую я надела, — его пальцы погружаются между моих ног, и он стонет, когда встречает обнаженную кожу. Я притягиваю его лицо к своему, смотрю в его глаза, вглядываясь в белые линии, проходящие через лазурную синеву. Наклонившись, я целую его.

Он стонет, спускает свои боксеры, его пальцы перебирают мои складки.

— Я запланировал ужин, но мне кажется, что я заслуживаю угощение.

Мой желудок подпрыгивает, тело загорается от тепла, любви и принятия.

Я перестала бороться с ним.

Может, Джеймс и не герой, но даже злодеи могут чувствовать. И ты не можешь выбирать, кого любить.

Он обхватывает свой член, проводя кончиком вверх и вниз по моему входу, удовольствие пробирается по моей телу.

— Ты такая хорошая девочка, готовая и ждущая принять мой член, — шепчет он мне на ухо.

Бабочки летают по моему животу и поднимаются в грудь, мои бедра поднимаются, чтобы заставить его войти в меня, отчаянно желая почувствовать, как он заполняет меня так, как может только он.

— Джеймс, пожалуйста, — умоляю я.

Он проводит головкой по моим чувствительным нервам, пока мои ноги не начинают дрожать, и только тогда он опускается к моему отверстию и проникает в меня полностью. Он откидывается назад, его бедра оказываются вровень с моими, и он срывает с себя нижнюю майку, его покрытое шрамами тело нависает надо мной.

— Ты прекрасен, — задыхаюсь я, когда он выходит и снова входит в меня.

Он ухмыляется.

— Правда?

— Да, — моё сердце замирает в груди, и моя рука тянется вверх, чтобы провести по его челюсти. — Ты темный, угрюмый и загадочный. Но красивый.

Наклонившись, он засасывает мой язык в рот и задает устойчивый темп, мои стенки сжимаются вокруг его члена, как будто мое тело хочет его ближе. Хочет, чтобы он был глубже. Его губы отрываются от моих, его рука обхватывает мое горло так, как он знает, что я люблю.

— Дорогая, если я — тьма, то ты — звезды.

А потом он сжимает меня, перекрывая доступ воздуха, и через мгновение мое зрение становится нечетким. Мои руки впиваются в его лопатки, ногти впиваются в его кожу, когда я поддаюсь жжению в легких, моя грудь затягивается с каждой секундой, когда я нахожусь на грани сознания. Я взрываюсь, мое зрение чернеет, голова становится туманной, а мои стенки сжимаются вокруг его члена. Эйфория обжигает мою кожу.

Он стонет мне в ухо, продолжая свой грубый ритм, пока я прихожу в себя, мои легкие расширяются с каждым вдохом.

— Хочешь мою сперму, милая? — спрашивает он.

Я стону.

— Да, пожалуйста.

— Мне нравится, когда ты умоляешь, — он выходит из меня, двигаясь вверх по моему телу, пока его колени не упираются по обе стороны от моей груди. — Будь моей хорошей девочкой и высоси её.

Его член покачивается передо мной, блестящий от моих соков и пульсирующий от его потребности в оргазме. Я беру его в руки, чувствуя биение пульса под моими пальцами, и тяну его в рот, издавая стон от вкуса моего оргазма на его коже.

Я провожу языком по головке и расслабляю челюсти, пока он двигает бедрами, его член ударяется о заднюю стенку моего горла. Мои глаза слезятся, но я глубоко дышу через нос, его руки сжимают мои волосы, его голова откинута назад, рот слегка приоткрыт.

Видя его в агонии наслаждения, я ощущаю прилив сил. Я сильно сосу, когда он делает толчки, и задыхаюсь, когда он проталкивается через заднюю стенку моего рта и проникает в мое горло, слюна капает с уголков моих губ и стекает по моему лицу. Мои глаза горят, слезы затуманивают зрение, когда он двигается вперёд бедрами, пока они не оказываются в миллиметрах от моего лица.

— Вот это моя девочка, — воркует он. — Берет мой член в свое горло, как идеальная маленькая шлюха.

Оскорбление врезается в мою грудь, но то, как он это говорит, заставляет меня хотеть быть такой для него. Быть грязной и развратной только для него.

Только и только для него.

Внезапно он выходит из моего рта, и я задыхаюсь, у меня болит челюсть. Он берет себя в руки и поглаживает, его бедра толкаются в кулак. Я наблюдаю за тем, как желание зарождается в моем животе, как напрягается его тело, как вена на нижней стороне его члена физически пульсирует, как толстые нити спермы выстреливают из его головки. Они приземляются, горячие и липкие, на мое лицо, стекают по щеке и падают на грудь.

Он испускает протяжный стон, окрашивая мою кожу своим наслаждением, и вид его удовлетворённого тела надо мной заставляет мои внутренности сжиматься от потребности.

Его грудь поднимается и опускается, когда он переводит дыхание, его ладонь поднимается, чтобы погладить мои волосы и провести по моему лицу, втирая свое семя в мою кожу.

— Так хороша для меня, — хвалит он. — Так абсолютно идеальна.

В моей груди теплеет, удовлетворение окутывает меня, как теплое одеяло в зимнюю ночь. Я прислоняюсь к его прикосновению.

— Джеймс?

— Да, дорогая?

— Я думаю, я люблю тебя.

42.ДЖЕЙМС

Она любит меня. И она — первый человек, не считая моей матери, который когда-либо говорил эти слова.

До сих пор я не понимал, как сильно мне нужно было их услышать. Но вместо того, чтобы сказать их в ответ, я глупо поцеловал ее, подарил ей еду и розы, как будто это могло компенсировать тот факт, что я не мог заставить слова слететь с моих губ. Не то чтобы я не чувствовал их, я чувствовал. Я просто не знаю, как их сказать. И в этом кроется проблема.

Но хотя страх бьется в моей душе, боясь, что она возьмет слова обратно, или подумает, что я использую ее для каких-то других целей, я заталкиваю его глубоко внутрь, потому что то, во что я собираюсь вступить, не имеет ничего общего с любовью.

Я смотрю на трёх мужчин, связанных и с кляпами во рту, прикованных к стенам в подвале «Лагуны». Они голые, их жалкие тела дрожат из-за сырого бетонного пола и холодного кондиционера, который бьет через вентиляцию.

Я иду к ним, стук моих ботинок — единственный звук, кроме их хныканья, и мои пальцы сгибаются в перчатках. Мои глаза смотрят вниз, прочесывая их кожу в поисках мифической метки.

И когда я нахожу ее, я жалею, что никогда не делал этого раньше.

Это именно то, что описал Томми: золотые карманные часы с крокодилом, обвившим циферблат. От одного взгляда на них мне становится плохо. Это кажется личным. Но как это возможно, что кто-то знает? И опять же, как возможно, чтобы это было совпадением?

Близнецы подходят к трём мужчинам, срывают с их голов черные мешки и отрывают пленку с их губ. Их глаза расширяются, когда они видят меня, стоящего посреди комнаты и наблюдающего за ними.

— Привет, мальчики, — я ухмыляюсь. — Прекрасные татуировки. Скажите мне... — я наклоняю голову. Где вы их сделали?

Никто из них не говорит.

— Ах, — я щелкаю языком. — Играем в молчанку. Понятно, — мои руки лежат на бедрах, и я выдыхаю воздух. — Ну, я надеялся сделать это легким путем, но теперь вижу, что так не пойдёт .

Один из них плюет мне под ноги.

— Пошёл нахуй, Крюк.

Я поднимаю голову к потолку, усмехаясь.

— Так, не нужно быть грубым.

Я вынимаю нож из кармана и верчу его в руке. Повернувшись, я киваю близнецам, которые идут к дальней стене, доставая три ведра.

— Обычно мне нравятся такие перепалки. Но видите ли, я немного обеспокоен, потому что кто-то пытается испортить мое хорошее настроение. И я слышал, что вы, джентльмены, возможно, знаете, кто это?

Ведра звякнули о пол, когда близнецы поставили их по бокам от мужчин.

Я иду вперед, приседаю перед тем, кто плюнул, ярость искажает мои черты в широкую ухмылку.

— Близнецы, — говорю я, не отрывая взгляда от стоящего передо мной мужчины, — не могли бы вы привести мне наших гостей?

— Будет сделано, босс.

Появляется четвертое ведро, изнутри доносятся царапающие звуки и скрип.

— Вы слышите это? — я зажимаю ухо рукой. — Они звучат взволнованно, — потянувшись внутрь ведра, я беру маленького пушистого зверька, его хвост бьется о рукав моего костюма. Я подношу его к лицу и смотрю в его маленькие глазки-бусинки. — Наверное, из-за того, что они голодны, — мой взгляд возвращается к жалкому предателю, прикованному к стене. — В конце концов, крысы всегда знают, когда они на грани смерти.

Я кладу первого грызуна в ведро рядом с мужчиной, затем беру еще одного из корзины и повторяю процесс, пока там не окажется полдюжины, царапающих стенки и пытающихся сбежать.

Появляются близнецы, протягивают мне длинную зажигалку, затем идут вперед, поднимают ведро и переворачивают его вверх дном, пока оно не оказывается на животе мужчины. Они приседают, упираясь предплечьями в бортик, чтобы он оставался на месте.

Мужчина корчится, несомненно, чувствуя, как крысы скользят по его коже.

— Теперь, — говорю я. — Я спрошу еще раз вежливо. Кто сделал вам эту татуировку?

Тело мужчины содрогается, изо рта вырываются жалкие хныканья, но он по-прежнему молчит.

— Очень хорошо. Мне бы хотелось, чтобы вы проявили такую преданность по отношению ко мне, но я все равно уважаю это, — я щелкаю зажигалкой. — Ты знаешь, что происходит, когда ты моришь крысу голодом? — спрашиваю я, улыбаясь жалкому отбросу пространства. — Обычно им не нужно много еды. Но если долго не давать им еды, они становятся довольно прожорливыми.

Первый крик пронзает воздух вскоре после того, как я поднес пламя ко дну ведра, нагревая его снаружи внутрь. Я повышаю голос, чтобы перекричать шум.

— Добавьте немного тепла, и они становятся неистовыми в своем стремлении вырваться, — я усмехаюсь. — Думаю, вы поймете, что они очень любят выживать. Они даже могут грызть плоть... и кишки... и кости.

— Остановись! — кричит он, — Пожалуйста! Боже! Это была ж-женщина!

Я продолжаю нагревать ведро, жажда крови захватывает мой мозг, пока в уголках глаз не появляются красные пятна, а сердце не выкачивает ничего, кроме мести всем, кто осмелится пойти против меня.

— Я уже знаю, что это была женщина, ты, глупец. Скажи мне что-нибудь полезное, прежде чем я позволю им съесть тебя целиком.

Но уже слишком поздно, его глаза закатываются назад, он теряет сознание, пока крысы пируют на его середине.

Вздохнув, я убираю пламя и смотрю на двух других прикованных дураков.

— Кто следующий? — я улыбаюсь, вертя зажигалку между пальцами.

— Женщина, — бросает один из них. — Она работала в баре.

Мои движения замирают, внутренности сжимаются.

— В каком баре?

— В твоем! — кричит он. — В Весёлом Роджере.

Я разминаю шею, издавая долгий, громкий смех, неверие бежит по моим венам. Потому что не может быть, чтобы этот мужчина говорил то, что я думаю. Что эта женщина не Тина Белль и не незнакомка. Я бросаюсь к нему, мои пальцы хватают его за челюсть, мой нож в мгновение ока вонзается в его щеку.

— Пожалуйста , — умоляет он.

— Не лги мне, — требую я. — Ты намекаешь на то, что кто-то воспользовался моим гостеприимством? — спрашиваю я, огонь полыхает в моих глазах. — Как ее зовут?

Его тело содрогается под моей хваткой, икота и тяжелые рыдания делают его слова бессвязными.

— Скажи мне! — я выплевываю, мой нож вдавливается глубже, капли его крови стекают по лицу.

— Мойра! — кричит он. — Ее зовут Мойра.

43.ВЕНДИ

— Венди?

Облегчение проходит через меня, когда я слышу голос Джона. Я была в душе, а когда вышла и увидела, что пропустила его звонок, то стала названивать ему, пока он не ответил, не желая ничего делать, пока не услышу его голос.

— Джон, привет, — выдыхаю я в трубку. — Как ты?

— Я в порядке.

— Я так скучаю по тебе, мой чувак, — мой голос срывается, эмоции последних нескольких недель бурлят. — Мне так жаль, что я не смогла позвонить до сих пор.

— О, все в порядке, Джеймс сказал мне, что ты болела.

Мое дыхание сбивается.

— Джей... что?

— Да, он сказал, что именно поэтому он звонит, чтобы проведать меня. Слушай, мне действительно не нужны няньки.

Мое сердце разрывается в груди, мой разум мечется от того, что он говорит; от того, что это значит.

— Когда... — я прочищаю горло. — Когда ты разговаривал с Джеймсом?

— Почти каждый чертов день с тех пор, как я здесь, Венди. Это то, что я пытаюсь сказать. Он немного властный.

— Он звонит тебе? — моё горло раздувается.

— Да, а ты не знала?

Моя грудь широко распахивается, слезы застилают нижние веки. Даже когда он угрожал мне, он проверял, в порядке ли Джон. Значит ли это, что он всегда блефовал?

— Нет, я знала, — фыркнула я. — Я дам ему знать, чтобы он отстал.

— Хорошо, спасибо. Эй, ты будешь дома сегодня вечером?

Мои брови втягиваются, и я оглядываюсь вокруг.

— Да, а что?

— Папа сказал, что заедет за мной и сказал позвонить тебе, чтобы ты знала.

Мой желудок скручивается, когда я понимаю, что он говорит об особняке.

— Папа едет за тобой? — повторяю я, не уверенная, что расслышала его правильно.

— Да. Сказал, что хочет нам что-то сказать. Я не знаю, но я не очень хочу быть с ним один.

Моя преданность раскалывается на две части: я хочу остаться верной Джеймсу и знаю, что он не хотел бы видеть меня рядом с отцом, но также хочу быть рядом с Джоном. И как бы я ни хотела сказать нет, подождать, пока Джеймс вернется домой, и притвориться, что моего отца не существует, я знаю, что не могу этого сделать. Не тогда, когда у меня есть шанс увидеть брата.

— Хорошо. Я поеду туда сейчас.

— Круто.

— Круто, — повторяю я в ответ, улыбаясь, когда вешаю трубку.

Во мне разливается легкость от предвкушения встречи с ним, хотя чувство вины охватывает меня, когда я понимаю, что Джеймсу будет неприятно, что я там. Но, надеюсь, он сможет взглянуть на вещи с моей точки зрения.

Я чувствовала себя не в своей тарелке все утро. Я сказала Джеймсу, что люблю его, а он не смог сказать этого в ответ. Не то чтобы я ожидала этого, но все же, когда ты выкладываешь свои эмоции, больно, когда они не возвращаются. Но то, что он проверял, как у Джона дела, даже когда он рассказывал мне совсем другую историю? Это значит больше, чем любые слова. Я нахожу номер Джеймса на своем телефоне и набираю, мое сердце разрывается от благодарности за то, что он сделал. Я хочу, чтобы он знал, что я знаю, а еще я хочу сказать ему, где я буду. Он не будет счастлив, но он обещал не контролировать мою жизнь.

Я больше не заложница, и я не позволю ему указывать, с кем я могу видеться, а с кем нет.

Гудки идут и идут, но он не отвечает. Я хмурюсь, пытаясь разогнать беспокойство, проникающее в мое нутро. Я оставляю ему сообщение, затем отправляю СМС на всякий случай и выдыхаю, отгоняя тревогу.

Час спустя я втягиваю Audi Джеймса в подъезд особняка, и меня останавливают у ворот.

Я вскидываю брови, глядя на новые, обширные системы безопасности, расположенные по периметру. Четверо мужчин стоят снаружи, а один подходит к моему окну и стучит по стеклу.

Я опускаю его, и меня охватывает смятение.

— Эээ... Привет. Я Венди.

Его бровь приподнимается.

— Дочь Питера? Он, наверное, ждет меня.

Мужчина молчит, просто кивает и уходит, шепча на ухо другому парню, прежде чем они открывают ворота и пропускают меня.

Какого черта?

Нервы щелкают и трещат под кожей, как муравьи, бегающие по венам. Мне так отвратителен мой собственный отец, что едва могу видеть ясно. Не то чтобы я была привратницей морали, в конце концов, я влюблена в человека, чьи моральные устои в лучшем случае сильно занижены. Но он, по крайней мере, знает, кто он есть. Мой отец устраивает шоу, одурачивая массы.

Дурача меня.

Я паркую машину и иду по кирпичной дорожке, открываю входную дверь и прохожу внутрь. Там жутко тихо, и мой желудок напрягается от нервов.

— Джонатан? Папа? — мой голос эхом отражается от высоких потолков в фойе, но никто не отвечает.

Странно.

Я прохожу в формальную гостиную, достаю телефон, чтобы набрать номер Джона.

— Ты пришла.

Голос шокирует меня, и я кручусь, мой телефон летит через всю комнату, разбиваясь о пол. Я прижимаю руку к груди, сердце стучит под ладонью.

— Господи, Тина. Ты меня напугала.

Тина улыбается и заходит в комнату, пока не оказывается в нескольких шагах от меня.

— Прости.

— Где папа? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. — Он поехал за Джоном?

Ее глаза слегка расфокусированы, зрачки круглые и расширенные, когда она ухмыляется.

— Тина, — я машу рукой перед ее лицом.

Она дергается, выходя из оцепенения.

— Что?

— Мой отец здесь?

Предупреждающее покалывание пробегает по моему позвоночнику, когда я рассматриваю ее, что-то не так во всей этой встрече. Внезапно мне хочется отозваться дома, дождаться Джеймса, чтобы он хотя бы попытался отговорить меня от приезда сюда.

Просто тут что-то не так.

— Ммммм, нет, — она смеется. — Но он сказал, чтобы я ждала тебя.

Я наклоняю голову, сердцебиение стучит в моих ушах, глаза рассматривают окружающую обстановку.

— Хорошо.

Она делает шаг ко мне, спотыкаясь, прежде чем снова встать ровно.

— Ты в порядке?

Она пьяна?

— Я в порядке. У твоего отца новый деловой партнер. Совершенно новый, на самом деле, и я была испытателем, чтобы убедиться, что продукт на высоте, — она постукивает себя по носу.

Мои глаза расширяются, желудок опускается.

— Ты под кайфом?

— Немного пикси, — она ухмыляется. — Пит не любит трогать эту дрянь, но кто-то должен быть уверен, что его не обманут, — ее глаза сужаются. — И нет никого, кому твой отец доверяет больше, чем мне.

Она бросает свою колкость и попадает в цель, но это не разрывает меня на части, как когда-то. Это просто жжение; фантомная боль по тому, что могло бы быть.

Не то чтобы я когда-либо согласилась принимать наркотики ради выгоды его бизнеса.

Мои глаза сужаются.

— Ты отвратительна. Как ты можешь нормально относиться к тому, что он делает?

Она смеется.

— Это забавно. Скажи мне, ты спрашиваешь себя о том же, когда позволяешь Крюку входить в тебя своим членом?

К моим щекам приливает жар, и я стискиваю зубы.

— Это не твое дело.

Она смотрит на меня, и ухмылка исчезает с ее лица.

— Эх, как же жаль, что мне не сказали не причинять тебе вреда.

Мои волосы встают дыбом, тревога проносится сквозь меня от ее слов, и я медленно отступаю назад, не желая делать резких движений.

— Кто тебе это сказал?

— Все, — она сверкает глазами, делая шаг ко мне. — Венди это, и Венди то. ’Не делай ей больно, Тина'. 'Она нужна нам, Тина'. ‘Она моя дочь, Тина’.

Я ударяюсь спиной о стену, стол рядом со мной сотрясается от удара, беспокойство захлестывает меня изнутри, когда она продолжает приближаться, ее глаза становятся маленькими щелками.

— Ты знаешь, как это утомительно — всегда быть на втором месте?

Я качаю головой, сложив руки перед собой, мои глаза смотрят на телефон в другом конце комнаты.

— Я никогда не просила, чтобы меня ставили на первое место.

— Лгунья! — кричит она.

Ее рука вскидывается и бьет меня по лицу, моя голова поворачивается в сторону, щеку жжет как от ожога. Я стискиваю зубы, отчаянно пытаясь сохранить самообладание. Медленно моргая, я делаю вдох, а когда снова открываю глаза, понимаю, какой большой ошибкой было вообще их закрывать.

Потому что Тина стоит прямо передо мной, и в ее руке, высоко в воздухе, находится ваза из синего стекла. Мои руки тянутся вверх, чтобы остановить ее, но она быстра, и ваза врезается мне в голову. Я падаю на землю, боль пронзает мой череп, когда она снова опускает вазу, и все вокруг становится черным.

44.ДЖЕЙМС

Мой офис разрушен.

Я смотрю на Кёрли, Старки и близнецов, которые наблюдают, как я мечусь взад-вперед. Они достаточно умны, чтобы понять, что ничего не могут сказать, чтобы успокоить ярость, разрушающую мои внутренности. Я специально позвал Кёрли, потому что знаю, что он и Мойра близки.

Мойра.

Невероятно.

Повернувшись, я указываю на Кёрли, мой палец дрожит.

— Ты знал?

Его ноздри раздуваются, пальцы сжимаются в кулак другой руки.

— Нет, черт возьми, Крюк. Я бы никогда не позволил этой суке уйти от наказания.

Кивнув, я упираюсь ладонями в край стола, моя хватка настолько крепкая, что костяшки пальцев теряют цвет.

— Приведите ее ко мне.

— Я не знаю, если...

Моя рука проносится по столу, все рушится на пол, провода вырываются из гнезд, ручки катятся по дереву.

— Приведите ее ко мне. Сейчас же.

Кёрли кивает, достает телефон и уходит. Но ему не нужно никуда уходить, потому что, когда он открывает дверь, с другой стороны стоит Мойра.

— Привет, мальчики.

Я вскидываю голову, нерастраченная ярость рвется из моих мышц и вытекает из моих костей.

— Мойра, — мурлычу я. — Как мило, что ты появилась.

Я обхожу стол, мои пальцы сжимают рукоятку ножа так крепко, что на них появляются синяки.

Она проходит внутрь, встречая меня на полпути, и ухмыляется. Я убираю ее волосы с шеи, тыльной стороной ладони прижимаюсь к ее щеке.

— Скажи мне, сладкая, ты думала, что это сойдет тебе с рук? Или ты просто желаешь смерти?

Она смотрит мне прямо в глаза и улыбается.

— Я все еще думаю, что мне все сойдет с рук. Джеймс.

Тыльная сторона моей руки с резким треском ударяется о ее щеку, и ее тело падает на пол. Мои ноздри раздуваются, когда я делаю шаг к ней, каблук моего ботинка впивается ей в спину, я опираюсь на вес своего тела, наслаждаясь тем, как она хнычет подо мной. Мой взгляд цепляется за отвратительную татуировку крокодила на ее шее, и тут в моей голове мелькает воспоминание.

«Прости. Новая татуировка, она еще немного побаливает.»

Я качаю головой, посмеиваясь над собственной глупостью. Потянувшись вниз, я переворачиваю ее, прижимая предплечьем к груди.

— Ах, эти воспоминания о том, как ты лежала подо мной, как грязная шлюха, которой ты всегда была.

Ее руки шлепают по полу, и она издает отрывистый крик.

— Пошел ты, Крюк. Именно поэтому я я и сделала это. Ты относишься к людям как к дерьму.

— Избавь меня от театральности. Я отношусь к тебе как к дерьму, потому что ты никогда не стоила большего, — я прижимаю лезвие к ее яремной вене. — Скажи мне то, что я хочу знать.

— Я лучше умру, — усмехается она.

Я ухмыляюсь.

— О, будьте уверена, так и будет, — я наклоняюсь и приникаю губами к ее уху. — Ты совершила ошибку, выбрав Питера.

Она нахмуривает брови, а затем смеется, ударяясь головой об пол, пока слезы не просачиваются из уголков ее глаз.

— О Боже, ты даже не в курсе, не так ли?

Моя челюсть сжимается, свободная рука тянется вверх и хватает ее за волосы, поднимая ее голову и ударяя ее об пол. Она вскрикивает, когда я вдавливаю ее лицом в пол, мой нож снова у ее горла.

— Еще раз заговоришь загадками, и я отрежу тебе губы.

Она вздрагивает.

— Я не знаю Питера, ясно? Мой человек — это Крок, — она упирается шеей в острие моего клинка. — И он придет за твоей головой.

Я убираю лезвие, заменяю его пальцами, сжимаю, пока не чувствую ее трахею в своей ладони. Она кашляет, ее глаза выпучиваются от давления.

— Ты не... не хочешь этого делать, — хрипит она.

— Я обещаю тебе, хочу.

— У него твоя драгоценная Венди. И я знаю, где она.

До этого момента я всегда думал, что мне знаком страх. Я полагал, что смотреть в лицо дяде и слышать тиканье его часов, когда он запирал дверь моей спальни, — это и есть воплощение этого слова.

Я ошибался.

Потому что я никогда не знал такой ледяной хватки настоящего ужаса, как в тот момент, когда имя Венди прозвучало из уст Мойры.

Тупой конец моего ножа обрушивается на ее голову, прежде чем она успевает произнести хоть слово, и вырубает ее. Я бросаю ее тело на пол, спешно нахожу свой телефон и набираю GPS-трекер, установленный в ее ожерелье, надеясь, что он все еще при ней.

Так и есть.

И она в Пещере Каннибала.

Но если это не Питер, тогда почему они там?

Как только я узнаю ее местонахождение, я выхожу за дверь, Старки и близнецы идут со мной, а Кёрли остается позади. Он ждет моего звонка. Как только я удостоверюсь, что Венди действительно там, он должен всадить пулю в голову Мойры.

Я бы хотел продлить ее пытку, но безопасность Венди превыше всего, и я не хочу оставлять концы с концами.

Поездка в Пещеру Каннибала занимает вдвое меньше времени, чем обычно, моя нога как свинец на педали, а мысли крутятся в тысяче разных направлений.

Я такой глупец, что верил, что мои враги не заберут ее у меня.

Что Питер не станет использовать свою собственную дочь. Я снова недооценил его.

Мальчики в машине ведут себя относительно тихо, Старки сидит на пассажирском сиденье с пистолетом на коленях, а близнецы тихо разговаривают друг с другом на заднем сиденье. А у меня внутри все бушует, мой разум молится богу, который уже приговорил меня к аду, выторговывая мою душу, лишь бы Венди была в безопасности.

Она должна быть в безопасности.

Как только мы подъезжаем к входу в пещеру, я бросаю машину на стоянке.

— Хорошо, — я выдыхаю, натягивая перчатки и проверяя патронник своего пистолета. — Вы готовы, мальчики? — я ухмыляюсь. — Пришло время расплаты.

Я не жду, пока они последуют за мной, зная, что они прикроют меня. Я сосредоточен исключительно на том, чтобы найти Венди, доставить ее в безопасное место, а затем убить каждого, кто подумал, что сможет использовать ее против меня. Удивление мелькает при осознании того, что месть сейчас не имеет для меня никакого значения, если ценой будет ее жизнь.

Проходя мимо обугленных деревьев, я не обращаю внимания на то, как тянет грудь при воспоминании о том, как тело Ру пылает в огне, и направляюсь ко входу в пещеру. Я прохожу через узкий каменистый зал и вхожу в большой проем, мои шаги замедляются, когда я вижу Венди, без сознания, привязанную к стулу, с засохшей кровью на лице.

Мое сердце падает на пол, огонь уничтожает мои внутренности при виде этого зрелища.

Я сожгу их всех.

— Крюк, как хорошо, что ты пришел!

Моя грудь судорожно сжимается от голоса Питера. Я надеялся, что это будет не родной отец Венди, кто пойдёт на такие крайности, чтобы добраться до меня.

— Питер, — я засовываю руки в карманы. — Забавно видеть тебя здесь, в очередной раз изображающего из себя неудачливого отца.

Он хихикает, глядя на свою дочь.

— Да, но иногда приходится идти на жертвы.

Я наклоняю голову.

— Ты бы причинил вред своей собственной дочери?

Его глаза темнеют.

— Она не должна была пострадать. Тина немного увлеклась.

— Хм.

Я снова смотрю на нее, обращая внимание на равномерное поднятие и опускание ее груди, облегчение от того, что я вижу ее дыхание, позволяет мне сосредоточиться на Питере.

— Может быть, тебе нужно покрепче держать свою сучку в узде.

Он проводит рукой по губам, его плечи поднимаются.

— Возможно, ты прав. Но что мы можем сделать? Женщины.

Я вздыхаю.

— Я устал играть в эти игры, Питер. Скажи мне, зачем ты заманил меня сюда, — я развожу руки в стороны. — Я полагаю, для этого все это?

— Это не так.

Новый голос раздается у меня за спиной, и кровь в моих жилах застывает от его знакомости.

Это невозможно.

Я сопротивляюсь желанию повернуться, не желая даже на мгновение повернуться спиной к Венди. Но вскоре он перемещается и встает передо мной.

Он выглядит по-другому. Его волосы зачесаны назад, черный костюм сидит на нем как влитой. Он похож на меня.

На его мальчишеском лице расплывается улыбка.

— Привет, босс.

Мой рот открывается, и я делаю вдох, предательство погружается глубоко в мою грудь, разделяя ее на части.

— Сми.

— Сюрприз! — он издает гогот, кружась по кругу. — Вау, всё гораздо глобальне, чем я надеялся, — он прижимает руку к груди. — Ты, конечно, прости меня за мое волнение. Я долго ждал этого момента.

Мой желудок бурлит, гнев и боль смешиваются до помутнения в глазах. Мои глаза переходят от него к Венди, ее голова качается взад-вперед, ее тело борется со своими наручниками, когда она приходит в себя. Облегчение разливается по мне.

Хорошо. Это хороший знак.

Сми огрызается мне в лицо.

— Обрати. Внимание. На. Меня.

Я ухмыляюсь, мои зубы сжимаются, когда я тянусь в карман и достаю свой клинок, медленно вертя его в пальцах.

— Знаешь, — начинаю я. — Это невероятно, что после стольких лет я нахожу тебя здесь, — я подхожу к нему ближе. — Предающим меня.

Его глаза сужаются.

— Ты прав. Мы были вместе много лет. И каждый день был пыткой — знать, кто ты, и не убить тебя во сне, — выплевывает он, усмешка омрачает его черты.

Я прижимаю руку к груди, выпячивая нижнюю губу.

— Ты делаешь мне больно, Сми. Я думал, мы были друзьями.

Он смеется.

— О, мы больше, чем друзья, Джеймс Эндрю Барри.

Мои легкие сжимаются при упоминании моего полного имени.

— Мы двоюродные братья.

45.ДЖЕЙМС

Дыхание замирает в моих легких, сердце неровно бьется о грудную клетку.

Кузены — значит, он ребенок моего дяди.

Но у моего дяди не было детей.

— Невозможно, — говорю я.

— Маловероятно. Но это правда, — Сми качает головой. — Я был там в ту ночь, когда ты убил моего отца.

Мои брови поднимаются, во мне мелькает удивление, когда я вспоминаю ту ночь, когда я лишил жизни своего дядю. Я был в ярости, так что, полагаю, не исключено, что кто-то подсматривал.

Я смотрю за Сми, туда, где Венди оглядывается по сторонам, ее руки двигаются, как будто она пытается освободиться от наручников. Питер стоит в углу, но его глаза устремлены на меня, лицо прищурено, взгляд жесткий.

— Ты скоро встретишь его снова, — отвечаю я. Бросаюсь вперед, и мой клинок в считанные секунды оказывается у его горла. — Очень глупо с твоей стороны приводить меня сюда, думая, что ты выберешься живым.

Он смеется, его кадык давит на крючковатый край ножа.

— Ты всегда переоценивал собственную значимость. Именно это позволило мне так легко войти в твою жизнь; притвориться бездомным, когда я сидел рядом с баром, где ты работаешь, — он усмехается. — Это также причина, по которой было так легко убедить людей работать на меня.

Мой нож вдавливается глубже в его кожу.

— Мои люди преданы мне.

— Твои люди боятся тебя, — его глаза вспыхивают. — Но я не преследовал их. Я нашел тех, кого обидели. И когда я сказал им, что привлеку тебя к ответственности, захвачу власть и буду обращаться с ними правильно... ну, — он ухмыляется. — После этого все было просто.

— Жаль, — говорю я. — Я так старался уберечь тебя от этой жизни, — тупая пульсация ударяется о мои внутренности. — Мне не понравится убивать тебя.

— На твоем месте я бы вообще его не убивал.

В моей крови поднимается жар, когда я встречаюсь глазами со Старки, красные пятна покрывают его рубашку, а на боку его лица набухает синяк — я предполагаю, что от близнецов. Я бы сказала, что чувствую себя преданным, но правда в том, что со Старки я должен был знать.

Однако все это не имеет значения, потому что все, на чем я могу сосредоточиться сейчас, это на том, что он прижимает пистолет к виску Венди, его палец наготове и на спусковом крючке. Мои глаза впиваются в нее, пробегая по ее лицу, чтобы понять, не пострадала ли она снова. Но она выглядит нормально. Ее челюсть застыла, и она смотрит на отца.

— Сэмми, — Питер выпрямляется, прислонившись к стене пещеры, и снимает с пояса свой пистолет. — Это не входило в план.

Голова Сми поворачивается от того места, где она все еще прижата к моему ножу.

— Планы меняются, Питер. Я сказал тебе, что единственный способ заставить Джеймса пойти на попятную — это подвергнуть её опасности. Ты знал о риске и согласился.

Глаза Венди расширяются, её рот разходится на вдохе.

— Ты что?

— Привет, дорогая, — вклинилась я, мой взгляд переместился на Старки. — Очень приятно слышать, как ты говоришь. С тобой все в порядке?

Ее глаза смягчаются.

— Ты имеешь в виду, кроме пистолета у моей головы?

Я ухмыляюсь, и тело Старки напрягается, его рука перемещает ствол, прежде чем прижать его к ее челюсти.

— Это вам, блять, не шутка, — рычит он. — Отпусти Крока.

Венди вздрагивает, когда Старки упирает пистолет ей в подбородок, и меня пронзает страх.

Ее глаза расширяются, когда она фиксирует свой взгляд на моем.

— Джеймс. Нет.

Старки срывается с места, его рука раскрывает ее челюсть и засовывает пистолет ей в рот.

Ярость поглощает меня, а за ней следует такой ужас, какого я никогда не знал. Потому что, как бы мне ни хотелось содрать кожу с тела Старки и переломать все кости за то, что он вздумал прикоснуться к ней, я нахожусь на полпути через всю комнату.

И я не хочу рисковать ее жизнью из-за того, что он блефует, хотя в глубине души знаю, что это не так

Я облизываю губы, мои пальцы крепко сжимают рукоятку, прежде чем я делаю шаг назад, поднимаю ладони вверх, и нож со звоном падает на пол.

Сми ухмыляется и тут же опускается вниз, чтобы поднять его. Он несколько раз переворачивает его в руках, его глаза впитывают каждую деталь. Оглянувшись на меня, он направляет кончик лезвия в мою сторону.

— Есть еще какое-нибудь оружие, о котором я должен знать? — он оглядывается назад, где сидит Венди, ее щеки мокрые, пистолет Старки все еще во рту. Я тянусь за спину, вытаскиваю пистолет и бросаю его на пол.

Смеясь, Сми поворачивается к Питеру и хлопает в ладоши.

— Что я тебе говорил, Пит? Мальчик влюбился, — он вздыхает, оглядываясь на меня, тянется в карман и достает что-то громоздкое, обтянутое тканью. Медленно, он начинает разматывать ткань. — Чтобы заглушить шум, — он подмигивает. — Для драматического эффекта.

Ткань падает на землю, а вместе с ней и мой разум.

Тик.

Тик.

Тик.

Мои кулаки сжимаются по бокам.

Сми протягивает стеклянные карманные часы, его ухмылка настолько широка, что касается щек.

— Тебе нравится моя новая игрушка? Она почти такая же громкая, как та, которую ты заставил меня выбросить за борт на днях, — он хихикает, качая головой.

Мои легкие сдавливает от шума, в голове мелькают вспышки крокодильих сапог и щелчки закрывающихся дверей, заставляя мою грудь разрываться, а воспоминания распластываться и резать свежие раны.

Он подходит ко мне, пока кончики его ботинок не соприкасаются с моими, поднимает часы и прижимает их к моему уху.

— Ты знаешь, как трудно найти часы, которые действительно тикают? Те, что были у меня раньше, были особенными. Они были точно такие же, как у моего отца, — он хмурится. — Но мне нужно было убедиться, что то, что сказал мне Старки, правда.

Мои руки летят к голове, пытаясь заглушить шум, мои нервные окончания царапают кожу, как тысячи жучков, отчаянно пытающихся выбраться наружу. Красное начинает проникать в мое зрение, дымка приносит ярость и стыд — летучую смесь, которая постоянно живет внутри меня. Мои ладони выстреливают, хватывая рубашку Сми в свои руки, сжимают ткань и поднимают, пока его ноги едва не касаются земли.

— А, а, а, — поет он. — Ты ранишь меня, и он убьет ее.

Я тут же отпускаю его, мое сердце бьется о ребра, пока я борюсь с маниакальными мыслями. Я ненадолго задумываюсь о том, чтобы выхватить у него из рук нож и попытаться отрезать себе уши; все, что угодно, лишь бы прекратить мучения.

Он отходит, тиканье становится чуть менее интенсивным, прежде чем его рука отводится назад и врезается в мою щеку, мое тело падает на землю, когда ноющая боль распространяется по моей челюсти. Он приседает, мой нож свисает между его коленями.

— Я был там в ту ночь, когда ты убил моего отца, — шепчет он. — Я наблюдал за тобой через окна, когда ты взял этот нож, — он поднимает его к моему лицу, проводит им по моему телу, а затем глубоко вонзает его в бок. — И обескровил его на полу.

Жгучая боль вспыхивает в моем туловище, когда он крутит рукоятку, я стискиваю зубы от жжения.

— Ты жалеешь об этом? — спрашивает он.

Мое лицо лежит на грязном полу, но я поворачиваю голову так, чтобы он увидел мою ухмылку.

— Я бы убил его тысячу раз и заставил бы тебя смотреть каждый из них.

Он вытаскивает нож из моего бока, кровь хлещет из раны и пропитывает мою рубашку, моя кожа становится липкой.

— Он должен был стать моим, — говорит он. — Он обещал, что возьмет меня к себе, как только ты уедешь. Он собирался отослать тебя, но потом вдруг передумал, — край ручки ударяется о мою щеку. — И так, я ждал... три года, пока тебе исполнится восемнадцать, а потом ты все испортил.

Медь скапливается у меня во рту, и я сплевываю ее на землю, отталкиваясь, чтобы сесть, моя голова становится туманной от резкого движения. Я прислоняюсь спиной к стене, моя рука тут же прижимается к боку, чтобы попытаться остановить кровотечение.

— Я оказал тебе услугу.

— Ты забрал у меня всё! — кричит он. — Значит, я заберу всё у тебя.

Хотя я уверен, что он хотел, чтобы его слова внушали страх, они приносят только осознание. Потому что я думал точно о такой же фразе. Я представлял ее себе тысячей разных способов, когда представлял свои последние слова Питеру. Смех подкатывает к моему горлу, боль в боку стихает; хотя это ничто по сравнению с разрушительной правдой, что Сми такой же, как я.

А для него я такой же, как Питер.

— Тебе нужна моя жизнь? — я кашляю, кровь бурлит в горле. — Все, что тебе нужно было сделать, это попросить. Она твоя.

Брови Сми опускаются.

— Этого недостаточно, — он идет ко мне, наклоняясь, пока его лицо не оказывается прямо напротив моего. — Я хочу увидеть выражение твоего лица, когда я убью единственного человека, который проявил к тебе любовь.

Он говорит о Венди. Конечно, о ней. Потому что жизнь — это полный круг, и вполне уместно, что он заберет у меня то, что я так хотел забрать у Питера.

Поп. Поп.

Мое сердце колотится в груди, когда раздаются выстрелы, мой желудок сжимается, когда мои глаза в страхе перебегают на Венди.

Нет. Только не она. Кто угодно, только не она.

Облегчение разливается по моим венам, когда я вижу, что она в порядке, пистолет исчез из ее рта, ее глаза расширены, когда она смотрит на обмякшую фигуру Старки, мертвую у ее ног.

В воздухе раздается еще один хлопок, Питер делает шаг вперед, стреляет Сми в затылок, и тот тоже падает на землю.

Я не чувствую удовлетворения от его смерти. Я слишком хорошо понимаю всепоглощающую ярость жажды мести. Как она проникает в твои поры и отравляет твою кровь, пока ты не можешь думать ни о чем, кроме мести. Я лишь надеюсь, что в смерти он обретет покой.

— Придурки, — бормочет Питер, подходя и отвязывая Венди. — Тина, теперь ты можешь выйти.

Тина встает с того места, где она сидела за большим камнем, прячась все это время. Я кривлюсь, когда встаю, моя рука прижимается к боку, жжение пронизывает мое туловище. Мои ноги спотыкаются от головокружения, но я глубоко дышу, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Тебя зовут Джеймс Барри? — спрашивает Питер, наклоняя голову.

— Да, — отвечаю я.

Я представлял себе этот момент годами — выражение лица Питера, когда он поймет, кто я такой. Но сейчас я чувствую лишь пустоту. Я заставляю свои ноги двигаться, иду к ножу, хриплю от боли, когда наклоняюсь, чтобы поднять его, из раны вытекает свежая кровь и просачивается сквозь рубашку. Я не уверен, насколько глубок прокол, но мое тело холодеет, и я уверен, что теряю больше крови, чем кто-либо посчитал бы разумным.

— Ты похож на своего отца, — продолжает Питер. — И твой брат похож на тебя.

46.ВЕНДИ

Сколько тайных членов семьи у Джеймса?

Мои запястья горят от веревки, которой их обвязали. Я разжимаю пальцы, не обращая внимания на пульсацию в голове и засохшую кровь, стягивающую кожу на лице.

Я очнулась в тумане, с пистолетом, прижатым к моему виску и Сми, угрожающим жизни Джеймса. На моем запястье порезы от того, как я боролась с веревкой, и, честно говоря, я никогда не чувствовала себя такой беспомощной, как тогда, когда увидела, как Джеймс упал на колени — раб своей травмы.

Если бы мой отец не убил Сми, это сделала бы я.

Гнев разливается по мне, как горячая лава, от того, как отец обманул меня. Использовал моего брата, чтобы доставить меня сюда, и позволил Тине издеваться надо мной и связать меня.

Это не любовь.

Джеймс смеется, его глаза подрагивают, когда он горбится. Беспокойство охватывает мою грудь, когда я думаю, насколько серьезно он ранен.

— Ты издеваешься надо мной, — говорит он. — Кузен и брат? Должно быть, мне повезло.

Мой взгляд останавливается на Тине, когда она приближается ко мне.

Мой отец постукивает пистолетом по ноге, его поза жесткая, глаза твердые, как сталь. Если бы вы спросили меня месяц назад, я бы сказал, что у моего отеца точно нет оружия. И все же он здесь, выглядит как гангстер.

— Хотел бы я, чтобы это было шуткой, — говорит он.

Джеймс качает головой и спотыкается, его рука роняет нож на землю. Мой желудок падает на пол, и я начинаю двигаться, но меня дергают за волосы, Тина крепко сжимает меня.

— Я так не думаю.

Я недолго думаю о том, чтобы бороться с ее хваткой, но я не хочу отводить взгляд от Джеймса, боясь, что если я это сделаю, произойдет что-то ужасное. Паника растекается по моим венам.

Мой отец делает шаг вперед, отбрасывает нож с дороги и подходит к Джеймсу, направляя пистолет ему в лоб, пока он не падает на колени.

— Папа, — умоляю я, мое сердце колотится в груди. — Прекрати это.

Он снова смотрит на меня.

— Ты не видишь сходства, Венди?

— Сходство с кем?

Тина дергает меня за волосы, заставляя вздрогнуть.

— С Джоном! — огрызается он. — Внебрачный ребенок твоей матери и моего старого делового партнера Артура.

Мое дыхание вырывается из меня, шок пронзает мое нутро.

— Что? Нет, мама никогда бы не...

— Пожалуйста, Венди, — смеется мой отец. — Ты всегда такая наивная.

Джеймс разевает рот, его лицо бледнеет.

— Джонатан... мой брат?

— Технически, наполовину, — мой отец приседает, берет два пальца и втыкает их в бок Джеймса. — Я думал, ты умер вместе с ними.

Джеймс выгибается, стонет от боли, его лицо напряжено.

Мой желудок подергивается, когда я захлебываюсь словами.

— Папа, пожалуйста, — умоляю я. — Если ты хоть когда-нибудь любил меня, ты остановишься, — моя грудь горит, и Тина хихикает у меня за спиной. — Разве ты не сделал достаточно? — я задыхаюсь, слезы горячими струйками текут по моему лицу.

Мой отец делает паузу, убирая окровавленные пальцы и выпрямляясь. Он смотрит на меня, его взгляд становится мягким.

— Я люблю тебя, маленькая Тень. Но я не могу позволить этому человеку выжить. Он сжег все мои самолеты. Он пренебрег моим предложением о бизнесе. Он плюнул мне в лицо и выставил мою дочь, как дешевую шлюху, у всех на глазах.

Ярость и горе борются друг с другом за первое место в моей душе.

И по мере того, как все его заявления встают на свои места в моем мозгу, любое замешательство, которое у меня когда-либо было, исчезает, ясность преодолевает все чувства. Теперь я понимаю, почему мой отец никогда не обращал внимания на Джона.

Почему у Джона черные волосы и темные черты лица, так похожие на черты нашей матери, но также очень похожие на Джеймса.

Неверие проносится сквозь меня, шепчущий вопрос танцует в моем мозгу.

Мой отец снова поворачивается к Джеймсу, приставляет ствол револьвера к его голове и щелкает предохранителем.

— Последние слова, Крюк?

— Дурной тон, Питер, — бурчит Джеймс. — Не совсем честный бой.

Он смотрит мимо моего отца, устремив на меня свои мутные глаза. Он облизывает губы, кровь капает из уголка его рта.

— Не говори этого, — шиплю я, мой желудок скручивается до разрыва. — Не смей этого говорить.

Он улыбается, и, клянусь Богом, от этого зрелища мне хочется умереть.

— Самое великое, что я сделал в своей жизни, — это полюбил тебя, Венди, дорогая.

Мое сердце трещит в груди, агония прорывается сквозь меня так глубоко, что пронзает мою душу. Из моего горла вырывается гортанный всхлип, заставляя отца обернуться. Я яростно бьюсь всем телом о руки Тины, моя голова снова врезается в ее череп, ее хватка ослабевает.

Вырываясь, я спотыкаюсь о землю, поднимаюсь на руки и колени и ползу к телу Старки, протягивая руку в тот же момент, когда Тина хватает меня за лодыжку.

Она была быстра.

Но недостаточно.

Я извиваюсь в ее руках, поднимаю револьвер к ее лицу и, не раздумывая, стреляю.

Кровь вытекает из боковой части ее головы, мой живот вздымается, когда она брызгает мне на ноги, ее безжизненное тело падает назад и разбивается об пол.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони, медленно встаю, фокусируя взгляд на том месте, где мой отец держит Джеймса на коленях.

Они оба смотрят на меня, застыв с расширенными глазами.

Слезы текут по моему лицу, осколки сердца пронзают мою плоть, когда я поднимаю трясущиеся руки, направляя пистолет на отца.

— Так не должно было случиться, — шепчу я.

— Венди, — говорит Джеймс, его голос самый сильный за всю ночь. — Прекрати это.

— Мама правда погибла в автокатастрофе? — спрашиваю я, мой палец загибается вокруг спускового крючка.

— Маленькая Те...

— Правда?! — кричу я, мое горло царапается от силы моего крика.

Лицо моего отца опускается, все притворство исчезает, в его глазах появляется пустота.

— Нет.

— А Джон? — я продолжаю, хотя страдание раскалывает меня пополам.

Его подбородок поднимается.

— Джон не мой сын. Он ублюдок, и живое воплощение неуважения твоей матери.

Мое лицо искажается, правда становится мучительной, пробивая себе путь через центр моей груди. Я глубоко дышу, приветствуя боль, позволяя ей подпитывать меня.

Я смотрю на Джеймса, потом снова на отца. Мои руки дрожат так сильно, что я удивляюсь, как я вообще могу их держать. Но я стискиваю зубы и пробиваюсь сквозь дрожь.

— Не заставляй меня делать это, — мой голос застревает на истерзанных краях горла.

Мой отец усмехается, но его глаза нервно перемещаются между оружием и моим лицом.

— Венди, не смеши меня. Я твой отец.

Я делаю медленные шаги вперед.

— Венди, — голос Джеймса резок. Его взгляд широк и открыт, в глазах решительное принятие. — Все в порядке, дорогая, — мурлычет он. — Опусти пистолет.

Слезы затуманивают мое зрение, боль опустошает мою душу, но я делаю то, что он говорит, опускаю оружие.

Плечи моего отца расслабляются, его брови втягиваются.

— Мне жаль, что все так получилось, Маленькая Тень. Но со временем ты поймешь, что это было к лучшему.

Он разворачивается, приставляя револьвер к голове Джеймса. Джеймс закрывает глаза, как будто готов и желает принять свою судьбу.

Но я не готова.

— Папа? — я поднимаю револьвер и направляю на него. — Мне тоже жаль.

А потом я нажимаю на курок.

Мое тело падает на землю перед его телом, тяжелые рыдания прорываются сквозь меня, и я заваливаюсь, мучаясь от того, что я только что сделала, больше, чем я могу вынести. Мои руки обхватывают живот, тошнота заставляет мою кожу потеть, а тело — нагреваться, и я извергаюсь, рвота поднимается по пищеводу и выливается изо рта на пол.

Мое горло горит, душа разбита, глаза так опухли, что я едва вижу.

Мягкие прикосновения ласкают мою спину, а затем меня тянут на колени, губы Джеймса спускаются вниз и прижимаются к моему лицу.

— Шшш, дорогая. Все хорошо. Все будет хорошо.

Его объятия шаткие и слабые, но они есть.

И сейчас это именно то, что мне нужно.

47.ВЕНДИ

Прошла неделя с тех пор, как я убила, и горе тяжелым грузом лежит на моей душе.

Я не уверена, что когда-нибудь наступит время, когда этого не будет, но я не жалею о том, что сделала. Я оплакивала своего отца задолго до этого, и если бы мне пришлось делать все заново, мы были бы там, где мы сейчас.

На его поминальной службе, сидя в первом ряду, с сотнями людей позади нас.

Слезы, которые текут по моему лицу, настоящие, я вспоминаю отца, который приносил мне жёлуди и всегда желал спокойной ночи. Но в конце концов этого человека не стало, и я молюсь, что помогла его душе обрести покой. Потому что он не нашел его здесь.

Я не знаю, как все было скрыто, да и не хочу знать. Но для всего остального мира Питер Майклз был убит преступником низкого уровня по имени Сэмми Антонис, тайным ребенком покойного сенатора Барри, известного в преступном мире как Крок.

Джеймс каким-то образом вывел нас из пещеры Каннибала, найдя близнецов привязанными к деревьям, разбитыми и в синяках, но живыми.

К тому времени, как мы вернулись в Тигровую лилию, Джеймс уже не приходил в сознание. Кёрли встретили нас там со своим штатным врачом, и хотя я кричала до хрипоты, чтобы его отвезли в больницу, они отказались.

Слишком много вопросов и слишком много свидетелей.

Сорок семь швов, несколько пакетов крови и неделя отдыха, и вы никогда не узнаете, что он был так близок к смерти.

Мне, с другой стороны, пришлось смириться с тем, что моя душа теперь окрашена в красный цвет. Это тяжелое клеймо, но я буду носить его с гордостью.

Джеймс говорит, что иногда настоящая любовь требует жертв. Что ж, я готова пожертвовать своей душой тысячу раз, лишь бы остаться с ним.

После окончания службы мы садимся в машину, руки Джеймса обхватывают мои плечи и притягивают меня к себе. Он переплетает пальцы своей свободной руки с моими, подносит их ко рту и целует каждую костяшку.

— Ты в порядке, дорогая?

— Полагаю, настолько, насколько это возможно.

— Ты связывалась с Джонатаном?

Я вздыхаю, качая головой. Джон не пришел на службу. Когда он узнал о смерти моего отца, он выглядел счастливым. А когда мы рассказали ему правду о его собственном отце, он выглядел облегченным.

Это странно, знать, что у нас с Джеймсом есть общий брат, но теперь, когда он закончил Рокфордскую частную школу и живет с нами на яхте, я рада, что они узнают друг друга получше. Что они полюбили друг друга так же сильно, как я люблю их обоих.

Если я чему-то и научилась за последние несколько месяцев, так это тому, что семья — это то, что ты из нее делаешь.

— Эй, как ты думаешь, мы можем заехать в «Ванильный стручок»? — спрашиваю я, внезапно желая увидеть улыбающееся лицо подруги.

Энджи вышла на связь после того, как узнала о смерти моего отца, и мы вернулись к тому, на чем остановились. Она не спрашивала, что случилось, пока меня не было, а я не предлагала объяснений. Хотя мы еще не виделись лично, так что кто знает, может быть, это изменится.

Джеймс наклоняется и прижимается губами к моему уху.

— Мы можем сделать все, что ты захочешь, дорогая. Все, что тебе нужно сделать, это сказать слово.

— Хорошо, — я ухмыляюсь, поворачиваясь к нему. Моя рука тянется вверх, чтобы коснуться его лица. — А ты? Как у тебя дела?

Он ухмыляется.

— Я готов вернуться домой и привязать тебя к своей кровати.

— Веди себя хорошо, дорогой, — я прижимаю поцелуй к его губам. — Эй, не хочу менять тему, но не хочешь ли ты устроить службу для Ру?

Его глаза темнеют, челюсть напрягается под моей ладонью. Он рассказал о своих отношениях с Ру за последнюю неделю. Он сказал, что ему просто скучно от того, что он прикован к постели, и ему нужно выговориться, но у меня закрадывается подозрение, что это был его способ помочь мне скорбеть.

Когда мысли одолевали меня, а сердце болело от боли, Джеймс обнимал меня и рассказывал мне сказки о «Потерянных мальчиках» во главе с Ру и его ярко-рыжими волосами.

И это сработало. Помогло, то есть.

Он качает головой.

— Нет. Он бы этого не хотел.

Мое сердце сжимается в груди.

— Хорошо, но мы всегда можем. Если ты хочешь.

Он снова прижимает свои губы к моим, его пальцы проводят по моему платью и забираются под подол.

— Ты очень заботливая женщина, милая. Позволь мне выразить тебе свою признательность.

— Джеймс, — задыхаюсь я. — Твоя рана всё ещё заживает.

Он ухмыляется, соскальзывая с сиденья лимузина, его руки раздвигают мои ноги, чтобы он мог устроиться между моих бедер.

— В этом ты абсолютно права, — говорит он, его пальцы сдвигают мои трусики в сторону и погружаются в мои складки. — Ты бы отказала раненому мужчине в удовольствии?

— Я просто думаю, что тебе нужно быть...

Мой голос прерывается, когда он наклоняется ко мне, плоским языком проводит по моей киске и крутится вокруг моего клитора. Мои пальцы тянутся вниз, хватаясь за его волосы, мои бедра прижимаются к нему.

Мой пульс учащается, когда я бросаю взгляд на водителя, но перегородка поднята, а окна тонированы, так что я уверена, что он не видит. Тем не менее, одной мысли о том, что он слышит, достаточно, чтобы мое тело напряглось.

Его палец погружается в мое влагалище, упираясь в мои внутренние стенки, вызывая протяжный стон из моего рта. Еще несколько движений его языка — и все, оргазм обрушивается на меня, как лавина, а мои бедра резко прижимаются к его лицу.

Он возвращает мои трусики на место, мягко целует их, прежде чем скользнуть своим телом по моей фигуре и встретиться с моими губами для поцелуя.

— Вот это моя девочка, — говорит он.

Я улыбаюсь ему, тепло распространяется по моей груди, мои руки обвивают его шею.

— Только твоя, Джеймс Барри.

— И я всегда твой, Венди, дорогая, — он целует мою челюсть. — Каждую ночь.

— И до самого утра.

ЭПИЛОГ

ДЖЕЙМС

Два года спустя

Я раньше ненавидел море.

Не то чтобы вы поняли об этом по тому, как я стою на террасе яхты Тигровая лилия, и соленый бриз обдувает мое лицо.

Венди уже второй год рядом со мной и первый полный год в качестве моей жены. И она обещала, что наконец-то позволит мне взять ее с собой на воду.

Раньше ей это тоже не нравилось, но, думаю, теперь она немножко этим прониклась.

Я смотрю на стол, за которым состоялось наше первое свидание, еще до того, как я узнал, что она скоро затмит мой мир и станет единственной причиной моего существования. Она сидит там сейчас, ее живот вздулся от нашего второго ребенка, а первый уже достаточно взрослым, чтобы самостоятельно передвигаться.

Тогда мы этого не знали, но она была беременна, когда мы хоронили ее отца.

Маленький мальчик. Мы назвали его Ру.

Джон и она смеются над нашим ребенком, пока он покачивает бедрами в такт музыке, звучащей из колонок, и тепло распространяется по моей груди, счастье проникает в каждую пору.

Я никогда не думал, что у меня будет это.

Семья.

Жизнь.

Но тут появилась Венди с ее неизменной верностью и самоотверженным умением прощать даже самые страшные ошибки, и она показала мне, что даже самые поврежденные сердца могут научиться любить.

В конце концов, нам, конечно, придется вернуться домой. Мне всё ещё нужно управлять империей, а Джон начинает первую неделю учебы в колледже, чтобы получить диплом инженера.

Он хочет строить самолеты.

Вскоре после того, как все улеглось, Венди попыталась вернуться на работу в «Ванильный стручок», но ей отказали, сославшись на то, что она много раз не приходила.

Это была моя вина, правда.

Поэтому я купил его для неё.

И до появления маленького Ру она проводила дни, варя кофе и общаясь со своими лучшими подругами, Энджи и Марией.

Мария не сразу пришла в себя, но как только она начала встречаться с Кёрли, она смягчилась, и теперь они нераздельные вода.

Я снова смотрю на воду, закрываю глаза и вижу будущее, где нас ждут приключения, чувствуя благодарность за то, как далеко мы зашли.

И подумать только, все началось с небольшой веры.

Ошибочного доверия.

Недостающая пикси-пыли.

И злодея, которому просто нужно было украсть немного любви.