Рина Кент Империя Страсти Серия: Империя #4

Перевод группы: https://vk.com/neviofal

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Не использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик Ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук. Спасибо.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Привет, дорогой друг!

Эта книга не так мрачна, как остальные мои книги, но в ней вы встретите антигероя и много врагов любовников в совершенстве.

Империя Страсти — является ПОЛНОСТЬЮ одиночной книгой, хоть и входит в серию.

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Моим родителям, которые никогда не прочтут эту книгу или любую другую из моих книг, дабы их не хватил удар.

Спасибо вам за то, что создали этого странного человека и поддержали меня, когда я бросила учебу ради писательства.

ПЛЕЙЛИСТ

Gone Are The Days — Kygo & James Gillespie

Hurricane — Halsey

Nothing’s Impossible — Walking on Cars

The Enemy — Andrew Belle

Animals — Maroon 5

Outside — Hollywood Undead

Enemy — Tommee Profitt, Beacon Light & Sam Tinnesz

Iris — DIAMANTE & Breaking Benjamin

Tequila Sunrise — Maw Barskih

Rolling Stone — Hurts

Blind — Hurts

Stay — Hurts

Пролог

Аспен

14 лет

Это ночь шалостей.

Широко известная, как Ночь Дьявола.

Моя мама часто говорила мне, что этой ночью открываются врата ада, и демонам позволено бродить по земле и распространять свое зло.

Это был один из немногих случаев, когда я видела маму взволнованной, улыбающейся, напевающей веселую мелодию.

Она взяла за правило собственноручно шить мне костюм и брать меня с собой на праздник, при этом на ее лице была огромная ухмылка.

Это была моя мама в двух словах — невинно детская, бесповоротно наивная и глупо влюбленная.

И эта любовь? Она стоило ей жизни.

И моей, оглядываясь назад.

Потому что с тех пор, как ее не стало четыре года назад, я стала циничным маленьким монстром, от превращения в которого она пыталась меня спасти.

Возможно, она недостаточно старалась.

Возможно, она недостаточно заботилась.

Потому что ничего из того, что она могла бы сделать, не изменило бы ситуацию. В конце концов, во мне гены моего отца.

Холодный осенний воздух проникает сквозь кожу и охватывает кости со зловещей настойчивостью. Словно этого недостаточно, он раздувает мои волосы.

Благодаря маме я родилась с естественно яркими, мучительно привлекающими внимание рыжими волосами. Временами они напоминают рога дьявола.

Чрезвычайно подходящие для этой ночи, если спросите меня.

— Ты выделяешься, и не в хорошем смысле, Аспен, — говорит белокурый ангел справа от меня.

Явно нереальный, если только костюм с крыльями не делает вас таковым.

Кэролайн моя подруга, с которой я познакомилась в средней школе, когда впервые переехала в ее район после смерти моей матери и исчезновения отца. С тех пор мы стали близки, потому что ее жестокая домашняя жизнь отражает мою. Мы часто находим убежище в обществе друг друга, несмотря на то, что у нас совершенно разные характеры.

Она из тех жизнерадостных людей, которым нравится бывать на каждой вечеринке.

Например, на этой.

На самом деле я не хотела приходить. Я не только примерная ученица, которая тратит каждую свободную минуту на учебу, чтобы выбраться из адской дыры, которую мои тетя и дядя организовали для меня на заказ, но я также не умею ладить с людьми.

Однако после того, как мне в спину бросили сковородку за то, что я не разогрела ужин по вкусу моему пьяному дяде, я подумала: «К черту» и попросила Кэролайн адрес вечеринки.

Очевидно, мне пришлось улизнуть из дома, спустившись по дереву с чердака, который я использую в качестве спальни.

Моя подруга кладет руку на свою тонкую талию, которая служит держателем для крыльев.

— Когда ты сказала, что придешь, я подумала, что ты будешь в костюме.

— У меня его нет.

И я не хочу ни за чем прятаться. Я меня уже есть маска, которую я ношу на публике; я не нуждаюсь в другой.

— Сегодня Хэллоуин. Каждый в костюме.

Она разводит руками, указывая на всех старшеклассников, проскальзывающих в особняк, одетых в костюмы на Хэллоуин. Мириады красок, клише и настоящая американская сказка — или, в данном случае, кошмар.

Это веселая пародия на вампиров, монстров и последние популярные фильмы ужасов.

Что касается меня, то на мне простое черное платье, старые кроссовки и джинсовая куртка, которую моя тетя купила мне на пожертвования местной церкви.

Это определенно не костюм. Если только бедная одежда не стала тенденцией, что не было бы неожиданностью в таких кругах, как эти.

Компании, в которые Кэролайн изо всех сил старается влиться. Она дружит только с теми, у кого более высокий статус, класс, и они определенно владеют трастовым фондом. Вот как ей удалось добиться приглашения на эту вечеринку в дом богатого парня.

Мы с Келли не ходим в ту же среднюю школу, что и владелец этого места, — в этом нет ничего удивительного. Он с другого конца города — Верхнего Ист-Сайда — и посещает частную школу, обучение в которой могло бы отправить меня в колледж.

Я не знаю его лично. Будучи выходцами из гарлемского гетто, мы обычно не общаемся с такими людьми, как они.

Но не Кэролайн. Люди мечтают стать врачами, юристами и астронавтами. Она мечтает встречаться с богатыми людьми и выйти за одного из них замуж.

Это законная цель для тех из нас, кто всю жизнь питался объедками, возвращался домой ночью, оглядываясь через плечо, и никогда не выходил на улицу без перцового баллончика.

Это все комплекс Золушки, который мне не приходится по душе. Зачем искать мужчину, который подарил бы тебе хрустальную туфельку, когда ты могла бы заполучить ее сама?

Мама целиком и полностью погрузилась в эту сказку, и посмотрите, к чему это ее привело.

— Послушай, Келли. У меня нет костюма, так что, если это проблема, я могу просто уйти.

Это дело эгоизма. Мне не нравится, когда меня принижают или высмеивают за то, кем я являюсь. Это доставляло мне неприятности с тех пор, как я была маленькой, и часто доставляло мне взбучку от тети или дяди.

Это мамин брат и его жена, которые получили опеку надо мной после того, как папу отправили в тюрьму.

Но они могут быть хуже его.

Однако я никогда не опускаю голову, никогда не позволяю им заставить меня чувствовать себя маленькой. Я смотрю в их злобные глаза-бусинки, даже когда они бьют меня.

Что, естественно, делает их еще злее, и они бьют меня сильнее. Часто с помощью ремня или предмета под рукой.

— Нет, ты моя лучшая подруга. Ты должна остаться. — Келли роется в своей сумочке из меха. — Кроме того, ты чертовски красива. Это будет их потерей, если они не пригласят тебя на свою вечеринку.

Она достает черную маску из перьев, надевает ее мне на голову и поправляет волосы так, чтобы они обрамляли мое лицо. Затем снимает мою джинсовую куртку и бросает ее за один из украшенных кустов.

— Эй! Здесь холодно.

И это на самом деле единственная хорошая куртка, которая у меня есть.

— Ты можешь справиться с некоторой простудой ради моды. Кроме того, эта вещь делает тебя похожей на деревенщину. — она снова роется в своей чудо-сумочке и достает какой-то дешевый красный блеск, затем с особой осторожностью наносит его на мои губы. Закончив, она изучает свое творение критическим взглядом художника-любителя. — Идеально. Ты выглядишь как плохая сучка.

— Серьезно, Келли? Красный?

— Этот оттенок идет к твоим волосам. Если кто-нибудь спросит, то ты ведьма.

Черт, нет.

Но я не говорю ей этого, потому что она хватает меня за руку и тащит к дому. Остановившись перед входом, она смотрит на меня через плечо.

— Помни, нам по шестнадцать или семнадцать. Почти все здесь старшеклассники, и нас нельзя считать слишком юными. Кроме того, мы все равно выглядим на нужный возраст.

Да. Мы с Кэролайн достигли половой зрелости два года назад, и с тех пор у нас растёт грудь и задница, которая вызывает у нас жуткие взгляды взрослых мужчин, включая наших учителей.

В школе она блондинка-бомба. Я рыжая чертовка.

Она стягивает бретельку платья с моего плеча, чтобы оно больше дразнило мое декольте, затем переплетает свою руку с моей.

— Давай подцепим пару богатых пареньков.

— Ты же понимаешь, что они вышвырнут нас, как только узнают, что мы из Гарлема, верно?

— Тссс. — она осматривает наше окружение. — У них нет причин знать.

— В конце концов, они узнают.

— Быть может, к тому времени будет уже слишком поздно.

Она хитро ухмыляется мне и поправляет волосы.

Я оставляю эту тему, отчасти потому, что мы подошли ко входу. Но главным образом потому, что у Кэролайн нет никакой логики, когда речь заходит о ее попытках поохотиться на парней.

Швейцар с угрюмым лицом окидывает нас беглым взглядом, прежде чем впустить.

Кэролайн похожа на ребенка рождественским утром, бегающего с одного места в другое — со мной на прицепе. Она восхищается украшенным в черно-оранжевых тонах большим залом, официантами на каждом углу, весёлой музыкой, первоклассными костюмами.

Всем.

Она практически одурманена всей этой роскошью и в настоящее время находится на седьмом небе от счастья.

Сказать, что я сама не напугана, было бы ложью. Мне всегда не нравились места, которые заставляют чувствовать себя не в своей тарелке. Места, где я придаю значение незначительному насекомому, которое может быть раздавлено в любой момент и не запомнится.

Это самая заметная эмоция, проходящая через меня прямо сейчас.

Я хочу вернуться.

Или исчезнуть куда-нибудь, где меня не будут разглядывать под микроскопом.

Я думала, что побег из дома тети Шэрон и дяди Боба это все, что мне было нужно, но эта сцена, вероятно, не заставит меня почувствовать себя лучше.

Так что я делаю глоток — или два. Ладно, может быть, три.

В любом случае, это разбавленный спирт, но на вкус он напоминает розмарин и что-то экзотическое. Определенно лучше, чем пиво, которое Кэролайн украла у своего отца-алкоголика, чтобы мы могли его попробовать.

Он ничем не отличался от антисанитарной воды, смешанной с запахом сигарет.

Кэролайн шлепает меня по руке, когда я тянусь за очередным напитком.

— Не смотри так отчаянно.

— Э-э, эй? Я пришла только за выпивкой и едой, Келли.

— Тогда сделай это в углу, а не там, где все могут видеть, как ты ведешь себя как крыса из гетто.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Ты сама крыса из гетто.

— Я так себя не веду.

— Когда вы в последний раз нормально ели, мисс, я так себя не веду? — когда она не отвечает, я беру несколько роскошных на вид закусок и подношу их к ее рту. — Именно так я и думала. А теперь ешь, пока твой желудок не начал издавать неприятные звуки.

Она что-то ворчит, но ест, а затем сопровождает меня в миссии, чтобы оставаться сытой в течение нескольких дней.

Однако через некоторое время ее внимание возвращается к предыдущей миссии, и она обводит взглядом толпу.

— Возможно, отчаяние должно было стать твоим костюмом, а не ангел.

Она улыбается моему сухому чувству юмора.

— Не знаю, как ты, сука, но я выберусь из этой адской дыры, даже если это последнее, что я сделаю.

— Я тоже выберусь.

— Хочешь поспорить на то, кто сделает это первым?

— Мы можем сделать это вместе.

— Только не с твоим поведением «я сделаю это сама». А теперь помоги мне начать охоту.

Я определенно не приступаю к делу и продолжаю воровать еду и напитки за ее спиной. Что? Я недоедаю и начала работать неполный рабочий день, чтобы платить за еду. Напитки, однако, это экстравагантность, которую я позволяю себе, дабы забыть и выждать время, пока я не смогу уйти.

Мой шанс появляется, когда Кэролайн находит свою жертву — блондина в костюме падшего ангела.

Как только она находит с ним общий язык, я выскальзываю из их маленькой компании, прежде чем она пихает меня к одному из его друзей.

Я перекидываю бретельку платья через плечо, беру тарелку с выпечкой и выпивкой, затем исчезаю на заднем дворе.

Ночной воздух обжигает мои голые руки, и я подумываю о поиске своей куртки.

Поедая шоколадный торт, я начинаю свой путь через огромный, тускло освещенный сад.

Мои шаги неровные из-за огромного количества выпитого алкоголя, но это все равно не мешает мне сделать глоток напитка.

Я чувствую себя легко и свободно, и у меня нет способности думать о своей жизни.

Может, алкоголь не так уж и плох, в конце концов.

Приглушенные мужские голоса привлекают мое внимание, и я замираю, когда слышу:

— ...Это Ночь Дьявола. Они не заподозрят, что мы его сожгли.

Дерьмо.

Я определенно не должна была этого слышать.

Я, должно быть, икаю, потому что наступает пауза, прежде чем кто-то рычит:

— Кто, черт возьми, здесь?

Мои ноги дергаются, и я не думаю, пока бегу, в результате чего напиток разливается по всей руке, а затем я прячусь за кустами.

Мое дыхание прерывается, когда шаги приближаются к моему убежищу. Если они найдут меня, у меня будут большие неприятности.

Я очень хорошо знакома с тем, что оказываюсь не в том месте и не в то время. Я испытала это на собственном опыте, и у меня есть душевные и физические шрамы, чтобы доказать это.

Я также использовала это в своих интересах и заставила своего отца исчезнуть из моей жизни.

Некоторые назвали бы меня слишком хитрой для моего возраста; но когда ты приходишь не с той стороны дороги, первое, чему ты учишься, это выживать.

Даже если это означает запереть за решеткой своего жестокого отца.

— Я уверен, что слышал, как они шли сюда, — говорит один из мужских голосов, и я съеживаюсь в своем укрытии.

Мой разум переполнен вариантами «сражайся или беги», и как раз в тот момент, когда я обдумываю, куда сбежать, прямо рядом со мной хрустит лист.

Я смотрю на большую, чем в жизни, тень, парящую недалеко от меня. Несмотря на то, что я частично скрыта декоративным деревом, я почти уверена, что он меня видит.

— Здесь никого, — говорит он со спокойствием, от которого у меня мурашки бегут по коже.

Его лицо скрыто темнотой, но я почти уверена, что на нем маска. Прежде чем я успеваю его разглядеть, он оборачивается, и звук удаляющихся шагов эхом отдается в моих ушах, как испорченная симфония.

Мои дрожащие пальцы отпускают тарелку и бокал. Посуда падает на траву с приглушенным звуком, алкоголь медленно впитывается в землю.

Несмотря на мои планы наесться досыта, чтобы несколько дней не чувствовать голод, я бросаю свою добычу и медленно направляюсь к задней двери. Не сомневаюсь, что они продолжат поиски меня, пока в конце концов не найдут.

Мои руки становятся липкими, когда я достаю телефон. Зубы стучат — не уверена, связано ли это с холодом или навязчивым страхом, — и мое зрение затуманено, отчасти из-за алкоголя, отчасти из-за необычного выброса адреналина, захлестнувшего меня.

Тело особенное, оно знает опасность, даже если наш ум игнорирует это.

Я достаю старый телефон, который мне подарил дядя Боб. Сказать, что это вызвало у меня подозрения, было бы преуменьшением, но он сказал мне, что им нужно постоянно знать, где я нахожусь, и что, если они позвонят, а я не возьму трубку, то они убьют меня.

Конечно же, на экране пять пропущенных звонков от них. Я вздрагиваю при мысли о побоях, но это лучше, чем находиться в незнакомом месте.

Игнорируя их, я пишу Кэролайн. Она сказала, что получила телефон в подарок от мальчика, с которым общалась, и с тех пор ее отец пытается его продать.

Аспен: Возникло осложнение. Давай уйдем.

Нет ответа.

Аспен: Я подожду у задней двери пятнадцать минут, а потом поеду домой на метро.

Аспен: Келли, пожалуйста. Поехали домой. Мне страшно.

Я удаляю последние слова перед отправкой.

Ну и что с того, что я вся дрожу? Что я взмокла? Что я чувствую, что меня вывернет наизнанку? Я не слабая.

Мне действительно не следовало так много пить и ставить себя в уязвимое положение, когда я даже не могу защититься или нормально бежать.

Сначала до меня доносится шелест листьев, за которым следуют глухие шаги. Следующее, что я помню, ко мне приближаются двое парней. Я не могу разглядеть их черты, потому что у того, что в фиолетовом костюме, лицо разрисовано как у Джокера, а у того, что во всем черном, на лице маска Анонима.

Джокер целенаправленно приближается ко мне, но Аноним остается в стороне, держа руку в кармане, а другой играя с незажженной сигаретой. По какой-то причине я думаю, что должна беспокоиться о нем больше всего. Не только потому, что он выше и намного сильнее, но и потому, что те, кто обладает реальной властью, часто остаются на заднем плане.

— Я же говорил тебе, что слышал здесь кого-то, — произноси Джокер, его голос напоминает парня из студенческого братства из колледжа Лиги Плюща.

Ноги автоматически подкашиваются, и я набираю 911 на телефоне, но прежде чем я успеваю позвонить, Джокер выхватывает его и выбрасывает за пределы моей досягаемости.

— Не самый мудрый выбор.

— Я ничего не видела... — шепчу я, безуспешно пытаясь сдержать дрожь в голосе.

— О, да? — она хватает меня за руку, его мясистые пальцы погружаются в мою плоть. От него пахнет отвратительным одеколоном, пользоваться которым должно быть преступлением. — Нам придется подстраховаться.

— Подстраховаться?

— Ты позволишь нам поступить с тобой так, как мы хотим в знак послушания, не так ли?

— Нет. — требуется вся сила, чтобы смотреть в его мерцающие в темноте глаза вместо того, чтобы учащенно дышать. — Отпусти меня.

— Неправильный выбор.

Садизм в его голосе на секунду заставляет меня замереть.

Но только на секунду.

Адреналин бьет по венам, и я вижу насквозь, к чему это ведет.

Это шестое чувство. Прогнозирование сценариев до того, как они появятся. Дело не в том, что во мне течет кровь ведьмы, как говорят многие одноклассники. Дело в том, что я действительно хорошо умею соединять шаблоны и видеть общую картину.

И на картине в настоящее время написано, что я жертва в этом сценарии. И я должна что-то с этим сделать, если не хочу, чтобы меня съели.

Когда я выкручиваю руку в захвате Джокера, он усиливает хватку и тянет меня вниз. Я пытаюсь держаться прямо, правда пытаюсь, но он сильнее, а я так пьяна, что не чувствую удара, пока не оказываюсь вровень с травой.

Синяк на моей спине от удара сковородой пульсирует, и я открываю рот, чтобы позвать на помощь, но он шлепает по ней твердой ладонью.

Вонь его одеколона и потного мужского мускуса затыкает мне рот, когда он маневрирует надо мной. Пока он ищет удобную позу, я поднимаю колено и бью его по яйцам.

Он дергается с животным воплем, и я использую этот шанс, чтобы выползти из-под него.

— Ты гребаная сука!

Он хватается за свои поврежденные гениталии и дергает меня назад за волосы. Мир уходит из-под ног, но прежде, чем я успеваю упасть на землю, он толкает меня вперед, и я ударяюсь о ствол дерева.

— Ты пожалеешь, что связалась со мной, сука.

Его отвратительный голос наполняет мои уши, и гнилостный запах алкоголя — единственное, чем я могу дышать. На данный момент я понятия не имею, исходит ли это от него или от меня.

— Давай, ты, гнилой кусок дерьма, — выплевываю я сквозь стучащие зубы. — Думаешь, я боюсь тебя или твоей хрупкой мужественности, которую тебе нужно продемонстрировать, нападая на меня? Покажи мне свое худшее, мудак. Посмотрим, волнует ли меня это, черт возьми!

— Эта сука...

Он тянет меня за волосы, пока почти не вырывает их с корнем, и слезы щиплют глаза. Я прикусываю губу достаточно сильно, проглатывая острый металлический привкус крови.

Но я не хнычу, не показываю ему свою боль, и определенно не умоляю. Такие ублюдки, как он, моя тетя, мой дядя и мой отец — все одинаковые.

Они хотят продемонстрировать свою силу, цепляясь за тех, кто слабее их, но я не моя мать.

Я не буду жертвой или статистикой.

Я не доставлю им удовольствия видеть, как я страдаю.

— Достаточно.

Мой позвоночник вздрагивает от единственного авторитетного слова третьего, неактивного участника сцены.

Это тот же самый голос, что и раньше. Тот, кто определенно видел меня, но сказал своим друзьям, что никого нет.

Аноним.

Джокер тяжело дышит.

— Но она..

— Я сказал. Достаточно.

Его тон излучает больше командования, чем раньше. Я оказалась права, предположив, что он обладает властью, потому что Джокер дергает меня за волосы сильнее и с явным разочарованием, как это сделал бы подчиненный перед своим боссом.

То, как папины подчиненные дрожали перед ним.

— Я должен преподать ей урок, — говорит он так тихо, что даже я едва его слышу.

— Когда я говорю, что достаточно... — звук твердых шагов усиливается напряженной тишиной, повисшей в воздухе.— Я имею в виду, достаточно, блядь.

Тяжесть, давившая на меня со спины, внезапно исчезает.

Удар.

Я ахаю, когда Аноним заезжает кулаком в лицо Джокеру и отправляет его в полет.

Он не двигается.

Я имею в виду Джокера. Он неподвижно лежит на земле, и мое сердце чуть не выплескивается на траву рядом с ним.

Лямка снова падает с плеча, и мое лицо горит, но я не могу сосредоточиться на этом прямо сейчас.

— Он... мертв?

Я не знаю, как я говорю так спокойно, когда я почти уверена, что должна паниковать.

— Просто потерял сознание, — говорит Аноним с пренебрежительным нейтралитетом, свойственным только психопатам.

После того, как я медленно встаю, я на пару сантиметров приближаюсь к своему телефону, который лежит на траве, мигая от сообщения.

Вероятно, Кэролайн. Тем не менее, Аноним достигает его первым несколькими целенаправленными шагами.

Он переворачивает его, засовывает в карман джинс, затем указывает на своего неподвижного друга. Хотя, возможно, друг это преувеличение, учитывая, что он вырубил его одним ударом.

— Он может быть слабаком, но он прав. Звонить в 911 крайне неразумно и граничит с безрассудной глупостью.

— Тогда я не буду. Могу я вернуть свой телефон? Я хочу домой.

— Ночь еще только начинается. — он приближается ко мне с нарочитой непринужденностью. — Кем ты должна быть сегодня? Ведьмой?

— Роковой женщиной.

Я не вижу его лица, скрытого за дурацкой маской, но наступает пауза, и клянусь, что его глаза блестят в тусклом свете. Они выглядят темно-синими, как мистические глубины безжалостного океана.

— Вот как это будет, роковая женщина. Ты составишь мне компанию, пока не закончится Ночь Дьявола.

— С чего бы мне это делать?

— Или так, или я запру тебя в каком-нибудь подвале, где никто не сможет тебя найти, пока не явится уборщица. Что, если я правильно все помню, может занять несколько дней, в зависимости от того, необходимо ли домовладельцам что-то из подвала или нет.

Моя рука сжимается в кулак, но я медленно отпускаю, когда его внимание переключается на нее. Я вижу, что он делает, но эта тактика запугивания на мне не сработает. Не тогда, когда я узнала их все от своего отца.

— Разве не должен быть третий вариант, когда ты, я не знаю, просто отпустишь меня?

— Не тогда, когда ты можешь навлечь на нас неприятности.

— Меня не интересует то, что я услышала, и я достаточно ценю свою жизнь, чтобы не болтать о вас всех. Так что отдай мне мой телефон, и мы сможем не мешать друг другу.

— Мне нравятся твои волосы, так что я не против остаться в них.

Через секунду он оказывается передо мной, и я сталкиваюсь лицом к лицу с его запахом. Это смесь кедрового дерева, дыма и сигарет премиум-класса. Европейские сигареты, которые мой отец привозил специально из Италии.

Но это не единственное, что меня раздавливает. Его присутствие. Раньше я думала, что он высокий, но теперь он возвышается надо мной, легко пригвоздив к месту своими огромными размерами и широкими плечами, которых не должно быть ни у одного подростка.

Его пальцы перебирают мои волосы, и я почти уверена, что они вот-вот загорятся, и у нас на руках возникнет настоящий несчастный случай с ведьмой.

— Они натуральные? — капризно спрашивает он, звуча совершенно очарованным самим фактом того, что его пальцы запутались в моих волосах.

Я испуганно отхожу назад.

— Не прикасайся ко мне.

К моему удивлению, он опускает руку. Он не воспринимает это как вызов своей мужественности, как это сделал Джокер.

И это заставляет мои мышцы сжаться вместе.

Я могу иметь дело с придурками, но как мне иметь дело с напористыми людьми, которые мечутся между уважением к моим границам и разрушением их по прихоти?

В его безумии нет закономерности, и это самое опасное в этом незнакомце.

— Ты все еще должна провести со мной время. Это или подвал.

— Я хочу, чтобы это происходило в общественном месте.

Если я не могу контролировать ситуацию, то я могу, по крайней мере, стремиться к следующему лучшему — месту, где я могу создать суматоху и сбежать.

— Боишься, что я наброшусь на тебя?

— Это просто подстраховка.

— Ты не в том положении, чтобы просить какую-либо подстраховку, но я буду великодушен и исполню твоё желание, если ты ответишь на мой вопрос.

— Что?

— Когда он, — Аноним наклоняет голову в сторону Джокера, но не смотрит на него, — Имел власть над тобой, почему ты его спровоцировала? По логике вещей, ты должна была умолять.

— По логике вещей, это ни к чему бы меня не привело. Как думаешь, сколько женщин умоляли и плакали в подобных ситуациях и все равно подвергались нападению? Бесчисленное множество, вот ответ. Я отказываюсь показывать этому подонку или любому другому мудаку слабость.

— Даже если пострадаешь из-за этого?

— Особенно тогда. Я лучше проглочу свой яд.

Наступает пауза, длинная, которая почти заставляет меня заерзать, прежде чем он издает жужжащий звук.

— Интересно. Может, ты действительно роковая женщина. Однако тебе следует быть осторожной. Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

Мои губы приоткрываются.

— Ницше.

— По ту сторону Добра и Зла. — он показывает на свой карман. — Цитата на обратной стороне чехла твоего телефона.

— Моя любимая. Откуда ты знаешь Ницше?

— Это должен быть мой вопрос. Не слишком ли ты молода, чтобы читать его?

— Не слишком ли ты поспешил с предположениями, что я молода?

— Тогда сколько тебе лет? Ох, прости. Я забыл, что спрашивать возраст девушки кощунство, не говоря уже о роковой женщине.

Я невольно улыбаюсь. Затем быстро прячу ее.

Меня не могут обмануть его очевидные манеры или его красноречивая манера говорить. Именно так богатые получают то, что хотят.

Кроме того, он только что вырубил кого-то, а это значит, что он склонен и привык к насилию.

Определенно, не тот человек, в присутствии которого я могу чувствовать себя комфортно.

— Мне шестнадцать, — говорю я деловым тоном, и это не только из-за того, что сказала мне Кэролайн. Молодость это уязвимость там, откуда я родом. — Что насчет тебя?

— Семнадцать.

— Ты не выглядишь на семнадцать.

Он смеется, и либо в этом звуке есть какая-то черная магия, либо я слишком пьяна, либо и то, и другое. Потому что покалывание, которое это вызывает, выходит за пределы моих ушей и течет в крови.

— Ты даже не знаешь, как я выгляжу. — он постукивает по своей маске. — Может, внутри я покрытый шрамами монстр.

Я приподнимаю плечо.

— Я бы не удивилась.

— Да?

— Да. Тебе пришлось бы так или иначе быть монстром, чтобы спасти меня, смотреть, как на меня вот-вот нападут, а потом в самом конце изобразить рыцаря в черных доспехах, просто чтобы предаться насилию. Ох, и тебе нравится Ницше. Необходимо достичь определенного уровня странности, чтобы быть поклонником Ницше.

— Во-первых, я не спасал тебя. Я просто притворился, что не вижу тебя, дабы избежать осложнений. Джокер не планировал нападать на тебя, если бы ты его не спровоцировала. И я не рыцарь, дорогая. Я вмешался только для того, чтобы узнать, почему ты спровоцировала его, когда могла бы использовать иной подход. Что касается того, чтобы ударить его, то это не было насилием. Насилие получает ответный удар. Этот поступок был простой демонстрацией власти в ответ на его дерзость подвергать сомнению мои приказы. О, и я не фанат Ницше только потому, что я его читал.

Черт возьми.

Я не в своей тарелке. Впервые за целую вечность я чувствую, что не могу с кем-то справиться.

Определенно не тогда, когда я пьяна, и мои запреты, кажется, исчезают куда-то, куда я не могу дотянуться.

Хотя я стараюсь это скрывать. Играю в беспечность, будто это моя любимая игра.

— Тогда чей ты фанат?

— Самого себя.

— Вау. Звонил Нарцисс, и он хочет вернуть свой статус высокомерного человека.

Он смеется, звук в равной степени легкий и навязчивый в безмолвной темноте. И по какой-то причине мне кажется, что я могла бы слушать этот тенор его голоса всю ночь напролет.

— Что, если я откажусь возвращать?

Я приподнимаю плечо.

— Поздравляю с твоим нарциссическим статусом. Возможно, тебе потребуется проверка реальности на предмет того, что твои достижения и таланты практически не имеют ценности, а использование других людей не делает тебя грандиозным.

— Тогда кем это делает меня?

— Недочеловеком.

— Недолюди это те, кто позволяет использовать себя.

— Давай обвинять жертву, хорошо? История стара, как мир.

— Жертва выбирает быть жертвой, будь то в силу отчаяния или других обстоятельств. Ягненок, идущий в лес, хорошо подготовлен к тому, чтобы его съели.

— Ни один ягненок не хочет, чтобы его съели. Они идут в лес за едой, которая им нужна для выживания.

— И волк ест ягненка, тоже чтобы выжить.

— Твой менталитет хищника отвратителен.

— А твой румянец такой милый. — он показывает на мою шею с ухмылкой в голосе. — Виден даже в темноте.

Я дотрагиваюсь до места, чувствуя себя более разгоряченной, чем когда он произносил эти слова.

— Перестань смотреть.

— Напротив, сейчас я продолжу. Мне скучно, а ты интересная, так что это ночка должна выйти весёлой, не думаешь?

Прежде чем я успеваю ответить, земля уходит у меня из-под ног во второй раз за сегодняшний день. Но на этот раз меня перекидывают через плечо.

Его плечо.

Плечо твёрдое, крепкое и такое широкое, что действительно подходит мне по талии.

А потом он уверенными, целеустремленными шагами направляется к особняку.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, подавленная, когда кровь приливает к голове.

— Я же говорил тебе, дорогая. Сегодняшнюю ночь ты проведешь со мной.

Глава 1

Аспен

35 лет

Мне никогда не нравились свадьбы. Но эта — совсем иная.

Эта свадьба моей дочери.

Я сижу в напряженной позе на стуле в дальнем углу, чтобы не доставлять ей неудобств в ее важный день.

Торжество проходит у бассейна в доме, в который я хотела бы никогда не входить, — в доме ее отца.

Честно говоря, я думала, что скользкий человек закроет ворота перед моим носом, но, к счастью, на этот раз он уважил ее пожелания и позволил мне присутствовать. Хотя я не видела его с тех пор, как приехала, так что вероятность того, что он наставит дьяволу рога и действительно вышвырнет меня, близка к ста процентам.

Территория, окружающая бассейн, больше, чем любое другое потенциальное место проведения свадьбы. Не говоря уже о двухэтажном особняке, величественно возвышающемся посреди него. Несмотря на то, что дом старый, он стоит каждого сантиметра на вес золота, учитывая его близость к Манхэттену.

Из-за многочисленных судебных разбирательств по поводу его владения, его стоимость была подсчитана более чем в шестьдесят миллионов долларов. Ценник, который сделал его главной темой для прессы и магнатов недвижимости.

У него история крови и обмана, и его нынешний владелец удобно носит титул «Дикого Дьявола».

Воздух прохладный, но солнце сияет между листьями деревьев, обрамляющих сад, будто сама погода празднует этот день. Бесчисленные гости занимают ряды стульев, украшенных ванильными орхидеями — цветами, которые производят любимый аромат моей дочери.

Лишь немногие из присутствующих — ее друзья; остальные здесь, чтобы поцеловать задницу ее отца или мужа, либо из-за их богатства, их имен, либо из-за их положения в юридической сфере.

Натаниэль Уивер — или Нейт — стоит в конце прохода в шикарном черном смокинге, скрестив руки перед собой.

Он совладелец юридической фирмы Уивер & Шоу и технически мой босс, поскольку я старший партнер, мой единственный друг и человек, которому я доверяю, чтобы сделать мою дочь счастливой.

На самом деле он официально женился на ней несколько месяцев назад по соображениям удобства, когда ее отец лежал в коме. В то время я не знала, что она моя дочь, и даже предложила ему использовать ее ради фирмы, но он категорически отказался.

Нейт такой. Ответственный за ошибку. Полностью и предельно методичен, без подлости и коварства.

То, что началось как брак по расчету, очевидно, превратилось в нечто большее, и теперь они наконец-то проводят официальную свадебную церемонию.

У прессы выдался напряженный денёк, когда впервые появились новости. Они были крайне неприятны из-за того, что тридцативосьмилетний мужчина женится на дочери своего партнера и лучшего друга, которой всего двадцать.

Они начали свои отвратительные рассуждения о его хищнических наклонностях. Но я точно знаю, что Нейт не видел в ней женщину и не прикасался к ней, пока они не поженились. Я также знаю, что они любят друг друга так, как я думала, это возможно только в художественной литературе.

Пресса всегда была голодна до чего угодно до «Натаниэля», отчасти из-за его должности в Уивер & Шоу, но главным образом потому, что он единственный сын сенатора.

Упомянутый сенатор и его жена сидят в первом ряду, делая вид, что поддерживают своего сына, в то время как они практически отдалились друг от друга.

Мое сердце болит, когда я смотрю на то, как они ведут себя как любящие родители и улыбаются. Хотела бы я сидеть там, хотя бы мгновение, и быть признанной матерью моей малышки, но, если я попытаюсь это сделать, меня, вероятно, прогонят собаки.

Но все в порядке. Наблюдать издалека лучше, чем не смотреть вообще.

Оркестр переключается на инструментальную композицию House of Gold группы Twenty One Pilots — любимой группы дочери. Все взгляды возвращаются к месту, где она идет по проходу, ее рука переплетена с рукой отца.

Гвинет Шоу.

Это имя моего ребенка. Ребёнка, которого я не могу назвать, когда думала, что потеряла ее двадцать лет назад.

Никогда в своих самых смелых мечтах я бы не подумала, что она вырастет в такую красивую, невероятно сострадательную и безвозвратно упрямую молодую леди.

Ее длинное белое платье скользит по траве, а каштановые волосы, на оттенок темнее моих, собраны в аккуратный пучок. Ее макияж прост, но улыбка заразительна, делая ее лицо самым сияющим, которое я когда-либо видела.

Видеть ее невестой сжимает сердце, которое, как я думала, умерло вместе с ней двадцать лет назад.

Сердце, которое постепенно оживает с тех пор, как я узнала, что она жива и принадлежит мне.

Я впервые встретила Гвинет семь лет назад, когда начала работать в Уивер & Шоу. Она цеплялась за своего отца, как тень, и смотрела на него снизу вверх с тем же удивлением, которое дети испытывают к своим супергероям.

Тот факт, что я никогда не подозревала, что она моя дочь, медленно убивал меня. Что еще хуже, так это то, что я ассоциировала ее с ее дьявольским отцом и, следовательно, держалась от нее на как можно большем расстоянии.

В результате у нас уже возникли натянутые отношения. Они все еще продолжаются.

Она едва позволила мне помочь с подготовкой к свадьбе.

Причина, по которой я вообще смогла помочь, это мужчина, сопровождающий ее по проходу с улыбкой, которая могла ослепить объективы фотографов и вызвать непреднамеренный бунт среди одиноких дам.

Его зовут Кингсли Шоу.

Совладелец Уивер & Шоу. Теперь, когда Нейт женился, он самый завидный холостяк в Штатах. Наследник бесчисленных миллиардных портфелей на Уолл-Стрит небезызвестного Бенджамина Шоу. И самое главное, дьявол, борющийся за место Люцифера в аду.

У него тот тип красоты, который соответствует его репутации. Свирепый, холодный, с легким оттенком опасности.

Есть таинственный способ, которым его сильная челюсть, прямой нос и слегка прищуренные глаза гармонируют, будто они представляют собой эпическую симфонию, составленную искусным композитором. Каждая черта его лица подобна богу в своем совершенстве. У него крупное телосложение, мускулистый и высокий рост, что делает его похожим на модель в костюмах. Жаль, что владелец выбрал плод дьявола, разгро и трон в качестве своего убежища.

Он ведет нашу дочь, которую считает только своей, к алтарю, привлекая по пути всеобщее внимание.

Это важный день для Гвинет, но люди больше очарованы ее отцом, который не может просто оставаться в тени. Но опять же, он всегда притягивал всеобщие внимание, уши и все существование, как мощный магнит.

Он останавливается перед Нейтом, который был заворожен все то время, пока Гвен направлялась к нему. Кингсли целует ее в лоб, затем наклоняется вперед и что-то шепчет на ухо своему другу — скорее всего, угрозу, потому что не так давно он был против всего этого.

Затем они с Нейтом обмениваются фальшивыми улыбками, прежде чем он подходит к нему, играя роль шафера.

Я впиваюсь ногтями в ладони на протяжении всей церемонии, едва держась за реальность на волоске.

Если бы только я могла выпить или что-нибудь еще, чтобы успокоить свои нервы — очевидно, того, что имелось у меня в машине перед тем, как я вошла сюда, было недостаточно.

К тому времени, как Нейт целует Гвен, мое душевное состояние вот-вот разобьется о землю, как хрупкий фарфор.

Люди встают, аплодируют и поздравляют счастливую пару. Я пытаюсь присоединиться, но мои трясущиеся ноги меня подводят.

Я массирую их один, два раза, затем делаю глубокий вдох и встаю как раз тогда, когда они доходят до моего ряда.

Поскольку я сижу в дальнем углу, я не ожидаю, что Гвен меня увидит, но она видит. Моя дочь на секунду замолкает, и ее уникальные гетерохромные глаза, представляющие собой смесь моих карих радужек и серо-голубых радужек ее отца, наполняются слезами.

Мои губы дрожат, и требуется все мое самообладание, чтобы улыбнуться вместо того, чтобы броситься к ней и заключить в объятия.

Однажды. Только один раз.

Это все, о чем я молюсь, а я даже не из тех, кто молится.

На самом деле действовать по желанию было бы неловко и определенно привлекло бы нежелательное внимание.

Она одаривает меня легкой, скромной улыбкой, прежде чем Нейт уводит ее в зал, расположенный вокруг заднего бассейна. Потому что, конечно, в этом месте есть два бассейна.

Все следуют его примеру, некоторые молодые люди танцуют под музыку и веселятся.

Внезапный озноб охватывает меня, когда мои ноги подводят меня, и я падаю обратно на стул. Убедившись, что никто не смотрит, я достаю фляжку, которую держу в сумочке, и делаю глоток.

Жгучий вкус текилы медленно приводит меня в чувство. Я успокаивающе вдыхаю, собираясь подняться, поздравить пару, а затем уйти. Нет смысла оставаться дольше, если я собираюсь поставить ее в неловкое положение.

Тень падает на меня, как гибель из апокалиптического фильма. Я чувствую его запах еще до того, как вижу.

Его одеколон имеет сильные нотки кедра, перца и мускуса. Такой же громкий, как и он, но не раздаривающий.

Это достаточно тонко, чтобы объявить о своем присутствии, не произнося ни слова.

— С тобой здесь покончено. Убирайся с моей территории.

Я скриплю зубами, но изображаю улыбку, когда смотрю на него снизу вверх.

Ладно, мне действительно следовало сделать еще один глоток напитка. Я никогда не бываю достаточно пьяна, чтобы иметь дело с этим ублюдком.

Мужчины меня не нервируют. На самом деле, я научилась играть в их игру, подниматься в их ряды и занимать их позиции, пока некоторые не стали утверждать, что у меня самой мужественный характер.

Однако Кингсли входит в небольшой список тех, кто истощает меня всякий раз, когда я думаю о них или, что еще хуже, имею с ними дело.

Делить с ним пространство это все равно, что находиться под водой несколько минут подряд.

Мы всегда конфликтовали. Блядь, всегда. Я ангел на плече Нейта — тот, кто так же дипломатичен, как и он, когда дело доходит до решения деликатных вопросов фирмы и футуристического видения. Факт, который бесит этого ублюдка, потому что он агрессивный тип.

Нанеси удар первым, а затем предъяви обвинения.

Он наносит им удар, когда они падают духом.

Короче говоря, насилие его второе имя, а дипломатия покинула здание его эгоистичного, одержимого адом мозга.

— Свадьба еще не закончена, — говорю я сладким тоном, который действует ему на нервы. — Думаю, это означает, что я остаюсь.

Его глаза загораются, и это подчеркивает оттенки темно-синего и бурно-серого в них. Они разделяют силу морского урагана, который не смогли бы пережить даже пираты. И когда он смотрит на меня сверху вниз со своим дурацким комплексом бога, это похоже на то, что он направляет эту разрушительную энергию на меня с единственной целью — уничтожить.

— Вот что я тебе скажу, ведьма. Как насчет того, чтобы ты ушла и избавила нас всех от неприятного вида тебя?

— Отказываюсь.

— Или уходи, или я заявлю на тебя за незаконное проникновение.

Я стою, больше не ощущая слабости в коленях и определенно настроенная на вызов.

— Меня пригласили. У меня есть приглашение, чтобы доказать это.

— Как владелец собственности, я могу отозвать свое гостеприимство в любое время.

— Если бы это слово и ты встретились в переулке, они бы застрелились и забрызгали кровью твои драгоценные итальянские туфли.

Его лицо остается прежним — неподвластным времени, бесстрастным и совершенно безжалостным. С солнцем за спиной он выглядит таким же зловещим, как старая готическая часовня.

— Прошло две минуты с тех пор, как я отменил свое приглашение, которое следовало использовать, чтобы покинуть мою собственность.

— Я не уйду, пока не поздравлю свою дочь со свадьбой.

— Ты имеешь в виду мою дочь.

— Я ее родила.

— А я воспитывал ее в течение двадцати лет, пока тебя не было рядом.

— В тысячный раз, я думала, что она мертва!

— В тысячный раз повторяю, мне нечего сказать.

Мы оба тяжело дышим. Или я. Кингсли Мудак Шоу без проблем заставит кого-угодно почувствовать себя меньше, чем бедная муха на его плече, прежде чем жестоко убить ее.

Он из тех адвокатов, которые советуют своим клиентам не идти на компромисс, даже когда другая сторона выполняет их требования.

«Вы получите больше, если подадите в суд», это его знаменитая фраза, проклятие существования оппозиции и причина его безжалостной, безразличной репутации.

Неудивительно, что он является асом защиты по уголовным делам во всей стране, если не во всем мире.

Но если он думает, что его идиотские методы сработают на мне, то он на самом деле меня не знает.

Или как далеко я зайду, чтобы завоевать доверие моей дочери.

Стать частью ее жизни и наверстать упущенные двадцать лет.

Он достает старую золотую Зиппо и щелчком открывает ее, затем закрывает.

— Либо ты использовала свою кровь ведьмы, чтобы вызвать своего клона, либо ты все еще здесь. Ты бы предпочла, чтобы тебя увела полиция?

— И рискнуть устроить переполох на свадьбе собственной дочери?

— Маленькие жертвы ради общего блага.

— Ты невероятен.

— И ты все еще здесь.

— Я уйду, — говорю я со спокойствием, которое не выдает моего желания ударить его ближайшим острым предметом.

Потому что, в отличие от него, я не хочу никаких проблем на свадьбе дочери.

— Ты не войдёшь.

— Я уйду только после того, как поздравлю Гвен и Нейта. Ни минутой раньше.

— Позволь мне отклонить это предложение. Убирайся к чертовой матери, пока я тебя не арестовал.

— Тогда я испорчу что-нибудь по пути отсюда.

— Тогда я подам на тебя в суд.

— У тебя нет ни оснований, ни свидетелей, ни веских аргументов. Кроме того, это плохая пресса — подавать в суд на собственного подчиненного, не говоря уже о том, что это создает враждебную рабочую среду. — я поправляю волосы. — Спасибо за напоминание.

— Плохая пресса для меня значит полное дерьмо. И ты недолго пробудешь моей подчиненной. — он делает шаг вперед, пока не возвышается надо мной, забирая воздух и заменяя его своим дурацким чертовым запахом. — Я добьюсь, чтобы тебя вышвырнули из моей фирмы, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Если бы его глаза были лазерами, я бы испепелилась прямо сейчас.

Ни для кого не секрет, что мы с Кингсли никогда раньше не ладили, но с тех пор, как он узнал, что я мать Гвен, он усыпал мой путь минами, растяжками и нездоровой дозой саботажа.

Он ненавидит меня со страстью, которая напоминает то, как он ненавидит свою мачеху. И я этого не понимаю.

Не то чтобы у нас были какие-то отношения до зачатия Гвен, и мы определенно не расстались с неприязнью между друг другом.

Это была одна единственная ночь. Ни больше, ни меньше, в отличие от того, что пыталась думать моя юная версия.

Правда остается правдой. Кингсли и я олицетворения воды и огня. Сосуществование невозможно. Здоровые отношения это миф.

Нейт сказал мне, что Кингсли ведет себя так, потому что он чрезмерно заботится о Гвен и не хочет, чтобы я забирала ее у него. Но если бы у этого мудака были хоть какие-то логические мозговые клетки, он бы знал, что я никогда бы не попыталась это сделать.

Он был ее единственным родителем в течение двадцати лет, и никто не мог занять его место в ее жизни, и меньше всего мать, которая только что появилась на пути.

— Удачи в попытках, Кингсли. Любопытно посмотреть, как это сработает для тебя.

— Возможно, ты захочешь поточить свои доспехи, ведьма. Тебе они пригодятся, когда будешь искать работу во второсортной юридической фирме.

— Что? — я прикладываю ладонь к уху, притворяясь, что напрягаюсь. — Не могу расслышать чушь собачью.

Я снова улыбаюсь, так мило, что у него дергается глаз. Это реакция отвращения или гнева — я не знаю, и мне все равно, когда я разворачиваюсь и ухожу.

Мои легкие наполняются воздухом после того, как я задыхаюсь от его запаха дольше, чем следует считать здоровым.

Этому мудаку действительно нужно перестать разговаривать со мной и использовать восемьдесят процентов моих энергетических запасов.

И мог ли он выглядеть при этом менее устрашающе? Хотя я думаю, что это связано с его поведением и харизмой больше, чем с чем-либо еще. Я никогда не считала красивых мужчин пугающими.

Очевидно, он проклятое исключение.

Я собираюсь мысленно подготовиться к короткой встрече с Гвен, когда телефон вибрирует в сумочке.

Я извлекаю его с намерением заставить его замолчать, но имя, мигающее на экране, заставляет меня остановиться.

Из исправительного учреждения Аттики.

Мой пульс учащается, когда я отвечаю:

— Леблан слушает.

Между нами тянется долгая пауза, и если бы не помехи, я бы подумала, что связь оборвалась.

До меня доносится низкий голос пожилого мужчины-охранника.

— У меня печальные новости, мисс Леблан. Суд постановил назначить мистеру Локателли слушание по условно-досрочному освобождению. На этот раз ваш отец, вероятно, одержит победу.

Моя рука, сжимающая телефон, опускается, и слезы, которые я сдерживала всю церемонию, собираются на веках.

И вот так кошмар возобновляется.

Глава 2

Кингсли

Я собираюсь кого-нибудь прикончить.

Предпочтительно моего бывшего лучшего друга, который в настоящее время живет в долг.

С помощью кувалды.

Или еще лучше, я мог бы утопить его в луже кислоты.

Все гости медленно покинули мою собственность после того, как съели всю мою еду и выпили алкоголь и чуть не устроили государственный переворот, чтобы попасть в мой печально известный винный погреб.

Попробуйте еще раз через столетие, кретины.

Вот краткий список людей, которые попробовали мое вино десятилетней выдержки, восходящее к первому поколению Шоу.

Нейт, но только тогда, когда он имел честь быть моим другом. Теперь он просто ублюдок, укравший мою дочь.

Дочь, когда праздновала свой двадцатый день рождения.

И я.

Теперь весь список зависит только от меня.

И дьявол в настоящее время совершает извращенное дерьмо с немым ангелом на моем плече.

Некоторые сотрудники суетятся вокруг, наводя порядок в зале с усердием рабочих пчел, невербально объявляя, что страшный день подошёл к концу.

Или, быть может, не совсем.

Я сдергиваю с себя бабочку, бросаю ее на ближайший стул и вытаскиваю из кармана пиджака Зиппо. Желание выкурить сигарету почти сильнее, чем желание разбить голову Нейта о ближайший предмет.

Я не из тех, кто бросает.

На самом деле, завязка и я не разделяем одну и ту же вселенную. Так что, хотя я не курил уже двадцать лет, с тех пор как крошечный младенец с радужными глазками появился у моей двери, курение все еще кажется частью меня.

Большое тело падает на стул напротив меня, выглядя глупо, как клоун с ванильной орхидеей в нагрудном кармане, которую Гвен определенно туда засунула.

Нейт высокий мужчина и на пару сантиметров выше меня, как он любит мне напоминать, но он стройнее. То, чего ему не хватает в мускулах, он компенсирует мозгами и скучной дипломатией.

Этот ублюдок никогда в жизни не проиграл ни одного дела, имеет нерушимый рекорд стопроцентного успеха и, по-видимому, также владеет сердцем моей дочери, когда ему не было до этого никакого дела.

Он смотрит на меня своим пустым взглядом, который мог бы соперничать с взглядом восьмидесятилетнего монаха. Нейт пахнет специями, лесом и чертовыми ванильными духами Гвен.

И нет, я не люблю обнюхивать людей ради забавы, но у меня чрезмерно чувствительный нюх с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, и я почувствовал гнилостную вонь.

Так я узнаю, нужен ли этому ублюдку новый одеколон, в тот момент, когда он начинает пахнуть чем-то, кроме Гвен.

— Плохое настроение?

— Неподходящее время. Не разговаривай со мной, если не хочешь получить достаточно телесных повреждений, чтобы отменить свой медовый месяц.

Нейт даже не реагирует на мой грубый тон, оставаясь неподвижным, как скала.

— Очарователен, как всегда, Кинг. Лучше немного приглушить психоз, иначе Гвинет заподозрит неладное. Ты можешь сходить с ума в любое время, когда захочешь, кроме ее знаменательного дня.

— Я смягчаю это, учитывая тот факт, что ты все еще дышишь... на данный момент.

— Думал, ты уже принял меня как зятя.

Потому что мой ангел впадал в депрессию и доказывал действиями больше, чем словами, что она не может жить без этого гребаного ублюдка.

И прекрасно, я знаю, что он тоже ее любит, что не так давно было бы богохульством в его жизненных планах.

Это все равно не меняет того факта, что он вор, который крадет мое маленькое чудо.

Ради лучшего.

Я категорически отказываюсь признавать, что между мной и Гвен существует какая-либо форма созависимости или что потеря ее похожа на возвращение к задумчивой, потерянной версии меня, которой я был до того, как она вошла в мою жизнь.

— Ты на испытательном сроке, так что тебе следует начать считать свои дни и пересмотреть свое завещание, в котором все, что записано на твое имя, лучше оставить Гвен.

— Ты когда-нибудь думал, что она хочет меня не из-за моих денег? Может, она желает что-то еще...

— Даже не заканчивай это дерьмовое предложение.

— Я имел в виду мою привязанность и компанию, придурок. Будто я когда-нибудь буду обсуждать с тобой или с кем-либо еще, чем мы занимаемся с женой. Вытащи свой разум из канавы.

— Этого бы не было с самого начала, если бы ты не поставил нас всех в эту гребаную ситуацию. Только почему это должна была быть она?

— Если я отвечу на этот вопрос, ты скажешь мне, почему это должна была быть Аспен?

Я открываю Зиппо, затем закрываю ее и прижимаю большой палец к металлу.

— Почему она должна была быть кем?

— Женщиной, которая родила твоего единственного ребёнка.

— Это была ошибка по пьяне, которую я совершил, когда был невежественным, развратным и лишенным здравого смысла. Как бы я ни был благодарен Гвен, я бы не вспомнил ту ночь, даже если бы она ударила меня по лицу.

— Позволь мне назвать чушью твои и ее глупость. — самодовольная ухмылка покрывает его ужасно симметричное лицо, которое он мог бы использовать, чтобы стать президентом, если бы выбрал политический путь своей семьи. — Я мог бы позволить тебе и Аспен заявить об амнезии перед Гвинет, но я точно знаю, что никакое количество алкоголя не заставит тебя забыть все. Кроме того, если бы это было связано с сексом, ни один из вас не был бы настолько пьян.

— Не знал, что ты эксперт по сексуальным вкусам местной ведьмы и ее пьяному поведению. Ты трахнул ее, не так ли?

— И это тебя не касается, потому что...

— Ты муж Гвен, который, согласно тесту ДНК, оказывается дочерью этой ведьмы. Я морально обязан прекратить все эти дерьмовые отношения матери и дочери, которые ты пытаешься удовлетворить.

— Слово «мораль» никогда не существовало в твоем лексиконе, так что еще раз, я называю это чушью и твои хорошо продуманные, но все еще надуманные оправдания. Почему бы тебе не сказать мне настоящую причину, по которой ты так ужасно интересуешься Аспен, когда ненавидишь землю, по которой она ходит?

— Если под заинтересованностью в ней ты подразумеваешь, что я заинтересован в том, чтобы изгнать ее с планеты, тогда конечно. Я ищу методы вызова инопланетян, пока мы разговариваем. Мои усилия будут продолжаться в полном рабочем режиме, пока она, блядь, не исчезнет и не избавит нас всех от своего утомительного присутствия.

— Если ты так говоришь. — он снова ухмыляется, и я собираюсь изменить его черты и забить на наше правило «мы можем ударить куда угодно, кроме лица и члена».

Кажется, я потерял способность сохранять контроль в течение длительного периода времени с тех пор, как пару месяцев назад вышел из комы. Кома, которая длилась всего несколько недель, но все равно стоила мне моей дочери, потому что во время нее она вышла замуж за этого ублюдка.

Да, главной причиной брака была защита моих активов и бла-бла-бла, но в итоге они влюбились друг в друга по-настоящему. Я пытался разделить их с помощью множества стратегий, начиная от манипуляций, разделения и подчинения и заканчивая чистым насилием.

Это, очевидно, не сработало.

И все это из-за чертовой комы, в которую я оказался из-за несчастного случая, произошедшего сразу после того, как я получил тревожные новости о личности матери Гвен. Я нанял больше детективов, чем мог сосчитать, чтобы найти женщину, которая бросила однодневного ребенка у моего порога, когда мне было семнадцать, а потом и восемнадцать. И в то время, как этот ребенок стал моим миром, мне нужно было загнать в угол женщину, которая думала, что ей сойдет с рук бросить ее.

Все предыдущие частные детективы, выполнявшие эту работу, были некомпетентны, так что представьте мое гребаное удивление, когда последний не только узнал ее личность, но и назвал мне имя ведьмы Аспен Леблан.

Та самая Аспен, у которой есть привычка враждовать со мной из спортивного интереса.

Та самая Аспен, которую я знаю уже семь лет с тех пор, как мы с Нейтом впервые основали компанию Уивер & Шоу, и он решил, что она хороший актив, который можно добавить в наш арсенал.

Естественно, я не поверил детективу, но у него был тест ДНК, доказывающий, что она действительно мать моего ангела. И это знание заставило меня потерять контроль над своей машиной, а авария отправила меня в кому.

Кома, которую я физически пережил, но ее последствия все еще бьют мне в лицо. Оглядываясь назад, я понимаю, что ведьма это причина этого брака и моей постоянной потребности отрезать член Нейта в стиле фильмов про убийство.

Мой план резко рушится, когда нас окружает облако ванильных духов. Гвен появляется рядом с Нейтом и переоделась в джинсовые шорты, свободный топ и свои фирменные белые кроссовки, которые она определенно носила со своим свадебным платьем ранее.

Нейт встает, она берет его под руку и смотрит на него снизу вверх. Когда она улыбается, ее радужные глаза мерцают мириадами цветов.

— Я готова, муженек.

Убейте меня, пожалуйста.

Или его.

Подойдет и то, и другое, но предпочтительнее он.

Когда я впервые встретил Нейта в старшей школе, я не думал, что мы дойдем до такой точки в наших отношениях. Раньше мы были соперниками и много состязались на подпольных рингах, избавляясь от давления, оказываемого на нас обеими нашими семьями.

Позже мы пришли к осознанию того, что наши разрушительные методы были бы лучше использованы, если бы мы использовали их для захвата мира.

Так началось наше партнерство, и оно было бы идеальным, если бы не та маленькая деталь, что он забрал мою дочь.

Упомянутая дочь достает телефон и хмуро смотрит на него, как она обычно делала, когда ждала новостей от своей любимой группы.

— Что не так?

Нейт спрашивает ее раньше, чем я успеваю, и продолжает карабкаться вверх по моему дерьмовому списку.

Сейчас он уютно устроился на позиции номер три.

Сразу после моей мачехи из ада и ведьмы, единственная заслуга которой в том, что она родила моего ангела.

— Ох, ничего.

Гвен изображает фальшивый смех, в котором она абсолютно ужасна, и прячет телефон в карман.

— Это об Аспен? — спрашивает он, и в тот момент, когда она вздрагивает, я медленно открываю Зиппо, чтобы не сжать кулак.

Как бы мне ни хотелось думать, что я достаточен для моего маленького ангела, я на собственном горьком опыте убедился, что она тоскует по своей отсутствующей матери с восьми лет.

Примерно в то же время она случайно узнала, что ее мать не умерла, потому что я солгал ей, и что она на самом деле бросила ее у моей двери, не оставив ничего, кроме жалкой записки, тонкого одеяльца и слез.

Гвен хотела мать и проводила беседы во сне, доказывая это еще до того, как узнала, что это Аспен. Этот факт и другие, такие как то, как Аспен утверждает, что она думала, что ее ребенок умер, заставили Гвен медленно сблизиться со своей матерью.

Несмотря на мои не очень тонкие попытки изобразить эту женщину как любимое отродье дьявола.

Гвен смотрит, между нами, вздрагивая.

— Нет... Да...Я имею в виду, ты с ней сталкивался? Я почти уверена, что видела ее во время и после церемонии, но ее не было на торжестве, верно?

— Нет, потому что сбегать это то, что у этой женщины получается лучше всего, — холодно говорю я, захлопывая Зиппо.

— Это неправда, — спокойно возражает Нейт. — Кинг прогнал ее.

Вот оно. Этот ублюдок умрет сегодня ночью во сне.

— Папа...? — Гвен смотрит на меня с такой надутой губой, которая способна пробить мое черное каменное сердце.

— Я не прогонял ее. Просто напомнил, что мое гостеприимство не безгранично, и я приближался к своему пределу. Но я не думал, что ей нужно будет настучать Нейту, чтобы выиграть очко.

Так что да, я действительно выгнал ее, но я не думал, что она подчинится. Она никогда не делала этого в прошлом, и она даже ушла с этой приводящей в бешенство снобистской уверенностью, будто мир — ее поле битвы, а я — всего лишь сосуд в нем.

Я был так уверен, что она сделает, как обещала, но она бесследно исчезла.

Или, может, она действительно оставила след, так как проболталась Нейту, который наблюдает за мной с медленной улыбкой.

— Она не стучала мне. Я видел, как ты пытался перекинуться с ней парой слов после церемонии.

— Я всего лишь разговаривал с ней.

— Пытаясь запугать ее.

— Эй, ублюдок, ты на чьей стороне?

— На стороне Гвинет. Она хотела, чтобы ее мать была здесь сегодня, и у тебя не было никакого права пытаться прогнать ее.

Моя дочь снова бросает на меня взгляд избитого щенка, заставляя меня почувствовать себя ниже чертовой грязи.

Она никогда не шла против меня, за исключением тех случаев, когда дело касалось ублюдка, стоящего рядом с ней. И я начинаю думать, что Аспен скоро войдет в список людей, за которых Гвен выступает против своего отца.

Несмотря на то, что ее отсутствие причинило ей боль, она все еще наблюдает за Аспен издалека и часто спрашивает Нейта о ней.

Она никогда не спрашивает меня, потому что знает, что между мной и рыжей нет любви.

Телефон Гвен загорается в руке, и она улыбается, затем откашливается и отвечает:

— Алло? Аспен?

Кстати, о чертовом дьяволе.

Я имею в виду ведьму.

Мой ангел слушает некоторое время, пиная воображаемый камень и крепче сжимая руку Нейта, затем говорит:

— Все в порядке. — она прикусывает нижнюю губу и застенчиво шепчет: — Спасибо. — как только она вешает трубку, то смотрит на Нейта и выпаливает: — Она поздравила нас со свадьбой и извинилась за внезапный уход. Сказала, что случилось что-то неожиданное, и ей пришлось уехать.

— Что-то неожиданное? — Нейт хмурится. — Она бы ни за что не ушла с твоей свадьбы... если только...

— Что? — спрашивает Гвен.

— Ничего. — он улыбается ей, затем пристально смотрит на меня.

Ему не нужно произносить слова, чтобы я понял их смысл. Произошло нечто гораздо более важное, чем свадьба Гвен. И, учитывая приводящее в бешенство намерение этой женщины стать частью жизни своей дочери, я предполагаю, что это что-то опасное.

Возможно, это мой шанс удержать что-то над ее головой.

***

Любой, кто встречался со мной, знает, что я склонен к насилию, использую сексуальные вещи и постоянно враждую со своей мачехой.

Наше грязное белье во всех новостях, вместе с ее ботоксным лицом и с моим бессмертным статусом в Форбс.

В отличие от мнения других, первородный грех Сьюзен Шоу не заключался в том, что она сосала член моего отца или поклонялась ему ради своего гардероба Шанель. Это была ее дерзость — занять место моей матери, выгнать ее из дома, который она называла домом, и в конце концов заставить ее вскрыть вены.

Быть золотоискательницей недостаточно, поэтому она повысила себя до статуса жены. Это могло бы дать ей часть миллиардов моего отца, но это также подарило ей ее собственный ад, созданный на заказ.

Меня.

Говорят, что месть это блюдо, которое лучше подавать холодным, и я намерен заставить кровь в жилах этой женщины замерзнуть, пока она не пожелает смерти.

Я прихожу на благотворительное мероприятие, которое устраивает одна из ее подруг — без приглашения — в окружении папарацци.

Организатор взволнована, когда я показываю свой солидный чек на пожертвование, и у неё нет другого выбора, кроме как впустить меня.

Я мог бы попросить о приглашении заранее, но это убило бы элемент неожиданности. Нейт говорит, что мне нравится делать вещи трудным путем, но это только потому, что легкий путь скучнее, чем сон.

Будучи целеустремлённым, богатым и имея позицию «катись к черту», я попал в многочисленные списки, такие как: «Папочка, которого я хочу трахнуть». Не уверен, относится ли это к моему родительству или означает, что я гожусь в отцы, или и то, и другое. Я не уважаю ни этот статус, ни другие с малейшей заботой.

Секс проводится на моих условиях, с выбранными сопровождающими и только после того, как они подпишут соглашение о неразглашении, которое фактически продает их душу — или, точнее, их киску — дьяволу.

Он же я.

Я не отвечаю ни на одну женскую улыбку, не вступаю ни в какую светскую беседу, дергая за волосы, и мне, черт возьми, наплевать на общественные стандарты, если они не играют в мою пользу.

Когда я заказываю виски в баре, несколько девушек опираются на свои сиськи, размышляя, подходить ко мне или нет.

Жалко.

Тот факт, что они колеблются, немедленно вычеркивает их из моего списка красным фломастером. Не то чтобы я стал бы рассматривать их, если бы они действительно заговорили со мной, но это показало бы, что у них, по крайней мере, имеется мужество, черта, которой я бы восхищался, прежде чем сокрушить ее и их достижения.

Только одна женщина стоит моего времени, улыбок и слов. Гвен. И причина, по которой она исключение, заключается в том, что в ее венах течет моя кровь.

Благотворительный вечер проходит в экстравагантном зале с искусственной французской светской атмосферой. Окна представляют собой плохую имитацию Версальского замка. Высокие, богато украшенные платформы кажутся дорогими, но в них чувствуется глупость канализационной крысы из Средневековья.

Даже тот факт, что они установили отделанный золотом бар в центре зала, создает отчаянную атмосферу «Я богата», которую определенно можно использовать для описания Сьюзан и ее тщеславных подруг — светских львиц.

Я смотрю на часы.

Три, два и... один.

— Что ты здесь делаешь?

Я поднимаю голову, когда мой заклятый враг останавливается в нескольких шагах передо мной. Когда-то давно Сьюзен была красивой женщиной с золотисто-белыми волосами и фигурой песочных часов, которую она использовала, соблазняя любого доступного члена. Но красота исчезла по мере того, как она становилась старше и имела неудачные знакомства с ножами пластических хирургов.

Теперь она силиконовый монстр со сморщенными губами, которые почти свисают с ее — что неудивительно — фальшивых грудей.

Ее глаза-бусинки, слишком большие для ее лица, слишком грязного оттенка, как заброшенный дом в трущобах.

Ох, и что еще хуже, она любит одеваться в кричащие оттенки розового, будто ее единственная цель — пускать людям кровь из глазниц при виде ее извращенной версии Барби. Ее вечернее платье блестящее, отдающая дань ужасному неоново-розовому цвету восьмидесятых, у которого должен быть свой отдельный раздел в аду.

Она нетерпеливо постукивает носком туфли, что делает ее похожей на капризного ребенка с проблемами управления гневом.

— Я задала тебе вопрос, Кингсли.

Я делаю глоток своего Макаллана и притворяюсь, что лед это неоткрытое чудо света, прежде чем, наконец, переключаю внимание на нее.

— О, ты разговаривала со мной? Не заинтересован. Попробуй в следующий раз в суде.

Вспышки камер усиливаются, и мне не нужно искать их, чтобы знать, что они нацелены на нас. Сражения, которые мы со Сьюзен ведем в суде, печально известны, безжалостны и совершенно варварски.

А поскольку единственная работа прессы — сплетни, они, как собаки, пускают слюни над последней косточкой в Верхнем Ист-Сайде.

Она подходит ближе ко мне, изображая улыбку, которая кажется болезненной из-за ее последней инъекции ботокса, затем говорит шепотом, произнося так, чтобы только я мог слышать:

— Какого черта тебе нужно?

— Моя мать вернулась. Но если ты не думаешь заняться некромантией в качестве побочного занятия, ты не сможешь оживлять мертвых, так что я иду на компромисс, наблюдая, как ты страдаешь до последнего вздоха, который выплевываешь из своих силиконовых легких.

— Ты не более чем маленький мальчик, запертый в мужском теле. — у нее хватает наглости ухмыляться, как злодейку из диснеевского фильма С-листа. — У твоей матери был характер жевательной резинки — сначала сладкий, но со временем пресный. Не говоря уже о том, что от неё можно было избавиться без каких-либо проблем. Так что, если ты скучаешь по этой простой вещи, как насчет того, чтобы сделать миру одолжение и вылечить свои проблемы с матерью, присоединившись к ней?

Мои пальцы сжимают стакан, но если эта сука думает, что может добиться от меня реакции, то ее недостаточно долго затаскали по судам.

— У меня есть идея получше, которая включает в себя лишение тебя всего до последнего цента.

— Эти деньги по праву принадлежат мне.

— По праву? Ты ни дня в своей жизни не работала после того, как вышла замуж за моего отца. Если только не раздвинула ноги и не стала трофейной женой, что, предупреждаю о спойлере, не имеет значения.

— Ты просто ревнуешь и злишься, что твой отец предпочел меня тебе и твоей матери.

— Моя мать, возможно, но я, никогда, Сьюзен. Как бы ты ни пыталась повлиять на разум старика, факт остается фактом: я его наследник и тот, кто унаследовал более восьмидесяти процентов его состояния. Жизненный урок на сегодня: киска не конкурирует с кровью. Может, тебе стоило убить меня этой подушкой, а?

Она бледнеет, ее губы дрожат.

Когда я сводил Сьюзан с ума из-за этого чертова спорта, она чуть не сошла с ума. И тот факт, что я был достаточно манипулятивным, чтобы никогда не попасться отцу, сделал ее еще более разъяренной сукой.

Однажды ночью она вошла в мою комнату и положила подушку мне на лицо, но в последнюю секунду сдалась, вероятно, вспомнив, что мой отец убьет ее голыми руками, если она причинит вред его единственному наследнику. И я был единственным наследником, у которого он был, так как через несколько месяцев после его женитьбы на Сьюзен у него обнаружили рак предстательной железы, и, хотя операция прошла успешно, ему пришлось удалить простату, и он стал навсегда бесплодным.

Так что я был единственным Шоу, который его член мог принести в мир. И он был типом замкнутого, старомодного человека, который отказывался заводить детей, которые не были его плотью и кровью. Он недвусмысленно сказал Сьюзен, что усыновлению не бывать, когда она предложила это, и был совершенно непреклонен в этом, независимо от того, сколько она сосала его член.

Мой отец был непристойным человеком, худшим отцом, который когда-либо существовал, но я был его единственным сокровищем. Наследием, на которое у него имелись большие планы из чисто корыстных побуждений.

«Кингсли мой единственный сын и наследник», это фраза, которую он часто повторял и метафорически бил по жадному маленькому сердцу Сьюзен.

Вот почему она думала, что сможет избавиться от меня той ночью. Но она струсила, отбросила подушку и выбежала из комнаты тихими, отчаянными шагами.

По сей день я понятия не имею, почему я оставался неподвижным, притворяясь спящим еще долго после того, как она ушла. Я так хорошо помню чувства отречения. «Что, если это может закончиться?» вопросы, которые проносились у меня в голове.

Это произошло спустя несколько месяцев после смерти моей матери.

И я был достаточно наивен, чтобы думать о том, чтобы позволить этой женщине получить все это. Упомянутая женщина гладит себя по волосам, затем сжимает свое бриллиантовое ожерелье.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты точно знаешь, о чем я говорю, и поверь мне, это был твой единственный шанс убить меня. Теперь ты пожнешь то, что посеяла.

— Я все еще подаю в суд на общественную собственность.

— Да?

— Твой отец отдал мне дом и тридцать процентов своей собственности. Это включает в себя акции Уивер & Шоу, поскольку ты использовал его деньги в качестве процента от капитала.

— Сьюзан, Сьюзан, — размышляю я, словно разговариваю с ребенком. — Если бы ты послушала своего идиота-адвоката хотя бы одну минуту вместо того, чтобы приказывать ему подавать бессмысленные иски, ты бы уже знала, что я доказал, что мой отец впал в маразм, когда он написал свое последнее завещание за год до своей смерти. Дело об испытательном сроке на этом закончено, и судья вынес решение в пользу исполнения самого последнего завещания, которое он нотариально заверил за пять лет до своей смерти.

Что дает мне контроль над его имуществом, включая дом. Сьюзен получила только процент от имущества, которым он владел после их брака, что составляет менее двадцати процентов от общего состояния Бенджамина Шоу. Двадцать процентов, которых я лишу ее скорее раньше, чем позже.

На самом деле, пусть это будет позже. Я хочу, чтобы она продолжала подавать в суд, надеясь на что-то большее и проигрывая каждое из этих дел.

— Теперь, как бы мучительно утомительно ни было разговаривать с тобой, твое время истекло. Возможно, ты захочешь взять с собой лекарства на ночь, которое проведешь в тюрьме.

— Что?..

Я наклоняю голову в сторону фотографов.

— У меня есть по меньшей мере сотня свидетелей и тысяча фотографий, чтобы доказать, что ты нарушила судебный запрет. Будь начеку, Сьюзан. Полиция уведёт тебя отсюда, как преступницу, которой ты и являешься, примерно через пять минут.

Ее лицо бледнеет, и она изо всех сил старается удержать свою пластиковую улыбку на месте. Если есть что-то, что Сьюзен ненавидит больше, чем недостаток внимания и денег, так это то, что ее фальшивый социальный фасад подвергается опасности.

Должно быть, она забыла, что в течение нескольких недель, которые я провел, спя как искаженная версия мумии, Гвен попросила Нейта подать судебный запрет против моей дорогой мачехи из страха, что она причинит мне физический вред, пока я лежал в коме.

Что было умно. Эта женщина не прочь впрыснуть кислоту в мои вены. Она даже сделала бы снимок с моим трупом и сохранила бы его как драгоценное воспоминание.

Одно из моих немногих сожалений о той несчастной коме, помимо того, что Нейт крутил роман с моей дочерью, это дать этой женщине передышку.

Сьюзан украдкой бросает взгляд на орду жуликоватых журналистов, следящих за каждым нашим шагом.

— Это еще не конец, дьявол, — шипит она себе под нос, а затем уходит в облаке розового, отвратительного парфюма и ужасных воспоминаний.

Я одним глотком опустошаю содержимое стакана, затем толкаю его через стойку к бармену, который, кажется, ждал начала ядерной войны.

Он кивает, выглядя наполовину испуганным, наполовину разочарованным, прежде чем налить янтарную жидкость.

Я достаю Зиппо и открываю, и мне кажется, что я могу вдохнуть резкий запах сигары отца. Раньше он питал особую симпатию ко всему прекрасному, включая женщин, вино и сигары.

Мама заказала это специальное издание золотого Зиппо на его день рождения, когда мне было около пяти. Я помню его радость и то, как он использовал ее только для того, чтобы поджигать свои сигары.

Как моя мать улыбалась с гордостью и приглушенным счастьем.

Пока не перестала.

Пока он не выбросил Зиппо вместе с ее одеждой на лужайку, когда выгнал ее из дома.

Пока она не держала этот чертов предмет в руке в последние мгновения своей жизни.

Этот Зиппо — напоминание о предательстве отца, тщетных надеждах матери и ее короткой жизни.

Я хватаю новый стакан виски, намереваясь выпить его и уйти. Моя миссия на ночь выполнена, и я могу вернуться домой, завалиться спать на час или около того и притвориться, что дом не похож на кладбище без Гвен.

Прошло два дня после ее свадьбы, а она звонит мне всего один раз в день. Очевидно, она не может найти для меня времени сейчас, когда у нее медовый месяц.

Я замираю со стаканом на полпути ко рту, когда замечаю раздражающе знакомую гриву рыжих волос. Это цвет извергающихся вулканов, яростных углей и любимых обоев сатаны.

Аспен стоит посреди группы мужчин, слушая то, что, я уверен, является чушью. На ней черное платье, которое облегает ее чувственные изгибы в стиле «ты можешь смотреть, но не можешь прикасаться».

Она держит бокал шампанского с элегантностью древней богини и улыбается с притворным интересом.

Аспен, возможно, унаследовала злобу своих предков, но она также унаследовала их душераздирающую красоту. Тот тип красоты, который они использовали, заманивая мужчин и лакомясь их печенью, сердцами и членами.

У нее такой тип присутствия, который привлекает всеобщее внимание. И это имеет мало общего с ее четко очерченными скулами, которые могли бы резать камни, с тем, как ее глаза отражают и землю, и солнце, или с тем, как ее пухлые губы выглядели бы идеально с членом в них.

Это ее уверенность, ее утонченность и ее приводящая в бешенство решимость.

Она чертовка, и самое худшее — она знает это и носит это как корону.

И хотя сейчас она не в моем вкусе, я понимаю, почему молодой я использовал свой член для мозговой энергии, когда переспал с ней.

Она загадка, которую любой мужчина хотел бы разгадать.

Дикая лошадка, которую они попытались бы приручить.

Это то, что сейчас пытаются сделать жалкие ублюдки, пожирающие ее глазами. К несчастью для них, она жует их тестостерон на завтрак.

Она кивает, извинившись, покидает их окружение, похожая на короля Артура, осторожно оглядывается по сторонам, затем направляется к лестнице.

Я не думаю об этом, когда оставляю стакан на стойке и следую за ней.

Аспен и я не близки; на самом деле, мы противоположны близким. Но я знаю ее много лет, чтобы понять, когда она что-то замышляет.

И будь я проклят, если упущу шанс утащить ее вниз.

Корону и все остальное.

Глава 3

Аспен

Человеческий разум забывает.

Это защитный механизм, процесс исцеления и необходимость двигаться вперед.

Я не из тех, кто забывает.

У меня есть архивы за архивами файлов, аккуратно хранящихся в мозгу с именными ярлыками и гнилыми воспоминаниями.

Но даже я стала жертвой потребности ума двигаться дальше. Даже я начала стирать зловоние адской дыры моего детства в гетто и все, что происходило в его стенах.

Я прожила последние двадцать пять лет жизни, оглядываясь через плечо, считая календарные дни, а позже напилась на могиле, которую считала могилой своей дочери.

Я прожила двадцать пять лет, ожидая, выживая и выжидая этого дня.

День, когда мой отец-монстр вернется в мир, став на двадцать пять лет старше, мудрее и смертоноснее.

У меня нет никаких заблуждений относительно того, кто станет его первой целью, как только он получит свободу. Он сказал мне об этом в тот день, когда его арестовали.

«Я вернусь за тобой, мой красный георгин. Независимо от того, убежишь ты или спрячешься, это никак не повлияет на конечный результат.»

Так он меня называл. Красный георгин, худший цвет для этого цветка, несет в себе значение предательства и обмана.

Что-то общее у нас с отцом в нашей ДНК.

Мы также разделяем убеждение, что прятаться бесполезно. В прошлом я думала, что побег это мой лучший вариант. Вот почему я подружилась с его охранником или, точнее, подкупила его, чтобы знать, когда мой отец выйдет на свободу.

Тем временем я получила новости обо всех людях, которых он убил, пока сидел там. Просто потому, что монстр заперт, это не значит, что опасность, которую он представляет, исчезла.

Я планировала сбежать, как только он выйдет. У меня не было ничего, что удерживало бы меня в Штатах, и я наметила своё новое начало в другой стране. Я бы забрала свой опыт с собой и поставила перед собой различные цели.

Но это было до того, как я узнала, что моя дочь не в фальшивой могиле, над которой я напивалась каждый год.

Это было до того, как я «встретила» ее и получила еще один шанс все исправить.

Если я сбегу, я могла бы с таким же успехом подписать контракт об отказе и доставить этому мудаку Кингсли удовольствие, сказав: «Я же тебе говорил».

А это не вариант.

Быть признанной матерью Гвен это моя новая цель в жизни, и с таким же успехом это может стать моим призванием, смыслом и тем, что дает мне силу просыпаться каждый день.

И чтобы достичь этого, мне нужно встретиться лицом к лицу с демоном, созданным на заказ с моей группой крови.

Бруно Локателли — член Мафии, наемный киллер влиятельной итальянской преступной семьи, и у его чудовищного алтаря поклоняется секта убийц.

Из тюрьмы он ведет дела как обычно, без каких-либо проблем. На самом деле, он оставался там по приказу своего начальства, принимая на себя ответственность за некоторые преступления вышестоящих, как и положено настоящему мафиози.

Теперь он будет вознагражден за свои заслуги и получит власть, ради которой все эти годы пачкал свои руки кровью.

Но прежде, чем он попросит мою голову в качестве жертвы, мне необходима защита.

Вот почему я на этом благотворительном вечере.

После раунда мучительной светской беседы я поднимаюсь по лестнице туда, куда, как я видела, направлялась моя цель.

Я останавливаюсь за углом, когда замечаю двух здоровенных мужчин, внимательно осматривающих окрестности глазами, полностью преданными человечности.

В моей работе я постоянно вижу таких людей, как они. Мужчины, которые зашли так далеко, что деградируют до категории животных.

И хуже всего то, что они чувствуют себя таким образом вполне комфортно.

Совсем как мой отец.

Моя цель выходит из туалета, выглядя изысканно в своем итальянском костюме-тройке ручной работы и кожаных туфлях в тон.

Он двигается с уверенностью человека, который хорошо знает, что мир у него под рукой, а люди всего лишь сосуды в его распоряжении.

В тот момент, когда он сворачивает за угол, я притворяюсь, что спотыкаюсь и проливаю свой наполовину полный бокал шампанского на его дорогой костюм.

Вспышка движения это единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем меня прижимают к ближайшей стене, обе мои руки оказываются за спиной. Бокал с шампанским падает на пол, и мое лицо касается поверхности. Хотя я была готова к такой реакции, я не подписывалась на то, чтобы мне сломали скулу.

— Прошу прощения, я не хотела, — говорю я приглушенным голосом, но мои слова адресованы не охраннику, который прижимает мою голову к стене.

Они для мужчины, который даже не взглянул на свою мокрую одежду и наблюдает за мной с нервирующим вниманием.

— Я оплачу химчистку, — предлагаю я, мой голос все еще спокоен, учитывая ситуацию, в которой я нахожусь.

Со мной обращались жестоко бесчисленное количество раз, но ни разу я не съеживалась, как испуганный котенок. Тем не менее, это все еще действует мне на нервы.

Я ловлю свою цель, отмахивающуюся от его охраны, и меня отпускают не так нежно, оставляя, я уверена, синяки на запястьях.

Небольшие жертвы.

Оборачиваясь, я сталкиваюсь лицом к лицу не с кем иным, как с Николо Лучано.

Низший босс преступной семьи Лучано.

Десятое поколение линии лордов преступного мира, которые правят Нью-Йорком почти столетие.

В нем ощущается пугающее спокойствие, красота, окутанная зловонием крови и разложением гнилых денег.

Он воплощение тьмы — черные волосы, темные глаза и мрачное выражение лица, которое можно использовать как смертоносное оружие.

— Мне действительно очень жаль.

Я сохраняю свой легкий тон, морщась при виде его промокшего пиджака.

— Нет, тебе не жаль. — он говорит с легким изысканным итальянским акцентом, как аристократ. — Ты сделала это ради привлечения моего внимания, и получила его за счет моей одежды, которая стоит больше, чем продажа тебя на черном рынке за части тела. Так как насчет того, чтобы ты избавила нас обоих от этой чепухи и сказала мне, почему ты заинтересована в моем внимании? Подумай хорошенько, потому что от ответа зависят твои средства к существованию и следующий адрес доставки.

Я сглатываю, понимая, что, возможно, откусила больше, чем могу прожевать. Но я не собираюсь отступать. От этого зависят мои шансы стать матерью, достойной Гвен.

— Меня зовут Аспен Леблан, и ты хочешь, чтобы я присоединилась к твоей команде адвокатов.

Он поднимает бровь.

— И что заставляет тебя думать, что я этого хочу?

— Ничего, но ты должен.

— Уточни, и сделай это быстро и убедительно. Твой почтовый индекс меняется, пока мы ведём беседу.

Я поднимаю подбородок, принимая свой законный тон.

— Я заметила, что у тебя только адвокаты по уголовным делам, и хотя они хороши для того, чтобы вытащить подчиненного из тюрьмы или в случае убийства, они абсолютно бесполезны, когда дело доходит до получения прибыли. Тебе нужен адвокат по гражданским делам, специализирующийся на корпоративном праве, чтобы положить конец судебным спорам, забастовкам и получить государственную компенсацию. Я также могу найти для тебя налоговые лазейки.

— Я могу провернуть это по-своему.

— Это правда, но это более выгодно и доставит меньше хлопот, если ты доверишь дело опытному специалисту. Поскольку ты узакониваешь часть своего бизнеса, это будет хорошо выглядеть на бумаге, если за это будет отвечать соответствующий консультант.

— Вижу, ты провела свое исследование.

— Я сделала больше, чем это, и я смогла бы прекратить недельную забастовку рабочих на твоем металлическом заводе в центре города, которая вступит в силу завтра, если ты меня наймёшь.

— И?

— И что?

— Подвох, мисс Леблан. Что это?

— В четыре раза больше моей почасовой ставки за каждую сомнительную операцию, которую я провожу для тебя.

Он делает паузу.

— Думал, ты будешь использовать законные методы.

— Возможно, мне придется использовать незаконные методы, чтобы добраться до цели, и я хочу получить за это полную компенсацию.

— Двойную.

— Тройную.

— Двойную и разрешение оставаться в живых до тех пор, пока ты будешь полезна.

— Двойную и защита, пока я в твоем мире.

На этом он делает паузу.

— На тебя целятся?

— Твой наемный убийца, да.

Он приподнимает бровь.

— Уточняй и не упускай никаких деталей, потому что один из моих людей наводит о тебе справки, пока мы разговариваем.

— Бруно Локателли мой отец, и он будет охотиться за моей шеей, как только его освободят.

Губы Николо дергаются.

— Ты красный георгин, за которым он присматривал.

Мое горло сжимается, и требуется вся моя добрая воля, чтобы не сойти с ума. Я думала, что сбежала из их мира в тот день, когда покинула дом тети Шэрон и дяди Боба.

Но Николо только что сказал, что я была на его радаре все это время. Я не должна удивляться, но мой мозг, должно быть, стёр детали того, насколько опасен мой отец на самом деле. Должно быть, он пытался утешить себя, думая, что до сих пор наши жизни разделены.

— Видишь ли, Бруно десятилетиями был верен семейному бизнесу и приносил ему прибыль. Задолго до твоего рождения. Ты должна предложить мне гораздо больше, чем он, чтобы я даже подумал о том, чтобы выкручивать ему руки в его личных семейных делах.

— Дай мне шанс, и ты не будешь разочарован.

— Лучше бы мне не разочаровываться, или я лично подпишу твое свидетельство о смерти.

— Значит ли это, что ты дашь мне шанс?

— Я дам тебе шанс после того, как ты прикроешь эту забастовку к утру.

— Спасибо.

Я подхожу к нему, чтобы пожать руку, но у меня снова перехватывает дыхание.

Его охранник прижимает меня к стене, рыча:

— Ты не заслужила разрешения дышать так близко к Боссу.

Воу. Этому придурку действительно нужно лучше дрессировать своих собак.

— Поняла... — я бормочу, чтобы вырваться из его хватки.

Я ожидаю, что Николо отзовет его, но вес охранника исчезает с моей спины во внезапном свисте воздуха.

Удар.

Глухой удар!

Я резко оборачиваюсь и нахожу охранника на полу, сжимающего свой кровоточащий нос. Над ним стоит местный дьявол моего сделанного на заказ ада в своем фирменном черном костюме, итальянских мокасинах ручной работы и с выражением лица, соответствующим вампиру, жаждущему крови.

Интересно, так ли он выглядел под этой маской Анонима двадцать один год назад?

Темный лорд с жаждой насилия.

От меня не ускользает ирония того, что он снова ударил кого-то в моем присутствии. В отличие от тогдашнего Джокера, охранник стоит, подняв кулак. Другой охранник поднимает пистолет и приставляет его к затылку Кингсли.

Либо этот человек совершенно не заботится о своей жизни, либо он намного безумнее, чем я думала, потому что он просто улыбается Николо с видом мятежного босса преступного мира.

— Итак, я сам не шовинист, и не стану чтить устаревшую вещь какой-либо формой защиты, но разве применение насилия против беззащитной женщины не должно осуждаться в вашей гордой культуре?

Вот оно.

Этот мужчина сумасшедший с суицидальными наклонностями.

— Шоу, — приветствует Николо, кивая своим охранникам.

— Лучано.

Мужчины быстро отступают к своему боссу, и из моих легких вырывается вздох. Я думала, что находилась в нескольких секундах от того, чтобы стать свидетельницей, как голова Кингсли разлетится на куски, но оказалось, что они знакомы.

Подождите...

Я смотрю между ними.

— Вы... знаете друг друга?

— Наши отцы были друзьями, у которых имелась привычка сравнивать нас. — Кингсли ухмыляется. — Николо любит оружие, потому что со всеми остальными игрушками, включая женщин, у него все плохо.

— И все же твоя женщина пришла ко мне за помощью.

— Я не его женщина.

— Она не моя женщина, — говорит он одновременно со мной, и мы пристально смотрим друг на друга.

Лоб в лоб.

Черт бы побрал этого мудака и все то вуду, которым он владеет, чтобы лишить меня энергии.

Всякий раз, когда я нахожусь на его орбите, мне требуются все силы для удержания контроля, который я культивировала десятилетиями.

Он нервирует и дестабилизирует ситуацию, и лечения не предвидится.

Уголки губ Николо приподнимаются, как у кота, нашедшего мышь.

— Тогда я оставлю вас наедине с этим. Увидимся завтра, мисс Леблан.

— Завтра ты увидишь мое обвинение в нападении, ублюдок, — сообщает ему Кингсли.

Николо просто улыбается, поворачивается и уходит в сопровождении своих охранников.

Как только они исчезают, я бросаюсь к Кингсли, пока не оказываюсь с ним лицом к лицу.

— Что, черт возьми, все это значит?

Он смотрит на меня сверху вниз, изогнув бровь, изображая великолепного злодея с черной моралью.

— Это твой способ сказать спасибо за спасение, что я могу сделать, чтобы выразить свою благодарность?

— Благодарность, моя задница. Кто тебе сказал, что я в беде? У меня было все просто отлично.

— Очевидно, судя по твоему раннему страдальческому выражению лица, которое напоминало шлюху, симулирующую оргазм.

— Ты один из тех, кто знает, учитывая всех шлюх, которым приходилось симулировать оргазм, потешая твое эго размером с землю.

— Я не трахаюсь со шлюхами; они называются эскорт. И поверь мне, ни одной из них не приходилось имитировать оргазм.

— Я была бы шокирована, если бы это было так, видя твои эгоистичные, нарциссические наклонности.

— Мы будем притворяться, что я не доставил тебе больше оргазмов, чем ты могла сосчитать за ночь, когда мы зачали Гвен?

Жар моего тела невольно поднимается на ступеньку выше, и я говорю сопливым тоном, скрывая свою реакцию.

— Единственное, что я помню о той ночи, это уход. Полагаю, твои способности дарить оргазм настолько забывчивы.

— Лгунья. — его голос понижается до более глубокого тенора, и клянусь, что чувствую его вибрацию на своей коже, прежде чем он оседает у основания живота. — Ты можешь заставить всех поверить, что забыла об этом, но вот в чем дело. Я не принадлежу к списку тех, кого легко одурачить, дорогая.

— Не называй меня так. Я не твоя дорогая.

И я ненавижу, что мое сердце бьется так громко, что я слышу глухие удары в ушах.

— Предпочитаешь, чтобы тебя называли ведьмой?

— Я предпочитаю свое настоящее имя.

— Это слишком пресно для меня, чтобы помнить.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты хрен?

— За последний час? Дважды. И прежде, чем ты спросишь, нет. Как бы я ни ценил твое особое внимание к моему члену, боюсь, что он под запретом для бизнеса, когда дело касается тебя.

— Забавно. Помню, что он был настолько открыт для бизнеса, что ты заснул с ним внутри меня.

Он ухмыляется, и я внутренне проклинаю себя.

— Думал, ты не помнишь.

— Я вспомнила только после того, как проснулась. Не вовремя.

— Не будь милой. Из-за этого ты залетела, когда была малолеткой.

Мой желудок сжимается в болезненных интервалах с интенсивным постоянством. Его слова, смысл, стоящий за ними, эмоции, связанные с ними, медленно, но верно разрушают мой контроль. Кингсли, однако, выглядит таким же злобным, как повелитель демонов, настроенный против всех, включая ад.

Хотела бы я сорвать с него отчужденную маску и посмотреть, какой именно беспорядок творится в его дисфункциональном мозгу.

Но так как я не могу этого сделать, и не хочу, чтобы разговор шел по этому старому и похожему на минное поле пути, я прочищаю горло.

— Насколько вы близки с Николо? Я не думала, что ты будешь дружить с боссом мафии.

— У нас с Николо такая же дружба, как у скорпиона и лягушки.

— Но ты только что сказал, что ваши отцы были друзьями.

— Это не значит, что мы сохранили наследие. Марко Лучано преклонялся перед дорóгой стоимостью в миллиард долларов, по которой прошел Бенджамин Шоу, а мой отец восхищался его безграничной властью. Связь, которую мы с Николо терпеть не могли, пока она в конце концов не распалась. Он остался в своем окутанном тенью мире, а я сохранил свои миллиарды, ослепительный образ и вечный статус в Форбс.

— И, очевидно, высокомерие.

— Высокомерие это демонстрация моего статуса перед всем миром, пока они не заткнутся от этого. Я не высокомерен, дорогая. Я просто самоуверен в том, кем я являюсь и чем я владею.

Я замолкаю, уставившись на него.

Как будто действительно пялишься на человека, стоящего за внешностью Аполлона и стилем бога моды. И тут меня осенило.

Кингсли может быть ярким мудаком, которому нравится демонстрировать свой вес с приводящей в бешенство уверенностью божества, но он не фанат средств массовой информации.

Или внимания.

Или пресс-конференций.

На самом деле, он поставил перед собой задачу прожить свою жизнь как можно дальше от их бдительных глаз. Никогда не вмешивался в их мелкие расспросы и не уделял им времени суток.

На самом деле, он такой же скрытный, как я и Нейт. Просто не тихий, и ему определенно не хватает рациональности, которая удержала бы его от внимания, если бы он практиковал это.

Но опять же, он дышит для антагонистических сил, которые приносит ему конфликт.

Его внимание сосредоточено на мне, и хотя его поза расслаблена, меня это не обманывает. Кингсли всегда будет хищником, готовым наброситься.

— Теперь, ты собираешься рассказать мне, почему обратилась к Николо за «помощью», как он так красноречиво выразился?

— Не понимаю, какое это имеет отношение к тебе.

— Это абсо-чертовски-лютно важно, если ты являешься старшим партнёром, и я не могу не подчеркнуть это достаточно, моей фирме.

— В твоей с Нейтом фирме.

— Это на пятьдесят процентов моя фирма. Это будет на сто процентов моя фирма, если я скажу твоему дорогому другу, что ты просишь помощи у мафии.

Я стискиваю зубы.

Этот мудак действительно знает, как действовать мне на нервы.

— Нейт не имеет к этому никакого отношения.

— Я буду тем, кто решит, звонить ему или нет в ближайшие пять минут, в зависимости от твоего ответа.

— Ты же не собираешься беспокоить его во время медового месяца, не так ли?

— Нет, если ты начнешь говорить в... — он смотрит на часы. — Следующие четыре с половиной минуты.

— Во-первых, катись на хрен.

— Твои не слишком тонкие заигрывания граничат с навязчивостью, но я отвлекся. Во-вторых?

— Мне просто нужен Николо для кое-чего.

— Например?

— Ты не должен знать.

— Напротив, я определенно обязан знать. Всю правду и ничего, кроме правды.

— С каких пор ты фанат правды?

— С тех самых, как я узнал, что сила духа человеческого измеряется тем, сколько «правды» он может вынести, или, точнее, в какой степени ему необходимо, чтобы она была разбавлена, замаскирована, подслащена, приглушена или фальсифицирована.

У меня отвисает челюсть.

— Ты только что процитировал Ницше?

— Ты только что доказала, что ты все еще ботаник?

— И ты все еще отказываешься признать, что ты фанат.

— Я не фанат. Я наблюдатель.

Он делает шаг ко мне, и воздух автоматически испаряется. Пространство затихает, усиливается, и в нем достаточно напряжения, чтобы кого-нибудь убить.

Я так привыкла препираться и сталкиваться с этим мужчиной, что, как правило, бываю застигнута врасплох, когда он вторгается в мое личное пространство.

Когда я единственное присутствие в его глазах, разделяющее смертоносность шторма и интенсивность землетрясения. Он должен назвать своим именем одно из этих явлений.

И почему, черт возьми, от него все еще пахнет так, как тогда? Кедр и мужской мускус погружают меня в воспоминания, которые, как я думала, я убила своим наивным маленьким сердцем.

Какой тип человека не меняет свой одеколон в течение двадцати одного года? Разве это не должно быть осуждено в каком-нибудь руководстве?

Я бы хотела, чтобы он не стоял так близко, что все, чем я могу дышать, это его присутствие. Я бы хотела, чтобы он не стоял так близко, чтобы я не могла видеть серые крапинки в океане его глаз или не видеть, как я тону в этом бездонном океане.

Если бы я сказала, что он не оказывает на меня влияние, это была бы ложь века, за которую людей в Средние века пороли и забрасывали камнями.

— Итак, в чем дело? Неразбавленная суровая, обнаженная версия правды?

— Что заставляет тебя думать, что я предложу тебе это? — говорю я голосом более низким, чем обычно.

— Тогда я узнаю сам.

Его пальцы тянутся к моим волосам, и он хватает прядь, затем подносит ее к своему носу.

Я потрясена, заворожена и все остальные синонимы, которые подразумевают «застывшая на месте».

Мое внимание привлекает то, как рыжий оттенок контрастирует с его загорелыми, худыми пальцами. Как цвет касается вен на тыльной стороне его мужской руки.

В тот момент, когда он глубоко вдыхает, кажется, что он вдыхает мою самую интимную часть.

— Не вини меня за то, как я использую подобную правду, дорогая.

Я хлопаю ладонью по его груди и отталкиваю его с резкостью, которая соответствует моему дыханию.

— Почему...какого черта ты ко мне прикасаешься?

Он никогда этого не делает. Даже когда он разрушает весь офис, приказывая мне исчезнуть. Даже когда мы оба узнали, что Гвен моя дочь.

Возможно, мы были врагами, соперниками и злодеями в историях друг друга, но мы продолжали борьбу словесно, законно, а иногда и мелкими ходами.

Но никогда с прикосновениями.

И эта перемена сбивает меня с толку больше, чем следовало бы.

Очевидно, однако, это нравится Кингсли, потому что он ухмыляется, приподнимает плечо и шепчет:

— И почему я не должен прикасаться к тебе?

— Потому что на этот счет было негласное правило, кретин.

— Тогда я от него избавляюсь. Ты как картина битвы, но тот, кто сказал, что на войну и искусство нужно смотреть издалека, не имел смелости подойти ближе, прикоснуться, вдохнуть и попробовать на вкус.

Мои губы дрожат, но мне удается сказать предупреждающим тоном:

— Держись от меня подальше, Кингсли.

— Опять же, зависит от того, получу ли я то, что хочу, или нет.

Он заправляет прядь моих волос за ухо, и его пальцы оставляют на моей коже след из жгучей кислоты, когда он отступает назад.

— И что это?

Его глаза мерцают садизмом, когда он говорит:

— Голая правда, дорогая.

Глава 4

Кингсли

— Чем я обязан этому неприятному визиту?

Я сажусь на жесткий кожаный диван Николо Лучано, внешний вид которого соответствует его владельцу — неудобный.

Он по-прежнему сидит за своим старым столом в обветшалом кабинете, который он пытался поддерживать в форме последние два десятилетия, но результатов не предвидится.

У этого человека под каблуком бесчисленное множество компаний, как легальных, так и нет, но он цепляется за это гнилое наследие с упрямством капризного ребенка.

— Не твоему мрачному лицу, естественно. — я листаю наполовину порванный итальянский журнал девяностых годов, притворяясь, что этот выпуск более скучен, чем секс в миссионерской позе. — Возможно, стоит подумать о том, чтобы изобразить другое выражение лица, чем «Привет, ужасно рад с тобой познакомиться. Я убийца». если ты не хочешь попасть за это в тюрьму.

Он опирается локтями на стол, сцепив пальцы у подбородка и демонстрируя тонкие линии своего сицилийского пиджака ручной работы.

— Не думал, что у тебя есть время, чтобы заботиться о моем статусе свободы, Кинг. Либо тебе скучнее, чем старой шлюхе, либо ты менее хитер, чем детектив-новичок со значком, торчащим из задницы.

Я бросаю журнал обратно на прочный деревянный стол и смотрю на него.

— Какие у тебя отношения с Аспен Леблан?

Я хочу засунуть кулак себе в рот за то, что произнес эти слова, но опять же, я прямолинейен.

Всегда иду вперед.

Никогда не отклоняюсь в сторону, никогда не отступаю назад и определенно никогда не застаиваюсь.

Я думал об Аспен, ее рыжих волосах и сногсшибательных губах всю ночь в моем пустом особняке. Имейте в виду, весь процесс шел против моей воли, и я боролся с ним с решимостью гладиатора.

Да, я жажду смерти этой женщины, но она ни при каких обстоятельствах не должна занимать мои мысли.

Или, что еще хуже, поглаживать мое либидо, к которому она не имеет права приближаться.

Удары по груше не помогали, многочасовые тренировки были смехотворным развлечением, а мои контакты с эскортом казались такими же соблазнительными, как просроченное молоко.

Несмотря на все усилия, я не мог придумать причину того, что, черт возьми, изменилось прошлой ночью.

Словно чужой демон вселился в мое тело в тот момент, когда я увидел, как ее ударяет головорез Николо. Я не бью из-за женщин — за исключением того, что избил Нейта до полусмерти, когда застал его целующимся с моей дочерью под моей крышей, потому что к черту этого мужика.

Дело в том, что я максимально далек от Прекрасного принца и его друга Рыцаря в Сияющих доспехах.

У меня хватает уверенности в себе, чтобы признать, что я склонен к насилию, вдыхать его в воздух и мечтать об этом. Однако причина не в женщине, и я имею в виду абсолютно никогда.

Или мужчине, если уж на то пошло.

Но прошлой ночью демоном, который вселился в мой кулак и тек по моей крови, определенно управляла женщина. И это была не просто какая-то женщина.

Чертова Аспен.

Я готов поставить на кон свои яйца, что ее упрямый ротик не имеет к этому никакого отношения. Правда остается правдой, я привык к словесным спаррингам с этой ведьмой как к нашему любимому виду спорта. Но прошлой ночью я впервые ступил на опасную территорию.

Один, наполненный далекими воспоминаниями и банальными моментами ботаника о Ницше.

Не в силах найти логическую причину, которая удовлетворила бы и мой мозг, и мой член, я первым делом этим утром удостоил себя отталкивающего присутствия мудака Николо.

Упомянутый мудак достает сигару из коробки на своем винтажном столе и подносит ее к уголку губ. Он не торопится, черт возьми, прикуривая, затягиваясь и выпуская в воздух облако дыма, похожего на гашиш.

— И я должен сказать тебе, потому что...?

— Она старший партнер в моей фирме.

Из которой я замышлял вышвырнуть ее, сколько себя помню. Но ему не нужно быть посвященным в эту маленькую деталь.

— Часто ли ты играешь рыцаря в черной масти для всех своих старших партнеров?

— Только когда возникает необходимость.

— Не думал, что ты позволишь своему демону подглядывать за женщиной.

— Возможно, ты захочешь проверить свое зрение, Ник. Должно быть, расплылось от всей крови, которая проникла внутрь.

— Двадцать из двадцати. Но так ли это, Кинг? Как я это вижу, либо она разобьется о твои острые края, либо ты получишь порез от ее острых скул.

— Уверен, что твой офтальмолог не слепой? Кто-то должен изучить лицензию и дать иное мнение, прежде чем ты начнёшь видеть инопланетян.

— Хм. Интересно. — его губы растягиваются в отвратительной ухмылке, которая должна быть в том же музее, что и уродливые картины импрессионистов. — К сожалению, однако, я не обсуждаю свои дела с посторонними, которым ты обязательно стал, как только умер твой отец.

— О, мне очень жаль. Я снова забрал твои игрушки, Ник?

— Да, и ты не добьешься от меня ни слова, пока не отдашь их обратно.

— Нет, спасибо. Я не вкладываю законно заработанные деньги в кровавую яму.

Он наклоняется вперед, выпуская дым с единственной целью превратить кабинет в опасное для жизни место.

— Загадай мне загадку, Кинг. Считается ли это все еще законным, если корень окровавлен?

— Да. Ничего такого, чего не могла бы исправить небольшая стирка. Мне плевать, что за сделка была у моего старика с твоей семьей. Я сразу дал понять, что не буду придерживаться той же сделки, и твой брат, настоящий Дон, согласился.

Хотя привратник и его бабушка знают, что фактическим лидером семьи Лучано является не старший брат Ласло Лучано.

Николо дергал за ниточки, играл в свои демонические игры на заднем плане и был суррогатным лидером.

Ласло это признанный фасад в семье и во всем мире. Николо слишком нигилистичен, эксцентричен и варвар, чтобы кому-то нравиться. Историй о его тайных камерах пыток достаточно, чтобы вселить страх в душу любого человека.

— Мой брат не контролирует бухгалтерию, это делаю я. И я говорю тебе, что единственный способ защитить свою женщину это заплатить за это, богатый мальчик.

— Возможно, ты захочешь навестить своего ЛОР-врача и заодно проверить уши, потому что я сказал тебе, что она не моя гребаная женщина.

Сама идея вызывает у меня раздражение, глубоко укоренившееся в многолетних посещениях одних и тех же воспоминаний о некой роковой женщине.

Проклятые годы размышлений о том, жива ли она, или ее последним отпечатком в этом мире была Гвен.

— Тогда звучит удобно. Не позволяй двери ударить тебя на выходе, но оставь ее открытой, когда мисс Леблан появится на нашей встрече через некоторое время.

Голова этого ублюдка будет висеть на двери его кабинета к тому времени, как она появится.

Вместо того, чтобы действовать в соответствии с тем, что я думаю, и неизбежно быть убитым его охранниками, я достаю Зиппо и открываю ее.

— Я позвоню своему брокеру и вложу деньги в один из твоих законных бизнесов, и сам выберу, в какой именно.

— Три. Один незаконный.

— Два. Законные.

— Договорились.

Я захлопываю Зиппо.

— А теперь говори.

Он протягивает мне свою коробку сигар.

— Возможно, тебе пригодится.

Блядь, нет. Это дерьмо напоминает мне о супружеской измене моего отца и роли суррогатного убийцы, которую он сыграл в смерти матери. Вот почему у меня тошнотворное чувство в животе с тех пор, как Ник начал курить. Что, я уверен, сделано специально, потому что этот ублюдок больше склонен к моральным пыткам, чем к физическим.

Я отмахиваюсь от него с холодным выражением невозмутимого монаха.

— Говори.

Он зажимает сигару между губами, выдыхая загрязненный воздух.

— Она одна из нас.

— Одна из кого?

Он показывает большим пальцем на себя.

— Нас. Кровопускание, отмывание и батарейка в комплекте.

— Что, черт возьми, это должно означать?

— Ты знал, что Леблан фамилия ее матери?

Нет, я, блядь, не знал, потому что все в Аспен было настолько ведьмовским по своей природе, что я избегал этого, нося поддельные амулеты.

— И почему эта деталь так важна?

— Она родилась, как Аспен Локателли.

— Локателли... — я ломаю голову в поисках знакомой фамилии, затем останавливаюсь. — Ты не имеешь в виду человека, который убивал ради твоего отца, будто это был олимпийский вид спорта?

— Тот самый. Бруно Локателли, экстравагантный киллер со вкусом к изысканным орудиям пыток. Он любимый в семье Мрачный Жнец и лучшая собачка Ласло, но он стар, так что нет ничего плохого в том, чтобы расширить мои возможности с его дочерью. — он проверяет телефон. — В конце концов, она устранила забастовку, о которой даже моим людям было трудно позаботиться.

Я смотрю на него так, словно груз информации материализуется в существо рядом с ним.

— Аспен дочь Локателли?

— Да. Но вот что самое интересное. — он кладет локти на стол. — Она была птичкой, которая напела ФБР об одном из его убийств и посадила его в тюрьму. А в нашем мире стукачам не только накладывают швы, но и бросают в канавы.

***

Полчаса спустя я размышлял о том, сработает ли мой прежний план выставить голову Николо на всеобщее обозрение или нет, а затем быстро решил, что мне нужно жить ради моего ангела.

Есть много вещей, от которых я отказался ради Гвен. Включая то, что я чуть не погиб во время различных опасных действий или полностью погрузился в мир Николо со вкусом крови.

Но сомнительное перемирие, которое я заключил с этим человеком, а также сделка, того стоят. Если не из-за чего-то еще, то из-за выражения лица Аспен в тот момент, когда она входит в кабинет, оформленный в дедушкином стиле.

Если настроение можно измерить температурой, то она определенно находится в точке кипения.

Я делаю глоток кофе, притворяясь, что ее присутствие смертельно надоедает мне, хотя все, чего я хочу, это прижать ее к ближайшей стене и заставить выплюнуть голую правду.

Или, на самом деле, раздеть ее догола.

Подождите. Полегче. О чем — и я имею в виду это — черт возьми, была вся эта мысль?

Я не хочу обнаженную Аспен.

Мой тип — молчуньи, кричат только тогда, когда я их бью, и никогда, я имею в виду, никогда не отвечают мне. Короче говоря, все, что Аспен Леблан — или Локателли, или какую бы фамилию ни выбрал для нее ковен ведьм, — ни хрена собой не представляет.

Мягкие и ангельские черты не коснулись бы этой женщины и с десятифутовым шестом. Даже она сама в молодости была сущим дьяволом насквозь.

Но опять же, чего вы ожидаете от ребенка из гетто, который предложил своего отца ФБР на блюдечке?

Неудивительно, что она крепкий орешек — или орешек, который нельзя расколоть. Она находилась в постоянном режиме выживания с тех пор, как была ребенком.

Не уверен, что этот груз информации добавляет к моей повестке дня, но это далеко не хорошо.

— И что ты здесь делаешь? — спрашивает она с раздражением сытой по горло строгой учительницы.

— Он мой главный юрисконсульт до дальнейшего уведомления, — отвечает Николо, все еще посасывая чертову сигару, будто это эскимо.

— Полагаю, это означает, что мы будем работать вместе. — я наклоняю чашку с кофе в ее сторону, словно в шутливом приветствии. — Снова.

— Я была первой, — она обращается к нам обоим, но свирепый взгляд адресован только мне.

— Это не марафон. Первый или последний, не имеет значения. — я наклоняю голову в сторону Николо. — Игрушки и связи важны.

— Ты дал мне слово.

Теперь она переключает свое внимание на Николо.

Мудак улыбается ей, впервые серьезно воспринимая мой совет насчет его мрачного выражения лица, и мне хочется протянуть руку к тому себе, который был полчаса назад, и врезать ему по яйцам.

— И я держу свое слово, мисс Леблан. Я никогда не говорил, что тебя назначат моим главным юрисконсультом. Я просто сказал, что ты будешь в составе моей команде адвокатов. Должность начальника тебя никогда не касалась.

— Потому что я женщина?

— Потому что я тебе не доверяю... пока.

— А ему ты доверяешь?

Она произносит «ему», тыча пальцем в мою сторону.

— Я доверяю его деньгам, его ориентированному на прибыль уму и его характеру, который я знаю десятилетиями. Ты, однако, все еще находишься под рассмотрением.

Она постукивает носком туфли по полу, что является одновременно признаком огорчения и высокомерного поведения. Выжив и преуспев в мире, где доминируют мужчины, Аспен, как и многие из нас, не так хорошо переносит поражение.

Я готов поспорить на половину своего состояния, что она придумывает план, как снова прийти в норму. На этот раз она будет стремиться к вершине.

Она не обиженная неудачница, она просто не неудачница. Точка.

Этого слова никогда не было в ее словаре. Вероятно, задолго до того, как я впервые встретил ее в образе роковой соблазнительницы.

— Вызовет ли работа с Кингсли какие-либо проблемы? — спрашивает Николо, выпуская клуб гнилостного дыма.

— Вовсе нет. — она улыбается ему, затем свирепо смотрит на меня. — Мы отлично работаем вместе, он и я.

— Да? — он смотрит, между нами, как собака на кость. — Из моей обширной проверки я понял, что вы двое соперники, у которых, по воле судьбы, общая дочь.

Больше похоже на удар дьявола, когда он под кайфом от своих буйных желаний.

И алкоголь.

В ту ночь в наших обоих системах определенно было чрезмерное количество алкоголя.

— Ты услышал леди. — я одариваю ее улыбкой, которая кричит о фальши. — Мы можем найти компромисс.

В аду.

Пока она катается верхом на моем лице под водопадом вулкана.

Я снова делаю паузу, мои пальцы сжимают чашку. Это вторая эротическая мысль, которая пришла мне в голову о ведьме за последний час.

Кто я, черт возьми, такой? Животное в период течки?

Она улыбается в ответ, отражая мою нечестную улыбку, и я почти вижу, как яд проливается на землю черным пятном.

— Конечно, мы можем.

Вот.

Похоже, меня ждет проклятая поездка.

Глава 5

Аспен

Я распахиваю дверь своей машины, затем захлопываю ее, и громкий звук рикошетом разносится по тишине парковки.

Она старая, мрачная, с выбоинами в асфальте размером с Центральный Парк. Но самое неприятное в этом месте это человек, который стоит посреди нее в своем фирменном щегольском черном костюме.

Мне начинает казаться, что он никогда не выглядит менее чем идеально, будто он родился с единственной целью запугивать людей.

Кингсли поглаживает ручку дверцы своей машины — Ауди специального выпуска — словно это давний любовник.

При звуке захлопывающейся дверцы, что является маленьким переводом моего нрава, его губы искривляются в раздражающе великолепной улыбке.

— Имеются возражения, ведьма?

Пренебрегая своей постоянной потребностью сохранять спокойствие, я полностью поворачиваюсь к нему лицом, положив руку на бедро.

— Я понимаю, что ты вмешиваешься в мои дела и активно пытаешься выгнать меня из У&Ш, чтобы убрать меня из жизни Гвен, чего, кстати, не произойдет. И хотя ты чертов мудак, ты не идиот. Так какого черта тебе понадобилось пачкать свои чопорные руки о проклятую мафию?

— Это беспокойство я слышу в твоем ядовитом тоне? Я был бы тронут, если бы меня это волновало.

— Ты можешь висеть на замерзшей горе на своем члене, и единственное, что я сделаю, это захвачу попкорн, пока буду наблюдать. Так что нет, беспокойство это последняя эмоция, которую я бы к тебе испытывала.

Он вскинул брови в насмешку.

— Звучит болезненно.

— В моей голове это тоже выглядит болезненно.

— Не знал, что мой член имеет индивидуальный раздел в твоей голове.

— Все посвящено пыткам. Экстремальному типу пыток.

— Выглядит извращенно.

— Думаю, ты никогда не узнаешь. — я откидываю волосы, чтобы подавить улыбку.

Я должна злиться на этого мудака, и я злюсь, но в то же время не могу удержаться от того, чтобы не подшутить над ним, когда я с ним.

Он пробуждает во мне все самое худшее, порочное и поганое.

И все это в одно и то же время.

Что означает, что мне следует держаться от него подальше. Особенно после его дерзкого поступка прошлой ночью, который я не могла изгнать из своей головы, даже когда строила планы и прикрепляла имена и фотографии на доске а-ля серийные убийцы.

Но потом ему пришлось появиться из ниоткуда рядом с Николо с беспечностью психопата.

Словно ему нечего терять, что, как я хорошо знаю, далеко не так.

— Ты подумал о Гвен в своем маленьком плане стать другом мафии?

Снова этот тон, жесткий, но со скрытой мягкостью, которая выводит меня из себя.

Он поднимает бровь.

— А ты? Я думал, ты намерена завоевать титул ее матери, но этого не произойдет, если ты окажешься в мешке для трупов, будь то из-за того, что разозлила Николо, или из-за пистолета твоего отца, когда он выйдет из тюрьмы.

Я вздрагиваю, мои глаза увеличиваются в размерах.

Это... он ведь не просто сказал то, что я думаю, не так ли?

— Что? — он подходит ближе тем заряженным способом, который заставляет меня встать на ноги. — Думала, что я не узнаю правду, если ты достаточно хорошо ее спрячешь?

— Моя правда или ее отсутствие не имеет к тебе никакого отношения.

— Напротив, она имеет ко мне самое непосредственное отношение, учитывая, что ты намереваешься принести свое грязное прошлое и кровавые семейные узы в жизнь моей дочери.

— Я бы никогда этого не сделала. Я бы защитила ее своей жизнью.

— Это будет невозможно, если твой отец убьет тебя и перейдет к твоим ближайшим родственникам. — он делает шаг ко мне, его рост и личность метафорически расширяются, заполняя горизонт. — Слушай сюда, ведьма. Я лично уложу тебя в мешок для трупов, прежде чем твой хаос отразится на Гвен. Я растил ее все эти годы не для того, чтобы ты все испортила своими прошлыми ошибками.

— Я совершила только две ошибки в своей жизни. Первая это встреча с тобой, а вторая то, что я не подозревала, что моя дочь жива. Засадить убийцу не входит в этот список, и я не позволю ни тебе, ни кому-либо другому заставить меня думать иначе.

Он делает паузу, сузив глаза в чистом раздумье. У Кингсли нервирующая манера смотреть на людей, будто он способен читать самые глубокие мысли и самые темные желания.

Я всегда гордилась тем, что была выше его глупых игр, но сейчас что-то изменилось.

Его руки метафорически обхватывают мое горло из-за информации о моем отце.

В прошлом его презрение ко мне было нелогичным, но теперь он нашел все логичные причины, чтобы разлучить меня с Гвен.

И это пугает меня до смерти.

— Ты ведь понимаешь, что защита Николо не абсолютна и не бесконечна? В тот момент, когда ты перестанешь быть полезной собакой, он подвергнет тебя эвтаназии.

— Побеспокойся о себе.

— Я держу игрушки над его жадной головой. Ты держишь гребаный ноль.

— Я найду способ остаться в его добром расположении. Просто сделай мне одолжение и не лезь в мои дела на этот раз.

— Я подумаю об этом, только если ты заплатишь за такую услугу.

Я издаю прерывистый вздох.

— Ты богаче нефтяных принцев и такой же

гедонист. Какого черта тебе нужно больше денег?

— Деньги не та валюта, которую я себе представлял.

Его взгляд опускается на мои

Лабутены, затем скользит вверх по моим синим брюкам, к бежевой рубашке на пуговицах и останавливается там, где расстегнута первая пуговица.

Я удивляюсь, что не загораюсь от его пристального взгляда. Этот взгляд напряжённый и абсолютно обезоруживающий в своей новизне.

Он только что смотрел на меня так, словно хочет поглотить меня на обед, ужин и

завтрашний завтрак.

Этот образ поднимает мой накал, и я жалею, что не выпила больше кофе-текилы этим утром.

Что. За. Чертовщина?

Необходимость убежать от его пристального взгляда и удушающей атмосферы ударяет меня как потребность.

И это само по себе тоже что-за-чертовщина момент. Я не убегаю от мужчин, ситуаций или своих страхов. Я из тех, кто стоит прямо посреди бури с решимостью буйвола. Либо я выживу, либо умру. Никаких промежуточных вариантов.

Но это не просто мужчина или ситуация. Это человек, испортивший всю мою жизнь двадцать один год назад, и он продолжает разрушать ее в настоящем.

Он мой злейший враг и самый злодейский соперник.

Он дьявол, который раздавит меня без раздумий.

— Даже не думай об этом, — предупреждаю я, мой голос такой же жесткий, как и поза.

— Я ничего не говорил.

Он притворяется невинным, но его голос понизился до грохота.

— Ты странно на меня смотришь. Прекрати.

— Как странно?

— Как мужчина смотрит на женщину. Я не одна из твоих игрушек, Кингсли. Я отрежу твой член во сне, прежде чем ты приблизишь его ко мне.

— Это вызов, дорогая?

Его голос понижается до леденящего душу диапазона при этом проклятом ласкательном слове, и мой желудок тоже.

Но это не самое худшее в моей нелогичной реакции. Летучие мыши взрываются тошнотворно громким писком в черной пещере моей груди, и вариант с бегством становится обязательным, а не опциональным.

Однако я пытаюсь сохранить быстро уходящее спокойствие.

— Это предупреждение.

— Я не очень хорошо с этим лажу. — он делает шаг вперед, и требуется весь мой упорный контроль, чтобы не отступить назад. — На самом деле, я определенно воспринимаю это как вызов, так что будь бдительна в темноте. Никогда не знаешь, что может скрываться в тени.

Он остается на месте, заставляя меня вдыхать нотки кедрового дерева и тонкой сигары от него, будто осмеливаясь сделать шаг.

Я смотрю на него, но на ум не приходит ни одного остроумного ответа. Если я заговорю прямо сейчас, то произнесу лишь бессмыслицу.

— Обычно я не желаю людям удачи, когда намереваюсь их сломать, но тебе она пригодится в огромном количестве, дорога.

С последней провокационной улыбкой он разворачивается и направляется к своей машине.

***

Перед встречей с золовкой Николо я делаю три дыхательных упражнения и считаю до тысячи.

Мое хладнокровие испарилось, как и мой обычный скрупулезный способ упорядочивания эмоций. А это, по сути, запихивание их в подвал моей психики, где их никто не замечает, а тем более не видит.

С тех пор как сегодня утром на парковке произошла стычка с Кингсли, они злобно пытаются вырваться на поверхность и превратить меня в кощунственную версию эмоционального беспорядка.

Я подумывала позвонить Нейту, но что, черт возьми, я ему скажу?

Почему твой придурок друг доводит сумасшествие до предела?

Или, быть может, мне стоит спросить его, какого хрена я удостоила его сумасшествие каким-то кроме чистого презрения.

В любом случае, вариант со звонком Нейту был отменен вскоре после того, как он сформировался.

В отличие от мудака Кингсли, я не стану беспокоить ни его, ни свою дочь во время их медового месяца.

Вот почему я сижу за своим столом, осанка жесткая, пальцы выстукивают по клавиатуре с практической эффективностью. Если бы я могла сосредоточиться, это было бы идеально.

Телефонный звонок от моего помощника, сообщающего, что приехала миссис Лучиано, спасает меня от беспорядка, творящегося в голове.

Я хорошо справляюсь с работой, и, несмотря на сексистское, членораздельное эго Кингсли, я считаюсь одной из лучших в юридическом круге с показателем побед девяносто пять процентов. Это всего на один пункт ниже его девяноста шести процентов и совсем недалеко от ста процентов Нейта.

И нет, я не слежу за процентом побед.

Ладно, возможно, и слежу. Но в глубине души я всегда считала этого мудака соперником. По логике, это должен был быть Нейт, поскольку он такой же адвокат по гражданским делам, как и я.

Кингсли самый известный адвокат по уголовным делам в новейшей истории, так что сфера нашей компетенции сильно отличается. Но я часто следила за тем, как он одерживает победы в своих делах — разумеется, со стороны.

Он умеет обращаться с монстрами и заставлять их подчиняться каждому его приказу. Думаю, все сводится к тому, что он сам монстр, но наблюдать за ним в действии раздражающе увлекательно.

Он напорист до предела, уверен в себе, как высокомерный бог, и настолько непредсказуем, что все в зале суда уходят, крайне развеселенные его остроумными речами.

Этот придурок, разумеется, никогда не узнает об этих фактах.

Он также никогда не узнает, что я уверена, что он быстро выполнит то, о чем просил Николо, — избавит брата от обвинения в нанесении побоев и нападении.

Что касается меня, то я застряла с делом о разводе.

Это даже не входит в мою компетенцию, но что хочет Николо, то Николо и получает. Кроме того, он сказал, что моя задача — убедить жену его брата принять его условия и уйти.

Тот самый брат, которого обвиняют в нападении, Матео Лучиано, переживает развод. Николо хочет, чтобы я убедила жену Матео взять триста тысяч долларов, подписать все свои права на состояние Лучано и исчезнуть из штата его брата.

Из-за моих незавершенных дел у меня не было возможности провести соответствующую проверку ее биографии, но я сделаю это сегодня вечером.

Возможно, это моя невнимательность или нахлынувшие эмоции, но я не готова к тому, что она войдет в дверь моего кабинета. И дело не только в том, что она пришла одна, а не в сопровождении своего адвоката.

Дело в самой женщине.

Дама, которую я думала, что никогда больше не встречу в этой жизни после того, как мы расстались не слишком гламурным образом. Ее светлые волосы спадают до плеч и блестят гораздо меньше, чем когда мы были подростками.

— Давай покончим с этим. Мне не нужно ничего из его денег, так что мы закончили... — она замирает на полуслове, когда ее глаза встречаются с моими. — Аспен...?

Гнилой вкус воспоминаний пузырится в моем горле, и я прочищаю его.

— Кэролайн.

Она пинает дверь ногой, полностью игнорируя свой «общественный» кодекс поведения. Раньше у Кэролайн было две личности — одна для людей, другая для меня и себя.

Мне больше нравилась грубая, непослушная Кэролайн, которая пристрастила меня к пиву, чем та пластиковая версия, которую она демонстрировала всем остальным.

Ее дизайнерское платье колышется от движений, когда она подходит ко мне и кладет руки на стол. Она одета как жена Степфорда, и ее макияж уже не такой яркий. Но ее лицо осталось прежним, повзрослевшим, но все еще поражающим своей красотой.

— Это действительно ты, — произносит она на одном дыхании. — Ого. Теперь ты действительно выглядишь в роли роковой женщины. Как ты?

— Отлично.

Я встаю и направляюсь в зону отдыха своего кабинета.

Она подчиняется, опускается на темно-красный диван и скрещивает ноги.

— У меня нет слов. Ты так преуспела, став адвокатом в этой большой фирме и все такое. Ты действительно получаешь для себя ту самую стеклянную туфельку, как ты говорила тогда. Жаль, что ты все еще собака для таких мужчин, как мой будущий бывший муж.

— Я не чья-то собака. Просто выполняю свою работу.

Она фыркает, пробегая взглядом по моему кабинету и не говорит ни слова.

— Твой адвокат скоро присоединится к нам? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь звучать профессионально.

— Я уволила его. Слишком много денег ни за что.

— Тебе не заменили на другого?

— Нет... если только ты не думаешь перейти на мою сторону.

— Боюсь, я не могу этого сделать.

Она щёлкает языком.

— Жаль, хотя я действительно не нуждаюсь в твоих услугах.

— Не в моих, нет, но тебе нужен адвокат, чтобы договориться о том, что ты можешь получить от этого развода.

— Мне не нужно ничего, кроме бумажки, подтверждающей, что я больше не являюсь женой этого куска дерьма.

— Тем не менее, ты можешь и должна получить компенсацию. Он предлагает триста тысяч.

Я планировала начать со ста пятидесяти тысяч и двигаться дальше, пока не достигну окончательного предложения Николо, но, видя, что она не заинтересована, и тот факт, что она — Кэролайн, изменил мой образ действий.

В конце концов, это Кэролайн «я собираюсь выйти замуж за богатого», Кэролайн «однажды я возьму тебя в тур по штатам на своем Порше».

— Он может оставить себе свои кровно заработанные деньги.

— С каких пор тебя волнует, чем покрыты деньги? Это твой заработок, Кэролайн, так что забирай его и можешь даже потребовать больше, в зависимости от того, какой ущерб он тебе нанес.

Она слегка улыбается.

— Я думала, что ты его адвокат, а тут ты даёшь мне совет. Ты точно не хочешь перейти на другую сторону?

— Не время для шуток. — я щипаю себя за переносицу. — Возьми деньги.

— Нет.

— С каких пор это слово присутствует в твоем лексиконе, когда речь заходит о деньгах?

— С тех самых, как я обзавелась хребтом.

Она смотрит в направлении моего окна от пола до окна, из которого открывается вид на горизонт.

Когда крошечные капли дождя ударяются о стекло, а за ними следуют бесчисленные другие, низкий голос Кэролайн разносится вместе с этим звуком, как напевная мелодия.

— Я была замужем, когда впервые встретила Матео. Мой первый муж был всем, о чем я когда-либо мечтала. Парень из студенческого братства с нефтяным состоянием матери и отца. Он подарил мне мою сказочную мечту. Большой дом, роскошные авто и поездки в экзотические места. Ох, и несколько синяков под глазами. Но в некоторых сказках должен быть жестокий прекрасный принц с проблемами фертильности, разве нет? Он разрушил мою мечту зачать собственных детей, а я все равно осталась. Но потом он изменил мне. У меня появился хребет, когда я узнала, что он говорил людям, что это я бесплодна. Матео появился, когда мой бывший муж-неудачник выбрал его девушку в качестве следующей интрижки. В чисто мафиозном стиле Матео похитил их, привязал ее и Стивена к стульям скотчем, привез меня и сказал мне: «Хочешь старомодной мести?» А потом мы трахнулись у них на глазах. Это был лучший секс в моей жизни, что, вероятно, является плохой причиной, чтобы остаться с Матео, теперь, когда я думаю об этом. Мы поженились вскоре после того, как я развелась со Стивеном, и я думала, что начинаю новую жизнь.

— Но? — спрашиваю я мягким голосом.

Ее глаза наполняются слезами, и она смаргивает их.

— Но он ничем не отличается от Стивена и всех остальных мужчин. Ему стало скучно, а скучающие мужчины изменяют. Я пришла к нему в гостиничный номер, где он обнимался со своей подружкой.

— Вы подписали брачный контракт?

— Нет. Николо угрожал мне сделать это, но Матео был категорически против.

— Матео стал владельцем всем после брака?

— Да. Курорт и немного недвижимости.

— Ты можешь стать владельцем чем-то из этого, если сможешь доказать эмоциональные и, возможно физические страдания. Если вы пытались зачать ребенка, это может сыграть на руку судье. Ты должна подчеркнуть, что осталась с бесплодным, жестоким и изменяющим бывшим мужем и думала, что это новый шанс с Матео, но он не выполнил свою часть сделки. Есть восемьдесят процентов вероятности, что ты получишь половину его имущества, принадлежащего после брака.

Она фыркает от смеха, и я делаю паузу.

— Что?

— Ты действительно не изменилась. Обычно люди пытаются утешить меня и предложить

фальшивые извинения в таких ситуациях, а не предлагают мне подать в суд на имущество мафиозного босса.

— Только половина, не все, и это не все его имущество. У тебя нет права на его наследство. Кроме того, я не умею утешать. Это будет просто выглядеть несогласованно и неловко и не принесет никакой пользы. Однако мой совет может быть полезен.

— Ты уверена, что тебе стоит давать мне такой совет? Николо отшвырнет тебя, если узнает.

— Ему не нужно узнавать. Любой адвокат, включая того, которого ты уволила, дал бы тебе такой совет. Кроме того, откуда ты знаешь, что Николо нанял меня, а не Матео?

— Николо принимает все решения в этой богом забытой семье. Единственная причина, по которой он разрешает развод и не посылает одного из своих головорезов убрать меня, это потому что он не хочет потерять Матео.

— Почему?

— Матео ладья на его шахматной доске, и, очевидно, это важно для моего будущего бывшего мужа.

— Я имела в виду, почему он должен разрешить развод? Разве это не ваша с Матео идея?

— Матео не хочет развода, вот почему он в тюрьме после того, как избил до полусмерти моего спутника прошлой ночью. Надеюсь, он пробудет там несколько дней.

— Я бы не очень на это надеялась. Возможно, он уже на свободе.

Особенно если Кингсли его адвокат. Он быстро освободит его под залог.

— Ну, что ж. Хотеть не вредно.

— Ты действительно ничего от него не хочешь?

Она качает головой с капризным выражением лица.

— Когда я только развелась со Стивеном, Матео сделал так, чтобы мой бывший муж переписал дом, машины и две яхты на мое имя. Я ощущала себя такой победоносной, потому что ненавидела этого мерзкого ублюдка и была счастлива, что могу получить денежную компенсацию за физическое и психическое насилие, через которое мне пришлось пройти. Но теперь все по-другому. Я не хочу ничего, что напоминало бы мне о Матео. Так что передай Николо, что ты убедила меня уйти ни с чем. Он будет доволен тобой за то, что ты прогнала золотоискательницу, она же я. — она достает из своей маленькой сумочки карточку и протягивает ее через стол. — Теперь, когда все это дерьмо позади, давай как-нибудь встретимся за бокалом мимозы в менее стрессовых условиях.

Я беру ее за запястье, когда она собирается отступить, и мои глаза расширяются от фиолетовых отпечатков на ее руке. Я притягиваю ее к себе и пристально смотрю на ее лицо.

Конечно, под тональным кремом и консилером видны синеватые следы.

Моя кровь закипает, когда я говорю гортанным голосом:

— Матео ударил тебя?

Она быстро вырывается из моих рук и наклеивает фальшивую улыбку.

— Тебе не о чем беспокоиться.

— Кэролайн, или скажи мне, или я забираю твою задницу, чтобы сообщить об этом в полицию, даже если ты будешь брыкаться и кричать. Вообще-то, я все равно тебя заберу, так что говори, пока я еще добрая.

— Сука, я тебя умоляю. Это мило? — она смеется.

— Кэролайн, — предупреждаю я.

— Это был не Матео. Тот мужчина, о котором я упоминала ранее? Он из конкурирующей преступной и, шокирующий факт, он не любит, когда ему говорят «нет». Поэтому он украсил мое лицо своей собственной плетью насилия. — она прочищает горло. — Матео не знает об этом. Не говори ему, иначе его снова отправят в тюрьму на пожизненное. На этот раз за убийство. То есть, да, он урод и чертов изменщик, но я не хочу, чтобы он провел свою жизнь за решеткой из-за меня.

— Господи.

Я вздыхаю, присоединяясь к ней.

— Не уверена, что он сможет что-то сделать. Некоторые люди просто вне его радара милосердия.

— Хватит шутить.

Она горько улыбается.

— Ты бы предпочла, чтобы я устроила вечеринку жалости и погрязла в страданиях?

— По крайней мере, отнесись к этому серьезно. Почему ты вообще пошла к другому мафиози?

— Как думаешь, зачем? Чтобы отомстить по старинке, как Матео. Мы с Кармой сделаны из одной и той же сучьей ткани и обладаем схожим мрачным чувством юмора.

— Ты должна получить запретительный судебный приказ против обоих мужчин и нанять телохранителей.

— Перестань вести себя как моя несуществующая мать, Аспен. Я уже взрослая.

— Которая все еще не ощущает опасности, даже когда она бьет ее по лицу. Буквально.

— Ой. Трогательно.

Она улыбается, а затем ни с того ни с сего обнимает меня.

Я замираю, когда ее хрупкие руки обхватывают меня.

— Я скучала по тебе, стерва. Рада, что мы снова встретились.

Я медленно поднимаю руку и глажу ее по спине, чувствую, как она сопит у меня на груди, но ничего не говорю, боясь бросить самую неловкую бомбу века.

Через несколько мгновений она отстраняется и вытирает глаза.

— Хватит обо мне, расскажи о себе.

— Я такая, какой ты меня видишь.

— Не надо мне этого. Подожди, ты все еще злишься, потому что думаешь, что я рассказала твоей тете и дяде о той ночи?

— Нет. Я вроде как забыла об этом.

— Это была не я, Аспен. Клянусь.

— Что значит «это была не ты»? Тетя Шэрон сказала, что ты ей рассказала. Забудь об этом, в любом случае. Это все в прошлом.

— Я не могу просто забыть. Эта проститутка солгала, чтобы ты почувствовала себя одинокой. Ты была моей лучшей подругой, и я бы тебя не продала. Я пыталась поговорить с тобой, но во время беременности тебя держали под домашним арестом, а за твоим домом присматривали бандиты. Я приходила в больницу после родов, но ты была слишком ошеломлена, чтобы понять, что я рядом. После этого ты исчезла.

У меня пересохло в горле, когда я прошептала:

— Я сбежала.

— Знаю. Я искала тебя и оставляла банальные фразы своей помадой на зеркалах в ванной, надеясь, что ты их увидишь.

— Ты искала?

— Почему ты выглядишь такой удивленной? Конечно, я искала. Я писала: «Ты моя лучшая подруга, позвони мне». «Мне жаль, что ты потеряла своего ребенка, никто не заслуживает этого. Я здесь ради тебя. Пожалуйста, не уходи. Ты мой самый близкий человек». Но ты все равно меня бросила.

Мои губы размыкаются, и эти глупые эмоции теперь бьются о поверхность сердца.

Я прочищаю горло.

— Я не видела их. Я уехала из штата.

— Так я и подумала. — она поднимает плечо. — Мне жаль.

— По поводу?

— Что твой ребенок родился мертвым. Я знаю, что ты хотела малыша, хотя сама была ребенком.

— Она не родилась мертвой.

— Ч-что?

— Они солгали, проститутка и алкоголик, как ты их называла. Они подсунули мне в руки мертворожденную и заставили подумать, что это моя дочь, а мою настоящую дочь отправили к ее отцу.

— О Боже, они нашли его?

Я киваю.

— Несмотря на то, что мы искали его несколько недель и не могли?

— Да. Они могли бы получить помощь со стороны. Я думала, что ты помогла.

— Конечно, нет. Я лучше утону в дерьме, чем настучу этой шлюхе.

Я нахмурилась. Я была уверена, что это Кэролайн скрыла от меня личность Кингсли, но при этом рассказала тете и дяде. Но если это была не она, тогда кто?

— Значит ли это, что ты теперь нашла свою дочь? — с надеждой спросила она, придвигаясь ближе.

— Нашла. Но она все еще не считает меня матерью.

— Ох, она посчитает, когда получит по ушам от тети Кэролайн.

— Нет, Кэлли. Наши отношения и так хрупкие. Не вмешивайся.

— Ты хрупкая, потому что ты, как обычно, глупо осторожничаешь. — она ухмыляется.

— Осторожность это ум, а не глупость. И перестань улыбаться как идиотка.

— Что? Ты снова назвала меня Кэлли.

— Неважно, — говорю я бесстрастно, но не могу удержаться от улыбки.

Кэролайн тоже улыбается, и мы продолжаем разговаривать в течение часа, затем обедаем вместе, прежде чем окончательно расходимся, потому что мне нужно встретиться с клиентом.

Она сразу же пишет мне сообщение, когда возвращается домой, как я и просила. Она даже присылает мне фотографию своих огромных хаски и доказательство того, что она активировала сигнализацию.

Кэролайн продолжает писать мне в течение всего дня до вечера, когда я возвращаюсь домой. Среди ее новостей: подгоревшая лазанья, миллионный повторный просмотр «Друзей» и плохие шутки про отца.

Она все равно заставляет меня улыбаться и чувствовать себя легкомысленной от того, что судьба снова бросила ее на моем пути.

Когда я подъезжаю к своему зданию, я выхожу из своего Рендж Ровера и замираю.

Клянусь, я только что увидела тень в своем периферийном зрении.

Вытащив телефон, я набираю 911 и направляюсь к лифту, держа палец над кнопкой вызова.

Я ожидаю, что кто-то запрыгнет в лифт или ударит рукой по двери, когда она закроется, но ничего не происходит.

И все же зловещее чувство сопровождает меня, даже когда я вхожу в свою квартиру. Ощущение, что за мной наблюдают.

Глава 6

Кингсли

— Забудь все, что сказал тебе мой брат. Я не соглашусь на развод.

Матео потягивает рюмку тройной водки, как русский мафиози в день своего посвящения.

Его всклокоченные кудрявые волосы прилипли ко лбу, как сломанные листья, а помятый костюм похож на поношенный. Он весь темный, глаза, волосы, выражение лица и характер.

Не такой демонический, как Николо, конечно, но достаточно близко. Он также является одним из самых опасных членов семьи Лучано из-за своего характера, не допускающего никаких глупостей.

Он передвигает рюмку по стойке в сторону бармена, без слов прося налить еще.

Он, Аспен и я проводим дневную встречу в его пустующем клубе в центре города. Неизвестное, но элегантное место, которое пускает в свои стены только богачей и их извращенных бабушек.

Николо должен был присоединиться к нам в этом нечестивом союзе, но появились какие-то другие дела. Наверное, пытает бедную душу, пока она не пожелает смерти.

Аспен, сидящая справа от меня за барной стойкой, потому что я непреднамеренно — или намеренно — сделал так, чтобы оказаться между ней и Матео, внимательно слушает его заявление.

Она уже допила свою текилу и попросила налить еще. Она испускает вздох, возмущенно, будто учительница, а Матео непослушный мальчик в ее классе, затем закатывает рукава.

Женщина одета в черные брюки и белую рубашку на пуговицах, но выглядит она сексуальнее, чем обнаженная танцовщица у шеста.

И мне явно нужно перестать думать о том, чтобы вогнать свой член в ее киску, если я не хочу закончить все осложнением в виде лишившихся яиц, спонсируемого ведьминским шабашем.

— Мисс Блант попросила развод. Она даже не желает алиментов или компенсации.

Матео, который следил за своими шотами, как проститутка следит за деньгами, поворачивается на своем стуле и смотрит на Аспен. Маниакально. Словно она следующая в его списке дерьма.

— Как ты только что ее назвала?

В его голосе с итальянским акцентом нет ни капли грубости.

Этот человек провел две ночи в тюрьме, отчасти потому, что кулаками нарисовал карту на лице другого человека, а отчасти потому, что этот человек — Делла Рома. Ака, один из конкурентов Лучано, и там оказалось больше работы, чем я подписался, чтобы получить его карточку «освобождён».

— Мисс Блант, — повторяет Аспен, явно не считывая атмосферу.

Или, может, она считала ее громко и ясно и все равно провоцирует его, потому что она садистка.

— Ее фамилия, блядь, Лучано. — Матео показывает на нее пальцем.

— Она предпочитает свою девичью фамилию.

— Мне похуй, что она предпочитает. В моем присутствии ты называешь ее миссис Лучано.

Она кивает, но не покорно, а с таким острым вызовом, в который я хочу вонзить свои гребаные зубы.

Я ненавижу эту женщину с большей страстью, чем следовало бы, но я все равно хочу ее трахнуть.

Точнее, трахнуть ее с ненавистью.

Логика, по которой работает мой член, заключается в том, что я наконец-то смогу контролировать ее и показать ей реальное клеймо моего безумия. Пусть даже только в сексе.

И нет, эта новая логика появилась не после того, как я узнал, что она роковая женщина двадцать один год назад.

Абсолютно нет.

Матео отпивает половину своей рюмки.

— Иди к Кэролайн и скажи ей, что веселье закончилось. Ей лучше вернуться домой сегодня, или я буду тем, кто притащит ее обратно.

— Она может подать запретительный ордер в случае любого угрожающего поведения.

— Тогда сделай так, чтобы она этого не сделала.

Пошатываясь, он поднимается на ноги, похожий на солдата в разгромленном батальоне.

Как раз, когда я думаю, что неприятная встреча закончилась, Аспен вынуждена открыть свой рот.

— Боюсь, мне придется отказать. Она имеет право защищать себя от тебя, и я не буду той, кто отнимет эту привилегию.

Маленькая чертова дрянь.

Матео молниеносно разворачивается и бросается на нее. Я делаю шаг между ними в последнюю секунду, и он врезается мне в грудь.

Я хватаю его за плечи.

— Давай успокоимся, Матео.

— Повтори, — обращается он к Аспен, которая даже не встала. — Ту часть о том, как она защищается от меня. Я требую, повтори это.

Она наконец сползает со своего места и встаёт рядом со мной, ее выражение лица холодное, как сибирский лед.

— Ты изменил ей и показал, что будешь жестоким, когда дело касается ее, поэтому она хочет защиты от тебя.

— Я не изменял ей, черт возьми. — он ворчит, задыхаясь.

— Я позабочусь об этом, — говорю я ему. — Поезжай домой, Матео.

Аспен открывает рот, чтобы сказать что-то, вероятно, глупое и ненужное, снова. Но я пихаю ее локтем, и она наступает мне на ногу острой частью каблука.

Матео, пошатываясь, выходит из клуба, поникнув плечами и определенно не соблюдая очередь.

— Между прочим, я не нуждаюсь в твоей защите. Я бы, и сама прекрасно справилась.

— И когда бы? Когда твоя кровь станет новыми обоями клуба? — я смотрю ей в лицо, моя челюсть сжата так же крепко, как и ее скрещенные руки. — Думай о своих словах, прежде чем их произносить. Я думал, это мне не хватает дипломатии, но, видимо, ты лишена здравого смысла. Кроме того, если ты все еще хочешь защиты Николо, ты не получишь ее, разозлив его брата.

Она бледнеет, и это подтверждает мою предыдущую мысль. Аспен говорила на эмоциях, нелогично злясь на Матео и отвечая на это ледяным отношением.

Сомневаюсь, что она думала о сделке, которую заключила с Николо относительно всей этой шарады.

— Есть ли что-то, о чем я должен знать?

Она поднимает подбородок с вызовом, от которого мой член твердеет. Ее глаза сияют смесью запретной почвы и таинственного леса.

— Зачем? Чтобы ты мог саботировать меня этим?

— Если бы это было моим намерением, это произошло бы с твоим сотрудничеством или без него.

— Прости мой стоицизм и неспособность поверить, что у тебя благородные мотивы.

— Благородство и я не разделяем ни вселенную, ни убеждения, ни социальное положение. Кроме того, твой кумир, Ницше, был самопровозглашенным нигилистом, который очень критически относился к бесстрашию, так что принять их философский термин должно быть самонадеянно для твоего маленького сердца Ницше.

— Быть бесстрашным и на самом деле принять философию это совершенно разные вещи.

— Это как головоломка про курицу и яйцо. Быть бесстрашным значит принять философию, которая, в отличие от того, во что хочет верить твой дорогой Ницше и его старинный фан-клуб, на самом деле имеет общие черты с нигилизмом. Ни те, ни другие не считают, что человек обладает свободой воли и, следовательно, не может активно играть роль в своей судьбе. Но, по крайней мере, стоики дают людям возможность найти способы существования в рамках природы. Нигилисты же нет.

— Значит, теперь ты бесстрашен?

— Я ни один из этих глупцов. Я сам решаю свою судьбу несмотря на то, что говорят эти группы зануд с учебниками.

— Это не так работает.

— Именно так. — я делаю паузу, пробегая взглядом по ее лицу, которое никак не может быть таким чертовски привлекательным. — Например, если я хочу, чтобы эти красивые губки обхватили мой палец или другую часть меня, все, что мне нужно сделать, это действовать.

Она остается безучастной, если не считать вспышки красного цвета на ее шее, которая полностью выдает ее.

И она дважды сглатывает, прежде чем заговорить своим обычным надменным тоном.

— Единственное действие, которое ты будешь предпринимать, это защищать себя, когда я подам в суд за сексуальное домогательство, хрен.

— Это ты только что упомянула мой член, так что иск может быть в обе стороны. Хотя иск будет последним, о чем ты будешь думать, когда будешь извиваться подо мной.

— Из-за твоего высокомерия тебе нужно запретить дышать.

— Повторяю, это напористость, а не высокомерие, дорогая. Хочешь проверить?

— Что проверить?

Я делаю шаг вперед, сокращая все пространство, разделяющее нас. Вместо того, чтобы отступить назад, как сделала бы любая женщина в таком положении, она стоит на своем. Поэтому я медленно толкаю ее назад, пока не зажимаю ее между своей грудью и стойкой бара.

Мои руки ложатся на темную деревянную поверхность по обе стороны от нее, и на мгновение окружающие нас звуки исчезают.

Все, что остаётся, это слабое жужжание в ушах и контролируемый звук нашего единого дыхания.

Ее глаза не покидают мои, слишком яркие от вызова, невысказанных слов и убийственного напряжения, которое должно быть только на войне.

Она была бы адским генералом с единственной целью обезглавить короля.

Жаль для нее, но у этого конкретного короля другой подход к упрямым военачальникам.

Мое лицо опускается, и я наслаждаюсь тем, как она внимательно, хотя и с жаром, наблюдает за мной.

— Я поцелую тебя, и, если ты не покажешь никакой реакции, я отступлю, верну тебе твое скучное пространство и даже уберусь с твоих волос насчет Гвен.

Ее губы размыкаются, прежде чем она сжимает их.

— А что, если... я все-таки покажу реакцию?

— Мяч будет в моем распоряжении, и я воспользуюсь им, чтобы убрать эту сучью личность, а потом, в конце концов, трахну тебя.

Я убираю руку со стойки и скольжу ею от тонкого изгиба ее талии к бедру.

Несмотря на ее огромный характер, она такая маленькая в моих руках, такая хрупкая и ломающаяся, и это не должно давать моему члену больше идей для того, чтобы стать тверже.

Мои пальцы впиваются в ее плоть, и, хотя нас разделяет одежда, ее тепло сталкивается с моим, будто мы танцуем вокруг костра. Дикого, с одной лишь целью сжечь землю и коснуться неба.

А потом что-то происходит.

Она извивается или дрожит, я не знаю, что именно. И это зрелище, потому что Аспен обычно не из тех, кто дрожит.

Она из тех, кто заставляет дрожать других.

Я опускаю голову еще ниже с намерением полакомиться ее губами и кусать их, пока либо я не заставлю ее истекать кровью, либо она сама. Мысль о ее борьбе приводит мой член в режим «я хочу трахнуться», и это, блядь, впервые.

Но я не думаю об этом, так как ее реакция перерастает от удивления к неистовому желанию, которое сталкивается с моим. На ее лице появляются красные пятна, кровь течет по шеи, как лава.

Ее губы сжимаются, и она хватается пальцами в мою рубашку.

— Не смей.

— Боишься небольшого вызова, дорогая? Не думал, что ты сдашься.

Мой голос звучит так низко и близко к ее щеке, что она медленно моргает, ее ноздри вздуваются.

Мои губы почти касаются веснушек под ее глазами. Они как звезды в ночном небе островка, такие маленькие и яркие, и придают остроту ее высоким скулам.

Я не отказываю себе во вкусе и провожу языком, облизывая их, словно это десерт.

На вкус она напоминает экзотические фрукты и чистейшего пачули. Не совсем сладкий, но такой же опьяняющий, земляной и пряный, как и сама женщина.

И пахнет она также. Пачули. Аромат, такой же редкий, как она сама, и такой же сильный.

Аспен вздрагивает, ее маникюр цвета шоколада впивается мне в грудь.

— Кингсли...

Она замирает, и я делаю паузу, но не убираю язык с ее щеки.

И причина в том, что она только что простонала мое имя, как напев, молитву, или что-то среднее. Мне плевать, потому что она только что вручила мне карту «вседоступности», и я намерен ею воспользоваться.

Мои губы скользят вниз, оставляя влажный след на ее лице. Я покусываю ее щеку, затем облизываю пострадавшее место, продолжая свой путь к ее губам.

И как раз, когда я собираюсь поглотить ее губы на обед, мой телефон вибрирует.

Она вздрагивает, и я ругаюсь себе под нос.

Несмотря на то, что я намерен проигнорировать звонок и вернуться к поеданию Аспен, именно она отталкивает меня, обе ее изящные ладони ложатся на мои грудные мышцы.

Я достаю свой телефон, намереваясь проигнорировать звонок. Когда Аспен пытается отстраниться, я удерживаю одну из ее рук в заложниках на своей груди.

Ее запястье тонкое, хрупкое, и я начинаю замечать, какая она стройная. Она похудела?

Или, может, она всегда была такой, а я только сейчас обратил на это внимание? Конечно, раньше я не воспринимал ее как женщину, а скорее, как постоянную головную боль и досадное осложнение.

Поправка, я не видел в ней женщину, в которую я хотел бы вогнать свой член.

Для меня она всегда была женщиной. Неприятной, но, тем не менее, женщиной.

Признаться с тех пор, как я узнал, что она мать Гвен, той самой роковой женщины, которая сыграла главную роль в незабываемой ночи моей жизни в эротическом/триллере, все изменилось. Я не только хочу трахать ее с ненавистью, пока мы оба не кончим, но мне также необходимо как-то контролировать ее.

Любым способом.

Я отказываюсь верить, что это нежелательное напряжение и разрушительная энергия как-то связаны с какими-то нерешенными проблемами из прошлого. Я просто не позволяю своему мозгу такое позорное поведение.

Имя, мелькающее на экране, убивает мои мысли и почти убивает мой стояк.

Почти.

Аспен видит «АНГЕЛ», написанное большими буквами, и прекращает свои попытки убежать от меня.

Я прочищаю горло, думаю о пожилых женщинах, скотоложстве, некрофилии и Сьюзен.

Последнего достаточно, чтобы усыпить бдительность мальчика.

— Папа! — Гвен визжит с другого конца линии с заразительным волнением.

— Кто это?

— Что...? Это я, папа.

— Я думал, полиция звонит, чтобы сообщить мне о твоем исчезновении, поскольку ты, похоже, забыла о моем существовании.

Аспен закатывает глаза. Гвен разражается смехом.

— Ох, не говори глупостей, пап. Я пропустила вчерашний звонок только потому, что была... занята.

Две мысли пронзают мой мозг. Первая заключается в том, что я не нуждался в этом образе моего ангела, а вторая честный вопрос, почему я не убил этого ублюдка Нейта снова?

— В любом случае, мы веселимся, но я так скучаю по тебе. Я собираюсь обнять тебя до смерти, когда вернусь, так что лучше будь готов к атаке.

— Всегда готов к твоим объятиям, Ангел.

И я ненавижу эти вещи с неугасающей страстью.

Длинные ресницы Аспен прикрывают ее лицо, но она сосредоточена на разговоре. Судя по ее выражению, она, вероятно, слышит голос Гвен на другом конце.

Мои пальцы переплетаются с ее пальцами, сжимая их, пока они снова не оказываются на моей груди.

Гвен продолжает рассказывать о своих приключениях с Нейтом, несексуальных, потому что даже у меня есть границы. Она радостно болтает, говоря, что покупала мне вещи, во множественном числе.

— ...вчера вечером мы пили местное вино, и оно было таким крепким! Я так напилась после одного бокала и не могла даже ходить.

— Гвинет Кэтрин Шоу, что я говорил о том, что нельзя пить до двадцати одного года? Где Нейт? Дай мне поговорить с этим ублюдком.

— О... э... прием... связь становится плохой... Мне пора, папа. Передай привет Аспен от меня...

Бип.

Эта маленькая дрянь не умеет врать, чтобы спасти свою задницу, и эта ложь о плохой связи была худшим выступлением за последние годы.

Я убираю телефон обратно в карман, размышляя, стоит ли передавать последний кусок диалога.

Аспен выжидающе смотрит на меня, как ребенок, который ждет, когда узнает, попала ли она в список непослушных или хороших подарков Санты.

— С ней все в порядке? — пробормотала она.

Я начинаю понимать, что ведьма становится мягкой, только когда дело касается Гвен.

— Судя по ее все еще ужасным навыкам лжи, она в порядке.

— Рада, что она не взяла пример с тебя в этом плане.

— Или тебя.

— Или меня. — она слегка улыбается, и к черту это.

К черту это.

Я скрежещу задними зубами.

— Она передает привет.

Глаза Аспен расширяются.

— Ч-что?

— У тебя проблемы со слухом?

— Нет, но... я думаю, что это сон.

Я щипаю ее за щеку, и она отмахивается от моей руки свободной рукой.

— Ай! Зачем это?

— Доказательство того, что это не сон.

— Придурок, — выплевывает она, но не убирает свою руку из-под моей.

И она все еще улыбается, теперь ярче, как гораздо более молодая версия себя.

Версия, которая выгравирована глубоко внутри меня.

Версия, которую я намерен вывести наружу.

Глава 7

Аспен

— Земля вызывает Аспен?

Я поднимаю глаза от потягивания своего кофе, в который добавлена текила, и смотрю на ожидающее лицо Кэролайн.

Мы сидим в моей квартире с двумя ее хаски по обе стороны от нее, словно они ангелы-хранители — или дьяволы, учитывая их имена — Люцифер и Каин.

Оправдание, которое придумала Кэролайн, заключается в том, что в ее огромном доме слишком холодно и одиноко, и ей нужно тёплое тело, которые можно обнять.

Жертвой уже неделю являюсь я. Первые несколько дней я пыталась выгнать ее, но в конце концов сдалась.

Кэролайн гораздо мягче меня, даже слишком мягкая, поэтому ее раздавливали больше раз, чем мы обе можем сосчитать, но она также упряма, когда дело касается тех, кто ей дорог.

Часть ее взятки за халяву заключается в том, что она приносит алкоголь и каждый вечер ставит на повтор сериал «Друзья». Хотя смотреть почти не приходится, поскольку она использует это время для разговоров о прошлом, о своей разбитой жизни и пытается выудить из меня информацию.

— Я слушала, Кэлли.

Она бросает плюшевую подушку — которую принесла с собой, потому что не дай бог мне иметь рядом эти пушистые штуки — и набрасывается на еще один кусок шоколадного торта. В пижаме с кроликами и с волосами, стянутыми в пучок, она выглядит жутко юной. Особенно когда хмурится на меня.

— О, да? О чем я говорила?

— О том, как хорош Матео в постели. — я закатываю глаза. — В миллионный раз. Уверена, что развод это то, что тебе нужно в данный момент?

— То, что он хорошо трахается, не значит, что я наступлю на свою гордость ради него. Я не ловлю чувства к членам, Аспен. Да ладно, это как первое правило в книге почета для девочек.

Я пью кофе и подтягиваю бретельку своего хлопкового платья, которое свалилось с моего плеча.

— Это хорошо и все такое, но моя шея все еще под прицелом.

— Не волнуйся. Я сказала Матео, что ты мне как сестра от другого мистера. Он мудак, но он достаточно благороден и у него имеются дурацкие правила, которые он соблюдает, которые не включают в себя измену, очевидно. Он тебя не тронет.

— Николо тронет.

— Нет, если вы разведетесь. Это было змеиной целью с самого начала. — я опускаюсь на край. — Послушай. Ты уверена, что он изменил? Он отрицал это передо мной и снова перед тобой на днях, когда вы устроили грандиозную ссору. В моей квартире, заметь.

Ее щеки окрашиваются в насыщенный красный оттенок.

— Я видела, как он спал с женщиной, которая раскинулась на его груди в отеле. Какие еще доказательства мне нужны?

— И как ты оказалась в том отеле? В том конкретном номере?

Она уставилась на громких персонажей на экране телевизора, в ее глазах заблестели слезы.

— Я нашла визитную карточку отеля и чек о бронировании в кармане его пиджака. Менеджер отеля впустил меня в номер с помощью мастер-карты, как только я сказала ему, что я Лучано, а потом я обнаружила Матео с другой. С молодой девушкой, которой на вид было едва за двадцать. Я знаю, что у нас были проблемы с попытками завести ребенка и все такое, и он не совсем ласковый тип, но он также хорошо знает, что засунуть свой член в доступные дырки Нью-Йорка это жесткий предел для меня. Иногда я не могу поверить, что он мог так поступить со мной. В другое время я вспоминаю о неопровержимых доказательствах.

Я постукиваю по нижней губе.

— Эти веские доказательства подозрительны.

Кэролайн смотрит на меня из-под своих мокрых ресниц.

— Подозрительно как?

— В тот день, когда вы поссорились, Матео сказал, что его воспоминания о той ночи туманны. Он пошел на встречу с деловым партнером и выпил, но он прекрасно знает, что спал один и не прикасался к другой женщине.

— Матео скажет что угодно, лишь бы обмануть меня.

— Он не похож на человека, который что-то скрывает, Кэлли. Если бы он изменил, он бы прямо сказал об этом и применил силу, чтобы заставить тебя вернуться к нему. Но он вел себя как сдержанный герцог викторианской эпохи, ухаживающий за дамой. Не говоря уже о черных машинах его головорезов, которые преследуют тебя повсюду, чтобы ни один подонок вроде Делла Рома не смог положить на тебя лапу.

Она поджимает губы.

— Сука. Ты на моей стороне или на его?

— На твоей. Ясно, что ты страдаешь, учитывая все эти сладости, которые ты продолжаешь потреблять до нездорового уровня, и то, как ты становишься эмоциональной ни с того ни с сего.

Она морщится, облизывая торт, прилипший к пальцам.

— Ты заметила?

— Конечно, заметила. Так как насчет того, чтобы довести дело до конца, вместо того чтобы мучить себя и его?

— Я думала, твой босс Николо приказал тебе развести нас. Он будет охотиться за твоей головой, если узнает, что ты играешь в брачного консультанта.

— Николо не имеет значения.

Она по-девичьи ухмыляется, как тогда, когда мы обменивались подарками на Рождество, потому что единственными подарками, которые дарили нам наши семьи, были травмы.

— А я да?

Я прочищаю горло и продолжаю пить кофе.

— Боже мой, посмотри, как наш маленький чертик проникся ко мне чувствами.

— Не дави, Кэлли.

Она смеется и вскакивает с дивана, прижимаясь ко мне, на чертовом стуле. Мы едва помещаемся, но она обхватывает меня, как коала.

Как будто этого недостаточно, ее собаки тоже присоединяются к этим сопливым семейным объятиям. У нас было нелегкое начало, но Каин и Люцифер полюбили меня.

Кэролайн обнимает меня за талию, как нуждающийся в помощи ребенок, и я вздыхаю.

— Я пытаюсь пить свой кофе.

— Просто назови это уже текилой. Кроме того, нехорошо пить кофе вечером. У тебя будут проблемы со сном.

У меня и так проблемы со сном, но вместо того, чтобы признать это, я говорю:

— Мне нужно просмотреть несколько черновиков перед сном.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты трудоголик?

— Ты. Каждый день.

— Кто-то другой должен это говорить. Отец твоего ребёнка эксплуатирует тебя? Хочешь, чтобы я натравила на него Матео?

Я приостанавливаюсь с чашкой у губ, затем делаю длинный глоток, который забивает мне горло.

Пытаясь оживить наши отношения, Кэролайн однажды ночью напоила меня, и в итоге я рассказала ей все о Кингсли. Как я не понимала, что это он лишил меня девственности и обрюхатил с первого раза. Как он воспитывал нашу дочь в одиночку. И как бесповоротно я чувствую себя не в своей тарелке из-за него.

Особенно в последнее время. Меня пробирает дрожь при одном только воспоминании о том, как он лизал мои щеки и почти поцеловал меня в тот день в баре. И самое ужасное, что я вызвала у него реакцию, на которую он рассчитывал, еще до того, как его губы встретились с моими.

Смущение это только начало того, что я ощущала и все еще чувствую из-за этого промаха в суждениях. Я потеряла контроль над собой с легкостью, которая пугает меня до смерти. Именно поэтому я избегала его со страстью, которая соперничала с моей потребностью вырваться из своего грязного происхождения.

— Мы не работаем вместе, — говорю я Кэролайн пренебрежительным тоном, который должен заставить ее отказаться от этой темы.

Но опять же, она хуже, чем ее собственные собаки с костью.

— Да, но вы всегда находитесь рядом друг с другом, выполняя работу Николо и даже проводя встречи.

Я сужаю на нее взгляд.

— Почему, черт возьми, ты подчеркнула про встречи?

— Потому что именно там происходит все действие. Да.

— Н-не было никаких действий.

— О Боже. — она, наконец, отпускает меня, ее губы раскрываются, как у рыбы. — Было!

— Нет, не было.

— Ты заикаешься, как школьница, влюбившаяся в защитника, а ты никогда не влюблялась.

— Заткнись.

Я прижимаю руку к ее лицу, перекрывая ее радостное выражение, но она просто тычет меня в бок и продолжает ухмыляться, будто она накурилась травки.

Она вырывается из моих лап и переходит на повествовательный тон, делая вид, что держит воображаемый микрофон.

— Дорогой дневник, я нашла человека, который перевернул мой мир с ног на голову в Ночь Дьявола двадцать один год назад, и я хочу переделать логово Сатаны. Пожалуйста и спасибо.

— Кэлли, клянусь, черт, или ты заткнешься, или я выкину тебя в окно.

— Звучит ненормально и это будет больше действий, чем у меня было за последние недели. На днях я случайно направила струю душа слишком высоко и сразу же кончила.

— И ты говоришь мне, потому что...

— Ну... не знаю, возможно, тебе нужен совет, учитывая твое собственное отсутствие действий. Это, в сочетании с напряжением, может доставить хлопот.

— Спасибо за заботу.

— В любое время!

— Мы можем, пожалуйста, сменить тему?

— Ни за что на свете. Я не отстану от тебя, пока ты не расскажешь мне, что произошло сегодня между вами двумя.

Я делаю еще один глоток кофе.

— И почему ты думаешь, что что-то произошло?

— Потому что ты вздыхала, как старуха, у которой весь мир сидит на плечах.

— Я просто думаю о работе.

— Ты слишком большая стерва-начальница, чтобы беспокоиться о работе. Ты можешь выполнять это дерьмо с закрытыми глазами. Кроме того, я слышала, как ты бормотала «этот ублюдок» под нос, пока готовила свою текилу. Прости, я имею в виду кофе. И есть только один ублюдок, который злит тебя до такой степени, что ты проклинаешь его ни с того ни с сего.

Я издаю стон.

— Могу ли я как-то убедить тебя не поднимать это?

— Да. — она сладко улыбается. — Расскажи мне подробности.

— Ничего важного.

— Ты расскажешь мне, и я уже решу.

— Он просто вел себя как кретин, как обычно. — я разочарованно вздыхаю. — То есть, я понимаю. Он приходит в бешенство всякий раз, когда имеет дело со своей мачехой, но ему не было никакого резона срывать злость на мне. Я опоздала на встречу партнеров всего на пять минут из-за клиента, и он спросил меня при всех, уважаю ли я их. Когда я сказала, что, конечно, он произнёс: «Видимо, недостаточно, иначе вы бы пришли вовремя, мисс Леблан».

— Нет, он этого не сделал.

— Да, сделал. Это самое близкое к убийству. Он такой мудак с макиавеллизмом, который течет в его жилах вместо крови.

— Да, с его головой на гильотине. Кретин.

— Мудак.

— Придурок с хрупкой мужественностью.

— Ублюдочный ублюдок. — я хриплю. — Не могу поверить, что он выиграл два дела за один чертов день. Клянусь, он черпает энергию из жертвоприношения бедных душ на алтарь дьявола.

— Аспен, милая, ты не должна восхищаться им, когда мы планируем отрезать его член и скормить его моим собакам. Как вы, ребята, это называете? Правильно, конфликт интересов.

— Я не восхищаюсь им. Просто...

— Считаешь его соперником?

Я вздыхаю.

— Худшим. Иногда я хотела бы быть такой же напористой, как он, но, наверное, это означает, что я должна отказаться от своего недавно обретенного сердца, а мне оно вроде как нужно.

— Да, не надо выбрасывать сердце. Это дерьмо оставит тебя опустошённой. Кроме того, может, тот факт, что он богат, горяч как грех и успешен это все фасад, дабы скрыть его пустоту внутри.

— В Кингсли нет ничего полого, Кэлли. Он больше, чем мир, и его можно увидеть из космоса.

— Или, возможно, ему нравится, чтобы ты и весь мир так думали. — она приподнимает бровь. — Я была замужем за боссом мафии около трех лет и каждый день дышала воздухом опасных мужчин, поэтому знаю, когда они обклеивают свою внешность ослепительным дерьмом, призванным ослепить любого, кто попытается присмотреться. Твой Кингсли занимает высокое место на шкале дерьма.

— Он не мой Кингсли.

— Ох, простите. Отец твоего ребёнка и человек, укравший твое четырнадцатилетнее сердце. Быть может, стоит добавить в этот список злодея твоей души?

Прежде чем я успеваю ударить ее и рискую быть покусанной ее собаками, раздается звонок в дверь.

Кэролайн бледнеет, и теперь моя очередь ухмыляться.

— Твой собственный злодей наконец-то здесь, так что можешь перестать одержимо пялиться на часы.

— Не открывай дверь, — говорит она, но я уже встаю. — Клянусь Богом, я отправлю Кингсли твои настоящие дневники тех времен, сучка.

— Шутка над тобой, ты уже сожгла их, сука, так что, если не хочешь провести отпуск в аду, этого не случится. И еще, у тебя тушь на щеке, может, стоит ее стереть?

Я улыбаюсь, пока она ругается и бежит в спальню, чтобы привести себя в приличный вид.

Она говорит, что ненавидит этого мужчину, но все равно хочет выглядеть перед ним наилучшим образом.

Я беру свитер из столовой и надеваю его, прежде чем открыть дверь. Кэролайн иногда бывает немного наивной, иначе она бы не подумала, что я смогу держать эту дверь закрытой, когда Матео находится прямо за ней. Не то чтобы он послушно оставался на месте.

Он может вести себя с ней терпеливо, но, если она откажется его увидеть, он выбьет ее, а мне как бы нужна моя дверь.

— Аспен, — приветствует он, как только я открываю дверь, выглядя гораздо лучше, чем в тот день, когда он чуть не порезал мне лицо.

— Матео. Входи, хотя не думаю, что тебе нужно приглашение.

— Вообще-то да.

— Ты, в конце концов, вампир?

— Нет, просто хорошо воспитанный итальянец в кругу друзей моей жены.

Он сужает глаза, и я сужаю свои в ответ, прежде чем сделать шаг в сторону.

— Я покину вас минут на тридцать. И, Матео?

— Да?

— Сделай нам всем одолжение и либо убеди ее, что ты невиновен, либо просто отпусти ее. В любом случае, пожалуйста, прекрати использовать мое пространство для своих ухаживаний.

— Принято.

Он кивает один раз и входит, будто у него есть на это полное право.

Покачав головой, я запихиваю ноги в ближайшую удобную обувь, беру кошелёк и выхожу.

Я жалею, что не надела толстый свитер или пальто, как только холодный воздух облизывает мою кожу. Но замерзнуть это лучший яд, чем наблюдать за постоянными ссорами Матео и Кэлли.

Есть вариант попросить его головорезов, припаркованных снаружи, принести мне пальто, но Матео, скорее всего, выбросит их на балкон, если они прервут его священное времяпрепровождение с женой.

Поэтому я предпочитаю идти бодрым шагом, вырабатывая больше тепла. Я прохожу мимо бутика, где выставлено красивое платье с узором из ванильных орхидей, и не раздумываю дважды, прежде чем зайти внутрь и купить его.

Затем прошу женщину завернуть его и отправить по новому адресу Гвен.

Она скоро вернется домой, и, хотя я хочу вручить ей подарок лично, я сделаю это неловко, и она от меня отвернется. Так что бесконтактный подарок лучший вариант, который у меня есть, надеюсь, что он ей понравится.

Губы растягиваются в улыбке при воспоминании о том, как она поздоровалась.

Моя дочь попросила своего отца-мудака передать мне привет. Не хочу преувеличивать, но в ту ночь я совсем не спала. И хорошо, возможно, часть этого была связана с тем, что меня продолжало покалывать от прикосновений одного мужчины.

Как бы мне ни хотелось думать, что меня это не трогает, мое сердце учащенно забилось, когда я вспомнила, как чувственно его худые пальцы держали мое лицо или как его губы и язык пировали на моих щеках.

Почему он так влияет на меня? Просто... почему?

Я иду быстрее в бесплодной попытке прогнать мысли о нем и даже пытаюсь сосредоточиться на окружающей обстановке. Это лучший способ не застрять в занятой голове.

И тут я замечаю, что забрела в не очень хороший район. Прожив все детство в гетто, я узнаю вонь мочи и рвоты как признак нищеты, передозировки наркотиков и трупов, продаваемых в темноте.

О, и женщина, спящая на вонючих простынях, вокруг которой разбросаны таблетки.

Плохие районы имеют вкус горьких слез, просроченной пищи и человеческих отходов.

У плохих кварталов опасная душа, черное сердце и милость бога-тирана.

И хотя я сделала все возможное, чтобы вырваться, я снова оказалась в этой дыре. Интересно, буду ли я всегда тяготеть к опасностям своего детства так же, как Кэролайн?

Может, как и она, я найду утешение только в правителе подполья, который не испугается плохих кварталов.

Я медленно выбрасываю эту мысль из головы и поворачиваюсь, чтобы уйти. Сзади меня раздается шорох, и прежде, чем я успеваю его рассмотреть, воздух пронзает удар.

Глаза жжет, и в следующий раз, когда я открываю их, я уже стою на коленях, голова откинута в сторону. Я не пытаюсь посмотреть на нападавшего или разобраться в ситуации.

Дрожащими пальцами я нащупываю бумажник, успеваю схватить маленький перцовый баллончик, прикрепленный к брелоку, и бесцельно нажимаю на него позади себя. В тот момент, когда я понимаю, что совершила ошибку, уже слишком поздно.

Я думала, что нападающий только один, но тяжелый ботинок врезается мне в грудь, отбрасывая меня назад с пугающей легкостью.

Голова ударяется об отвратительно теплую поверхность — тело другого человека — и у меня перед глазами появляются звезды, когда мужчина бьет меня по лицу.

Его друг наступает ботинком на мое плечо, и я прикусываю язык, чтобы не закричать.

Приходит второй удар, затем третий, и к тому времени, как они заканчивают, мой рот наполняется резким металлическим вкусом.

Я не понимаю, что они исчезли, пока не слышу тяжелые удаляющиеся шаги. И все же я лежу, голова тяжелая, как кирпич, а конечности раскинуты в неестественной позе.

Потребность раствориться в земле намного сильнее, чем желание жить, но мысль о том, что они могут вернуться и изнасиловать меня или оставить работу кому-то другому из трущоб, дает мне энергию, о которой я даже не подозревала.

Не знаю, как мне удается использовать стену для равновесия, натянуть на себя свитер и идти, но я это делаю.

Боль взрывается в каждом суставе, один глаз слишком опух, чтобы видеть, а губы кажутся уж больно большими для лица.

Я думаю, что в моей груди тоже что-то сломано или ушиблено, потому что дыхание похоже на восхождение на Эверест со сломанной ногой.

Логически я понимаю, что мне нужно обратиться к врачу, но я скорее умру, чем поеду в больницу.

Да, Гвен жива, но я травмирована больницами с тех пор, как они положили мне на руки мертворожденного ребенка, и я не справилась ни с этой травмой, ни с другими травмами в моей жизни.

Не знаю, как долго я иду, но достаточно долго, чтобы потерять чувствительность ног, получить странные взгляды от беспристрастных жителей Нью-Йорка и рухнуть на стену раз или два — или дюжину раз.

Наконец, мне удается поймать такси и сесть внутрь. Водитель смотрит на меня через зеркало заднего вида, его карие глаза кажутся мутными и демоническими.

— Вы в порядке, мисс? Мне отвезти вас в больницу?

— Нет... не в больницу...

Я бессвязно произношу адрес, мои губы едва шевелятся, затем я падаю на сиденье из искусственной кожи.

Я трясу головой время от времени, борясь с черными точками, которые расползаются по моему зрению, и с затишьем бессознательного состояния.

Мне просто нужно добраться до дома, взять себя в руки, а потом сообщить об этом...

Грудь сжимается, когда машина останавливается, я поднимаю голову, но не нахожу здания, в котором живу.

Вместо этого я смотрю на зубастого демона на вершине больших черных металлических ворот, будто только что из готического фильма.

Особняк Кингсли.

Проклятье. Что я здесь делаю?

— Мы на месте, мисс, — говорит водитель, его голос звучит далеко.

— Это не моя квартира...

— Это адрес, который вы мне продиктовали. Хотите, чтобы я отвез вас в другое место?

Его глаза мелькают в зеркале заднего вида, размытые и как будто только что из триллера.

— Нет, спасибо... вам...

Я сую ему в руку несколько купюр и практически выволакиваю себя из машины.

Он остается на некоторое время, вероятно, думая, что я сошла с ума. А может, он один из них, и они послали его закончить работу.

Все силы уходят на то, чтобы подойти к воротам, волоча ноги и задыхаясь. Такси наконец отъезжает, и я делаю вдох.

Затем ноги решают, что сейчас самое подходящее время, чтобы упасть.

Я готова рухнуть на землю, но падаю прямо в теплые объятия.

— Аспен?

Его суровое лицо смотрит на меня с хмурым выражением, мрачным, как у повелителя демонов.

И это не должно заставлять меня ощущать себя в безопасности.

Или в спокойствии.

Или чертовски правильно.

Но это так.

Пальцы впиваются в его руки, и я глотаю собственную кровь, произнося:

— Мне... некуда было идти...

Я не осознаю всю серьезность своего признания, когда темнота, наконец, уносит меня прочь.

Глава 8

Кингсли

Мои попытки не дать себе перейти в категорию ярости терпят поразительное фиаско.

Я вышагиваю по комнате, где Аспен лежит на кровати, как разбитая красавица.

Я открывал и закрывал Зиппо столько раз и с нулевой нежностью, что удивляюсь, как она не сломалась.

Свет, льющийся из окна, заставляет меня остановиться и посмотреть на сад и разноцветные листья, падающие на землю.

Черт. Я занимался этим всю ночь.

Вышагивал, бил стену или две и обдумывал лучший способ совершить убийство.

Я не должен.

Потому что, как гласили мои мысли недельной давности, я не совершаю насилие ради женщин. Есть только одна причина для насилия —

освобождение. Для меня, себя и моего члена.

И все же, всегда допускается эта ошибка в матрице. Исключение из правил. Рыба в Мертвом море.

Все случилось, когда я вернулся с вечерней пробежки, подавляя желание поджечь дом Сьюзан, и увидел Аспен, ковыляющую к воротам в состоянии, которое могло бы дать фору зомби.

С тех пор я не думал ни о разорении мачехи, ни о ее вчерашних провокациях в суде по поводу того, какой слабой была моя мать.

Она любит напоминать мне, почему я отверг саму идею вырасти в копию своей матери.

Лилиана Шоу была такой же нежной, как и ее имя, и хотя я был достаточно человечным, чтобы любить свою мать, я рано понял, что она была из тех, кого нужно защищать, но никогда не из тех, кто защищает других.

Она была той, с кем необходимо обращаться в детских перчатках, благоухая цветами, как ее любимыми духами.

А поскольку слова чертовой Сьюзен звучат в моей голове каждый раз, когда я ее вижу, я обычно включаю режим самоизнурения, пока не разваливаюсь к концу дня.

Не секрет, что я становлюсь невротиком, высокофункциональным и с особым привкусом хрена всякий раз, когда встречаюсь с пластиковым монстром в суде.

Добавьте к этому подростковую сексуальную неудовлетворенность, и к тому времени, когда я возвращался домой, ко мне не хотел подходить ни один человек, ценивший свою жизнь, собственность и достоинство.

Поэтому представьте мое удивление, когда женщина, стоящая за этой фрустрацией, играла выжившего в апокалипсисе у моих ворот.

Врач, семейный, который всегда на связи, явился осмотреть ее вчера вечером и сказал, что она подверглась физическому насилию.

— Ни хрена себе, Шерлок. Я это вижу, —

сказал я доктору Вернеру, проводя рукой по волосам и испытывая колоссальное раздражение из-за двух фактов.

Первое. Аспен была избита.

Второе. Доктор прикасался к ней.

Может, семейный врач должен быть женщиной?

Но даже этот вариант не очень удобно расположился в основании моего взбунтовавшегося желудка.

— Она подверглась сексуальному насилию? — спросил я, моя грудь сжалась впервые с тех пор, как... Гвен упала с велосипеда и ударилась коленом, когда ей было чертовых десять лет.

— Внешне ничто не указывает на это, но я не могу сказать наверняка, пока она не придёт в себя и не даст мне разрешение осмотреть ее.

— По крайней мере, позаботьтесь о ее травмах.

— Вы можете выйти?

— Зачем вам нужно, чтобы я выходил? Вы осмотрите ее, пока я здесь.

— Мистер Шоу, я понимаю вашу беду, но, насколько я понял, вы не являетесь ближайшим родственником мисс Леблан и, следовательно, не должны присутствовать при медицинских осмотрах.

— Я решил, что буду присутствовать. Теперь выполняйте свою работу, или я внесу вас в черный список города.

Угрозы было достаточно, чтобы побудить его к действию, что, в свою очередь, заставило меня запылать жарче, чем температура в комнате. И хотя он подтвердил отсутствие серьезных травм, я все еще находился в двух секундах от того, чтобы разбить его голову о ближайший предмет и отрезать пальцы в перчатках, которыми он проводил клинический осмотр.

Нет никакой логики или причины для яростного чувства собственничества, которое я испытываю к этой женщине. Чувство, которое до сих пор я испытывал только ради благополучия моего наследия, Гвен, и необходимости неизбежного уничтожения Сьюзен.

И что самое ужасное? Это чувство совершенно не похоже на все вышеперечисленные, оно бесповоротно нелогично и жжет, как кислота.

Доктор Вернер ушел после того, как я решил сам перевязать ее раны и выгнал его. Если бы он еще хоть раз прикоснулся к ней, то сейчас плавал бы в бассейне. Кроме того, с подросткового возраста я постоянно получал порезы, синяки и кровь в том или ином виде, так что задача была не новой.

Я смазал кожу Аспен мазью, покрыв галактику синяков на ее лице и плече и небольшое красное пятно на верхней части груди. Не говоря уже о синяке под глазом, который был размером с мэрию и таким же мрачным.

Это было десять часов назад.

Десять часов ходьбы, а затем просмотра записей камер наблюдения с ее передвижениями после того, как я попросил детективов отследить ее с того момента, как она покинула свою квартиру.

Я не пропустил, что Матео вошел в ее здание за несколько минут до того, как она вышла на улицу, одетая в повседневную одежду. Затем она зашла в бутик и вышла оттуда с пустыми руками, но с девичьей улыбкой. Нападение произошло после того, как она забрела в неохраняемый переулок, потому что через пять минут она вышла оттуда, прихрамывая, прижимаясь к стене, с картой синяков.

Единственная подозрительная вещь, которую я заметил, это черный фургон с тонированными стеклами, который был зафиксирован камерой кольцевой двери неподалеку от того места. Он держался в стороне от камер наблюдения, как профессионал, поэтому не было видно ни номерного знака, ни лиц.

Это могли быть люди Матео, насколько я знаю, но я уже убедился, что они все еще действовали как сторожевые псы своего босса в то время, когда ее избивали.

Мой взгляд останавливается на ее форме — она спит, ее брови сведены, кожа покрыта гротескными пятнами.

Я знаю, как выглядит ее светлая плоть, когда ее кусают, сосут и с наслаждением насыщаются. Помню, как двадцать один год назад нанес на нее все эти и другие отметины, оставляя следы своими зубами, языком и губами.

И хотя она не снимала эту чертову маску, я помню то чувство, собственничество и нелогичное желание сделать это снова и снова.

Но тот образ и этот так же противоположны, как день и ночь. Хотя доктор Вернер заверил меня, что повреждения поверхностные и заживут, мне все равно чертовски не по себе.

Начиная с того, как за ней следили, как ее избивали, и заканчивая тем, как она оказалась здесь.

Последняя деталь наполняет меня эмоциями, которым я категорически отказываюсь дать название.

С ее губ срывается стон, похожий на последнюю мольбу умирающего о пощаде.

Эта женщина сильнее, чем вселенная и ее пришельцы, и этот факт всегда приводил меня в ярость и в то же время восхищал в равной степени, поэтому видеть ее избитой — странно.

Забудьте о странности.

Это приводит в ярость, такого я никогда раньше не испытывал.

Она шевелится во сне, моргает своим не заплывшим глазом один... два раза, а потом поднимается в сидячее положение и тут же смотрит вниз на свое хлипкое хлопковое платье.

Я выбросил свитер, он был грязный, окровавленный, и в нем имелась дыра размером с мой кулак.

Платье тоже в крови, но шансы снять его и остаться в здравом уме были ниже нуля. Поэтому я оставил его нетронутым.

— Кингсли, — шепчет она, затем морщится, вероятно, из-за двойного размера губ и пореза.

— Доброе утро, солнышко, — говорю я без всякой теплоты, открывая Зиппо. — Теперь, когда ты вышла из фазы Спящей красавицы, не могла бы рассказать мне, что, и я не могу подчеркнуть это достаточно сильно, произошло?

— Я... — она моргает от слизи, которая собралась в ее глазах, несмотря на мое внимание к очистке дерьма из этих ублюдков, затем осматривает свое окружение. — Подожди... где я?

— В моем доме, ранее известном как поместье Черная Долина, пока я не подал в суд на государство, чтобы иметь право лишить его этого претенциозного названия, и, очевидно, одержал победу. Ты появилась сюда с синяками размером с Техас, помнишь?

Она открывает свои распухшие губы, закрывает их и снова открывает в плохой имитации золотой рыбки.

— Я... не хотела сюда приезжать.

Крабообразными движениями она пытается встать, морщится, а затем падает обратно с грацией сломанного пера. Но поскольку она более упряма, чем итальянская кожаная обувь, она снова пытается подняться.

На этот раз я толкаю ее обратно вниз твердой, но нежной рукой.

— Ты не в том состоянии, чтобы сидеть, не говоря уже о том, чтобы стоять, так что, если не планируешь истекать кровью на моем полу и лично оттирать его, оставайся, мать твою, на кровати.

— Какой очаровашка. — она с болью втягивает воздух.

— Очаровывать тебя последнее, что мне нужно, и мне плевать, хотела ты сюда приехать или нет. Ты все равно здесь, и ты так и не ответила на мой вопрос.

Она смотрит на мою руку, которая случайно лежит на ее плече. Опять же, не сильно, чтобы не причинить ей боль, но достаточно твердо, давая ей понять, что от моей хватки не уйти.

— Ты не против? — прохрипела она. — Нисколько.

Я сажусь рядом с ней, не убирая руку, и она издает звук, напоминающий рычание раненого животного.

Однако она не сопротивляется, вероятно, ей слишком больно, чтобы беспокоиться.

Аспен смотрит на противоположную стену, на картины, созданные разбитым черным стеклом, потому что хаос единственная форма красоты, которую я одобряю.

— На меня напали.

— У меня достаточно навыков дедукции, чтобы выяснить это самостоятельно. Кто, где, почему и как, вот вопросы, на которые я хотел бы получить ответы.

— Я не знаю.

Она сглатывает и морщится.

— Ты подверглась сексуальному насилию?

— Нет.

— Ты уверена?

Она смотрит на меня своим единственным хорошим глазом.

— Что значит «уверена ли я?»

— Не нужно защищаться. Я просто смотрю на это со всех сторон, дабы сформировать мысленную картину.

— И что тут формировать, если нет, я не подвергалась сексуальному насилию?

— Тот факт, что ты могла потерять сознание.

— Я не теряла сознание. Брось.

— Отлично. Ты узнала того, кто это сделал?

— Нет. Это мог быть кто угодно.

— У тебя так много врагов, да?

Она смотрит на меня своим единственным хорошим глазом, и в нем больше силы, чем в семи миллиардах пар этих глаз, разбросанных по всей земле.

— Тебя можно узнать, учитывая твой послужной список.

— Давай не будем переходить к метанию в друг друга, потому что я тебя легко раздавлю, а ты не в том состоянии, чтобы вести со мной словесный спарринг до потери дыхания. Давай проведем время с пользой и сузим круг подозреваемых. Кто может иметь на тебя зуб в последнее время, кроме меня и твоего отца-психопата?

Ее глаза расширяются, а губы дрожат.

Дерьмо.

— Это твой отец? — спрашиваю я, добавляя ненужный вопросительный знак.

— Я... не знаю.

— О, но ты знаешь. Это очевидно.

Она снова избегает моего взгляда, на этот раз натягивая покрывало на лицо и отмахиваясь от моей руки в процессе.

— Может, дело в тебе, мудак.

Я сдвигаю покрывало вниз, сопротивляясь желанию дернуть его и, возможно, причинить ей боль в процессе. Если бы у нас была встреча один на один, я бы погнался за ней, чтобы обмотать веревку вокруг ее хрупкой шеи. Но я все равно стараюсь не причинять Аспен еще большего дискомфорта.

— Я много кто, но избивать женщин не входит в этот список. Мои битвы с тобой исключительно ментальные, без физического насилия, конечно, если они не носят сексуальный характер. Кроме того, если бы ты действительно считала, что я причинил тебе боль, разве ты пришла бы ко мне?

— Я хотела отправиться к Нейту, — бормочет она под нос, и я почти забываю, почему я не должен обхватить пальцами ее горло и задушить ее до смерти.

— И все же, ты здесь, потому что тебе больше некуда идти, как ты так красноречиво сказала мне, не забыла? Такая одинокая маленькая штучка.

Ее губы раздвигаются, затем смыкаются, прежде чем она шипит:

— Пошел на хрен.

— С радостью. Но нам нужно подождать, пока не заживут синяки, потому что эта сцена до странности похожа на порнофильм, а я не фанат.

— Ты станешь фанатом моего языка, когда он заживет достаточно, чтобы разжевать тебя. Или моих зубов, когда я откушу твой член, мудак.

Я усмехаюсь, и это застает ее врасплох, потому что она смотрит на меня так, будто у меня вырос третий красный рог.

К черту меня.

Или ее.

Сейчас меня это не волнует.

Ну, по крайней мере, она вернулась.

Я тянусь к прикроватной тумбочке и указываю на тарелку с овсянкой, которая стояла в подогреваемом контейнере. Я попросил свою домработницу Марту приготовить для нее кашу и три вида травяного чая.

— Поешь, потом прими обезболивающее и отдохни. Если тебе что-то понадобится, попроси Марту, и она принесет все необходимое.

— Я не завтракаю. Кроме того, почему ты говоришь так, будто я останусь здесь? Я иду на работу.

— Ты позавтракаешь сегодня, и ни за что на свете ты не отправишься в фирму, выглядя как плохая имитация зомби.

— Но у меня встречи!

— Твоя помощница перенесет их на другое время.

— Но...

— Это окончательное решение, Аспен. Никакой работы в твоем состоянии. Не будь ребенком.

— Я не ребенок.

— Ты закатываешь истерику, как ребенок.

— Я просто хочу выполнять свою работу!

— И как твой босс, я отправляю тебя в отпуск. Обязательный, а не по желанию.

И с этим я выхожу из комнаты, ее разочарованный стон последнее, что я слышу, прежде чем закрыть дверь. Я остаюсь там на несколько минут, затем украдкой заглядываю внутрь.

Упрямая маленькая дрянь проигрывает битву и снова засыпает.

Марта, добрая женщина средних лет с пухлой фигурой, которая помогала мне растить Гвен, передает мне мой портфель.

— Какие-то особые указания?

— Дай ей еду, кое-что из одежды Гвен и помоги принять душ, если будет необходимо. Она гордая и не станет просить о помощи, поэтому предложи ее вместо этого. Ни в коем случае не выпускай ее на улицу. Тебе разрешено использовать любые методы, необходимые для обеспечения этого — запереть ее внутри — один из них.

Она кивает и указывает на телефон, который вибрирует на столе.

— Он вибрирует уже несколько часов.

Телефон Аспен.

Я выбросил его и ее кошелёк где-то в коридоре, когда нес ее внутрь, и с тех пор не проверял. Поправка. С тех пор я не отходил от нее ни на шаг, за исключением тех случаев, когда приходила Марта, а я быстро принял душ и переоделся.

Схватив на удивление неповрежденный телефон, я обнаружил, что на экране мигает название «любовь до гроба» в окружении десяти сердечек.

Без шуток. Гребаные десять сверкающих красных сердечек.

Логически я понимаю, что Аспен не из тех, кто любит сердца, и скорее будет съедена акулой, чем станет ласковой. Это одна из немногих наших общих черт.

Нелогично, однако, что мысль о том, что в ее жизни есть мужчина, который является исключением из ее правила отсутствия эмоций, горит в моих жилах, как дешевый виски.

Я отвечаю, полностью намереваясь с шиком размахивать своей карточкой члена.

Пронзительный голос, который приветствует меня с другого конца, ставит не очень гламурную точку в моем плане.

— Аспенннн! Где ты была? Я звоню тебе уже несколько часов и всерьез подумываю о том, чтобы обратиться в полицию и все такое. И это было бы по двум разным причинам. Твое исчезновение и тысячепроцентная вероятность того, что Матео совершит массовое убийство. Он знает, что этот придурок Делла Рома ударил меня, и его обвинения в нанесении побоев будут выглядеть как шутка перед его обвинениями «я убью его и всю его семью». Я пыталась остановить его и удержать с собой, но он ушел сегодня утром, пока я спала.

— Тогда тебе стоило постараться. Теперь мне придется убирать за тобой.

На другом конце долгое время длится пауза, прежде чем та, в ком я уверен, что это Кэролайн Лучано, шепчет:

— Кингсли?

— Единственный и неповторимый.

— Привет! Я Кэролайн.

— Ни черта себе. Полагаю, ты та, у кого хватило наглости сохранить ее имя как «любовь до гроба» с отвратительным количеством сердечек.

— Тссс. Не говори Аспен. — ее юмор исчезает. — Подожди, она не сменила его? Где она и что ты с ней сделал?

— Она ранена и спит. Не беспокой ее до завтра.

— Что...

Я кладу трубку прежде, чем она успевает закончить фразу, и отправляюсь в путь с планами по приготовлению моего любимого блюда.

Месть.

Глава 9

Аспен

14 лет

— И что теперь?

Я скрещиваю руки на груди, делая вид, что на самом деле я едва пытаюсь держаться на ногах. В этот момент нет никаких сомнений, что в моем организме вместо крови течет алкоголь.

Холодный воздух кусает мою кожу с постоянством ядовитой змеи, но я держу губы сомкнутыми, чтобы не стучать зубами.

Хоть какое-то подобие тепла дает рука, которая сжимает мою. Сильные пальцы Анонима держали меня в заложниках последние полчаса после того, как он вывел меня из особняка.

Когда я попыталась запротестовать, он сказал, что либо я соглашаюсь с этим держанием за руку, либо могу вернуться в прежнее положение на его плече.

У этого мудака просто неимоверная манера предлагать глупые варианты, которые на самом деле не являются вариантами.

Сейчас мы идем по улицам, залитым слепящими огнями и ордой людей.

Мне никогда не нравилась хорошая сторона города. Поэтому, даже когда Кэлли приезжает сюда при любой возможности, я избегаю ее всеми силами.

Хорошая сторона города пахнет долларовыми купюрами, дорогими духами и роскошью, к которой нам не разрешается приближаться. Так что пока я сама не доберусь до этого места, лучше мне здесь не появляться.

Аноним смотрит вперед, но он не кажется поглощенным ни праздником, ни радостью, ни бесконечными людьми в костюмах разных цветов и форм. Кажется, что ему все это наскучило. Однако он все равно выделяется среди всех, и это не столько связано с его маской, сколько с его аурой.

Его черные джинсы и футболка обтягивают его мышцы, намекая на некую физическую дисциплину. Что вполне логично, учитывая то, как он вырубил кого-то ранее. Но есть нечто более совершенное, чем его физическое превосходство. Это его присутствие, его край и его хорошо поставленная манера говорить.

Возможно, он вырастет и станет властным человеком, как те, на кого работает мой отец.

Возможно, он будет намного хуже.

И все же я не могу не оказаться в ловушке его орбиты, не имея никаких шансов когда-либо вырваться из этого транса.

Никогда прежде я не чувствовала такого влечения к человеку, такого поглощения, что мне хочется слышать его голос и оставаться в его присутствии как можно дольше.

— И что теперь? — спрашиваю я снова.

— Теперь мы гуляем, роковая женщина.

— А мы не можем сделать это, не держась за руки?

— Нет, потому что ты убежишь.

— Это называется похищение.

Он наклоняет голову в мою сторону, и в десятый раз за сегодняшний вечер мне хочется снять эту маску и увидеть, что под ней на самом деле. Действительно ли он монстр?

— Со всеми этими людьми вокруг?

— Наличие людей или их отсутствие не отрицает похищения. — он поднимает плечо, его голос абсолютно нейтрален. — Тогда я похищаю тебя.

Мое сердце сжимается, а губы раскрываются. Он что, в серьез? Я упомянула о похищении, чтобы это немного встревожило его, и он подумал, что хлопоты, связанные с этой ситуацией, того не стоят. Я думала, что есть по крайней мере восьмидесятипроцентный шанс, что он меня отпустит, но он полностью проигнорировал этот фактор риска.

— Тебя действительно не волнует, что я заявлю на тебя в полицию?

— У тебя нет ни улик, ни описания внешности. Твоё заявление будет лежать на столе некомпетентного полицейского несколько дней, месяцев, а потом будет отправлено в архив.

Я впиваюсь ногтями в его руку и пытаюсь поцарапать кожу. Он шипит, в его голосе звучит веселье.

— Ты часто смотришь криминалистику?

— Что? А что?

— Я предполагаю, что это шоу стоит за твоими попытками взять у меня ДНК. Но советую отказаться от этого. Ты не только усложнишь себе жизнь, но и твои родители могут поплатиться за то, что втянули меня в грязь. Видишь ли, мой отец оскорбляется, когда затрагивают его фамилию, а у него есть опасные друзья.

Я не отпускаю его руку. Более того, я еще глубже впиваюсь ногтями.

— У меня нет родителей.

Его шаг замедляется, и я внезапно становлюсь единственным объектом его ранее рассеянного внимания. Перемена едва уловима, но она настолько сильна, что я сглатываю.

— Боже, Боже. Ты становишься все интереснее. Почему у тебя нет родителей, роковая женщина?

— Не твое дело.

— Может, я хочу, чтобы это стало моим делом.

— Зачем? — я встречаюсь со сверкающим цветом его глаз. Они определенно светло-серые или темно-синие, или смесь того и другого. — Почему ты хочешь знать обо мне?

— Потому что ты меня заинтересовала. И это, кстати, эмоция, которая едва ли вызывает во мне интерес.

— Должна ли я быть польщена?

— Да. Ты также должна ответить на мой вопрос.

— Если я отвечу, ты меня отпустишь?

— Я бы сказал «да», но это было бы ложью, а я уверен, что ты не предпочитаешь такой вариант. Мы должны принять политику честности.

— Честность это всего лишь иллюзия, придуманная людьми, чтобы они могли манипулировать другими.

— Ты слишком умная.

— Для девушки или для моего собственного блага?

— Ты слишком умна для своего возраста. Но это хорошо. Если правильно используешь свой мозг, ты добьешься многого.

Я делаю паузу, мои ногти подсознательно ослабевают в его руке. Это первый раз, когда кто-то хвалит мой мозг без снисходительности или жалости. Даже мой учитель сказал, что быть слишком умной это не очень хорошо для женщины на нашей стороне гетто.

Тетя Шарон сказала, что из-за этого меня убьют.

И все же незнакомец, парень в маске, сказал слова, которые я так хотела услышать от кого-то.

От кого угодно.

Если только они поверят в меня. Если только кто-то захочет увидеть мое происхождение и заглянуть в мою душу.

Но, опять же, он не знает, откуда я родом, так что, возможно, он изменит свое мнение, когда узнает мой почтовый индекс.

— И откуда ты это знаешь? — спрашиваю я, внезапно почувствовав себя немного трезвой. 

— Просто знаю. Теперь о политике честности. Хочешь принять в ней участие?

— Сначала предложи мне что-нибудь.

— Например?

— Зачем ты меня взял, точнее, похитил?

— Ты услышала деталь, в которую не должна была быть посвящена.

— Если бы ты был так обеспокоен поджогом или тем, что замышляли твои друзья, ты бы сдал меня или остался, чтобы принять участие в действии. Ты бы точно не стал прогуливаться со мной, как в средневековье.

Его усмешка эхом разносится в воздухе, как самая призрачная музыка. И самое ужасное то, что я не могу перестать тянуться к нему. Не могу перестать смотреть на него, на его рост и широкие плечи.

— Это правда. Причина, по которой я взял тебя, или похитил, как ты предпочитаешь это называть, в том, что, как я уже говорил, мне скучно, а ты интересная. В каком-то ботаническом смысле, что необычно для меня. Мне нравятся только тела девушек, а их умы меня не интересуют.

— Ты женоненавистническая свинья.

— А ты любительница ярлыков. Но мне нравится твоя интуиция. Она чертовски заводит.

Мой желудок сводит судорогой, и я не понимаю, какие эмоции одновременно прорезают его, и как повышается температура, несмотря на холод.

Он останавливается, и мои глаза расширяются, когда я ожидаю, что он что-то сделает. Вместо этого он выбирает широкий шерстяной шарф у уличного торговца, бросает человеку, который их продает, стодолларовую купюру, затем отпускает мою руку, оборачивая шарф вокруг моей шеи и рук.

Я в шоке гляжу на него. 

— Может, тебе стоит перестать смотреть на меня так, будто я святой мессия. Во мне нет ничего даже отдаленно безгрешного.

— Почему ты купил мне это?

— Потому что, судя по твоим дрожащим зубам и конечностям, ты замёрзла. А это, оказывается, легко исправить.

— Я не хочу быть у тебя в долгу.

— Ты не в долгу. Считай это компенсацией за то, что я тебя похитил.

Его голос становится забавным на последней части.

И я не могу удержаться от ощущения внутреннего и внешнего тепла, которое затопляет меня.

Он снова переплетает наши пальцы и продолжает идти. Некоторое время мы молчим, и я слишком сосредоточена на его прикосновениях, его тепле, его пальцах, которые гладят мои, затем останавливаются и снова начинают в хаотичном, но успокаивающем ритме.

Я плотнее затягиваю шарф вокруг себя, скрывая свою жуткую попытку вдохнуть его больше. Это первый раз, когда мужской одеколон кажется мне таким... манящим.

— Ты ничего не забыла? — спрашивает он через некоторое время, наклонив голову набок.

— Что?

— Я предложил тебе правду. Теперь твоя очередь. Хочешь поделиться?

— Мне нечем делиться. Моя мать умерла, а мой отец равносильно уже покойник.

— Равносильно покойник, — повторяет он медленно. — Я представлял, что такой тип встречается часто, но не так часто.

— Ты знаком с этим опытом?

— Если ты имеешь в виду наличие бесполезного отца, которому лучше было бы умереть, то да, я очень хорошо знаком.

Он поглаживает тыльную сторону моей руки, но жест не ласковый, но и не угрожающий.

Это смесь того и другого. Серый цвет, который пробивается сквозь черное и белое.

Спокойствие, которое предшествует буре и наступает после нее.

Эта буря проявляется в его глазах, когда они смотрят на меня сквозь маску.

— Похоже, у нас больше общего, чем я думал вначале. Возможно, именно поэтому ты сразу привлекла мое внимание.

— Это хорошо или плохо?

— Если тебе повезет, то ни, то, ни другое. Если нет, то и то, и другое.

— А как я узнаю, повезло мне или нет?

— Узнаешь, когда придет время. 

— Почему не сейчас?

— Нет никакого волнения в том, чтобы знать, когда будет забит гол. Предсказуемость скучна.

— Не всегда.

Я смотрю на него, снова попав в ловушку того, как его рост и телосложение почти заполняют горизонт.

— И не говори мне, что ты спортсмен?

— Почему ты так думаешь?

— Твоя аналогия о целях.

— Любой может использовать эту аналогию. Это не привилегия исключительно спортсменов.

— Тогда, ты спортсмен?

— А что, если да?

— Я бы удивилась. Ты... кажешься начитанным.

— И все спортсмены должны быть гребаными идиотами? Знаешь, те же стереотипы рисуют рыжих как ведьм, которых надо сжигать на костре.

— Я... не это имела в виду. Просто все спортсмены, которых я знаю, высокомерные придурки.

— А я исключение?

— Нет, ты король толпы. Почему ты стал спортсменом, если вроде бы обеспечен?

— Спортсмены из нашей школы гонятся за мечтой НФЛ, чтобы сменить социальный класс.

— Чтобы контролировать всплески адреналина.

Мои шаги замедляются, отчасти из-за его ответа. Частично из-за того, что он крепче сжимает мою руку.

— Почему тебе нужно это контролировать?

— Некоторые из нас устроены по-другому и имеют избыток этого вещества, поэтому мы ищем механизмы преодоления, дабы контролировать его. — он показывает вперед. — Мы пришли.

Я поднимаю голову и понимаю, что мы не только удалились от главной улицы, но и здесь нет ни людей, ни яркого света, ни невнятных разговоров.

Короче говоря, все элементы, которые я использовала для какого-то фальшивого чувства защиты.

Единственное, что существует передо мной, это темная грунтовая дорога, окруженная высокими кустами, конца которой не видать.

— Что это за место?

Я пытаюсь и безуспешно, чтобы мой голос не дрожал.

— Уединение.

— А кто тебе сказал, что я хочу уединения?

— Ты, может, и не хочешь, а я хочу.

— Ты обещал, что мы остановимся в общественном месте.

— Я ничего не обещал, я сказал, что предоставлю тебе такую возможность, что я и делал в течение последнего часа или около того.

— Это твой способ заставить меня ослабить бдительность?

— Возможно. Это работает?

Мои губы сжимаются, влага застилает глаза, и я ненавижу это чувство полной беспомощности. Не могу поверить, что он меня заманил. Не то чтобы у меня был хоть какой-то шанс оттолкнуть его ухаживания, но в какой-то момент я подумала, что, возможно, ему не все равно.

Оказалось, что я одна в такой лодке. Все, что привело к этому моменту, вероятно, было рассчитано на то, чтобы я поддалась его чарам.

И я поддалась. С постыдной легкостью.

— Что теперь будет? — я выплевываю, скрывая боль. — Если я скажу «нет», ты закончишь работу своего друга и заставишь меня?

— Заставлю тебя? Нет. Заставить тебя признать, что ты хочешь этого так же сильно, как и я? Да.

— И как ты это сделаешь?

— Я собираюсь кое-что сделать, и в зависимости от твоей реакции я либо оставлю тебя, либо отпущу.

Я не успеваю ничего сказать, потому что он берет мою руку в свою и прижимает меня к своей груди.

Мое сердце бьется, и я уверена, что он слышит его бешеные удары о грудную клетку. Но любые попытки регулировать его исчезают в холодном воздухе, когда он медленно поднимает маску.

Я не могу дышать.

И это связано с тем, что я вижу.

Он показывает только свою квадратную челюсть и чувственные губы, но этого достаточно, чтобы я жаждала большего.

Больше его.

Этого.

Его глаза блестят в темноте из-за маски, когда он льнет прямо к моим губам, захватывая их с жесткостью, которая выбивает дыхание из моих легких.

Грудь и живот взрываются мириадами эмоций, когда он погружает свой язык внутрь и беззастенчиво пирует на мне.

Затем два его пальца сжимают мой подбородок, поднимая его вверх, получая больший доступ. Чтобы поглотить меня, как животное.

Пока у меня не останется выбора, кроме как распластаться перед ним.

По логике, я должна бороться.

По логике, я должна попытаться убежать.

Но логики не существует в Ночи Дьявола.

Логика последнее, что приходит мне в голову, когда я позволяю ему опустошать меня с такой интенсивностью, какой я никогда не испытывала раньше.

Может, я никогда не испытаю этого снова.

И я знаю, просто знаю, что он, вероятно, не отпустит меня.

И, возможно, я тоже не хочу, чтобы он меня отпускал.

Мои мысли усиливаются, когда он отрывается от моих губ и шепчет напротив них:

— Я решил оставить тебя, в конце концов.

Глава 10

Кингсли

Я закатываю рукава до локтей, подходя к двум бессознательным подонкам, подвешенным к потолку за запястья.

— Уверен, что хочешь испачкать руки, богатенький паренек? — Николо насмехается со своего места в углу, прикуривая сигару и скрещивая ноги в лодыжках.

— Отвали, Ник. Это не имеет к тебе никакого отношения.

Я достаю шланг с водой и кручу ручку до максимального давления.

— Наоборот, это имеет ко мне самое непосредственное отношение, учитывая, что мои парни смогли найти для тебя этих двоих.

— За что ты уже получил компенсацию в виде денег, которые твои компании не заслуживают. — я наклоняю голову в сторону. — Ты не делаешь мне одолжение. Это деловая сделка.

— Разве ты не должен быть немного более благодарным? Я не только позволяю тебе использовать мой подвал для твоего маленького фетиша, но и иду против Бруно, поймав этих двоих в течение... — он смотрит на Ролексы. — Двадцать часов.

Сразу после того, как я посмотрел ту запись, в конце которой Аспен вышла с окровавленным лицом, я переслал ее Николо и сказал ему найти их. Конечно, он кот, который никогда не охотится без цели, поэтому его условием, очевидно, было больше денег для его компании.

Я даже не стал притворяться, что пытаюсь манипулировать им, чтобы уменьшить сумму. Любые уговоры с моей стороны подтолкнули бы его к небрежному выполнению работы. К медленной работе.

Поэтому я дал ему именно ту сумму, которую он просил. Таким образом, результат был быстрым.

Я провел целый день в суде, защищая психически больного человека, который хладнокровно убил своих собственных родителей через двадцать лет после того, как они физически и эмоционально издевались над ним.

И я наслаждался каждой секундой, добиваясь для него вердикта «невиновен» и втирая это в лицо прокурору. У этого инструмента не было ни единого шанса, потому что я серьезно, лично отношусь к жестокому обращению со стороны родителей и расправляюсь с ними безжалостно. СМИ могут называть меня диким дьяволом сколько угодно, но только потому, что эти люди подарили кому-то жизнь, я не считаю их безупречными. Многие из них неполноценные люди, которых следовало бы сделать бесплодными, и если они должны умереть за свои грехи, то так тому и быть.

Вот почему я почти не почувствовал утраты, когда Бенджамин Шоу скончался. Этот старик в конце концов встретил свой конец с сердечным приступом, находясь в своей экстравагантной джакузи. Он утонул так же, как и моя мать. Ирония самая мелкая сука.

Но даже с эндорфинами, которые я получил в суде, я не мог прогнать ощущение, похожее на укол, которое кололо затылок, или стеснение в груди при мысли, кого я оставил в своем доме.

Я дважды звонил Марте во время единственного перерыва, который мне удалось получить, и, очевидно, Аспен большую часть дня спала. Я подумал о том, чтобы послать доктора Вернера проверить ее еще раз, но мысль о том, что он может прикоснуться к ней, пока меня нет рядом, быстро отбросила эту кощунственную мысль.

Вероятно, она восстанавливает все потерянные часы недосыпания. Не секрет, что она чаще всего проводит ночи напролет в кабинете, и у нее неизлечимая душа трудоголика.

Единственная причина, по которой я не вернулся домой, чтобы проведать ее, это телефонный звонок от Николо, сообщившего, что нашел владельцев той неопознанной машины. Конечно, он мог соврать и найти двух случайных людей, но быстрая проверка их биографии показала, что они были бандитами, которые сидели в той же тюрьме, что и Бруно.

Не обращая внимания на присутствие и слова Николо, я направляю шланг на одного из мужчин, у которого светлая борода и телосложение борца, и включаю его на полную мощность. Он задыхается, его глаза расфокусированы, и гортанные вдохи вылетают из его приоткрытого рта. Я даю ему передышку, чтобы разбудить его более худого друга с носом и губами, которые слишком велики для его безвкусного лица.

Он резко приходит в себя, трясясь в своих путах, как животное, ведомое на убой.

— Что за... что за хрень? — тянет светловолосый бородач, все еще ошеломленный.

— Ты запустил свои грязные руки в того, кого не должен был трогать, вот что за хрень.

Я поднимаю кулак и бью его так сильно, что хруст костей эхом отдается в воздухе, когда он отшатывается назад в своих связях.

Я делаю это снова и снова, пока звук ломающихся костей единственное, что я слышу, а в воздухе стоит металлическая вонь крови. Красные брызги попадают на мою рубашку, руки и лицо, но я не останавливаюсь.

Не делаю перерыва.

И я определенно не проявляю милосердия.

Я всегда любил насилие, но это первый раз, когда я почитаю его.

К черту закон. Иногда справедливость может быть достигнута только старомодным «око за око».

Точнее, его глаз, который я бью снова и снова, пока в нем не лопнут капилляры, но сколько бы я ни бил, образ опухшего глаза Аспен и того, как она едва смогла открыть его сегодня утром, не стирается.

Этот ублюдок падает в обморок где-то в середине моего адреналинового веселья. Поэтому я поворачиваюсь к его другу, который смотрел за шоу, дрожа от страха.

— Эй... эй... мы можем поговорить насчёт этого.

Его друг сглатывает, от него пахнет отвратительным потом, смешанным с дешевым одеколоном и чистым страхом.

Я бью кулаком ему в лицо, заставляя его захлебнуться собственной слюной.

— В том-то и дело. Мне не о чем говорить.

— Пожалуйста. — он кашляет. — Ты, конечно же, привел нас сюда за информацией, верно? Я могу рассказать все, что ты захочешь, если ты меня пощадишь.

Мое дыхание жесткое, но собранное, как у хищника в разгар охоты. Мне не нужна информация от этого ублюдка, поскольку я знаю, что его послал Бруно. Я уже попросил Николо добраться до Бруно, пока он еще в тюрьме, но, видимо, этот ублюдок неприкасаем, как бог в стенах Аттики.

— Сколько Бруно заплатил вам за слежку и нападение на его дочь? — спрашиваю я мерзавца.

Он бледнеет под флуоресцентным светом, его тонкие губы дрожат.

— Я не... это не...

Я наношу апперкот, от которого у него из носа хлещет кровь.

— Думал, ты мне все расскажешь. Но если ты готов к смерти, не бери в голову.

— Нет... подожди... Бруно не платит. Он... предоставил нам защиту, когда мы отбывали срок, и потребовал компенсации, когда мы вышли. Вот и все, клянусь. Мы даже не знали, что она его дочь. Он передал нам только фотографию и имя и сказал, чтобы мы преподали ей урок.

Урок.

Кровь стучит в ушах.

Их уроком могло стать изнасилование, а старик даже не позаботился о том, чтобы предотвратить это.

Я ударяю кулаком по его челюсти, и этот ублюдок взвывает, как ребенок.

— Ты сказал, что пощадишь меня, — плачет он.

— Нет, не пощажу. — я дергаю его за рубашку и дышу на его перепачканное кровью и потом лицо. — Вот как все будет, ублюдок. Я буду бить тебя, пока ты не потеряешь сознание, как твой друг рядом, потом я изобью тебя водяной струей, чтобы ты пришел в себя, и по кругу. Я буду пытать тебя за каждую отметину, которую ты оставил на ее коже. К тому времени, когда я закончу с твоим жалким подобием существования, ты будешь желать смерти.

И тогда я делаю то, что обещал, пока мои костяшки, ладони и руки не будут в крови, а ничтожества будут держаться за жизнь на волоске.

Проблема в том, что этого все еще недостаточно.

— Знаешь, у меня есть инструменты, которые можно использовать вместо твоих кулаков. Что думаешь, пещерный человек?

Николо, который наблюдал из угла с блеском в садистских глазах, присоединяется ко мне. Его дорогой древесный одеколон выделяется на фоне мочи, крови и пота.

Даже я стал пахнуть, как эти отбросы.

Если бы Аспен была здесь, она бы произнесла мне свою любимую цитату.

Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

Может, мой статус богатого парня, как любит замечать Николо, это всего лишь маскировка монстра, которым я всегда должен был быть.

Нормальные люди почувствовали бы хоть каплю раскаяния или вины за то, что не чувствуют себя виноватыми. А я, с другой стороны?

Единственное, что я чувствую, глядя на их бессознательные, едва дышащие формы, это потребность в большем.

Я смотрю на кровь, капающую с их лиц и моих кулаков, как это делал бы серийный убийца.

— Инструменты не дают такого удовлетворения, как мои голые руки.

Смех Николо эхом отдается в пространстве со злобой суперзлодея.

— Ты уверен, что она все еще не твоя женщина? Потому что в данный момент ты делаешь для нее больше, чем мужчина сделал бы для своей жены, чести и власти.

Мне не нравится, как это звучит.

На самом деле, мне это совсем не нравится, до такой степени, что я решаю завязать с этим.

Оставив Николо позади, я беру свой портфель и пиджак с соседнего стула и ничего не чувствую, когда пачкаю кровью ткань. Но я делаю пометку купить сменную одежду по дороге домой.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал с этими двумя?

Я смотрю на него через плечо.

— То, что ты делаешь лучше всего, Николо.

Он не нуждается в уточнениях. Его садистская ухмылка последнее, что я вижу, когда закрываю за собой дверь.

Глава 11

Аспен

Мы встретимся снова, мой красный георгин.

Я просыпаюсь, задыхаясь от несуществующего воздуха. В глазах скапливается влага, а сердце едва не выплескивается на пол.

На секунду я теряюсь в догадках, где нахожусь. Но вскоре воспоминания снова накрывают меня, устойчивые и ужасающие в своей точности. Я почти слышу удар и звук моих подавленных криков боли.

Я поворачиваю голову и вздрагиваю от резкого движения.

Медленно сползая с кровати, я ожидаю, что тень Кингсли появится из ниоткуда и снова повалит меня на матрас.

Я испускаю прерывистый вздох, когда этого не происходит.

Только этот придурок будет заботиться о пострадавшем человеке, размахивая при этом своим дипломом об окончании «Школы ублюдков».

И все же... я смотрю вниз на свое грязное платье и синяки на руках и плече, на карту разрушений по всему телу. И самое яркое чувство, которое переполняет меня, это благодарность.

Если бы не он, я бы потеряла сознание в каком-нибудь неизвестном углу и меня ждала бы участь похуже, чем быть избитой до полусмерти.

Я осторожно выбираюсь из комнаты, пытаясь не впечатлиться особняком.

У этого места есть душа, которую можно почувствовать за километр. Как старый готический собор, в котором прятали скелеты.

Я впервые оказалась в его стенах. Во время свадьбы Гвен я видела только сад этого внушительного здания.

Ранее известное как поместье Блэк Вэлли, это место так же мрачно, как и его нынешний владелец, но у него есть и свои прелести.

Вычурные антикварные колонны принадлежат какому-то архитектурному музею, а мраморный пол отражает изысканный вкус. Здесь так много пространства, коридоров и затейливо украшенных зон отдыха, что легко потеряться в его стенах.

В душе дома витает атмосфера зловещих намерений. Опять же, копия его владельца.

Судя по его весьма публичным разбирательствам по поводу владения особняком, Кингсли испытывает к этому месту сентиментальную привязанность. Поэтому, когда умер его отец и его жена, Сьюзен, унаследовала его, Кингсли пришел в ярость. Тот факт, что он унаследовал почти все остальное, — портфели на миллиарды и более высокую налоговую планку, — не имел для него никакого значения.

Он из тех сумасшедших, которые могут доказать, что его отец в последние годы жизни был в старческом маразме, признать его завещание недействительным, а затем вернуться к самому последнему завещанию до этого, по которому он владеет этим особняком. В конце концов, он родился здесь и должен унаследовать его как представитель десятого поколения клана Шоу.

Пресса изобразила его как «дьявола-дикаря» и добавила стандартные сексистские женоненавистнические черты, потому что он выселил женщину из дома, в котором она прожила большую часть своей жизни.

И хотя все эти прилагательные применимы к этому мудаку по другим причинам, это не тот случай, когда речь идет о Сьюзан.

Я встречала ее несколько раз, когда она появлялась, чтобы поразмять свои несуществующие мускулы в фирме, и это были печальные события, свидетелем которых я предпочла бы никогда больше не быть.

Если бы Кингсли не закончил школу мудаков, мне было бы его жаль. Но, опять же, птицы одного пера слетаются вместе. Так что, возможно, у него и его мачехи подходящая судьба.

Нейт никогда не видел очарования в этом доме, но я вижу. Отчасти это связано с тем, что моя дочь прожила здесь столько лет.

Ноги замирают перед огромной картиной с изображением демонов, пожирающих ангелов. Детали настолько поразительны, что это пугает.

У всех демонов отвратительные лица, рога и кровь на руках, а все ангелы кричат в агонии, когда их пожирают заживо.

Я уверена, что есть версия, где ангелы убивают демонов, но почему я не удивлена, что Кингсли предпочел эту сцену?

Черт, даже на внешних воротах расположен демон.

— Это была последняя картина, которую купила миссис Шоу.

Я вздрагиваю, но скрываю реакцию, когда невысокая женщина с изящными изгибами останавливается рядом со мной. Ее каштановые волосы собраны в консервативный пучок, а сама она одета в классический наряд горничной, который придает ей изысканность.

— Здравствуйте. Меня зовут Марта, и я единственная домработница, которую держит мистер Шоу.

— Я... Аспен.

Я делаю паузу, когда боль вспыхивает в плече, напоминая о нападении.

— Я знаю, — говорит она с теплой улыбкой.

— Вы сказали миссис Шоу, как.. какая?

Я указываю на картину, возвращая разговор к ней.

— Миссис Лилиана Шоу. Единственная, кого здесь называют миссис Шоу. Другая просто Сьюзен. — она делает паузу. — Или любые другие красочные имена, которыми мистер Шоу называет ее.

Я фыркаю. Конечно, у него есть красочные имена для всех.

Марта, однако, кажется, не замечает моей реакции, продолжая смотреть на демонов.

— Как только она переехала сюда, Сьюзен попыталась испортить картину. Поэтому мистер Кингсли Шоу спрятал ее в доме мистера Натаниэля Уивера, а затем забрал с собой, когда переехал отсюда в восемнадцать лет. Он привёз ее обратно, когда вернулся пять лет назад.

— Она должна быть очень ценной для него, если он пошел на такие меры.

Но, с другой стороны, для демона вполне логично защищать тех, кто принадлежит к его роду. Ради высшего блага ада и все такое.

— Хотя это может быть правдой, это послание больше, чем что-либо еще. Картина и память о миссис Лилиане останутся здесь. Сьюзен всего лишь неудачная остановка в истории поместья Блэк Вэлли. — Марта улыбается. — Или так говорит мистер Шоу.

Похоже, она слишком рада этому. Что-то подсказывает мне, что Марта из тех служанок, которые питают яростную преданность к Лилиане и, следовательно, к Кингсли. Не удивлюсь, если она шпионила для него, когда Сьюзен являлась хозяйкой дома. Логично, что он одобрил бы ее, когда он никого не одобряет.

Марта поворачивается ко мне лицом.

— Не желаете принять душ? Я приготовила сменную одежду в ванной для гостей.

— Нет. Я лучше поеду домой и займусь работой.

Потому что к черту Кингсли. Он не хочет, чтобы я показывалась в фирме, хорошо, но я могу хотя бы работать дома.

— Сейчас полдень, мисс.

Марта показывает на стеклянные двери, и, конечно, солнце вот-вот зайдет.

Срань господня.

Неужели я проспала целую ночь и день? Такого не было уже... целую вечность. Я сплю по пять часов. Если что-то большее, то об этом нужно сообщать в полицию странностей.

— Будет лучше принять душ. — Марта мягко подталкивает меня к ванной, не обращая внимания на мое нежелание. — Я помогу вам.

— Нет, я могу сделать это сама.

Она качает головой, губы кривятся в улыбке.

— Он упоминал, что вы так скажете.

Я сужаю глаза.

— Что скажу?

— Что вы не примете помощь. Я буду снаружи, если вам что-нибудь понадобится.

Кивнув, она выходит и закрывает за собой дверь, оставляя меня с мутными мыслями, которым я отказываюсь дать название.

Например, как, черт возьми, он так хорошо меня знает, если отстранен от всего и всех?

Принять душ оказывается сложнее, чем вырвать зубы. Но я прохожу через это, шипя и хныча каждый раз, когда вода обжигает раны. Как бы тяжело ни было, я не зову Марту.

Я отказываюсь, чтобы со мной нянчились или обращались как с нежным цветком.

В результате я заканчиваю примерно через сорок минут, чувствуя себя не столько освеженной, сколько солдатом после войны.

Я рада, что одежда, которую она мне дала, это платье и хлопчатобумажные трусики. Удивительно, но они подходят. Платье белое, свободное, с модным разрезом на воротнике, едва доходит до середины бедер. Определенно, слишком короткое для предпочитаемой мной длины.

Аромат ванили окутывает меня, как только я надеваю их, и я выхожу из ванной, не потрудившись высушить волосы.

Марта стоит там, сцепив руки друг над другом.

— Это... одежда Гвен?

— Да. Уверена, она не будет против.

Мое сердце сжимается, и, хотя мне приходится натягивать платье, чтобы оно прикрывало больше, чем мой зад, я не думаю снимать его.

Это может показаться жутким, но я хочу чувствовать ее запах рядом, даже если это будет вот так.

Внезапно, мне так сильно ее не хватает.

А может, это вовсе не внезапно. Даже когда я думала, что она умерла, я все равно скучала по ней всеми фибрами своего существа.

В кошмаре, который приснился мне недавно, мой отец шел убивать меня, и все, о чем я могла думать, это то, что я снова бросила ее.

То есть, да, сейчас она старше, замужем и, возможно, не нуждается в матери, но она нужна мне.

И всегда была нужна.

Память о ней — это то, что поддерживало меня на протяжении десятилетий. С тех пор, как я сбежала из дома и проложила свой собственный путь, как катящийся камень.

— Хотите посмотреть ее комнату? — спрашивает Марта.

— Вы имеете в виду комнату Гвен?

— Да. Она забрала почти все, что считает ценным, но здесь остались несколько ее вещей, если вы хотите осмотреться.

— С удовольствием.

Хотя мне не хотелось бы, чтобы Кингсли уволил женщину за это, я бы не упустила шанс совершить экскурсию по месту, которое моя дочь называла домом.

Марта произносит речь, достойную магната недвижимости, пока она сначала показывает мне все вокруг. Она проходит мимо комнаты и кабинета Кингсли. Даже не потрудившись открыть их двери.

Затем показывает на комнату Гвен.

— Вы можете оставаться здесь столько, сколько захотите. Мне нужно приготовить ужин.

Я благодарю ее, и она кивает, продолжая заниматься своими делами.

Мои жадные глаза рассматривают убранство комнаты в стиле принцессы. Кружевное покрывало на кровати, муслиновая занавеска вокруг. Обои с ванильными орхидеями — ничего удивительного.

На самом деле, вся ее комната в ванильной тематике, от ковра до дверей гардеробной, даже письменный стол и разноцветные ручки.

Она определенно более девчачья, чем я когда-либо была. Не уверена, с кого она берет пример. Точно не с меня или ее отца.

Возможно, с Кэролайн. Она напитала меня своей дурацкой пушистой энергией еще до того, как я узнала, что беременна.

Я сажусь на кровать, провожу рукой по покрывалу, потом замечаю фотографию в рамке на ее прикроватной тумбочке.

Судя по одежде и шляпе, она была сделана в день ее школьного выпускного.

Кингсли держит ее за талию в воздухе, будто она летит, а Гвен безудержно смеется.

Они смотрят друг на друга с такой любовью, что это разрезает меня на части. К тому моменту я уже познакомилась с ней и классифицировала ее как дочь этого мудака.

Мне и в голову не приходило, что она и моя дочь тоже, и что я упустила момент ее жизни, который уже никогда не вернуть.

Я провожу пальцами по ее лицу, чувствуя, как горькие эмоции собираются в моих глазах.

Случайно я касаюсь лица Кингсли, и это меня пугает. Не сам контакт, не то, насколько он незаконно привлекателен, а то, что сейчас я не могу его ненавидеть.

Если бы не он, Гвен не выросла бы в прекрасную молодую леди, которой она является. Нужно быть каменным человеком, чтобы растить ребенка в одиночку с семнадцати лет.

Ты не должна боготворить того, кого ненавидишь, сучка. Я слышу голос Кэролайн в своей голове и кладу рамку на место.

Не могу удержаться и открываю ящик. В нем лежат сонные бутоны, целая коллекция, еще больше вещей ванильного цвета и альбом.

Волнение охватывает меня, когда я достаю его. С того момента, как я открываю альбом, я словно переношусь в прошлое.

Он заполнен фотографиями малышки Гвен, ее дней рождения, ее первого зубика. Ее первые шаги. Первый день в школе. Все они задокументированы заметками сверху, написанными удивительно аккуратным почерком Кингсли.

Он почти на всех снимках, либо несет ее на руках, либо подбадривает ее, либо смеется вместе с ней в камеру. И тут меня осеняет, что он всегда беззаботен, только когда рядом его дочь. Как будто она единственный человек, которому позволено находиться в его стенах.

Черт, я даже не знала о существовании этой его стороны, пока не увидела, как он громко смеялся, когда она принесла обед в его кабинет несколько лет назад.

Помню, что была поражена видом, его смехом, его радостью и тем, что это редкое явление соперничало с затмением.

Через альбом я ясно вижу, что у него есть версия, которую он показывает всему миру, и версия, предназначенная исключительно для нее.

И я не знаю, почему горькие эмоции продолжают нарастать во мне. Возможно, потому что я пропустила самые важные моменты жизни Гвен, в то время как он был рядом во время всех этих событий.

Я продолжаю листать, перебирая фазы ее жизни, словно это кино.

Даже Нейт присутствует на некоторых фотографиях, в основном на днях рождения, с торжественным лицом, как всегда.

Зеленоглазый монстр поднимает голову внутри меня, и я не могу прогнать боль, даже если бы захотела.

Но я просматриваю весь альбом. Дважды. На третий раз я замечаю, что останавливаюсь на некоторых снимках.

Например, пятнадцатый день рождения Гвен. Она улыбается, но улыбка кажется более принужденной, чем во время правительственных войн. Ее глаза кажутся немного опухшими, а выражение лица механическим.

Я плакала в свои дни рождения, потому что они напоминали мне о моей матери, которая бросила меня в них.

Ее слова, сказанные в тот день, когда она впервые узнала, что я ее мать, что, по совпадению, произошло в тот же день, когда узнала и я, снова нахлынули на меня.

— Мне так жаль, детка, — шепчу я ее фотографии.

— Разве ты не должна больше сожалеть о том, что нарушила чью-то личную жизнь?

Я вскидываю голову и вскрикиваю от боли в плече. Затем вытираю влагу, собравшуюся в глазах, потому что проявление даже намека на слабость в присутствии хищника верный способ заставить его напасть. Безжалостно.

А Кингсли самый страшный хищник из всех, с кем я сталкивалась. Наравне с моим отцом.

Тот факт, что он заботился обо мне, меня не обманывает. Это может быть просто притворство, чтобы потом причинить мне боль.

Он стоит, одетый в свой обычный черный костюм, который не должен ему так хорошо идти.

Кингсли всегда был физическим совершенством, и дело не только в его лице, пронзительных глазах или отточенном теле.

А в харизме, которая приходит вместе с ним. Молчание, которое таит в себе бури, такие же глубокие, как цвет его глаз.

Несколько порезов украшают тыльные стороны его рук, и мое любопытство берет верх. Я знаю, что он дерется с Нейтом в качестве хобби, но он пока отсутствует, так откуда они у него?

Разве они не бинтуют руки перед боем? Кроме того, я уверена, что это не тот же костюм, что был на нем сегодня утром. Он все еще черный, но покрой другой. Не то чтобы я зацикливалась на его одежде или что-то в этом роде.

Я все еще не могу избавиться от ноющего чувства, задаваясь вопросом, где он мог быть, что ему пришлось сменить костюм.

Он непринужденно прислонился к раме, скрестив ноги на лодыжках, будто был там какое-то время, наблюдая, выжидая время, как делают все хищники.

К счастью для него, я не хищник.

— Я не нарушала ничью личную жизнь. — я удивляюсь своему холодному тону, когда спокойно кладу альбом обратно в ящик. — Ты добровольно привел меня в свой дом и забыл вывесить правила о свободе передвижения там, где я могу их видеть.

— Тебе должно быть стало лучше, если твой язык вернулся к своему любимому хобби болтать без умолку.

На самом деле, мой язык болит и болит как мать, но это не значит, что я паду без боя.

Я встаю, с усилием удерживая голову.

— Извини, что разрушила твои извращенные фантазии о том, чтобы увидеть меня на коленях. В следующий раз повезет больше.

Он отталкивается от дверной рамы и несколькими решительными шагами добирается до меня. Сила, стоящая за ними, выбивает дыхание из легких, но не больше, чем когда его грудь почти касается моей.

Расстояние, разделяющее нас, всего лишь на волосок, но даже оно заполнено запахом кедрового дерева, смешанным с сильным ароматом его мужественности.

Все мои попытки дышать правильно разбиваются о пол и медленно умирают, когда он берет мой подбородок большим и указательным пальцами, медленно поднимая его вверх, пока не завладевает моим вниманием полностью.

Его вторая рука ложится на мою талию, контролируя и владея мной так сильно, что я едва чувствую ткань, разделяющую нас.

— Как я намекнул сегодня утром, а ты отказалась принять это в своей хорошенькой головке, видеть тебя физически избитой не приносит мне никакого чувства триумфа. Единственная поза, в которой ты будешь хорошо смотреться на коленях, это когда ты будешь заполнена моим членом, дорогая.

Мои губы размыкаются, и это не имеет ничего общего с тем, насколько они распухли. Я подбираю язвительный ответ и позорно ухожу с пустыми руками.

— Если твой язык заживет, мы сможем начать прямо сейчас.

— В твоих мечтах, придурок.

— В моих мечтах ты принимаешь мой член в свою задницу, как профессионалка.

— Хорошо, что это мечты, потому что в этой жизни этого не будет. И для протокола, ты чертов извращенец.

— Количество секса, которое я должен дать по поводу твоего мнения обо мне, отрицательно.

— И тем не менее, ты все еще хочешь кусочек меня.

— Не кусочек. Кусочки.

Его голос понижается, как и его рука от моей талии до бедра, а затем до задницы.

Я вскрикиваю, когда он сжимает плоть, притягивая меня прямо к своей груди. Боль, вспыхивающая в теле, никак не влияет на мою реакцию.

По логике вещей, я должна быть потрясена до мозга костей, но этого бесстыдно не происходит. Вместо этого мое сердце начинает воевать, словно намереваясь проскочить прямо, между нами.

Мои бедра дрожат от его прикосновений, и я уверена, что он чувствует, какое сильное воздействие он оказывает на меня.

Что-то, что мне не нравится.

Слабость. Находиться в чьей-то власти.

Единственный секс, в котором я принимаю участие, это когда я верхом.

Никогда, когда надо мной доминируют.

По крайней мере, не после того первого раза.

Это напугало меня до смерти, та власть, которую он имел и продолжал иметь надо мной, когда он был всего лишь маской Анонима. Теперь, когда у него есть лицо, да еще и незаконно красивое, это еще опаснее.

Поэтому я хлопнула ладонью по его плечу, пытаясь — и безуспешно — оттолкнуть его.

— Кингсли, — пытаюсь предупредить я, но мой голос слишком мягок, даже для собственных ушей.

— То, как ты произносишь мое имя, не что иное, как приглашение «иди и трахни меня».

— Пошел на хрен.

— Я перейду к этому чуть позже, но сначала...

Он разминает плоть моей задницы и дерзко трется своей массивной эрекцией о мой низ живота.

Я хочу остаться незатронутой, проклясть его в особый уголок ада, но я разрушаюсь.

Мое ядро сжимается, и даже боль в лице и плече меркнет по сравнению с диким желанием, проникающим в меня.

Но почему?

Почему меня необъяснимо заводит его прикосновение?

Пожалуйста, пусть это будет извращенный случай благодарности, а не что-то совершенно иное и катастрофическое.

Словно почувствовав мое внутреннее волнение, Кингсли откидывает мою голову назад и пристально смотрит в мои глаза.

— Помнишь тот вызов?

— Какой вызов?

Я благодарна, что мне удалось вернуть часть своего самообладания, учитывая обстоятельства.

— Тот, после которого ты избегала меня в течение недели, потому что боялась уступить тому, чего мы оба хотим.

— Я не хочу тебя.

— Хочешь сказать, что если я залезу под это платье, то не обнаружу твою киску, набухшую, мокрую и готовую к тому, чтобы в нее вошли?

— Нет.

Это слово прозвучало так тихо, что я удивилась, что он его услышал.

Его лицо расплывается в дьявольской ухмылке.

— Тогда давай проверим это.

Прежде чем я успеваю возразить, мир уходит у меня из-под ног.

Глава 12

Аспен

Это второй раз в моей жизни, когда меня несут на руках. Точнее, в третий, поскольку вчера вечером он, вероятно, заносил меня в дом.

По иронии судьбы, первый раз тоже был его.

Кингсли.

Он же самый раздражающий мужчина, когда-либо ходивший по земле. И самый привлекательный.

Только я не перекинута через плечо, как все эти годы назад. Теперь он несет меня на руках, как в каком-то пошлом фильме. На секунду я слишком дезориентирована, чтобы понять, как изменились события. Только когда мы вышли из комнаты Гвен и двинулись по коридору, я вынырнула из этого состояния.

Я ударяю кулаком по его груди, и, клянусь, твердая штука издает звук под моей рукой. Может, он все-таки не человек, а я в ловушке с бездушной машиной.

Но находилась бы я в таком положении, если бы он не был из плоти и костей?

— Какого черта ты творишь, Кингсли?

— Переношу тебя в более подходящую обстановку. Не знаю, как ты, но секс в комнате моей дочери меня отталкивает.

— Спусти меня! — я зарычала, дрыгая ногами в воздухе, чтобы заставить его ослабить хватку.

Он впивается пальцами в мою талию, и я вздрагиваю.

— Если ты не хочешь усугубить свои травмы, оставайся, блядь, неподвижной.

Я уже собираюсь откусить ему ухо, когда он толчком открывает дверь в... свою комнату.

Я просто прошла мимо нее раньше, в разгар очевидных попыток Марты держать меня как можно дальше от нее.

Белый свет заливает пространство, подчеркивая чистоту, минимализм и почти клинический вид комнаты. Цвета такие же простые — серый, черный и белый.

Мое сердце учащенно забилось, когда я поняла, что именно такие цвета в моей собственной спальне. Боже. Что за извращенные совпадения.

Кингсли опускает меня на кровать, мягко, но в то же время с такой твердостью, которая демонстрирует его потребность в доминировании.

Я приподнимаюсь на локтях как раз вовремя, чтобы увидеть, как он снимает пиджак. В его движениях ощущается контроль, легкость и уверенность человека, который знает, что делает и куда идет.

Его белая рубашка натянулась на мускулистой груди, когда он бросил пиджак куда-то в недоступное мне место. Затем, не разрывая зрительного контакта со мной, он расстегивает запонки и закатывает рукава рубашки на мощные предплечья.

Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась. Дело в том, что Кингсли жилистый. У него большие руки с длинными пальцами и заметными венами, которые тянутся от их тыльной стороны к кистям.

И хотя я как-то забыла подробности того времени, воспоминания о том, что эти руки делали со мной, начинают бить по мне. Прямо между ног.

Не говоря уже о том, что порезы на тыльной стороне его рук и костяшках пальцев добавляют варварскую грань к его и без того бездушному виду.

В этот момент его можно было бы назвать безжалостным монархом, склонным к завоеваниям.

— Вот в чем дело, дорогая, — говорит он голосом, полным вожделения, который затягивает мой собственный. — У тебя повреждены губы и прикушен язык, вероятно, потому что ты отказалась доставить этим ублюдкам удовольствие видеть тебя слабой. В результате ты постоянно кусала его, пока почти не откусила.

Мой рот открывается.

— Как...

— Ты сказала это тогда, верно? Ты лучше проглотишь свой яд. Знаю, Ницше твой кумир и святой мессия твоего мозга, но он чертов кретин, который не смог определиться, так что в следующий раз, когда окажешься в опасной для жизни ситуации...

Его колено опускается между моих ног, без труда раздвигая их, и он кладет руку на матрас возле моей головы.

Другой рукой он вновь накрывает мою челюсть. Его большой палец скользит по моим губам, и их покалывает одновременно от удовольствия и боли.

— Ты откроешь эти чертовы губки и будешь кричать о помощи. Я ясно выразился?

— Я же сказала тебе, что не верю в это.

Я пытаюсь оттолкнуть его руку, но он не оставляет мне возможности бороться. Он обладает таким авторитетом, от которого невозможно отмахнуться, и, хотя раньше я восставала против этого, сейчас я чувствую, как теряю этот воинственный дух.

— Ты начнешь... со временем. А сейчас... — он снова проводит большим пальцем туда-сюда по моим губам, не жалея опухших, порезанных или сломанных частей. — Так как тебе больно, я меняю прежний вызов с поцелуя на что-то другое.

— Что-то другое...?

Мой невысказанный вопрос так и повисает в воздухе, когда он тактично опускает руку между моих грудей и проводит пальцами по материалу, пока оба моих соска не выступают. Трение о платье настолько болезненное, что я задыхаюсь.

— Ты такая чувствительная здесь, не так ли? — говорит он с мрачным садизмом, затем смыкает губы вокруг соска через ткань и сосет.

Тот факт, что он даже не потрудился снять платье и делает это через него, грязнее, чем все, что я могла себе представить.

Он лижет, щипает и кусает мой сосок так сильно, что я думаю, что кончу от одного только трения. Всплески боли в плечах и верхней части груди смешиваются с удовольствием и распространяются на ноющее ядро.

Это слишком.

Он.

Это.

Все в этом моменте настолько сюрреалистично, что я не могу охватить его своим разумом. Все, что я могу сделать, это попасть в его ловушку с беспомощностью жертвы.

Мои волосы образуют ореол над головой от того, как сильно я извиваюсь. Дискомфорт от синяков и его безоговорочных притязаний делает атмосферу животной по своей природе.

И именно тогда, когда я думаю, что могу испытать оргазм от одних только ощущений, Кингсли отпускает истерзанный сосок, оставляя мокрое прозрачное пятно на белом платье, и облизывает губы, словно гордясь своей работой.

Я готова назвать его сотней красочных имен, но эта мысль исчезает, потому что его голова опускается к другому моему соску, уделяя ему то же внимание, что и предыдущему.

Руки сжимаются в болезненные кулаки, душат покрывало, и я хочу, чтобы это было отвращение.

Отрицание.

Что угодно, только не то, что я испытываю сейчас.

Возбуждение и пугающее ощущение, что я отпускаю.

Мои соски пульсируют, посылая прямые разряды между ног с каждым его жестоким укусом.

— О, Боже...

— Немного несправедливо, что он получает похвалу за мои действия, — говорит он, проводя языком по соску, а затем прикусывает его, пока я не задыхаюсь. — Теперь произнеси мое имя.

— Иди на хрен, Кингсли.

Он усмехается, звук темный и безумный, когда он кусает мой сосок в последний раз и скользит между моих ног.

— Я собираюсь вытрахать из тебя это поведение, дорогая.

Я дезориентирована, когда он опускается к краю кровати. Я не понимаю, что происходит, пока он не становится на колени, не закидывает мои ноги на свои твердые плечи и не ныряет между моих бедер.

Восхитительное ощущение того, что меня растягивают до предела, едва уловимо, потому что он задирает платье до талии.

Его губы находят мое внутреннее бедро, и я вздрагиваю, когда он медленно вдыхает меня, словно смакуя главное блюдо от шеф-повара.

Затем прикусывает внутреннюю плоть. Сильно.

— Больно, мудак.

Я хватаю его за плечи, пытаясь оттолкнуть, но он снова кусает, на этот раз вырывая из меня хныканье.

— Не шевелись, иначе будет еще больнее, — говорит он мне в лицо, а потом сосет, водя языком туда-сюда, пока я не начинаю извиваться.

Я падаю обратно на матрас, руки, как и моя решимость, едва держатся.

Кожа горит от его укусов, покусываний и, в конце концов, успокаивающих посасываний. Он словно получает удовольствие от того, как я прыгаю, а потом не могу подавить стон.

К тому времени, когда он добирается до моего нижнего белья, я задыхаюсь и с трудом дышу.

— Ты единственная женщина, которая выглядит сексуально в хлопковых трусиках, ведьма.

Он продолжает доказывать свои слова, покусывая складки через материал.

Искра огня проникает в мою сердцевину и едва не заставляет вскочить на ноги. Кингсли разрывает трусики зубами, создавая невыносимое трение о мою самую интимную часть.

— Ты такая мокрая для того, кто утверждает, что не хочет меня.

— З-заткнись, придурок...

— Разве это мудрая идея обзываться, когда твоя киска впивается в мой рот, как маленькая шлюшка?

Мои бедра физически дрожат, и я ненавижу свою нелогичную реакцию.

— Не надо... называть меня так.

— Называть тебя как? — он облизывает мою киску снизу вверх, перехватывая мое дыхание в процессе.

— Ш-шлюшка. Я ничья шлюха.

— Ничья, только моя, потому что я буду поглощать твою киску, будто ты и есть киска.

Он прижимает свой язык к моему клитору с силой, которая посылает меня за грань.

Кульминация настолько сильна, что мой рот остается открытым в бессловесном крике. А потом я кричу так громко, что удивляюсь, как не обрушила весь дом.

Кингсли, однако, кажется, не закончил. Он проникает языком в меня, сбивая предыдущую волну в более мощную. Он трахает меня языком жестко, быстро и с таким контролем, что я задыхаюсь.

Мои пальцы бездумно погружаются в его волосы, и я натягиваю шелковистые пряди, практически впиваясь киской в его рот.

Я отчаянно нуждаюсь в чем-то, что не могу определить.

Чего-то, что нарастает во мне с силой бури, сверкающей в его глазах всякий раз, когда он смотрит на меня.

Или впивается взглядом.

Я уже даже не знаю.

Иногда он смотрит на меня так, словно я завоевание, которое он намерен разбить на непоправимые кусочки.

А быть может, я смотрю на него как на вызов, который он никогда не одолеет. Чёрная лошадка, которую никогда не удастся укротить.

Это толчок и притяжение. Принятие и взятие. Даже сейчас, когда он думает, что я полностью в его власти, хотя это совершенно не так.

Кингсли крепче сжимает мои бедра, останавливая мои бешеные движения. Но он продолжает сосать, покусывать и трахать мои складочки, пока я не теряю сознание.

Господи. Он сводит меня с ума.

Как раз, когда я думаю, что стану единым целым с кроватью, в воздухе раздается звук чего-то вибрирующего, как эхо гибели.

Кингсли появляется между моих ног и облизывает губы.

— На вкус ты такая же дикая, как и на вид.

Я жду, что он вернется за этим вкусом, но он достает из кармана телефон, смотрит на экран, а потом говорит мне:

— Я должен ответить. Помолчи для меня, дорогая.

Я начинаю отстраняться, но Кингсли отпускает мое бедро и вводит в меня два пальца одновременно, отвечая:

— Шоу слушает... Да, я могу говорить.

Святое дерьмо. Этот сумасшедший мудак всерьёз?

Очевидно, да, потому что он загибает пальцы внутри меня, и мне приходится зажать рот рукой, заглушая любые неловкие звуки.

— Да, я понимаю, — говорит он со спокойствием грешного священника.

Как, черт возьми, он может оставаться в своей стихии, пока передвигает мои внутренности?

Я не получаю ответа на этот вопрос, но принимаю еще один палец, и на этот раз все три оказываются так глубоко внутри меня, что задевают мою точку G. Один, два...

Моя голова запрокидывается назад, и из меня вырывается похотливый звук.

Кингсли ухмыляется с хитростью и капельным обаянием самого Люцифера, качая головой, а затем начинает трахать меня пальцами. Входит и выходит с бешеным ритмом, который лишает меня рассудка.

Черт.

Боже. Блядь. Проклятье.

Тот факт, что кто-то еще может слышать мои крики удовольствия, не мешает мне испускать их. Если уж на то пошло, все, что я слышу, это липкий звук его пальцев, погружающихся в мое возбуждение, и чистая грязь этого, подталкивающая меня к краю.

Край настолько крутой, что я одновременно и взволнована, и напугана прыжком.

— Я сделаю окончательное предложение после того, как изучу статистику за прошлый год. Если они окажутся ниже моих стандартов, я сброшу их до того, как они примут следующую дозу кислорода. — он убирает телефон и говорит: — Вот так. Хорошая девочка.

Тогда я кончаю. От сочетания ситуации, его слов и того, как его пальцы быстро и сильно вбиваются в меня.

Мои звуки неконтролируемы, и я поворачиваю голову в сторону и утыкаюсь лицом в матрас, заглушая их.

Кингсли продолжает лениво вводить в меня свои пальцы, пока не завершает звонок.

Я остаюсь спрятанной в матрасе, стыд и возбуждение пронизывают меня с одинаковой силой.

Что, черт возьми, со мной только что произошло? Может, мне нужно обратиться к психотерапевту, чтобы лучше понять себя? Потому что мое тело, душа и сердце, похоже, дали моему мозгу тайм-аут в его жизни.

Две сильные руки обхватывают мои щеки, заставляя повернуться к нему лицом, и тогда я обнаруживаю, что он свисает надо мной и смотрит на меня с выражением, которое он не имеет права на меня направлять.

Точно так же он смотрел на меня все эти годы назад. Когда сказал, что решил все-таки оставить меня.

Его пальцы скользят по моему лицу и волосам с нежным, но собственническим прикосновением.

— Так красиво сломана, моя маленькая шлюшка.

Я вырываюсь и отталкиваю его, откидываясь назад на матрас.

— Я не твоя шлюшка.

Свет сияет в его обычно тусклых глазах.

— Тогда ты бы предпочла, чтобы тебя называли хорошей девочкой?

— Н-нет.

— Ты просто кончила на это. Но опять же, ты стала еще мокрее, когда я назвал тебя маленькой шлюшкой, это означает, что у тебя есть как склонность к унижению, так и склонность к похвале. Интересно.

— Твоя смерть тоже будет интересной, если ты не прекратишь. И можешь сказать, какого черта это было только что?

— Тебе придется быть более конкретной. Только что произошло много всего, и все они закончились грязными оргазмами, а твоя киска влюбилась в мои пальцы и язык. Следующей будет очередь моего члена.

Я не могу побороть жар, который охватывает мою шею от его грубых, грязных слов. Почему он произносит их с такой легкостью? Тем не менее, я заставляю себя ответить:

— Разговор по телефону во время прикосновения ко мне. Что, черт возьми, с тобой не так?

— В том же варианте, что и с тобой не так, потому что ты кончила как очень хорошая девочка.

Я снова вздрагиваю на этом слове, и ублюдок не пропускает его, потому что ухмыляется.

— Нет нужды говорить, что я выиграл. Лучше надень свои лучшие доспехи, дорогая, потому что дерьмо вот-вот станет настоящим, когда я всерьез займусь тобой.

***

Освежившись, я надеваю свитер поверх платья, скрывая неловкие мокрые пятна. Затем я готова выскочить из дома Кингсли и проверить свой мозг у врача.

Может, бандиты ударили меня по голове достаточно сильно, чтобы выбить несколько винтиков. Только так я могу понять смысл фиаско, которое только что произошло.

Вся эта ситуация не имеет смысла, и это вызывает у меня подозрения. Зачем я ему понадобилась? Он никогда не делал этого раньше по крайней мере, не как Кингсли Шоу.

Может, это только потому, что он вспомнил ту ночь двадцать один год назад? Но это все еще не даёт ясности. У него есть какие-то антисоциальные и нарциссические наклонности, а количество людей, о которых он искренне заботится, исчисляется Гвен и Нейтом. Так что он не мог тосковать по мне все это время.

На самом деле, он ясно дал понять, что избавится от меня. Так вот в чем дело? Он не смог найти способ взять меня на абордаж, поэтому играет в соблазнение? Но он не из тех, кто опускается до такого уровня, не говоря уже о том, что он прямолинеен до безобразия.

Черт побери.

Все эти размышления о его мотивах сводят меня с ума, а его близость усугубляет ситуацию. Мне нужно выбраться отсюда, чтобы проветрить голову.

Но у Кингсли другие планы.

Конечно, блядь. Он тащит меня в столовую, большую, холодную и бесстрастную, как и он сам.

Стол накрыт на двоих, и Кингсли сидит во главе стола, как темный властелин в аду. Это глупо несправедливо, что он все еще выглядит элегантно, как всегда, в своей белой рубашке, черных брюках и с идеально уложенными волосами, в то время как я с трудом стою на ногах.

Схватив салфетку, он показывает на стул справа от себя.

— Садись и ешь.

— Может, хватит вести себя так, будто ты мой босс за пределами фирмы?

— Это было бы «нет». И это не значит, что ты позволяешь мне вести себя, как твой босс в фирме.

Я откидываю волосы.

— Это потому, что я, оказывается, не хуже тебя разбираюсь в том, что делаю.

— Высокомерие зашкаливает?

— Ты тоже высокомерен, но поскольку у тебя член между ног, это называется харизмой. А когда женщина уверена в себе и своей работе, ее называют эгоистичной сукой. Если будем справедливы, то тебя следует называть эгоистичным членом.

— Тогда я думаю, что мы справедливы, потому что ты называешь меня так все время. Но тебе лучше перестать обращать внимание на мой член, иначе он воспримет это как приглашение.

— На другой планете, придурок.

— Ты говоришь так, словно я не могу это устроить. Также не притворяйся, что не хочешь меня. Это не только наглая ложь, но у меня есть доказательства обратного.

— Какие доказательства?

— Твое тело дрожало для меня, даже когда тебе было больно.

— Это называется физической реакцией.

— Физическая реакция. Сексуальное желание. Похоть. Ярлык не имеет значения, дорогая. Имеет значение фактический эффект. Так что отрицай это сколько угодно, но факт остается фактом: ты хочешь меня.

— Ты тоже меня хочешь.

— Разве я говорил обратное?

— Почему ты хочешь меня?

— Просто.

— Ты не только не действуешь импульсивно, но и тратишь слишком много времени и сил на то, что якобы происходит в мгновение ока. Так что позволь мне нести чушь.

Его губы растягиваются в волчьей ухмылке.

— Твоё внимание к деталям обо мне просто умиляет.

— Я внимательна к деталям во всем. Это не относится только к тебе.

— О?

— О, — подражаю я его провокационному тону. — А теперь скажи мне, почему ты хочешь меня?

— Это просто физическая реакция, как ты уже говорила. Жажда интенсивного секса с ненавистью.

— И это все?

— Это все.

Моя грудь сжимается, и я понятия не имею, почему желание сбежать отсюда сильнее, чем потребность в следующем вдохе. Тем не менее, я заставляю себя не подавать виду и оставаться на месте. Заставляю себя не думать о двери, которую он только что захлопнул перед моим носом.

Кингсли лениво переводит взгляд на меня, и я съеживаюсь. Боже. После того как он так жестоко порвал мои трусики, на мне их нет, так что никаких случайностей быть не должно. Я плотнее кутаюсь в свитер, и он улыбается.

— Возьми одежду с собой.

— Конечно, возьму, гений. Ожидаешь, что я выйду на улицу голой?

— Нет, иначе мне придется иметь дело со всеми ублюдками, которые станут свидетелями стрип-шоу в не очень приятном виде, — говорит он непринужденно, будто не угрожает. — Я имел в виду, что тебе не нужно возвращать одежду.

— Эта одежда Гвен.

— Теперь твоя. Моя дочь не станет носить ее после того, как ты в ней ходила.

Я не вижу этого, но чувствую, как краснеет моя шея. Ублюдок. Я определенно, полностью и без сомнения ненавижу его до усрачки.

Если бы я действительно могла не хотеть его, это было бы здорово.

— А теперь садись и ешь. В третий раз я повторять не буду.

— Я не голодна.

— Ты ничего не ела с самого утра.

— Все еще не голодна. Спокойной ночи.

Я делаю шаг к выходу, но в тот момент, когда я прохожу мимо него, он хватает меня за талию.

Я вскрикиваю, когда он тянет меня назад и усаживает к себе на колени. Точнее, я сижу на одном твердом бедре, мои ноги раздвинуты, и моя голая киска касается его брюк.

Температура повышается с двух цифр до трех очень быстро. Я пытаюсь оттолкнуть его локтем, но горячее дыхание у моего уха замораживает меня на месте.

— Если ты все еще возбуждена и хочешь подвигаться на моей ноге, то давай, но я не могу обещать, что не трахну тебя сразу после этого. Больно тебе или нет.

Я корчусь, мои кулаки сжимаются по обе стороны от меня.

— Отпусти меня, Кингсли.

— Нет, пока ты не съешь. — он дергает подбородком в сторону тарелки с супом и тарелки с креветками передо мной. — Все это.

— А если я откажусь?

— Тогда мы с твоим упрямством можем остаться здесь на всю ночь. В конце концов, ты будешь либо есть, либо тереться о ногу, либо и то, и другое.

— Ты...

— Ублюдок, придурок, мудак, член. Я знаю эту мелодию, и она не станет служить никакой цели, кроме как вывести меня из себя, так что, если не хочешь стать свидетельницей отвратительного проявления этих эмоций, оставь это.

Я скрещиваю руки на груди, глядя на него позади себя.

— Тогда давай останемся в таком состоянии и посмотрим, как ты будешь вести себя завтра на работе, когда тебе будет не хватать сна.

— Твой рот так и просится, чтобы его трахнули, дорогая.

Я поджимаю губы, чтобы не говорить. Все, что я скажу в данных обстоятельствах, будет иметь обратный эффект.

Хотя я ни от чего не отступаю, сексуальный отдел с Кингсли не моя сильная сторона. Он единственный мужчина, о котором я не могу даже подумать о том, чтобы вырвать власть, и хотя это приводит меня в ярость, это, как ни странно, тоже возбуждает.

И я ненавижу это.

И его.

Он заключает меня в объятия, берет суп и начинает есть без каких-либо проблем.

Я смотрю на висящие люстры, на стену, на дверь, на окна. Куда угодно, только не на него, но это все равно не рассеивает напряжение. Оно усиливается с каждой секундой, пока я не слышу, как стучит пульс в ушах. Его тепло подо мной и позади мешает думать, дышать или сосредоточиться.

К моим губам подносят что-то теплое. Ложка, наполненная креветками и рисом.

— Перестань быть чертовски упрямой и открой рот.

Я хмыкаю, но не следую его приказу.

— Ты невыносимая женщина. Знала об этом?

— Смешно слышать от въедливого мужчины...

Он запихивает ложку внутрь, и у меня не остается выбора, кроме как проглотить или подавиться.

— Это нечестно! — говорю я, прикрывая рот тыльной стороной ладони, чтобы он не заставил меня съесть еще одну ложку.

— Жесткое дерьмо, дорогая. У нас с тобой нет ничего общего. А теперь открой рот и ешь.

Я качаю головой.

Он сужает глаза.

— У тебя какое-то расстройство пищевого поведения? Теперь, думая об этом, я вижу, что ты только пьешь кофе, алкоголь. Много алкоголя. Подожди, блядь, секунду, ты алкоголик?

— Заткнись. И серьезно, какого черта ты так зациклился на мне в последнее время? Мне больше нравилось, когда тебе было на меня наплевать.

Он молчит, и я проклинаю себя.

Я не совсем хотела задавать этот вопрос, но теперь, когда он открыт, я хочу получить ответ. Но в то же время какая-то часть меня в ужасе от ответа.

— Мне по-прежнему наплевать на тебя, кроме того факта, что я хочу залезть в твои трусики, а для этого ты должна быть достаточно здоровой, чтобы справиться со мной.

Мои уши загораются, и я не знаю, гнев это или что-то совершенно другое.

— Я не одна из твоих шлюх, Кингсли. Ты не имеешь права указывать мне, что делать с моим телом. Если ты хочешь этого, обратись к ним.

— Они сопровождающие, а не шлюхи. И я обращусь к ним, как только закончу с тобой.

Я чувствую, как в горле поднимается вулкан, и всерьез представляю, как отгрызаю ему голову в стиле фильмов про убийц.

Но потом он говорит:

— Как насчет обмена?

— Если это не твоя жизнь во имя мира человечества, мне это не интересно.

Он усмехается, и я ненавижу, как этот звук вибрирует на моей шее и проникает под кожу.

— Я слишком ценен, чтобы жертвовать собой ради чего-то столь скучного, как человечество. Так как насчет того, чтобы я ответил на любой твой вопрос о Гвен, а в обмен ты доешь тарелку с едой?

Я была так готова сказать ему, чтобы он шел трахать столб. Но этот ублюдок сразу перешел к делу. Он знает, как отчаянно я хочу иметь хоть какое-то подобие отношений с Гвен, даже если для этого мне придется продать душу дьяволу — ему.

— Не один вопрос. Я хочу бесконечное число.

— Это не так работает. Один вопрос за одно блюдо.

— Три.

— Один.

— Два.

— Один. Если хочешь больше, тогда тебе нужно поужинать со мной в другой раз.

— Ты хитрый мудак. — я вздыхаю.

— Спасибо за комплимент, ведьма. А теперь открой рот.

Я пытаюсь забрать ложку.

— Я могу есть сама.

Он держит ее на расстоянии вытянутой руки и говорит.

— Мой стол. Мои правила.

Я делаю вдох и открываю рот, чувствуя себя странно. Как ребенок, но в то же время так сильно возбуждена, что это должно быть незаконно. Отчасти это желание связано с тем, что кто-то заботится обо мне, обволакивает меня и обеспечивает защиту, о которой я и не мечтала. И почему-то это вызывает странный вид вожделения, которого я раньше не испытывала.

Коротко закрыв глаза, я думаю о Гвен, и это заставляет ощущение медленно угасать.

— Она когда-нибудь спрашивает обо мне?

Мой голос звучит тихо в тишине столовой.

Кингсли продолжает непрерывно кормить меня, выражение его лица пустое, но это не гневное выражение, которое он использует, маскируя своих демонов. Это более нейтральное выражение, как когда он находится в статичном состоянии, что бывает чертовски редко.

— Она спрашивала несколько дней назад. Снова поздоровалась и спросила, не доставляю ли я тебе хлопот.

— Ты... никогда не говорил мне об этом.

— Ты проходила операцию «Избегаю Кингсли», поэтому я не думал, что тебя волнует то, что Гвен должна была рассказать мне о тебе.

Я опускаю голову.

— Ты все равно мог бы мне рассказать.

— Ключевое слово «мог бы». Кроме того, что это изменит? Если ты не перейдешь с ней в наступление, Гвен никогда не посчитает тебя матерью.

— Наступление?

— Значит идти в наступление. Быть активной. Не жди, пока она сама придет к тебе. Это было возможно несколько лет — да что там, даже несколько месяцев назад, — но сейчас она более эмоционально стабильна, благодаря определенному ублюдку, который не будет назван, и поэтому, вероятно, она не испытывает потребности в матери, как раньше.

Мои губы размыкаются.

— Ты только что дал мне совет насчет Гвен? Думала, ты хочешь, чтобы я исчезла из ее жизни.

— Я бы все равно выгнал тебя, если бы это было возможно, но опять же, я забочусь о ней больше всего на свете, так что, если ты ей нужна, я не могу просто стереть тебя или Нейта. Хотя мои убийственные планы в отношении этого ублюдка все еще живы и действуют.

Я смеюсь.

Он сужает глаза.

— Над чем ты смеешься?

— Ни над чем. Ты просто говоришь как очень строгий родитель.

— Я очень строгий родитель, поэтому не могу поверить, что позволил ей выйти замуж за Нейта. Думаешь, аннулирование брака теперь возможно?

— Боюсь, что нет, если только ты не хочешь стать для Нейта темой о том, как избежать наказания за убийство. Серьезно, не понимаю, почему ты так часто цепляешься к нему по этому поводу. Они оба взрослые люди, влюбленные.

— Он более взрослый и не должен был смотреть в сторону моей гребаной дочери. Тебя не было рядом, поэтому тебе не знакомо чувство, когда ты узнаешь, что твой «брат», который должен был прикрывать тебя, трахает твою дочь под твоей чертовой крышей.

— Туше, придурок. — я отталкиваю его и встаю, с удивлением замечая, что съела почти все, что было в тарелке. — Но в тысячный раз повторяю: я не знала о ее существовании. Хватит винить меня за потерянные двадцать лет.

Я и так достаточно себя виню.

— Чтобы винить тебя, меня это должно волновать, а как уже говорил, мне плевать.

— Пошел на хрен, Кингсли.

— Очень скоро. И начну я с этого ротика.

— Лучше пересмотри свое завещание, потому что я откушу тебе член.

Я показываю ему средний палец и выхожу, сопротивляясь желанию бежать, будто моя задница в огне.

Его злой смех остается со мной еще долго после того, как я выхожу из его дома.

Только когда холодный воздух лижет мою кожу, я понимаю, что оставила кошелёк и телефон в доме, или надеюсь, что оставила, потому что я не видела их всю ночь. Я уверена, что забрала их из переулка и заплатила таксисту.

— Хочешь прокатиться?

Я издаю покорный вздох, когда поворачиваюсь и вижу, что Кингсли возится с ключами от машины и сжимает мой телефон и бумажник.

— Я могу взять такси.

— Ни одно такси не приедет в такую даль, так что тебе придется прилично идти пешком.

— Я вызову.

— Или ты можешь бросить войну ради войны и позволить мне черт возьми подвезти тебя.

Он не позволяет мне запротестовать, хватает за руку и тащит к своей машине.

Я стараюсь не чувствовать благодарности, правда, стараюсь.

Но у меня все равно ничего не получается.

Глава 13

Кингсли

— Я так по тебе скучала, папа!

Гвен сжимает меня в объятиях, которые можно принять за попытку убийства.

Я все равно улыбаюсь и обхватываю ее руками. Эта маленькая девочка — уже не такая маленькая — стала причиной моего спасения от собственного разума давным-давно.

Если бы не ее существование, я бы проебался до костей, без света в конце туннеля.

Ну, я не следующий в очереди на замену матери Терезы, но все же. Небольшие изменения.

Мой ангел добавил кое-что важное в мою жизнь, что-то, из-за отсутствия чего я скатился по жестокому, кровавому пути.

Цель.

Поэтому тот факт, что она больше не находится под моей защитой — не полностью, по крайней мере — медленно, но, верно, подтачивает эту цель.

— Ты явно скучала по мне, судя по тому, как добавила целых три дополнительных дня к своей поездке.

Я бросаю взгляд на Нейта, который сидит в моей гостиной, широко расставив ноги, расслабившись и чувствуя себя как дома.

Ублюдок выглядит слишком довольным собой. Он даже одет в повседневные брюки, рубашку на пуговицах и нацепил жуткую улыбку. Целый образ, которого раньше не было в его гардеробе.

— Мы просто хотели остаться подольше.

Гвен отступает назад, выглядя сияющей, как летнее солнце. Очевидно, замужество не изменило ее стиль, учитывая джинсовые шорты, свободную майку и обычные кроссовки, которые она носит как вторую кожу.

Она пытается — и безуспешно — заставить свои дикие рыжие волосы подчиниться.

— Кроме того, ты же знаешь, что Нейт сразу же вернется к работе, как только мы приедем.

— Что он и должен был сделать три дня назад, а не заставлять меня тащить на себе весь груз. И перестань улыбаться, ублюдок. Это отвратительно.

— Папа! — Гвен задыхается, затем садится рядом с мужем. — Не слушай его, Нейт. Мне нравится, когда ты улыбаешься.

Я занимаю свое место, сузив глаза.

— Уже принимаешь чью-то сторону, Гвен?

— Ты неразумен, пап.

— Не говоря уже о мудаке, — говорит Нейт со своим обычным пустым выражением лица.

По крайней мере, жуть исчезла.

— Нейт, — шепчет она. — Не называй папу мудаком.

По крайней мере, у этого маленького ублюдка все еще имеется какая-то лояльность ко мне.

— К сожалению, твое отрицание не отменяет того факта, что он такой. — он поднимает на меня брови в чистом вызове. — Худший вид. Если бы ты только знала, какие вещи он проворачивает за твоей спиной.

— Я убью тебя, — говорю я так, чтобы Гвен не услышала, а он снова улыбается, вызывая в памяти версию из жуткого ада.

Моя дочь хмурится на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе не о чем беспокоиться... пока.

Он целует ее в макушку, и она просто отпускает это.

Гвен говорит о том, как ей было весело, и рассказывает о подарках, которые она купила для меня, все семь, потому что, куда бы она ни пошла, она думала обо мне и хотела мне что-нибудь купить.

Затем она говорит, что скучает по Марте, и уходит на ее поиски.

Как только мы с Нейтом остаемся одни, я размышляю о том, умрет ли он от одного выстрела из дедушкиного ружья, которое висит прямо у него за головой.

Он кладет руку на спинку дивана.

— Ты ведь понимаешь, что ты полностью прозрачен, когда твоя голова кипит от насилия, не так ли?

— Тогда лучше уноси ноги, ублюдок.

— У нас с этим словом вражда. Кстати, о друзьях, до меня дошли тревожные слухи, что ты возобновил свои увядающие отношения с Николо Лучано.

— Не слухи. Новости.

Он встает, вся беззаботность исчезает, когда он доходит до меня за несколько шагов и произносит низким тоном.

— Ты что, лишился своего гребаного разума в этой проклятой коме? Какого черта ты добровольно вернулся в грязный круг мафии после того, как приложил столько усилий, чтобы порвать с ними связи?

— Ничего личного. Просто бизнес.

— К черту. Тебе не нравилась связь твоего отца с ними, и ты постарался покончить с ней, как только он оказался под землей. Так что либо выкладывай истинную причину, либо Гвинет придется самой вытягивать из тебя ответы.

Я рывком поднимаюсь и одним быстрым движением хватаю его за воротник рубашки.

— Не впутывай ее в это.

Он хватает меня за пиджак.

— Ты это сделал. Она твоя дочь, Кинг. Если что-то пойдет не так, что, предупреждаю спойлер, всегда происходит с мафией, у нее появится мишень на спине.

У нее в любом случае будет мишень на спине из-за ее чертовой матери. Но я не говорю этого, потому что это покажет, что мне не все равно, а это кощунство в моем словаре.

— Она не станет мишенью. — я отталкиваю его. — И скажи своей пташке, которая осмеливается шпионить за мной, что я занесу их в черный список с этой планеты, как только найду.

Он почесывает подбородок.

— Хм.

— Что?

— Ты сказал «твоей пташке».

— И что, блядь, с того?

В последнее время у меня терпение как у младенца.

Точнее, с четырех дней назад после того, как я отвез Аспен в ее квартиру, а она от меня отмахнулась.

— Ты не сказал «ведьма». То есть, ты не предположил, что это она, даже зная, что она моя правая рука. Что стряслось?

Это не может быть она, потому что она бы подала себя на блюдечке Нейту, а хотя они близки, она не настолько близка с кем-то, чтобы позволить им увидеть ее слабость.

Или раскрывать им свое прошлое.

Или поставить себя в невыгодное положение перед мужем своей дочери.

Но чего она не знает, так это того, что чем больше она убегает в свою пещеру, тем сильнее я буду ее преследовать.

И что с того, что она не отвечает на мои звонки и сообщения? В конце концов, я поймаю ее.

Единственная причина, по которой я не вышиб ее дверь и не ворвался в ее квартиру, это чтобы дать ей ошибочное представление о том, что она в безопасности.

Или что я сдался.

Самый верный способ заставить осторожного и внимательного человека открыться это обмануть его, заставив поверить, что он сорвался с крючка.

Но если она думает, что я отступлю после того, как попробовал ее, она даже не представляет, что ее ждет. Потому что одного раза недостаточно. Мне необходимо снова увидеть, как она извивается, стонет горловым голосом и рассыпается передо мной, как произведение эротического искусства.

Та сцена четырехдневной давности была такой редкой по красоте и удивительно разрушительной. Это единственный раз, когда я видел ее уязвимой, с намеками на покорность, которую я выведу наружу, если это будет последнее, что я сделаю.

Аспен Леблан это война, которую я собираюсь завоевать и поставить на колени.

Буквально. Фигурально.

Я снова фокусируюсь на Нейте, который выжидающе смотрит на меня.

— Аспен в отпуске.

Он обводит взглядом всю комнату, затем уделяет такое же внимание мне, прежде чем обойти меня кругом, как плохая имитация льва в клетке.

— Ты обкурился по дороге сюда, Нейт? Либо так, либо мне нужно поместить тебя в психиатрическую клинику.

— Я просто проверяю, не попал ли я каким-то образом в параллельную вселенную, поскольку Аспен, очевидно, находится в своем первом отпуске за последние десять лет, и ты действительно знаешь ее фамилию. Я думал, что в твоем репертуаре ограниченных фамилий она носит только титул ведьмы. — сделав целых два круга вокруг меня, он останавливается передо мной и сужает глаза. — Что, блядь, происходит?

Возможно, я недооценил дедуктивные способности Нейта и его собачий нюх, потому что он наблюдает за мной с нулевым шансом, что он это пропустит.

Поэтому вместо того, чтобы сказать правду, в которой я не люблю признаваться даже себе, я выбираю более мягкую версию.

— На нее напали.

Он делает паузу, его лицо становится жестким.

— Когда? Где? Как? Кто?

Все те же вопросы, что и я задавал. И все же я хочу проломить ему голову по нелогичной причине. Например, какого черта он так беспокоится о ней?

— Пять дней назад. В переулке. Физическое нападение. Что касается того, кто, дело все еще расследуется. Она подала заявление, но некомпетентная полиция ничего не нашла.

И не найдет. Потому что я уже позаботился об этом.

— Распространяется ли физическое нападение на сексуальное..?

— Нет. — я резко оборвал его, понимая, что не хочу обсуждать эту тему именно с ним, из всех гребаных людей.

— Хорошо. — он выпускает вздох. — Ну, не очень хорошо, но все же. Насколько она плоха?

— Достаточно плоха, чтобы ее отправили в обязательный отпуск. Ее избили до полусмерти, но она все равно хочет работать как ни в чем не бывало.

— Аспен трудоголик до мозга костей.

До нас доносится звук грохота. Мы с Нейтом смотрим на источник и видим, что Гвен быстро моргает, а у ее ног валяются тарелка и торт.

Ее подбородок дрожит, как когда она была маленькой девочкой и сдерживала слезы.

— Аспен... ранена?

Нейт подходит к ней, обхватывает ее за плечи и тактично оттаскивает от беспорядка. Потому что, зная ее плохие отношения с внешним миром, она наверняка наступит на стекло или соберет осколки и порежется.

— Не сильно, — уверяет ее Нейт. — С ней все будет в порядке.

— Но папа сказал, что все настолько плохо, что ей пришлось взять обязательный отпуск.

Она высвобождается из его объятий и устремляется ко мне.

Гнев и разочарование на ее лице пронзают мою стальную грудь.

— Это ты сделал?

— Что?

— Ты всегда ненавидел ее и обещал заставить ее исчезнуть. Ты ударил ее или заплатил кому-то, чтобы он ударил ее, дабы отпугнуть?

Моя челюсть сжимается так сильно, что я удивляюсь, как она не ломается.

— Следи за языком, Гвен. Я твой отец, а не твой друг, и у тебя нет никакого права обвинять меня.

— Почему нет? Ты угрожал убить ее однажды. Я слышала тебя! Ты мой отец, и я люблю тебя, но ты безжалостен к любому, кто идет против тебя. Я поняла это на собственном опыте, когда ты чуть не убил Нейта, своего чертового лучшего друга, потому что он не послушался тебя, так что прости, если я думаю, что ты способен сделать с Аспен нечто большее.

Я чувствую, как глубоко внутри меня поднимается вулкан, и сжимаю кулаки.

Гвен не замечает этого, потому что она слишком захвачена своими эмоциями, чтобы осознать это.

Нейт, однако, ощущает изменения в атмосфере и защитно обхватывает ее за талию.

Он знает, что я никогда не причиню ей вреда, но он также знает, что она подталкивает меня к самому последнему несуществующему пределу.

— Гвинет, это может быть не то, что ты думаешь, — мягко говорит он.

— Почему нет? — обращается она к нему, но продолжает смотреть на меня с тем же чувством предательства. — Я хотела иметь мать с тех пор, как узнала, что такое мама, пап. Ее отсутствие заставляло меня чувствовать себя пустой, неполноценной личностью, недостойной любви. Я наконец нашла ее после двадцати чертовых лет, а ты вынужден был быть эгоистом. Ты можешь быть таким эгоистом, папа. Ты заставлял меня праздновать все мои дни рождения, хотя я ненавидела их за напоминание о том, что в этот день я была брошена. Но тебя это не волнует, не так ли? Тебя не волнует, что все мои мысли о том, как сблизиться с матерью, которую я наконец нашла, и постоянно находиться в страхе, что я ей не понравлюсь. Она такая умная и успешная, и не думаю, что я смогу сравниться с ней, и это пугает меня, но эти факты ничего не значат для тебя. Ты ненавидишь ее и хочешь, чтобы я тоже ее ненавидела, но я говорю тебе сейчас, что это невозможно. Так что перестань все сводить к себе, папа. На этот раз речь идет обо мне!

В комнате воцарилась тишина. Не считая того, что я скрежещу задними зубами, чтобы не сорваться.

— Нейт, уведи ее отсюда к чертовой матери.

Я удивлен, что говорю спокойно, хотя это спокойствие типа «через секунду я обрушу весь ад».

Он сжимает челюсти, но начинает оттаскивать ее, потому что даже он не хотел бы, чтобы она видела меня в моем нечеловеческом состоянии.

— Нет, я хочу остаться! — она пытается вырваться. — Скажи мне, что это не ты причинил ей боль, папа.

— Уйди к чертовой матери, Гвинет, — рычу я, и она вздрагивает, прежде чем по ее щекам стекают самые отвратительные вещи, которые я когда-либо видел на своей дочери.

Слезы.

Она хрипит, ее лицо становится красным, затем она разворачивается и убегает.

Нейт бросает на меня грязный взгляд, бормочет «пошел ты», а затем следует за ней.

А я? Я хочу пробить стену.

Поэтому я так и делаю и пробиваю кулаком ближайшую стену.

Мои костяшки взрываются от боли, но этого недостаточно, чтобы разбавить образ плачущей Гвен или звук ее обвинений в мой адрес.

Мне плевать, что весь мир рисует меня как самого страшного злодея; она никогда не должна принадлежать к стаду.

Она мое чудо.

Но опять же, возможно, я этого не заслуживаю.

Я достаю Зиппо и открываю, затем закрываю ее в маниакальном ритме, обдумывая дальнейшие действия.

Очевидно, они начинаются и заканчиваются женщиной, которая подарила мне это чудо.

Глава 14

Аспен

Дверь в мой домашний кабинет открывается, и я вздыхаю в сотый раз за последние десять минут.

На пороге появляется Кэролайн с тарелкой, в своей пижаме и с выражением лица, ничуть не извиняющимся.

Люцифер и Каин выглядывают из-за двери, следуя за ней, как приставучие дети.

Я отрываю глаза от экрана ноутбука и смотрю на нее пустым взглядом.

— И что теперь?

Она прогуливается по кабинету, будто специально не прерывает меня в десятый раз.

— Я просто подумала, что ты захочешь чашечку чая и торт.

— Я не пью чай и не ем торт.

— А стоило бы. — она ставит передо мной чашку. — Это полезно для твоего здоровья.

— Спасибо, доктор. А теперь, пожалуйста, дай мне поработать, не находя повода прервать меня.

Она поднимает руку на бедро.

— Знаешь, весь смысл отпуска в расслаблении.

— Расслабление для мертвых.

Она бросает на меня взгляд «ты что, спятила?», затем опирается на мой стол прямо посреди моего пространства и скрещивает руки.

— Не могу поверить, что ты работаешь как обычно после всего с тобой произошедшего.

Кэролайн вышла из себя к тому времени, когда я вернулась домой тем вечером. Очевидно, она звонила мне весь день и не могла дозвониться. Кингсли ответил ей тем утром, но он только еще больше запутал ее и не предложил никаких объяснений. Учитывая все случившееся, я даже не думала проверять телефон до тех пор, пока Кингсли не высадил меня.

В любом случае, когда я вернулась в квартиру, Кэролайн плакала, суетясь вокруг меня направо и налево. Она всегда была самой рассудительной из нас двоих и часто плакала за нас обеих.

С того момента она стала занозой в заднице, пытаясь мешать мне выполнять свою работу, даже из дома — по милости моего адского босса.

С одной стороны, я не знаю, как к этому относиться. С другой стороны, я рада, что мне не придется пересекаться с ним в фирме. Я действительно не представляю, как я смогу смотреть ему в глаза и не думать о его языке и пальцах внутри меня.

Любое подобие профессиональных отношений, которые у нас были, исчезло — не то, чтобы они были лучшими, поскольку я втайне считала его соперником. Но даже это ощущение границ, связанных с работой, теперь испарилось. Все, что у меня осталось, это хаотичные эмоции и засосы.

Много засосов. Вокруг груди, сосков, живота и бедер.

Они зажили вместе с моими синяками, и я не знаю, какого черта я прикасаюсь к ним каждую ночь. Смотрю на них в зеркало каждое утро.

Это не для того, чтобы получить тот же всплеск адреналина, когда он оставил их на моей коже.

Абсолютно нет.

— Я жива и функционирую, Кэлли. Прекрати превращать это в трагедию.

— Это и есть трагедия, и почему, черт возьми, ты использовала слово «функционирование» по отношению к себе? Ты не машина, сука.

— Ты закончила? — я смотрю на нее.

— Нет. — она огрызается в ответ. — Мы должны что-то сделать, чтобы заставить того, кто тебе причинил боль, заплатить.

— Я уже сообщила об этом в полицию.

— Полиция бесполезна. — она посасывает внутреннюю сторону щек. — Я могу попросить Матео расследовать это дело и обеспечить тебе защиту.

— Ты попросишь Матео?

Она прочищает горло и очаровательно натягивает пижаму.

— Я бы попросила ради тебя.

— Спасибо, но в этом нет необходимости, Кэлли. Я уже под защитой Николо.

Она тычет в меня пальцем с суровостью сердитой бабушки.

— Николо чертов оппортунист, который без колебаний пережует тебя и выплюнет, как только покончит с тобой.

— А Матео нет?

— Нет. — она поднимает подбородок. — Он верный.

— Я думала, он изменяет.

— Ну... не считая этого. — она морщится и, кажется, уже даже не верит своим прежним убеждениям.

В этот момент она либо играет эпическую роль, либо действительно слишком погружена в свои мысли, чтобы понять, что Матео делает для нее.

Он человек, у которого нет ничего, кроме Кэролайн. Весь мир кажется ему сосудом для ее существования.

А она слепа ко всему этому.

Мафия на всю жизнь, и единственный выход — смерть, а значит, разводы запрещены. Именно по этой причине моя мать покончила с собой, чтобы иметь возможность уйти. Так что на данный момент Матео просто подшучивает над Кэлли. Когда дело дойдет до драки, он никогда не разрешит развод. Даже если Николо даст ему зеленый свет, чтобы пойти против их обычаев.

— В любом случае. — она начинает закрывать мой ноутбук. — Прекрати работать, или я позвоню Кингсли и сообщу, что ты несерьезно относишься к своему отпуску.

Мои пальцы дергаются, и я упускаю возможность оставить ноутбук открытым. Не могу поверить, что одного упоминания имени этого ублюдка достаточно, чтобы сбить мою психику с оси.

Это ненормально, обыденно или приемлемо, и все же я не в состоянии контролировать свою реакцию, когда речь заходит об этом человеке.

Он словно замарал мою душу и устроил себе уютное местечко в моей груди.

Даже сейчас в голове, как в кино, прокручиваются образы того, как он беспрекословно владел мной, брал все, что хотел, без малейших колебаний и вопросов.

Меня должна возмущать мысль о том, что кто-то контролирует меня, и отчасти так оно и есть, но это не самое главное.

Именно она сейчас заставляет мое ядро пульсировать от воспоминаний, пока я борюсь за то, чтобы оставаться в настоящем моменте.

— Не смей, Кэлли.

Сладкая улыбка, изгибающая ее губы, почти вызывает у меня диабет.

— Определенно посмею, если ты будешь продолжать быть упрямой чертовкой. Это прозвище не такое уж милое теперь, когда оно в реальной жизни.

— Милая — это последнее, кем я хочу быть.

— Но ты выглядела чертовски мило в том маленьком белом платье, которое надела той ночью. Держу пари, ты свела беднягу с ума.

— Кэлли... в тысячный раз повторяю, ничего не было.

— Ага. Конечно. Я тебе полностью верю.

— Кэлли!

— Что? От тебя пахло одеколоном, у тебя были раскрасневшиеся щеки и блестящие глаза.

— Мне было больно.

— Больно от желания, конечно же. Но эй, давай, дерзай, девочка. По крайней мере, одна из нас получит немного действий.

— Убирайся отсюда, пока я тебя не отшлепала.

Она целует меня.

— Ты знаешь, что любишь меня и что я права.

Мне физически приходится прогонять ее из своего кабинета, на что она смеется и обнимает своих собак, используя их как броню.

Когда я наконец возвращаюсь за стол, то испускаю резкий вздох, но не открываю ноутбук. Вместо этого достаю телефон и просматриваю сообщения, которые я получила от Кингсли за последние несколько дней.

У нас есть номера друг друга уже много лет, но мы связываемся только в редких случаях, когда вместе работаем над делом. В основном это происходит, когда клиент одновременно обвиняется в уголовном преступлении и получает гражданский иск.

Вся наша переписка была сухой, профессиональной, с его обычной порцией язвительного сарказма.

Однако смс, которые он присылал в последние несколько дней, кардинально отличались.

У тебя, похоже, менталитет малыша, поэтому это тебе напоминание о том, что нужно промыть раны и принять обезболивающее.

Несколько минут спустя.

Еще одно напоминание сделать то, что я тебе только что сказал. Дело не в тебе, дорогая. Я не хочу, чтобы Гвен расстроилась, когда узнает, что ты ранена.

Кроме того, у меня на языке до сих пор твой сладкий вкус. Еда пяти звёзд. Очень рекомендую.

На следующее утро.

Если ты покажешься в фирме, я попрошу охрану вышвырнуть тебя. Позавтракай. Ох, и доброе утро. Ты достаточно окрепла, чтобы принять мой член между своих губ? Или ног? Или попки? Я возьму все, что смогу.

Днем.

У меня сейчас совещание, но я думаю только о том, как твоя маленькая жадная киска обмякла вокруг моих пальцев.

У тебя еще не прошли мои следы на этой покрытой синяками коже, дорогая? Ощущаешь ли ты меня на себе при каждом своем движении?

Кстати, прежде чем эти следы исчезнут, я поставлю новые.

Ты обедала?

Ужинала?

Ты касалась себя сегодня ночью или у тебя есть игрушка, которая делает работу за тебя?

К твоему сведению, мой член сертифицирован для гораздо лучшего исполнения. Все, что тебе нужно сделать, это попросить.

Его сообщения продолжали переходить от обыденных вещей к полным похоти в считанные секунды. Сказать, что я получала удар хлыстом, было бы преуменьшением.

Но более того, когда я читала их, мои бедра сжимались. Даже сейчас я чувствую, как жар поднимается по шее и щекам, а затем распространяется по телу с тревожным упорством урагана.

Причина, по которой я не ответила ни на одно из них, это не стыдливость или нехватка слов. Это чистый ужас от моей реакции на него. На ту его сторону, о существовании которой я не подозревала, но к которой медленно, но верно привыкаю.

Я не хочу привыкать к Кингсли. Или к его заботе. Или к его грязным словечкам.

Как он так красноречиво выразился, в конце концов, он вернется к своим эскортницам.

Так поступают мужчины, когда им скучно. Они уходят.

И я отказываюсь становиться еще одной остановкой на его маршруте.

Это не значит, что я не напилась, читая и перечитывая его сообщения. Мне следовало бы больше думать об угрозе, которую мой отец, возможно, представляет для меня, но нет.

Проклятый Кингсли обладает разрушительным эффектом авиакатастрофы. Массового расстрела. И разрушительной войны.

Дверь в мой кабинет открывается, и, хотя работа не входила в круг моих забот, я вздыхаю.

— Клянусь Богом, Кэлли. Я собираюсь выкинуть тебя из окна.

— Возможно, придется подождать, пока ты не встретишь своего гостя.

В голосе Кэролайн звучит редкое ликование, и когда я поднимаю глаза, то перестаю дышать.

Последний человек, которого я ожидала увидеть в моей квартире, смотрит на меня опухшими глазами, с опущенным выражением лица и молчаливой неловкостью.

— Гвинет, — шепчу я, все еще не веря своим глазам.

Она натягивает свитер, переставляет ноги и отвечает:

— Привет.

Ее голос намного мягче моего, слишком женственный и маленький. Она даже выглядит так сейчас, разбитая, расстроенная, и желание уничтожить того, кто ее довёл до такого состояния, закипает в моей крови с суровостью вулкана.

— Я принесу чай и торт, — с восторгом объявляет Кэролайн, не слишком деликатно подталкивая Гвен внутрь.

Мой телефон чуть не падает на пол, и я понимаю, что у меня до сих пор открыты грязные сообщения Кингсли.

Я быстро бросаю его в ящик и встаю, выпрямив позвоночник.

— Что ты здесь делаешь? То есть, нет, не то, чтобы я не хотела, чтобы ты была здесь, но тот факт, что ты пришла в мою квартиру, вызывает вопросы. Конечно, я не хочу тебя расспрашивать, но...

Господи. Я прерываюсь, когда ее подбородок дрожит. Черт возьми, я. Наконец-то ко мне приехала моя дочь, а я разболталась, как взволнованный пятилетний ребенок.

Гвен сжимает пальцами свитер и смотрит на меня из-под ресниц.

— Ты сильно пострадала?

Ох, вот почему она пришла. Должно быть, узнала от Кингсли. И тут я понимаю, что она, должно быть, тоже заметила мои синяки, а это не то состояние, в котором я хочу, чтобы она меня видела.

— Нет, я в порядке.

— Ты не выглядишь в порядке.

— Это просто синяки. Они заживут.

Ее подбородок снова дрожит, и она опускает голову.

— Мне так жаль.

Я медленно подхожу к ней, мое сердце бьется громче с каждым шагом. Я говорю негромко, боясь, что от более громких слов она бросится наутек.

— За что?

— За то, что сделал папа. Мне не нравится эта его сторона.

— Подожди... что?

Она поднимает голову, на ресницах застыла слеза.

— Папа сделал тебе больно, потому что ты не ушла, как он тебе сказал. Он также поступил с Нейтом, когда тот отказался отпустить меня.

— Гвен, нет. Кингсли так со мной не поступал. На самом деле, это он помог мне и помог мне восстановиться. Если бы он этого не сделал, Бог знает, в какой дыре я бы сейчас была.

Я гордая, но это не значит, что я буду отрицать то, что он сделал для меня. Какая-то часть меня хранит столько благодарности к нему, что я не знаю, как ее выразить.

Лицо моей дочери застывает в странной смеси облегчения и ужаса, затем она задыхается.

— Он действительно ничего не делал?

Я качаю головой, сама в это веря. Кингсли много кто, но недочеловек не один из них.

— О Боже. — она начинает дрожать как лист, слеза наконец-то скатывается по ее щеке. — Я назвала его монстром и другими словами и набросилась на него за то, что он обидел мою мать, когда я наконец-то нашла ее.

Мое сердце буквально замирает. Неважно, что она говорит обо мне в третьем лице, но она косвенно признала, что я ее мать.

Ее. Мать.

— Он был так зол, хуже, чем когда он злится на Сьюзен, — шепчет она скорее себе, чем мне. — Что, если он никогда не простит меня?

Очевидное страдание стучит по ее зубам и прерывает мой праздничный танец.

Ей больно, и хотя я невосприимчива к собственной боли, ее боль бьет по-другому.

Она проникает сквозь мои кости и почти разрывает сердце. Так было с тех пор, как тетя Шэрон ударила меня в живот. Но важна была не моя боль, а страх, что Гвен будет больно.

В слабой попытке смягчить свой голос я произношу:

— Уверена, что, если ты извинишься, он простит тебя.

Она смотрит на меня разноцветными, полными надежды глазами.

— А если нет?

— Он заботится о тебе больше всего на свете, Гвен. Он обязательно простит тебя.

Она испускает дрожащий вздох, затем шепчет:

— Спасибо за эти слова и... и я все еще сожалею о том, что с тобой произошло. Ты знаешь, кто это сделал?

Твой дедушка, который будет угрожать твоей жизни, если я ничего не предприму.

Однако я отвечаю «нет».

— Я уверена, что полиция найдет их, — говорит она с чистой решимостью, не пытаясь вытереть слезы.

Она из тех, кто носит свои эмоции как значок.

Определенно в отличие от меня и ее отца.

— Я принесла тебе кое-что. — Гвен роется в кармане свитера и достает маленький брелок в форме весов. — Ничего особенного. Просто заметила, что у тебя его нет, и наткнулась на этот, подумала, что он выглядит круто и подойдет тебе... и, да, я его купила.

Моя грудь чуть не лопается от нахлынувших эмоций. Не думаю, что я создана для одновременного проявления стольких чувств.

Когда я не забираю брелок, Гвен бледнеет.

— Ничего страшного, если тебе не нравится, я могу...

— Нет, мне нравится. — я хватаюсь за него обеими руками. — Он прекрасен. Спасибо.

Она улыбается, по-детски, и наконец вытирает глаза тыльной стороной рукава.

— Не за что.

— Я на грани слез. — Кэролайн появляется из-за угла, вытирает глаза, вероятно, выслушав весь обмен, затем улыбается Гвен. — Я тетя Кэролайн, и знаю твою маму с тех пор, как у нас обеих начались месячные.

Непонимающие глаза Гвен сверкают.

— Правда?

— Абсолютно. — Кэролайн усмехается. — Хочешь выпить со мной чашку чая, съесть немного торта и позволить мне рассказать тебе истории о более молодой и менее черствой ее версии?

— Кэлли, прекрати, — шиплю я, моя шея нагревается.

— Что? Она не будет возражать. Правда, Гвен?

Моя дочь не смотрит на меня, но ее лицо приобрело глубокий оттенок красного, когда она бормочет:

— Я бы с удовольствием выпила чаю. У вас есть торт с ванильным вкусом?

— Конечно! У меня есть все виды тортов, — говорит Кэролайн, слишком радостная, и тащит Гвен за собой в гостиную.

Я следую за ними, ощущая головокружение и отчасти не веря в происходящее.

Кэролайн рассказывает Гвен одну неловкую историю из нашей юности за другой, прерываясь на мои протесты и пинки при каждом удобном случае.

Моя дочь, однако, не выглядит ни капли, скучающей или смущенной. Она внимательно слушает, смеется и даже задает вопросы, полностью увлеченная той частью меня, о которой я давно забыла.

Часть меня, которая писала в дневниках, смотрела на звезды и загадывала глупые желания, которые никогда не сбывались.

Часть меня, которая была настолько наивной, что мне пришлось убить ее ради выживания.

К тому времени, когда Гвен уходит, на ее лице появляется улыбка, она обменивается номерами с Кэролайн и желает мне всего хорошего.

Я чувствую себя так высоко на девятом облаке, что даже гиперэнергия Кэролайн больше не беспокоит меня.

Однако позже, когда я лежу в постели, в глубине сознания остается дурацкая ноющая мысль. На самом деле, эта мысль возникла с тех пор, как Гвен приехала ко мне.

Он был так зол.

Ее слова крутятся у меня в голове по кругу. Я видела Кингсли на пике гнева несколько раз, и это всегда было ужасно.

Тот тип ужаса, от которого люди держатся подальше.

И хотя в прошлом я была одной из таких, сейчас мне не по себе.

Необъяснимо неправильно.

Я просматриваю сообщения, которые он прислал мне за последние несколько дней, и решаю ответить на последнее.

Кингсли: Завтракала?

Я пропустила почти все приемы пищи, кроме кусочка яблочного пирога, потому что это единственное, что Келли умеет готовить.

Он не видит сообщение. Поэтому я звоню ему, сердцебиение учащается с каждым гудком, пока не доходит до голосовой почты.

Я кладу трубку и смотрю на экран, затем снова звоню ему.

По-прежнему нет ответа.

Я уже собираюсь лечь спать — или пытаюсь это сделать, — когда вспоминаю то, что Нейт сказал мне однажды.

— Держись подальше от Кингсли, когда он зол. Он становится непостоянным, непредсказуемым и жаждет крови. Я удивляюсь, как он еще случайно не лишился жизни из-за этих факторов.

Мои пальцы дрожат, когда в голове рождается безумная идея.

Хуже всего то, что эта безумная идея медленно, но верно превращается в действие.

Глава 15

Аспен

Если безумие это территория, то я уже перерезала ее провода и проникла внутрь окровавленными руками.

Холодный воздух образует сосульки в моих венах, и никакие попытки натянуть на себя пальто не помогают.

Мои смарт-часы загораются в темноте, сообщая, что уже поздний час. То есть, очень поздно. Позднее часа ночи.

И заброшенный коттедж в глуши последнее место, куда мне следовало ехать.

Черт, я даже не должна помнить точную дорогу к этому месту, но я помню.

Оставив машину в конце дороги, я проделываю остаток пути, внимательно следя за окружающей обстановкой. Мои ноги подкашиваются перед деревом, под которым он поцеловал меня той ночью. Когда он снял свою маску Анонима, впился в мои губы, а потом сказал, что, в конце концов, оставит меня у себя.

Он практически нес меня весь оставшийся путь, пока мы не добрались до маленького коттеджа. Мы нашли бутылку текилы и разделили ее, параллельно разговаривая. Сейчас я думаю о том, что это был первый раз, когда я попробовала текилу, и она стала моим любимым ядом. Я не помню почти ничего из нашего разговора, но не забыла, что он продолжался очень долго. Достаточно долго, чтобы я забыла, что он может представлять угрозу. Достаточно долго, чтобы он вновь поцеловал меня, снял с меня одежду и прикоснулся ко мне так, как никто другой. Возможно, я не помню всего, что произошло до секса, но я не забыла его слова, что он приходит сюда всякий раз, когда ощущает потребность побыть наедине с самим собой.

Я хватаюсь за соломинку. Прошел двадцать один год, так что, возможно, его методы выплескивания и места, которые он выбирал, изменились.

В коттедже так же жутко, как и в прошлом, темно, тени напоминают фольклорных монстров. Тогда я была так захвачена нашим жарким разговором и напряжением, что почти не сосредоточилась, пока мы шли сюда.

Даже не подумала о том, что он может позвать своих друзей, чтобы устроить групповое изнасилование в качестве шутки в Ночь Дьявола. Я доверяла ему так, что это приводило меня в ярость.

Я не доверяю людям настолько легко. Если вообще доверяю.

Логика юной меня состояла в том, что он уже продемонстрировал свою уродливую сторону в самом начале. И если бы он хотел действительно причинить мне боль, он бы сделал это после того, как ударил своего друга Джокера.

Отдаленный глухой звук доносится до моих ушей, и я приостанавливаюсь, ноги шатаются в высокой траве.

Может, это потому, что ночь холодная, природное явление, которое всегда напоминает мне о прошлом, но темнота ощущается как существование со зловещей душой, нависающая над моим плечом.

Снова раздается звук, и я не позволяю себе думать, и направляясь прямо к нему. Игнорировать крики совы и другие преследующие ночных животных звуки оказывается сложнее, чем я предполагала. Мне нравится думать, что я сильная духом, но это слишком жутко даже для меня.

Тропинка, ведущая к коттеджу, настолько черна, что я даже не могу разглядеть собственные руки. Ветхое строение, которое, должно быть, ведет жестокую борьбу с природой, чтобы остаться на месте, выглядит не более чем кривой тенью с рогами.

Я следую за направлением ударов плавно, почти слишком естественно.

Когда достигаю огромного, неухоженного заднего двора коттеджа, то замираю. Большая тень стоит перед массивным дубом, который почти поглощает дом сверху. Его корни напоминают в темноте гигантских змей.

Только луна, постоянно затененная облаками, дает хоть какое-то подобие света.

Это ночь, когда монстры затевают хаос, устраивают свои вечеринки и собирают урожай несчастных жизней.

Удары, которые я слышала ранее, на самом деле являются ударами, когда он бьет по стволу дерева снова и снова.

С тех пор как я впервые встретила Кингсли — официально, как самого себя, а не в маске Анонима — он был самым раздражающе уверенным в себе человеком, которого я когда-либо видела.

Он ходит, говорит и дышит целеустремленно. Он владеет любой комнатой, в которую входит, и не потому, что у него есть деньги.

Кингсли Шоу из тех людей, которые не только привлекают внимание, но и делают это так незаметно, что никто не замечает, когда останавливается, чтобы послушать его.

Я всегда завидовала его уверенности в себе, которая кажется, что, будто он родился с ней.

Поэтому видеть его непокорным, диким и похожим на демона, нашедшего убежище во тьме, вызывает совершенно другие эмоции. Она до ужаса похожа на прошлое, где наивная я управляла своей жизнью.

— Кингсли.

Мой голос негромкий, но в тишине или полутишине он звучит как бомба.

Он не подает признаков того, что слышит меня, и продолжает бить по дереву. Что-то темное струится по стволу, сверкая в ночи.

Пожалуйста, не говорите мне, что это кровь.

Я снова зову его, а когда ответа не следует, то медленно приближаюсь. Сказать, что я не боюсь, было бы ложью. На самом деле, все мои чувства самосохранения говорят мне вернуться в машину и уехать отсюда к чертям собачьим.

Но я этого не делаю.

Я остаюсь потому, что он помог мне раз или два, а я не люблю быть в долгу перед людьми.

Или это то, что я говорю себе, когда осторожно кладу руку ему на плечо.

В один момент я стою рядом с ним, в другой меня бросает в сторону, и в спине вспыхивает боль, когда я ударяюсь о дерево.

Рука, похожая на сталь, обхватывает мое горло.

Глаза, в которых нет блеска, смотрят на меня. Они тусклые, пустые.

Мертвые.

И хотя я не могу разглядеть его лицо в темноте, я почти уверена, что в нем нет выражения.

Он сжимает мое горло так сильно, что у меня начинается головокружение. Нехватка кислорода лишает меня дыхания и каких-либо мыслей.

Моя реакция — царапанье, пинки, удары.

Выживание.

Это единственный наркотик, который я принимаю с самого детства.

Но я не делаю этого.

Я тянусь рукой к его лицу, ощущая напряжение в его челюсти, в его поведении и в его глубоком, контролируемом дыхании.

— Это... я...

Хотя это, вероятно, имеет для него значение камня в ботинке, я продолжаю гладить его лицо, отчаянно пытаясь прогнать его демонов.

Я никогда не видела его без них, даже когда он в своей стихии, но я также никогда не видела, чтобы они овладевали им.

И я ненавижу это.

Это не тот Кингсли, которого я знаю.

И он определенно не тот Кингсли, который растил нашу дочь за нас обоих в течение тех долгих двадцати лет.

— Кинг... — хриплю я, мой голос ломается от давления и от того, что кровь почти прилила к моему лицу.

Я думаю, что сейчас он меня прикончит, и на моей могиле будет печальное надгробие, на котором, возможно, не будет написано «Мама». А это совсем не то, что я хочу.

— Кинг! — я издаю хрип изо всех сил в последней попытке.

Его пальцы останавливают миссию расправы, медленно ослабевая, но он не убирает их.

Я жадно втягиваю воздух через маленькое отверстие, почти задыхаясь от собственного дыхания.

— Какого хрена ты здесь делаешь, Аспен?

Его голос глубокий, почти гортанный, и вызывает мурашки по позвоночнику.

— Гвен... Гвен сказала, что ты злишься, и я подумала... ну, ты упомянул, что это место даёт янь твоему инь.

— Дерьмо, — выпускает он это слово на длинном вдохе. — Черт возьми.

Его пальцы снова сжимаются вокруг моего горла, и я вскрикиваю, готовясь к сдавливанию. Но он не делает этого.

По крайней мере, не до конца. Вместо этого он давит по бокам, от чего у меня кружится голова, но не угрожающе. Это демонстрация того, кто владеет силой, и почти... соблазнительная по своей природе.

— Почему ты вообще это помнишь?

Его голос все еще грубый, полный напряжения, но уже не такой пугающий, как минуту назад.

— У меня хорошая память.

О тебе.

— Ты не должна здесь находиться. Уезжай.

— Я не могу этого сделать, когда ты держишь руку на моем горле, гений.

Он использует свой захват, притягивая меня вперед, а затем прижимает меня спиной к дереву, не с силой, как раньше, скорее, чтобы доказать свою точку зрения.

— Твой рот доставит тебе много неприятностей.

— Уже доставил.

— Ты до невозможности надоедливая.

— А ты чертов мудак.

— Тебе лучше заткнуть свой рот, ведьма. Провоцировать меня последнее, что ты хочешь сделать в сложившихся обстоятельствах.

Мои бедра сжимаются, и покалывание, которое я ощущала с тех пор, как он загнал меня в угол, пробегает между ними.

Должно быть, здравомыслие покинуло здание моего черепа, потому что я поднимаю на него взгляд.

— Ты не говоришь мне, что делать...

Мои слова заканчиваются вздохом, когда он прижимается своими губами к моим.

Это жестокий поцелуй, такой же дикий, как и он, и такой же разрушительный. Мои зубы смыкаются с его зубами, и тело полностью расслабляется.

Любой намек на контроль, который я раньше могла сохранить, разбивается вдребезги и увядает у его ног. Я теряюсь в интенсивности его губ на моих, в том, как его язык покоряет мой собственный, не оставляя выбора, кроме как поцеловать его в ответ с дикой энергией, соответствующей его энергии.

Все еще задыхаясь, его большой палец хватает мой подбородок, поднимая его вверх, чтобы он мог углубить поцелуй, а его другая рука скользит от моей талии к подолу платья.

Его движения пронизаны абсолютной дисциплиной, но в них нет ни капли терпения. Он не заинтересован в том, чтобы соблазнять меня, говорить мне непристойности или быть немного очаровательным, как в прошлый раз.

Теперь он мужчина, настроенный на то, чтобы взять и покорить.

Как это было давным-давно.

Он задирает мое платье и натягивает трусики, на этот раз кружевные, которых он не видит по понятным причинам. Материал натягивается на мои намокшие складки и рвется, издавая призрачный звук.

Я замираю, когда понимаю, что этот звук, гортанный стон, на самом деле исходит от меня.

Кингсли поднимает мое бедро вверх по своей ноге и произносит горячие, темные слова мне в губы.

— Ты не должна была помнить об этом месте, не говоря уже о том, чтобы приезжать сюда, дорогая. Ты, правда, правда, не должна была показывать мне, как сильно я могу эксплуатировать тебя, как маленькую грязную шлюшку.

Возбуждение покрывает внутреннюю поверхность моих бедер, и я извиваюсь, отказываясь верить, что меня возбудили эти слова.

— Я не... шлюшка.

— Не любая шлюшка, нет. Но моя шлюшка? Определенно.

Он вводит в меня четыре пальца одновременно с навязчивостью, которая должна быть болезненной, но это далеко не так.

Я встаю на цыпочки, тяжело дыша ему в челюсть.

— Твоя киска знает, что она моя шлюшка, дорогая. Она почти приняла весь мой кулак.

— Иди... на хрен...

Я задыхаюсь, пытаясь и не пытаясь сопротивляться мощной волне, которая нарастает внутри меня.

— Ты единственная, кто пойдёт на хрен.

Он вынимает пальцы как раз тогда, когда я собираюсь достичь пика. Мой разочарованный звук затихает, когда он подтягивает мою ногу и входит в меня.

До этого я даже не обратила внимания на то, что он спустил штаны или высвободил свой член.

Но все эти детали не имеют значения, потому что он так глубоко погружается в меня, что мне хочется опустошить желудок.

В хорошем понимании. В таком, после которого я кончу.

И это причиняет боль.

Такую боль, что боль от ушибленного плеча кажется прогулкой в парке.

Я почти забыла, какой у него большой, толстый и широкий член. Он должен быть, где угодно, только не внутри другого человека.

— О... Боже.

— Перестань хвалить его, когда именно я проделываю всю работу, — говорит он мне в челюсть, затем сгибает пальцы на моей шее, щипая кожу между ними.

— Ты до смешного большой, — бормочу я. — Не мог же мизерный пенис соответствовать твоей личности, а?

— Этот. Блядь. Рот.

Он подчеркивает каждое слово, прикусывая мою губу. Когда он заканчивает, я чувствую металлический привкус крови.

Не уверена, его это кровь или моя.

Меня это тоже не волнует, потому что он поднимает мою вторую ногу, так что я оказываюсь подвешенной между ним и жесткой поверхностью дерева, а затем начинает вбиваться в меня с такой силой, что я стону и от удовольствия, и от боли.

С этим мужчиной они идут рука об руку. Как и экстаз и безумие.

Его пальцы разминают мою задницу, пока он глубоко погружается в меня, а затем почти полностью выходит, прежде чем снова войти. Я слышу звук своего возбуждения и чувствую, как сжимаюсь вокруг него. Он снова входит в меня и так глубоко, что я издаю животный стон.

Мы оба сейчас просто звери.

Он повторяет, а затем вбивается в меня с пугающей силой. Мои легкие изголодались по воздуху, но тело умоляет о большем.

О большем.

Он чередует эти два ритма, сводя меня с ума. Когда мои ноги начинают подкашиваться, он шлепает меня по заднице, и я вскрикиваю, глаза становятся большими в темноте.

— Что это, черт возьми, было?

— Ты остаешься со мной, когда я трахаю тебя. Я ясно доложил мысль?

Я не успеваю ответить, потому что он убирает руку с моего горла, чтобы укусить его. Сильно.

Затем срывает бретельки моего платья. Они рвутся спереди, заставляя грудь вывалиться наружу, и он почти целиком поглощает одну из них.

Он кусает, трахает и шлепает меня время от времени, не оставляя возможности перевести дух, не говоря уже о том, чтобы подумать.

Все мое тело оживает, и кипящая энергия вырывается на поверхность.

Он трахает меня быстрыми, глубокими и сильными толчками, которые не позволяют мне удержаться на ногах.

— Помедленнее.

— Добавь «пожалуйста», и я, возможно, подумаю об этом.

— Будь ты проклят.

— Тогда это мой сигнал к тому, что надо ускориться.

Я не думала, что это возможно, но он действительно ускоряется. Несмотря на мое пальто, дерево царапает мне спину от интенсивности его ударов, и я чувствую, как по всей коже образуются новые синяки.

— Где этот ротик сейчас, когда в тебя вколачиваются на волоске от твоей жизни? — говорит он, касаясь моего соска, а затем прикусывает его.

— Пошел... ты...

Я дышу, голос трещит, когда я впадаю в бурю резких эмоций, которым я не могу найти объяснения.

— С радостью.

Он трахает меня сильнее во время моего оргазма. Движения неапологетичны, сопровождаются шлепками по моей заднице и укусами везде, куда может дотянуться его рот.

Я нахожусь в таком состоянии гиперчувствительности, что все, на чем я могу сосредоточиться, это на движении его члена внутри меня.

— Чувствуешь, как твоя киска сжимает меня, дорогая? Тебя возбуждает, когда тебя трахают в темноте, как животное?

— Заткнись... заткнись...

Мне стыдно, что я забыла об этой детали. Тот факт, что мы на улице, что любой может забрести сюда и стать свидетелем этой сцены.

Я не девственница, не неопытная, не ханжа, но я всегда была ванильной. Типа «бам, бам, спасибо, мэм». Типа «я веду это шоу».

Типа «я трахаюсь только за закрытой дверью и на кровати».

И все же все мои правила кажутся недействительными, когда дело касается этого мужчины.

Он толкает меня далеко за мои пределы и в такое измерение, о существовании которого я даже не подозревала.

— Ты такая грязная штучка, но ты также и хорошая девочка.

Он шлепает меня по заднице и приподнимает мое бедро, чтобы вновь ворваться в меня.

И это плоское наступление на полной скорости бьет по моей точке G снова и снова, и снова, и снова.

— А теперь кончай со мной.

Я кончаю. Моя голова падает назад с громким криком, когда он опустошается в меня.

В. Меня.

Не снова.

У меня нет возможности запротестовать, потому что его губы захватывают мои. У меня слишком кружится голова, я не могу стоять на ногах, поэтому не сопротивляюсь, когда он притягивает меня ближе.

Все еще находясь глубоко внутри меня, он целеустремленно идет Бог знает куда.

При этом целуя меня.

И все, о чем я могу думать, это то, что, возможно, он инь для моего янь.

Глава 16

Кингсли

В нас есть стороны, которые другие люди не должны видеть ни при каких обстоятельствах.

Есть темные тени, неровные края и целый пакет нетронутых углов.

Но больше всего мы не любим смотреть на себя в зеркало.

У каждого есть часть, которая ему не нравится. У меня это — всё.

Когда я был подростком с неспокойными эмоциями и жаждой насилия, я думал, что это потому, что мой отец предал мою мать, которая продолжила ненавидеть себя и заставила меня стать свидетелем того, как она тонет в собственной крови.

Потом, когда я стал старше, то понял, что моя потребность в более мрачном содержании жизни не имеет ничего общего с моими родителями, а больше связана с моей головой, которая, очевидно, работала иначе.

Настолько иначе, что, когда Николо ломал игрушки всех остальных детей, я просто наблюдал, не беспокоясь и не радуясь.

Настолько иначе, что я использовал темные эмоции, такие как ненависть, месть и насилие, заполняя зияющую дыру, обнаруженную внутри себя.

И я преуспел в этом, надев усыпанную бриллиантами маску, сделанную из моих миллиардов, и став королем, к которой относится моя фамилия.

Я так хорошо скрываю своих голодных демонов, ненормальные эмоции и особую марку пустоты, что даже моя дочь не видит этого.

Нейт видит, но только часть, и только когда я теряю контроль.

Так какого черт эта женщина, которая ощущается такой маленькой в моих руках, видит эту зияющую дыру?

Более того, почему она искала меня, когда прекрасно знала, что я буду в самом худшем состоянии?

Частично это не имеет значения, потому что я был погребен в ее тугой киске в течение последнего часа.

После того, как я отнес ее в коттедж, я трахал ее на ковре, стоя на четвереньках, дергая за ее ярко-рыжие волосы, которые при тусклом свете выглядели как кровь.

Любимый цвет моих демонов.

Затем я бросил ее на потертый диван, сорвал с нее все, что осталось от нашей одежды, и завладел ею, положив ее ноги себе на плечи.

Каким-то образом мы снова оказались на полу, на котором я отшлепал ее по красной заднице, а потом, не выдержав, перевернул и снова вошел в нее. Я трахал ее с новой, неистовой энергией, пока ее стоны не перешли в крики и хныканье.

Вот где мы сейчас находимся, на тридцатилетнем ковре, который видит уборщица только каждое воскресенье, как церковь.

Я лежу на ней сверху, одна ее длинная нога на моем плече, а другая на полу.

Ее тело это карта следов укусов, следов сосания, следов от пальцев, следов от шлепков. Всех следов.

Я не торопился, отпечатывая каждый сантиметр ее кожи своими губами, членом и руками.

Мой член медленно увеличивается, когда я думаю обо всех других местах, где я могу ее пометить. Места, на которые никто, кроме меня, никогда не посмотрит.

Аспен лежит на спине, ее волосы как пламя обрамляются лицо, и она пахнет самыми сильными пачулями и мной.

Только мной.

Пот прилипает к ее коже, а полоски моей спермы украшают ее живот. Укусов было недостаточно, поэтому я кончил на ее розовую грудь и бледный живот.

Пещерный человек? Возможно. Но я начинаю думать, что с этой женщиной у меня нет никаких ограничений.

Если бы это был кто-то другой, она бы уже час назад уехала, на несколько тысяч долларов богаче и с копией NDA.

Я никогда не хотел лежать рядом с женщиной сразу после того, как кончил с нарастающей интенсивностью. Но Аспен раздражающее исключение из моей привычки.

Ее глаза расширяются, когда она смотрит на меня, а затем на то место, где мы соединялись.

— Ты... снова становишься твердым.

— Ни хрена себе, Шерлок.

— Слезь с меня, ты, монстр.

Она кладет обе свои маленькие ладошки мне на грудь и толкает, но жесту не хватает силы, чтобы сдвинуть меня с места.

— Единственный монстр во мне между ног, дорогая.

— Тебе нужен врач для лечения твоей сексуальной зависимости.

Она снова толкает меня, и на этот раз я выхожу из нее.

В то время как я готов к двадцатому раунду, она нет. Фиолетовые синяки покрывают ее плечо и некоторые части лица, которые не скрывает макияж.

Должно быть, я не замечал их, когда брал ее, как неандерталец, прижав к дереву, или миллион раз после этого.

И все же я вновь забываю об этом, наблюдая, как моя сперма вытекает из ее киски и пачкает ее красивые бедра.

Странное чувство собственничества хватает меня за яйца. Потребность завладеть ею снова и снова возрастает во мне с настойчивостью стихийного бедствия.

Издав дрожащий вздох, от облегчения или дискомфорта, не знаю, Аспен пытается опуститься на задницу и вздрагивает.

— Черт бы тебя побрал. Моя задница как будто в огне.

— Даже не притворяйся, что тебе это не нравится. Как только я тебя отшлепал, ты кончила на мой член.

Ее губы дрожат, прежде чем она сжимает их.

— Заткнись.

— Боишься признаться в своих извращенных наклонностях?

— Я не извращенка. Я ваниль.

Я смеюсь.

— Ваниль это то, что Гвен ест и чем дышит вместо воздуха. Ты, дорогая, определение покорности.

— Я не покорная.

— Нет, ты покорная. Просто раньше ты этого не знала. Если нужны доказательства... — я наклоняюсь и шепчу ей на ухо низким, глубоким тоном: — Каково это, когда тебя называют хорошей девочкой?

Она вздрагивает всем телом, ее губы раздвигаются, и красные пятна возвращаются на шею.

Когда она приходит в себя и отталкивает меня, уже слишком поздно.

— Видишь?

— Прекрати улыбаться или я тебя отшлепаю.

— Твой грубый ротик меня заводит, дорогая.

Я показываю на свой член, который точно ведет кампанию за еще один раунд.

— Даже не думай об этом.

Она отодвигается на несколько сантиметров назад, полностью игнорируя жжение отпечатков моих рук.

— Я не собирался ничего делать.

— И ты ожидаешь, что я поверю? У тебя сексуальное влечение как у быка.

— Мой член в почете.

— Это был не комплимент, — ворчит она. — Кроме того, ты не использовал презерватив.

— Надо было указать на это в первый раз.

Я не могу удержаться и собираю свою сперму пальцами, а затем медленно размазываю ее по ее складочкам.

Она вздрагивает, ее пальцы ног подгибаются.

— У меня не было возможности... Разве ты не собираешься спросить, принимаю ли я противозачаточные?

— Разве это имеет значение?

— Что? — огрызается она.

— Если да, а вероятность этого составляет девяносто девять целых девяносто девять десятых процента, учитывая, насколько ты ответственный взрослый человек, тогда все. Если это оставшиеся ноль целых ноль десятых процента, и ты не принимаешь противозачаточные средства, тогда мы будем разбираться с этим, когда это станет проблемой.

— Как, черт возьми, ты можешь так говорить после всего, что случилось в прошлом?

— Прошлое осталось в прошлом. Не вижу причин, по которым это должно превращаться в аргумент.

— Ну, не знаю. Может, тот маленький факт, что в последний раз, когда ты вставил в меня свой член, Гвен вышла из меня.

— Должно быть, это были быстрые сперматозоиды.

— Ты отвратителен. — она ударяет меня по плечу. — То, что произошло, это не шутка.

— Никогда не считал это шуткой, учитывая мой статус одинокого родителя. Факт остается фактом, тогда мы были детьми, но сейчас уже нет, так что хватит драматизировать. Это тебе не идёт.

Я начинаю трахать ее своей спермой, но она отползает назад, как раненое животное.

Ее взгляд может резать камни, когда она уходит в себя.

— Я сказала. Даже не думай об этом, Кингсли.

— Ты должна сказать более подробно, потому что, в отличие от утверждений прессы, я не могу читать мысли.

— Твои глаза сияют тем светом, который означает, что ты возьмешь меня снова.

— Я не возьму тебя, я тебя трахну. — я улыбаюсь, падая на спину, чтобы физически усмирить свое либидо. — Но я дам тебе немного времени, чтобы прийти в себя.

Она остается в сидячем положении, лицом ко мне, но подтягивает колени к груди и скрывает большую часть своей наготы.

— Спасибо, Ваше Величество.

— Всегда пожалуйста, моя хорошая девочка.

Ее губы раздвигаются, и я ухмыляюсь. Сказать, что мне нравится заставать ее врасплох, было бы преуменьшением. Она становится послушной и такой чертовски очаровательной.

Прилагательное, которое я даже не должен использовать к этой женщине.

У нее есть такая сторона, которая скрыта от всех.

От всех, кроме меня.

— У тебя ужасно хорошее настроение для человека, который посреди ночи колотил дерево, как главный герой из фильма про убийц.

— Интенсивный секс делает это. Ты была хорошим спортом.

Я тянусь к своим брюкам, которые лежат рядом, и достаю Зиппо.

— Я не чертов спорт.

— Ты можешь быть всей гребаной Олимпиадой.

Я хватаю ее пальто и накидываю его на нее.

Хотя мне жарко, как в сауне, она только что дрожала. Жаль жертвовать видом ее розовой груди и киски, но приоритеты и все такое.

— Ты можешь быть таким мудаком.

— Могу? Я думал, что я точно мудак.

Я заправляю пальто ей под подбородок, затем наклоняю ее голову, чтобы лучше увидеть ее глаза.

Они глубокие, как земля, но все еще тянутся к небу с упрямством высоких деревьев.

Она отстраняется, затем делает паузу, берет мою руку между своими и осматривает ее.

— Ты сломал костяшки пальцев.

Я тактично убираю, ложусь обратно и открываю Зиппо рукой, лежащей на груди.

— Заживут.

— Ты больше не бандит и не школьник.

— Спасибо за ненужное напоминание о моем экзистенциальном статусе. Добавлю это как примечание в свое расписание.

— Знаешь, упор на разум и систематическое мышление это синоним отступления от жизни.

— Избавь меня от брехни Ницше. — я наклоняю голову и смотрю ей в лицо. — Кроме того, ты когда-нибудь слышала о практике того, что проповедуешь?

— Я?

— Когда ты в последний раз жила настоящим моментом? Не считая того, когда я только что трахнул твои мозги, конечно.

— Полиция высокомерия берет тебя под стражу.

Я ухмыляюсь.

— Ты не избегаешь темы жизни в моменте. Делаешь ли ты это или ты такой же теоретик, как твой психически неуравновешенный кумир?

— Я...

— Что?

— Я смотрела «Друзей» с Кэролайн прошлой ночью.

Она вздрагивает, как только произносит это предложение.

— Вау. Это так же круто, как прыгать с тарзанки.

— Ты не можешь читать мне нотации, когда все, что ты делаешь, это разрушаешь, мстишь и еще больше разрушаешь.

— Или это, или влезаю в такие отвратительные сферы, как мир, любовь и лечение мирового голода.

Она хихикает, и звук получается легким и воздушным.

— Какое богохульство.

— Я знаю. Худшее.

Мы смотрим друг на друга с минуту, и единственный звук, раздающийся в воздухе, это звук открывания и закрывания Зиппо.

Аспен быстро переключает свое внимание на неровный потолок и его деревянные колонны.

— Нам, наверное, пора уходить, пока кто-нибудь не сообщил о нас за вторжение на их территорию.

— Если только я сам не заявлю, это маловероятно.

Она поворачивает голову в мою сторону.

— Это твоя собственность?

— И сотни иных владений. Признаться, этот дом самый хэллоуинский из всех и может быть использован для некоторых сатанинских ритуалов.

Она пробегает взглядом по старым, как грязь, оконным рамам, обшарпанному декору, которому место в малобюджетном мотеле, снятом для ковбойского фильма, и слабому свету от светильника, который грозит упасть рядом с нами.

— Ты никогда не говорил, что владеешь этим местом.

— Никогда не говорил, что не владею. Технически, в то время оно принадлежало моему отцу. — мои губы кривятся. — Подарок моей матери на день рождения, коттедж для отдыха, куда мы могли приезжать на выходные.

— Должно быть, было хорошо.

— Чертовски ужасно вот то слово, которое ты ищешь. В браке Бенджамина и Лилианы Шоу не было ничего хорошего. Все, что они делали, это притворялись, что они следующие американские король и королева, одновременно утопая в других вещах, кроме друг друга. Он в киске. Она в любых таблетках, которые попадались ей под руку, обезболивающих, успокоительных, антидепрессантах. — я делаю паузу, не понимая, какого черта мне взбрело в голову говорить о своих родителях. — Но из их неудачного союза вышел гениальный ребенок с богоподобной внешностью, так что, в конце концов, это была не такая уж бесполезная пара.

Она не купилась на мою попытку разрядить обстановку и нахмурилась.

— Ты покинул это место, потому что оно напоминает тебе о родителях? Или, может, потому что оно напоминает тебе о ребенке, которым ты был со своими родителями? Ты назвал это место «янь для твоего инь», а не «инь для твоего янь», как это принято называть. Потому что ты инь, черная сторона сферы, так может быть, детская версия тебя это тот самый ян?

— У тебя так много вопросов для человека, который не далее, как десять минут назад умолял меня остановиться или упасть в обморок. Ты мне больше нравилось, когда была молчаливой.

— Твои попытки быть мудаком, чтобы заставить меня отказаться обсуждать тему, являются определением провала.

— Ты чертовски раздражаешь.

— Я знаю, ты говоришь мне это при каждом удобном случае. К твоему сведению, ты уже давно миновал стадию раздражения и перешел в стадию назойливости. А теперь ответь на мой вопрос.

— Добавь «пожалуйста», и я, возможно, подумаю над этим.

Она поджимает губы.

— Нет.

— Хороший разговор.

— Это шутка. Я просто сделаю свои собственные выводы. Когда они так глубоко засели в моей голове, никакая твоя правда не сможет их заменить.

— Не думал, что тебе нравится гравировать подробности обо мне в твоем занятом мозгу.

— Замолчи, — говорит она своей фирменной фразой «я смущена», ее шея краснеет. Затем она прочищает горло. — В любом случае, Гвен навестила меня, и я сказала ей, что ты не имеешь никакого отношения к моему нападению.

Моя челюсть сжимается от напоминания о моих ужасных отношениях с дочерью, которые пошли под откос с тех пор, как она выбрала моего лучшего друга в качестве любви всей своей жизни.

— Это не имеет значения.

— Конечно, имеет.

Она поднимается, позволяя пальто упасть до середины живота.

Ее грудь мягко подпрыгивает, когда она наклоняется.

— Ей было так больно от перспективы причинить тебе боль. Ты придурок, но ты хороший отец, так что не позволяй этой ненужной размолвке разделить вас на части... Кингсли!

— Что?

Я не перестаю пялиться на обозначенную плоть ее груди.

— Ты слышал хоть слово из того, что я говорила?

— И да, и нет. Это немного отвлекает, не говоря уже о том, что это жутко, говорить о Гвен, когда твоя грудь выставлена напоказ.

Она прикрывает ее рукой, становясь совсем красной.

— Ты чертов извращенец.

Я хватаю ее за руку и тяну вниз, обнажая ее розовые соски.

— Хочешь увидеть, как выглядит настоящий извращенец?

Должно быть, она уловила в моих глазах блеск похоти и миллион поз, которые я запланировал для нее, потому что ее глаза расширяются, переливаясь между зеленым и карим.

— Нет, Кингсли.

— Называй меня Кингом, как ты делала раньше.

— Я... не называла.

— Нет, называла, своим горластым сексуальным голосом.

Я притягиваю ее к себе, отбрасывая пальто в сторону.

— Не смей, или я откушу тебе член.

— Извращение. Ты же знаешь, я люблю это.

Я беру в охапку ее красную попку, и она стонет.

— Черт... ты мудак.

— Знаю, дорогая. У тебя есть зеленый свет, чтобы называть меня столькими красочными именами, сколько ты сможешь придумать, пока я трахаю тебя.

А потом я раздвигаю ее ноги и начинаю поедать ее сладкую киску, будто я голодное животное.

Это моя извращенная форма благодарности за то, что она спасла меня от моих собственных мыслей.

Или, по крайней мере, что отвлекла меня от этого.

Глава 17

Аспен

— Кто-нибудь собирается сказать мне, что происходит?

Я стону в чашку с текилой — бесполезно больше называть это кофе — и поворачиваюсь лицом к Нейту.

Мы находимся в конференц-зале компании Уивер & Шоу. Массивный, стерильный и бездушный зал. Его основное назначение, помимо встреч партнеров, выработка стратегии, как вытянуть побольше денег из богатых и влиятельных людей.

Всего несколько минут назад мы завершили встречу с крупной корпорацией, которая пытается вырваться из лап налоговой службы. Генеральный директор ушел с обещанием беспроблемного процесса и широкой ухмылкой на лице.

Помощники юристов тоже ушли с заданиями, и я надеялась сделать то же самое, пока Нейт не закрыл дверь и не преградил мне путь.

Он прислонился к большому столу, скрестив руки с видимой беззаботностью, но его темные глаза пригвоздили меня к месту, требуя ответа на свой вопрос.

Ответа, которого у меня не будет, если я не проболтаюсь, что трахалась с его лучшим другом, партнером и родственником.

Это было вчера или сегодня ранним утром. С тех пор я удивляюсь, что могу ходить — хотя и медленно, дабы не вызвать ощущение Кингсли внутри меня. Я изранена, как воин с поля боя, с укусами, засосами и отпечатками рук, которых должно быть достаточно, чтобы предъявить обвинение в нападении.

Хотя нападение это последнее, на что это похоже. Это было чистое требование, интенсивное и невыносимо безжалостное.

У меня не было шансов уйти невредимой, и это не только из-за того, что он сделал. Дело в том, что я потеряла себя и наслаждалась каждым моментом.

И я знаю, что если я не буду держаться подальше, то меня ждет еще больше подобного. В следующий раз я, возможно, даже не смогу ходить.

В следующий раз? Какого черта ты думаешь о следующем разе? Этого не будет.

Я массирую висок, пытаясь заставить себя вернуться в настоящий момент.

— Что ты имеешь в виду?

Нейт поднимает бровь, что в переводе означает: «Я не тот человек, которого можно обмануть», а затем начинает считать на одной руке.

— Сначала я узнаю, что на тебя напали, потом узнаю, что Кинг снова стал сучкой на стороне Николо Лучиано, и, как будто этого недостаточно, ты по случайному совпадению тоже оказываешься в постели с мафией. Я отлучаюсь на секунду, а ты переходишь на сторону подпольного мира? Я ожидал этого от Кинга, но не от тебя, Аспен.

Я долго потягиваю кофе с текилой, потому что, очевидно, я слишком трезва для этого разговора.

— Это просто бизнес.

— А жизнь всего лишь симуляция. — он смотрит, совершенно не забавляясь. — Что происходит?

— Мне нужна была услуга, ясно?

— Какого рода услуга?

— Та, о которой тебе не стоит беспокоиться.

— Если это касается тебя, то у этого есть все условия, чтобы заставить меня волноваться. Ты мой друг и мать моей жены, Аспен. Так что, если есть что-то, что я должен знать, сейчас самое время это сказать.

— Это действительно пустяк, Нейт. Я позабочусь об этом и обещаю, что фирма не будет вмешиваться.

— А что насчет Гвинет? Она тоже не будет вмешиваться в твои дела с мафией? Думал, ты хочешь получить с ней шанс. Предупреждение о спойлере: так не пойдет.

Я наполняю свой желудок еще алкоголем.

— Я бы никогда не причинила ей вреда.

— Не ты, но твои новые лучшие друзья могут.

— Этого не будет. — я вздыхаю, массируя другой висок. — Просто брось это, Нейт. Некоторые скелеты лучше оставить в шкафу.

Нейт знает, что я родом из тяжелого детства и потеряла родителей в детстве. Он также знает, что приемные родители жестоко обращались со мной и в итоге я сбежала. Однако он не знает подробностей и, конечно, не имеет ни малейшего представления о том, кто мой отец.

Возможно, при других обстоятельствах я бы и подумала о том, чтобы рассказать ему, но теперь, когда он муж моей дочери, об этом не может быть и речи.

Он защитник до мозга костей, когда дело касается Гвинет, и это только создаст ненужные проблемы. Он может стать тем, кто активно отдалит меня от нее, ограждая тем самым ее от моего беспорядка.

— Тогда загадай мне загадку, Аспен. Какое отношение Кинг имеет к твоим скелетам? Кроме того, что вы когда-то вместе зачали Гвинет, единственное, что вас объединяет, это страстное взаимное пренебрежение.

Моя грудь сжимается, и я вынуждена сделать паузу, прежде чем заговорить. Какого черта? Это всего лишь его имя, почему я чувствую себя как подросток, которым завладели гормоны?

— Он не имеет ко мне никакого отношения.

Я говорю так убедительно, что даже я бы поверила себе, если бы была менее трезвой.

— Посмотрим. — он снова считает на руке. — Все так совпало, что он вернулся на сторону Николо в то же время, когда ты перешла к нему. Теперь он называет тебя по фамилии, которое я искренне думал, что он не знает. Ох, и он настолько вышел из-под контроля, что испортил все с Гвинет, показав свою уродливую сторону. Так что извини меня, если я думаю, что в этой истории есть что-то еще.

Дерьмо.

Моя рука начинает дрожать, поэтому я крепче сжимаю чашку.

Нейт узнает о нашем сексе — или сеансах — это не более чем ненужное осложнение.

Нет, если все закончилось.

Продолжай говорить себе это.

— Тебе, как никому другому, хорошо известно, насколько непредсказуемо изменчив Кингсли. Так что это я должна спрашивать, что с ним такое после комы. Может, он слишком сильно ударился головой?

— Да, нет. Ты не используешь на мне тактику обратного допроса, Аспен. Ты что-то скрываешь, я чувствую это, чувствую вкус и запах в воздухе.

Я отмахиваюсь от него, предпочитая исчезнуть в своем кабинете до конца дня и, возможно, на неопределенный срок.

Не успеваю я сделать и шага, как дверь распахивается без стука.

Только один человек в этом здании осмелился бы ворваться к управляющему партнеру фирмы.

И самое странное, что я ощущаю его еще до того, как вижу. Словно между нами существует какая-то глупая связь или что-то в этом роде.

Когда я поднимаю голову и мои глаза сталкиваются с бурными глазами Кингсли, меня охватывает то пугающее чувство, которое я испытала, когда он действительно приостановил секс-марафон и мы поговорили.

Чувство, которое выходит за рамки физического и заходит на гораздо более непонятную территорию.

Он захлопывает дверь, доказывая, что в его теле нет ни одной нежной косточки, и идет к нам с твердой решимостью и насупленными бровями.

Если бы он мог быть менее щеголеватым в своем черном костюме и ухоженном виде, было бы гораздо лучше.

Хотя в последний раз, когда я его видела, он был без костюма и выглядел гораздо более смертоносным с оружием между ног.

Мои бедра дрожат от воспоминаний, и боль, из-за которой я приняла ванну, чтобы избавиться от нее, снова дает о себе знать.

Я внутренне проклинаю себя за мысли об обнаженном Кингсли, и бурную реакцию на это.

Нейт здесь, ради Бога.

Оставайся спокойной.

Оставайся спокойной...

Кингсли останавливается на расстоянии волоска от меня, но не раньше, чем окутывает меня своим полностью мужским ароматом кедрового дерева.

— Какого хрена ты здесь забыла?

Мой рот открывается, затем закрывается, прежде чем я отвечаю:

— Что, черт возьми, с тобой не так с утра? Не выпил кофе?

— Ты не ответила на мой вопрос. Почему ты здесь, когда твой отпуск еще не закончился?

— Потому что мне вообще-то нужно работать, и о, проверь календарь. Сейчас такой год, когда женщинам не говорят, что делать.

— Проверь свой контракт. Это бумажка, в которой написано, что я твой босс и поэтому буду говорить тебе, что делать, как делать и когда. А это прямо сейчас. Убирайся отсюда, пока я не вызвал охрану, чтобы они вышвырнули тебя отсюда.

— Я запишу все это и доложу о превышении полномочий, а если буду в настроении, то могу и в суд подать на тебя за компенсацию.

— Крепкое дерьмо, ведьма. Иски, основанные на чистой злобе, моя специальность. Удачи тебе, мать твою, выиграть у меня в суде.

— Это достойно попкорна и все такое, но почему вы выглядите так, будто вот-вот поцелуетесь или сорвете друг с друга одежду? Может, и то, и другое, но не в таком порядке?

Нейт говорит справа от меня.

Мы с Кингсли отшатываемся назад. Или я, во всяком случае, делаю это, жар поднимается к шее. Чертов мудак, способный спровоцировать меня одним своим присутствием, просто отступает назад. Выражение его лица даже не меняется, он по-прежнему зол, замкнут и все остальные негативные эмоции, которые он умеет демонстрировать.

— Не в этой жизни, — говорю я в ответ на вопрос Нейта.

Кингсли бросает на меня взгляд, выражающий чистое неодобрение, но затем его жесткий фасад возвращается.

Я знаю, что мне не понравится то, что он скажет, еще до того, как он откроет рот.

— Тогда ты будешь лгуньей.

Я делаю паузу, Нейт делает паузу, и кажется, что весь мир погружается в тишину.

Что за... Чертовщина...

— Мы сделали Гвен, не забыла? Там было много секса, — говорит он с собранным спокойствием, и я почти не слышу его из-за стука в ушах.

— Хм... — Нейт почесывает подбородок. — Для протокола, если один из вас убьет другого, будь то убийство первой степени или непредумышленное убийство, я не стану представлять другую сторону. — он бросает на нас подозрительный взгляд и бормочет: — Вы родители и достаточно взрослые, чтобы не ссориться, как дети. Возьмите себя в руки.

Затем выходит за дверь, оставляя меня с кошмаром в виде мужчины.

Я упираюсь пальцем ему в грудь.

— Что, черт возьми, с тобой не так? Нейт уже что-то подозревает, а ты почти все раскрыл.

— Не считая твоего выражения лица, достойного фильма ужасов, я не понимаю, почему Нейт не должен знать. Боишься, что твой бывший приятель по сексу будет ревновать?

— Скорее, я не хочу осложнений. И в последний раз повторяю, мы с Нейтом никогда не были приятелями по сексу, не то, чтобы это тебя волнует.

Он хватает меня за талию, и я дрожу, когда он зажимает меня между своей грудью и конференц-столом.

Моя задница горит, когда ударяется о край, благодаря мужчине, который стирает все расстояние, между нами, пока нас не разделяет только моя чашка кофе.

Его голос опускается до сексуальной бессвязности, когда он произносит:

— Вкус твоей киски все еще на моих губах, поэтому я говорю, что это меня очень волнует.

— Мы на работе, — шепчу я, осматривая наше окружение.

— И что? Работа принадлежит мне.

— А я нет. Так что извините меня, и я могу пойти зарабатывать на жизнь, Ваше Королевское Высочество.

— Прекрати провоцировать меня на спорт, если не хочешь быть трахнутой на этом самом столе.

Я не могу удержать чашку из-за двух обстоятельств. Во-первых, я знаю, что этот сумасшедший выполнит свое обещание. Во-вторых, я испытываю необъяснимое тошнотворное возбуждение от этой возможности.

Когда я ничего не говорю, он воспринимает это как знак того, что его угроза сработала.

— Так ты собираешься или нет перестать упрямиться и возобновить свой отпуск?

— Я в полном порядке.

— Если ты скрываешь синяки с помощью макияжа, это не делает, что ты в порядке. Это делает тебя обманщицей.

— О, прости. О каких синяках мы говорим? О тех, что от бандитов, или о тех, что ты на мне оставил, как варвар? Я не могу даже пошевелиться, не ощущая их.

Широкая, невероятно гордая ухмылка кривит его губы.

— Миссия выполнена. Приготовься, дорогая, будут еще следы, прежде чем эти исчезнут.

— Ты...

— Извращенец? Начинаешь говорить как заезженная пластинка.

— А ты начинаешь чувствовать себя слишком комфортно, прикасаясь ко мне. — я отмахиваюсь от его руки. — Я не твоя игрушка на неделю, Кингсли.

— Это может быть месяц или два. Я не возражаю.

— Я возражаю.

Он хмурится.

— О каком сроке ты думаешь?

— Никаком. Это было на один раз. Мы выебали друг друга из наших систем, и все закончилось.

— Может, для тебя это и так, но я еще даже не начал, дорогая. — он берет меня за подбородок, властно проводит пальцами по коже и откидывает мою голову назад. — Ко мне сегодня вечером?

— Нет.

— Тогда к тебе? Хотя тебе придется выгнать Каролину Лучано обратно в ее особняк. Я не ценю зрителей.

— Нет.

— Боже, ведьма. Не знал, что ты любишь эксгибиционизм.

— Нет, этого не будет, придурок. Кроме того, сегодня вечером я должна посетить мероприятие с одним из моих зарубежных клиентов.

— Тогда я приеду в другой раз.

— Вместо этого прими отказ.

— Позволь мне отказаться. — он выхватывает у меня чашку кофе. — И брось пить во время работы, да и вне ее, если уж на то пошло.

Затем он уходит, унося мой напиток и оставляя меня с горой разочарований.

Глава 18

Кингсли

За счет того, что меня называют сталкером с серийными наклонностями, я узнаю, где именно Аспен сегодня вечером.

Благодаря тому, что Кэролайн не умеет скрывать информацию. Ею было так легко манипулировать, чтобы она рассказала мне, где находится Аспен, что это немного подозрительно.

Особенно с ее дьявольской усмешкой в конце и двусмысленным:

— Тебе действительно стоило посмотреть эти дневники.

В любом случае, я получил нужную информацию и избавился от Нейта под предлогом, что это важный деловой звонок.

Он провел весь день, пытаясь либо похитить меня, либо заставить позвонить дочери. По его словам, я должен извиниться. По моим словам, он похититель дочери и должен катиться к чёрту.

Кроме того, это она перешла черту на этот раз. Думать, что я избиваю женщин, это худшее из всех заблуждений, которые обо мне делали, не говоря уже о моей собственной плоти и крови.

Учитывая тот факт, что я прожил всю свою жизнь, наблюдая, как моя мать подвергалась эмоциональному насилию — насилие есть насилие — любая вариация этого яда ниже моего достоинства.

Если только это не битье чьей-то головы.

Вывод из этой истории таков: Гвен должна быть той, кто извинится. И хотя создание трещины, между нами, ничем не отличается от отказа от части меня, ей необходим этот урок.

А мне нужно, чтобы ее мать перестала все чертовски усложнять.

Для этого я должен найти ее.

Это оказывается сложнее, чем я думал, учитывая, что я брожу по дому Карсонов уже полчаса и не вижу ее.

Он большой, старинный, без души, как и все особняки богатых людей. Невестка старого пса устраивает какой-то благотворительный вечер в помощь детям-сиротам. Она выглядела серьезно настроенной, когда я пришёл сюда без приглашения, как обычно, но с внушительным чеком на благотворительность.

Сомневаюсь, что эта похожая на Барби блондинка разделяет мнение своего свекра о том, что единственная цель благотворительности это служить налоговым убежищем для богатых.

Дом украшен мягким светом и экстравагантными столами, покрытыми красным бархатом. На экранах транслируют тщательно смонтированное видео с детскими свидетельствами, на которые никто не обращает внимания.

Гости общаются в замкнутом кругу, сплетничая или возобновляя отношения. Актуальная тема этого вечера — дети — где-то на уровне ниже несуществующей.

Я пробираюсь на мероприятие и в конце концов оказываюсь в группе старых буйволов, которые были друзьями моего отца.

Я слушаю их лишь наполовину и определенно не развлекаю. Многие из этих глупцов думали, что, будучи наследником моего отца, я продолжу инвестировать в их бизнес ради наших межличностных отношений.

Вскоре они узнали, что я не посещаю их дни рождения, не интересуюсь их дворовыми прудами кои и достаточно бессердечен, чтобы наблюдать за их банкротством, вместо того чтобы спуститься в яму вместе с ними.

Мой отец был инвестором, да, но слишком привязанным, чтобы понравиться Уолл-стрит. Именно поэтому мое состояние намного больше, чем у него.

Я практичен, логичен и абсолютно не преследую людей.

За исключением, конечно, одной рыжеволосой роковой женщины.

Мне даже пришлось пойти на радикальные меры, приехав сюда.

Потому что, конечно же, мероприятие Аспен должно было проходить на территории нашего конкурента.

Карсон & Карсон одна из немногих конкурирующих юридических фирм, к которым я испытываю хоть какое-то подобие уважения. Несмотря на то, что управляющий партнер, Александр Карсон, был другом и адвокатом моего отца.

Он старомоден, любит сомнительные предприятия, потому что они хорошо оплачиваются, и он не боится замарать руки.

Короче говоря, все то, чем был Бенджамин Шоу.

Мы с Нейтом стали его конкурентами, когда основали Уивер & Шоу, и мы бы сокрушили его, если бы не его сын. Новая, молодая кровь, с революционными идеями, изменившие старые методы его отца.

Вот тут-то я и заметил Аспен — наполовину слушая, как старики болтают о налогах. С младшим Карсоном. Ашером.

Мне приходится сделать глоток своего Макаллана, чтобы удержаться от пены у рта.

Аспен всегда была красивой женщиной, даже когда была злобной тварью, любившая быть занозой в моем боку ради спортивного интереса.

В ее красоте есть острый край, и это в меньшей степени связано с ее рыжими волосами и высокими скулами, а в большей с ее пронзительным взглядом и прямой осанкой.

Если уверенность можно разделить на категории, то ее можно назвать спокойной. Она смелая, но не настолько, чтобы кричать или позволять иррациональности взять верх. Она решительна до мелочей, поэтому я знаю, что, когда она что-то решает, ее уже не остановить.

Но не сегодня.

Я окидываю взглядом ее простое черное платье с длинными рукавами, доходящее до пола. По понятным причинам она даже прикрывает шею модным шарфом.

Мысль о том, что она смотрит в зеркало на сердитые засосы, которые я оставил на ней, заставляет мой член напрячься.

Он находится в режиме постоянного бодрствования с прошлой ночи, и я отказываюсь быть подростком и подрочить.

Ослепляющее желание схватить ее между этими мужчинами и вогнать свой член в ее киску настолько непреодолимое, что я удивляюсь, как мой член не выскакивает из брюк.

Она улыбается двум мужчинам, стоящим рядом с ней. Один из них — Карсон-младший, а другой — мужчина, которому на вид около сорока лет. Крепкого телосложения, с чистым лицом и прямой осанкой, напоминающей мою.

Я узнаю властного человека, когда вижу его, и он определенно из этого спектра.

Я обдумываю, как отправить его на следующую планету, не привлекая ничьего внимания. Или, быть может, мне следует обратить внимание на то, что он женат — судя по кольцу на пальце — и все еще стоит слишком близко к Аспен.

Как раз в тот момент, когда я думаю над идеей поджога особняка Александра Карсона, глаза-хамелеоны Аспен встречаются с моими.

Они расширяются, ее улыбка ослабевает, и она крепче сжимает свой фужер с шампанским.

Я ухмыляюсь, мне нравится ощущение, что я застал ее врасплох. Возможно, потому что она не из тех, кого можно застать врасплох.

— Сюрприз, — говорю я через все помещение.

Она поджимает губы в знак: «не подходи».

Даже не сказав «прошу меня простить», я оставляю старых пердунов и направляюсь к ней. Если бы она была единственной в кругу, она бы сняла туфлю и ударила меня ею по голове.

Но поскольку есть компания и общественные стандарты, которые необходимо поддерживать, она позволяет эмоциям разгораться внутри себя до точки, близкой к взрыву.

И я это знаю, потому что краснота переходит с ее шеи на подбородок, а в глазах разгорается пламя.

Я усугубляю ситуацию, улыбаясь, когда без приглашения врываюсь в их маленький круг.

— Карсон, как поживаешь?

Ашер пожимает мне руку. Ему около двадцати, он ровесник Себастьяна, племянника Нейта, которого он практически вырастил, так что, следовательно, он был рядом с нами всю нашу жизнь.

— Кингсли. — он поднимает бровь, становясь все более и более похожим на молодую, торжественную версию своего отца. — Слышал, что ты был в коме, но выглядишь не хуже дьявола.

— И такой же манипулятор, так что тебе лучше защищать своих клиентов, пока я их не украл.

— Заметано, — говорит он, слегка сузив глаза. — Аспен гораздо более доступна, чем ты, в деловых вопросах. По крайней мере, она не угрожает мне в моем собственном доме.

— Собственность пропорциональна, — говорит я, который боролся до последнего за свой семейный дом. Наконец я обращаю внимание на другого мужчину. — Где мои манеры? Представьте нас, мисс Леблан.

Она бросает на меня взгляд, способный пронзить мое несуществующее сердце.

— Джонатан, это Кингсли Шоу. Совладелец фирмы, в которой я работаю. Кингсли, это Джонатан Кинг. Английский бизнесмен, который инвестирует в Штаты.

Мы пожимаем руки, крепко, даже грубо, и он едва избегает того, чтобы ему не отдавили пальцы. Но чем сильнее я сжимаю руку, тем крепче он это делает, пока мы не отпускаем ее одновременно. Что за послание пытается передать этот ублюдок?

С усилием я сохраняю невозмутимый вид.

— Я не знал, что интересы мисс Леблан простираются по ту сторону пруда.

Он сдержанно улыбается и говорит с шикарным британским акцентом, будто прямо из какого-то исторического сериала.

— Она находчива, мисс Леблан. Один из лучших зарубежных адвокатов, с которыми я работал.

Я скрежещу коренными зубами и не уверен, из-за его слов или из-за того, как она сияет гордой улыбкой при этих словах.

— Вы один из моих самых ценных клиентов, мистер Кинг.

Он поднимает свой бокал.

— За более плодотворное партнерство.

Ашер и Аспен поднимают фужеры.

Я остаюсь на месте.

— Рад знать, что Уивер & Шоу представляет для вас ценность, — говорю я вместо этого. — Ваша жена присоединится к нам, мистер Кинг?

— К сожалению, нет. Я избавляю ее от скуки этих событий, когда это возможно.

— Ей повезло, что у нее есть вы, — предлагает Аспен, и хотя это утверждение можно было бы сказать из вежливости, оно выбивает из моего терпения последние капли.

— Действительно, — говорю я со скрытым гневом, а затем быстро, но решительно беру Аспен за руку. — Прошу нас извинить, джентльмены. У нас с мисс Леблан есть дела.

Я даже не дожидаюсь их ответа, когда тащу ее за собой по коридору.

— Какого черта ты делаешь? — шипит она под нос, практически бегая трусцой, чтобы не отстать от моих длинных шагов. — Кингсли! Отпусти меня.

Ее ногти впиваются в мою руку, но сколько бы она ни царапалась, я не отпускаю ее.

Зрители, наблюдающие за нашим движениям, могут быть и невидимыми. Я вижу только оттенки черного, красного и неодолимое желание.

Я заталкиваю ее в одну из комнат и прижимаю к двери. Она задыхается, ее губы раскрываются.

— Что за...

Ее слова заканчиваются на вздохе, когда я прижимаюсь губами к ее губам.

Она ошеломлена на секунду, прежде чем попытаться укусить меня, бормоча и прижимаясь своим ртом к моему.

Мы с Аспен не просто целуемся, мы воюем.

Мы идем на такое, на что никто другой не решился бы.

Я хватаю в кулак ее огненные волосы и кусаю ее губу так же сильно, как она кусает мою. Металлический привкус взрывается у меня во рту, окрашивая губы, и я не уверен, ее или мои собственные.

Мне все равно.

Запустив пальцы в ее платье, я задираю его, пока оно не достигает талии.

Когда мои пальцы встречаются с ее голой киской, я стону, отрываясь от ее губ.

— Ты не только мокрая, но и пришла готовая к тому, чтобы тебя трахнули.

— Пошел ты, придурок. Как ты смеешь вмешиваться в мою работу...

Я ввожу два пальца в ее киску, и этого достаточно, чтобы оборвать ее слова.

Ее глаза опускаются, дыхание затрудняется, но она бормочет:

— Я убью тебя... если ты еще раз влезешь в мои дела... о, блядь.

— Точно, блядь, и не рекомендуется угрожать мне убийством, когда твоя киска сжимается вокруг моих пальцев.

— Ты... не имеешь... никакого... права... дерьмо.

Я затыкаю ее своими губами, пока она содрогается вокруг моих пальцев. Мне нравится, как несколько грубых толчков и немного стимуляции на клитор способны вывести эту женщину из себя.

Она просто богиня секса.

Все еще держа ее за волосы, я выхожу из нее и тащу ее к высокому окну с видом на задний сад.

Ее реакция запаздывает из-за оргазма, учитывая, что мне приходится практически нести ее. Я прижимаю ее передней частью к стеклу, она задыхается, но я не даю ей времени осознать происходящее, освобождая свой член и входя в нее сзади.

К черту презервативы.

Ничто не станет барьером между мной и теплом этой упоительной женщины.

Моя рука ложится на ее бедро, а другая сжимает ее челюсть с непререкаемым приказом.

— Тебе понравилось, когда тебя хвалил этот ублюдок, а?

Ее ноги дрожат, киска принимает меня полностью, но у нее хватает наглости посмотреть на меня в ответ.

— Понравилось. Не все такие мудаки, как ты.

— И все же, мой член в твоей маленькой тугой киске, дорогая. — я подчеркиваю свои слова несколькими резкими и быстрыми толчками, которые сбивают ее дыхание. — С этого момента ты вычеркнешь любого другого мужчину из своей жизни, поняла?

— Пошел ты.

Я отпускаю ее талию и шлепаю ее по заднице.

— Не правильный ответ. Теперь скажи его.

Она вскрикивает, ее стоны эхом отдаются в темноте.

— Н-нет.

Моя ладонь встречается с ее плотью, но на этот раз так сильно, что она вскрикивает.

— Попробуй еще раз, дорогая.

— Прекрати... черт возьми...

Шлепок.

— Нет, пока ты не дашь правильный ответ.

— Ты не имеешь права указывать мне, что делать.

— Наблюдай.

Я шлепаю ее три раза подряд по заднице, от чего она задыхается и сжимается вокруг меня.

— Ты такая маленькая шлюшка, дорогая. Всего несколько шлепков и ты заглатываешь мой член.

— Мудак...

Я отпускаю ее попку и провожу большим пальцем вдоль входа, пока не нахожу ее заднее отверстие.

— Ты имеешь в виду вот это? Ммм, она кажется девственной и готовой к покорению.

Аспен замирает.

— Кингсли... не надо...

— Не сегодня. — я ввожу большой палец в ее задницу. — Но однажды ты примешь мой член в эту попку, как хорошая девочка, и тогда закричишь так громко, что весь мир узнает, что тебя трахаю я.

Она вздрагивает, и я пользуюсь случаем и шлепаю ее.

— Ты все еще не ответила мне.

Ее удивленный звук удовольствия пронзает воздух, но она бормочет:

— Нет.

— Если хочешь, чтобы ты вообще могла сидеть, дай мне правильный ответ.

Она смотрит на меня через плечо и осмеливается улыбнуться.

— Все равно... нет. Покажи мне свой худший вариант.

Тогда я превращаюсь в чистое животное. Мой ритм бешеный, глубокий, и я чувствую, что никогда не закончу с ней. Я ввожу палец и в ее заднюю дырочку, одновременно трахая ее и шлепая по заднице, пока она не начинает скулить.

— Я собираюсь выебать из тебя это чертово упрямство, Аспен, а когда закончу, то все повторю. — я хватаю ее за волосы, так что ее губы оказываются в нескольких сантиметрах от моих собственных. — Скажи «да».

Она качает головой в моих руках, даже когда в уголках ее глаз собираются слезы. Это слезы удовольствия или боли, я не знаю.

— Посмотри на свое выражение. — я направляю ее лицо на наше отражение в стекле. — Ты видишь в нем экстаз? Это то, что может увидеть любой гость, если он выйдет на улицу и посмотрит вверх. Он увидит, как ты принимаешь мой член, как грязная маленькая шлюшка, которой ты и являешься. Ты покажешь им, как тщательно я тебя трахаю? Или будешь хорошей девочкой и продемонстрируешь свое удовольствие только мне?

Ее губы размыкаются.

— Кинг... перестань говорить такие вещи...

— Скажи волшебное слово.

— Нет...

Ее стон заканчивается вздохом, когда я шлепаю ее по уже покрасневшей заднице.

Затем она кончает, сильно и с горловым звуком, который вызывает мой собственный оргазм. Мои яйца напрягаются, а спина дергается, когда я вхожу в нее дикими, глубокими толчками.

— Блядь, блядь, блядь.

Я кончаю в нее так долго, что мне кажется, что это не закончится. Когда я выхожу из нее, моя сперма стекает по ее ногам на туфли, и я не могу не проследить за этим жадным взглядом.

Она прижимается к стеклу, засосы, которые я оставил на ее шее, видны из-под скомканного шарфа, такого же помятого, как и она сама.

Я наматываю на руку копну ее ярких волос и притягиваю ее к себе так, что ее спина оказывается вровень с моей грудью.

— Отпусти меня, — хнычет она уязвимым голосом. — Я чувствительная.

Я нахожу светлую кожу ее шеи, прямо между двумя исчезающими засосами, и кусаю. Резко.

— Ой, больно! Почему ты продолжаешь кусать меня, как животное во время течки?

— Я лучше, чем животное. У меня всегда течка.

Я кручу бедрами, доказывая свою точку зрения.

— Святое дерьмо! — она смотрит на меня зловещим взглядом. — Как ты можешь быть твердым?

— Мы с членом договорились, что не будем останавливаться. — я снова кусаю ее шею, на этот раз посасывая ее плоть. — Нет, пока ты не дашь нам правильный ответ, дорогая.

А потом я снова требую ее.

И снова.

И снова трахаю.

Глава 19

Аспен

— У меня есть своя квартира, знаешь ли.

Я скрещиваю руки на халате, стою возле двери в ванную и смотрю на сексоголика передо мной.

Это превосходит все, о чем я могла подумать или представить.

Я на это не подписывалась.

Я действительно не подписывалась на то, чтобы быть растерзанной несколько раз на вечеринке, полной людей, пока я не смогу едва двигаться. Единственная причина, по которой я смогла вернуться к общению, это то, что я чуть не врезала ему по яйцам, чтобы он меня отпустил.

Но, конечно, Кингсли не отпускает. По крайней мере, ненадолго. Он как огромный черный кот, дающий передышку своей добыче только для того, чтобы потом наброситься на нее.

И именно так он и поступил. Сначала он позволил мне пообщаться самостоятельно, наблюдая издалека, но потом приклеился ко мне и познакомил меня с друзьями своего отца.

Я не могла на это сердиться, потому что в юридической сфере налаживание связей жизненно важно, а многие из этих бизнесменов потенциальные клиенты.

Не совсем понятно, почему он оказал мне такую услугу и даже представил меня как старшего партнера своей фирмы, чего он никогда не делает.

Готова поклясться, что он давно вычеркнул мою должность из своей головы. Во всяком случае, он был в подозрительно хорошем настроении и доказал это, шепча мне на ухо грязные слова, будто вывести меня из равновесия было его любимым видом спорта.

Когда мы уходили с мероприятия — или я уходила, потому что само его присутствие вызывало у меня сексуальную неудовлетворенность, — он предложил отвезти меня домой.

Вернее, он запихнул меня в свою машину.

И все эти усилия были направлены на то, чтобы он мог снова и снова трахать меня в своем доме. Напротив двери, у стены и только что, в душе.

Благодаря его ненасытному либидо, я не могу двигаться. Снова. И у меня все болит и ноет.

Господи. Я уже не так молода. И он тоже.

Так откуда, черт возьми, у него столько энергии? Он даже выглядит готовым к повтору.

Может, мне нужно подружиться с Мартой и попросить ее тайно вывезти меня из этого места после того, как я подсыплю ему в напиток снотворное.

Его темные волосы спадают на глаза, когда он вытирает их полотенцем, и мокрые пряди торчат во все стороны.

Я пытаюсь отвести взгляд от его скульптурного торса и терплю неудачу. Не помогает и то, что капли воды скользят по его прессу и дорожке волос, которая исчезает под трусами. У него такое идеальное телосложение, которое должно красоваться на обложке журнала.

— Твоё место занято женой одного мафиози и ее собаками, — говорит он в ответ на мое предыдущее заявление. — Как я уже говорил, аудитория не мой конек.

— Как ты узнал, что у Кэролайн есть собаки?

— Когда я разговаривал с ней по телефону, она сказала, что Каин и Люцифер передают привет. Очень надеюсь, что это всего лишь какие-то извращенные клички собак, и что ты не приглашала настоящих демонов в свою квартиру.

— Зачем ты вообще позвонил Кэролайн... Дай угадаю, она сказала тебе, где я?

— Ты угадала.

Я убью Кэлли.

— Не будь незнакомкой. — он показывает на мою близость с кривой улыбкой. — Я тебя не укушу.

— Не укусишь меня, ага. У меня есть знаки, доказывающие, что ты не прав.

— Позволь мне исправить свое заявление. Я не укушу тебя сейчас.

Он направляется ко мне длинными, решительными шагами, перекинув через плечо чистое полотенце.

Я хватаю ближайший предмет, золотой канделябр, и защитно держу его перед собой.

— Клянусь Богом, Кингсли. Если ты сделаешь еще шаг, я проломлю тебе голову.

Если я думала, что это его отпугнет, то оказалась совершенно неправа, когда он продолжает приближаться со злобной ухмылкой.

— У тебя есть силы, чтобы вырубить мои нейроны уровня гения?

— Точно так же, как у тебя есть силы, чтобы осушить меня.

— Твоя киска и твой рот не поют одну и ту же мелодию, дорогая. — он останавливается на расстоянии волоска. — Держу пари, если я введу пальцы внутрь, эта киска проглотит их и не отпустит.

— Прекрати...

Я прижимаю канделябр к его груди, но что-то заслоняет мне глаза.

Полотенце.

Он вынимает канделябр из моих пальцев с неловкой легкостью. Затем зрение возвращается, когда он начинает обеими руками вытирать полотенцем мои волосы.

Я напрягаюсь, но он просто продолжает свою работу.

— Расслабься. Я больше не буду тебя трахать... пока. Сначала тебе нужно поесть и выпить побольше воды, иначе у тебя произойдёт обезвоживание.

Мои губы приоткрываются, когда я смотрю на него, честно ища знак, что это шутка. Когда я ничего не нахожу, у меня пересыхает в горле.

С каких пор он стал заботливым человеком? Да, я знаю, что он посвятил свою жизнь Гвен и является любящим отцом, но, кроме этого, он был признан мудаком.

Я предполагала, что он будет таким же по отношению к своим сексуальным партнерам.

При этой мысли у меня в животе разливается тошнотворное чувство.

Нет, нет. Я не собираюсь думать о его секс партнерах, армии эскортниц и о том, что я одна из них.

Я не одна из них.

Я просто позволяю ему трахать себя ради снятия напряжение, между нами.

Вот и все.

Я пытаюсь схватить полотенце.

— Я могу сделать это сама.

— Не шевелись.

Он заботится о каждой рыжей пряди, будто он на задании.

— Я не ребенок, — ворчу я.

— Нет, но ты небрежно относишься к потребностям своего тела.

— Я могу сама высушить волосы полотенцем.

— Чего ты не сделала. Прекрати превращать это в гребаное событие и находить проблемы во всем.

Я открываю рот для язвительного ответа, но решаю молчать. Я защищаюсь, полностью и окончательно, и если я что-нибудь скажу, это послужит лишь доказательством против меня.

— Полагаю, ты не привыкла, чтобы люди заботились о тебе, — говорит он мягко в тишине комнаты, или настолько мягко, насколько Кингсли может.

— Я независимая.

— Это еще одно слово, означающее, что я боюсь открыться?

— Только сексистский мудак может предположить, что независимая женщина такая, потому что она чего-то боится.

— Я не предполагаю, дорогая. А знаю это точно, и если сексизм это тот ярлык, который ты хочешь на меня навесить, то, конечно, так тому и быть. Все, что поможет тебе спать по ночам. Тот секс, который я дам, 404 не найдёт. Просто знай, что никакое сопротивление с твоей стороны не изменит моего мнения о том, что я с тобой сделаю.

— И что это значит?

— Именно то, что ты слышала. Я решил, что на данный момент ты моя, и это означает, что кроме меня к тебе не прикоснется ни один мужчина. Ох, и ты будешь приходить сюда каждую вторую ночь и проводить ее в моей постели.

Ненавижу, когда что-то сжимается в моем сердце и желудке.

Какого черта?

— Проводить в твоей постели?

— Или в душе, или на столе, или у стены. В общем, на любой поверхности, которую можно использовать, чтобы трахнуть тебя до беспамятства.

— И ты просто решил это сам, не поговорив со мной об этом?

— Часть о том, что ты моя, абсолютна. Вторая часть, которая касается твоего появления здесь, возможна для обсуждения, но, если хочешь, чтобы я приехал в твою квартиру, сначала избавься от публики.

— Ого. Ты так уверенно говоришь о том, что я соглашусь стать твоей.

— Я богат, красив и незаконно умен, не говоря уже о том, что у меня такой член, за которым не угнаться. Я находка. Очень рекомендую. Так почему бы тебе не согласиться?

— Не знаю, может, из-за того, что ты мне даже не нравишься?

— Я не обязательно должен тебе нравиться, чтобы трахнуть меня, дорогая. Твоя киска с радостью поддержит мои притязания.

Я шлепаю рукой по его груди и отталкиваю его — во всяком случае, пытаюсь это сделать.

— Позволь мне воспользоваться твоей любимой фразой и отказаться.

Он убирает полотенце с моей головы, но не возвращает мне мое пространство.

Цвет его глаз темнеет, словно вдалеке назревает буря с чистым намерением массового уничтожения.

— Твое упрямство уже не такое милое.

— Так оно не должно было быть.

Я бросаю взгляд, и его челюсть сжимается.

Мы остаемся в таком положении в течение нескольких долгих ударов. Как в перетягивании каната между двумя могущественными генералами. Почти невозможно поддерживать с ним зрительный контакт в течение длительного времени, но я готова быть выжатой до нуля, если это означает, что мне удастся удержать себя в руках.

— Давай послушаем, — наконец говорит он.

— Что послушаем?

— Твой контраргумент.

— Это не отношения. Только секс, от которого любой из нас может отказаться в любую секунду. И я не твоя и не чья-то еще. Я принадлежу себе.

Его глаз дергается, но, кроме этого, на его лице не видно никакой реакции.

— Так ты хочешь, чтобы мы были друзьями с привилегиями, за вычетом части про друзей. Значит, это должно называться «враги с привилегиями»? Отношения с ненавистью?

Теперь, когда он так говорит, это звучит еще более убого, чем в моем мозгу. Но звучит достаточно правдоподобно, и я могу стоять на своем, поэтому резко киваю.

— Сколько у тебя контроля, Аспен? Одна гора? Две? Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, когда я заставлю каждый сантиметр его рухнуть на землю.

— Значит ли это, что ты согласен?

— На что именно? На открытые отношения, где ты ведешь себя так, будто ты не моя, а я могу засовывать свой член во все доступные дырки города?

Горький вкус взрывается в моем горле от нарисованной им картины, и странная негативная энергия оседает в груди.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы обрести голос.

— Если ты трахнешь другую женщину, я трахну мужчину и заставлю тебя смотреть.

— Ох, я не буду смотреть, дорогая. Он будет наблюдать, как я заставлю тебя выкрикивать мое имя, пока ты будешь скакать на моем члене, как грязная маленькая шлюшка, а когда у него встанет, я перережу ему горло и трахну тебя раком в его крови.

Мой желудок сжимается, и на мгновение я думаю, что он шутит или что это извращенная галлюцинация, но темный блеск, пылающий в его глазах, не что иное, как жажда насилия.

Извращенное собственничество, объектом которого являюсь я.

— Ты болен, Кингсли.

— А ты краснеешь.

— Я в бешенстве.

— Семантика.

Я выпускаю длинный глоток воздуха.

— Я серьезно. Никаких других женщин.

— Конечно. Цена признание того, что ты моя.

— Нет.

— Тогда мы сделаем все, по-моему, и поверь мне, ты еще пожалеешь об этом решении. — он бросает полотенце на пол и поворачивается, его плечи напряжены. — Спускайся, когда будешь готова.

После его ухода в комнате становится необычно холодно, и не знаю, почему я дрожу, как бездомный котенок, попавший под дождь.

Это не страх.

Я отказываюсь верить, что это страх.

Накинув одну из рубашек Кингсли, которая проглатывает меня целиком и доходит до середины бедра, я спускаюсь по лестнице.

Я благодарна, что у него нет обслуживающего персонала, чего следовало бы ожидать в таких особняках, как его. Похоже, они приходят днем и уходят до его возвращения домой.

Я останавливаюсь перед картиной с демоном. Теперь, зная значение и историю, она приобрела другой, более зловещий оттенок. Я не могу не думать о молодом Кингсли, который смотрит на демонов, которые могут отражать, а могут и не отражать тех, что внутри него.

Они у него уже давно. С тех пор, как он был в подростковом возрасте. И, возможно, именно они привлекли меня в нем в первую очередь.

Прогоняя это неприятное озарение, я иду на звук звенящей посуды, доносящейся из кухни.

Она просторная, со встроенной мраморной стойкой и стальным оборудованием, подходящим для кухни шеф-повара.

Спина Кингсли, кажется, утратила прежнее напряжение, когда он стоит над плитой.

Но я не испытываю облегчения, потому что если я что-то и узнала об этом человеке, так это то, что он имеет докторскую степень по скрытию эмоций.

То, что он показывает, почти никогда не является тем, что он скрывает.

Я пробираюсь к нему и на мгновение сосредотачиваюсь на всех ингредиентах и готовящихся блюдах.

Чечевичный суп, я полагаю. Грибной соус и что-то с бараниной.

Когда он вообще успел купить продукты? Более того, почему он выглядит так, словно находится в своей стихии, нарезая овощи на мелкие, идеально симметричные кусочки?

— Не знала, что ты умеешь готовить.

— Ты многого обо мне не знаешь, — говорит он, не глядя на меня.

— Когда ты научился?

— В раннем детстве. Мой дед говорил, что секретный рецепт могущественного лидера заключается в том, чтобы знать, когда, как и как долго нужно перемешивать людей, находящихся в его распоряжении. Приготовление еды то же самое. У каждого ингредиента есть своя схема и цель — приготовить идеальное блюдо.

— Ты только что сравнил людей с блюдами?

— Ингредиентами. Блюдо это результат, то есть деньги, которые они приносят на стол, работая или предаваясь потребительской культуре.

— Ты капиталистическая свинья с макиавеллистским складом ума.

— Подай в суд на мой банковский счет.

— То, что ты богат и привлекателен, не дает тебе права эксплуатировать людей или обращаться с ними как со скотом.

— Я слышал только богатую и привлекательную часть.

Он делает паузу, когда наконец поднимает голову и фокусирует взгляд на мне.

От бури, подобной огню, которая разгорается в его глазах, у меня перехватывает дыхание. Он смотрит на меня так, словно я его любимое блюдо. А не просто ингредиент.

Мне требуется все силы, чтобы не скривиться и не выдать, о чем я думаю.

— Ты выглядишь сексуально в моей рубашке.

Я прочищаю горло, совершенно не зная, как принимать комплименты.

— Я подумала, что это лучше, чем травмировать нас обоих, снова одалживая одежду Гвен.

— Мы кое в чем согласны.

Он достает тарелку, все еще выглядя полностью в своей стихии.

Должно быть, он все время готовил для Гвен. Нейт упоминал, что она хорошо готовит и еще лучше печет.

Два качества, которых у меня определенно нет.

Я живу на консервах, еде на вынос, а недавно у Кэлли пригорела посуда.

— Ты был близок со своим дедушкой? — спрашиваю я, затем делаю паузу из-за ноющего ощущения в голове.

Почему я хочу узнать о нем больше, когда я только что провела твердую линию наверху?

— Не очень, поскольку он умер, когда я был еще маленьким. Но я считаю этот дом его наследством, а не моего отца. Потому что отец использовал его как залог, лишился его, а потом снова купил. Так что это определенно не то, чем он дорожил.

— Потому что он отдал его Сьюзан?

— Это и тот факт, что он несколько раз выставлял его в качестве залога даже после того, как потерял его.

— Сьюзан могла манипулировать им.

— Если только Сьюзан не обладает талантами черной магии, она ни к чему его не принуждала. Он подкаблучник, но не настолько, чтобы он потерял рассудок. Тем не менее, он все равно подкаблучник.

— Именно поэтому ты из кожи вон лез, доказывая, что у него был маразм за несколько месяцев до смерти? Что-то вроде последнего «да пошел ты»?

Он усмехается.

— С табличкой о его смерти. Я даже сделал специально для этого случая табличку с надписью «нелюбимый отец и женат на пластмассовой золотоискательнице». Сьюзан уничтожила ее по понятным причинам.

— Ты ведь понимаешь, что все эти махинации со Сьюзан бесполезны? У тебя есть дом, преимущество и больше денег, чтобы раздавить ее. Не лучше ли отпустить ее и, соответственно, свою обиду?

— Нет, пока она не станет нищей на обочине улицы. Как в тот день, когда она пришла в эту семью. На самом деле, я сделаю еще один шаг вперед и заставлю ее встать на колени на могиле моей матери и просить у нее прощения. Может, тогда я отпущу ее.

Я вижу это. Ненависть, гнев и все негативные эмоции, которые не должны существовать в одном человеке.

— Боже мой. Это твой способ сделать что-то для своей матери сейчас, потому что ты не обладал силой, когда был молод?

Он молчит, но я знаю, что попала в точку.

— Это так, не так ли? Вот почему ты отказываешься забыть о Сьюзан. Ты застрял в прошлом.

— Нас двое, потому что одно упоминание о твоем отце превращает тебя в дрожащий лист.

— Мой отец жив и представляет собой очень серьезную угрозу.

— И что? Если не хочешь идти по этому пути, я предлагаю тебе не подходить к моему шкафу. Мои скелеты тебя не касаются.

Я поджимаю губы, и он воспринимает это как намек на то, что я это оставила.

Черт бы побрал этого мудака. Он говорит мне, что я упряма, но он упрям, как бык.

Когда я ничего не говорю, он показывает на стойку.

— Садись. Еда будет готова через некоторое время.

— Я не очень голодна... Хотя от выпивки я бы не отказалась.

— Ты будешь есть, и под моей крышей не пьют алкоголь.

— Почему, черт возьми, нет? У тебя винный погреб размером с Техас и с таким же количеством драгоценных спиртных напитков, как в его нефтяных скважинах.

— Не знал, что ты читаешь статьи обо мне.

— Это... известный факт.

— Более известный факт заключается в том, что ты граничишь с алкоголизмом из-за твоих ежедневных привычек пить и даже маскировать выпивку под кофе. Ты бросишь эту привычку.

— Жаль, что ты не можешь указывать мне, что делать.

— В моем доме да. Кроме того, твое пьянство во время работы достаточная причина, чтобы отнести твою задницу к доске и сообщить о тебе в бар. Возможно, ты очнешься, когда твоя лицензия окажется под угрозой.

— Так вот чем ты занимался все это время? Выяснял мои слабости, чтобы выгнать меня из У&S Ш и даже из юридической практики?

Я знала, что не должна была позволять этому ублюдку увидеть тайные части меня. Он ничем не отличается от змеи, которая ползет к своей жертве, а когда настигает ее, уже слишком поздно.

— Если бы я хотел выгнать тебя, я бы начал процесс.

— Но ты мне угрожаешь.

— Я не угрожаю тебе, а указываю на твои нездоровые привычки пить, от которых тебе необходимо избавиться. И не надо говорить мне речи жертвы. Мне плевать на твои успехи и на то, сколько клиентов у тебя за плечами. Если ты пьешь в рабочее время, это влияет на твою производительность и может стоить твоим клиентам больше, чем они рассчитывали.

— Это не значит, что я напиваюсь или что у меня нет доступа к мозгам. Я просто делаю это, заглушая нежелательные мысли, от которых я не могу избавиться в трезвом состоянии.

— Все равно нет. Найди более здоровый механизм преодоления.

— Говорит человек, который по ночам бьет деревья.

— Это не противоречит моим правилам поведения как адвоката. А вот твои пристрастия к алкоголю, да. Конец долбаной истории. А теперь садись.

Я смотрю на него.

— А если я откажусь, что, для протокола, является стопроцентной вероятностью?

— Тогда есть тысячепроцентная вероятность, что я затащу тебя к себе на колени, еще больше отшлепаю твою больную задницу и в конце концов запихну еду тебе в глотку.

Я ненавижу, когда мои бедра сжимаются от образа, который он рисует в моей голове, и требуется все мое самообладание, чтобы сохранить холодный фасад.

— Грубиян, — бормочу я.

— Никогда не утверждал обратного. Итак, мы будем делать это по-хорошему или по-грубому?

Мой взгляд это все, что ему нужно, чтобы практически перекинуть меня через плечо.

Я не могу контролировать возбужденный крик, который срывается с моих губ, или стоны и хныканье, следующие за этим, когда он продолжает делать то, что обещал.

К тому времени, когда я кончаю на его руку, мрачное предчувствие нависает над моей головой.

Это то, что он имел в виду, говоря о моем контроле? Или все гораздо хуже?

Глава 20

Кингсли

Я выпиваю с Николо в клубе Лучано в центре города, когда он сбрасывает бомбу.

— Ходят слухи, что Бруно освободится до следующего дня рождения своей дочери. И под слухами я имею в виду свою информацию.

Я делаю паузу, открывая Зиппо, и смотрю на него.

— Что?

Он прислонился к кожаной спинке ВИП-кабинки, которую мы занимаем, сигарета болтается у него во рту.

— Возможно, он думает о том, чтобы превратить ее день рождения в дату смерти. Это поэтическая вещь, которую делают некоторые отцы, забирая назад жизнь, которую они дали.

Мой пульс начинает стучать в ушах со скоростью смертоносной бомбы. Но я настойчиво открываю и закрываю Зиппо, сосредоточив свое внимание на Николо, который выглядит слишком расслабленным из-за фактов, которыми он только что поделился. Похоже, он не замечает моей реакции, или замечает и игнорирует ее в любом случае, он устанавливает зрительный контакт с одним из своих сотрудников, и они устремляются к нему с бутылкой Макаллан.

Хаос в клубе не может проникнуть в пределы моего черепа. Громкая музыка отходит на задний план, приобретая значение использованного презерватива. Вонь крепких духов, пота, секса и алкоголя висит в воздухе, как мрачное облако.

Но я не обращаю внимания на все эти детали. Я даже не обращаю внимания на бутылку, которую он мне предлагает.

— Ты можешь остановить это.

— Нет, не могу. Бруно один из наших верных солдат и доверенное лицо Лазло. Я мог бы защитить рыжую, но не за счет того, чтобы покончить с Бруно. Моя идея защиты не дать ему убить ее, а это ни в коем случае не означает лишение жизни Бруно. Кроме того, она не выполняет свою часть сделки. Матео все еще женат на золотоискательской блондинке, а он ведет себя как ее отвергнутый щенок.

Он дергает подбородком в сторону своего брата, который отвергает ухаживания двух длинноногих брюнеток и находится в секунде от того, чтобы вышвырнуть их из клуба.

— Протесты твоего брата против развода касаются его и тебя, а не Аспен. И это ее гребаное имя, кстати. Используй его.

Он приподнимает бровь.

— Ты защищаешь ее, Кинг?

— Я констатирую факты. За последние две недели она принесла тебе больше денег, чем все твои солдаты вместе взятые. Мне, блядь, все равно, крутишь ли ты это вокруг своего члена, засовываешь в задницу или пропитываешь кровью. Лишь бы ты выполнил свою часть сделки и обеспечил ей защиту, о которой она просила.

— Обеспечу, но только на моих условиях. — он выпускает облако дыма в мою сторону. — Но, если все пойдет наперекосяк, а так всегда бывает, я не несу ответственности за сопутствующий ущерб.

— То есть?

— Я уже передал сообщение Бруно, что рыжеволосая теперь под моей защитой. Несмотря на то, что он находится под прямым приказом Лазло, он принял это и пообещал не идти против меня. Так что пока он не нарушит это обещание, я не стану активно подготавливать его гибель.

Я захлопываю зажигалку, сужаю глаза.

— Ему не нужно выходить, чтобы навредить ей. Он делает свою работу из-за решетки.

— Нет улик.

— К черту. Ты слышал, как эти подонки упоминали его имя в подвале.

— Это было до того, как я передал Бруно сообщение.

— Ох, я вижу, к чему все идет.

— Не хочешь рассказать поподробнее?

— Еще в школе ты окружал себя как можно большим количеством людей, учениками, учителями, персоналом, директорами. Всеми. Это был не конкурс популярности, а скорее продуманная стратегия «разделяй и властвуй». Все они были частью твоей шахматной доски, которую можно было и нужно было использовать в дальнейшем. Сейчас ситуация схожа. Ты не хочешь терять услуги Бруно, но тебе также нравятся деньги, которые приносит Аспен, поэтому ты сохраняешь обоих. Но ты кое-что забываешь, Ник.

Он закидывает одну ногу на другую и зажигает сигару, затем выдувает дым в мою сторону с беспечностью повелителя гедонистов.

— И что же?

— Я никогда не был частью твоей жалкой толпы, стратегий или чертового комплекса бога. Это будет холодный день в аду, прежде чем ты используешь меня или кого-то близкого ко мне.

— Так рыжеволосая близка тебе?

— Аспен это ее гребаное имя. И она мать моей дочери.

— Это то, чем ты кормишь свой мозг, чтобы лучше спалось по ночам?

— Нет, Ник. Ты не используешь тактику перескакивания и не меняешь тему, сосредоточиваясь на мне. Речь идет о тебе, так почему бы тебе не сказать мне, какого черта ты играешь на этот раз?

— Не играю. Это... наблюдение. Мой старик говорил, что есть два типа монстров. Те, которые бродят на свободе, как ты и я, считают небо пределом и даже думают о его покорении. Другой тип это такие, как Бруно, которые большую часть своей жизни провели взаперти. Их цель не мир и не небо. У них цель — уничтожить того, кто затолкал их в эту камеру.

— В таком случае, ему следует обратиться к начальнику тюрьмы.

Он улыбается с холодностью, замораживающая воздух.

— Ты знаешь количество охранников, которых Бруно убил или стал причиной их смерти?

— Нет, но уверен, что ты меня просветишь.

— Двадцать пять. Жизнь за каждый год, проведенный им за решеткой. И каждый раз кто-то из его подчиненных или тюремных приятелей брал вину на себя. Так что даже если ты или кто-то другой пошлет кого-нибудь избавиться от него, пока он за решеткой, ничего не выйдет. У него там царство беззакония, в которое никому не позволено входить, и уж тем более твоему любимому закону.

— То есть хочешь сказать, что мы должны собраться и ждать?

— У вас нет выбора, кроме как ждать. Принуждение себя это лишнее.

Я, наконец, беру напиток и делаю долгий глоток, но даже ожог не в состоянии прогнать множество сценариев, вторгающихся в мою голову.

Николо говорит о делах, а я слушаю его лишь наполовину. Число его людей, которых я спас от тюрьмы, становится бесчисленным, и хотя я считаю себя лучшим адвокатом по уголовным делам в мире, это превращается в переутомление.

Его головорезы похожи на необученных собак. Или, может, они хорошо выдрессированы Николо, чтобы быть в постоянном стремлении бросить свой вес и тем самым продемонстрировать свою власть.

Ему всегда нравилось пугать людей одной лишь своей безжалостной репутацией, чтобы они не смели идти против него. Эту тактику мы оба использовали с самого детства.

Я никогда не пытался смягчить свой образ или угодить хрупкой психике и эмоциональным сердцам людей. Когда они боятся меня, они держатся подальше. Когда они боятся меня, у них не хватает смелости взглянуть на мой трон или прикоснуться к моей власти.

Вскоре к нам присоединяется Матео, а также несколько сопровождающих, любезно предоставленные клубом.

Их попытки привлечь мое внимание похожи на отчаяние умирающей рыбы. Одна из них болтает об истории Макаллан, словно автоматизированный робот, и я говорю ей пить, пока она не перестанет загрязнять воздух своим голосом.

Я никак не могу взять в толк, что не так давно трахал таких, как она. Конечно, я выбирал их не за навыки общения или отсутствие характера.

Я выбирал их, потому что они не были гребаной головной болью.

В отличие от одной ведьмы, одна мысль, о которой вызывает у меня острую потребность трахнуть ее. Конкретно ее.

Прошла неделя с того дня, когда она отказалась быть моей, как во время секса, так и вне его.

Тот факт, что я отшлепал ее по заднице до такой степени, что она несколько дней не могла нормально сидеть, не имел никакого значения. По крайней мере, не настолько, чтобы заставить ее передумать.

С тех пор, однако, она стала приходить ко мне домой ежедневно. Или я забирал ее с собой. Семантика.

Из-за ее ведьминской крови и предполагаемых связей с самим Сатаной, ее трудно переубедить. Всегда и во всем сопротивляется.

Кроме тех случаев, когда мой член входит в ее киску, конечно. И даже тогда она не перестает петь о том, какой я мудак.

Но именно это и делает все это забавным. Ее сопротивление, борьба и неспособность склониться превращают меня в животное каждый чертов раз.

Не знаю, как, черт возьми, я раньше нормально относился к таким, как робот-какое-у-неё-лицо.

Они не тот вкус огня, который я предпочитаю, и они определенно имеют эффект обморожения при минус градусах на состояние возбуждения моего члена.

Несмотря на то, что я не трахал Аспен прошлой ночью, потому что она решила не приезжать. Когда я завалил ее телефон смс-ками, она сказала мне, что идет на свидание с Кэролайн, Матео и его другом.

Подчеркиваю, с другом.

Я ответил ей не идти, иначе я появлюсь, испорчу ей вечер и уничтожу шансы Кэролайн и Матео на воссоединение. У этой пары эмоциональный интеллект как у жирного кота и та же философия нахлебничества.

Аспен бросила трубку прямо мне в лицо, повторив свои любимые слова:

— Ты не имеешь права указывать мне, что делать.

Единственная причина, по которой она не была погребена под моим членом, заключалась в том, что Нейт и Гвен пришли ко мне на ужин. Я мог сказать, что он заставил ее сделать это. Она выглядела несчастной, дулась почти весь вечер, и у нее были темные круги под глазами.

Предательница встречалась со своей матерью два раза в течение недели. Это рекорд, но, вероятно, она приехала на ужин со мной только потому, что Нейту надоело ее ухудшающееся состояние, и он взял ситуацию в свои руки.

Излишне говорить, что ужин выдался напряженным. Она не извинилась, а я не осыпал ее любовью и не баловал поведением принцессы.

Что еще хуже, меня раздражало фиаско Аспен и ее двойное свидание с этим ублюдком на глазах у меня и его жены.

Поскольку Аспен на самом деле умна, она сегодня весь день избегала фирмы, работала вне офиса и даже попросила своего помощника принести ей все, что нужно.

Ты можешь бежать, но не можешь спрятаться, ведьма.

Покручивая в руках стакан с виски, я сосредоточил свое внимание на Матео.

— Что это будет, Ромео? Будет развод или нет?

Он смотрит на меня, потом на Николо.

— Слово «развод» должно быть вычеркнуто из твоего расширенного словарного запаса. Клянусь адом, Николо, если ты еще раз упомянешь это слово при Кэролайн, тебе не понравится то, что я сделаю.

— Звучит как угроза, — подначиваю я Николо, который несмотря на то, что выглядит расслабленным с девушкой в его объятиях, и сигарой в губах, явно не в восторге от слов брата.

— Матео лучше знает, чем угрожать мне. Не так ли, Тео?

— Что есть. Кэролайн единственный человек, к которому тебе запрещено приближаться.

— Слышал, вы с ней помирились, — говорю я.

Его выражение лица при этом загорается.

— Мы встречаемся.

— Учитывая, что вы женаты, думаю, ты уже достаточно раз с ней встречался, чтобы обойтись без свиданий.

— Мы занимаемся хоумраном с тех пор, как познакомились. Никогда не встречались. Все по-другому. Лучше.

— Кто этот самозванец? — с отвращением говорит Николо. — Верните мне моего брата.

— Куда вы ходите на свидания? — спрашиваю я, игнорируя ворчливое присутствие Николо. — А именно вчера, и раз уж ты об этом заговорил, то с кем?

— В ресторан в центре города, который принадлежит моему другу по колледжу. Позже он присоединился ко мне, Кэролайн и Аспен. — Матео делает паузу. — Ей понравилась еда и компания.

— Кэролайн?

— Нет. — он ухмыляется. — Аспен.

Моя рука сгибается так сильно, что я удивляюсь, как под ней не разбивается стакан.

Вот и все. Ведьме придется попросить у своих предков какое-нибудь заклинание, чтобы сдержать меня, когда я доберусь до нее сегодня ночью.

— Говоря о дьяволице.

Я поднимаю голову на голос Матео и вижу Аспен, которую вышибала направляет в нашу сторону.

Она одета в брючный костюм, который, тем не менее, выглядит чертовски сексуально на ее высоком, стройном теле.

Поскольку у нее с собой портфель, она, должно быть, пришла по работе.

Факт, о котором забыли упомянуть и Николо, и Матео.

Впрочем, неважно, потому что это вполне может быть моим шансом сдержать обещание, данное ей неделю назад.

— Садись ко мне на колени, Джули, — говорю я девушке, которая уже час борется с единственным напитком.

— Джудит.

Она хмурится, но делает то, что ей говорят, ее ноги вытягиваются по обе стороны от моих бедер.

Я шепчу так, чтобы слышала только она:

— Покажи свое лучшее шоу, и получишь компенсацию в виде лучшей профессии, чем та, которую ты, очевидно, ненавидишь и в которой ужасно разбираешься, судя по твоим низким навыкам общения и выпивки.

Джули Робот Джудит показывает первую настоящую улыбку за всю свою карьеру и кивает.

Она поправляет пальцами мой галстук как раз вовремя, чтобы Аспен заметила нас. Я делаю вид, что не замечаю ее, улыбаясь какой-то ерунде, которую говорит Джули.

Но периферийным зрением я замечаю небольшую паузу в движениях Аспен. Это всего лишь доля секунды, которая даже не отразилась на ее лице. Не прошло и мгновения, как она с уверенной решимостью направляется к нам, ее яркие волосы рассыпаются по плечам.

Она прочищает горло достаточно громко, чтобы конкурировать с полуприглушенной музыкой из клуба.

— Аспен, — приветствует ее Матео. — Чем мы обязаны этому визиту?

— Мне нужна подпись Николо для приобретения.

Я чувствую ее внимание к себе еще до того, как поднимаю голову.

А когда поднимаю, она смотрит на меня так пристально, что просто чудо, что из ее глаз не вылетают лазеры.

— Аспен, — говорю я, будто только что обнаружил ее существование. — Присоединяйся к нам.

— Нет, спасибо. У тебя, похоже, своя компания.

Она говорит так, словно находится в своей стихии, а это значит, что она все еще сохраняет этот раздражающий контроль.

Моя рука скользит по талии Джули, а другая сжимает в кулак ее каштановые волосы.

Несмотря на тусклый свет, красное пятно, вспыхнувшее на горле Аспен, было бы видно с Марса.

Даже ее губы сильнее прижимаются друг к другу.

Просто ради нокаута я позволяю своим губам оказаться в сантиметре от шеи Джули, когда она стонет, как порнозвезда.

Даже покраснев, Аспен сохраняет самообладание. Надо отдать ей должное.

Поэтому я говорю:

— Ты все еще можешь присоединиться к нам. Джули не будет против.

— Единственное, к чему я присоединюсь, это к твоим похоронам, — выплевывает она и распахивает портфель, едва не рассыпая все бумаги внутри, затем достает папку и сует ее в лицо Николо. — Подпиши.

Он выглядит наполовину забавным, наполовину скучающим, не торопясь писать на документе.

Она постукивает носком туфли по полу, полностью игнорируя меня и Джули, которая двигается на моем бедре в поисках оргазма.

Как только Николо заканчивает, Аспен практически выхватывает папку из его пальцев и запихивает ее обратно в портфель. Я ожидаю, что она повернется и уйдет, но она идет к нам.

Я ухмыляюсь.

— Передумала присоединиться?

Она смотрит мне прямо в глаза, выхватывает у Матео напиток и выливает его мне на голову с милой улыбкой на лице.

— Желаю тебе дерьмового вечера, урод. — все еще улыбаясь, она кивает всем. —

Джентльмены.

Затем поворачивается и уходит с грацией королевской особы.

Но не раньше, чем я получу желаемое.

Мои губы подрагивают, и я отталкиваю Джули и ее раздражающие вздохи от себя.

Николо, который ухмылялся, как идиот под кайфом, смотрит на меня.

— Не хочешь рассказать поподробнее, почему ты улыбаешься?

— Не твое дело.

— Не согласен. — он держит в пальцах незажженную сигару, будто это женское тело. — Помнишь, когда мы были молодыми и наши отцы учили нас, как важно целиться в чей-то центр силы? То, без чего они рассыплются и не смогут собрать свои осколки воедино? Думаю, что, возможно, я только что нашел твой.

— Ты слишком самонадеян, чтобы думать, что сможешь причинить мне боль, не покалечившись в ответ, Ник. Помни, я раздаю игрушки, но я не один из них.

Я вытираю жидкость с лица, даже не заботясь о своем испорченном костюме.

Не потрудившись извиниться, я встаю и иду следом за Аспен.

Возможно, она не была так откровенна, как я надеялся, но она дала мне шанс, который я искал.

Открытие, которое означает, что ей не только не все равно, но и что ее контроль может висеть на волоске.

Потому что, как бы она ни пыталась это скрыть, я увидел это только сейчас.

В ее глазах блестели слезы.

Быть может, от разочарования или злости, но для меня это достаточное количество патронов.

На этот раз она на собственном опыте поймет, что она моя, и с этим невозможно бороться.

Глава 21

Аспен

Я удивляюсь, что мне удалось выбраться из клуба на парковку и не взорвать все вокруг в террористическом стиле, просто чтобы транслировать хаос, который щелкает пальцами по моему горлу.

Каблуки скрипят по асфальту, и я оборачиваюсь. Знаете что? Я должна вернуться и разбить бутылку о толстый череп Кингсли. Всего лишь стакан алкоголя, ничто в великой схеме вещей.

Выпустив длинный вдох, я наполовину отказываюсь от этой идеи и бегу к машине. Это только полуотказ, потому что к черту все. Желание разбить что-нибудь — предпочтительно голову и член Кингсли — слишком сильное искушение, чтобы полностью от него отказаться.

Но, с другой стороны, я не хочу, чтобы меня воспринимали как эмоциональную, грязную.

Слабую.

Мои пальцы дрожат вокруг ключа от машины, и я вытираю сердитые слезы, которые собрались в глазах. Я не собираюсь плакать из-за этого ублюдка.

Не в этой жизни, Сатана.

Сев в машину, я глубоко вдыхаю, собирая каждый сантиметр самоконтроля, который я приобрела, выживая на улицах, учась на отлично и работая вдвое усерднее, чем мои сверстники-мужчины, чтобы быть признанной в их среде.

Образы рук Кингсли на талии девушки проносятся в моей голове, и я закрываю глаза.

Хватит думать о мудаках. Хватит делать из этого что-то личное. Это ничто.

Мы ничто.

Влага собирается на веках, и никакие критические, методичные размышления не могут остановить слезу, которая скатывается по щеке и попадает в рот.

Что-то встряхивает меня, и я вздрагиваю, когда понимаю, что это телефон.

Вздохнув, я вытаскиваю его, немного благодарная за то, что он отвлек меня.

Сообщение высвечивается на экране и на секунду ставит мой мир на паузу.

Гвинет: Я только что приготовила это. Хочешь?

К сообщению прилагается фотография красочных кексов с красивыми радужными начинками.

Гвинет: Ох, Нейт только что сказал, что ты не очень любишь сладкое. Все нормально, я думаю. Просто я напекла слишком много, вот и решила поделиться. Я бы отнесла их папе, но он со мной не разговаривает.

Мои пальцы практически летают по экрану.

Я: Я бы с удовольствием попробовала. Если ты не возражаешь.

Гвинет: Конечно, я не возражаю! Мне приехать к тебе домой? Кэролайн будет там? Она любит пирожные, так что я захвачу и ей немного.

Я улыбаюсь, собираясь ответить «ДА» с большой буквы, когда сзади раздается шорох.

Мое мини-радостное настроение исчезает. Этот мудак имеет наглость идти за мной после того, на что он заставил меня смотреть. Хотя это хорошая возможность проломить ему голову каблуками.

Я резко вдыхаю, кружась на месте.

— Я убью тебя...

Мои слова обрываются на приглушенном вздохе, когда кто-то прижимает тряпку к моему рту и носу.

Вонь антисептика и изнуряющего нутро хлороформа заполняет ноздри и впивается в голову со смертоносностью пули.

Темная фигура нависает надо мной, хватает за плечи, почти вырывая их. Я впиваюсь ногтями в их руки, царапая со всей энергией выживания.

Очевидно, этого недостаточно, потому что он продолжает прижимать ткань к моему лицу, заставляя вдыхать хлороформ.

Дерьмо... дерьмо...

Я чувствую, как ослабевает моя хватка и мышцы. Призрачный скрипящий звук каблуков, волочащихся по земле, медленно затихает на заднем плане, и мои глаза опускаются.

Нет...

Передо мной одновременно взрывается буйство красок и звуков.

С моего носа снимают тряпку, и я сползаю на машину, потом на землю из-за силы кашля. От глотка чистого воздуха у меня слезятся глаза, и я несколько раз встряхиваю головой, возвращая ориентацию.

Сначала я не понимаю, что только что произошло, возможно, это испуг или неприятный розыгрыш. Но даже в глубине души я понимаю, что все гораздо серьезнее.

Сцена, возникающая передо мной, могла бы сойти за кадр фильма ужасов.

Кингсли держит за воротник темную фигуру, которая чуть не лишила меня сознания, и бьет кулаком по лицу в маске.

Другой мужчина хватает его, и они валятся на землю в потоке ударов, пинков и гортанных звуков.

Даже в оцепенении я вижу, что, кем бы ни был нападавший, он профессионал. Несмотря на склонность Кингсли к насилию, он не сможет одержать верх.

Двигаясь на четвереньках, я достаю упавший на землю портфель и роюсь в нем в поисках перцового баллончика.

Прежде чем я успеваю достать его, нападавший бьет Кингсли по ребрам и убегает.

Кингсли вскакивает на ноги, вероятно, чтобы броситься в погоню, но я шепчу:

— Не надо... не... не уходи...

В моих словах слышится отчаяние, боль и грубость. Такая грубость, что причиняет боль. А может, на самом деле мне больно от осознания того, что если Кингсли последует за ним, то вместо меня похитят его, просто чтобы донести мысль.

Или, что еще хуже, его застрелят.

— Черт.

Он доходит до меня в два длинных шага и заключает в объятия. Это действие настолько непринуждённое, что мне хочется раствориться в нем на некоторое время. И это кажется естественным, будто он делал это — держал меня, обнимал — десятилетиями.

Он обхватывает меня сильной рукой за талию, позволяя моему телу погрузиться в его объятия.

— Ты в порядке? Я отвезу тебя в больницу.

Я неистово трясу головой, задыхаясь от нехватки воздуха и слов.

— Я в порядке. Просто нужна минутка.

— Ты даже не можешь стоять, Аспен.

— Могу.

Я пытаюсь оттолкнуться от него и тут же снова попадаю в его объятия.

— Стой спокойно и прекрати упрямиться.

— Никакой больницы... — бормочу я, чувствуя, как опускаются глаза. — Пожалуйста, Кинг... никакой больницы...

Пальцы ослабевают на его груди, и я ненавижу то, как безопасно я себя ощущаю с ним.

Вместо того, чтобы пытаться найти свой собственный путь и зализывать свои раны в одиночку, я предпочитаю тепло этого места.

Где его сердце бьется о мое.

***

Когда я открываю глаза, вид белых стен почти приводит меня в состояние гипервентиляции.

Не больница.

Нет.

Прежде чем я успеваю споткнуться о собственные ноги, закричать о кровавом убийстве и прыгнуть в ближайшее окно, я пружинисто приподнимаюсь на кровати и замираю.

Остальная часть комнаты медленно приходит в фокус, и ее знакомые нейтральные тона мгновенно успокаивают меня.

Странно.

Я смотрю на себя и обнаруживаю, что на мне только футболка. Кингсли.

Она пахнет свежим бельем, кедровым деревом и им. Я сопротивляюсь желанию вдохнуть, как наркоман, и вместо этого решаю сосредоточиться на окружающей обстановке.

Это первый раз, когда я сплю на кровати Кингсли. Да, мы часто трахаемся, но обычно это происходит на любой поверхности, кроме настоящей кровати.

Кроме того, я всегда ухожу вскоре после этого, отказываясь остаться на ночь, несмотря на его постоянные приглашения.

За это Кэролайн меня докучает, называя бессердечной соблазнительницей.

Но Кэролайн не знает, что отдавать больше себя этому мужчине пугает меня до смерти. Я и так уже потеряла контроль над собой рядом с ним, и самое меньшее, что я могу сделать, это попытаться защитить то, что осталось от моего сердца.

Дверь открывается, и Кингсли входит внутрь, неся тарелку с едой. Он одет в серые штаны и темную футболку, его волосы уложены в идеальный беспорядок.

Я сглатываю слюну, скопившуюся в горле, потому что, как бы я ни старалась, я не могу отвлечься от физической красоты и внушительного присутствия этого мужчины.

Даже если какая-то часть моего мозга всегда будет считать его соперником, которого я хочу устранить, и мудаком, которого я должна уничтожить ради блага человечества.

— Ты проснулась, — говорит он с твердостью, которая не отражается на его лице, когда он ставит поднос с креветками и тем, что выглядит как куриный бульон, на боковой столик.

— Как долго я была в отключке?

— Около трех часов. Доктор сказал, что хлороформ подействовал не полностью.

— Ты не отвез меня в больницу.

— Ты умоляла меня не делать этого. Почему?

— Они враждебная среда, и я не чувствую себя в безопасности у них.

— Потому что ты думала, что потеряла свою дочь в одной из больниц.

Это не вопрос, потому что, конечно же, он собрал все кусочки вместе и все понял. Я кладу голову, уставившись на свои руки. Я не контролирую слова, которые вылетают у меня изо рта.

— Больницы напоминают мне о той беспомощности, которую я ощущала тогда. О моей неспособности защитить свою плоть и кровь. Я не только думала, что потеряла свою дочь. Что-то внутри меня умерло на больничной койке, поэтому я изо всех сил стараюсь никогда не переживать эти моменты, избегая больниц, насколько это возможно.

— Тебе не придется ее посещать. У меня есть семейный врач. — он опускается на матрас рядом со мной. — Хотя я сменил его на женщину.

— Зачем?

— Что ты имеешь в виду под словом «зачем»? Разве ты не должна праздновать это как феминистка, у которой любимое занятие это защита женщин и карьерное равноправие?

— Но ты же далек от феминизма, так почему добровольно сменил пол своего семейного врача?

— Потому что тебе постоянно причиняют боль, и ни один мужчина не выработает привычку прикасаться к тебе. Если бы это зависело от меня, ни одна женщина тоже не получила бы такой привилегии, но необходимость и все такое.

— Ты сумасшедший.

— Это способ отблагодарить меня, ведьма?

Я смотрю на свои ногти, два из которых сломаны. Вероятно, из-за того, что я боролась. Тень того, что могло бы случиться со мной, если бы Кингсли не появился в тот самый момент, накрывает меня мраком.

Мои пальцы скручиваются вокруг простыни.

— Спасибо.

— Я не расслышал. Можешь повторить?

— Нет.

— Где твои манеры, дорогая? Тебе трудно благодарить людей?

— Не всех людей. Тебя. Твое ненормальное поведение делает невозможным проявление благодарности. Я бы предпочла сглотнуть собственную слюну.

— Это слишком много слов для простой благодарности, но ладно, я не буду преследовать твое каменное сердце... пока. — он делает паузу, изучая мое лицо. — Ты узнала человека, который пытался накачать тебя наркотиками?

Я медленно качаю головой.

— Он все время был в маске.

— На данный момент можно сделать вывод, что твой отец дергает за ниточки из-за решетки.

Я впиваюсь пальцами в ладони так, что чуть не ломаю ногти.

— Он никогда раньше так со мной не поступал.

— Он и раньше не был близок к освобождению. У нас должен быть код на случай опасности.

— Какой код?

— Слово в смс, с помощью которого ты будешь оповещать меня, когда тебе понадобится помощь.

— Зачем мне звать тебя на помощь?

— Тот факт, что я спас твою задницу в последние пару раз. Каким ты хочешь, чтобы было это слово?

— Не знаю... Ницше.

— Да пошел этот мудак.

Я улыбаюсь.

— Что есть. Смирись с этим.

Он сужает глаза.

— Тебе также нужны телохранители или люди Николо.

— Я поговорю с Матео. Он мне больше нравится.

Мускул сжимается в его челюсти, когда он молча смотрит на меня.

— Разве он не женат на твоей подруге?

— Еще одна причина, по которой я доверяю ему больше, чем этому змею Николо.

— Ты доверяешь ему настолько, что, видимо, ходишь с ним на двойные свидания.

— И что это для тебя? — мой голос приобретает режущий, ядовитый оттенок, когда воспоминания сегодняшнего вечера нахлынули с горечью таблетки и смертоносностью пистолета. — Я могу выбирать свидания, ужины или оргии, а ты не имеешь на это ни малейшего права.

Его выражение лица опускается, а глаза темнеют со злобой океана посреди зимы. Когда его рука тянется ко мне, я не уверена, задушит ли он меня до смерти или использует для этого подушку.

Но я не жду этого, а вместо этого отбиваю ее.

— Не прикасайся ко мне той же рукой, которая была на другой женщине.

Темная ухмылка перекашивает его губы.

— Твоя ревность мила.

— Это не ревность. А самоуважение.

— Чушь. Ты устроила там эмоциональное представление века и даже пустила слезу. Так как насчет того, чтобы признать, что эта открытая договоренность не для тебя.

— Иди на хрен, Кингсли.

— Я откажусь от этого предложения. Вместо этого ты можешь увидеть, как я трахаю эту девушку в следующий раз в шикарном качестве.

Я чувствую, как жар поднимается от моей груди к шее и ушам, и я отказываюсь уступить вулкану.

Я отказываюсь позволить ему победить.

— Тогда ты будешь приглашен на место в первом ряду во время моего следующего перепихона.

В одну секунду я сижу, в другую лежу на спине. Пальцы Кингсли обхватывают мое горло, сжимая по бокам, пока все, на чем я могу сосредоточиться, это на его весе на мне. Он может раздавить меня за минуту — нет, секунды было бы достаточно. И самое ужасное, что моя сердцевина пульсирует от желания.

Что, черт возьми, со мной не так? Он душит меня, а я пульсирую?

— Другой мужчина прикоснется к тебе только в том случае, если у него есть гребаное желание умереть. Так что если ты не хочешь, чтобы на твоей совести была смерть какого-нибудь ублюдка из чистой злобы, тогда вперёд, спровоцируй эту мою беззаконную сторону, дорогая. Я, блядь, бросаю вызов.

— Ты сделал это первым. — я чувствую, как грубые слова вырываются из глубины души и израненного сердца. — Ты первым коснулся кого-то другого, мудак. И я верю в карму. Это мой любимый тип суки.

— Ты отправилась на свидание и отказалась стать моей. Прикосновение к другой женщине было твоим уроком, потому что мы оба знаем, что открыто ничего не делается. В следующий раз, когда я скажу, что ты моя, ты крикнешь это в ответ, я ясно выразился?

Я поднимаю колено, чтобы ударить его в промежность, но он поднимается в последнюю секунду, избегая моего нападения.

— Попробуй еще раз.

— Трахни. Себя.

— Не то слово. — у него хватает наглости огрызаться. — Скажи, что ты моя.

Я поджимаю губы.

Все еще держа меня за горло, он берет футболку и задирает ее до пояса, поднимает мою ногу, а затем шлепает меня по заднице.

Я задыхаюсь, мне все еще больно, и на ней остаются отпечатки его рук с того последнего раза, когда он это сделал.

Два дня назад. Прошло всего два дня, но такое ощущение, что он не прикасался ко мне десятилетие. Ужасно, как мое тело и другие части меня, которым я не хочу давать названия, привыкли к нему.

Кингсли освобождает свой твердый член, который багровеет и капает спермой. Похоже, я не единственная, кто настолько развратен, чтобы возбудиться от этого праздника ненависти.

Мы оба ненасытные животные, жаждущие большего.

Он зарывается пальцами в мои складки.

— Посмотри, как ты намокла для меня, дорогая. Твоя киска так и просится, чтобы ее трахнули.

Я вздрагиваю, когда он делает то, что он делает: его пальцы проникают внутрь, а его ладонь щёлкает по моему клитору.

— Такая манящая, узкая и готовая, — произносит он мрачные слова, которые возбуждают меня больше, чем следовало бы.

Затем выходит, и я прикусываю губу, чтобы не протестовать. Его пальцы пробираются через мою влажность к задней дырочке, размазывая по ней возбуждение, прежде чем ввести внутрь.

Я упираюсь кулаками в простыни и сжимаю их.

Это разврат, которым он занимается в последнее время, получая удовольствие от ласкания пальцами моей задницы, пока он трахает мою киску.

Это всегда возбуждало меня странным образом, но одного не хватает — его члена внутри меня. Он скользит по моим складочкам, вверх и вниз в мучительном ритме.

— Ах, черт...

Я поднимаю бедра, желая ослабить давление, нарастающее в ядре.

— Действительно, черт, дорогая.

Он приникает еще одним пальцем в мою задницу, растягивая до боли.

Но больнее всего то, как я заряжена на что-то.

На что угодно.

Вот почему я ненавижу отказываться от контроля. Неизвестность и зависимость от кого-то другого — одни из моих худших кошмаров.

— Дерьмо... — я прикусываю губу. —

Сделай что-нибудь.

Он медленно качает головой.

— Сначала скажи, что ты моя.

— Нет.

— Тогда мы останемся вот так на всю ночь.

— У тебя посинеют яйца.

— А у тебя посинеет киска, но без гребаного оргазма.

— Будь ты проклят, Кингсли.

— Будь ты проклята, Аспен. Просто скажи эти слова.

— Я не твоя игрушка, придурок.

— Нет, не игрушка. Ты вся эта проклятая игра.

Мои губы раздвигаются, и тошнотворное чувство опускается в желудок. Просто... почему он должен говорить вещи, которые полностью выбивают меня из колеи?

— Ты предпочитаешь представлять меня с другими игрушками или дать нам то, чего мы оба хотим?

Я вздрагиваю, чувствуя, как мое сердце сильно и быстро сокращается.

— Я не хочу тебя.

— Конечно, давай скажем, что я тоже тебя не хочу, пока мой член твердый, а твоя киска мокрая.

— Уф...

— Скажи это, Аспен.

— Трахни меня, — шепчу я, мое сердце подпрыгивает к горлу.

— И?

— Я... твоя. — я смотрю на него. — Временно.

Я могу сказать, что ему не нравится последнее дополнение, учитывая, как сильно он сжимает пальцы на моем горле, но он, наконец, входит в меня.

Толчок настолько мощный и сильный, что я соскальзываю с кровати и задыхаюсь от его интенсивности.

Мое ядро стимулировано и влажно, и я немедленно кончаю, когда его рука на моей шее, а пальцы в моей заднице.

— Скажи мне, что ты тоже мой, — стону я в своей похотливой дымке, глаза полузакрыты, а сердце почти достигло небес. Когда он ничего не говорит, я тянусь к его лицу. — Скажи это, или я действительно убью тебя в следующий раз, когда ты прикоснешься к другой женщине.

— Я твой. — он ухмыляется. — Временно.

От этого слова у меня внутри образовывается дыра, но я забываю об этом, когда он трахает меня до последней капли крови, а затем заливает мою киску, задницу и грудь своей спермой.

Что-то изменилось, между нами, и я понятия не имею, что именно.

Все, что я знаю, это то, что я не думаю об уходе, когда он заключает меня в свои объятия и засыпает, обернувшись вокруг меня.

Глава 22

Аспен

— Я буду чертовски сильно скучать по тебе.

Я едва могу дышать, когда Кэролайн сжимает меня в объятиях, которые можно принять за медвежьи.

Неохотно и с достаточной неловкостью, чтобы вызвать секундное смущение, я похлопываю ее по спине.

— Ты не покидаешь планету.

Она отстраняется, надувшись.

— Ну, я покидаю тебя после того, как привыкла к тебе.

— Мы еще увидимся, Кэлли.

— Еще как увидимся. — она целует меня в щеку. — Я так, так рада, что снова воссоединилась с тобой, красивая сучка. Береги себя, хорошо? Если что-то случится, не прячься и не разбирайся с этим сама. Я всего лишь на расстоянии звонка.

Я медленно киваю, и она снова обнимает меня, прежде чем выпроводить своих собак за дверь.

Два животных издают разочарованное мычание, глядя на меня в последний раз, прежде чем присоединиться к ней и Матео, который ждёт ее снаружи.

После нескольких недель свиданий и ухаживаний в стиле девятнадцатого века они, наконец, помирились. Кэролайн знает, что он ей не изменял, в конце концов, и что вся эта сцена была подстроена, вероятно, Николо.

Мрачная пустота заполняет мою квартиру, как только закрывается дверь.

Наконец-то я снова обрела покой и пространство, и никто не мешает мне работать.

И все же, кажется, что я снова оказалась в той черной дыре, которую не так давно называла своей жизнью. Жизнь, которая была наполнена проверками с тюремным охранником и затаиванием дыхания всякий раз, когда он говорил со мной о моем отце.

Я позвонила ему после двух нападений, и он сказал, что в состоянии моего отца ничего не изменилось. Похоже, он находился в своей стихии, пока посылал людей, чтобы избавиться от меня или преподать мне урок.

И тот факт, что он может причинить мне боль даже из-за решетки, вселяет в душу трепет. Что произойдет, если он действительно выйдет на свободу?

Даже с охраной и обещаниями Николо о защите, я больше не могу спать по ночам, и всегда, без сомнения, оглядываюсь через плечо, когда выхожу на улицу.

Словно я снова стала молодой, параноидальной Аспен.

Обернув халат вокруг груди, я сажусь на диван и открываю ноутбук, решив поработать.

Несмотря на все усилия, концентрация не приходит.

Поэтому я иду на кухню и открываю бутылку текилы, которую спрятала подальше от глаз Кэролайн. Они с Кингсли должны прекратить попытки лишить меня алкоголя, когда это единственное, что помогает мне нормально функционировать. Кроме того, я никогда не напиваюсь допьяна, достаточно просто выпить, чтобы скрыться от хаоса в голове и чувствовать вновь ожившем сердце.

Я наполняю стакан, затем достаю телефон и смотрю на него.

Этот мудак не позвонил мне и не написал сегодня.

Я отказываюсь думать, что это одна из причин, по которой пустота сегодня устраивает вечеринку в сердце.

Прошло две недели с тех пор, как он заставил меня согласиться на эксклюзивность, и мы начали наше неортодоксальное соглашение. Неортодоксальное, потому что, когда я встречаюсь с Гвен, то чувствую себя чертовски запретной. Как будто я делаю что-то неправильное и захватывающее одновременно.

В течение этих недель я приезжала к нему домой или он ко мне — но только когда Кэролайн виделась с Матео. Он трахает меня до тех пор, пока я не могу двигаться, а потом насильно кормит.

Это нечто, поскольку, видимо, проблема в том, что я почти не ем настоящей еды в течение дня.

Иногда мы проводим ночь вместе только для того, чтобы он разбудил меня своим членом внутри или своими губами на моей киске.

Страшно представить, насколько мы сексуально совместимы. У меня никогда не было любовника, который знал бы мое тело лучше, чем я сама, как этот чертов Кингсли Шоу. Хуже всего то, что он получает удовольствие от того, что мучает меня этим знанием.

И не говорите мне о его выносливости, потому что она такая же сумасшедшая, как и он сам. Я просто не понимаю, как он трахается, словно он все еще в самом расцвете сил.

По моим воспоминаниям, когда он был подростком, то был быстрым и решительным. Сейчас он интенсивный, звериный в своём жестоком сексе, который почти всегда сопровождается какой-то болью.

Такой болью, которая добавляет остроты каждому разряду, который он вырывает из меня. Сначала я пыталась сопротивляться, чтобы не попасть в его тщательно продуманную паутину, но вскоре поняла, что это бесполезно.

Не тогда, когда я не могу насытиться им.

Не тогда, когда я жажду больше его твердой руки и неапологетичных прикосновений.

Иногда, вскоре после того, как мы закончили. На данный момент это прискорбная зависимость.

Вот почему я смотрю на молчащий телефон.

Это точно не потому, что я скучаю по его обществу или нуждаюсь в нем сейчас больше, чем в любое другое время, или что-то в этом роде.

Мы обычно ссоримся, как злейшие враги. Наши философии, перспективы и взгляды на мир отличаются как ночь и день.

Он манипулятор. Я рационалист.

Он жесток как в мыслях, так и в действиях. Я более дипломатична.

Он шторм. Я море, которое отказывается переворачиваться с ног на голову.

И тем не менее, у нас самые глубокие разговоры. Он один из немногих мужчин, которых не пугает мой ум, и единственный мужчина, который хочет, чтобы его было больше.

Однако наши разговоры обычно заканчиваются словесной перепалкой, а затем ненавистью, чтобы разобраться во всем этом.

Это нездорово, граничит с токсичностью, и это должно было закончиться давным-давно.

И тем не менее, все моменты, проведенные с ним, это единственное время, когда я когда-либо чувствовала себя такой неоспоримо живой.

Единственное время, когда я не думаю об угрозе, которую представляет мой отец, или о бомбе, которая быстро срабатывает в моей жизни.

Кроме того, у нас нет ничего общего. Так, совсем немного, например, то, как сильно мы оба любим и заботимся о Гвен, или то, что мы оба не терпим чушь.

Особенно друг к другу.

Суть в том, что мы можем договориться.

Кого я обманываю? Это будет холодный день в аду, прежде чем мы когда-нибудь это сделаем.

Тем не менее, то, что у нас есть — как бы это ни называлось — работает странным образом.

Сделав глоток своего напитка, я открываю сообщение и делаю еще один глоток. Затем допиваю весь стакан.

Не то чтобы я нуждалась в жидкой храбрости.

Чтобы убедиться в этом, я наливаю еще один стакан, допиваю его, а потом бросаю эту ерунду и пью прямо из бутылки.

Только когда мои нервы немного расшатываются, я набираю сообщение.

Аспен: Кэролайн уехала с Матео. Я одна.

Он видит это, но не сразу отвечает.

Я барабаню пальцами по стойке и делаю еще несколько глотков.

Кингсли обычно первым пишет, первым забирает меня, первым врывается в мое пространство, разум и тело без извинений. И как только я беру инициативу в свои руки и пишу ему, он игнорирует меня?

Я встряхиваю телефон, потом сужаю на него глаза, потом раздумываю над тем, чтобы выбросить его в раковину.

Как раз, когда я всерьез рассматриваю последний вариант, приходит его ответ.

Кингсли: Поздравляю с потерей халявщицы и ее демонических собак.

Аспен: Она не халявщица. Кэлли моя подруга.

Мои губы дрожат, как только я отправляю сообщение. Она моя подруга. Одна из немногих, кого я могу назвать другом.

Ух ты. Посмотрите, у меня есть подруга. Или воссоединение со старой, или что-то еще.

Есть Нейт, но наши отношения всегда были скорее профессиональным товариществом. Я немного дружила с предыдущей помощницей в фирме по имени Николь Адлер, я помогала ей с делом об опеке, но потом она переехала со своим боссом в Англию, и мы не часто поддерживаем связь. Сначала я помогала ей, потому что понимала, каково это потерять своего ребенка, но теперь понимаю, что это было потому, что она была похожа на Кэлли своими светлыми волосами и светлым цветом лица.

Кингсли: Не знал, что этот термин был частью твоего жизненного плана.

Я практически строчу ответ.

Аспен: Ты собираешься бесить меня еще несколько минут или скажешь свой ответ?

Кингсли: Мой ответ на что? Ты задала вопрос?

Я не задавала, но я почти слышу насмешку в его голосе. В один прекрасный день я случайно убью этого ублюдка.

Аспен: Я написала, что я одна.

Кингсли: Я не вижу здесь вопросительного знака. А ты?

Аспен: Перестань быть мудаком.

Кингсли: Что? Я просто задал невинный вопрос.

Аспен: Просто приезжай, пока я не залезла в телефон и не врезала тебе по яйцам.

Кингсли: *смеюсь вслух* Твоя жесткая любовь восхитительна.

Аспен: Ты не будешь думать, что я восхитительна, когда приедешь сюда, придурок.

Кингсли: Кто сказал, что я приеду? Может, я вселю в себя Аспен Леблан и сыграю сегодня в недотрогу.

Он что, всерьез?

Я читаю и перечитываю сообщение, и, конечно, слова на месте.

Аспен: Я не играю в недотрогу.

Кингсли: Вот почему ты начинаешь балагурить всякий раз, когда не хочешь сказать спасибо из опасения показаться эмоциональной? Или то, что ты из кожи вон лезешь, чтобы выглядеть агрессивной перед Нейтом и всеми остальными, потому что не дай Бог они узнают о нас?

Аспен: Ты тоже агрессивен.

Кингсли: В ответ на твое поведение. Карма может быть твоей любимой сукой, но чистая злоба моя, дорогая.

Аспен: Значит ли это, что ты не придешь?

Кингсли: Добавь «пожалуйста», и я подумаю.

У меня начинает идти пена изо рта, когда я смотрю на его слова. Я собираюсь назвать его тысячей имен, но я пьяна — или уже приближаюсь к этому — и окружена ореолом одиночества, который должен исчезнуть.

Но я определенно не собираюсь умолять.

Поэтому я распахиваю халат и вздрагиваю от порыва воздуха, от которого твердеют мои обнаженные соски. Я дергаю один из них и делаю безликую фотографию, на которой видно только, как я прикусываю губу, дергаю за розовый сосок и намек на мои кружевные трусики.

Мой палец дрожит, когда я нажимаю «Отправить», а затем печатаю.

Аспен: Твоя потеря.

Я никогда не делала этого раньше, потому что никому не доверяла, чтобы это не было использовано против меня в будущем. Я также никогда не чувствовала желания показывать эту часть себя кому-либо.

Страшная мысль проносится в моем мозгу. Значит ли это, что я доверяю Кингсли?

Прежде чем я успеваю найти ответ на этот вопрос, раздается звонок в дверь.

Я вскакиваю, отвлекаясь от сообщения, которое Кингсли прочитал, но не ответил.

Черт бы его побрал. Если он не повелся на это, тогда мне действительно придется умолять. Может, стоит попросить одного из охранников, которых мне предоставил Матео, отвезти меня к Кингсли, чтобы я могла дать ему по голове.

Завязав халат, я вздыхаю, борясь с горьким вкусом унижения, и практически волоча ноги, открываю дверь. Скорее всего, у двери стоит охранник. Они обычно приносят мне мои пакеты после того, как проверят их.

Однако, когда я распахиваю дверь, на пороге появляется не охранник с торжественным лицом.

Это сам Кингсли, одетый в черный костюм — единственный цвет, который он носит, и с выражением лица темного властелина преступного мира.

Мое сердце трепещет со свирепостью птицы, вырвавшейся из клетки.

Черт побери. Я не должна быть так счастлива видеть его.

И все же я не могу сдержать удивленной радости в голосе.

— Что ты здесь делаешь?

Он хватает меня за подбородок и практически пихает меня назад, врываясь в мою квартиру, будто он здесь хозяин.

— Ты же не ожидала, что я останусь в стороне после того, как отправила мне ту фотографию?

Он пинком закрывает за собой дверь, его глаза светятся темным желанием.

— Не знаю, может, и ожидала.

У меня пересохло во рту от того, как сильно я нуждаюсь в его губах на моих.

Поэтому, когда он поднимает мою ногу по своему бедру, я взбираюсь по его телу, обвивая руками его шею, а мои бедра обхватывают его худую талию.

— А чего еще ты ожидала, моя маленькая шлюшка?

Он разминает мою задницу, и я стону, чувствуя, как отпечатки его рук и следы укусов пульсируют в память о прошлой ночи.

— Не называй меня шлюшкой, если собираешься просто дразнить меня.

— Ты единственная шлюшка в этом уравнении, дорогая.

Он прижимает меня спиной к стене, одной рукой придерживает меня под задницу, а другой распахивает халат.

Мне всегда нравилось, как Кингсли обращается со мной — чисто командно и без шансов на то, что я буду сопротивляться его доминирующему контролю.

Я чувствую, что наконец-то могу отпустить себя и не бояться, что он уронит меня на пол.

— Вот виновник, которого ты выбрала для этой ночи.

Он почти поглощает всю мою грудь, и я стону, с той же силой дергая его за волосы. Затем я избавляю его от пиджака, бросая его где-то рядом с нами, пока он пожирает мои соски.

Я пытаюсь расстегнуть его рубашку, потому что он слишком одет, но тот факт, что я нахожусь на грани оргазма, не помогает.

— Я думала, ты не приедешь, — говорю я, царапая пальцами его кожу.

— Может, и не собирался.

— И все же, ты был где-то поблизости еще до того, как я написала тебе сообщение.

— Я планировал завезти еду, иначе ты бы легла спать без нормальной еды в желудке.

Его губы переходят с моей покусанной груди на шею, а затем к губам.

Он проникает языком внутрь, целуя меня с открытым ртом, пока возится со своим ремнем.

— Ты на вкус как алкоголь, — шепчет он возле моих губ.

— Тогда перестань меня целовать, — отвечаю я, ощущая, как жар поднимается по щекам и стыд проникает в грудь.

— Алкоголь вреден для твоего здоровья. Твоя печень скоро откажет.

— Ты действительно собираешься говорить о моей печени прямо сейчас?

Я прижимаюсь к его эрекции, которую он освободил из трусов.

— Это тоже часть тебя.

— Не самая важная.

Я выравниваю свою киску с его эрекцией, и как раз, когда я собираюсь опуститься, раздается звонок в дверь.

— Не обращай внимания, — говорит он, и я полностью готова к этому.

Ни за что на свете я не собираюсь прекращать это.

Снова раздается звонок в дверь, на этот раз сопровождаемый ропотом голосов. Один из моих охранников говорит:

— Она вошла.

— Ты уверен?

При звуке голоса Гвен мы с Кингсли ошеломленно смотрим друг на друга, а затем спотыкаемся в неловком хаосе конечностей.

— Черт, черт, черт! — низко ругается он, натягивая халат на мою талию.

Я приглаживаю свои волосы, которые он любит путать ради спортивного интереса, затем указываю в направлении спальни.

— Иди туда и не издавай ни звука.

— Избавься от этой маленькой обломщицы. У тебя есть пять минут.

— Черта с два я это сделаю. У тебя была целая жизнь с ней, но мне повезло, что у меня есть столько времени, сколько она готова мне дать. — я толкаю его. — Иди.

Он вытирает уголок моих губ, и это заставляет меня осознать неудовлетворенную боль между ног.

Затем он уходит в спальню, и я делаю глубокий вдох, прежде чем открыть дверь с улыбкой.

— Гвен.

Она улыбается в ответ, протягивая мне корзинку.

— Я принесла кексы.

— Спасибо.

Я отхожу в сторону, позволяя ей войти, и она пристально смотрит на меня, проходя мимо.

Черт. Только не говорите мне, что мои волосы рассказывают о том, что только что произошло?

— Почему ты такая красная? — спрашивает она. — Ты тренировалась?

— Да, тренировалась. Только что закончила.

— В халате?

— Просто тренировка на пресс.

Я ставлю корзину на кухонную стойку и предлагаю ей зеленый чай с ванилью. Я запаслась всем ванильным с тех пор, как Гвен начала приходить к нам в гости.

— Наверное, поэтому ты пропустила мой звонок.

— Ты мне звонила?

Я проверяю телефон, который я бросила здесь раньше, и, конечно, там пропущенный звонок от нее.

Не могу поверить, что я была слишком увлечена, чтобы заметить. Спасибо ее проклятому отцу.

Иногда я смотрю на Гвен и удивляюсь, как, черт возьми, два юных человека сделали ее.

Это кажется сюрреалистичным.

А то, что она самостоятельный человек, совершенно не похожая на меня и Кингсли, еще более сюрреалистично.

Я просто рада, что она не пережила наших травм. Даже если выросла без матери.

— Как Нейт? — спрашиваю я, наливая горячую воду в чашку.

— Он сегодня поздно возвращается домой. Разве ты не работаешь с ним в одном офисе?

— Да... я просто пыталась завязать разговор.

Она усмехается.

— Ты плохо играешь в социальные игры, да?

Я опускаю голову.

— Мне жаль.

— Не стоит. Ты поняла задание.

— Какое задание?

Она хватает кекс, который принесла, и смеется.

— Это просто поговорка, Аспен. Когда кто-то делает что-то правильно или так, что всем нравится, мы говорим, что он понял задание. Так что ты, типа, поняла задание, потому что общество на самом деле не так уж полезно. Папа говорит, что им можно только пользоваться, что, кстати, неправильно, потому что папа иногда бывает злым.

— Только иногда?

— Да, только иногда. Не верь всему, что о нем говорят СМИ. Они засранцы и любят изображать его дьяволом.

— Значит ли это, что ты снова в хороших отношениях с ним?

— Ну, он все еще хочет, чтобы я извинилась, а я отказываюсь.

Она дуется, выглядя совершенно очаровательно.

— Почему ты отказываешься? Я думала, ты хочешь, чтобы он тебя простил.

— Он... он больше не балует меня и... ну, я думаю, он все еще злится на меня, и я боюсь, что он снова причинит мне боль, если я извинюсь.

— Он не сделает этого.

— Почему ты так уверена?

— Просто он этого не сделает. В следующий раз, когда увидишь его, извинись. Хорошо?

Она слегка кивает.

— Ненавижу не быть его ангелом, но все в порядке. Он всегда будет моим отцом. Дьявол-дикарь, немного злой, и все между ними.

Счастливый ублюдок.

Вместо того чтобы изображать горечь и показывать свою реакцию, я спрашиваю Гвен о школе. Она рассказывает мне все об экзаменах и своих друзьях, а затем присоединяется ко мне в гостиной.

Она говорит, что скучает по Кэролайн и что хочет увидеться с ней, потому что она веселая тетушка.

И я в равной степени завидую и радуюсь, что могу разделить с ней эти разговоры.

Мы ставим фильм ужасов, по выбору Гвен, и она рассказывает мне, что у нее были проблемы с засыпанием, и она обычно смотрела фильмы ужасов, чтобы иметь возможность заснуть.

Мне предстоит пройти долгий путь, чтобы узнать о ней все, но мы будем делать это по одному дню за раз.

Пока она позволяет мне, я готова на все.

Вскоре после этого ее голова опускается на мое плечо с закрытыми глазами.

Я колеблюсь, прежде чем провести пальцами по ее рыжим волосам. Я хотела сделать это с тех пор, как узнала, что она жива, а не похоронена в безымянной могиле.

Гвен вздыхает посреди ужасающих криков, доносящихся из фильма.

Но потом они исчезают.

Я поднимаю голову и вижу, что Кингсли стоит, держа в руках пульт.

Он одет, выражение его лица замкнутое, когда он наблюдает за нами.

Несмотря на то, что в самом начале он возражал против моих отношений с Гвен, в последнее время он никак это не комментирует.

Но я не уверена, значит ли это, что он смирился с этим или нет.

— Пусть она останется на ночь, — шепчет он низким, глубоким голосом. — Если Нейт приедет за ней, она не сможет снова заснуть.

— Ты уходишь?

Несмотря на мою радость от того, что Гвен будет рядом со мной, я не могу побороть разочарование от того, что теряю его.

— Либо так, либо обломщица узнает. — он поднимает бровь. — Кроме того, разве не ты говорила, что я такой злой?

— Ты знаешь, что это так.

Он улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать Гвен в лоб.

— Сладких снов, Ангел.

— Ммм, спокойной ночи, папочка, — бормочет она во сне, и клянусь, что моя грудь вот-вот разорвется от того, насколько она полна.

Она рассказывала мне о своих разговорах во сне, но наблюдать это наяву совершенно другой опыт.

Тот факт, что, хотя Кингсли немного сердится на нее, он все равно относится к ней, как к своей драгоценной принцессе, это еще одно душевное переживание.

У него есть твердая, защитная сторона, которую я никогда не видела ни в одном другом мужчине. Интересно, кем бы я стала, если бы у меня был такой любящий отец, как он?

Я жду, что он отстранится, но он захватывает мои губы в медленный, страстный поцелуй, пробирающий меня до костей.

— Видь сны обо мне, дорогая.

А потом выходит за дверь, унося с собой частичку моего сердца.

Глава 23

Кингсли

Мои пальцы крепко сжимают портфель, когда я смотрю на нелестную версию лица моей мачехи.

Но я хочу разбить вдребезги не пластиковый вид. Дело в чувствах, скрывающихся за этим. Злоба, сверкающая в ее глазах-бусинках. Ухмылка, которая держится на ее губах.

Мы стоим перед зданием суда, но, поскольку свидетелей много, убийство точно не пройдет незамеченным.

Эта сука только что имела наглость заставить своего адвоката утверждать, что мои недавние инвестиции, моя причастность к законным подставным лицам Николо опасны для наследия моего отца. Она обвиняет меня в некомпетентности, плохом суждении, и поэтому, по ее ошибочной логике, акции У&Ш, которыми владел мой отец, должны вернуться к ней. Они не вернутся. Они принадлежат мне по праву, и даже если будет доказано, что я некомпетентен, они перейдут к моему душеприказчику, а не к ней. Но она думает, что если подаст достаточно исков и бросит свой вес, то получит что-то.

Кроме моего непреклонного желания прикончить ее, она не получит ничего.

Сьюзан гладит розовый мех, лежащий у нее на плече, будто это домашнее животное.

— Я должна выразить должную признательность и поблагодарить тебя за то, что дал мне эту возможность. Лучше приготовь ключи от королевства.

— Единственные ключи, которые ты получишь, это ключи от клиники для отдыха, чтобы исправить то, что испортили твои пластические хирурги. — я смотрю на нее сверху вниз. — Твой адвокат немного некомпетентный тюфяк и, вероятно, забыл упомянуть, что деньги, которые я вложил, изначально были моими, а не моего отца, так что судиться за них все равно что ловить рыбу в Мертвом море. И никто, наверное, не сказал тебе об этом, но вот маленький совет, то, что ты можешь подать иск, не значит, что ты должна это делать.

— Не за этими деньгами я охочусь, дорогой сынок.

Я не упускаю насмешки в ее голосе, когда она говорит «сынок».

— Мне нужна остальная часть, которая изначально принадлежала твоему отцу и, следовательно, по праву принадлежит мне. Я буду продолжать биться в суде, пока не заполучу кусок пирога, который я заслуживала все это время. Каково это быть побежденным в своей собственной игре?

— Ты даже не начала распознавать игру, не говоря уже о том, чтобы победить меня в ней.

— Возможно, я лучше в ней разбираюсь, чем ты думаешь. — она похлопывает меня по руке, улыбаясь. — Как Аспен?

Я сужаю глаза, частично забыв об отвратительном прикосновении.

Почему она спрашивает меня об Аспен?

Никто не знает о наших отношениях, кроме Кэролайн, и, возможно, Матео и Николо.

И тех, кто был в приватной кабинке в тот вечер и стал свидетелем всего этого инцидента с алкоголем и ревностью.

Не думаю, что Сьюзан настолько отчаялась, чтобы следить за мной, но, возможно, это так и есть.

Тот факт, что она даже знает об Аспен, заставляет меня стиснуть зубы. Ей, как никому другому, нужно держать свою разрушительную энергию подальше от нее.

Тем не менее, я не клюю на приманку и вместо этого смотрю на нее с торжественным лицом.

Она лишь улыбается, ее красные губы выглядят гротескно.

— Ты обещал забрать все мое, и я обещаю сделать то же самое, Кингсли. Особенно теперь, когда тебе есть что терять, кроме статуса миллиардера и того отродья, которое ты называешь дочерью.

С последним отвратительным прикосновением она уходит, ее шаги бодры и размеренны. И я желаю ей упасть на лицо и умереть самой ужасной смертью.

А может, мне стоит сделать это самому, ведь такие старые псины, как она, умирают не так легко.

Настроение резко падает до самого худшего на весь оставшийся день. Все знают, что нужно держаться от меня подальше, когда я возвращаюсь со слушания дела Сьюзен.

Все, кроме Аспен, главная причина моего плохого настроения.

Я могу сражаться со Сьюзен до бесконечности и дальше. Причина, по которой я не прикончил ее, не в том, что я не могу, а в том, что мне нужно, чтобы она страдала и делала больше пластических операций, заполняя дыру в ее черной душе.

Мне нужно, чтобы она была на чеку до самой смерти, а когда умрет, одна и без наследника, то пойдет целовать землю, по которой ходила моя мать, прежде чем ее запихнут в ее особое место в аду.

Но зловещее чувство засело у меня в груди с тех пор, как она спросила об Аспен. Используя имя.

Поэтому я иду к ней в кабинет. Последний раз я проводил с ней время три дня назад, когда Гвен решила, что это хорошая идея обломать меня.

Как будто это недостаточно кощунственно, с тех пор она продолжает красть время Аспен каждую ночь. Иногда с Нейтом.

Сказать, что мой член планирует массовое уничтожение этих двоих — это преуменьшение века. Я мог бы нанести им визит без предупреждения прошлой ночью и обломать с сексом Нейта, пока Гвен не заснула, за что он пнул бы меня в голень. Естественно, я пнул бы его в ответ. Потом мы устроили бы боксерский поединок по старинке.

Но это все равно не сняло бы напряжение.

И я снова отказался дрочить, как тринадцатилетний подросток. Так что это оставляет Аспен с проблемами с сексуальной неудовлетворенностью, которые необходимо решить, желательно сейчас.

Так что представьте мое чертово удивление, когда ее помощница, невысокая женщина с длинными волосами и очками в золотой оправе, говорит мне:

— Она взяла выходной, сэр.

— Мы говорим об одной и той же Аспен Леблан, или вы взяли подработку и стали чьей-то помощницей?

Она выглядит ошеломленной на секунду, затем говорит:

— Я говорю о мисс Леблан. Она обычно не работает в этот день года.

Я проверяю дату на часах, чтобы убедиться, что это не день рождения Гвен. Аспен упоминала, что, поскольку она думала, что ее дочь умерла, она напивалась на ее могиле и оплакивала ее.

Хотя пьянство это неприятная привычка, которое она соблюдает и без траура.

— Вы знаете, почему она не работает именно в этот день?

Женщина медленно качает головой.

— Мисс Леблан не очень-то любит делиться.

Разве я не знаю, черт возьми?

Когда я выхожу из кабинета Аспен, между моими бровями может поместиться Атлантический океан. Пятьдесят процентов вероятности, что Нейт знает, в чем дело, но я не хочу рисковать остальными пятьюдесятью процентами, чтобы он что-то унюхал.

Кроме того, учитывая, что она никогда не говорила с ним по душам о своем темном происхождении, я могу снизить этот процент до тридцати.

Достав телефон, я делаю паузу, глядя на мучительные снимки, которые она присылала мне в течение последних нескольких дней.

Потому что, видимо, неспособности прикоснуться к ней недостаточно, поэтому ей приходится дразнить меня тем, чего мне не хватает. Или чем я мог бы заниматься, если бы Гвен не взяла привычку виться вокруг нее, как навязчивая тень.

Я осматриваю свое окружение, убеждаясь, что никто не видит ее наготы, а затем печатаю.

Кингсли: Ты не отвечала на мои звонки весь день, так что сейчас самое время.

Кингсли: И тебе лучше прогнать Гвен сегодня под предлогом простуды.

Не отвечает.

Даже знака о прочтении нет.

В течение дня я посылаю ей тысячу сообщений следующего содержания...

Если никто еще не упомянул, то я не терпеливый человек, ведьма. Так что двухсторонняя игра приведет лишь к тому, что твоя задница станет красной, а твоя киска будет жестоко захвачена моим членом.

Ты можешь хотя бы дать мне знать, что с тобой все в порядке?

Клянусь, Аспен, я прикажу собакам Николо разыскать тебя и запереть в какой-нибудь хижине. Потом установлю на тебя маячок отслеживания.

Ты давно не видела мою сумасшедшую сторону, так что, возможно, соскучилась по ней, но обещаю, дорогая, ты пожалеешь об этом трюке, когда завтра будешь не в состоянии ходить.

Что-то случилось?

Не заставляй меня подавать заявление о пропаже человека в некомпетентную полицию Нью-Йорка.

Ты сказала своим телохранителям не отвечать на мои звонки?

Когда я возвращаюсь домой, у меня настроение кислее уксуса и такое же горькое. Я позвонил Гвен, чтобы разузнать обо всем, а она сказала, что проводит время с Нейтом.

Я повесил трубку, пока она не начала рассказывать отвратительные подробности.

Это тоже исключало Нейта, поскольку этот стоический ублюдок забывает обо всем на свете, когда он рядом с моей дочерью.

Кэролайн Лучано тоже ничем не помогла и даже продолжила до крови в ушах рассказывать о том, что Аспен бессердечна и позвонила ей всего один раз с тех пор, как она окончательно съехала.

Я набираю номер Николо, выходя из машины. Когда я говорил с этим ублюдком о последнем нападении возле его клуба, которое, несомненно, было организовано Бруно, он, как обычно, пропел «нет улик». Но он предложил несколько своих людей для защиты, от которых Аспен отказалась, выбрав вместо них людей Матео.

Если Бруно выкинет еще один трюк, я сурово снесу голову Николо с его шеи.

Мои пальцы замирают, когда я обнаруживаю машину Аспен на своей подъездной дорожке.

Она... здесь.

Я отказываюсь называть чувство в моей груди именем, когда вхожу в дом, одержимый желанием отшлепать ее по заднице, пока она не попросит меня остановиться.

Аспен сидит в центре большого зала перед картиной с демоном, ее плечи ссутулились, а глаза прикованы к произведению искусства.

— Почему, и я не могу это достаточно подчеркнуть, какого черта ты не отвечаешь на звонки?

Я останавливаюсь перед ней, и меня поражает краснота ее щек и бездонное отсутствие цвета в глубине ее глаз, когда она медленно смотрит на меня.

— Я не знаю, где я его оставила, — говорит она низким, почти кротким голосом.

Я хватаю ее за руку и поднимаю на ноги. Я так привык к тому, что Аспен чертов гладиатор, что мне неприятно видеть ее такой уязвимой.

Когда она хватает меня за лицо и пытается поцеловать, на меня нападает запах алкоголя. Один из немногих случаев, когда она делает это первой. Еще один тревожный знак.

— Ты пьяна, — констатирую я очевидное.

— Не будь скучной алкогольной полицией. И я не пьяна, просто немного навеселе.

— Ты вела машину в нетрезвом состоянии?

— Нет. Я украла одну из твоих бутылок вина, как только приехала сюда, и до сих пор не понимаю, к чему эта шумиха. Текила лучше.

Мышца напрягается в моей челюсти.

— Где Марта?

— Не упрекай ее в этом. Она думала, что я в комнате Гвен.

Она скользит своими маленькими ручками вниз по моим бокам и к моему члену.

И хотя этот ублюдок больше всего на свете хотел бы вновь познакомиться с ее киской, я хватаю ее за запястья и освобождаю их.

— Что происходит?

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Вот что происходит.

— Поверь мне, дорогая, я выебу из тебя все живое, но не раньше, чем ты расскажешь мне, почему выглядишь так, будто увидела привидение.

Я провожу пальцами по ее огненным волосам, и она вздрагивает, медленно закрывая глаза.

— Разве ты не можешь просто трахнуть меня? Обычно ты прыгаешь от радости от такой возможности.

— Обычно нет. Так что ты можешь начать говорить.

— Черт бы побрал тебя и твое упрямство, и твое раздражающее контролирующее поведение.

Она прижимается лбом к центру моего торса, но не обнимает меня, ее руки безжизненно свисают по обе стороны от нее.

— Рад, что ты все это вынесла из своей груди.

Она вздрагивает, ее дыхание разбивается о мою грудь, и я кое-что понимаю.

Она прячется.

Полностью намерена не позволить мне увидеть ее лицо.

— Сегодня годовщина смерти мамы. — она вздрагивает, будто ее слова ее встревожили. — У меня есть два дня в году, когда я позволяю себе побыть эмоциональной. День, когда я думала, что моя дочь умерла, и день, когда мама проглотила все таблетки, которые смогла найти, чтобы наконец сбежать от моего отца. Теперь, зная, что Гвен жива, я думаю, что все эти глупые эмоции возвращаются, чтобы преследовать меня. Я ненавижу это.

Мои пальцы путаются в ее волосах, медленно поглаживая их.

Она замирает от моего прикосновения, как маленький ребенок, которого впервые успокаивают.

— Ненавидишь что?

— Эмоции. Я плохо с ними справляюсь, и все, о чем я могу думать, это о том, какой бесполезной я была, как проводила как можно больше времени на улице, лишь бы не возвращаться домой и не видеть, какой жалкой слабой была мама. Я ненавидела отца за то, что он бил ее, но иногда я ненавидела и ее за невозможность постоять за себя. Я ненавидела ее, когда промывала ей раны, разогревала консервы и купала ее. Я ненавидела ее за то, что она заставляла меня стать ее родителем, а не наоборот. Поэтому я больше гуляла, больше сидела в школе, надеясь не становиться свидетелем папиных приступов насилия и ее слез, которые всегда следовали за этим. Я также надеялась вырваться из орбиты отца, потому что всякий раз, когда он злился, действительно приходил в ярость, его яд насилия распространялся и на меня. Он не бил меня так часто, как маму, но если я вставала на его пути, то получала пощечину или удар ногой в живот. И эта жизнь душила меня. Постоянная тревога, страх и беспокойство калечили меня, и я не надеялась изменить это. Поэтому предпочитала безличный внешний мир. Пока однажды не вернулась домой, и там было слишком тихо. Слишком... безжизненно. Раньше она всегда включала радио, слушала ток-шоу и сосредотачивалась на проблемах других людей, а не на своих собственных. В тот день она была призрачно... молчалива. Мне кажется, я поняла это еще до того, как зашла в ее спальню, я знала, что что-то не так. Как... как... как... как...

— С нее было достаточно, и она покончила с этим, — шепчу я, слова звучат слишком хрипло, как мне кажется.

— Да.

Ее голос трещит, когда она впивается пальцами в мою талию, используя меня как якорь.

— Она лежала в своей кровати, словно спала, но не дышала, и... Впервые в жизни я увидела улыбку на ее избитом лице. Она была счастлива, что наконец-то ушла и покончила со своими страданиями. И по сей день я думаю, могла ли я спасти ее, если бы осталась рядом. Если бы не уходила, избегая ее и папиной негативной орбиты. Возможно, если бы я была более надежной дочерью, она бы выжила.

— Нет, она бы не выжила. Она уже приняла решение, быть может, за несколько месяцев или даже лет до этого момента. Ты была ребенком и не могла остановить это, так что винить себя не только бесполезно, но и нелогично.

Она кладет подбородок мне на грудь и смотрит на меня с неестественным блеском в глазах.

— И все же, ты винишь себя в смерти своей матери.

— Я не виню себя.

— И поэтому преследуешь Сьюзен с духом злопамятного призрака?

— Это называется местью, дорогая. Мой вклад в человечество, избавить его от одной золотоискательницы.

— Бред, — мягко говорит она и протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке, сначала нерешительно, будто не знает, как это сделать, потом более усердно и с чистой решимостью. — Ты чувствуешь себя таким же виноватым, как и я, возможно, даже больше, потому что решил остаться с отцом, чтобы помучить свою мачеху вместо того, чтобы жить с мамой.

— Откуда, черт возьми, ты вообще это знаешь?

— Нейт.

Этот ублюдок.

— Ты тоже был молод, Кингсли. Ты не мог ничего сделать, и пора, наконец, забыть об этом.

— Ты отомстила своему отцу, засунув его в тюрьму. А я нет.

— И посмотри, к чему это меня привело. Вот уже двадцать пять лет я оглядываюсь через плечо, считая дни и месяцы до его возможного освобождения. Месть это не выход, не тогда, когда на карту поставлены более важные вещи.

Моя челюсть сжимается под ее прикосновением.

— Я нашел свою мать плавающей в собственной крови со слезами на глазах и проклятой зажигалкой моего отца между пальцами, когда мне было тринадцать чертовых лет. Поэтому я ни при каких гребаных обстоятельствах не позволю женщине, устроившей эту сцену, уйти от наказания.

— Ты делаешь это не для нее, ты делаешь это для себя. — она хватает меня за галстук, трясет и одновременно притягивает к себе. — Разве ты не видишь, как это лишает тебя человечности? Как это мучает тебя? Даже Гвен знает, что в дни Сьюзен нужно держаться от тебя подальше, потому что ты больше похож на незнакомца, чем на ее отца. Хочешь быть таким до конца своих дней?

— Ты закончила?

— Нет. — она поднимает подбородок, несмотря на собравшиеся слезы. — Ты не избавишься от меня так просто.

Эта чертова женщина.

Я высвобождаюсь из ее объятий, или, скорее, заставляю ее отпустить меня, иду на кухню и наливаю себе стакан воды.

Моим первым выбором было бы виски, но выставлять его на всеобщее обозрение перед закрытым алкоголиком — не больше, чем давать пистолет дураку.

Аспен следует за мной и безоговорочно встает между мной и стойкой, заставляя посмотреть на нее.

На эти чертовы глаза, которые преследовали меня дольше всего.

— Ты можешь бежать, но от меня тебе не спрятаться, Кинг.

Мой член дергается в брюках от того, как она меня так называет. К черту этого мудака и то, как легко он возбуждается от нее.

— Ты удивительно прилипчивая, — говорю я с неприкрытым укором.

— И все же, ты все еще заинтересован.

— Быть может, я передумал.

— Быть может, ты лгун.

Дикий огонь скрывает ее черты, когда она осторожно встает на колени с изяществом ангела.

Ангела, которого я превращаю в своего дьявола, сделанного на заказ.

Все мои планы и мысли покидают здание, когда она расстегивает мои брюки и достаёт член. Предатель, который, очевидно, любит ее больше, чем меня, встает в ее руках во всей своей красе.

— Видишь? — она лукаво улыбается мне, медленно двигая руками по мне. — Твой член тоже считает тебя лжецом.

— Он физический. Его мнение не имеет значения. — другой рукой она гладит мои яйца, а ее маленький ротик обхватывает головку, высасывая сперму. — Блядь, дорогая. Твои губы созданы для меня. Теперь будь хорошей девочкой, открой ротик и возьми меня, как хорошая маленькая шлюшка.

Она берет меня — или столько, сколько может вместить — до самого конца и сосет с решимостью дьяволицы.

Иисус, блядь, Христос.

Эта женщина заставит меня кончить, как подростка во время его первой мастурбации.

Мои пальцы погружаются в ее волосы, и я наматываю их на кулак. Аспен ускоряет темп своего выступления, голова покачивается вверх-вниз с одной целью — заставить меня кончить.

Я вижу решимость в ее ярких глазах, вызов и даже потребность доставить мне удовольствие.

Ни за что в жизни я бы не подумал, что Аспен окажется в такой позиции. Она не только гордая, но и ненавидит проявлять любую форму уязвимости.

Но она стоит передо мной на коленях.

Чувство собственничества пробирает меня до костей при данной мысли.

Аспен может быть дикой лошадкой, но она моя дикая лошадка.

Вцепившись в ее волосы, я проникаю внутрь, ударяя по задней стенке ее горла. Она замирает, ее лицо краснеет, и я ожидаю, что она станет бороться со мной, даже оттолкнет меня.

Но что-то происходит.

Она разжимает челюсти и позволяет мне трахать ее рот так же безжалостно, как я трахал бы ее киску.

Я не сдерживаюсь и, конечно же, не успокаиваюсь. Как мы оба этого и хотим. И эта дикая женщина принимает каждую каплю моего безумия, даже когда слюна и сперма стекают по ее подбородку.

Даже когда ее глаза наполняются слезами.

Трахните меня. Эта прекрасная ведьма станет моей погибелью.

Я уже собираюсь кончить в ее красивое горло, когда из коридора раздается крик того, кого я ожидал увидеть здесь в последнюю очередь.

— Я приехала, папа!

Глава 24

Аспен

Я застываю.

Как и хватка Кингсли в моих волосах.

Как и весь мир тоже.

По крайней мере, на одну секунду. Потом все обрушивается, как ураган. Не знаю точно, алкоголь ли это, или чрезмерная информация, которую я дала Кингсли, или тот факт, что я встала перед ним на колени, но я чувствую себя настолько не в своей тарелке, что хочется, чтобы земля проглотила меня целиком.

Не помогает и то, что минет ему так возбудил меня, что нескольких поглаживаний моего клитора было бы достаточно, чтобы довести меня до оргазма.

Но звука шагов Гвен по коридору почти достаточно, чтобы рассеять дымку. Почти.

Я медленно начинаю высвобождать член Кингсли изо рта, но он прижимает меня к себе, держа за волосы, и всаживается с силой, которая застает меня врасплох.

Что творит этот сумасшедший мудак? Если Гвен войдет, то увидит нелестную сцену с нами обоими. Но у меня нет шанса запротестовать или сдерживать жгучую пульсацию между ног, когда сперма врывается мне в горло и заливает рот. В тот же момент Гвен врывается внутрь.

— Папа!

Со своего места за прилавком я вижу напряженные морщины на его лице, но это также его выражение, когда он сердится, так что я очень надеюсь, что Гвен видит именно это. Но не удовольствие.

К тому времени, когда он, наконец, выходит и заправляется, я близка к гипервентиляции. Он делает паузу, переводя дыхание, затем говорит сдавленным голосом:

— Что ты здесь делаешь, Гвен?

— Это и мой дом, знаешь ли. Я жила здесь не так давно, — говорит она с характером, и я слышу, как она бросает что-то, вероятно, свою сумку, на стул и забирается на другой. — И даже не думай о том, чтобы выгнать меня сегодня.

Мои мысли о том, чтобы уползти, совершенно невозможны, когда она так близко.

Я сглатываю как можно больше спермы Кингсли, стараясь не издать ни звука.

Он берет свой стакан с водой и бесстрастно кладет другую руку на стойку.

— Мы не совсем в хороших отношениях, Гвен.

— Как ты можешь не разговаривать со мной, папочка? Разве я не твой маленький ангел?

Я слышу в ее голосе тон избалованной принцессы.

Она действительно папина дочка.

— Не тогда, когда ты обвиняешь меня в избиении женщин.

— Мне жаль, — говорит она, задыхаясь. — Я просто была слишком эмоциональна, потому что, ну, я знаю, что тебе не нравится Аспен. Кстати, об Аспен, это ее машина снаружи?

О, черт. Дерьмо!

Как я могла подумать, что мне когда-нибудь удастся избежать наказания за то, что я постоянно бываю в доме Кингсли, и она об этом не узнает?

— Нет, — говорит Кингсли со своей обычной невозмутимостью.

— Тогда чья она?

— Знакомого, — лжет он сквозь зубы с жуткой легкостью.

— Где они? — настаивает Гвен.

— В моем кабинете.

— А почему ты не в своем кабинете?

— Почему ты не со своим мужем, за которого ты боролась со мной до последнего? — отвечает он.

— Я уже извинилась, так почему ты меня выгоняешь? — она дуется. — А у Нейта срочная встреча с клиентом. Он также будет работать допоздна из-за одного партнера, который явно не справляется с ролью менеджера.

— Так теперь это моя вина, что ты вышла замуж за трудоголика?

— Уф, ты никогда не дашь мне выиграть, да?

Поподробнее.

Я поднимаю на него глаза и щипаю его за бедро, на что он остается с торжественным лицом, поэтому я делаю это снова, сильнее.

На этот раз он перекрывает свой стон глотком воды и бросает на меня смертельный взгляд.

— Нет, если это будет зависеть от меня, — говорит он Гвен с фальшивой улыбкой.

— Ты невозможен. Я не удивлена, что ни одна женщина не хочет с тобой остепениться.

— Все, наоборот. Это я не хочу ни с кем остепениться.

— Потому что у них не было бы тебя.

— Потому что у меня не было бы их.

Наступает пауза, и я представляю, как отец и дочь смотрят друг на друга, или, по крайней мере, она. Кингсли, похоже, больше развлекается, чем что-либо другое.

Это не он стоит на коленях на проклятом полу.

Гвен издает раздраженный звук.

— Неважно. По крайней мере, Аспен остепенилась.

Кингсли бросает на меня забавный взгляд, как бы говоря: «С каких пор?», затем спрашивает Гвен:

— Это она тебе сказала?

— Нет, но как-то вечером, когда я зашла к ней, я увидела мужской пиджак за стулом. Думаю, он забыл его там.

Я слышу ее шаги по кухне, а затем замечаю ее руку, которая тянется к шкафчику.

— Это было странно, потому что я не могу представить, чтобы Аспен делала что-то сентиментальное, но, может, с тем, с кем она в отношениях, все по-другому. В любом случае, я с нетерпением жду, когда она познакомит меня с ним.

Мое сердце громко стучит в груди, и я настолько сосредоточена на ее словах, что положение, в котором я нахожусь, уже не имеет значения.

Гвен хочет, чтобы я познакомила ее с мужчиной, с которым у меня отношения. Это, кстати, ее отец, и никакого знакомства не будет, но все же.

— Понятно.

Кингсли так доволен собой.

— И это все, что ты можешь сказать? —

спрашивает Гвен с ноткой недоверчивости.

— Что еще я должен сказать?

— Не знаю... ты не ревнуешь?

К себе?

— Нет, — говорит он с тем же весельем, от которого трясутся мои плечи.

— Ни капельки? — Гвен теперь звучит уязвленной. — Он заберет Аспен, знаешь ли. И может, у тебя никогда не было с ней отношений в прошлом, но ты искал ее всю мою жизнь.

Мои губы раздвигаются, когда я смотрю на него.

Он искал меня? Это новая информация.

Игривое выражение Кингсли исчезает:

— Я искал ее только для того, чтобы устроить ей ад за то, что она бросила тебя.

— И все же... она тебя никогда не привлекала?

— Нет.

Я сужаю глаза, а затем хватаю его член, и он медленно оживает под моей рукой. Я никогда не привлекала тебя, да?

Он смотрит на меня сверху вниз, его глаза светятся темной похотью, а затем он быстро переключает внимание на Гвен, которая, вероятно, делает свой любимый чай.

— Твоя потеря, — говорит она. — Аспен находка.

— Да? — спрашивает Кингсли от моего имени.

— Конечно. Она красивая, умная и самая состоявшаяся женщина, которую я знаю, так что да, она определенно находка, которую любой хотел бы иметь, но не может. Кроме этого мужчины, конечно же.

Соленый вкус взрывается у меня во рту, и я понимаю, что это слеза. Счастливая слеза.

Теперь я могу умереть как состоявшаяся женщина. Я никогда не думала, что настанет день, когда я услышу комплимент от своей дочери.

Это делает все трудности, через которые я прошла, стоящими того. Плохие, страшные и ужасно некрасивые.

— Если бы только она не была немного алкоголичкой.

Печаль в голосе Гвен бьет меня по лицу.

Кингсли смотрит на меня с выражением «а я говорил», написанным на его лице.

— Сначала я этого не заметила, — продолжает Гвен. — Но она всегда подливает алкоголь в кофе, когда думает, что я не вижу. На днях я сидела рядом с ней и открыла статью о заболеваниях, вызванными алкоголем, но не думаю, что она заметила. Я не хочу говорить ей об этом прямо, потому что она может возненавидеть меня за это. О, как ты думаешь, мне стоит спросить Кэролайн?

— Не знаю, мне все равно. И еще, почему ты так уютно общаешься с Аспен, когда еще несколько месяцев назад ненавидела ее до смерти?

— Это было до того, как я узнала ее получше. Она просто не знает, как выразить свои чувства, и иногда это так восхитительно, когда она смотрит в пустоту, пытаясь завязать разговор.

Мои щеки пылают. Боже. Я никогда не стыдилась своего характера до этого момента. Тот факт, что меня обсуждают в третьем лице, в то время как я нахожусь прямо здесь, еще больше смущает.

— Кроме того, это ты ее ненавидишь, а я просто слепо следовала за тобой. Теперь я сама по себе.

— Да?

— Ага. Так что не вмешивайся и не превращай ее жизнь в ад только ради удовлетворения своего эго. Я слежу за тобой, папа.

Я представляю, как она делает жест рукой.

— Это та часть, где я должен испугаться?

— Да. Я не позволю тебе причинить боль моей маме после того, как я наконец-то нашла ее.

Моя пятка скользит по полу в моих попытках удержаться от того, чтобы подняться и обнять ее. На этот раз, пока она не спит.

Гвен назвала меня мамой.

Не прямо, но это близко.

— Что это за шум? — подозрительно спрашивает она.

Черт.

— Стакан, — говорит он без намека на то, что запыхался. — А теперь уходи или иди в свою комнату, чтобы я мог поработать.

— Но я хочу поужинать с тобой.

— Не сегодня, Гвен.

— Неважно. Вместо этого я приготовлю ужин для Нейта, и ты пожалеешь, что не согласился на мою компанию.

— Я буду жить.

— Скучной жизнью.

Я мельком вижу, как она тянется через прилавок, чтобы шумно поцеловать его в щеку, и я еще больше сжимаюсь в своем убежище.

— Люблю тебя, папа.

Его поза и выражение лица смягчаются.

— Я тоже тебя люблю, Ангел.

Я испускаю вздох, когда ее шум и шаги исчезают, но на всякий случай я остаюсь в укрытии еще немного.

— Ты агитируешь за второй раунд минета?

Кингсли ухмыляется, глядя на меня со своим потусторонним высокомерием.

— Если бы. Не могу поверить, что ты кончил мне в горло, когда наша дочь находилась так близко.

Я делаю паузу, вспомнив, как я назвала ее нашей дочерью. Дерьмо. Мне нужно взять себя в руки, потому что я начинаю верить в наши вещи.

Наше время.

Нашу работу.

Наши отношения.

Черт. Не на это я подписывалась.

— Я не собирался позволить ей снова меня обломать. Иначе я обломаю ее мужа еще хуже, чем это было до сих пор.

— Ты ужасен.

Я начинаю вставать и теряю равновесие из-за онемевших ног.

Я падаю на грудь Кингсли, и он хватает меня за талию и усаживает на стойку, а затем безапелляционно оказывается у меня между ног, задирая юбку до пояса.

Он расстегивает пуговицы на моей рубашке, с силой стягивает ее с моих рук и бросает на пол. За ней следует лифчик, пока я не оказываюсь полуголой и настолько готовой к его терзаниям, что это немного пугает.

— Жаль. — он вытирает мой рот большим пальцем, собирая оставшуюся там сперму, затем проводит им между моих губ. — Ты хорошо смотрелась на коленях.

— Ты единственный мужчина, ради которого я бы встала на колени.

Его глаза темнеют, а хватка становится такой собственнической, какой я еще не видела. И по какой-то причине у меня пересыхает во рту.

— И ты не встанешь на колени ни перед кем другим в будущем, — объявляет он ни с того ни с сего.

— Что ты имеешь в виду...

Мои слова прерываются торопливыми шагами.

— Папа! Это машина Аспен. У нее такая же табличка... Святое дерьмо!

Мы с Кингсли тоже смотрим друг на друга с выражением «святое дерьмо».

Я зарываюсь лицом в его торс, скрывая свою наготу, и тут начинается настоящий ад.

Глава 25

Кингсли

Ответственность перед кем-либо на этой планете не обсуждается и не подлежит обсуждению.

Но есть один человек, чья жизнь настолько переплелась с моей, что невозможно не испытывать какой-то ответственности перед ней. Это человек, который практически вырос вместе со мной и был рядом во время всех монументальных моментов моей жизни.

Мой переезд из отцовского дома. Мои студенческие годы. Юридическая школа. Сдача экзаменов. Получение диплома. Основание фирмы Уивер & Шоу. Смерть моего отца.

И, в конце концов, писк матери с положительным исходом.

И этот человек сейчас сидит на стуле напротив меня и Аспен, которая решила прижаться к другому концу дивана.

Две секунды назад в этом положении был я — тот, за кого она держалась изо всех сил — но теперь, когда она больше не голая после того, как поспешно надела свою одежду, у меня, очевидно, нет никакой роли.

Если не считать того, что я являюсь объектом пристальных взглядов моей дочери, конечно.

У Гвен выражение лица надменной принцессы. За вычетом постукивания ногой и скрещивания рук.

Последние пятнадцать минут они с Аспен были красными, что при других обстоятельствах выглядело бы комично.

— Если никто из вас не заметил, я жду объяснений, — говорит она с нескрываемым упрямством, целясь в яремную вену.

Она определенно наша с Аспен дочь.

Ее мать еще больше съеживается в своем углу дивана. Она находилась на седьмом небе от счастья, услышав, как Гвен говорила о ней ранее, и чтобы сохранить это благоговейное выражение лица подольше, я поощрял разговор.

Однако сейчас она явно не в своей тарелке.

Вытянув ноги перед собой, я встречаю разноцветные глаза Гвен.

— Позволь сообщить тебе, что мы не обязаны ничего объяснять. Насколько я помню, я родитель.

— Насколько я знаю, ты сказал, что она тебя не привлекает, — огрызается маленькая шалунья. — Что, очевидно, неверно, судя по обнаженному шоу, на которое я зашла. Полагаю, это не связано с работой.

— Мне жаль, — шепчет Аспен, прочищая горло.

— За что?

Голос Гвен смягчается, когда она разговаривает с матерью, в отличие от ее грубого тона ко мне.

Возможно, я слишком избаловал ее.

Аспен на короткую секунду встречается с ней взглядом.

— За то, что тебе пришлось стать свидетельницей этого.

— Разве вы не должны больше сожалеть о том, что у вас, ребята, что-то есть, и вы не сказали мне?

— Это не что-то, — пролепетала Аспен, быстро поправляя Гвен, и я так близок к тому, чтобы задушить ее, пока буду трахать ее.

— Тогда кто вы друг другу? — спрашивает моя дочь.

— Хороший вопрос. Почему бы тебе не ответить на него, ведьма? Кто мы?

Она смотрит на меня недоверчивым взглядом. Что? Она думала, что все пойдет своим чередом? Есть только один путь, и она только что все испортила, отрицая, кто мы такие.

— Надеюсь, что бы это ни было, название этому — отношения, — говорит Гвен, все еще постукивая ногой.

Когда никто из нас не отвечает, она задыхается.

— О Боже, вы друзья с привилегиями?

— Мы не друзья, — говорю я со спокойствием, которого не ощущаю.

Плечи Аспен вздрагивают от этого, ее позвоночник выпрямляется, и она принимает образ горячей стервы, который удается только ей.

— Да, мы не друзья.

— Тогда это просто выгода? — Гвен вскидывает руки вверх. — Не могу в это поверить. В последний раз, когда вы, ребята, сделали это, я вышла из союза и прожила всю жизнь без матери. Спасибо, что снова проявили эгоизм и не рассмотрели меня в ваших сексуальных отношениях.

Аспен бледнеет.

Я смотрю на Гвен, не моргая.

— Следи за тем, как ты с нами разговариваешь. Мы родители, а не наоборот.

— Тогда ведите себя соответственно и перестаньте морочить мне голову. — она вскакивает на ноги и смотрит на Аспен щенячьими глазами. — Я так разочарована в тебе. Я думала, мы достигли того момента, когда ты можешь рассказать мне об этих вещах, но, похоже, мы совсем не продвинулись. — она дергает головой в мою сторону. — А я думала, что между нами нет секретов, папа.

— Говорит та, кто вышла замуж за моего лучшего друга, пока я лежал в коме.

— Ну, я люблю Нейта. И всегда любила. А вы, ребята, любите друг друга?

Когда никто из нас не отвечает, она бросает на нас драматический взгляд и перекидывает сумку через плечо.

— Позвоните мне, когда решите, какие у вас отношения и какое место в них занимаю я.

Дверь едва не срывается с петель, когда она захлопывает ее за собой.

Вот это драматично, ненужно и в полной мере демонстрирует чрезмерную эмпатичность Гвен.

Аспен, однако, кажется, восприняла все это слишком серьезно, потому что встает, ее ноги дрожат, будто она пытается пойти за Гвен.

Я хватаю ее за талию и усаживаю обратно. Она смотрит на меня через плечо.

— Я думала, мы не друзья. Отпусти меня.

— Это правда. Мы не друзья, дорогая. Ты моя гребаная женщина.

Клянусь, она краснеет, как диковинный помидор, прежде чем опустить голову и прочистить горло.

— Гвен, должно быть, ненавидит нас.

— Нет, она просто попала под горячую руку. Она успокоится, когда расскажет обо всем Нейту, и именно он будет аргументированно отстаивать ее интересы. Минус в том, что он гораздо менее эмоционален, чем она, и с ним труднее иметь дело.

Она стонет, пряча лицо в моей груди.

— Я не хочу потерять ее.

— Не потеряешь. Ты ей нравишься.

Ее глаза взрываются мириадами цветов, когда она смотрит на меня.

— Правда?

— Да. И она из тех, кто прощает. Не знаю, откуда она это унаследовала.

— Определенно не от тебя.

— Или от тебя.

Она улыбается, но вскоре улыбка сходит на нет, и она пытается отстраниться.

— Куда, по-твоему, ты идешь, дорогая?

— Домой. Думаю, для одной ночи мы нанесли достаточно ущерба.

— Нет, к черту. Ущерб уже нанесен. — я беру ее подбородок двумя пальцами и поднимаю его вверх. — Кроме того, ты ненавидишь оставаться одна в такую ночь, верно?

Ее дыхание сбивается:

— Как ты вообще можешь думать о сексе в такой ситуации?

— Я думаю о сексе в любой ситуации, когда речь заходит о тебе, так что не вижу в этом ничего удивительного.

— Тебе когда-нибудь будет достаточно?

— А тебе?

Она колеблется, но не отвечает, и я не позволяю ей этого сделать, когда прижимаюсь своими губами к ее губам и заканчиваю то, что прервала Гвен.

***

Вопреки моим ожиданиям, Гвен сопротивляется.

Прошла неделя с тех пор, как она проникла в нашу прелюдию, и с тех пор она упорно играет с нами обоими.

Как я и ожидал, Нейт оказался тем человеком, которому она открыла свое сердце, и он пришел с метафорическим плащом и картонным рыцарством, выступая в качестве ее представителя.

Аспен попыталась объяснить, используя своего внутреннего дипломата. Я прямо сказал ему, что мне нечего объяснять ему, как никому другому, когда он занимался сексом с моей дочерью, пока я лежал в коме.

Он назвал меня долбаным идиотом, Аспен посмотрела на меня, а потом они попытались уйти вместе, чтобы продолжить свой логичный — а также скучный — разговор. Чего я, конечно же, не допустил.

Мне плевать, что они просто друзья. Нейт по-прежнему единственный мужчина, с которым она близка, и в какой-то момент я поверил, что они были секс партнерами.

Единственная причина, по которой я не был уверен, что они действительно являлись сексуальными партнерами, заключается в том, что Нейт выбрасывал женщин, с которыми спал, как использованные салфетки.

Тем не менее, какая-то часть меня думала, что, возможно, Аспен была настолько особенной, что он поддерживал с ней дружеские отношения.

Эта мысль оставила огонь в груди. Я самокритичен, как кандидат в президенты. Я делаю это только тогда, когда это фальшиво.

Однако я не могу отрицать ноющую мысль, что если бы Аспен пришлось выбирать партнера, то это был бы кто-то вроде Нейта. Хотя он стоический и отстраненный, он такой же уравновешенный, как и она, не будет заставлять ее что-то делать, и с ним не будет никаких препирательств.

Не поймите меня неправильно. Шансы на то, что я признаю это вслух, равны нулю, но это не значит, что данная мысль не таится в моей голове на правах аренды.

Мое решение? Использовать уловку Николо, солгать, сказав, что у нас с ним встреча за ужином, дабы удержать Аспен на моей стороне.

Ужин прошёл в моем доме, сразу после того, как я отшлепал ее по заднице за отказ от еды, а затем приказал ей поесть.

Сейчас она стоит у окна, на ней только моя рубашка.

И засосы.

И следы укусов.

И отпечаток моей руки.

Ее светлые ноги покрыты исчезающими синяками. В какой-то момент она перестала жаловаться на них, за исключением тех случаев, когда ей приходится использовать тонну косметики, скрывая те, что на шее.

Она просила меня больше не кусать ее, но к черту.

Во мне всегда присутствует эта животная потребность пометить каждый сантиметр ее кожи, чтобы она принадлежала только мне.

Так что я единственный мужчина, который когда-либо будет владеть ее телом, и у меня есть миссия покорить ее душу.

Раньше я никогда не испытывал подобных чувств к женщине. Когда я только познакомился с ней, был намек на желание большего, но не до такой степени, как эта жгучая одержимость.

Не до такой степени, когда я двадцать четыре часа в сутки жажду попробовать ее на вкус.

Я никогда не был человеком, который легко привязывается или привязывается вообще. Никогда не смотрел на женщину дважды, не придумывал одну идею за другой, чтобы заманить ее в ловушку и заставить остаться со мной.

Но женщина, стоящая у окна, проверяющая свой телефон и массирующая висок, является исключением из всего вышесказанного.

Она чертовски красива, как мой падший ангел и любимый демон дьявола.

Не в силах сопротивляться порыву, я натягиваю трусы и подхожу к ней, затем обхватываю ее за талию, прижимаясь к ней сзади.

Она пахнет сексом и мной.

Теперь я всегда чувствую на ней свой запах, и благодарен за чувствительный нюх, который позволяет мне в полной мере ощутить этот момент.

Моя вторая рука массирует ее голову, и она вздыхает.

— Ммм. Вот здесь.

— Тебя тебя все еще беспокоят сильные головные боли?

— Только когда я устаю. Благодаря кое-кому.

Она смотрит на меня зловещим взглядом, а я лишь ухмыляюсь, продолжая заниматься своим делом.

Аспен уже семь дней трезвая, и я готов поспорить, что ее решение бросить пить связано с тем, что Гвен назвала ее алкоголичкой. Если я что-то и узнал об Аспен, так это то, что она страстно презирает слабость. Это результат ее тяжелого детства, отца-мафиози и тех усилий, на которые ей пришлось пойти, чтобы вырвать свое место на вершине.

И согласно ее логике, быть менее совершенным в глазах Гвен это признак слабости.

Это очень далеко от истины, но если это заставит ее бросить пить, то она может верить в это сколько угодно.

Она стала очаровательно ворчливым существом во время завязки. Первые несколько дней были самыми ужасными, но постепенно она адаптировалась и даже начала больше есть. А моя любимая часть? Она ищет меня при каждом удобном случае, а когда я попытался игнорировать ее, чтобы добиться от нее реакции, она завалила мой телефон приглашающими эротическими фотографиями.

Вздохнув, она расслабилась в моих объятиях, и даже ее движения приостановились в телефоне.

— Все еще пытаешься связаться с Гвен?

Я показываю на экран, на котором открыт групповой чат с Кэролайн и Гвен.

— Она игнорирует меня, но прекрасно общается с Кэролайн.

— Это проявление ее гнева. Она придет в себя.

— Ты также сказал, что она прощающий тип, но эта черта характера, очевидно, не применима к этому. — ее голос понижается. — Мне кажется, что она ускользает от меня после того, как я наконец-то заполучила ее. Что если она разочаруется во мне?

— Она хотела иметь мать с самого раннего детства, так что вероятность того, что это желание ослабнет, где-то ниже нуля. Гвен невероятно целеустремленная и не сдастся, пока не добьется своего.

Ее лицо загорается, как это происходит всегда, когда я говорю о Гвен, а затем она обхватывает рукой свой живот.

— Знаешь, когда она была внутри меня, она сильно пиналась, иногда вырывая меня из сна посреди ночи. Я думала, что она больна или что-то в этом роде, и ничего не могла с этим поделать, иначе я могла бы спровоцировать насилие со стороны моих тети и дяди.

Моя челюсть сжимается, и я перестаю массировать ее голову, чтобы не сжать ее или не сделать что-нибудь еще хуже.

Как и я, Аспен не любит говорить о своем прошлом. Это один из немногих случаев, когда она охотно предлагает взглянуть на него.

— Твои тетя и дядя еще живы?

— К счастью, нет. Они погибли в ужасной аварии вскоре после того, как я сбежала. Голову моей тети нашли в миле от ее тела.

— Хорошее избавление.

Она вздрагивает.

— Я думала, что тоже буду счастлива, но их смерть не вернула мне дочь, которую я потеряла. Тогда они били меня при каждом удобном случае, пытались отравить, запирали, пока я не решила, что умру.

— Но ты не умерла. Ты здесь.

— Да. Я расставила ловушки по всему дому и превратила их жизнь в ад. Я пыталась сделать все возможное, чтобы защитить ребенка, который рос во мне. Я была молода, но не была совсем ребёнком, понимаешь, и впервые в жизни я почувствовала ответственность за кого-то другого. Я влюбилась в нее сразу же, как только узнала о ней, и много читала ей, заставляла слушать любую музыку и рассказывала ей счастливые истории, от которых я была слишком прагматична, чтобы испытывать радость. Я... хотела, чтобы ее любили и заботились о ней, чтобы у нее была история, отличная от моей. Поэтому, когда мне на руки положили мертвого ребенка, я потеряла всю свою цель и просто выживала. До... ну, нынешнего момента. Я хочу дать ей все, что у меня есть и чего нет несмотря на то, что она не ребенок и замужем. Это странно?

— Нет, это просто означает, что ты родитель. И если тебя это утешит, я также хотел, чтобы у нее была история, отличная от моей. Возможно, поэтому я слишком баловал и опекал ее.

Она поворачивается ко мне лицом, заставляя отпустить ее.

— Ты отличный отец, Кингсли. Самый лучший отец, которого я знаю.

— Либо ты не знаешь многих отцов, либо это был комплимент.

На ее шее вспыхивает румянец, и она шепчет:

— Заткнись.

— Не волнуйся. Я сохраню твои эмоции в секрете, дорогая. Даже наша дочь не узнает об этом.

Она делает паузу, ее губы приоткрываются.

— Ты... просто... Ты только что назвал ее нашей дочерью?

— Ну, разве это не так?

— Да, но ты никогда не говорил этого раньше.

— Ты первой назвала ее нашей дочерью на днях. Так что я просто поддерживаю тенденцию.

Она улыбается мне.

— Спасибо.

— Только что наступил конец света или ты меня поблагодарила?

— Просто согласись и перестань быть умником.

Я притягиваю ее к себе.

— Я умник?

— Худший из всех. — она вздыхает, утыкаясь носом в мою грудь. — Но, эй, твой запах определенно прогоняет головную боль при завязке.

— За каждое объятие я получаю по сексу.

Ее плечи трясутся от смеха.

— Сексоголик.

Я глажу ее огненные волосы.

— Признаю себя виновным, ваша честь.

Мы остаемся в таком положении на некоторое время, ее руки обвивают мою талию, лицо утопает в моей груди, а мои пальцы играют с ее волосами.

И если бы время могло остановиться, это был бы идеальный момент.

— Ты должна сказать Гвен то, что только что рассказала мне, — говорю я через некоторое время. — Она бы поняла.

— Я бы не хотела.

— Ты не должна быть постоянно сильной, Аспен. Есть люди, включая твою плоть и кровь, которые должны видеть тебя такой, какая ты есть. С недостатками, слабостями и всем прочим. Кто-то такой сочувствующий, как Гвен, оценит это.

— Я... подумаю об этом. — она вздыхает. — Просто это кажется таким странным после стольких лет. Многое кажется.

— Например?

— Например, как я нашла тебя, Кэролайн и Гвен. Это как внезапный прилив жизненных сил у умирающих пациентов перед смертью.

— Это удручающая аналогия.

— Знаю. Просто не могу не думать об этом.

— О чем я не могу не думать, так это о том, как твои тетя и дядя нашли меня.

Она поднимает голову, хмурясь.

— Я тоже. Все эти годы я думала, что Кэролайн помогает им, но она клялась, что это не так.

Мне это не нравится. Это недостающий фрагмент в головоломке и черная дыра, нарушающая всю картину. Хуже всего то, что единственные связующие звенья этой теории, тетя и дядя Аспен, исчезли.

Словно все это было спланировано.

Мой телефон пищит на полу рядом с нами, но я не обращаю на него внимания.

Аспен немного напрягается, прежде чем незаметно отстраниться.

— Я собираюсь вернуться к работе.

Я сжимаю ее запястье, прежде чем она скрывается из виду.

— Почему?

— Что значит «почему»? У меня встреча с клиентом.

— Меня интересует не это. Почему ты отстранилась от меня только что?

— Я... нет.

— Ты даже не встречаешь мой взгляд.

Я поднимаю ее голову и встречаю ее приглушенный взгляд.

Весь свет исчез из них, будто она находится в боевом режиме. Она иногда бывает в таком режиме, когда убегает в глубь себя, где ее невозможно найти.

— У меня есть работа, Кингсли. Не у всех из нас миллиарды, чтобы отдыхать.

— Твоя горечь по поводу социальной дискриминации не только жалка, но и не имеет логики.

— Тогда я жалкая.

Она с силой отталкивает меня, хватает с пола свою одежду и захлопывает дверь ванной.

Я собираюсь вытащить ее оттуда и посмотреть, что за хрень дернула ее несуществующие трусики, но это приведет только к стычке.

Учитывая наши одинаково сильные характеры, лучше иногда просто дать всему остыть.

Я хватаю телефон и делаю паузу, когда вижу на экране сообщение от одного из моих предыдущих партнеров.

Привет, секси.

Я сужаю глаза на экран, затем на дверь ванной. Аспен не могла этого видеть.

А если бы увидела, то подняла бы шум по этому поводу.

Я удаляю сообщение, блокирую номер и думаю о том, чтобы изменить свой. Слишком много женщин знают о нем, когда им следовало серьезно относиться к своим договорам о неразглашении.

Они больше не имеют значения.

На самом деле, они никогда и не имели.

Единственная женщина, имеющая значение, очевидно, злится на меня.

Глава 26

Аспен

Я человек логики.

На самом деле, я с детства чувствую себя старше своего возраста по этой причине.

Я не поддаюсь эмоциям, даже когда была подростком с гормонами, с неожиданной беременностью и неразрешенными чувствами.

Моей главной целью всегда было выжить, выбраться из той дыры, в которой я родилась, и вести жизнь, совершенно отличную от жизни моих родителей.

Я выбрала юридическую практику, чтобы ни у кого не было возможности наступить мне на пятки. Чтобы я могла побить статистику о беглецах и доказать, что мы можем быть реализованными.

Не наше происхождение диктует то, кем мы являемся, а наши поступки.

Я хотела переписать свою историю, начать все заново и похоронить свое прошлое.

Я не знала, что оно настигнет меня. Или что я окажусь самым нелогичным человеком из всех, кого я когда-либо встречала.

Прошла неделя с того дня, когда я увидела сообщение от другой женщины Кингсли.

Целая неделя борьбы с мрачными эмоциями, которые не имели права нападать на меня.

В течение этих семи дней я пыталась отстраниться, но Кингсли чертов зверь, который не позволяет мне побыть одной.

Посреди грязного секса, шлепков, клеймения моей плоти своими варварскими укусами у меня не было времени перевести дух.

Я ненавижу то, что привыкла к его грубой руке во время секса и к тому, как она становится нежной, но твердой, когда он моет мои волосы, поклоняясь каждой пряди. Или то, как он кормит меня особыми рецептами, которые он нашел специально для того, чтобы помочь мне справиться с ломкой.

Или как он тащит меня в свой домашний спортзал, чтобы поработать над моей выносливостью, и всегда, без сомнения, заканчивает тем, что трахает меня в середине тренировки, потому что он животное, которому никогда не бывает достаточно.

Но больше всего я ненавижу, что мое представление обо всем этом начинает расплываться.

Именно поэтому мне нужно было собрать остатки воли, призвать логическую сторону и напомнить себе, что то, что я увидела в тот день, было ерундой.

Что на самом деле он не спал с ней.

Хотя я не очень-то старалась убедить себя в этом, учитывая, что мне приходилось физически бороться с тем, чтобы не проверить его телефон.

Две ночи назад я уступила и набрала его пароль, пока он спал. Единственная причина, по которой я вообще знаю его пароль, заключается в том, что он так открыто ввёл его при мне, будто доверяет мне или что-то в этом роде.

А зря, потому что я полностью разрушила это доверие. Однако от сообщения, которое я увидела, не осталось и следа. Ее имя, Бритни, также не было в его контактах.

Для других людей это могло бы стать хорошим признаком, но это подняло мой счетчик подозрительности на ступеньку выше, и я почувствовала такое отвращение к себе за то, что копалась в его вещах, что меня тошнило всю ночь.

Я не такой человек. Я не ревную, не позволяю никому заставлять меня чувствовать себя маленькой, не говоря уже о том, чтобы играть со мной.

Так почему мне хочется плакать от разочарования?

Сделав длинный вдох, я пытаюсь вытеснить мысли о Кингсли из головы и поднимаю руку, чтобы нажать на звонок в дверь дома Гвен.

Нейт пригласил меня на ужин, и я бы ни за что не упустила такой шанс. Моя дочь активно избегала меня, и отчасти поэтому в последнее время я была на взводе.

Их дом просторный, но не соборный, как у Кингсли. В нем имеется прикосновение Гвен с бесконечными разноцветными клумбами в саду. Во дворе перед домом стоят уютные кресла, в которых, как я представляю, они с Нейтом сидят мирными вечерами.

Несмотря на свое состояние, Нейт всегда жил в квартире и использовал ее только для сна. Он такой же трудоголик, как и я, и у него нет никакой личной жизни.

Или раньше, во всяком случае.

Теперь он привык уходить рано, строго ограничивает свое личное время и за последние несколько месяцев взял больше отпусков, чем за всю свою жизнь. И самое приятное, что все его личное время посвящено походам и путешествиям с Гвен.

Я никогда бы не подумала, что Нейт превратится в семьянина, и мне немного одиноко, поскольку я всегда думала, что у нас одинаковый образ мыслей.

Не то чтобы я завидовала или что-то в этом роде. Это не так.

Дверь открывается прежде, чем я нажимаю на звонок, и я сглатываю, когда появляется Гвен.

На ней удобные шорты и футболка с надписью «Ваниль — это Новый Фетиш». Ее волосы собраны в беспорядочный пучок, а на щеке немного муки.

— Привет, — говорю я, ощущая себя более нервной, чем когда-либо прежде.

Очевидно, я уверена во всем, кроме того, что касается моей дочери.

И ее отца.

Нет. Хватит думать о нем.

— Нейт пригласил меня, — говорю я, когда она молчит, затем протягиваю ей коробку с тортом. — Я испекла ванильный торт. Самый простой. Первые три я сожгла, но этот выжил хотя и с трудом. Я попробовала его в киоске на нашей улице. Там была одна дама средних лет, которая дала нам пару кусочков бесплатно. Нам, то есть мне и Кэролайн. В основном Кэлли, потому что она подружилась с поварами, и они отдали ей остатки, а потом она поделилась со мной. Я предпочитала умереть с голоду, чем выпрашивать еду... — я поморщилась, понимая, что говорю слишком долго. — Извини за болтовню.

— Теперь я знаю, от кого у меня любовь к ванили. И некоторые привычки болтливости тоже. — Гвен забирает торт из моих рук с небольшой улыбкой. — Ты собираешься стоять здесь весь вечер? Заходи.

Я следую за ней, и она ведет меня в столовую, где стол уже накрыт на три персоны.

Нейт сидит во главе, выглядя расслабленным в своих брюках цвета хаки и рубашке-поло.

— Аспен.

— Нейт, — приветствую я в ответ.

Гвен отодвигает мой стул, и я, воспользовавшись моментом, сажусь.

— Ты знала, что я приеду? — спрашиваю я, глядя между ней и ее мужем.

— Конечно. Нейт уже сказал мне.

— Ох.

Это гораздо лучше, чем застать ее врасплох, и, по крайней мере, она не против того, что я пришла к ней домой.

— Я быстренько переоденусь, — говорит она нам и исчезает за углом.

Внимательный взгляд Нейта следует за ней, пока она не скрывается из виду, и задерживается там на секунду.

Я рада, что грубияна Кингсли здесь нет, иначе он бы начал драму. Хотя я понимаю, что такому чрезмерно заботливому отцу, как он, трудно не думать о ней как о маленькой девочке.

Не могу представить, что он чувствовал, когда впервые узнал, что его лучший друг женился на его «ангеле», как он ее называет.

Но опять же, даже жестокий Кингсли смог увидеть, как сильно Нейт обожает землю, по которой ходит Гвен.

Ничто не могло остановить Нейта от женитьбы на Гвен. Даже ее отец.

— Она провела весь день, готовя, выпекая и пряча алкоголь, потому что знает, что ты бросила пить, — говорит он, наконец посмотрев на меня. — Я предложил свою помощь, но она полностью отказалась от нее.

Мое сердце сжимается.

— Теперь мне жалко торт, который, скорее всего, не съедобен.

— Поверь мне, она съест его, даже если ей придется выпить с ним галлон молочного коктейля.

Я улыбаюсь.

— Спасибо, Нейт.

— За что?

— За то, что позволил мне приехать сюда.

Я давно хотела поговорить с ней с глазу на глаз, но всегда трусила, боясь ее отказа.

Если бы это был Кингсли, он бы ухватился за этот шанс. На самом деле, я слышала, как он разговаривал с ней по телефону на днях, будто ничего не произошло.

Но правда остается правдой: он был ее отцом, матерью и лучшим другом все эти годы. Она не может долго злиться на него. Я совершенно другое уравнение.

Нейт наливает стакан воды и делает глоток.

— Пригласить тебя было ее идеей.

— Правда?

— Да. Кроме того, она нуждается в тебе так же, как и ты в ней, Аспен. Но ей передалось и твое, и Кинга упрямство, поэтому ей может понадобиться некоторое время, чтобы признать это вслух.

— Все в порядке. Я могу подождать. Я ждала двадцать лет, чтобы обрести равновесие после ее потери, так что это пустяки.

— Пока ты ждешь... — он ставит локти на стол и переплетает пальцы. — Разве ты не должна сначала разобраться со всем, что у тебя с Кингом?

Мой желудок сжимается при упоминании его имени, и я выпиваю целый стакан воды.

Именно так я поступаю в последнее время, когда мне хочется выпить.

— Ничего важного.

— Я буду готов поверить в твое искаженное чувство «ничего», если вы перестанете исчезать в кабинетах друг друга на виду у всех или если он прекратит внезапно выгонять всех, кто находится с ним в офисе, когда ему приходит сообщение. Или, когда вы перестанете смотреть друг на друга с полным намерением сорвать одежду.

Моя шея нагревается, и я наливаю еще воды, стакан почти переполняется.

Неужели мы настолько очевидны? Скорее, Кингсли? Он не упускает случая затащить меня в темный угол, чтобы он мог со мной расправиться. Растерзать меня.

И оставить меня полностью опустошенной.

— Честно говоря, меня не волнует, что два взрослых человека делают со своей сексуальной жизнью, и я даже не собираюсь думать о том, что у тебя засосы по всей шее и даже на запястьях.

Я выплёскиваю на себя воду.

— Ты... ты видел?

— Да, твоя игра с макияжем иногда небрежна. Не говоря уже о том, что он ставит метки там, где ты не видишь. — он показывает на меня. — Например, на затылке.

Я хлопаю по месту рукой, удивляясь, что стекло не разлетелось на осколки в другой руке.

— Вот гребаный мудак.

— Я так понимаю все было без принуждений?

Мои щеки пылают еще больше.

— Я бы убила его, прежде чем он меня к чему-то принудит.

— Так я и думал. Просто хотел проверить, потому что он холодный человек, который не любит, когда ему бросают вызов.

— Он не холодный... он просто не теплый, но ему не все равно. Посмотри на него с Гвен, даже когда у них есть разногласия, они посылают друг другу сообщения с пожеланиями доброго утра и спокойной ночи, он следит за тем, чтобы я ела, и он одна из причин, почему я перестала пить и... — я прерываюсь, когда медленная улыбка расползается по губам Нейта. — Что?

— Мне кажется, или ты только что защищала Кинга?

— Нет.

Дерьмо. Я защищала.

Что, черт возьми, со мной не так?

— Точно, — говорит он насмешливо. — Что бы ты ни делала, можешь ли ты убедиться, чтобы это было ясно? Это смущает Гвинет, а я, несомненно, на ее стороне, а не на твоей или Кинга.

Звук шагов заглушает любой мой ответ. Мои мысли рассеиваются, когда я вижу, во что одета Гвен.

То самое платье, которое я прислала ей домой прямо перед тем, как она вернулась из медового месяца.

— Выглядишь потрясающе, жена, — говорит Нейт, его голос становится глубже.

— Спасибо, муж. — она быстро целует его в губы, затем садится. — Аспен купила его для меня.

— Оно выглядит идеально, — говорю я, мои слова душат глупые эмоции.

— Спасибо. — она слегка улыбается. — Я приготовила грибы, пасту а-ля болоньезе и стейк. Я не знала, какое у тебя любимое блюдо, поэтому не знала, что приготовить. Если тебе нравится что-то другое, я могу...

— Все в порядке. У меня нет любимого блюда. Вообще-то, мне не очень это нравится.

Гвен хмурится.

— Почему?

— Наверное, в молодости еда была просто утомительным занятием, потому что ее было трудно достать. Быть голодной доставляло боль и отнимало энергию, поэтому я боялась этого ощущения. Когда я выросла, то стала есть только по необходимости.

До недавнего времени.

Пока Кингсли не усаживал меня к себе на колени, на прилавок, и не заставлял есть. Или, когда он делал грязные вещи с моим телом, пока я ела.

Пока я не начала ассоциировать еду с нашими жаркими дебатами и аппетитным ожогом на моей заднице.

— Это потому, что ты делала это одна. — Гвен положила немного макарон на тарелку. — Еду нужно поглощать в чьей-то компании, так что, если тебе не с кем поесть, позови меня... или папу. — она ставит передо мной тарелку с застенчивостью: — Надеюсь, тебе понравится.

Я беру вилку пасты и жую, чтобы не подавиться комком в горле.

— Очень вкусно. Спасибо.

— Не за что. Папа научил меня готовить. Он научил меня всему, что я знаю и умею.

Я проглатываю полный рот еды.

— Рада, что он у тебя был.

— Я тоже. — она возится с салфеткой на коленях, глаза опущены. — Мне жаль, что я винила тебя за то, что случилось в прошлом. По правде говоря, это не твоя вина, и ты была еще ребенком, когда забеременела мной. Я была нелогичной и эмоциональной и не должна была вымещать это на тебе.

— Гвен, нет...

— Дай мне закончить. — ее голос становится хрупким. — Мне так не хватало тебя, и было больно думать, что ты бросила меня, но это не так. Вчера папа отвел меня на могилу, которую ты посещала каждый год, думая, что это я, и рассказал, что ты подвергалась жестокому обращению, голодала и была избита до полусмерти, но все равно старалась изо всех сил защитить меня. Он сказал, что потеря меня определила, кем ты стала как личность, и если я не могу понять твои обстоятельства, значит, я не заслуживаю тебя как мать.

Мои губы дрожат. Кингсли сказал ей это? Он... защищал меня перед ней?

Во что он сейчас играет? Это еще одна тактика заставить меня доверять ему, чтобы он мог вырвать мир из-под моих ног?

— Ты в любом случае заслуживаешь меня, Гвен.

— Нет, он прав. — ее разноцветные глаза встречаются с моими с блеском в них.— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это. Я не знала, что твоя жизнь была настолько тяжелой.

— Я... выжила.

— Это не значит, что было не тяжело. Я уже взрослая, так что тебе больше не нужно меня защищать. Я и сама прекрасно справлюсь и даже смогу защитить тебя, папу и Нейта, если понадобится.

Мои пальцы дрожали на посуде, и я не могла их контролировать, даже если бы захотела. Боже. Что я сделала, чтобы заслужить такую дочь, как она? Неудивительно, что Кингсли называет ее ангелом. Она самая чистая душа на свете.

Она заставляет меня есть каждое блюдо, повторяя поведение своего отца, и я делаю это не потому, что мне нравится еда, а потому, что она рядом.

Мы втроем говорим о фирме и о ее подачи заявления в юридическую школу. Мы с Нейтом даем ей советы по выбору, опираясь на свой опыт.

И посреди мирной, семейной атмосферы мне не хочется, чтобы Кингсли был здесь и присоединился к разговору. Он делает свое присутствие более значительным, чем жизнь, своим отсутствием.

В этот момент я не знаю, смогу ли я когда-нибудь вывести его из своего организма, вместо того чтобы позволить ему гнить внутри.

После ужина Нейт отправляется на поиски настольных игр, а Гвен показывает мне дом.

— Красивое место, — говорю я ей, когда мы доходим до небольшой гостиной с видом на подсвеченный бассейн.

Она смотрит на меня, на ее губах играет лукавая улыбка.

— Не красивее, чем папин дом.

— У них разные атрибуты, я думаю.

Она пристально смотрит на меня, слегка сузив глаза.

— Что?

Я делаю глоток из маленькой бутылочки воды, которую ношу с собой.

— Ты любишь моего отца?

Я давлюсь водой во второй раз за сегодняшний вечер.

— Ч-что? Нет...

Она нахмуривает брови, будто ответ разочаровывает.

— Знаю, я говорила, что он иногда бывает злым, но он самый лучший отец на свете. И ладно, может, его юридические баталии со Сьюзен переходят все границы, но она тоже провоцирует его, и она стала причиной смерти бабушки и до сих пор плохо о ней отзывается. Кроме того, в глубине души он хороший человек, так что дай ему шанс.

— Шанс для чего?

— Чтобы полюбить его.

— Так не бывает, Гвен.

— Но что, если папа любит тебя?

— Поверь мне, это не тот случай.

Он не способен любить другого человека. Единственная причина, по которой он любит Гвен, это то, что она его плоть и кровь.

Она его часть. А я точно нет.

— Как ты можешь быть так уверена? Ты спрашивала его?

— Нет, и совершенно точно не стану.

Если только я не хочу выставить себя еще большей дурочкой.

— Если то, что у нас есть, заставляет тебя чувствовать себя некомфортно, то я могу...

Слово «закончить» застревает у меня в горле, и я не знаю, почему, черт возьми, я на грани слез при этой мысли.

— Ты можешь что? — Гвен оценивает мое выражение лица. — Покончить с этим?

— Если... ты предпочитаешь. Это лучше, чем если бы ты питала тщетную надежду, что это воссоединение или что-то в этом роде. У нас с Кингсли вообще никогда не было отношений.

— Но у вас была связь, верно? Тетя Кэлли сказала мне, что ты не молчала о нем тогда.

С каких пор она называет Кэролайн «тетя Кэлли» и почему эта великовозрастная идиотка выбалтывает мои секреты?

— Я была невежественным подростком. К счастью, я справилась с этими гормональными эмоциями.

— Не думаю, что можно полностью забыть свою первую влюбленность. Она навсегда остаётся частью тебя. Посмотри на меня. Я была влюблена в Нейта с пятнадцати лет, и, хотя он отверг меня много лет спустя, я все равно не могла выбросить его из головы.

— Это другое. Нейт в конце концов ответил взаимностью, и, честно говоря, у него не было шансов с твоей решительностью. Кингсли, однако...

— Что?

— Ты прекрасно знаешь, что твой отец не любит никого, кроме тебя.

— Ну, правда. Но он может добавить тебя в свой список.

Может и захочет это совершенно разные вещи, и я достаточно взрослый и эмоционально зрелый человек, чтобы не желать невозможного.

Я перевожу разговор обратно на нее и Нейта, чтобы не зацикливаться на собственных мыслях.

По просьбе Гвен мы втроем играем в настольную игру и смотрим фильм ужасов, в середине которого она засыпает у меня в объятьях.

Нейт уносит ее слишком быстро.

— Давай я уложу ее в постель и вернусь.

— Не нужно. Я смогу найти выход. — я наклоняюсь и целую ее в лоб, мои губы ненадолго задерживаются там. — Спокойной ночи, детка.

Я надеваю туфли и выпиваю целую бутылку воды из кухни.

— Аспен, подожди.

Я оборачиваюсь, держа руку на ручке двери машины.

Нейт выходит в ночь, неся в руках фотоальбом, затем предлагает его мне.

— Она забыла, но собиралась подарить тебе это.

— Что это?

— Что-то вроде дневника, в котором она добавляла комментарии к каждой своей фотографии. Она хотела, чтобы он был у тебя, чтобы ты могла видеть, как она становилась взрослой с годами.

Я прижимаю альбом к груди и касаюсь его руки.

— Спасибо, Нейт.

Он похлопывает меня по руке.

— Ты была бы отличной матерью, Аспен. Ты и сейчас ею являешься. Не позволяй Кингу или кому-то еще говорить тебе обратное.

Не знаю, из-за его ли слов, из-за сокровища в моих руках, из-за того, как близко Гвен ощущалась на протяжении всего этого вечера, или из-за мрачного чувства внутри меня, но я не могу контролировать слезы, которые текут по моим щекам.

— Эй.

Нейт по-братски обнимает меня, положив одну руку мне на плечо.

— Это больно. Не быть рядом с ней с самого начала очень больно, и... я не знаю, как показать, насколько я благодарна за то, что у меня есть еще один шанс. Я бы хотела видеть, как она растет и становится такой, какая она есть.

— Ты можешь сделать это с этого момента. Никогда не поздно стать частью ее жизни.

Я киваю, и мы начинаем отстраняться друг от друга, когда Нейт резко отступает назад.

Я задыхаюсь, когда Кингсли появляется как темная тень с поднятым кулаком.

Глава 27

Кингсли

Когда Гвен прислала мне снимок Аспен с подписью: «Угадай, кто мой спутник на сегодняшний вечер?» у меня хватило порядочности проигнорировать это.

Или притвориться, во всяком случае.

Через пятнадцать минут притворство уже не так хорошо держалось, и я мог бы погрозить вечеру покера с Николо средним пальцем и приехать сюда.

Отчасти потому, что попытки Гвен играть в купидона были до безобразия очевидны, и я не мог их просто игнорировать.

В некоторой степени потому, что... к черту. Я хотел увидеть лицо Аспен. В последнее время она называла все причины, чтобы избегать меня, и это то, с чем ни мой член, ни я не собирались мириться.

Вообще-то, мой член прекрасно насытился ее киской. В его ограниченном эмоциональном репертуаре не одобряется роль «исчезающего после».

Хуже всего то, что это не всегда физическое исчезновение. Я достаточно привык к ней, чтобы распознать, когда она устраивает ментальный удар в стиле ведьмы. Она была бы там телом, но не духом.

И это дерьмо должно было закончиться.

Так что представьте мою гребаную реакцию, когда я обнаружил, что она обнимает Нейта. Или он обнимает ее, или еще что.

С тех пор мое зрение стало мутно-красным, так что сейчас я не хочу знать подробности. Кроме потребности разбить голову этому ублюдку. Я поднимаю кулак, чтобы вывихнуть ему челюсть и отправить в ближайшую больницу, когда что-то твердое ударяется о мою голову.

Удар застает меня врасплох, моя хватка ослабевает на его воротнике, и я готов убить того, кто меня прервал. Однако, обернувшись, я обнаруживаю, что разъярённая Аспен держит в руках орудие преступления — толстый альбом.

Только фонарные столбы открывают вид на темную ночь, но этого достаточно, чтобы подчеркнуть ее жесткую позу.

Моя челюсть сжимается в жесткую линию.

— Оставайся на месте. Я разберусь с тобой через минуту.

Если бы глаза могли гореть, ее глаза были бы вулканом, когда она встает, между нами, заставляя меня отпустить Нейта.

Ее ноздри раздуваются, а подбородок вздернут так высоко, что почти достает до неба.

— Что, черт возьми, с тобой не так?

— Шаг. В. Сторону.

Не знаю, как я говорю с притворным спокойствием, когда по моим венам течет лава.

— Значит, ты будешь варваром и ударишь своего партнера и лучшего друга, который, ох, я не знаю, оказался чертовым мужем твоей дочери? Ты подумал о том, что она подумает, если увидит это?

— А ты подумала, когда бросилась в его объятия, жаждая внимания?

Пощечина приходит первой, а за ней следует жжение. Мое лицо застывает, и одним движением я обхватываю рукой ее горло, сжимая по бокам, пока почти не поднимаю ее с земли. Мне хватает самообладания, чтобы не задушить ее до смерти, но моя хватка достаточно тверда, чтобы и она, и Нейт знали, что она моя.

— Ты пожалеешь об этом, дорогая.

Большая рука резко хватает меня за плечо и при любых других обстоятельствах могла бы оторвать меня от нее, но не сейчас.

Не сейчас, когда потребность поглотить эту женщину и научить ее, кому она принадлежит, пульсирует во мне, как второе существо.

— Отпусти ее, Кинг.

Голос Нейта спокоен, но тверд.

Аспен продолжает смотреть на меня, даже когда ее лицо краснеет до самого темного оттенка, который я когда-либо видел. Даже когда ее глаза почти выскакивают из глазниц.

Ведьма не сопротивляется, вероятно, используя тактику молчаливой войны, запугивая меня.

— Ты душишь ее. Отпусти ее, Кингсли.

Я медленно ослабляю хватку, но не отпускаю. Я не собираюсь ее отпускать, даже если она никогда не перестанет меня ненавидеть и будет продолжать сверлить меня взглядом каждый день до конца наших дней.

— Кинг...

В тоне Нейта звучит предупреждение, что он без колебаний перейдет к действиям.

— Все в порядке, Нейт, — хрипит она. — Возвращайся к Гвен.

— Ты уверена? Он сейчас в своем сумасшедшем режиме.

Она не сводит с меня глаз, ее подбородок приподнят.

— Я могу с ним справиться.

В твоих чертовых мечтах, дорогая.

Нейт наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо:

— Твоя ревность иррациональна, бессмысленна и имеет погрешность размером с Тихий океан. Еще раз поставишь под сомнение мою преданность жене, и я буду тем, кто убьет тебя на хрен.

И затем он оставляет нас наедине, в последний раз покачав головой.

Мой взгляд сталкивается с вызывающим взглядом Аспен. Она выглядит моложе, беззаботнее в светлом повседневном платье и цветочном свитере, который она, скорее всего, позаимствовала у Кэролайн, потому что ее гардероб такой же мрачный, как и мой.

Она держится обеими руками за фотоальбом, словно это ее якорь.

— Ты собираешься отпустить меня, или Гвен тоже должна увидеть эту сцену? — шепчет она мне в лицо, и у меня возникает искушение прикусить ее губы и истерзать их во рту.

— Что ты только что делала с Нейтом?

— Насколько я знаю, это не твое дело.

— Не испытывай меня на прочность, Аспен. Я очень близок к извержению, так что, если ты не хочешь стать свидетелем того, во что я превращаюсь, говори.

— Ты ведешь себя как чертова скотина, а я отказываюсь вести переговоры с террористами.

Если бы я не находился на грани гнева, я бы раскололся, но сейчас ее упрямство только разжигает вулканические эмоции, вторгающиеся в мои внутренности.

— Клянусь, черт возьми, если ты не будешь говорить...

— Что? — она прерывает меня. — Что ты собираешься делать?

Все еще держа ее за горло, я тяну ее в сторону ее машины, которая скрыта деревом, маскирующим вид из дома. Она вскрикивает, позволяя альбому упасть в сторону, когда я прижимаю ее к капоту.

Мое тело сжимает ее сзади, и это полноценный удар плоти о плоть, от которого она задыхается.

Прежде чем она успевает собраться с мыслями, я задираю ее платье вверх, оставляя его на бедрах. Она пытается схватить меня нескоординированными движениями, но моя рука опускается на ее задницу со шлепком, который раздается в тишине и заставляет ее остановиться.

— Так вот почему ты отстраняешься от меня в последнее время, а?

Я не утруждаю себя снятием ее трусиков и рву их с достаточной силой, чтобы она задохнулась.

— Ты передумала хотеть меня, чтобы начать желать нашего родственничка?

— Ты больной ублюдок.

Ее голос дрожит, ломается, но он достаточно ясный, передавая ее пренебрежение.

— Тогда в чем дело? По какой причине ты в последнее время почти не смотришь мне в глаза?

Ее губы дрожат, но она бормочет:

— Пошел на хрен.

— Если настаиваешь.

Я ввожу два пальца в ее киску, и ее стенки сжимаются вокруг меня.

— Посмотри, какая твоя киска мокрая и умоляет, чтобы ее трахнули. Тебя даже не волнует, что мы на улице, нет?

Она поворачивает лицо в другую сторону, руки впиваются в металл автомобиля, но я ввожу в нее еще один палец и поднимаю ее подбородок так, что она смотрит на меня.

— Ты хочешь, чтобы я трахал эту киску, пока ты не станешь такой мокрой, как маленькая грязная шлюшка, не так ли?

Вызов на ее лице это афродизиак, которым я не могу насытиться, поэтому я добавляю четвертый палец, на что она хнычет.

— Спорим, ты сможешь принять весь мой кулак в эту киску.

Ее стон единственный ответ, который я получаю, пока проникаю своими пальцами в нее быстрее и сильнее. Затем, чтобы поиздеваться над ней, я выгибаю, задевая ту секретную точку, которая сводит ее с ума.

Она физически содрогается, но ее звуки, которые обычно являются моей любимой симфонией, теперь приглушены.

Значит, ведьма решила сопротивляться?

Отлично. Посмотрим, как далеко она зайдет.

— Твоя жадная киска заливает меня, дорогая. Неважно, насколько она узкая, она все равно нуждается в моем толстом члене, не так ли?

Ее дыхание становится поверхностным, а глаза едва остаются открытыми. Когда ее киска начинает мочить мои пальцы, я понимаю, что она уже близко.

— Скажи, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул.

— Нет, — выкрикивает она, впиваясь зубами в подушечку нижней губы, не давая другим звукам вырваться наружу.

Я ускоряю темп, пока она не начинает задыхаться, ее кожа становится горячей и покалывает под моей.

Тогда я кусаю ее за ухо, направляя ее в петлю удовольствия и боли.

Как раз, когда она уже готова кончить, я рывком вынимаю пальцы.

Аспен стонет, слезы собираются в ее глазах от разочарования или чего-то еще, я не знаю.

Ее лицо, которое можно было бы сопоставить с лицом самых безжалостных генералов, устремляет на меня пристальный взгляд.

— Думаешь, я не могу сделать это сама?

Она протягивает руку между бедер, но прежде, чем она успевает кончить, я отпускаю ее подбородок.

Ее голова падает на багажник, когда я шлепаю ее по киске, а затем по заднице так сильно, что она задыхается, а тело сотрясается от удара о машину.

— Не касайся себя, когда я рядом. — я смазываю пальцы ее влажностью, и небрежный звук, который издают ее складочки, делает мой член чертовски твердым. — Видишь, какая ты маленькая шлюшка для меня? У тебя так влажно между бедер. Ты так сильно хочешь, чтобы я тебя трахнул?

— Заткнись.

Я смазываю ее возбуждение и проникаю пальцем в ее заднюю дырочку. Она замирает, и я улыбаюсь, мои губы встречаются с ее ухом.

— Я собираюсь трахнуть тебя здесь сегодня, а ты примешь мой член в задницу, как хорошая девочка.

Ее огненные волосы закрывают лицо, почти скрывая от меня ее выражение, поэтому я ввожу еще один палец, заставляя ее застонать.

— Это твой первый раз, не так ли? Твоя задница девственна, как когда-то твоя киска, когда я в первый раз прорвался через барьер.

Я проталкиваю пальцы внутрь, смазывая ее собственными соками, шлепая по бедрам и заднице, потому что это делает ее такой чертовски мокрой и рисует лучшую эротическую картину, которую я когда-либо видел.

— Кто такая Бритни?

Ее вопрос, хотя и низкий и окутанный мраком, доносится до меня громко и четко.

— Кто?

Я снова шлепаю ее по заднице, она вздрагивает и несколько раз сглатывает.

— Бритни, которая прислала тебе сообщение «Привет, секси», а потом чудесным образом исчезла из твоего телефона. Кто она?

— Ты копаешься в моих вещах, дорогая?

Я добавляю еще один палец в ее попку, растягивая ее широко и до упора.

Ее хныканье эхом отдается в воздухе, но она повторяет:

— Кто она? Ты спишь с ней?

— А если да? Будет ли твоя маленькая киска меньше мокнуть для меня или твоя задница будет менее охотно разжиматься для меня?

Она бьется о машину, пытаясь вывернуться, и я шлепаю ее по заднице три раза подряд, заставляя ее вскрикнуть.

Затем она закрывает рот рукой, заглушая его, вероятно, вспомнив, где она находится.

— Оставайся, блядь, неподвижной, если не хочешь, чтобы я разорвал тебя сзади.

— Отпусти меня, — приказывает она прерывающимся, обиженным тоном. — Не трогай меня теми же руками, которые были на ком-то другом. Я не чей-то второй выбор.

— Ты никогда не была вторым, блядь, выбором. — я приподнимаю ее голову, вцепившись в ее волосы, пока ее лицо не оказывается на уровне моих глаз. — Другие люди значат для меня столько же, сколько они должны значить для тебя. Единственное, что имеет значение, это то, что ты моя, телом и гребаной душой, Аспен. Я был твоим первым и постараюсь стать твоим последним.

Ее губы раздвигаются, и она стонет, когда я с дикой энергией вбиваюсь пальцами в ее задницу. Ее бедра дрожат и трясутся при каждом проникновении.

Как только я чувствую, что она близка, я прижимаю ее к себе, пока ее бедра не начинают качаться, а стенки не зажимают меня как тиски.

И как раз, когда она достигает пика, я ускоряю ритм. Она кричит, и я кусаю ее губы, когда оргазм сотрясает ее до глубины души.

Затем я отпускаю ее волосы, позволяя им упасть, и освобождаю свой твердый, готовый член. Он направляется прямо в ее задницу, и я убираю пальцы, наслаждаясь тем, как кольца ее мышц сжимаются вокруг меня, пытаясь удержать меня внутри.

— Я собираюсь завладеть каждым сантиметром тебя, Аспен.

Так ей больше некуда будет уйти или увернуться.

Какой бы путь она ни выбрала, он приведет ее только ко мне.

Я заманю ее в ловушку, не дам ей возможности выбраться и заставлю принять реальность, которой являемся мы, даже если для этого мне придется разрушить все ее стены.

Это неправильно? Возможно.

Но в данный момент мне плевать. Все, что меня волнует, это то, что эта женщина должна быть моей. После меня не будет других мужчин и уж точно никаких отношений. Может, я и затеял это как временное явление, но теперь все жалкие ублюдки, которые попытаются приблизиться к ней, их яйца будут висеть на палках.

Схватив ее за бедра, я ввожу первые несколько сантиметров своего члена. Сопротивление реальное, и мне приходится остановиться.

Дыхание Аспен прерывистое, ее тело дрожит, хотя она остается совершенно неподвижной. Вид на ее спину, на то, как она лежит подо мной, подчиняясь мне, никогда не устареет.

— Тебе нужно расслабиться, дорогая, иначе я не смогу войти до конца.

Она мотает головой в мою сторону, ее губы припухли, а волосы в беспорядке после нашего предыдущего поцелуя.

— Ты... ты не вошел до конца?

— Мой член был в твоей киске бесчисленное количество раз, и ты забыла его размер? — я покачиваю бедрами. — Расслабь свою задницу и впусти меня.

Она неистово трясет головой.

— Я... не могу. Он... он слишком большой.

— Твоя киска приняла мой член, и твоя попка тоже. — я отпускаю ее бедро и шлепаю по заднице. — Теперь будь хорошей девочкой и перестань выталкивать меня.

Она вздрагивает и хнычет, но достаточно расслабляется, чтобы сделать то, что я говорю.

Пользуясь случаем, я вхожу в нее до упора, заставляя ее оттолкнуться от капота и почти упасть на бок, если бы не моя хватка.

— Ах, черт, — хриплю я, ощущая себя внутри нее.

Она тугая и так похожа на то место, которое я не хочу покидать до конца своей жизни.

— Кинг..., — стонет она, ее голос дрожит. — Сделай что-нибудь...

— Например?

— Что угодно...

Она поворачивает голову набок, показывая слезы, которые цепляются за ресницы, вероятно, от боли и разочарованного удовольствия.

— Тебе придется уточнить, дорогая.

— Уф, трахни меня, придурок.

— Куда тебя трахнуть?

— В задницу..., — вздрагивает она. — Трахни меня в задницу.

— Скажи, что я первый, кто касается этой задницы. Скажи мне, что ты не позволила ни одному другому ублюдку претендовать на эту часть тебя, и что я единственный, кому ты доверяешь настолько, чтобы отдать ее.

— Я не стану... кормить твое эго.

— Тогда мы просто останемся так на всю ночь.

Я наклоняюсь и облизываю ее щеку, слезы, которые собрались в ее глазах, затем кусаю ее шею настолько, что она извивается подо мной, сжимается вокруг меня и издает стоны.

— Пока Гвен не придет и не увидит нас утром. Возможно, и Нейт тоже. Возможно, весь гребаный район.

— Прекрати... просто трахни меня уже.

— Скажи это.

— Пошел ты.

— Это не те слова, о которых я просил. Попробуй еще раз.

— Кингсли..., — предупреждает она, но в ее голосе больше возбуждения, чем чего-либо еще.

— Что, дорогая?

— Ты первый, с кем я занимаюсь анальным сексом, — с трудом выдавливает она из себя. — Но я, блядь, тебе не доверяю.

Я улыбаюсь, но, вероятно, это выглядит как ухмылка, когда я покачиваю бедрами и делаю несколько неглубоких толчков.

Как только она начинает привыкать, я увеличиваю темп, пока все ее тело не начинает двигаться в такт с моим.

Я выхожу почти до конца, пока внутри не остается только кончик, затем снова вхожу так глубоко, что мой пах ударяется о ее попку.

Аспен вскрикивает, и я засовываю два пальца ей в рот, чтобы она замолчала.

— Ты предупредишь их о том, чем мы занимаемся в темноте, дорогая.

Я вхожу в нее с сумасшедшим ритмом, от которого у нас обоих перехватывает дыхание. Она кусает мои пальцы, когда рассыпается вокруг меня, а я кусаю ее затылок, ключицы и везде, куда могу дотянуться.

Яйца напрягаются, и я вдалбливаю ее сильнее в капот, пока ее дыхание не сбивается, а машина не начинает двигаться с каждым моим толчком.

Когда я кончаю, то останавливаюсь на полпути, со стоном выхожу ее и разбрызгиваю свою сперму по ее красной попке и набухшей киске.

Аспен шипит, выталкивая языком мои пальцы из своего рта. Я покрываю их своей спермой, затем снова вставляю их между ее губами, заставляя ее сосать их, будто это ее любимое мороженое.

— Хорошая девочка, — бормочу я, чувство собственничества захватывает меня с головой.

Я всегда думал, что смогу ужиться только с женщиной, которая стоит на коленях в спальне и за ее пределами. У меня была политика нетерпимости ко всему, что шло вразрез со мной.

Но эта ведьма заставила меня прыгнуть в вулкан головой вперед только потому, что она находится в самом его центре.

Я бы, наверное, тоже наслаждался каждым ожогом.

Вот почему она ни за что на свете не уйдет. Есть что-то мощное в том, чтобы владеть такой непокорной женщиной, как Аспен. Я не то, чтобы приручаю ее, но заставляю ее подчиняться мне, когда мое тело говорит с ее телом. У меня на руках огненный шар, и я не могу дождаться, что она придумает дальше.

Она снова выплевывает мои пальцы, ее глаза наполняются слезами, когда она выпрямляется на очень шатких ногах, которым я бы на ее месте не доверил устоять на ногах.

Конечно, она упирается в меня, и я хватаю ее за талию.

— Вот так, полегче.

Аспен с трудом отстраняется от меня, упираясь обеими руками в машину, чтобы удержаться на ногах.

Она задыхается, ее веки блестят, а лицо красное.

— Кто я для тебя, Кингсли?

— Что за внезапный вопрос?

— Ответь мне.

Ее голос дрогнул, и она сглотнула.

— Ты моя, Аспен. Вот кто ты.

— Что это значит?

— Это значит, что я единственный мужчина, который имеет право прикасаться к тебе. — я хватаю ее задницу, заставляя ее вздрогнуть, когда сжимаю красную плоть. — Никто, кроме меня, не может владеть тобой.

Ее губы дрожат, и слеза скатывается по щеке.

— Пошел ты.

Это низкий тон, почти сломанный, но я не успеваю сосредоточиться на этом, как она отпихивает меня, хватает альбом с земли и бросается к водительской стороне своей машины.

Она быстро уезжает, звук гравия, хрустящего под шинами, эхом разносится в воздухе.

Все, что у меня осталось, это вопросы, замешательство и чертовски неприятные ощущения в груди.

Глава 28

Аспен

Слезы не перестают заливать мое лицо еще долго после того, как я окажусь в своей квартире, свернувшись калачиком в постели и умоляя о сне.

Моя задница горит, киска болит, и все тело в огне.

Но ничто из этого не сравнится с сокрушительной болью в груди.

Я сказала себе, что через некоторое время остыну, соберусь с силами и двинусь дальше, но прошло уже несколько часов, а улучшений не заметно.

Я вспоминаю слова Кингсли, и на меня накатывает новая волна ненависти, направленная одновременно на себя и на него.

Почему я вообще должна была испытывать эмоции после того, как он трахнул меня, как животное, прямо у дома нашей дочери?

Чего я вообще ожидала?

Идя на это, я прекрасно знала, что он не двинется дальше физических отношений. Однажды я прочитала статью о том, что у мужчин и женщин после секса выделяются разные химические мозговые вещества. Хотя у обоих полов выделяется дофамин, у женщин избыток окситоцина, насильно связывающий их с человеком, с которым они испытывают удовольствие. У мужчин дело обстоит иначе: единственная цель окситоцина — производство спермы. Дофамин для них — единственный важный гормон, и неважно, от кого они его получают.

Учитывая, что я никогда не создавала связей и даже не позволяла себе сближаться с предыдущими партнерами, я считала себя неуязвимой для подобных явлений. Но опять же, это был не Кингсли.

Они не были теми, кто перевернул мой мир с ног на голову.

И хотя я надеялась сохранить все эти отношения на физическом уровне, я, возможно, проиграла битву еще до того, как поняла это. Кингсли, однако, все еще тверд в своих убеждениях относительно того, что все это значит. Он называет меня шлюшкой, в конце концов, и хотя это происходит только во время секса, и я не отрицаю, что это заводит, быть может, это все, что он думает обо мне.

Но, наверное, я была достаточно ослеплена его заботой, чтобы надеяться на большее.

Теперь я должна убить эти надежды и все, что у нас есть, потому что рано или поздно это истощит меня. Появится лишний багаж, ненависть к себе и новая надежда, которая будет расцветать от любого его жеста.

Например, как он защищал меня перед Гвен.

Ирония моя самая нелюбимая стерва, потому что она повторяет сценарий двадцати одного года назад. Я ждала его тогда, искала его, хотела сохранить ту связь, которая возникла, между нами, в ту единственную ночь. Посреди беспорядочного секса, выпивки и наших спорадических разговоров я получила с ним больше удовольствия, чем за четырнадцать лет.

Он открыл мне глаза на мир, о существовании которого я даже не подозревала, и я жаждала большего. Больше дискуссий, заставляющих задуматься, склонности к насилию и его.

Я пыталась найти его еще до того, как узнала, что беременна. Это было из чистого эгоизма, так как я мечтала о том, что когда-нибудь смогу занять место в его мире.

В конце концов, я поднялась до его уровня. В конце концов, я встала с ним плечом к плечу, работала с ним, спарринговалась с ним и спала с ним.

Но это самый дальний предел, до которого я дойду.

Тухлая мышь из гетто всегда, без сомнения, будет съедена кошкой из пригорода.

И я думаю, что сейчас я нахожусь в середине этого процесса.

Я хочу сказать себе, что все в порядке, что я пережила и худшее, но вместо облегчения по моим щекам текут новые слезы.

На экране телефона загорается сообщение, и я смотрю на него сквозь размытое зрение в темноте.

Он звонил без остановки с тех пор, как я уехала, и прислал ряд сообщений, призывающих меня поднять трубку, когда я отказывалась отвечать.

Последнее сообщение, которое он прислал только сейчас, отличается от других.

Кингсли: По крайней мере, выпей воды и скажи мне, что с тобой все в порядке.

Мое разбитое сердце сжимается, и мне хочется дотянуться до груди и прикончить этого мудака. Этот дурацкий орган, который, как мне казалось, я давно нейтрализовала, работает и даже больше не притворяется, что он на моей стороне.

Одно нежное сообщение от этого придурка, и оно бьется как сумасшедшее.

Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасностей и игры. Именно поэтому ему нужна женщина — как самая опасная игрушка.

Слова Ницше проскальзывают в мое сознание, переводя все, что я чувствую в этой ситуации. Я не хочу быть игрушкой.

Даже игрушкой для Кингсли.

Знаете что? Я не собираюсь держать это в себе.

Садясь, я фыркаю и печатаю.

Аспен: Помнишь ту ночь двадцать один год назад?

Его ответ незамедлителен.

Кингсли: Конечно. Это была ночь, когда была зачата Гвен.

Аспен: Кроме этого, что она значила для тебя?

Кингсли: Это была первая встреча с тобой.

Аспен: Нет, это была первая встреча со старой версией меня. Ушибленная, травмированная, но все еще пытающаяся быть сильной версией. Версией, которая все еще жаждала быть принятой в глубине своего наивного сердца. Она была той Аспен, которая лгала о своем возрасте, напивалась для храбрости и хотела тебя всеми своими гормонами маленькой девочки. Но ее сломили родственники, ранняя подростковая беременность и мертворожденный ребенок, когда ей едва исполнилось пятнадцать.

Кингсли: Ты обвиняешь меня в том, что меня не было рядом?

Аспен: Нет, я виню себя за то, что хотела, чтобы ты был рядом. За то, что искала тебя и жаждала твоего общества, когда ты был всего лишь незнакомцем. Я думала, что, если бы у меня был ты, я могла бы защитить своего ребенка и иметь более здоровую беременность. Я впала в комплекс Золушки, за который часто укоряла Кэлли, и это было очень жалко. Потеря ребенка стала для меня пощечиной и сигналом к пробуждению, в котором я так нуждалась. Я сожгла все, что у меня было о тебе, о прежней Аспен с ее наивными чувствами и маленькими мечтами. Значит, настоящая Аспен это женщина, которую ты встретил семь лет назад в суде, пытаясь разорвать тебя и твоего клиента. Это единственная Аспен, которая существует, Кингсли. Я отказываюсь возвращаться к старой, жалкой Аспен.

Кингсли: Я приеду.

Аспен: Нет, не надо.

Кингсли: Это не тот разговор, который мы должны вести по смс.

Аспен: Это именно то, чего я хочу, так что если тебе есть что сказать, делай это через сообщения.

Не думаю, что смогу контролировать себя, быть достаточно сильной и напористой, чтобы оттолкнуть его, если он будет здесь лично.

Он так сильно раздражает меня, что невозможно думать здраво, пока я с ним.

Кингсли: Во-первых, прежняя Аспен не была жалкой. Она была немного наивной, да, молодой и потерянной, тоже да. Но она также была храброй выжившей, так что я запрещаю тебе говорить о ней гадости. Во-вторых, настоящей Аспен не существует. Женщина, которую я встретил семь лет назад, была умна и горяча, как дьявол, но она тоже была пуста. Она не та женщина, которая сводит меня с ума одним своим существованием.

Покалывание зарождается в моей груди и распространяется по всему телу, и я ненавижу это. Ненавижу, как несколько его слов способны сломать меня и разорвать на части за такое короткое время.

Аспен: Ты говоришь это, чтобы залезть ко мне в трусики.

Кингсли: Я могу залезть тебе в трусики и без этих слов, дорогая.

Аспен: Значит, я просто твоя теплая дырочка, которая хорошо раздвигает ноги?

Кингсли: У тебя теплые дырочки. Во множественном числе. И я люблю, когда ты раздвигаешь ноги, но мы оба знаем, что ты гораздо больше, чем это.

Мои пальцы дрожат, когда я выплескиваю на клавиатуру свою горькую уязвимость.

Аспен: Возможно, я не знаю.

Кингсли: Раньше ты наступала мне на горло ради спорта, а теперь говоришь, что не знаешь себе цену?

Аспен: Я привыкла и до сих пор, кстати, наступаю тебе на горло, потому что ты антагонистичный мудак, а я отказываюсь, чтобы меня топтали.

Кингсли: Это переводится как сильная стерва, то есть ведьма. А еще ты умнее всех, кого я знаю, и такая упрямая, что у меня частенько, а точнее, всегда, возникает искушение трахнуть тебя.

Аспен: А если я откажусь?

Кингсли: Мы оба знаем, что твоя киска и теперь твоя задница находятся в полиаморных отношениях с моим членом. Так что твое «нет» просто из вредности.

Аспен: Я больше не хочу заниматься сексом.

Кингсли: Почему?

Потому что я хочу понять, нужна ли я ему только для этого. Если, кроме этого, я практически ничего не значу в его грандиозных планах.

Вместо того чтобы сказать это, я печатаю.

Аспен: Я просто не хочу. Ты не против?

Кингсли: Зависит от продолжительности. Час? Два? Хуже, день?

Аспен: Месяц.

Кингсли: Что за наркотик безбрачия ты принимаешь? Ты что, выбрала религию или что-то вроде того? Настоятельно не рекомендую, кстати. Они не только позорят твоего драгоценного Ницше, но все религии антигедонистичны и должны гореть в аду.

Аспен: Это значит «нет»?

Кингсли: Нет, это что за чертовщина, Аспен? Какого хрена ты хочешь, чтобы мы перестали трахаться как лучшие животные, когда-либо бродившие по планете, на целых тридцать дней? Тебе физически больно?

Я эмоционально ранена, ушиблена и растоптана, и я нуждаюсь в этом, чтобы попытаться собрать свои осколки, но я не говорю ему об этом.

Аспен: Нет, но я все равно хочу этого. Каков твой ответ?

Кингсли: Это гребаное богохульство, и ты это знаешь. Я никогда не жил целый месяц без секса.

Аспен: Так это значит «нет»?

Кингсли: Нет, это не отказ. Я понятия не имею, в какую игру ты играешь. Но ладно, давай сделаем это дерьмо. Только проникающий секс?

Аспен: Любой секс.

Кингсли: Ты конкретно сдурела? Что это за извращенный метод пыток?

Аспен: Прими это или уходи.

Я почти вижу его сузившиеся глаза и раздувающиеся ноздри. Кингсли не из тех мужчин, на которых можно оказать давление, не говоря уже о том, чтобы заставить их выйти из зоны комфорта, и это настоящая проверка того, кто ему нужен — я или мое тело.

Кингсли: А если я откажусь?

Аспен: Тогда между нами все кончено. Ты можешь пойти и удовлетворить свои сексуальные потребности со своими подружками. А именно, с Бритни. А я пойду поищу себе новый член.

Все мое тело напрягается, когда я нажимаю «Отправить». Это последний сценарий, который я хочу. Мысль о нем с чертовой Бритни или любой другой женщиной ранит мою грудь до физической боли в сочетании с тошнотой.

Кингсли: Твоя ревность чертовски мила, и других членов в кадре не будет, если только ты не готова добавить убийство первой степени к моему резюме «облажался». Единственный член, который у тебя будет, это мой после этих чертовых тридцати дней, ведьма.

Улыбка поднимает мои губы, когда я читаю и перечитываю текст.

Он... согласился.

Он действительно согласился.

Я прижимаю телефон к груди, головокружение внутри меня так похоже на прежнюю версию меня.

Аспен, которая переживала одну трагедию за другой, но все еще держалась за черную маску, которую надела той ночью.

Глава 29

Аспен

Первая неделя моего самоограниченного безбрачия это ад на земле.

Кингсли стал угрюмее, чем сноб королевской крови, и почти каждый день просил Нейта боксировать с ним.

Гвен не в восторге, потому что ее отец крадет время ее мужа, которое и так ограничено.

На второй неделе Нейт положил конец требованиям Кингсли и сказал ему:

— Извини, но я предпочитаю компанию моей жены.

На что Кингсли чуть не ударил его.

Он стал заниматься спортом больше, чем положено по здоровью, почти снова начал курить, и все в фирме стали избегать его как чумы.

Пять сотрудников чуть не лишились работы за то, что просто разговаривали с ним, когда он был в плохом настроении. Что в последнее время случается чаще всего.

Я пытаюсь отвлечь его от дел работой, простыми разговорами или даже обещанием съесть все, что он приготовил.

Именно это мы сейчас и закончили — есть. Мы сидим за стойкой на моей кухне, между нами стоит стул. Это просто страховка, потому что у нет никаких сомнений в том, что он заставит меня снять «незаконный запрет», как он любит это называть.

За последние пару недель у нас появилась привычка ужинать вне дома. Отчасти потому, что находиться в помещении душно, а отчасти потому, что... наверное, мы встречаемся. Или так это назвали Гвен и Кэлли, восторгаясь и отправляя сотни сердечек в групповом чате.

Кингсли никогда не называл это так, хотя. Я тоже не называла, так что не знаю, что нас ждет дальше.

Секс это все, что было в наших отношениях, и теперь, когда он исключен из уравнения, мы ощущаем себя парой, которая вместе уже много лет.

Мы вместе собираемся на работу, обсуждаем дела за ужином и ведем разговоры, от которых у меня перехватывает дыхание. Мало того, в последнее время мы проводим больше времени вместе, чем раньше.

Вчера мы отправились в дальнюю поездку на одном из кабриолетов Кингсли, и хотя я потеряла шарф и моя прическа стала ужасной, я чувствовала себя такой дикой, вне секса, конечно. И да, очевидно, у Кингсли коллекция спортивных машин. Ничего удивительного. Он стремительный человек и любит стремительную скорость, огонь вызова и непредсказуемость ситуаций.

Но он также стремится к контролю, поэтому тот факт, что в данном конкретном случае у него его нет, превратил его в ворчливое существо.

Я вытираю рот, фактически доев всю тарелку макарон. С тех пор как я перестала пить, ко мне постепенно вернулся аппетит. Я все еще не очень люблю еду, но Кингсли не позволяет мне голодать. Гвен тоже. Клянусь, и отец, и дочь ополчились на меня.

— Вкусно, — говорю я ему.

Он ворчит в ответ и смотрит на разделяющее нас пространство.

— И для чего этот стул между нами?

— Для безопасного расстояния.

— Скорее для бесполезного расстояния. Если я решу наброситься на тебя, никакой долбанный стул не спасет тебя от меня.

— Но ты не сделаешь этого, — напоминаю я ему, наполовину опасаясь, что он действительно развалит все до основания.

— Возможно, и сделаю.

— Ты... прекрасно держался две недели.

— Это не гребаная ломка от зависимости, Аспен. Со временем становится хуже, а не лучше.

— И? Что это значит?

Я говорю необычайно осторожно, почти испуганно.

— Это значит, что ты чертов диктатор. Может, мне стоит вести список негативных слов, как это делает Гвен, и вписать туда твое имя.

Это вырывает из меня улыбку, и я бросаю салфетку в его сторону, которую он ловит с такой очаровательной ухмылкой, что я начинаю переосмысливать решение, стоящее за этим глупым запретом.

Я прочищаю горло.

— Она рассказала мне об этом списке и сказала, что это то, что помогает ей справляться с эмпатической реакцией на негативные слова, но она думала, что ты об этом не знаешь.

— Конечно, я знал. У нее плохо получается заметать следы и еще хуже скрывать, вот почему я был ошеломлен ее чувствами к Нейту.

— Должно быть, она приложила немало усилий, обманывая тебя.

— Ей бы это не понадобилось, если бы не похититель дочери Нейт.

Я закатываю глаза и бросаю виноградину в рот.

— Со временем, она бы вышла замуж.

— Со временем это не в двадцать лет. Я думал, у меня есть еще несколько лет с ней.

— Нейт оказался прав. Вы с Гвен созависимы.

— Нейт мудак, поэтому его мнение имеет значение использованной салфетки. И это не созависимость. Мы с дочерью просто близки, потому что мы являлись миром друг для друга в течение двух десятилетий..., — он запинается, когда мои плечи опускаются. — И этот срок ты наверстаешь, находясь в ее мире в течение будущих десятилетий.

— Спасибо. — я опускаюсь на стул между нами и кладу свою руку поверх его. — И не только потому, что ты принял меня как ее мать, но и потому, что рассказал ей о моем прошлом. Теперь она смотрит на меня по-другому, с большим уважением и... любовью. И я знаю, что ты имеешь отношение к изменению ее отношения.

— Если ты действительно хочешь отблагодарить меня, что я тебе настоятельно рекомендую, ты можешь использовать не слова, а другую валюту.

Я ударяю его по плечу, улыбаясь, и пружинисто поднимаюсь на ноги.

— Я помою посуду. Иди и выбери сериал, который не «Во все тяжкие».

— Это единственный превосходный сериал, который когда-либо выпускало телевидение. И это «нет» в части минета?

Я наклоняюсь ближе, чтобы вдохнуть его воздух, провожу пальцами по его подбородку, заставляя его ноздри раздуваться, а затем шепчу:

— Возможно. Попробуй еще раз через четырнадцать дней.

— Ах ты, маленькая дразнилка, — бормочет он, когда я скрываюсь за прилавком, и показывает на свои обтягивающие штаны. — Посмотри, что ты наделала.

— Ты всегда в таком состоянии.

— Около тебя. Так что тебе стоит решить проблему, которую ты и создала.

— Через четырнадцать дней.

— Через четырнадцать дней тебе лучше взять больничный, потому что ты лишишься способности ходить.

Его голос темнеет, и я решаю уставиться на стену, дабы не попасть под влияние потусторонней энергии, которую он создает одним лишь своим существованием.

И ему действительно нужно перестать быть привлекательным, когда он одет в обычные штаны и рубашку-поло. Нет смысла в том, чтобы он был ходячим секс-богом независимо от того, во что он одет. Или, может, на меня больше влияет запрет, чем я хочу признать.

— Кстати. — я занята уборкой прилавка, чтобы не смотреть на него. — Поздравляю с победой в сегодняшнем деле.

Мы теперь так делаем — участвуем в делах друг друга — и это принесло больше гармонии, чем я когда-либо думала. Мне нравятся его советы, а он, на удивление, ценит и мои несмотря на то, что мы работаем в разных областях.

Кингсли берет с прилавка зеленое яблоко и хрустит им.

— То, что я выиграл, было вопросом времени. У прокурора почти не было никаких аргументов.

— Скромничаешь? Это дело было непростым, в котором все было против тебя. Не знаю, как ты это делаешь

— Что делаю?

Он прислонился к прилавку, ест яблоко и следит за моими движениями, пока я навожу порядок.

— Все время одерживаешь победу.

— Не все время.

— Девяносто шесть процентов времени.

— Моя, дорогая. — ехидная ухмылка кривит его губы. — Следишь за моими процентами? Не знал, что я тебе так небезразличен.

Мое лицо становится горячее, чем температура в комнате.

— Нет. Я просто знаю это, потому что это на один процент выше моего. Что, кстати, несправедливо. Я больше соблюдаю протокол, чем ты, и должна иметь более высокий процент выигрыша.

— И все же нет.

— Это изменится.

— Ты говоришь так, будто ты мой соперник. — он приостанавливает жевание, когда мои пальцы замирают на чашке. — Подожди секунду. Ты ведь считаешь меня соперником, не так ли?

— А ты нет?

— Нет. Ты старший партнер в моей фирме. Мы должны быть подчиненными, а не соперниками.

— Тогда почему ты пытался сорвать мои дела, когда впервые узнал, что я мать Гвен?

— Чистая злоба.

— Не соперничество?

— Нет.

Я вздыхаю.

— Не могу поверить, что все это время я сама себе устраивала это соперничество.

— Это восхитительно, тем не менее. Мысли о том, что ты пытаешься побить мой процент и заводишься из-за этого, меня даже возбуждают. Хочешь искоренить это из наших систем?

— Нет, Кингсли.

Он поднимает плечо и выкидывает остатки яблока в мусорное ведро.

— Стоило попробовать.

Я мельком вижу, как он исчезает в гостиной и просматривает Нетфликс, пока я загружаю посуду в посудомоечную машину.

— У тебя есть еще какие-нибудь подушки, которые не пропагандируют личность Барби Кэролайн? — зовет он, отпихивая пушистые подушки.

Я улыбаюсь.

— В шкафу в комнате дальше по коридору.

Он выбрасывает еще одну пушистую подушку, не имея никаких других намерений, кроме чистой злобы, прежде чем направиться туда, куда я его направила.

Я беру несколько закусок и засовываю попкорн в микроволновку. Только когда жуткая тишина квартиры ударяет мне в грудь, я вспоминаю, что еще находится в шкафу в комнате, куда только что ушел Кингсли.

Черт возьми.

Я практически бегу по коридору, и все дыхание выбивается из легких, когда я обнаруживаю сцену, которая прямо из моих самых страшных ситуаций.

Тусклый желтый свет бросает мягкий отблеск на Кингсли, стоящего перед открытым шкафом. Подушки, за которыми он пришел, разбросаны по полу, а все его внимание сосредоточено на коробке в его руке.

Я медленно подхожу к нему, мое сердце бьется в горле.

— Это... не то, что ты думаешь.

Его глаза превращаются в расплавленную лаву, когда переходят с коробки на меня.

— Хочешь сказать, что это не те маска и шарф, которые были на тебе в ту ночь, когда я тебя обрюхатил?

— Да, но...

Я прерываюсь, полностью отвлеченная тем, как он скользит пальцами по фланелевому шарфу, словно это мое тело.

К черту меня. Сейчас самое неподходящее время для возбуждения.

— Но что?

— Они ничего не значат.

— Лгунья. Ты хранила эти вещи двадцать один год, так что они определенно что-то значат. Я тебе так понравился, да?

— Замолчи.

— Нет. На этот раз тебе не удастся спрятаться. Я думал, ты сожгла все, что связано со мной, но, похоже, эта маска и шарф чудом избежали огня.

— Ты можешь притвориться, что не видел их?

— Нет, не могу. Признайся, ты была влюблена в меня.

Я издаю стон.

— Ну и что с того? Это была глупая подростковая влюбленность.

— Влюбленность, да? — он ухмыляется, и так беззаботно, что я застигнута врасплох.

— Почему ты опустил часть про «глупую» и «подростковую»?

— Я не услышал ничего, кроме слова «влюбленность».

Он надвигает черную маску на мои глаза, позволяя лентам свисать по обе стороны моего лица.

Весь воздух высасывается из легких от грубого вида его глаз. Возможно, я ошибалась раньше, потому что буря в нем не прекратится, пока не перевернет море во мне.

— Что ты делаешь? — шепчу я, пугаясь собственного голоса.

— Вспоминаю воспоминания.

— Например... какие?

— Например, как я буду трахать тебя в этой маске, когда незаконный запрет подойдёт к концу, и ты будешь кричать мое имя, как маленькая шлюшка, а не роковая женщина.

— Прекрати. — я отталкиваю его руку, в основном, чтобы контролировать свою реакцию на его обещания. — Пойдем посмотрим что-нибудь.

— Не так быстро. — он хватает меня за руку, впиваясь в нее пальцем. — Ты так и не сказала мне, почему ушла тем утром.

— Мы были незнакомы, и ты был немного угрожающим. Я спасала свою шкуру.

— Чушь. Есть что-то большее.

— В основном потому, что ты был угрожающим и напоминал мне моего отца, но также... потому что я боялась твоей реакции, если ты узнаешь мой реальный возраст. Мне все равно нужно было готовиться к экзаменам, так что.... да, я подумала, что самый безопасный вариант это уйти.

— Я все еще напоминаю тебе твоего отца?

— Нет. У тебя есть антисоциальные наклонности, но тебе не все равно. Он настоящий психопат, который ценит только собственную выгоду. — я делаю паузу. — Что ты на самом деле планировал сделать той ночью?

— Просто поджог в Ночь Дьявола.

— Ничего себе. Не могу поверить, что такой преступник, как ты, стал адвокатом.

— Я сделал это только для того, чтобы использовать закон в своих интересах. Я невиновен в любых обвинениях, которые могли бы обвинить меня в отстаивании справедливости.

Я смеюсь.

— Ты был по определению плохим парнем и спортсменом, да?

— Вполне. Нейту приходилось останавливать меня от совершения настоящего преступления с тех пор, как мы были подростками.

— Но он не был спортсменом.

— Нет. Он считал, что это ненужный, корыстный вид насилия.

— Ну, он не ошибся. Дай угадаю, парень, который был в костюме Джокера той ночью, тоже был спортсменом.

— Ты угадала. После той ночи он пытался заставить своих родителей заявить на меня за нападение и побои, но мой отец зашил им рты несколькими тысячами баксов.

— Уместен.

— Не совсем. Я мог бы зашить ему рот кулаком.

— Какой грубый. — я смотрю на то место, где его большой палец давит на мою руку, не в силах смотреть ему в глаза. — Ты сохранил что-нибудь с той ночи?

— Кроме Гвен?

Я перевожу взгляд на него, мой голос слишком низкий и уязвимый, на мой вкус.

— Кроме Гвен.

— Если ты спрашиваешь о маске Анонима, то Сьюзан выбросила ее, так как у нее имелась привычка портить мои вещи из презрения. Я узнал об этом только несколько дней спустя.

— Ох.

— Я выбросил всю ее коллекцию винтажной одежды на помойку в качестве мести, но этого было недостаточно. Эта сука должна уйти на дно.

— Ты действительно не хочешь забыть о Сьюзан?

— Не в этой жизни.

— Ты помнишь мою любимую цитату?

Его выражение лица смягчается, а в темных глазах загорается озорство.

— Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

— Вся версия такова. Тот, кто сражается с монстрами, должен быть осторожен, чтобы самому не стать таким. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя. — я глажу его по лицу. — Не становись монстром, Кингсли.

***

К восемнадцатому дню запрета Кингсли превратился в абсолютную боль, от которой так и веет токсичной, антагонистической мужественностью. Никто не хочет иметь с ним дело на работе.

Без шуток. На днях один из помощников адвоката увидел, как он идет по коридору, и тут же изменил направление.

— Что бы ты ни делала, отмени это, — говорит мне Нейт, тонко подталкивая меня в направлении кабинета Кингсли.

— И почему ты думаешь, что я имею к этому какое-то отношение?

— Тот факт, что он смотрит на тебя так, будто хочет трахнуть, а потом убить. Или убить тебя, а потом трахнуть. Не совсем уверен в его жестких рамках и в том, включают ли они некрофилию.

— Ты драматизируешь.

— А он ведет себя как козел с открученным винтом. Отрицай это сколько хочешь, но мы оба знаем, что это все из-за тебя. Иди в кабинет, пока он не убил Сьюзан по-настоящему.

Я делаю паузу.

— Сьюзан здесь?

— Да. Она выступает со своим надоедливым шоу в течение месяца.

— Я думала, ей запретили появляться в Уивер & Шоу.

— Она получила постановление суда, в котором говорится, что раз она судится за акции, то имеет право входить в здание.

— Дерьмо.

— Действительно, дерьмо. С его нынешним настроением даже чертов муравей не застрахован от его гнева. Не говоря уже о гиене.

— Я посмотрю, что можно сделать.

Я направляюсь в его кабинет, впервые сомневаясь в своем решении.

На самом деле, нет. Я начала сомневаться в нем примерно через два дня, когда у меня случился дурацкий случай сексуальной абстиненции. Мне нравится думать, что я выживаю и что это для общего блага.

Кингсли соблазнял меня на секс с самого первого дня. Тот факт, что он не знает, почему именно я это делаю, расстраивает его больше, чем сам запрет.

Напротив, мы вместе много занимаемся активным отдыхом, например, бегаем и даже ходим в походы с Нейтом и Гвен в прошлые выходные.

Часто я просыпаюсь от того, что его огромная эрекция прижимается к моей заднице или животу. Он стонет, называет меня секс-террористкой и идет заниматься делами в ванную.

— Спасибо за путешествие в прошлое. Теперь я снова половозрелый неудачник, который дрочит в душе, — вот что он сказал мне в первый раз, когда уступил и занялся мастурбацией.

Через неделю после запрета.

Его токсичный сарказм поднялся на ступеньку выше, и он постоянно говорил вещи, которые заставляли меня хихикать, например:

Мой член подает на тебя в суд за нанесение телесных повреждений, так что тебе лучше быть готовой к компенсации.

Ты ведь понимаешь, что я собираюсь вогнать свой член в твою киску и задницу, как только запрет будет снят? Уверена, что не хочешь ослабить удар?

Позвонили представители религий и сказали, что даже это является кощунством в их священных писаниях.

Может, мне стоит стать монахом или что-то в этом роде? Тогда, по крайней мере, запрет будет иметь смысл.

Сказать, что у меня полный иммунитет, было бы ложью. Я не только жажду его прикосновений, но мне все труднее и труднее игнорировать их или отмахиваться от них.

Именно поэтому я стараюсь планировать нашу неделю так, чтобы она проходила в основном на воздухе, с Гвен и Нейтом или даже с Кэлли и Матео.

Это бесплодные попытки отвлечься от недовольства, которое нарастает на заднем плане. Или на переднем плане для Кингсли.

Тот факт, что ему приходится иметь дело со Сьюзен в дополнение ко всему прочему, я не могу допустить.

Я стучу в дверь и вхожу, прежде чем он успевает что-то сказать.

Кингсли прислонился к дивану у большого окна, из которого открывается вид на мрачный Нью-Йорк. Он выглядит расслабленным, скрестив руки и ноги. Не говоря уже о том, что он уверен в себе и сексуален как дьявол в своем сшитом на заказ черном костюме и галстуке, который я надела на него сегодня утром.

В последнее время я почти не возвращаюсь в свою квартиру, и половина его шкафа забита моей одеждой.

Вот почему мы теперь пахнем друг другом. Одомашнивание немного странно, но в такие моменты я ощущаю, что передо мной партнер.

Человек, которого я хочу видеть рядом с собой на каждом шагу. Человек, который, когда я думаю о его уходе, вгоняет меня в депрессию.

Сьюзан поворачивает голову в мою сторону. Она сидит на диване, ее громкое розовое платье бросается в глаза.

Ее губы кривятся в улыбке.

— Аспен Леблан, приятно наконец-то познакомиться с мамой Гвинет.

Кингсли, который две секунды назад казался скучающим, поднимается во весь рост и идет ко мне. Он ничего не говорит, но ему и не нужно. Даже без слов он дает Сьюзен понять, что мы вместе и ей не стоит со мной связываться.

Не то чтобы она могла это сделать.

Я справилась со своей тетей, которая была худшей, более жестокой версией Сьюзан. Я могу справиться со снобистской, золотоискательской мачехой.

— Хотя это уже не первый раз. — она постукивает по своему острому подбородку. — Это было в больнице, верно?

Я напрягаюсь, и Кингсли медленно спрашивает:

— О чем ты говоришь?

— Двадцать один год назад меня посетила супружеская пара, утверждавшая, что ты обрюхатил их приемную дочь. Они хотели денег, как и все бедняки. Я дала им их, но только если все пойдет по моему плану. Это я предложила идею о мертворожденном ребёнке и была рядом, чтобы убедиться, что план будет хорошо выполнен. И именно я привезла Гвинет с собой и напечатала ту записку, прежде чем бросить ее перед домом. Думал, что сможешь превратить мою жизнь в ад, но ты опоздал на десятилетия, Кингсли. Я уже сделала тебя отцом-одиночкой в семнадцать лет и наблюдала в первом ряду, как ты сходил с ума в поисках матери своего ребенка, когда я точно знала, кто она. Ты думал, что мучаешь меня, но угадай, кто все это время одерживал верх?

В один момент Сьюзан сидит, а в следующий Кингсли поднимает ее за экстравагантные отвороты платья, пока ее ноги не отрываются от пола.

Я выныриваю из оцепенения от того, что она только что призналась. Подбегая к нему, я медленно касаюсь его руки, заставляя свой голос звучать спокойно.

— Отпусти ее, Кинг.

— Она убила мою мать, разлучила тебя с Гвен, заставила мою дочь жить без матери и забрала тебя у меня. Это последний гвоздь в ее гроб.

Он говорит отрывистым тоном, в котором достаточно напряжения, чтобы разрушить гору.

Не сомневаюсь, что он свернет ей шею в следующую минуту, если я его не остановлю.

— В этом кабинете нет никого, кто хотел бы ее смерти так же сильно, как я. — я тяну его за руку. — Но она получит то, чего хотела все это время, Кинг. Она сломает тебя, разлучит тебя с Гвен и заберет тебя от меня. Не позволяй ей проникнуть в твою голову. Эта сука этого не заслуживает.

— Сделай это, дьявол. Убей меня. — она улыбается. — Все, кого ты знаешь, все равно умрут. Твоя собственная мать не осталась рядом ради тебя. Она рано увидела в тебе монстра и решила уйти. Твой отец тоже знал, насколько ты уродливый монстр.

— Ты не монстр. — я глажу его суровое лицо. — Ты самый лучший отец на свете и заботишься о тех, кто этого заслуживает.

Ты любовь всей моей жизни, хочу сказать я, но в последнюю секунду останавливаюсь.

— Отпусти ее. — я смягчаю голос. — Пожалуйста, Кинг. Отпусти себя.

Потому что это не Сьюзен, которую он держит в удушающем захвате с тех пор, как его мать совершила самоубийство. Это он сам.

Моя молодая версия была наивной.

Его версия была бездушной, потому что он так и не простил себя.

Он медленно начинает отпускать ее, затем прижимает ее к ближайшей стене.

Она выпрямляется с треском, который заполняет весь кабинет.

— С тобой покончено, Кингсли. Я собираюсь подать на тебя в суд за нападение.

Я стою перед ним, частично закрывая его от ее взгляда. Его ноздри раздуваются, и последнее, чего я хочу, это чтобы он действительно убил ее.

— Он собирается отсудить у тебя каждый цент на твое имя, — говорю я со спокойствием, которого не чувствую. — Ты только что призналась в нарушении брачного контракта, который ты подписала с Бенджамином Шоу и который гласит, что ты лишишься всего, чем владеешь после брака, если причинишь вред семье Шоу или ее членам физически, эмоционально или психически. Разлучить Гвинет со мной это олицетворение эмоционального и психического вреда. Сделав это, ты отказалась от любых прав на общее имущество, поэтому у тебя больше нет никаких претензий на деньги твоего покойного мужа. Приготовься жить на улице до конца своей жалкой жизни.

Ее смех исчезает, и она бледнеет, понимая, что сама вырыла себе могилу. Она могла бы оставить эту информацию при себе, но потребность в грандиозном самолюбовании вывела ее за грань.

— Ты также нарушила запретный судебный приказ. То, что тебе разрешили войти в здание, не дает тебе права приближаться к Кингсли. А теперь убирайся и бойся, Сьюзан. Очень бойся, потому что я заставлю тебя заплатить за беспомощность и потерю, которое я испытала в той больнице. Мы заставим тебя заплатить за весь тот ущерб, который ты нанесла нам троим, пока ты не пожалеешь о своём существовании.

Она спотыкается, ее глаза-бусинки следят за разъяренным Кингсли, пока она выходит за дверь.

Как только она уходит, я поворачиваюсь и смотрю на него. Его плечи сжаты, лицо напряжено, что я боюсь, что у него случится инсульт.

Я глажу его по щеке, лаская ее медленно, словно он раненое животное.

— Все в порядке. Она не важна.

— Она знала. — его тон резковат. — Она, блядь, знала о тебе и скрывала это от меня.

— Мы все равно нашли друг друга.

— Спустя двадцать один год, в течение которого Гвен страдала, оставшись без матери.

— Я знаю, но это нормально, я теперь здесь и никуда не уйду.

Его голова опускается на мое плечо, и я тяжело дышу, проводя пальцами по его волосам, слушая его резкие вдохи.

Я вижу, что он сдерживается, и что при других обстоятельствах тело Сьюзан лежало бы на полу его кабинета.

Мы остаемся в таком положении долгое время, пока его дыхание не становится более контролируемым, и он отстраняется.

— Прости.

— За что?

— За то, что недостаточно хорошо искал.

— Ты меня тоже. — я всхлипываю, борясь со слезами, которые собрались в моих глазах. — Теперь нам просто нужно доказать, что она нарушила брачный контракт.

— Я записал ее только что.

Я отступаю назад и смотрю на него.

— Записал?

— Я всегда записываю ее на тот случай, если смогу использовать ее слова против нее.

Я делаю вдох, отказываясь думать о том, чего нам стоила эта женщина. Годы разлуки. Десятилетия отсутствия моей дочери. Время, когда я могла быть и с Гвен, и с Кингсли. Я должна была быть со своей малышкой все это время, и невозможно оправдать время, которое я с ней упустила.

Но, возможно, ни Кингсли, ни я тогда не были готовы друг к другу. Возможно, нам необходимо было время, чтобы достичь этой версии себя. Версии, которая немного сломана, немного темна, но все равно подходит друг другу.

Версии, в которой мы являемся мирами друг друга. Или, по крайней мере, он мой. Я не уверена, где я нахожусь в его уравнении.

Я знаю, что я ему небезразлична, правда, но Кингсли закрытый человек в плане чувств. И мысль о том, чтобы быть эмоционально уязвимой перед ним и быть отвергнутой, пугает меня до смерти.

— Давай пообедаем вместе, — говорит он.

— Гвен тебя опередила.

— Мы можем поесть втроем.

— Нет, я обещала после обеда пройтись с ней по магазинам, а потом мы вместе приготовим ужин. Вы с Нейтом можете встретиться с нами тогда. Можешь пообещать, что не будешь бить или убивать кого-нибудь в это время?

Он хмыкает, явно вспоминая о запрете.

— И что я получу взамен?

Я поднимаюсь на цыпочки и прижимаюсь губами к его губам.

— Давай оставим это в качестве сюрприза.

Его рука устремляется к моей талии, но я ускользаю прежде, чем он успевает поймать меня в ловушку, смеясь даже после того, как выхожу за дверь.

Я заставляю себя остановиться, пока не травмировала бедного сотрудника, который впервые увидел, как я смеюсь.

Гвен согласилась забрать меня из фирмы, и у меня имеется дикая догадка, что это потому, что она хочет увидеть Нейта в рабочее время.

Я всегда улыбаюсь, когда Кингсли обижается, что она не приехала за ним первой.

Я звоню ей по дороге в гараж и хмурюсь, когда она не берет трубку два раза подряд.

Тогда я набираю Нейта.

— Привет, Гвен с тобой?

— Нет, она не приходила ко мне.

Мой телефон пикает входящим звонком, и я открываю машину.

— Это она. Я перезвоню. — я отключаюсь и принимаю ее звонок. — Я в гараже. Где ты?

С другого конца раздается шорох, а затем приглушенный крик.

Я замираю, сердце едва не вырывается из груди.

— Гвен?

— Привет, мой красный георгин.

Глава 30

Кингсли

Тот, кто сказал, что наркотики это новая машина для убийства, не пробовал безбрачие.

Эта штука должна быть запрещена к существованию.

Иначе кладбища будут переполнены за несколько дней. Это все, о чем я думаю с тех пор, как Аспен придумала эту гребаную странность — или отсутствие таковой.

Убийство.

Точнее, о той ее части, которая подумала, что это отличная идея.

Между прочим, именно эта крошка была той, кто только что остановил конкретное убийство и спас Сьюзен от скорой встречи со своим создателем.

Но теперь, когда мой разум медленно возвращается в фокус, я понимаю, что отнять у этой суки ее любимую игрушку — деньги — лучший способ заставить ее страдать за сделанное.

Я должен был подозревать, что она имеет к этому какое-то отношение, с тех пор как Гвен появилась у нас на пороге. Сьюзан отреагировала мягко и предложила отдать ее на удочерение, но не стала настаивать на этом варианте, как я ожидал. И я, и мой отец отказались от этого варианта. Она была Шоу и должна была воспитываться как Шоу.

Единственный раз, когда мы с моим стариком были на одной волне.

Я сажусь обратно за свой стол в безнадежной попытке сосредоточиться на работе. Проблема состоит в том, что сексуальная неудовлетворенность это ебаная сука с проблемами настроения. Не говоря уже о том, что мой член ненавидит меня и теперь с усердием ублюдка вычеркивает дни из своего календаря до конца незаконного запрета.

Эта чертова ведьма еще пожалеет об этом, когда не сможет двигаться несколько дней подряд.

Я не дурак, я знаю, что это своего рода проверка. Для чего? Вот в чем вопрос. Это не может быть каким-то новым пыточным устройством, дабы выяснить, как долго мы сможем держать руки подальше друг от друга, потому что она касалась себя прошлой ночью, когда зашла ко мне подрочить.

Потом убежала, потому что прекрасно понимала, что ее выебут, как только я ее поймаю.

Эта женщина опрокидывает мой мир со своей оси, и я наслаждаюсь каждой секундой этого действа.

Аспен единственный человек, который не боится моих темных наклонностей и даже стремится к ним. Она всегда готова пойти против меня, будь то что-то большое или маленькое.

На днях, чтобы мы не проводили так много времени дома, она запланировала тщательную уборку в старом коттедже, где я трахнул ее в тот первый раз.

Она не разрешила мне нанять помощь.

— У тебя слишком много лишней энергии, так используй ее здесь, вместо того чтобы донимать Нейта боксерскими поединками.

Потом она заставила нас вычистить все это место, и кое-что покрасить. Потом мы заказали еду, легли на траву и смотрели на закат, как идиоты из среднего класса.

Это был самый спокойный день за последнее время.

Мой телефон пикает, и я проверяю его, надеясь, что она передумала насчет резкого запрета и посылает мне фотографию в нижнем белье.

Вместо этого на экране высвечивается раздражающее имя. У нее даже не должно быть моего номера, но он есть, несмотря на возражения меня и ее мужа.

Однако ее сообщение вызывает у меня интерес.

Кэролайн: Привет, придурок! Я порылась в своих старых вещах и угадай, что я нашла?

Кингсли: Ошиблась номером.

Кэролайн: Уверен? Потому что у меня есть несколько страниц из дневников Аспен. Ну, тех, в которых она писала, когда мы были подростками. Хочешь взглянуть?

Кингсли: Оставь эту труднодоступную ерунду для Матео и пришли мне фотографии.

Кэролайн: Обещаешь относиться к ней хорошо и исполнить все ее мечты?

Кингсли: Ты глупее диснеевской принцессы.

Кэролайн: Полагаю, снимки тебе не нужны, да?

Кингсли: Хорошо, обещаю. А теперь присылай их.

Кэролайн: Это было не так уж и сложно, не правда ли?

Она присылает еще одну серию сообщений о том, как Аспен убьет ее, но она делает это ради нее, потому что иначе она не призналась бы в этом, но я игнорирую ее и открываю вложения.

Слова на простой бумаге заставляют меня на мгновение остановиться и всмотреться. Почерк Аспен мелкий, аккуратный и такой изящный, что его можно отнести к каллиграфическому классу.

Он не изменился за все эти десятилетия.

Я начинаю читать строки, которые написала ее подростковая версия — старая Аспен, как она ее называла.

Мама,

Я бы хотела, чтобы ты была здесь, чтобы я могла сказать тебе это лично. Вчера вечером я пережила нечто такое, что запомню на всю жизнь.

Кэлли, как обычно, притащила меня на одну из своих вечеринок, или я как бы пристроилась за ней, потому что тетя Шэрон и дядя Боб вели себя, как обычно, как засранцы. Я планировала уйти через некоторое время, клянусь, но в итоге я напилась, соврала о своем возрасте и осталась почти на всю ночь.

А еще я потеряла девственность. Сегодня утром на моих бедрах было много крови, но я смыла ее, так что, думаю, теперь все в порядке. Есть небольшая боль при хождении, и я почти ощущаю его член внутри себя при каждом движении.

Он назвал меня красивой, когда впился в меня, хотя я не сняла маску. Кажется, я плакала не от боли, а потому что он заставил меня почувствовать себя красивой.

Жаль, что я не сняла его маску перед уходом, но я испугалась, когда очнулась в его объятиях. Он был склонен к насилию, как папа, и я подумала, что он может разозлиться, потому что я солгала о своем возрасте и о том, откуда я родом.

Я подумала, что, возможно, папа тоже назвал тебя красивой, когда впервые занялся с тобой сексом, но в итоге довел тебя до смерти.

Может, он тоже украл твои девичьи мечты, а когда ты наконец узнала об этом, было уже слишком поздно.

Но я не хочу быть тобой, мам. Я много читаю и наблюдаю за людьми, поэтому могу увидеть красные флаги на ранней стадии. Я нахожусь на задворках любой ситуации, поэтому у меня всегда есть выход и я не попаду в ловушку, как ты.

Я не могла оказаться в ловушке с этим незнакомцем.

Поэтому я убежала и не оглядывалась.

Но теперь я не уверена, правильно ли поступила. Может, я позволила своей паранойе взять верх и должна была больше думать об этом.

В конце концов, незнакомец в маске единственный человек, который часами слушал, как я болтаю о Ницше, философии и мире. Он не назвал меня претенциозной или всезнайкой. Не сказал мне, что я слишком умна для собственного блага и что мне не стоит забивать себе голову подобными вещами.

Он даже спорил со мной и учил меня философии и теориям, которых я не знала. Я записала их все в блокнот, чтобы потом просмотреть.

Почему незнакомец понимает меня лучше, чем люди, которые знают меня всю жизнь? Он даже понимает меня лучше, чем ты, мама.

Я не думала о том, чтобы остановить его, когда он приподнял свою маску настолько, чтобы поцеловать меня. Или, когда он занес меня в коттедж, снял с меня одежду и лишил девственности.

Кэлли говорит, что нужно благословить мое наивное сердце, потому что он так легко соблазнил меня, играя на моих ботанических наклонностях. Она может быть права, но ее мнение не имеет значения, потому что она также сказала, что ему лучше быть при деньгах.

Разве это плохо, что я хочу найти его, мама? Снова поговорить с ним? Спросить его имя и сказать ему свое?

Или вся эта связь была моей собственной фантазией, и я должна наконец очнуться?

Два дня спустя.

Мама,

Я все-таки решила найти его. Хотя бы для того, чтобы удовлетворить свое любопытство.

Мы с Кэлли вернулись в дом, в котором проходила вечеринка, но персонал ничем не помог. Видимо, несколько гостей в тот вечер надели маску Анонима, и они не уследили за ними.

Тогда мы отправились в тот коттедж, куда он меня привел, но он оказался заброшенным, и людей в нем не было видно. Кэлли была до смерти напугана этим местом и сказала, что мы должны уйти, пока нас не похитил какой-нибудь серийный убийца.

Мы вошли в красивую часть города, и я почувствовала, что на моей груди какая-то тяжесть. Кэлли пыталась подбодрить меня, покупая нам мороженое и напевая не в такт. Она не может попасть в ноту, чтобы спасти свою жизнь, но это ее попытки принесли столь необходимое утешение. Она также показала на двух богатых девушек, садящихся в свою роскошную машину, и сказала, что однажды это будем мы.

Но я не обращала на это внимания, потому что у меня болит грудь.

Почему у меня болит грудь, мама? Это похоже на то, когда я нашла тебя спящей и не дышащей.

Я ненавижу это.

Пять дней спустя.

Мама,

Я не могу перестать думать о незнакомце в маске, о разговорах и сексе.

Будь то во время занятий, или в доме, или когда тетя Шэрон превращает мою жизнь в ад.

И моя грудь все еще болит.

Кэлли говорит, что у меня разбито сердце, и накормила меня мороженым и ванильным тортом, который она, наверное, украла. Хотя я не очень люблю сладкое, я съела все и даже выхватила ее долю.

Потому что Кэлли лгунья и плохая подруга. Как у меня может быть разбитое сердце, когда я его даже не знаю?

Но это не мешает мне вернуться в милую часть города, бесцельно ходить по нему и не иметь ни малейшего представления, куда идти. Я даже снова отвела Кэлли в тот коттедж, но она начала дрожать, и поскольку там все равно никого не было, мы на этом остановились.

Однажды ты сказала мне, что те, кто любит слишком сильно, могут очень пострадать, и я думаю, что именно это с тобой и произошло.

Я не хочу этого, мама. Я хочу быть такой, какой ты не была.

Я хочу быть без эмоций и без боли в груди.

Три недели спустя.

Мам,

Я забыла о нем. Я не возвращаюсь в милую часть города и не позволяю Кэлли играть роль клоуна, чтобы поднять мне настроение.

Все хорошо.

У меня был временный период, когда я притворялась, что я не Аспен из гетто, но сейчас я пришла в себя.

Тетя Шэрон помогла вернуть меня к реальности пощечиной, от которой у меня покраснела щека, но да, теперь все в порядке.

Мне просто нужно выбросить шарф, который он мне купил, и черную маску, которую я надела той ночью. Кэлли попросила меня вернуть их, но я солгала и сказала, что потеряла.

Когда-нибудь я заглажу свою вину перед ней.

Двадцать недель спустя.

Мама,

Я беременна.

В последнее время я чувствовала себя странно, мне хотелось есть больше, чем раньше, и Кэлли приходилось воровать у отца, чтобы купить мне вредную еду.

На днях я упала в обморок, когда тетя Шэрон пинала меня. Они отвезли меня к врачу, наверное, чтобы я не умерла в их присутствии. Он сказал, что я на двадцать шестой неделе беременности. Когда тетя Шэрон спросила об аборте, он ответил, что в Нью-Йорке после двадцати четырех недель аборт запрещен. Она влепила мне пощечину, как только мы приехали домой, а дядя Боб ударил меня кулаком в живот.

А теперь они заперли меня на чердаке и отобрали телефон, так что я не могу даже увидеться или позвонить Кэлли.

Мне больно, мама. Мой живот болит.

А что, если ребенку тоже больно? Он такой маленький и не может защитить себя перед тетей и дядей.

Что если он умрет, как ты?

Что мне делать, мама?

Мне страшно.

Я листаю страницу в поисках следующей фотографии, но ничего не появляется.

Мой кулак сжимается, когда я читаю последние слова, написанные Аспен.

Мне страшно.

Из-за того, насколько взрослой она казалась, иногда я забываю, насколько юной она была в то время.

Должно быть, она находилась в полном замешательстве и в ужасе от того, что родила ребенка, когда сама была ребенком.

Я знаю, потому что, хотя я был не так молод, как она, в тот момент, когда я обнаружил Гвен на пороге своего дома, я испытал хаотическое замешательство эпических масштабов. Мне потребовались месяцы, чтобы смириться с тем, что я отец-подросток. Что если я не защищу свою плоть и кровь, она не выживет. Или, что еще хуже, Сьюзен намеренно причинит ей боль. Именно поэтому я съехал из отцовского дома еще до окончания школы.

Никакая обида на Сьюзан не стоила того, чтобы подвергать жизнь моей дочери опасности.

Гвен всегда была моим чудом. Благословением, которое спасло меня от моих разрушительных мыслей, но знание того, что она пришла с такими жертвами, проливает другой свет на то, как сильно страдала Аспен.

Возможно, я растил ее двадцать лет, но именно Аспен защищала ее, когда она была наиболее уязвима.

Мой телефон вибрирует, и я ожидаю новых фотографий от Кэролайн. Вместо этого приходит сообщение от Аспен.

Аспен: Ницше.

Воздух в кабинете сжимается, и я вскакиваю, звоня ей.

Она не поднимает трубку. Блядь, блядь, блядь!

Я кладу трубку и набираю номер ее телохранителя. Один из них отвечает скучающим тоном:

— Алло.

— Где Аспен?

— Она ушла пятнадцать минут назад и попросила нас не следовать за ней.

— И вы, некомпетентные дураки, послушались?

Я бросаю трубку, прежде чем он успевает ответить, и звоню Николо.

Он отвечает после одного гудка.

— Я собирался позвонить. У нас тут возникла ситуация.

— Ты думаешь?

— Бруно сбежал из Аттики в разгар тщательно спланированного тюремного переполоха. Он исчез с лица земли так, что даже его собственные солдаты не знают, где он.

— Черт. — я выбегаю из кабинета. — Ты хоть имеешь представление, куда он мог деться?

— Я могу только догадываться, и, судя по твоему голосу, это займет больше времени, чем у нас есть в запасе.

— Твои люди могут отследить телефон?

— Могут. Чей телефон?

— Аспен. Он, должно быть, заманил ее куда-то, потому что она попросила своих телохранителей не следовать за ней.

— В курсе.

— Даже не думай защищать его на этот раз, Николо.

— Не буду. Он ослушался четкого приказа. Мне не нужны непокорные солдаты. Но, Кинг?

Я нажимаю кнопку вызова лифта и вхожу внутрь.

— Да?

— Я должен сказать это ради твоего же блага. Приготовься к худшему.

Глава 31

Аспен

Я стою перед заброшенным двадцатиэтажным зданием.

Под полуденным светом строительный мусор, окружающий его, выглядит как апокалиптические посевы.

Но это не просто здание.

Это то самое отвратительное, полуголое здание, в котором мой отец хладнокровно убил человека, а ФБР стало свидетелем этого. Они опоздали и не смогли спасти жертву моего отца, но арестовали его.

Тогда я стояла на углу, заслонённая двумя агентами, и наблюдала, как они выводили его из здания в наручниках и с усмешкой на губах.

За несколько часов до этого я слышала, как он говорил по телефону с одним из своих подчиненных о парне, которого он лично собирался убить, чтобы передать сообщение какой-то конкурирующей семье.

Это был не первый раз, когда я слышала подобный разговор. Мой отец был достаточно высокомерен, чтобы не замечать меня и мою мораль, которая развивалась совершенно независимо от его.

До этого я была слишком напугана, чтобы пойти против него, и до сих пор боюсь, но образ моей мертвой матери — вот что подтолкнуло меня последовать за ним и позвонить в 911. Они направили меня в ФБР, потому что он уже находился под их пристальным вниманием, поэтому любая информация была желанной.

Честно говоря, я наполовину ожидала, что операция провалится и отец убьет меня, но, когда я увидела, как его выводят офицеры, с моей души свалился огромный груз.

Это был один из немногих случаев, когда я позволила себе плакать до тех пор, пока слезы не перестали литься.

Тогда я поняла, что действительно осталась одна.

Я думала, что испытаю облегчение от мести за смерть матери и, что отправила его туда, где ему самое место, но эти эмоции долго не продлились и после того я поняла, насколько опасным человеком он на самом деле является.

Тот факт, что он выбрал это место двадцать пять лет спустя, служит напоминанием о том, что он всегда владел мной, даже находясь за решеткой.

Но я не могу быть слабой. Не сейчас, когда у него моя дочь.

Выпрямив позвоночник, я вхожу через полуразрушенную дверь. Вонь мочи, алкоголя и чего-то гнилого ударяет мне в лицо. Признак того, что это место использовалось всеми ничтожествами, которые бродят по городу.

Я поднимаюсь по лестнице так быстро, как только могу, надеясь, нет, впервые в жизни молясь, что Кингсли сможет нас найти.

С помощью Николо он сможет.

Согласно указаниям отца, мне пришлось оставить сумку, телефон и все остальное. Я припарковала машину в нескольких кварталах от здания, как он мне сказал, но надеюсь, что это достаточно близко, чтобы Кингсли догадался, где мы находимся.

Естественно, я не могла вызвать полицию или позволить своим телохранителям следовать за мной.

Это семейное дело.

Кроме того, я не могла рисковать тем, что Гвен пострадает в процессе.

К тому времени, как я поднялась на верхний этаж, я пыхтела как собака. Мой пиджак и волосы прилипли к шее от пота, а ноги кричат от боли.

Однако все неудобства исчезают, когда я мельком вижу Гвен, привязанную к катящемуся креслу, которое находится в нескольких сантиметрах от края. То есть до края полуразрушенного балкона без перил, с которого ее могут столкнуть на неизбежную гибель.

Вокруг ее рта, почти доходя до ушей, налеплен скотч. Полуденный свет отбрасывает призрачный ореол на ее силуэт в желто-оранжевых тонах. Ее волосы растрёпаны, а глаза почти выпучены, когда она разглядывает темные углы здания и строительный мусор, валяющийся на земле.

Когда она видит меня, влага собирается на ее веках, и на ее лице появляется такое облегчение, какого я никогда не видела.

— Гвен... не волнуйся. Я здесь.

Я бегу к ней.

Мои ноги резко останавливаются, когда из-за угла появляется тень и останавливается рядом с креслом Гвен.

Прошло двадцать пять лет с тех пор, как я видела его в последний раз, и эти годы не прошли для него даром.

У Бруно Локателли злобный взгляд, суженные карие глаза и острый нос. По левой щеке до тонких губ проходит порез, оставшийся после покушения.

Его волосы, которые раньше были черными, теперь почти полностью стали седыми. Он всегда был крупным, но сейчас он переполнен мускулами и жиром.

Единственное, что он передал мне, это свой рост и крепкую костную структуру. В остальном я всегда была похожа на недетскую версию мамы.

— Привет, мой красный георгин.

В его словах с легким акцентом нет ни усмешки, ни насмешки, ни почти никакой обиды.

Я заподозрила, что мой отец ненормальный, после того как увидела, как он убил соседскую собаку за то, что она слишком сильно шумела, а затем он пригрозил убить сына соседа, когда тот пришел спросить о его собаке. Позже я поняла, что он был определенно из антисоциального спектра и использовал жизнь мафии, утоляя свою жажду контроля, крови и манипуляций. Поэтому тот факт, что я помешала его планам, был ему неприятен.

Очень неприятен.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я нейтральным голосом, который не выдает ни моих содрогающихся внутренностей, ни того, как сердце едва не выплескивается на землю.

Я всегда думала, что буду конфликтовать с отцом. Что рано или поздно он найдет меня. И я была готова к этому всю свою жизнь — включая те времена, когда я пыталась возвыситься над ним.

Разница лишь в том, что до этого момента у меня не было ни Гвен, ни Кингсли. У меня не было жизни, которую я хотела защитить всем, что у меня есть.

— Разве можно так приветствовать меня после стольких лет? Разве ты не должна хотя бы обнять меня?

— Ты никогда не обнимал меня раньше. Почему я должна делать это сейчас?

Искаженная ухмылка приподнимает его губы, обнажая золотой зуб.

— Ты всегда была стойкой, мой красный георгин. Я должен был назвать тебя так. Оно подходит тебе больше, чем имя, которое выбрала для тебя твоя мать. Она сказала, что Аспен — это дерево с нежными листьями в форме сердца, трепещущее от легкого ветерка. Мы оба знаем, что твоя мать была безнадежной, и ты совсем не такая, какой она тебя представляла. Несмотря на то, что ты женщина, ты выросла более жесткой, чем все мои мужчины вместе взятые, и даже добровольно выбрала жизнь мафии. Это был дерзкий поступок, за который ты заплатишь. Ты не только выбрала жизнь, за которую заперла меня, но и настроила против меня моего босса. Но если Николо думает, что я отпущу тебя только потому, что он мне это сказал, то он не понимает масштабов моей потребности в мести. Это личное, и у него не было места, чтобы вмешиваться, вот почему я сбежал.

— Ты... сбежал?

Но почему охранник не позвонил мне?

— Он мертв.

Мой отец кружит вокруг Гвен, как смертельно опасное животное, и она следит за каждым его движением, сжавшись в кресле.

— Кто мертв?

— Охранник, которого ты подкупила, чтобы он следил за мной. Я десять раз ударил его ножом в чертово сердце. По одному за каждый год, когда он шпионил за мной для тебя. Да, кстати, у него было двое прекрасных детей, о которых он часто говорил с другими охранниками, так что поздравляю, что ты их сделала сиротами.

Мои пальцы дрожат, но я сжимаю их вместе, отказываясь давать ему ту реакцию, которую он пытается от меня добиться.

— Николо не оставит твое непослушание без внимания. Я теперь работаю на семью.

— Николо может идти в жопу. Я просто двинусь сам по себе, один, после того как позабочусь о тебе. Хотя, должен сказать, мне нравится, какой умной ты стала. Ты унаследовала это от меня. Разве ты не должна поблагодарить меня за это?

— За что именно? — моя кровь закипает, и я двигаюсь к нему, пока не оказываюсь в нескольких шагах от него и Гвен. — За то, что обеспечил мне дерьмовое детство, или за то, что издевался над моей матерью, пока она не покончила с собой? За что я должна быть благодарна?

Выражение его лица не меняется, кажется, что его совершенно не затронула моя вспышка гнева.

— За то, что ты все еще жива и прошла такой долгий путь. Если бы я не попросил своих подчиненных поднять тебя после моего ареста, благодаря твоему предательству, ты бы не столкнулась с достаточным количеством несчастий, чтобы закалить свою душу и изгнать наивность, которую вложила в твое сердце мать. Ты никогда не сможешь стать сильной, если не станешь сломленной.

— Ты... ты был за тетю Шерон и дядю Бобом?

— Конечно. Они все были пешками в моей игре. Я сказал им немного огрубить тебя и подарить тебе красочные воспоминания. Возможно, десять лет назад, когда ты стала адвокатом, ты приставила ко мне охранника, но я наблюдал за тобой каждый шаг твоей жизни. Я попросил своих людей следить за тобой и двух жильцов. Это были Боб и его жена Шэрон. Но эти два идиота все испортили, когда ты забеременела. Я планировал сделать тебя матерью-одиночкой, но Боб и Шэрон опередили других моих людей, которые следили за тобой и говорили о потенциальном отце, и действовали из чистой жадности. Когда они взяли деньги той богатой женщины и позволили тебе сбежать, я избавился от них.

— Но почему?

— Я больше в них не нуждался. Но, видя, как ты сломлена потерей ребенка, я смирился с этим. Это была лучшая пытка, чем то, что ты стала матерью-подростком.

Я качаю головой, борясь со слезами, которые пытаются вырваться наружу.

— Нет. Почему ты все это сделал? Это был твой комплекс бога? Месть?

— Ничего такого незрелого, нет. Это было просто для того, чтобы ты осознала, что твоя жизнь у меня на ладони, мой красный георгин. В тот момент, когда я решу раздавить тебя, я это сделаю. Этот момент настал сейчас.

Он толкает кресло Гвен, и он скользит к краю. Ее приглушенный вскрик звучит в тишине, когда она вот-вот упадет. Я делаю рывок вперед, но он ударяет своим кожаным ботинком по ножке кресла, поймав ее в последнюю секунду.

Клянусь, что срок моей жизни сократился на несколько лет, когда я смотрю в ее огромные, выпученные глаза. Но заставляю себя не шевелиться, даже когда сердце бьется так громко, что я слышу стук в ушах.

— Почему сейчас? — спрашиваю я со спокойствием, которого не испытываю.

Мне нужно, чтобы он заговорил, чтобы отвлечь его, пока не придет помощь.

— Понимаешь, с тех пор как ты отправила меня в тюрьму, я ждал момента, когда у тебя будет все, что ты хотела. Карьера, семья, мужчина. Причина, по которой я не вышел, не в том, что я не мог, а в том, что подходящий момент еще не наступил. Как видишь, я мог сбежать в любой момент, но не сделал этого ради Лучано. Но у меня нет верности тому, кто лишит меня мести. Я заставлю тебя почувствовать, что значит потерять все.

Он толкает кресло, и оно наклоняется к краю так, что наполовину свисает, и только отцовская хватка удерживает ее в вертикальном положении.

Гвен снова кричит, все ее тело впадает в шок. Я проглатываю все звуки, бурлящие в горле, чтобы не испугать ее. И хотя меня разрывает изнутри, я бросаю на дочь ободряющий взгляд и говорю ей то, что обычно говорила ей, поглаживая свой живот.

— Все хорошо, детка. Все будет хорошо. Я защищу тебя.

— Смелое обещание. — раздраженный голос отца прорезается в моей голове, когда он бесстрастно достает телефон, все еще держа Гвен за воротник ее платья. — Мой снайпер на другом конце этой линии уничтожит отца твоего ребенка в мгновение ока.

Мы с Гвен замираем.

— Что?

Он улыбается в своей маниакальной манере.

— Думала, что я облегчу тебе задачу и возьму только твою дочь? И где же тут веселье?

Мои губы дрожат, но я сжимаю их. Если я запутаюсь в эмоциональной петле, в которую он пытается меня заманить, то точно потеряю и Гвен, и Кингсли.

— Скажи мне, чего ты хочешь.

Я поднимаю подбородок, отказываясь трусить.

— Я хочу заставить тебя выбирать. Станешь ли ты смотреть, как мозги твоей дочери взрываются на бетоне внизу, или получишь голову своего любовника на блюдечке? Мне интересно, какой яд ты предпочтешь проглотить, мой красный георгин. Твой ребенок или мужчина, который подарил тебе этого ребенка? Если выберешь ее, она будет ненавидеть тебя до конца своих дней за то, что ты стала причиной смерти ее отца. Если выберешь его, вы будете ненавидеть друг друга за то, что потеряли дочь. Разве это не прекрасная головоломка?

По моей щеке скатывается слеза, когда сценарии, которые он только что нарисовал, повторяются в моей голове, как искаженный фильм.

Я не смогу жить с собой в любом случае. Неважно, какой выбор я сделаю.

Гвен издает болезненный, приглушенный звук, бешено тряся головой и борясь со своими путами.

— Все в порядке, — говорю я с притворной силой.

— Что это будет? — спрашивает мой отец, приставляя пистолет к ее голове.

— Дай мне сначала обнять ее.

Он толкает кресло, и я бегу вперед, но он снова тянет ее назад прямо перед тем, как она упадёт.

— Почему ты выглядишь как труп? У тебя нет чувства юмора? Я всего лишь проверял ее решимость, которая, кстати, крайне слаба.

Мое тело чувствует себя чужим, я глотаю воздух большими глотками, сокращая небольшое расстояние между мной и Гвен.

Мой отец отходит в сторону.

— Так это будет ее отец? Ты ведь понимаешь, что он пожертвовал своей молодостью ради нее? Как думаешь, долго ли ты проживешь, если он узнает, что ты убила его дочь? С его характером он может стать твоим новым злейшим врагом, даже большим, чем я. Хотя за твоими отчаянными попытками спастись от его гнева будет забавно наблюдать.

Я игнорирую его и опускаюсь на колени перед Гвен, затем как можно мягче снимаю с нее скотч.

— Не надо..., — всхлипывает она, как только скотч снят, задыхаясь и с трудом выговаривая слова. — Не выбирай меня, пожалуйста. Я не смогу жить без папы.

Я прижимаю ее голову к своей груди, запустив руку в ее волосы.

Я не знаю, кто дрожит — она или я. Или мы обе.

Мой голос хрупкий, когда я пытаюсь успокоить ее:

— Ш-ш-ш. Все хорошо, Гвен. Все будет хорошо. Я обещаю.

— Пожалуйста... пожалуйста... только не папа... пожалуйста...

Я отступаю назад и глажу ее волосы, убирая их с лица.

— Ты самое прекрасное, что было в моей жизни, Гвен. Я бы получила тебя снова и снова, если бы у меня был выбор. Я люблю тебя больше, чем саму себя.

Две слезы текут по ее щекам.

— Я тоже тебя люблю. Я всегда хотела, чтобы ты была в моей жизни, но не так. Пожалуйста, не выбирай меня... пожалуйста...

Я сжимаю ее в очередном объятии и шепчу ей на ухо:

— Скажи Кингу, что я люблю его.

И с этим я отпускаю ее.

Шокированное выражение на ее лице медленно превращается в осознание, но я не обращаю на нее внимания, поворачиваясь к отцу.

— Так трогательно. Я чуть не прослезился. — говорит он с ничего не выражающим лицом. — Кто же это будет, мой красный георгин?

— Можно я сначала обниму тебя?

Эта просьба застает его врасплох, и он сужает на меня глаза.

— Что за игру ты затеяла?

— Ты хотел обнять меня раньше. Забудь об этом, если не хочешь.

— Думаешь, я на это поведусь?

— Гвен, откатись! — кричу я, отталкивая ее от края так сильно, как только могу.

Когда мой отец видит, то ругается и начинает двигаться к ней, но я использую небольшое отвлечение, прижимая свое тело к его. Он намного больше меня, так что элемент неожиданности играет в мою пользу.

Я бросаю последний взгляд на Гвен и говорю:

— Я люблю тебя.

— Мама, нет!

Звук «мама» из ее уст вызывает улыбку на моих губах, и слеза скатывается по щеке, когда я обнимаю отца и сталкиваю нас обоих с края.

— Я выбираю тебя, ублюдок, — говорю я, когда мы оба падаем вниз.

В последние мгновения мне кажется, что я слышу голос Кингсли, зовущий меня по имени.

Глава 32

Кингсли

Впервые я встретил Аспен во время ночи, которую я был полностью готов обратить в разврат, поджог и получение адреналина.

Я и не подозревал, что роковая женщина, для которой ботаника любимый метод спарринга, предложит все это и даже больше.

Я никогда никого не водил в коттедж моей матери, даже Нейта. Даже мой отец забыл об этой собственности за несколько лет до развода с матерью. Я был единственным, кто навещал это место, когда мои мысли становились слишком шумными.

И поскольку это было мое безопасное место, мое тайное место, я не мог привести туда незнакомца.

Но, возможно, тот факт, что она была незнакомкой, позволил мне отпустить ее, хотя бы на время.  Но чего я не ожидал, так это того, как сильно она проникнет в мою кожу. В ту ночь я планировал только физическую близость, но вскоре эти мысли переросли в нечто большее. Она была свободной духом в моем удушливом мире. Ветерок свежей, но смелой невинности, которую редко можно было найти в то время, когда все было копией копии.

И хотя я был пьян, я не мог отпустить ее. Я помню, как планировал не отпускать ее. Хорошо помню свое решение оставить ее с собой.

Так что представьте мое чертово удивление, когда я проснулся на следующее утро и обнаружил, что она исчезла из моей жизни так же внезапно, как и появилась. На мгновение я подумал, что, быть может, все это было плодом моего воображения, а мои демоны серьезно сошли с ума. Но эта мысль исчезла, когда я обнаружил кровь на своем члене.

Моей первой реакцией был гнев. Как она посмела уйти, ничего мне не сказав? Я был почти уверен, что у нас возникла общая связь, но это было только мое мнение, потому что она без проблем исчезла.

Поэтому я решил забыть обо всем этом гребаном опыте, хотя это и не помешало мне поспрашивать о некой роковой женщине в черной маске. Никто, похоже, ее не помнил, и ночь осталась на заднем плане.

Так было до тех пор, пока Гвен не появилась у моей двери.

Я знал без малейшего сомнения, что роковая женщина из той ночи это мать. Она была единственной, с кем я когда-либо забыл использовать презерватив. 

И навязчивое желание найти ее началось снова.

Двадцать один год.

Потребовался двадцать один гребаный год, чтобы найти имя и лицо девушки с той ночи. 

И хотя я намеревался отомстить, наказать ее за то, что она бросила Гвен, это стало гораздо большим.

Это стало неконтролируемой похотью, безумной одержимостью и самыми темными чувствами.

То, что началось как ненависть, как потребность выкинуть ее из моей системы, постепенно превратилось в самое спокойное, уравновешенное время в моей жизни.

Она поддерживает мой огонь, но она также укрощает его. Гасит его. Поет успокаивающие душу колыбельные, слова которых знает только она. И впервые в жизни я хочу, чтобы кто-то был рядом со мной.

Кто-то, кто не уклоняется от моей разрушительной энергии, а, наоборот, стоит перед ней и передо мной. Женщину, которая может быть моим партнером, любовницей и подчиненной одновременно.

И я только начинаю работать с ней, так что ни ее отец, ни вся чертова вселенная не смогут отнять ее у меня.

Сам Николо присоединяется ко мне с дюжиной своих охранников. Я знал, что он принял предательство Бруно близко к сердцу, как только не позволил своим людям справиться с работой и вызвал своих лучших людей. Тех, кому он обычно не позволяет выглядывать из тени.

Он также тот, кто привел нас прямо к старому зданию, которое должно увидеть своего хозяина скорее рано, чем поздно.

— Ты уверен, что она здесь? — спрашиваю я, пока его люди расходятся по территории по одному лишь кивку.

— Да. — он подносит сигару к уголку губ, но не зажигает ее. — Он поэт, Бруно. Возможно, он не выбрал бы день ее рождения, как я думал, но он определенно привел бы ее в то место, где она предала его.

Я иду к лестнице, мой позвоночник скован напряжением, и каждый шаг отдается гулом в ушах.

Рука опускается мне на плечо, но Николо не останавливает меня. Он просто идет рядом со мной.

— Куда это ты собрался, богач? Позволь мне позаботиться об этом.

— Как будто, блядь, я тебе доверяю.

— О Бруно позаботятся. Я даю тебе слово.

— Я иду с тобой.

— Не вини меня, если тебя случайно подстрелят.

Он отпускает меня, просто пожав плечами, но идет рядом со мной. Или полубегом, потому что лестницу я преодолеваю в мгновение ока.

Но от увиденной сцены я едва не падаю обратно вниз. Гвен привязана к креслу и пытается откатиться от края, где находятся Аспен и Бруно.

Моя грудь взрывается от мириад поганых эмоций, которые начинаются и заканчиваются страхом.

Всеобъемлющим.

Такого я никогда не испытывал за всю свою чертову жизнь.

— Мама, нет!

Громкий крик Гвен сотрясает стены, и я даже не думаю об этом, когда бегу туда, где Аспен пытается спихнуть Бруно с края.

И мне это удается.

Мир замирает на секунду, когда они оба падают вниз, и я ныряю, хватаясь за все, до чего могу дотронуться.

За ее руку.

Мои пальцы впиваются в ее кожу, и я падаю на живот, чтобы схватить ее обеими руками.

Она чертовски тяжелая.

Я нахожу причину необычного веса, который точно не принадлежит Аспен, когда смотрю вниз и вижу Бруно, который держится за ее талию обеими руками и смотрит вверх с маниакальным выражением лица.

Аспен, однако, нет. Ее глаза закрыты, а из раны на боку ее головы течет кровь.

Черт, черт, черт.

Мои плечи едва не вырываются из гнезд, но я все равно пытаюсь поднять ее. Лучше было бы бросить камень в голову паразита и избавиться от него, но, если я отпущу Аспен, она наверняка последует за ним.

Выстрел пронзает воздух, и я замираю, думая, что с Гвен что-то случилось, но затем вес становится легче, так как Бруно отпускает Аспен. Между его пустыми глазами появляется дыра, когда он падает, и его голова разбивается о землю.

— Никто не наебывает меня и не выживает, чтобы говорить об этом, — бесстрастно произносит Николо из положения стоя, медленно пряча пистолет.

Затем он встает на колени, помогая мне подтянуть Аспен, но я уже держу ее наполовину на краю.

Как только она оказывается на твердой земле, я убеждаюсь, что она дышит, затем касаюсь ее щеки.

— Аспен, дорогая, открой глаза.

— Мама! — Гвен падает на колени рядом с нами, вероятно, ее развязал один из людей Николо. — Папа, с ней все будет в порядке?

Я прижимаю голову Аспен к своей груди.

— С ней все будет хорошо.

Она, блядь, должна быть в порядке.

***

Я вышагиваю по коридору больницы взад-вперед, как загнанный в клетку зверь.

Шарканье медсестер, суетящихся вокруг, в сочетании с прогорклым антисептическим запахом зажимают горло. Теперь я понимаю, почему Аспен ненавидит это место. Здесь пахнет смертью, кровью и самыми страшными кошмарами.

Нет.

Я не буду думать о смерти в таких ситуациях. Просто не буду.

Врачи были с Аспен, кажется, целую вечность, а медсестра, которая выходила раньше, ничего не сказала, даже когда я пригрозил подать на это место в суд и уволить ее.

— Папа...

Я останавливаюсь и смотрю на Гвен, которая сидит на стуле, раскачиваясь взад-вперед, как в детстве, когда она была расстроена. Ее верх порван у воротника, но ее плечи прикрыты моим пиджаком, который я накинул на нее раньше. Ее лицо испачкано, полосы сухих и свежих слез прочерчивают ее щеки.

— Что если... что, если она не выживет? Что если... она впадет в кому, как ты?

— Эй. — я сажусь рядом с ней, обхватываю ее рукой и принимаю свой успокаивающий родительский тон, хотя ее мысли отражают мои. — Она чертовски сильная и не позволит этому опустить ее.

— Но она не бессмертна. — она плачет у меня на груди. — И она, похоже, тоже решила умереть. Ее отец... заставил ее выбирать между тобой и мной, но она решила пожертвовать собой, папа. Она решила броситься с края вместо того, чтобы увидеть смерть любого из нас. Но что, если это мы потеряем ее? Я только что нашла ее...

Моя грудь содрогается от преследующей силы грусти Гвен, и я продолжаю гладить ее по плечу, пытаясь сохранить спокойствие. Пытаюсь обмануть свой мозг мыслью, что с Аспен все будет хорошо.

— Я тоже только что нашёл ее, и я не позволю ей так просто уйти. Она выберется из этого.

— Обещаешь?

Гвен смотрит на меня глазами, наполненными слезами.

— Обещаю, Ангел.

Дверь открывается, и мы оба вскакиваем на ноги, когда доктор выходит, снимая шапочку.

— Как моя мама? — спрашивает Гвен дрожащим голосом.

— Сейчас ее состояние стабильно, но мы не узнаем, пока она не придёт в себя, и мы не проведем дополнительные тесты.

Моя дочь, пошатываясь, прижимается ко мне, пока доктор рассказывает нам о травме головы, которая не критична, и о тестах, которые они будут проводить.

К тому времени, как он уходит, приезжает Нейт. Я позвонил ему, чтобы он отвез Гвен домой. Она испытала слишком много стресса для одного дня, и едва держится на ногах.

— Нейт. — она бросается в его объятия. — Мама ранена и не приходит в себя.

Он обхватывает ее рукой в качестве защиты и смотрит на меня поверх ее головы. Вероятно, он думает о том же, о чем и я.

С каких пор она называет Аспен мамой?

Сейчас, видимо, потому что только сегодня она обратилась к ней так.

— Отвези ее домой. Она устала, — говорю я ему, не понимая, как, черт возьми, я вообще могу говорить нормально.

— Я хочу остаться, — протестует она, глядя на меня.

— Поезжай, переоденься и отдохни, а потом возвращайся, Ангел. Ты же не хочешь, чтобы она увидела тебя похожей на выжившего из фильма ужасов?

— Нет, — ворчит она.

— С тобой все будет в порядке? — спрашивает Нейт.

Я издаю неопределенный звук и отмахиваюсь от него.

Через три минуты они уходят, а я тяжело дышу, опираясь рукой на стену. Мне просто нужно собраться с мыслями, когда она проснется.

А она, блядь, проснется.

— Проверка завершена. Никаких полицейских дел не запланировано.

Я отталкиваюсь от стены, чтобы найти источник голоса. Николо стоит в своей обычной невозмутимой позе, рука в кармане. Его костюм-тройка, который он надевал раньше, все еще отглажен и чист, на нем нет ни грязи, ни крови.

— Что ты здесь делаешь?

Я встаю во весь рост, лицом к нему.

— Решил сам сообщить хорошие новости. Тебе не придется иметь дело ни с телом Бруно, ни с кровью, ни с вопросами, которые может задать полиция. Что касается рыжеволосой, уверен, что она выживет.

— Да, выживет, а когда выживет, ты освободишь ее от своих грязных дел.

— У нас был уговор, Кинг. Моя защита за ее услуги.

— Небрежная защита, подвергшая ее чертовой опасности. Или ты освободишь ее, или можешь поцеловать мои миллиарды на прощание.

Он приподнимает бровь.

— Ты готов выложить за нее столько денег?

— Я готов отдать за нее все свое гребаное состояние, но вместо того, чтобы признать это, я говорю: ты ее освободишь.

— А ты сохранишь свои инвестиции.

— Да, но я больше не буду твоим исполняющим обязанности члена совета защиты. Найди кого-нибудь другого, кто будет убирать твои беспорядки.

— Договорились. — он поворачивается, чтобы уйти, помещает сигару между губами и зажигает ее, затем останавливается и снова смотрит мне в глаза. — Ты уверен, что она все еще не твоя женщина?

— Она моя, блядь, женщина.

Единственная женщина, которую я когда-либо хотел видеть своей.

Он слегка кивает, ухмыляется и уходит. Медсестра останавливает его, вероятно, чтобы сказать, что ему нельзя курить в больнице, но он выпускает облако дыма ей в лицо и продолжает свой путь.

А я, с другой стороны? Я молюсь первый раз в жизни. Не богу, а женщине, которая спит внутри.

Даже не думай оставить меня, ведьма.

Глава 33

Аспен

Боль распространяется в моей голове, и я издаю стон, медленно открывая глаза.

Пожалуйста, скажите, что меня не определили в ту же секцию ада, что и моего отца. Да, я убила его и себя, но на его руках определенно больше крови.

Менеджеры этого места могли бы разделить нас.

Или, может, мой ад на заказ это быть с ним, чтобы он мог держаться за меня даже после смерти.

— Мама...!

Я дергаюсь, а затем остаюсь совершенно неподвижной, когда меня окружает шок от белого, антисептического и ванильного запаха.

Это бессердечная игра моего воображения?

Иначе как Гвен могла оказаться здесь и даже назвать меня мамой?

Надо мной нависает тень, и я щурюсь, когда в фокус попадает ее мягкое, красивое лицо.

Широкая улыбка растягивает ее губы.

— Наконец-то ты проснулась.

Я кашляю, горло царапает, и вместе с этим снова приходит слабая боль.

— Вот, попей воды.

Она помогает мне сесть и подносит к моим губам стакан воды с соломинкой.

Я делаю жадные глотки, позволяя жидкости успокоить пересохшее горло, но не могу перестать смотреть на нее.

На ее дикие рыжие волосы и красные опухшие глаза. Она начинает казаться до жути реальной, и я не могу позволить себе надеяться на это.

Я протягиваю палец к ее лицу и вытираю сухие полоски слез на ее щеке. Но сколько бы я ни прикасалась к ней, она не исчезает.

— Ты плакала.

— Конечно, я плакала. — она держит стакан с водой между изящными пальцами. — Я думала, что ты умрешь с этим сумасшедшим придурком, а потом, когда ты приходила в себя два дня, я так испугалась, что это снова окажется папина кома.

Мои губы раздвигаются, когда воспоминания начинают проноситься в голове.

Мне кажется, я слышала голос Кингсли в те последние мгновения. Неужели я жива только потому, что он...

— К-Кинг... — мой голос дрожит. — Он...

— Прямо снаружи, вроде как угрожает твоему врачу судебным иском, потому что ты не просыпаешься. Он может быть таким необычным, мой папа. — она усмехается. — Но видела бы ты его, когда он прибежал в тот момент, когда ты падала. Он одной рукой оттащил тебя от края, даже когда твой отец пытался утащить тебя за собой. Папа выглядел как супергерой.

Я выпускаю длинный, прерывистый вздох, который, кажется, покинул мою душу. Думаю, я ударилась обо что-то во время падения, поэтому и начала терять сознание, но я держалась за отца изо всех сил. Я не могла допустить, чтобы он выжил.

— Что насчет... моего отца? — спрашиваю я Гвен.

— Он мертв, — тихо говорит она. — Страшно выглядящий друг отца забрал его тело с собой.

Должно быть, это был Николо.

Реальность поражает меня. Я наконец-то свободна.

Свободна от страха перед ним.

От попыток убежать от тени, которую он бросил на мою жизнь.

Свободна.

Это слишком сюрреалистично, чтобы обдумать это знание, поэтому я глажу Гвен по волосам.

— Ты в порядке?

— Да. В полном порядке.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это из-за меня.

Она неистово трясет головой.

— Тебе не нужно извиняться. Папа рассказал мне все о тебе и твоем отце, и я знаю, что ты сделала все возможное, чтобы защитить меня. Но не жертвуй собой снова, иначе я не буду с тобой разговаривать. Я так боялась, что ты умрешь теперь, когда у меня наконец-то есть ты, мама.

Моя грудь сжимается так сильно, что я удивляюсь, как она не вырывается.

— Что... как ты только что меня назвала?

— Мама, — повторяет она, на этот раз более решительно. — Ты всегда была моей мамой, даже когда тебя не было рядом

Я обхватываю ее руками и прячу лицо у нее на шее, частично, чтобы не было видно слез.

— Спасибо, Гвен.

Она сжимает меня в ответ, ее голос дрожит.

— Нет, спасибо за то, что ты моя мама.

Кажется, я только что перешла на другой уровень существования. Никто не говорил мне, что быть чьей-то мамой это так трепетно. Не имеет значения даже то, что я нахожусь в одной из больниц, которые я так ненавидела, и все это связано с девочкой на моих руках.

Она не мертворожденный ребенок. Она жива, обнимает меня и назвала меня «мамой».

Мы остаемся так на мгновение, пока наше дыхание не становится синхронным. Дверь открывается, и мы неохотно разъединяемся.

Кингсли появляется в дверном проеме, больше, чем жизнь, даже когда его волосы взъерошены, а плечи почти вырываются из рубашки из-за того, как они напряжены.

Моя грудь расширяется, а живот сжимается так сильно, что просто чудо, что никто не слышит звука.

Находиться в одной комнате с Кингсли всегда незабываемо. Словно тонешь в темных водах и знаешь, что именно он обеспечит меня кислородом.

От него исходит сила и власть, которая без слов обращается к тайной покорной части меня.

Но сейчас он изображает самого дьявола, выглядит мрачным, задумчивым и словно жаждет насилия.

— Эм... я ухожу. — Гвен ухмыляется, а затем шепчет так, что слышу только я. — Я не передала ему твои слова о том, что ты его любишь, так что можешь сделать это сама.

Затем она выбегает, проносясь мимо отца.

Он пинком закрывает дверь и направляется ко мне.

— О чем, и я не могу это не подчеркнуть, ты, черта возьми, думала, Аспен? Ты хочешь умереть в тридцать, блядь, пять лет? Или тебе нравится играть в русскую рулетку со своей жизнью? Зачем тебе это...

Я дергаю его за рубашку и прижимаюсь губами к его губам. Кингсли рычит мне в рот, затем обхватывает меня за шею большой рукой и целует меня с голодом, от которого перехватывает дыхание.

Наши зубы, языки и даже наши души сталкиваются в сокрушительном поцелуе, который превращает мои конечности в желе.

Я целую его с отчаянием возрожденной женщины, а он вдыхает в меня жизнь.

— Черт, — шепчет он мне в губы, когда мы отрываемся друг от друга и он прижимается лбом к моему. — Это не снимает тебя с крючка.

— Я знаю. Это была благодарность, не только за то, что спас меня, но и за то, что был рядом со мной и Гвен. Спасибо, Кинг.

Он ворчит, когда напряжение, которое он носил на своих плечах как значок, медленно исчезает, и он садится на кровать, безоговорочно притягивая меня к себе на колени.

Я сижу лицом к нему, а он обхватывает меня обеими руками за талию с такой силой, что кажется, он никогда не отпустит меня.

— Тебе придется сделать гораздо больше, чем поцеловать меня в благодарность, дорогая.

— Например?

— Снятие запрета на нелегальную жизнь, например. Как только ты восстановишься, я собираюсь впиться зубами в твою шею, пока буду трахать твою киску, а потом и задницу.

Я колеблюсь, переводя взгляд в сторону.

Он берет двумя пальцами мой подбородок и возвращает мое внимание к себе.

— В чем дело?

— Ничего.

— К черту, Аспен. Ты начала этот запрет по какой-то причине, и если не расскажешь мне, я не смогу это разгадать. Я умён, но не читаю мысли.

— Я просто... не хочу, чтобы секс был нашей единственной связью. Если я тебе нужна именно для этого, однажды ты выкинешь меня из своей системы или, возможно, тебе надоест моя борьба, и ты найдешь кого-то, кто преклонит колени перед твоей волей, и все будет кончено.

— Ты, блядь, серьезно? — он прижимает меня к своей груди, его пальцы впиваются в мой затылок, и говорит так близко к моему рту, что я чувствую каждое слово, а не слышу его. — У меня была связь с тобой еще до секса. Да, мне нравится твоя покорность моему господству и то, как ты тайно наслаждаешься тем, как я помечаю твою кожу, и секс играет определенную роль в том, что у нас есть, но это не все, чем мы являемся. Ты прогоняешь мою тьму и понимаешь меня на таком уровне, на котором не понимает никто другой. Ты никогда не уклонялась от моей черствости. Если уж на то пошло, ты стояла прямо на пути ее разрушения, бросая мне вызов и требуя большего. Ты не только моя пара и женщина, подарившая мне Гвен, но ты также делаешь меня лучшим мужчиной, дорогая.

— Ты тоже делаешь меня лучшей женщиной, Кинг, — шепчу я эмоциональным голосом, который обычно не позволяю себе произносить. — Я хотела тебя с четырнадцати лет и думаю, что с тех пор я никогда не переставала желать тебя. Ты единственный мужчина, который видит внутри и старую, и новую Аспен. Ты заставляешь меня принимать мои слабости и шрамы, потому что они тоже являются формой силы.

— Так и должно быть. Они так же прекрасны, как и ты.

— Так ты больше не ненавидишь меня? — спрашиваю я с жалкой надеждой.

— Не думаю, что когда-либо ненавидел.

— Тогда почему ты был придурком все это время? Особенно после того, как узнал, что я мать Гвен?

— По правде говоря, я искал тебя больше, чем ты меня. Вначале я думал, что это для того, чтобы преподать тебе урок за то, что ты бросила Гвен, но на самом деле я хотел тебя для себя. Ты была единственной женщиной, заставившая меня чувствовать в то время, когда я думал, что не способен на это. Ты смотрела на меня так будто я был единственным человеком в мире.

— И ты смотрел на меня так, словно я была важна. Я никогда не ощущала себя важной до того момента. — я протягиваю руку и глажу его по щеке. — Я люблю тебя, Кинг. Думаю, я люблю тебя с того самого первого раза.

Он ненадолго закрывает глаза, ноздри вспыхивают при каждом резком вдохе воздуха. Когда он снова открывает их, они похожи на созданный по заказу шторм, который затянет меня в свои глубины и никогда не позволит всплыть.

И что самое страшное? Я не хочу всплывать. Если он темнота, то я готова принять эту темноту.

Его пульс громко бьется о мою грудь, как будто его сердце хочет слиться с моим.

— То, что я испытывал к тебе, было одержимостью в лучшем ее проявлении, но со временем я понял, что этот тип одержимости глубже и дичайше, чем я когда-либо предполагал. Этот тип одержимости извращенный перевод любви. Я был твоим задолго до того, как мы оба узнали об этом, но теперь ты владеешь моим сердцем, телом и душой, дорогая. Так же, как я планирую владеть твоей.

Я улыбаюсь, бормоча.

— Они уже принадлежат тебе.

— Правда?

— Да. Ты мой король, и я хочу быть твоей королевой.

— Ты уже ею являешься.

Он сокращает небольшое расстояние, между нами, пожирая мои губы в поцелуе, который я запомню до конца наших дней.

Я его.

Он мой.

На этот раз навсегда.

Эпилог

Аспен

3 месяца спустя

— Сокращение бюджета иммиграционного отдела означает, что мы будем брать на себя меньше бесплатных дел, а это не соответствует будущему видению фирмы, не говоря уже о том, что это откровенно капиталистический подход, — говорю я Кингсли, всматриваясь в его лицо.

В какой-то момент я покинула свое место за столом переговоров, и мы оба стоим нос к носу.

— Капитализм не играет практически никакой роли в моих попытках искоренить мошенничество и трату времени, которое наши помощники-адвокаты могут использовать для решения других важных дел.

— Каких, например? Дай угадаю, корпорации? Ака рука твоего любимого капитализма.

— Уголовные, мисс Леблан. Тюрьмы переполнены, и нам нужно больше адвокатов там вместо того, чтобы вести бесполезные бои с ICE.

— Они не бесполезны, если мы спасаем кого-то от депортации с территории США в страну, которая их дискриминирует.

— Я не буду выделять бюджет, который может освободить из тюрьмы пять с лишним несправедливо осужденных людей, лишь в надежде спасти одного человека.

— Мы не сойдёмся в этом вопросе, поэтому, полагаю, нам придется голосовать.

— Кто будет голосовать? Ты и твои альтер-эго?

— Совет директоров, конечно же. Если вы против сокращения бюджета иммиграционного отдела, поднимите руку.

Я делаю это первой, затем бросаю взгляд, чтобы посмотреть, кто на моей стороне.

В поле зрения только пустые стулья.

— Где... все?

— Очевидно, они ушли в середине нашего жаркого спора.

Я смотрю в лицо Кингсли, который в своем темном костюме выглядит щеголевато, как повелитель дьявола, только что вышедший из ада.

На его губах играет небольшая улыбка, он смотрит на меня с тем блеском, который я так хорошо узнаю.

Моя рука опускается на бок.

— Не могу поверить, что Нейт тоже ушел.

— Он вывел людей, показывая на часы, потому что, очевидно, собрание длилось дольше, чем следовало.

— Неважно. — я откидываю волосы. — Мы проведем голосование по этому поводу на следующем заседании совета директоров, и я выиграю, придурок.

— Не обижайся, когда проиграешь, дорогая.

— Пошел ты.

Его рука дергается ко мне, прежде чем я успеваю подумать о побеге, и обхватывает мою талию. Он легко поднимает меня и усаживает на конференц-стол, затем проникает между моих ног, раздвигая их как можно шире.

— Не искушай меня.

Возбуждение проносится сквозь меня и оседает между бедер. Не знаю, потому ли это, что мы наконец-то вместе, или потому что мы упустили столько лет, но мы всегда отчаянно нуждаемся друг в друге.

Иногда даже в тот момент, когда перестаем прикасаться друг к другу.

Это лучший вид зависимости, который у меня когда-либо был. Лучше, чем алкоголь, лучше, чем успех.

Он мой любимый наркотик.

Я честно не знаю, как, черт возьми, я выжила во время «незаконного запрета», о котором Кингсли не хочет, чтобы ему когда-либо напоминали.

Он сказал, что будет рассказывать истории об этом своему Мрачному Жнецу.

Не помогает и то, что в фирме мы до сих пор вцепляемся друг другу в глотки. Мы определенно не влюбленная парочка и не приукрашиваем дерьмо друг для друга.

Одно могу сказать точно: мы прикрываем друг друга и явно хотим друг друга до безумия.

Ницше сказал, в любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума.

И этот безумный человек моя причина и мое безумие.

Последние несколько месяцев были ближе к мечте, чем к реальности. Не только мой отец, наконец, ушел из жизни, но и Гвен называет меня «мамой» и приняла меня как свою мать.

Мы с Кэлли близки как никогда. На днях мы отпраздновали ее долгожданную беременность, выпив много сока и ни капли алкоголя, естественно.

Я чиста сто двадцать один день.

Я порвала с мафией, и знаю, что это произошло потому, что об этом позаботился Кингсли, а не из-за того, что Николо отпустил меня по доброте своего каменного сердца.

И чтобы сделать нашу жизнь еще более спокойной, Кингсли подал в суд на Сьюзен, заставив ее потерять все центы, которыми она владела, как я и обещала, и вскоре после этого она сбежала из штата.

Самое главное, что у меня есть этот человек. моя любовь, мой партнер и отец моей маленькой девочки.

Я знаю, что он, вероятно, никогда не станет прекрасным принцем и не откажется от рыцарства, но мне это и не нужно. Его интенсивность это то, что привлекло меня в нем с самого начала. И хотя мы все еще постоянно ссоримся, его объятия мой самый надежный дом.

Я сосредотачиваюсь на его губах и говорю знойным тоном.

— А если я все-таки соблазню тебя?

— Тогда ты не сможешь выйти отсюда. По крайней мере, не должным образом.

Я наклоняюсь ближе, пока мои губы почти не касаются его губ. Я нахожусь на расстоянии всего лишь волоска, все больше опьяняясь его ароматом кедрового дерева.

Его ноздри раздуваются, ожидая поцелуя, но я отстраняюсь.

— Может, в другой раз.

Слова едва успевают вырваться из моего рта, как он ныряет в меня, его глаза превращаются в пронизывающий шторм, когда он захватывает мои губы.

Это сокрушающий душу поцелуй, крадущий мое дыхание, здравомыслие и оставляющий меня как пушинку в его руках.

Руки, которые повсюду — на моей спине, талии, затылке. Он владеет мной так, что у меня не остается выбора, кроме как прогнуться перед ним.

Да, я борюсь с ним. Да, мы редко сходимся во мнениях, но, когда его тело говорит с моим, все, что я могу сделать, это слушать.

Он быстро стягивает с меня одежду и освобождает член, а затем одним восхитительным движением входит в меня.

Сначала его ритм медленный, даже сумасшедший, но он снова и снова проникает в каждое глубокое, приятное местечко внутри меня, пока я не издаю стон ему в рот. Пока я не стану капать на стол и не смогу остановиться.

Это безумие, как он знает мое тело лучше, чем я сама, и бьет в нужные места, которые почти доводят меня до предела.

— Еще, — бормочу я ему в губы.

— Что еще? — спрашивает он с капающей соблазнительностью.

— Трахни меня сильнее, — прошу я, вращая бедрами, а потом оголяю плечо, где остался засос, оставленный им вчера. — Как тогда, когда ты поставил мне его.

— Ты маленькая коварная ведьма.

Его зубы впиваются в красную отметину, и он входит в меня быстрее, глубже и с такой интенсивностью, что у меня перехватывает дыхание.

Мои руки обвивают его шею, а пятки впиваются в упругую поверхность его задницы, и я вырываюсь из его объятий.

Его дыхание становится неровным, и я понимаю, что он тоже близок, когда его член дергается внутри меня.

— Скажи это, — ворчит он на моей шее, оставляя еще один след от укуса.

— Ч-что?

— Что ты любишь меня.

— Люблю. — я вздрагиваю, удивительно возбуждаясь еще больше, как всегда, когда он заставляет меня признаться в своих чувствах во время секса. — Я люблю тебя, Кинг.

Он входит в меня так глубоко и долго, что это вызывает еще один оргазм.

Я прижимаюсь к нему, моя голова падает на его плечо, и нас окружает запах секса.

Он прав. Мне понадобится некоторое время, чтобы выйти отсюда.

Я вздыхаю, а затем вздрагиваю, когда укус на моей шее начинает жечь. Мои пальцы касаются его, и я хмуро смотрю на него.

— Серьезно, прекрати вести себя как животное.

Его лицо озаряется чистым озорством.

— Как еще люди узнают, что ты моя?

— Может, по тому, что ты объявляешь об этом на каждом мероприятии, которое мы посещаем вместе? С твоей рукой на моей талии.

Сначала внимание было удушающим, но публичное семейное фото с ним, Гвен и Нейтом того стоит.

Кроме того, я знаю, что такой мужчина, как Кингсли, приходит с большим багажом, и мне это нравится, как и все остальные его черты.

На самом деле, я немного извращенка и люблю его темную сторону слишком сильно. Это та часть, которая принадлежит только мне.

Только я знаю о его прошлом, о его отношениях с родителями и о том, как он наконец-то смирился с тем, что больше не винит себя в самоубийстве матери.

Я единственная, кто увидел дьявола в его глазах и влюбилась в него с головой.

Мы пара, созданная в аду.

— Показывать на мероприятиях и перед прессой, что ты моя все еще недостаточно, — говорит он, ссылаясь на мои предыдущие слова.

— Ты не можешь думать о том, чтобы кусать меня всегда. Правда?

— Не вижу причин, почему бы и нет.

— Не могу в это поверить. В следующий раз ты наденешь на меня ошейник.

Его глаза сверкают, как когда он думает о чем-то озорном.

— Только не говори мне, что думаешь об этом?

— Не об ошейнике, нет. — его голос падает. — О кольце.

— О каком кольце?

— Об обручальном.

Я захлебываюсь собственной слюной, мое сердце едва не вырывается на свободу из-за грудной клетки.

— Ты... ты шутишь?

— Разве похоже, что я шучу?

— Ты хочешь жениться на мне?

— Конечно, хочу. А ты думала, к чему это приведет?

— Я... не знаю.

— Ну, теперь знаешь. — он берет меня за горло, его пальцы впиваются в плоть. — Ты единственная женщина, которую я хочу видеть рядом с собой на каждом шагу до конца жизни, Аспен. Когда кто-нибудь посмотрит на тебя, я хочу, чтобы он знал, что ты, блядь, моя.

— Это предложение?

— Смотря какое. Ты собираешься сказать «да»?

— Ты такой хрен, даже когда делаешь предложение.

— Но я твой хрен. В прямом и переносном смысле.

Я улыбаюсь.

— Знаешь, я никогда не думала о свадьбе. Но я хочу этого с тобой.

Его зеркальная улыбка ослепляет, когда он притягивает меня ближе.

— Это потому, что ты умна, как дьяволица, дорогая.

И затем он завершает предложение поцелуем, вызывающим покалывание.

Эпилог

Кингсли

1 год спустя

За все время моей работы в качестве адвоката по уголовным делам, «дикого дьявола» СМИ и неприкасаемого бога юридического сообщества, я никогда не упускал возьможность прочесть чьи-либо мотивы.

И все же нынешняя ситуация заставляет меня делать такие выводы, с которыми я никогда раньше не сталкивался.

Хуже всего то, что я не думаю, что мое обычное решение бить или запугивать, пока это не разрешится само по себе, сработает на этот раз.

— Может, нам стоит обратиться к экстрасенсу, — объявляю я Нейту и Гвен, пока мы сидим в моей гостиной.

Или они сидят.

Я мечусь, как загнанное в клетку большое гребаное животное, и маниакально щелкаю Зиппо.

Марта, которая принесла свежие напитки, бросает на меня взгляд «Ты в своем уме?» и уходит.

Нейт закатывает глаза, поглаживая руку Гвен, лежащую у него на коленях, а я даже не могу настроиться на «я убью похитителя дочери».

— За твое сумасшествие?

— За твое предстоящее убийство, — отвечаю я.

— Просто пойди и поговори с ней, папа, — говорит Гвен, очевидно, голос разума во всей этой ситуации. — Мама заперлась в вашей комнате и уже два часа отказывается с кем-либо разговаривать. Наверняка ты знаешь, как заставить ее заговорить.

В этом-то и проблема. Не думаю, что я, блядь, могу, не в этой ситуации, по крайней мере.

Это первый раз, когда Аспен отстранилась от всех нас, включая Гвен. От той самой Гвен, которую она бережет как зеницу ока и всегда уделяет ей время.

Не то чтобы я ревновал к собственной дочери или что-то в этом роде.

Ладно. Немного.

Но я отвлекаюсь.

За все время, что мы с Аспен женаты, она никогда не была такой. Прошел ровно год, потому что я, черт возьми, женился на ней через неделю после того, как она приняла предложение. Что? Я не мог допустить, чтобы она передумала в следующий раз, когда мы поссоримся.

А ссоримся мы часто, так что я не собирался рисковать. Поэтому я сделал для нее кольцо на заказ с редким камнем, который соответствует цвету ее глаз и меняется под солнцем.

У нас прошла небольшая церемония, и она надела простое белое платье, которое до сих пор заставляет мой член напрягаться, когда я думаю об этом.

Нет нужды говорить, что я трахал ее, пока она была в нем, а потом и вне его, больше раз, чем каждый из нас мог сосчитать.

Наша профессиональная жизнь протекала гладко, если не считать наших особых дебатов, которые Нейт не любит, а Гвен имеет наглость называть «милыми».

Но в этой ситуации нет ничего милого, потому что впервые за все время Аспен отказывается со мной разговаривать.

— Просто иди, папа. Ты справишься.

По крайней мере, один из нас в это верит.

Гвен ободряюще улыбается мне и скрещивает пальцы, будто это волшебным образом решит проблему.

Как бы там ни было, я засовываю Зиппо обратно в карман и поднимаюсь по лестнице в башню, выбранную Аспен.

Это всего лишь наша комната, но тот факт, что она решила никого не подпускать к себе сегодня, после того как выгнала меня утром, делает ее похожей на шабаш ведьм.

Я медленно открываю дверь, наполовину ожидая, что ее банда дружинников — в основном Кэролайн, Марта и Гвен, когда они в настроении, — набросится на меня, наполовину ожидая, что Аспен закончит работу.

Удивительно, но ее нет в комнате. Однако дверь в ванную закрыта, так что я предполагаю, что она сменила место.

Сначала я пробую ручку, но дверь заперта, поэтому я стучу по ней, обращаясь к несуществующему джентльмену внутри меня.

— Аспен... открой, дорогая.

— Уходи, — доносится изнутри ее приглушенный голос.

— Нет, пока я не узнаю, что с тобой не так.

— Оставь меня в покое, Кингсли!

— Аспен, — выдавливаю я из себя, затем заставляю свой голос успокоиться. — Я веду себя хорошо, так что выйди и поговори со мной. Не заставляй меня выбивать эту дверь.

Она не отвечает.

— Ты сама напросилась.

Я отступаю назад, чтобы сорвать дверь с петель.

Сначала раздается звук срабатывания замка, затем небольшой скрип двери.

Выходит Аспен, все еще в голубом атласном платье с прошлой ночи, которое облегает ее великолепные изгибы.

Ее волосы, словно красная лава, рассыпаются по обнаженным плечам, на которых видны красные следы укусов.

Значит, я солгал. То, что я женился на ней, не означает, что я перестану ставить на ней метки всякий раз, когда трахаю ее.

Постоянная потребность наложить на нее руки, приковать ее к себе навечно, чтобы не было выхода, как бы она ни старалась.

Она ведьма, в конце концов. Она не только наложила заклятие на мою душу, но и заточила мое сердце и околдовала мой мозг.

Я изучаю ее измученное лицо, такое бледное, что оно может соперничать с белым кафелем, и заставляю себя спросить спокойным тоном:

— В чем проблема?

Она испускает дрожащий вздох, который пронзает мою грудь.

— Что бы это ни было, ты можешь сказать мне, Аспен.

Она молчит, но ее губы дрожат. А Аспен ни черта не дрожит, по крайней мере, не тогда, когда я свожу с ума ее мозги.

Господи Иисусе.

— Это рак или какая-то медицинская хрень?

Она качает головой.

— Ты проиграла дело и винишь себя за это?

— Нет.

— Может, твой отец воскрес из мертвых? Или твоя мама? Может, моя мать? Сьюзен появилась из той дыры, из которой она просится, и побеспокоила тебя?

— Нет, — говорит она с легким отчаянием.

— Теперь, когда самое маловероятное убрано с дороги, давай перейдем к более вероятному. Ты узнала о бандитах, которых я попросил убить Николо?

Ее глаза расширяются.

— Каких бандитах?

— Тогда нет.

— Каких бандитов ты убил, Кинг? — спрашивает она таким решительным тоном, от которого мой член становится чертовски твердым.

— Те, кто избили тебя по приказу твоего отца, конечно. Я не мог позволить им разгуливать на свободе после того, как они причинили тебе боль.

— Ты дикарь?

— Я гораздо хуже, когда дело касается тебя, дорогая. Ты знаешь это, я знаю это, и что бы тебя ни беспокоило, ты поймешь это, когда я уничтожу его. А теперь выкладывай. Это Гвен? Кстати, она прямо внизу, волнуется за тебя, как ненормальная. Ты случайно не узнала, что в твоей семье есть генетическое заболевание, которое убьет тебя, когда тебе стукнет сто лет?

— Нет, придурок. Я беременна.

Я собираюсь рассказать ей еще одну порцию безумных теорий, проносящихся в моей голове, когда, наконец, возвращаюсь к словам, вылетевшим из ее рта.

— Ты только что сказала, что беременна?

— Да. — ее плечи опускаются. — И я не должна быть беременна. Я принимаю таблетки, ради всего святого. Но вчера я почувствовала себя странно, пошла на осмотр, и врач сказал, что я на шестой недели беременности.

Я снова буравлю ее взглядом.

Неудивительно, что в последнее время она сияла. Моему члену нравится думать, что это из-за того, сколько спермы он в нее изливает.

— Ты здорова?

— И это все, что ты хочешь сказать? — она поднимает подбородок. — Это все твоя чертова вина, ублюдок. Опять у тебя шустрые пловцы, которые не смогли остановить даже противозачаточные средства.

— Мой член с удовольствием принял вызов.

— Это не комплимент. — она трогает свои волосы, потом шею. — Я не должна быть беременной. Я не знаю, что с этим делать. Что скажет Гвен?

— Учитывая, что она вышла замуж за моего лучшего друга, пока я находился в коме, мнение Гвен не должно иметь никакого значения. Кроме того, это касается только нас с тобой, дорогая.

— Ты... хочешь этого?

— Хочу ли я, чтобы мой ребенок был внутри тебя? Конечно, блядь, хочу. Но не за счет твоего психического и физического состояния.

Она делает шаг ко мне.

— Разве мы не слишком стары для детей?

— Никто никогда не бывает слишком стар для детей. Тридцать шесть это не старость, дорогая. Это зрелый возраст.

— Что если... что, если я хочу этого? Я хочу сделать это правильно в этот раз.

— Тогда мы сделаем это как надо. На этот раз я буду с тобой на каждом шагу.

Она прижимается к моей груди, и я обхватываю ее руками, целуя в макушку.

— Держу пари, ты будешь выглядеть чертовски сексуально, пока будешь беременна моим ребенком.

— Прекрати, — укоряет она с улыбкой в голосе, а затем поднимает глаза.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты отец моих детей.

— У меня не было бы для них другой матери. Вы моя, миссис Шоу.

Она тянет меня вниз, задирая рубашку.

— И вы мой, мистер Шоу.

Конец

НОВАЯ СЕРИЯ РИНЫ КЕНТ

Книга: Порочный Бог

Серия: Наследие Богов

Дата выхода: 14 июля (первая книга серии)

ЧТО ИЗВЕСТНО ПРО САМУ СЕРИЮ?

— Спин-офф серия «Королевской Элиты» и мира Мафии.

— Серия книг обещает быть темной.

— Книги серии являются одиночными — можно читать отдельно от других работ автора.

ЧТО ИЗВЕСТНО ПРО ПЕРВУЮ КНИГУ СЕРИИ?

— Мрачный студенческий роман.

— Книга содержит определенные темы, которые не всем придутся по вкусу.

— Перед прочтением необходимо ознакомиться с примечанием автора.

КАК ЧИТАТЬ КНИГИ РИНЫ КЕНТ?

1. Жестокий Король

2. Девиантный Король

3. Стальная Принцесса

4. Извращенное Королевство

5. Черный Рыцарь

6. Порочный Принц

7. Безжалостная Империя

8. Господство Королевством

9. Господство Короля

10. Возвышение Королевы

11. Королевская Элита Эпилог

12. Вся Ложь

13. Вся Правда

14. Империя Греха

15. Империя Ненависти

16. Империя Страсти

ВСЯ ИНФОРМАЦИЯ ПО КНИГАМ РИНЫ КЕНТ ЗДЕСЬ: https://vk.com/neviofal