Джиана Дарлинг Дурной сон»

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл после прочтения. Спасибо!

Переводчик: Дмитрий С.

Редактор: Виктория К.

Вычитка и оформление: Виктория К.

Обложка: Виктория К.

Переведено для группы: https://vk.com/bookhours

+18 

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Бьянка

Не было никаких причин подозревать, что моя жизнь изменится той жаркой южной ночью, когда на пороге дома моей матери появился еще один мужчина.

Все началось так же, как и в любой другой вечер пятницы в семье Бельканте. Моя мать, Аида, была в своей ванной комнате с волосами, уложенными в толстые розовые бигуди, и смотрела на свое лицо в отражении старинного голливудского трюмо, которое нам удалось спасти из нашего старого дома. Из шаткого проигрывателя, стоявшего на краю ее розовой ванны, доносилось громкое пение Фрэнка Синатры. Я знала наизусть все слова всех его песен, и меня тошнило от них.

Мне надоели ее любимые песни о любви так же, как мне надоела ее бесчисленная череда любовников.

Прошел ровно месяц с тех пор, как она вышвырнула на обочину последнего, а она уже встречалась с новым мужчиной.

Даже в сорок пять лет моя мать была необычайно привлекательной. Сочетание ее глубоко загорелой кожи оливкового оттенка, подаренной отцом-итальянцем, с бледным облаком завитых светлых волос и темно-синими глазами мгновенно притягивало взгляд. А потом было ее тело. Изогнутая, как Венера на знаменитой картине Боттичелли, Аида Бельканте одевалась так, чтобы подчеркнуть свои пышные формы, с тех пор как была еще девочкой, а средний возраст только усовершенствовал ее стиль.

Я сидела рядом с проигрывателем на бортике ванны и смотрела, как она наносит пудру на щеки пушистой кисточкой, гадая, сколько часов в своей жизни она, должно быть, потратила на то, чтобы украсить себя для мужчин, но мне было лень подсчитывать.

— У Брэндона сегодня был эпизод, — легкомысленно напомнила я ей, потому что, если она почувствует «тон» в моих словах, то иррационально разозлится на меня за то, что я заговорила. Каждая хорошая итальянская девушка знает, что разговоры в спину — это семейный эквивалент богохульства. — Он очень слабый. Я думаю, он будет рад, если ты захочешь остаться дома сегодня вечером и посмотреть с ним фильмы Марвел.

Мама рассмеялась, легко и женственно, как ноты в духах Шанель, которые она экономно распыляла на каждое запястье и точку пульса на шее. Это был последний флакон, который подарил ей мой отец, и она уже выжала из него все, что могла.

— Бьянка, cara mia¹, вот почему ему так повезло, что ты есть в его жизни, — драматично похвалила она, повернувшись ко мне лицом, ее накрашенные розовым губы надулись, когда она послала мне воздушный поцелуй. — Ты просто святая.

Это был вечер пятницы, мне было семнадцать лет, и я проводила еще один вечер дома со своим семилетним братом. Это не угнетало меня так сильно, как могло бы, если бы я не провела всю свою жизнь, заботясь о Брэндоне, как о собственном ребенке. В жизни, которая дала мне не так уж много, Бог или что-то в этом роде сочли нужным дать мне лучшего брата во всем мире.

Поэтому я не злилась на маму за то, что она снова взвалила на меня обязанности няни.

Я злилась на нее за то, что ей было совершенно наплевать на то, что у Брэндона случился очередной приступ, второй за последние несколько недель. Они случались все чаще, и нам отчаянно требовалось отвезти его к специалисту, но у нас не было на это денег.

— Если бы ты оставалась дома по вечерам, я могла бы брать лучшие часы в закусочной, — предложила я. — Мы могли бы позволить себе несколько новых платьев, может быть, еще один флакон Шанель.

И визит к специалисту, — не стала я говорить вслух.

Аида сделала паузу, как я и думала. Ничто не интриговало ее больше, чем деньги и красивые вещи.

Не в первый и даже не в тысячный раз я задалась вопросом, что мой отец когда-либо видел в ней помимо красивого лица и формы. Сам он был ужасно несовершенен, но, по крайней мере, он был человеком серьезным.

— Не волнуйся, cara, у тебя появятся морщины. Кроме того, у меня все под контролем. Этот мужчина, с которым я встречаюсь, очень богат.

Я закатила глаза, когда она отвернулась к зеркалу и начала осторожно распускать волосы с бигудей, толстые локоны медовой блондинки падали вокруг ее полной груди.

Она всегда пыталась решить наши проблемы, подцепив какого-нибудь мужчину, который неизбежно избалует ее, полюбит на время, а потом снова оставит с разбитым сердцем и без средств к существованию.

Это была серия повязок на зияющую рану.

Между работой в закусочной и уходом за Брэндо у меня было не так много времени на учебу, но я получала одни пятерки и работала волонтером в организации Habitat for Humanity², так что у меня были все шансы получить стипендию в каком-нибудь университете.

В конце концов, ни один мужчина не собирался решать наши проблемы.

Я знала это.

— То, что он богат, не означает, что он поделится этим богатством с нами, — мягко заметила я, ковыряя отслоившийся темно-синий лак на большом пальце.

Аида снова рассмеялась; тон был снисходительным, как будто она просто успокаивала свою глупую дочь.

Между нами двумя я не была глупой, но, опять же, я знала, что спорить с ней бессмысленно. Моя мать прожила свою жизнь точно так же, как и до встречи с моим отцом. Бесполезно было ожидать перемен сейчас.

— Он из Нью-Йорка, — продолжала она своим трепетным, придыхательным тоном. — Он владеет несколькими компаниями из списка Fortune 500³ и часто приезжает сюда по делам.

Я нахмурилась. Мы жили в городе, который по размеру и значимости напоминал мокрое пятно на карте Техаса. Не было никаких причин для чьего-либо визита, если только он не связан с нефтегазовой промышленностью или не проездом.

Я знала, что вряд ли этот человек мог заниматься бизнесом в этом районе, потому что в городе доминировала одна компания.

И эта компания принадлежала империи Константин.

А Аида, несмотря на свою легкомысленность, никогда не стала бы встречаться с другим Константином, даже если бы он был богат и доступен.

Не после того, как последний Константин разрушил ее жизнь.

В дверь постучали.

Три резких, отрывистых удара по дереву, которые прозвучали для меня как звон смертного колокола.

— Cara, открой для меня, ладно? — Аида мурлыкала, распушив волосы, затем сбросила шелковый халат, обнажив старый, но тщательно ухоженный корсет La Perla и комплект чулок глубокого красного цвета. — Пригласи его войти.

Ей не нужно было говорить мне, что ей нравится заставлять своих мужчин ждать немного дольше, чтобы создать предвкушение, прежде чем она предстанет во всей своей умопомрачительной красе. Это была песня и танец, которые мы исполняли с тех пор, как пять лет назад умер отец.

Тем не менее, я стиснула зубы и повернулась на пятках, чтобы выполнить ее приказ, бормоча себе под нос. Я отвлеклась на раздражение: от его всплеска в крови, как от молочной кислоты, задрожали руки, когда открывала входную дверь из кухни, чтобы впустить еще одного из длинной череды маминых любовников.

Поэтому я не была готова к тому зрелищу, которое ожидало меня.

Это был человек, скрытый тенью, потому что свет на нашем крыльце не горел уже несколько месяцев, и никто не позаботился о том, чтобы поменять лампочку. Он носил тьму, как мантию, накинутую на широкие плечи, как король какого-то подземного мира. На его манжетах были бриллианты, на загорелом запястье сверкали серебряные часы с драгоценными камнями, вделанными в циферблат, и единственная изысканная красная роза в татуированной руке. Выражение его свирепых, грубо высеченных черт было царственным, холодным и надменным. Он посмотрел на меня сверху вниз своим ястребиным чутьем, как будто соизволил удостоить меня, простого смертного, своим присутствием, но ему это не нравилось.

Я сглотнула, впервые в жизни пораженная видом мужчины.

Дело было не в его красоте, хотя, несомненно, его сильные черты лица на оливковом оттенке кожи, его рост и внушительная фигура, его густые, искусно взъерошенные черные волосы — все это было достаточно красиво, чтобы заставить плакать художника. Аида и раньше встречалась с красивыми мужчинами, но они никогда не оказывали на меня такого сильного воздействия.

Это был взгляд его бледно-зеленых глаз.

Взгляд, который говорил: «Я призываю тебя согрешить».

Взгляд, который приветствовал твои самые темные желания.

Взгляд, который пронзил мое нутро и притянул меня на шаг ближе, чтобы я могла почувствовать его запах — дымный и теплый — и проследить точный путь шрама, сморщивающего кожу от его левого уха до уголка рта.

— Ты когда-нибудь слышала о личном пространстве?

Я моргнула, на мгновение, онемев и оцепенев, поскольку его вид доминировал над всеми остальными моими чувствами. Поэтому мне потребовалась секунда, чтобы понять, что он оскорбляет меня голосом, сочащимся ядовитым презрением.

Я снова моргнула, мой рот растянулся в шокированном «О».

— Прости?

Одна чернильная бровь поднялась, густая и режущая, так что на его лице появилось вечное выражение отягченного презрения. Когда он заговорил, то это было медленно и слишком отчетливо, как будто обращался к имбецилу.

— Лич-но-е про-стран-ство. — Одна татуированная рука, та, что с блестящими часами, сделала пренебрежительный жест между нашими телами, костяшки пальцев коснулись моей груди. Его рот сжался, что заставило меня задуматься, было ли это так случайно, как казалось.

Мои соски запульсировали под толстовкой, но ткань была слишком плотной, чтобы выдать меня.

Гнев вспыхнул в моей крови, как запоздалый фитиль, жар вырвался из моего сердца, чтобы воспламенить все мое тело. Я не отодвинулась. Более того, я сделала один смелый шаг ближе и уперла руки в бока. Моя голова была откинута назад под неудобным углом, чтобы поддерживать зрительный контакт с этим высоким зверем-мужчиной, но мне было все равно.

Этот осел не будет встречаться с моей матерью.

Я оскалила на него зубы.

— Если ты так обычно приветствуешь семью своей девушки, то неудивительно, что ты все еще был холост, когда встретил мою мать, и еще менее удивительно, почему после сегодняшнего вечера ты снова будешь одинок.

Медленная ухмылка, почему-то более порочная из-за своей расчетливости, завладела его красивым лицом и сделала его остро красивым.

— Ты действуешь, исходя из предположения, что Аида достаточно заботится о твоем мнении, чтобы прекратить наши отношения, потому что тебе стыдно, что я поймал тебя на том, что ты заигрываешь со мной.

Мой рот открылся, а затем закрылся. Я чувствовала себя как рыба на суше, задыхаясь. Никогда в жизни я не сталкивалась с таким грубым, ужасным человеком.

— Заигрывала с тобой? — Я чуть не топнула ногой от возмущения, но сумела сдержаться. — Ты появился у нас на пороге и так разговариваешь с подростком? Какому мужчине нужно опускать маленькую девочку, чтобы почувствовать себя большим, а?

— По крайней мере, ты признаешь, что ты маленькая девочка, — сказал он с напускной гордостью. — Ты простишь меня, если мне наплевать, что ты обо мне думаешь? Я встречаюсь с твоей матерью. А не с тобой. — Его бледный взгляд, такой светло-зеленый, что он светился почти неестественно, казалось, впился в меня. Мимо моих темно-синих глаз прямо в мой мозг, читая мои мысли, как рентгеновский аппарат читает кости. — Хотя очевидно, что ты хотела бы, чтобы все было по-другому.

Негодование клокотало в моей груди, легкие наполнялись паром, ребра скрипели, грозясь обрушиться на пылающее гневом сердце.

Я была довольно симпатичной девушкой, хотя и знала, что я не Аида Бельканте. Тем не менее, достаточно ее парней приударяли за мной, когда она не смотрела. Они хватали меня за задницу, когда я тянулась за тарелкой с хлопьями, делали развратные комплименты в бассейне, смотрели, как я иду в свою комнату, когда выхожу из душа. Все они были одинаковыми, жаждущими, чтобы какая-нибудь женщина заставила их почувствовать себя королем. Поэтому его комментарий задел меня больше, чем следовало.

В жизни моей матери я имела дело с бесчисленным количеством мужчин, но никогда с таким, как он.

Демон в костюме, который стоит дороже, чем трехмесячная арендная плата.

Я взяла себя в руки, встала во весь свой рост — пять футов три дюйма — и пригвоздила его взглядом, который, как я страстно желала, был способен убить его.

— Я бы не стала встречаться с таким придурком, как ты, даже если бы ты был последним чертовым мужчиной на планете.

Он уставился на меня, совершенно невозмутимый, его идеальное, глупое лицо было образцом симметрии.

— Я не встречаюсь с маленькими девочками. Ты бы не знала, что со мной делать, а у меня нет терпения учить неуклюжих девственниц. А теперь будь полезна и позови ко мне свою мать.

— Ты знаешь, что я скажу своей матери, что ты так со мной обращался, — предупредила я сквозь зубы.

Его моргание было замедленным осуждением моего характера.

— Да. Я ожидаю, что маленькие девочки будут болтать.

— О, ты здесь, — позвала моя мама своим хриплым голосом откуда-то позади меня. — Бьянка, не заставляй беднягу оставаться на холоде.

Я колебалась, глядя в эти бездонные глаза, такие же холодные и бледные, как арктическая тундра, и задавалась вопросом, какого монстра моя мать просила меня пригласить в наш дом.

— Бьянка! — пригрозила она.

Мне было семнадцать, девять месяцев отделяло меня от свободы, но я на годы опережала своих сверстников в зрелости, потому что перестала быть ребенком в тот момент, когда четыре года назад у моего младшего брата диагностировали эпилепсию. Я была главной няней Брэндо с самого его рождения, потому что Аида не отличалась материнскими качествами, и у нас не было денег на няню, как это было, когда я была маленькой, но закон гласил, что, поскольку она старше и провела несколько часов, выталкивая нас из своего влагалища, моя мать заслуживает права делать выбор жизни для двух жизней, которые едва замечала в большинстве дней.

Именно поэтому я стала называть ее «Аида» вместо «мама», когда достигла половой зрелости и поняла, что должна взять на себя ответственность за Брэндо и за себя.

Она приводила в нашу жизнь мужчин, не задумываясь о нас.

Мужчин, которые приставали ко мне. Мужчин, которые высмеивали Брэндо за то, что он мочился в штаны после некоторых приступов. Мужчины, которые обращались с Аидой, как с красивым мусором, чем-то, чем можно владеть и пользоваться без всякой необходимости в любезностях.

Это раздражало и было глубоко несправедливо.

Но я привыкла к этому.

Поэтому не стала с ней спорить, хотя мне хотелось хлопнуть дверью перед холодным, высокомерным лицом мужчины, стоявшего у нашей двери, потому что у меня было такое чувство. Такое, которое возникает в глубине живота, когда ты знаешь, что что-то не так, такое, от которого волосы встают дыбом, когда гроза бьется в воздухе за несколько минут до своего наступления.

Я бросила еще один взгляд на ее последнего завоевателя и отошла в сторону, чтобы впустить его в наш дом.

В нашу жизнь.

Ухмылка, которую он мне продемонстрировал, была короткой, блестящей вспышкой белых зубов между твердыми губами. Это был... триумф. Злой. Улыбка мародера, радушно приглашенного в деревню, которую он намеревался разграбить.

Дрожь впилась злобными зубами в основание моей спины и пронзила позвоночник.

— Аида, — сказал он, переводя взгляд с меня на мою мать, и все его лицо наполнилось новой теплотой. — Ты выглядишь прекрасно, но я не знаю, почему я удивлен. От тебя всегда захватывает дух.

Я повернулась, чтобы посмотреть, как он подходит к ней, учтиво целует ее в обе щеки, одна татуированная рука лежит на ее бедре. Татуированные руки настолько контрастировали с его цивилизованным обликом, что я не могла оторвать от них глаз, пытаясь разглядеть черные чернильные узоры. Единственным четким изображением для меня был контур изящной розы, посаженной в центре его левой руки, той самой руки, которая держала розу для моей матери.

Аида покраснела, как девочка-подросток, от его похвалы.

— Ты опасный человек. Если ты не будешь осторожен, у меня разовьется комплекс.

Я фыркнула, прежде чем смогла обуздать свою реакцию, привлекая их внимание ко мне.

Аида нахмурилась, глядя на меня, затем быстро изобразила на лице улыбку, обращаясь к своему парню.

— Ты принес мне розу?

Он поднял единственный стебель между ними, покрутил его между двумя пальцами так, что свет лампы поймал бархатные лепестки и заставил их блестеть, как кровь.

— Идеальная роза для идеальной женщины.

Я прикрыла свой рот кашлем.

Моя мать не купилась на это.

— Бьянка, будь хорошей девочкой и забери розу у Тирнана. Поставь ее в воду, пока я возьму пальто, — приказала она мне, собирая свои вещи.

Я боролась с желанием закатить глаза и едва не проиграла эту битву. Горечь покрыла кончик моего языка, пока я шла вперед, чтобы взять розу.

У Тирнана.

Тирнан.

Когда позже я нашла это странное имя, то узнала, что оно означает «господь».

Конечно, так оно и было.

Он так же властно смотрел на меня, когда я протянула руку, чтобы взять цветок. На мгновение подумала, что он мне его не отдаст.

— Не думай об этом, малышка, — тихо сказал он, его голос звучал грубо, и мама не могла расслышать его за своим восхищенным гудением в коридоре. — Это единственный раз, когда ты получишь подарок от меня. Тебе придется искать другое место для удовлетворения своих отцовских проблем.

Я ахнула так резко, что воздух пронзил мое горло, как нож.

— Ты высокомерная, самодовольная задница.

Он наклонился ниже, его запах пронесся надо мной облаком темного, почти дымного аромата. Он навевал образы горящих лесов и пепла, падающего с неба, как серебряный дождь.

— Ты считаешь меня высокомерным, потому что знаешь, что я лучше тебя, и это задевает твою гордость. Я богаче, привлекательнее, могущественнее, чем ты можешь мечтать. Ты считаешь меня тщеславным, потому что я отказываюсь прятаться за ложной скромностью. — Он опустился еще ниже, как хищная птица, спускающаяся за жертвой. Когда он заговорил, его горячее дыхание коснулось моего уха: — Не волнуйся, малышка, я становлюсь только сильнее, чем больше ты узнаешь меня. Жаль, что у тебя нет такой возможности.

Я вытаращилась на него, когда он отстранился, затем дернулась, когда он взял мою протянутую руку и с силой сжал мои пальцы вокруг стебля розы. Боль вспыхнула в моей плоти. Сквозь стиснутые зубы прорвалось шипение.

Он не обрезал розу.

Я уставилась на наши соединенные руки: его загорелая кожа была изрезана глубокими черными линиями, написанными на латыни. Моя собственная рука, маленькая, почти полностью поглощена широтой его хватки. Медленно алая кровь просочилась между нашими пальцами и скатилась по моему запястью.

Я перевела взгляд на него.

Он улыбался.

Тонкое, насмешливое выражение, больше похожее на ножевую рану, чем на ухмылку.

— Почему ты такой? — тихо спросила я, прежде чем смогла сдержаться.

Я была слишком потрясена, слишком глубоко поражена абсурдным контрастом между его изуродованной красотой и его вопиющей жестокостью, чтобы сохранить самообладание.

Его белые зубы подмигнули мне, когда его злобная улыбка на мгновение стала шире, а затем исчезла.

— Потому что, Бьянка Лейни Бельканте, никто меня не остановит.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Бьянка

В течение следующих трех месяцев мне и в голову не приходило, что я не знаю фамилии Тирнана. Честно говоря, мне было все равно. Он был темным пятном в моей жизни, тенью, от которой я не могла увернуться, сколько бы времени я ни пыталась проводить в библиотеке, работать в закусочной или водить Брэндо в игровой зал.

Он проникал в нашу жизнь.

Несмотря на то, что он жил в Нью-Йорке, он приезжал почти каждую неделю на несколько дней, проводил ночь с Аидой в городе, а затем возвращался в ее комнату, где они шумели так, что мешали нам с Брэндо спокойно спать.

В ночь после его первой ночевки я купила нам обоим беруши.

Я старалась не думать о нем, потому что не хотела доставлять ему такое удовольствие. Казалось, Тирнану доставляло удовольствие раздражать меня, быть настолько жестоким, насколько он мог, не привлекая внимания моей матери или моего брата, которых он в основном игнорировал.

Он ненавидел только меня.

Я не знала, почему, и делала вид, что мне все равно.

Никто в моей жизни еще никогда не ненавидел меня.

В школе я держалась особняком, потому что у меня не было времени на вечеринки и внеклассные мероприятия, но я дружелюбна со всем классом и никогда не жаждала компании.

Я нравилась людям в закусочной, и они нравились мне, они были самым близким сообществом, которое у меня было.

Для всех в городе Бьянка Бельканте была тихой, прилежной девочкой, склонной к мечтательности на автобусной остановке и укоряющей людей за то, что они тратят воду или не перерабатывают мусор.

Для Тирнана я казалась чертовым антихристом.

Но он был прав: Аиде было все равно, что я ненавижу ее парня. Она только цокала языком и обвиняла меня в излишней преданности моему умершему отцу.

— Я женщина, — говорила она каждый раз. — У меня есть потребности. Когда-нибудь ты поймешь это, когда станешь старше.

Как будто я была ребенком, а не семнадцатилетней женщиной.

Может, я и была девственницей, но у меня были потребности.

Я знала, каково это — чувствовать, как тепло влажно разливается между моих бедер, ощущать, как тик возбуждения бьется внизу живота, желать того, что могли дать мне только грубые руки на моем теле.

Она не знала, что я лежал без сна по ночам, стараясь не позволять низкому рычанию голоса Тирнана, раздававшему требования в комнате через коридор от моей спальни, влиять на меня. Она не знала, как часто я терпела неудачу и поддавалась порыву поиграть пальцами между ног.

Стыд от этого прожигал дыры в моей душе, но я обнаружила, что меня необъяснимо привлекает подлость Тирнана. В наших колких словах была какая-то неосязаемая химия, треск между нами был таким же сильным, как и ненависть, которую мы разделяли друг к другу. Он был черствым и жестоким под обходительной маской, которую надевал при Аиде. Я видела в нем монстра, которым он был, так как же он мог меня привлекать?

Было трудно признать, что я никогда раньше не встречала никого подобного ему. Тирнан был старше, могущественнее, настолько привлекателен даже со шрамом через всю щеку, что мне приходилось сглатывать слюну, скапливающуюся во рту каждый раз, когда он появлялся на пороге нашего дома. Я просто не могла справиться с таким его присутствием. Он выворачивал меня наизнанку от ярости и переворачивал с ног на голову от извращенного любопытства. Это был опасный коктейль из искушения и отвращения.

Однажды поздно вечером я была на кухне и готовила хлопья «Лаки Чармс», потому что не могла заснуть от шума, доносившегося из закрытой спальни Аиды. Я отказывалась поддаться своему извращенному желанию потрогать себя, представляя, как кто-то извлекает из меня эти звуки.

Музыка зазвучала в моих наушниках, прокуренный голос Билли Айлиш зазвучал в динамиках. Я покачивала бедрами в такт, пальцы тихо барабанили по столешнице в такт темпу, а другой рукой я насыпала хлопья в миску. Глаза закрыты, рот открыт, чтобы беззвучно повторять слова о плохих мальчиках, но я была совершенно не готова к крепкой хватке, схватившей мою руку.

От испуга я подбросила коробку с хлопьями в воздух, крошечные кусочки сахарного лакомства посыпались из открытой крышки, как конфетти из пушки. Кусочки застряли у меня в волосах и в глубокой ложбинке декольте, открытой старым черным спортивным лифчиком, который надевала перед сном. Я повернулась лицом к мужчине, который схватил меня, задыхаясь и широко раскрыв глаза от страха.

А там стоял он.

Монстр, который мешал мне спать.

Тирнан бесстрастно смотрел на меня, рассматривая мои растрепанные волосы, поношенный спортивный лифчик и мешковатые треники, как будто я была каким-то преступно скучным препятствием на его пути.

— Ты напугал меня до чертиков, — обвинила я, задыхаясь, прижимая одну руку к груди, а другой вырывая наушники. — Что ты делаешь, прячась ночью, а?

Крошечная улыбка мелькнула на краю его рта. Я нахмурилась, когда он потянулся ко мне, выдергивая кусочек засахаренных хлопьев оттуда, где они были слегка застрявшие в складке между моими грудями. Я задохнулась от удивления и возмущения его дерзостью, но мои соски напряглись, когда он провел костяшками пальцев по моей груди. Его глаза были такими ясными, что я подумала, что должна была бы увидеть все его мысли, но они были совершенно бездонными. Только цвет, бледный, как иней.

Я смотрела с бьющимся в горле сердцем, как он подносит ко рту кусочек лакомства в форме якоря и кладет его на язык. Тирнан хрустнул им, затем проглотил, его кадык качнулся на загорелой, сильной шее.

В моем животе разлилось тепло, и я с раздражением подумала, как ему удалось сделать сексуальным поедание детских хлопьев.

— Мне захотелось перекусить в полночь, — сказал он, наконец, выхватывая у меня еще один кусочек — зефир в форме четырехлистного клевера, запутавшегося в волосах над моим правым ухом. — Но ты не должна есть эту отраву. Сахар убьет тебя.

— Тебе не помешает немного подсластиться, — любезно предложила я, потянувшись вверх, чтобы провести руками по волосам и вытряхнуть остатки «Лаки Чармс». — Почему бы мне не сделать тебе миску?

Он издал тихий горловой звук, который мог быть чем-то вроде смеха или насмешливого фырканья. Я краем глаза наблюдала, как он прислонился к стойке, пока я убирала беспорядок на полу и выбрасывала его в мусор. Длинная v-образная часть его торса была обнажена, черные чернила образовывали слова и очерченные изображения то тут, то там по всему туловищу, толстым слоем от кистей до плеч на каждой руке. Пара черных спортивных штанов из какого-то роскошного материала сидела низко на его бедрах, обнажая легкую россыпь волос от живота до паха, и татуировку, едва заметную над поясом в слабом свете уличных фонарей. Я судорожно сглотнула, когда он скрестил свои руки на груди, пресс напрягся, превратившись в идеально сложенные кубики.

Внезапно мне захотелось не столько хлопьев, сколько чего-то более темного.

— Разве тебе еще не пора спать? — спросил он меня. — Маленьким девочкам нужно спать.

— Я могу сказать то же самое о стариках, — фыркнула я в ответ, наполняя миску хлопьями и идя к холодильнику за овсяным молоком. — Кстати, мне семнадцать, и у меня не было комендантского часа с семи лет. Как только родился Брэндо, я дежурила по ночам на кормлении чаще, чем Аида.

— Такая хорошая девочка, — сказал он таким голосом, что это показалось чем-то плохим. — Цельная и ответственная. Интересно, откуда у тебя это... может быть, от отца?

Я бросила на него взгляд, но он просто смотрел на меня холодным взглядом.

— Мой отец был хорошим человеком.

Только потому, что я изучала его, я уловила вспышку напряжения, отразившуюся на его суровых чертах. Всего полсекунды, но этого было достаточно, чтобы выразить его ненависть к моему отцу.

Я нахмурилась. В его отношениях с Аидой было слишком рано ревновать к ее мертвому любовнику и отцу ребенка.

— Хорошо — это скучно, — предложил он и вдруг оказался слишком близко, оттеснив меня в угол столешницы.

Он уперся руками в ламинат, загоняя меня в клетку. Я замерла от его близости, когда меня окружил его мужской запах. Тирнан опустил взгляд на мою грудь, но когда двинул рукой, это было не для того, чтобы прикоснуться ко мне неподобающим образом. Вместо этого он взял в пальцы тяжелый медальон, который я носила на шее, и поднял его к глазам.

— Что это?

Я судорожно сглотнула, обхватив рукой цепочку, чтобы попытаться вырвать ее из его рук. Мне казалось неправильным, что любовник Аиды прикасается к самой дорогой вещи, которой я владела.

— Не твое дело.

Его глаза встретились с моими, что-то работало за ледяными щитами.

— Я думаю, малышка, ты поймешь, что ты очень даже мое дело.

— Что это значит? — потребовала я, но он уже отошел, чтобы взять стакан из шкафа и наполнить его водой в раковине. — Тирнан, я спросила, что, черт возьми, ты имеешь в виду.

Он долго пил воду, горло работало, живот сжимался. Я отвела взгляд, стиснув челюсть.

— Почему бы тебе не спросить свою маму? — лукаво предложил он, осушив стакан и поставив его в раковину. — Она не спит, а я уезжаю.

— Сейчас середина ночи.

Высокомерная ухмылка тронула уголки его рта, его шрам стал ослепительно белым на фоне загара. Он должен был быть страшным, уродливым, но это лишь придавало его красоте некую потусторонность.

— Плюсы частного самолета.

— Выбросы ископаемого топлива от частных самолетов выросли на тридцать один процент только в Европе за последние пять лет. Знаешь ли ты, что четырехчасовой полет может выбросить столько же, сколько средний человек выбрасывает за целый год? — Когда он лишь безучастно моргнул, я зарычала. — Ты отвратителен, — сказала я, хотя это было по-детски.

Я ничего не могла с собой поделать.

Находясь рядом с ним, я чувствовала себя так, словно под моей кожей жужжала тысяча пчел. Я была разгорячена и раздражена, раздосадована на нас обоих по необъяснимым причинам.

Он поднял на меня густую темную бровь, но в остальном ничего не сказал.

Я узнала, что он был немногословным человеком. Жестоко, что было против моей природы, я задавалась вопросом, достаточно ли у него высокий IQ, чтобы управлять своим миллиардным бизнесом.

— Почему ты с моей матерью? — спросила я, а затем слегка поморщилась, потому что мне показалось, что я считаю ее недостаточно хорошей для него, хотя на самом деле все было наоборот.

Он поднял одну руку, чтобы провести большим пальцем по нижней губе. Туда-сюда, туда-сюда, как маятник гипнотизера.

— Ты когда-нибудь слышала поговорку «любопытство убило кошку»?

Я по-совиному моргнула.

— Ты... угрожаешь мне?

Он моргнул в ответ.

Страх сильно колотил мое сердце в груди, но под ним, под кожей и костями, глубоко в синапсах моего мозга, интрига спуталась со странным вожделением, которое заставило мою кровь нагреться.

Я шагнула ближе к нему, хлопья в миске потускнели и были забыты.

— Что ты хочешь от нее?

Изрезанная шрамами часть его рта приподнялась в небольшой улыбке.

— Чего хочет любой мужчина от любой женщины?

— Ее тело, — догадалась я, ошарашенная его простотой.

— Ее секреты, — поправил он тем грубым хриплым голосом, который каким-то образом был еще и культурным.

Автоматически я скрестила руки на груди, одной рукой потянулась к медальону, который он схватил, — серебро все еще было теплым от его прикосновения. Его взгляд метнулся туда, брови напряглись, отбрасывая тени на глаза, отчего он выглядел почти скелетом.

Демоническим.

— Не волнуйся, малышка, — сказал он, его слова сосульками вонзились глубоко в мою плоть. — Ты слишком молода, чтобы быть достаточно интересной, чтобы оправдать мое любопытство.

Я на мгновение застыла на месте, когда он повернулся и плавно вышел из комнаты, кожа между его сильными плечами была отмечена длинной линией черных отметин.

— А ты слишком стар, чтобы разобраться в моих секретах, даже если бы ты смог их найти, — запоздало воскликнула я, и мои щеки покраснели, потому что он продолжал брать надо мной верх.

Его мягкий смешок, как лента дыма, потянулась ко мне из коридора.

Разозлившись, я схватила свои хлопья с молоком и ложку, а затем отнесла закуску в свою комнату. Я съела ее, не чувствуя вкуса сладкой кашицы, дожидаясь, пока звуки ухода Тирнана не разнесутся эхом по коридору.

Я поставила пустую миску на тумбочку, выскользнула из своей односпальной кровати и прошла по коридору к бельевому шкафу, чтобы взять несколько вещей, прежде чем постучать в дверь Аиды.

— Тирнанни? — ласково позвала она.

Я подавилась этим прозвищем, не в силах представить, что Тирнан позволит кому-то называть его таким отвратительным ласковым именем.

Я поклялась назвать его этим именем, когда увижу его в следующий раз.

— Это я, мама, — позвала я, прежде чем открыть дверь.

Окна были открыты, сладкий ветерок проникал в комнату, так что от мужского запаха Тирнана не осталось и следа. Это была сладкая, цветочная Аида, которая лежала посреди неубранной кровати на боку, задрав одну ногу, чтобы продемонстрировать округлость своей попы, а одна рука играла с краем кружевной ночной рубашки. Когда она увидела меня, то с шумом сдула с лица выбившуюся прядь волос и рухнула обратно на свои потертые подушки из розового шелка.

— Слава богу, — воскликнула она, закинув руку на лоб. — Я не думаю, что смогла бы справиться с этим человеком еще.

— Фу, мам, пожалуйста, не говори о своей сексуальной жизни с этим... — Я замялась, не в силах придумать, как бы поприличнее его назвать.

— Этот высокий, темный и красивый, пьющий прохладную воду? — предложила она, подглядывая за мной из-под предплечья.

Я бросила на нее невеселый взгляд.

Одновременно мы разразились хихиканьем.

— Иди сюда, милая голубка, — поманила она своей мечтательной улыбкой, той самой, которая заставила влюбиться в нее бесчисленное множество мужчин.

Я ничем не отличалась от них.

Несмотря на ее недостатки, эгоцентризм и привычное пренебрежение, я не могла не любить свою мать, когда она улыбалась мне этой улыбкой кинозвезды. Не помогало и то, что она использовала ласковое имя, которым отец называл меня в детстве.

Я подняла простыни в своих руках повыше.

— Я и близко не подойду к кровати, пока мы не поменяем простыни.

Восторженный смех Аиды разнесся по комнате, высокий и чистый, как музыка серебряной флейты. Я ухмыльнулась и швырнула белье ей в лицо. Она драматически фыркнула, отталкивая от своего лица, а затем выскочила из бледно-розовых простыней и бросилась на меня. Я вскрикнула, когда она приземлилась на меня, отшатнувшись назад. Она удержала меня, обхватив обеими руками мой торс и прижав меня к себе так крепко, что на мгновение мне стало трудно дышать. Я не шевелилась, когда она уткнулась носом в мои волосы, ее вздох был мягким и мечтательным, когда она вдохнула мой запах.

— Моя голубка, — прошептала она, крепко сжимая меня. — Моя милая, разумная девочка. Что бы я без тебя делала?

По правде говоря, иногда я задавалась тем же вопросом. В конце года я оканчивала школу и надеялась, что меня примут в учебное заведение, о котором я мечтала долгие годы.

Нью-Йоркский Университет.

В нем есть знаменитая программа по Истории искусств и очень крутая программа по Устойчивому бизнесу в бизнес-школе Стерна.

Это было моей мечтой с шести лет, когда папа в один из своих приездов привез мне фиолетовую толстовку Нью-Йоркского университета. Я захотела стать специалистом по сохранению искусства в восемь лет, когда он взял меня в Музей изящных искусств в Хьюстоне во время редкого совместного отпуска. Он был важным человеком, поэтому, когда я проявила любопытство по поводу пустой рамы с табличкой, на которой было написано, что ее обрабатывает консерватор, он немедленно обеспечил нам доступ в этот отдел.

Я до сих пор помню резкий запах лака и скипидара в носу, осторожные, уверенные руки человека, склонившегося над картиной Густава Климта. Я восторженно наблюдала, как мужчина осторожно счищает слои грязи и налет времени со старого холста. Одна сторона была тусклой и серо-коричневой, а другая медленно оживала в ярких красках, как это было в самом начале.

Это была магия.

Самая чистая форма, которую я когда-либо видела.

Что-то в ней вызвало во мне отклик, как тогда, так и сейчас. Мысль о том, что при тщательной самоотдаче можно открыть свое истинное «я» даже после многих лет жестокого износа.

Это давало мне надежду.

Затем появилась более широкая привлекательность, более прагматичная тяга к изучению бизнеса с акцентом на устойчивое развитие и науку об окружающей среде. Я часами путешествовала с папой по техасской сельской местности, узнавая все об истории семьи как нефтегазового конгломерата, а также о его растущем желании что-то изменить. На протяжении всей моей жизни невозможно было игнорировать катастрофическое воздействие глобального потепления, даже в нефтяном штате, который пытался его игнорировать. Пожар на химическом заводе в Кросби, нехарактерные для зимы две тысячи двадцатого года морозы, оставившие тысячи людей без еды и воды, разрыв трубопровода в Мексиканском заливе, вызвавший масштабный пожар в океане, который пресса назвала «Огненным глазом», потому что он выглядел таким же адским, как глаз Саурона из «Властелина колец».

Эти события повлияли на меня, потому что они повлияли на моего отца, и я боготворила его с самого первого момента, когда смогла размышлять.

Я организовывала инициативы по переработке отходов в своей средней школе, протестовала против строительства трубопровода в лагере «Две реки» и многое другое, а также выиграла научную ярмарку штата за свой исследовательский проект по выбросам углекислого газа на животноводческих фермах.

Сделать мир «зеленым» стало миссией отца в конце его жизни.

И так же она стала моей собственной.

Вместе у меня были две дико разные мечты, и мне было все равно, где я могу оказаться между ними, потому что знала, что никогда не останусь без страсти ни к одной из них. Все, что я знала наверняка, — это то, что не желала отказываться от возможности продолжить обучение в Нью-Йоркском университете, если мне повезет поступить и получить полную стипендию.

Не ради Аиды.

Может быть, даже не ради Брэндо.

Хоть раз в жизни я хотела чего-то для себя.

Так что да, мне было интересно, что Аида будет делать без меня, потому что это время приближалось, подозревала она об этом или нет.

— С тобой все будет хорошо, — заверила я ее, поглаживая облако мягких бледных волос. — У тебя все было хорошо до моего рождения.

— У меня был твой отец.

Я слегка поморщилась, потому что это было правдой. Аида не была женщиной, которая хорошо или с удовольствием заботилась о себе.

— Вот почему я так благодарна, что нашла Тирнана, — сказала она в своей обычной задумчивой манере. — Он хочет перевезти нас в Нью-Йорк.

— Нью-Йорк! — Я отпрянула от матери в шоке, мой рот стал круглым, как пулевое отверстие прямо в моем черепе. — Мам, ты не можешь быть серьезной. Ты даже не любишь этого парня.

Она нахмурилась на меня, затем разгладила пальцем складку между бровями, потому что беспокоилась о морщинах.

— Не надо «мамкать», голубка. Конечно, я серьезно. У него есть деньги. Много денег. И он хорошо ко мне относится. Я знаю, что он тебе не нравится, потому что ты думаешь, что он угрожает памяти твоего отца. — Аида сделала паузу, чтобы издать многострадальный вздох. — Но он хочет, чтобы мы были семьей.

— Он хочет, чтобы ты лежала в его постели, а мы с Брэндо были заперты с глаз долой на каком-нибудь чердаке, — возразила я, содрогаясь от этой мысли.

— У тебя всегда было глупое воображение.

— Если я глупая, то это у меня от тебя, — огрызнулась я, а потом увидела, как широкие голубые глаза Аиды наполнились слезами.

Я вздохнула, когда она отодвинулась от меня, срывая простыни со своей кровати резкими движениями, прерываемыми всхлипыванием.

— Мне жаль, — сказала я, потому что так оно и было. Я уже давно поняла, что в наших отношениях я была более взрослой. Это было частью ее очарования; она была по-детски удивительной и милой, хотела угодить и жаждала ласки и внимания. Она никогда не желала мне зла, и поэтому мне казалось нелепым злиться на нее.

Моя мать не могла изменить свою природу.

Мой отец не смог изменить, хотя и пытался.

Можно сказать, что люди не способны меняться, и я могла с этим жить, даже если это не всегда было идеально.

Я подошла к маме сзади, когда она наклонилась, чтобы заправить один конец свежей простыни под матрас, и обнял ее.

— Я люблю тебя, — пробормотала я, прижимаясь к ее покрытой шелком спине. — Я бы хотела, чтобы ты знала, какая ты прекрасная и способная. Тебе не нужен мужчина, чтобы помочь позаботиться о тебе, о нас. — Я сделала паузу, пожевав нижнюю губу. — Разве я недостаточно хорошо справляюсь с этим?

Она выпрямилась, еще крепче прижимая мои руки к своему животу, чтобы она могла обнять их.

— Ты замечательная дочь. Но ты не можешь обеспечить нам безопасность так, как это может сделать мужчина. Ты не сможешь сделать нас богатыми и обеспеченными так, как это может сделать мужчина, милая. Это так просто.

— Сейчас уже не тысяча девятьсот пятидесятые годы, — ворчала я, хотя знала, что переубедить ее невозможно. — Я могу сделать нас богатыми.

— Изучая художественный консерватизм? — спросила она, похлопывая меня по руке. — Нет, милая. Ты гонись за своими мечтами, а я буду гоняться за мужчинами, хорошо? Все, что я делаю, я делаю для того, чтобы ты была счастлива. Тирнан может устроить тебя в лучшие школы страны.

— Я могу изучать устойчивый бизнес, и мне не нужна его помощь в поступлении. — Я вздрогнула от самой идеи.

— Он мог бы позволить себе обучение в Нью-Йоркском университете, — уговаривала она, поворачиваясь ко мне так, чтобы взять мое лицо в свои руки. — Ты могла бы перестать работать и сосредоточиться на учебе... возможно, это даже даст тебе время для свиданий. У тебя слишком красивое лицо, чтобы все время прятаться за учебником.

— Есть финансовая помощь. — Я ни за что на свете не согласилась бы взять деньги у Тирнана. У меня было такое чувство, что каждый доллар связан с какими-то условиями.

Аида издала страдальческий вздох.

— Правда, Бьянка, ты так решительно настроена ненавидеть его, что не можешь понять, как он может изменить нашу жизнь? Тебе нравится так жить? От зарплаты до зарплаты. Думать, сможем ли мы позволить себе следующий раз, когда Брэндо окажется в больнице? — Она замешкалась в своей тираде, ее глаза сузились от моей непреднамеренной реакции.

Она задела единственную вещь, которая имела для меня значение.

Брэндо и его благополучие.

Медленная улыбка расплылась по ее щекам, скользкая, как размазанное масло.

— Знаешь, он может оплатить лучших врачей, лучшие процедуры для Брэндо. И у него есть связи. Держу пари, он знает кого-то, кто знает кого-то, кто мог бы достать ему самые современные методы лечения. — Она сделала паузу, ее лицо стало задумчивым, когда она пыталась вспомнить некоторые исследования, которыми я делилась с ней на протяжении многих лет. — Может быть, даже лазерную терапию.

— Лазерная интерстициальная термическая терапия⁴, — машинально поправила я, но борьба во мне угасла.

Брэндону поставили диагноз «эпилепсия», когда он был совсем маленьким. Он принимал коктейль из лекарств и кетогенной диеты, чтобы уменьшить частоту припадков, но они все равно случались примерно два раза в месяц. Учителя в его школе знали, как справиться с ситуацией, но он был настолько сонливым и слабым после приступа, что либо Аиде, либо мне приходилось отпрашиваться с работы или из школы, чтобы забрать его и отвезти домой. Каждый раз, когда мне о нем звонили, я боялась, что это будет тот случай, когда он нанесет себе непоправимую травму. Однажды он ударился лбом о кофейный столик. В другой раз он упал с лестницы по пути на кухню. Это была главная причина, по которой мы жили в одноэтажном доме.

С помощью диеты и лекарств мы могли справиться с его эпилепсией.

С помощью операции — дорогой и опасной настолько, чтобы мы чувствовали себя комфортно только с лучшим врачом — у Брэндо был шанс полностью избавиться от болезни.

Мой младший брат мог жить без страха и беспокойства.

Мое сердце горело в груди, пылая неохотной надеждой.

Если Тирнан сможет купить покой Брэндо, я дам ему все, что он захочет.

Словно вызванный нашими мыслями, в дверном проеме появился мой младший брат, шаркающий по коридору с прищуренными от слабого света глазами, в которых нельзя было разглядеть блестящие голубые радужки. Его светлые кудри были спутанными и длинными, спадали на лоб и торчали под странными углами.

Слезы навернулись мне на глаза, когда я смотрела на него, а в горле застыл комок любви.

Да.

Я готова на все ради этого ребенка.

— Что случилось? — пробормотал он, потирая кулаком один глаз, а в другом держал свою любимую фигурку Железного человека.

— Прости, приятель. — Я подошла к нему и подняла его на руки. Он был маленьким для своего возраста, его все еще легко было носить на руках, хотя он был уже достаточно взрослым и не позволял себе этого, если только не был сонным или после припадка. Я уткнулась носом в кудри над его ухом и вдохнула его сладкий запах. — Мы подумали, что у нас будет ночевка.

— Правда? — хрипло прошептал он, широко раскрыв глаза. — Я люблю ночевки.

Я засмеялась.

— Я знаю. Мы с мамой только что застелили кровать, так что ты можешь забираться прямо туда.

Без колебаний он вывернулся из моих рук и прыгнул на чистые простыни, сонно хихикая. Аида наблюдала за ним со смесью сожаления и нежности. Она так и не смогла преодолеть стыд за то, что подарила моему отцу сына с больным мозгом.

Диагноз Брэндо был поставлен через три месяца после смерти отца, поэтому я не понимала, почему она так много внимания уделяет этому. Папе бы понравился маленький человечек, в которого он превратился, любопытный и умный, жаждущий учиться и исследовать.

Прямо как папа.

Аида заметно стряхнула с себя меланхолию и забралась к нему в постель, крепко прижала его к изгибу своего тела, и подула на одну из его пухлых щек. Он завизжал, извиваясь в ее руках.

У меня болело сердце, когда я наблюдала за ними, а плечи были такими тяжелыми, что я не могла пошевелиться.

Я хотела подарить им обоим весь мир. Не имело значения, что Аида была нашей матерью и на двадцать восемь лет старше меня. Не имело значения, что Брэндо был моим братом, а не сыном.

Они были моей семьей и моей ответственностью.

Поэтому, несмотря на то, что это было неприятно, я знала, что должна дать Тирнану реальный шанс, потому что он мог сделать их обоих счастливыми и защищенными так, как сейчас я не могла.

Это был риск, но я всегда была готова на него пойти, потому, что я продала бы свою душу, если бы это означало, что Аида и Брэндо смогут узнать жизнь, свободную от стресса и беспокойства, нехватки и болезней.

— Присоединяйся к нам, голубка, — поманила Аида с мягкой, легкой улыбкой, на этот раз слегка кривой. Такую улыбку она использовала только для своих детей. — Какое удовольствие я получаю, когда сплю с обоими своими малышами.

Улыбка дрогнула на моих губах, но я задержалась еще на секунду. Что-то в этой ночи и в этом моменте, в знании о нашем возможном переезде в Нью-Йорк с Тирнаном было окончательным, как закрытие главы.

После смерти отца наша жизнь бесповоротно и ужасно изменилась, и сейчас, как и тогда, у меня было ощущение, что она снова изменится. Я могла только надеяться, что это будет к лучшему.

Я присоединилась к своей маленькой семье на розовых простынях, свернувшись калачиком вокруг спины Аиды, обхватив ее руками так, чтобы спутать их с руками Брэндо, мы оба прижались к ее телу. Несмотря на ее недостатки, мы оба любили нашу мать.

У нас не было особого выбора.

Она была всем, что у нас осталось.

Несмотря на то, что она не знала, что бы она делала без меня, я чувствовала к ней то же самое. На американских горках взлетов и падений, которыми была моя жизнь, Аида Бельканте была моей единственной константой.

И я поклялась прямо здесь, прижимая к себе двух самых дорогих людей во всей моей вселенной, когда они погрузились в быстрый и глубокий сон, что я буду их постоянной константой, несмотря ни на что.

Даже если для этого придется отказаться от своих мечтаний.

Даже если это означает пригласить Тирнана в наш дом навсегда.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Бьянка

Когда я проснулась, в нос ударил мягкий цветочный аромат духов Аиды, потому что ее волосы лежали у меня перед лицом. Я улыбнулась, выплывая из глубокого, спокойного сна, первого за последние несколько недель. Моя нога лежала на ее нижней части тела, одна моя рука скрещена на ее животе и лежала на голове Брэндона, прижавшейся к изгибу ее бедра.

Удовлетворение, редкое и прекрасное, пронеслось во мне.

Я хотела переехать в Нью-Йорк с самого детства, и возможность поехать туда с семьей была слишком хороша, чтобы быть правдой. Поэтому я все еще с опаской относилась к Тирнану и тем секретам, которые, как он утверждал, хочет получить от моей мамы, но в то же время была полна решимости.

Мы извлечем из ситуации максимум пользы, как мы всегда делали.

Я подвинулась, прижалась к маме, готовясь заснуть. Это было воскресенье, и я могла позволить себе немного больше отдыха в свой единственный выходной на этой неделе.

Я нахмурилась, заметив, какой холодной Аида была, прижавшись к ней. У нее было плохое кровообращение, но мы с Брэндо оба были теплыми телами под тяжелым одеялом. Я приоткрыла глаз, чтобы проверить ее.

Она лежала на спине, обхватив Брэндо одной рукой, а другую закинув за голову. Выражение ее лица было мягким и милым, ее красота была настолько острой, что у меня защемило в груди. Мои глаза снова закрылись, когда я прижалась щекой к ее груди.

Только через мгновение я поняла, что она не двигается.

Никаких легких приливов и отливов дыхания в ее груди.

Никакого приглушенного стука ее сердца, бьющегося за клеткой ребер.

Ничего.

Каждый атом моего тела застыл.

Я не моргала. Не дышала.

Как будто имитация неподвижности тела моей матери сделала бы это менее тревожным.

Это не сработало.

Она была слишком холодна, слишком инертна, чтобы принять ее за что-то, кроме того, что кричал мне мой разум.

Мертва.

Вслед за шоком паника затопила мой организм. Я встала на колени на кровати, каким-то образом достаточно осознавая, чтобы не разбудить Брэндо, когда я наклонилась над Аидой и двумя пальцами проверила пульс на ее горле.

Ничего.

Ее запястье?

Ничего.

Панический вопль застрял у меня в горле.

Ее кожа была бледно-желтой, лишенной тепла. Она была холодной и гладкой, как что-то неживое. Мои пальцы дрожали, когда я легонько коснулась ее белых, как кость, губ.

Я нависала над ней, отчаяние когтями впивалось в мои внутренности, тревога разъедала мои конечности так, что они яростно тряслись, тряся кровать.

В течение одного жестокого, бесконечного мгновения я не знала, что делать.

Детская часть меня хотела лечь обратно и заснуть, сказать себе, что все это было дурным сном, который станет лучше, когда я проснусь.

Другая, несвязанная часть моей души хотела наброситься на Аиду, трясти ее за плечи, пока она не проснется. Вставай. Черт. Возьми! Потому что мы нуждались в ней, разве она не знала этого? Разве не понимала, что при всей ответственности, которую я взяла на себя, я была всего лишь девочкой, а Брэндо — всего лишь мальчиком?

Как она могла оставить нас?

Но тут Брэндо слегка зашевелился во сне, крепче прижимая к себе пластмассовую фигурку Железного человека длиной в фут.

Мое горло сжалось от мучительной боли. Я думала, что задохнусь, пока не вспомнила, что если разлечусь на куски, Брэндо проснется рядом со своей мертвой матерью и навсегда останется в шрамах.

Я глубоко вдохнула в легкие, морщась от привкуса духов Аиды на языке.

Никто, кроме меня, не мог справиться с этой ситуацией.

Я глубоко дышала, пока зрение не перестало плыть, и медленно, боясь, что рухну под тяжестью всего этого, встала.

Один шаг за раз, сказала я себе, сосредоточившись на своем дыхании.

Вдох и выдох.

Я обогнула кровать.

Затем осторожно обхватила своего младшего брата и подняла его на руки. Он крепко спал, но я была рада его тяжести и теплу, с которым он прижимался ко мне. Следующий вздох я сделала на фоне его сладко пахнущих волос.

Это успокоило меня, когда я осторожно вынесла его из спальни, которая за ночь превратилась в камеру смерти, и вернулась по коридору в его собственную комнату. Он едва шевелился, когда я укладывала его на супергеройские простыни. Откинула его волосы с лица и посмотрела на него с такой силой, что у меня загорелись глаза. Мои пальцы нащупали пульс на его шее, прежде чем я смогла остановить себя. Мне нужен был резонанс этого сердцебиения, чтобы подстегнуть себя.

Я думала об этом, о нем, пока шла на кухню и снимала трубку стационарного телефона, чтобы позвонить девять-один-один. Я отстукивала ритм по столешнице из керамики, рассказывая об Аиде, потом по бедру, когда мне велели вернуться в ее комнату и проверить пульс.

Я замешкалась над ее телом, вытянув пальцы и дрожа, когда я пыталась заставить себя снова прикоснуться к ее бледной шее. Она была холодной и твердой, гладкой, как камень.

Пустота сменилась татуировкой пульса Брэндо в моей груди и эхом отозвалась во мне. Я боролась с отчаянием, которое набухало в моей впалой груди, пожирая все внутри меня, пока я не запульсировала от горя, но это была проигранная битва.

К тому времени, когда оператор службы спасения заверила меня, что помощь уже в пути, я свернулась в углу комнаты Аиды в клубок, прижавшись мокрой щекой к стене.

— У вас есть кто-то, кому вы можете позвонить? — мягко спросила женщина-оператор. — Член семьи?

Из моих губ вырвался икающий всхлип, и слезы упали на пол. Я уставилась на то место, куда они упали, борясь с подступившими к горлу рыданиями.

— Нет, — хрипло прошептала я. — Здесь только мама, мой младший брат и я. Ему всего семь.

— Как насчет друга? — предложила она. — Кто-то, кто может прийти тебе помочь.

Я закрыла глаза, качая головой и ударяясь лбом о стену. У нас не было близких друзей. Аида была слишком занята свиданиями, поглощая друзей каждого мужчины, которого она видела, пока они неизбежно не расставались, и она теряла их тоже. Я была слишком занята на работе, в школе, дома с Брэндо, поэтому у меня не было никого достаточно близкого, кому я могла бы позвонить, чтобы справиться с огромностью этой новости.

Брэндо был очаровательным и красивым. У него было много друзей, но я не могла позвать на помощь семилетнего ребенка, и мне не хотелось звонить их родителям, которых я знала только по школьным встречам и нечастым посиделкам.

Никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой, сидя в углу комнаты Аиды, моя мать была мертва в своей постели, мой брат в коридоре мог проснуться в любой момент с вопросами и любопытством, на которые у меня не было ответов.

На одну короткую, ужасную секунду мне захотелось, чтобы я тоже умерла.

— Мэм, — позвал оператор через телефон, который я неосознанно уронила на пол рядом с собой.

Я заставила свои онемевшие пальцы обхватить пластиковый телефон и поднести его к щеке.

— Да.

— Есть ли кто-нибудь, кому вы можете позвонить? — повторила она. — Даже учителю из школы, подруге или, может быть, парню?

Парень.

Может быть...

Тирнан.

У меня закружилась голова, пока я боролась с выбором. Я едва знала этого татуированного миллиардера с полным ртом и жестокой улыбкой. Он встречался с Аидой всего три месяца и не выглядел человеком, способным на сердечную привязанность, не говоря уже о сочувствии. Я не могла представить, как он отреагирует, если я позвоню и скажу, что моя мать умерла и... и мы с Брэндо сироты.

Но разве у меня был выбор?

Аиды больше не было. Папа был мертв. И казалось, что моя единственная надежда на спасение связана с человеком, который, как я была уверена, был демоном в костюме за тысячу долларов.

Не отвечая оператору, я подползла к прикроватной тумбочке и достала древний айфон Аиды. Тирнан был ее последним вызовом.

Мой потный палец оставил мазок на стекле, когда я нажала на его имя.

Три долгих, резких гудка спустя грубый голос ответил:

— Тирнан Морелли слушает.

Я была слишком поражена горем, чтобы узнать его фамилию, чтобы точно вспомнить, кем он только что себя объявил, иначе ни один из последующих кошмаров мог бы и не случиться.

Вместо этого, онемев от трагедии, я прошептала:

— Т-Тирнан? Это Бьянка Бельканте. Мы... я имею в виду. — Я втянула воздух, как утопающая женщина. — Мне нужна твоя помощь. Ты приедешь?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Тирнан Морелли

Мне нужна твоя помощь.

Я сидел в своем офисе без окон в «Беззаконии» тремя этажами ниже оживленных городских улиц, а из динамика на моем столе доносился приятный голос Бьянки Бельканте с легким южным акцентом.

Мне нужна твоя помощь.

Слова были простыми, но смысл их был глубоким.

В основном потому, что я понял: за все тридцать лет моего пребывания на этой планете никто никогда не просил меня о помощи. Я был третьим братом из четырех в моей семье из восьми братьев и сестер. Мои младшие братья и сестры обращались за советом к Люциану или за защитой к Лео. Не ко мне.

Я был не из тех людей, к которым обращаются за помощью, если это не связано с насилием или возмездием.

Морелли не были блестящими и чистыми, и мы не притворялись, как наши соперники, семья Константин.

Как чертовски скучно.

Морелли любили свои трещины и изломы, свои грехи и неизбежное раскаяние, которое за ними следовало. Зерно и тени, слегка сломленные.

Их несовершенство делало их темной силой в высшем обществе Нью-Йорка.

Но даже для Морелли существовала своя грань.

И третий сын Брайанта и Сары Морелли, Тирнан Морелли, был не просто слегка сломлен.

Он был непоправимо испорчен.

Черная овца.

Темная лошадка.

Он был настолько же незначителен для семьи, насколько опасен для них, потому что они не понимали его. И не могли.

Как мог умный Морелли общаться с человеком, страдающим глубокой дислексией?

Как могла красавица Морелли смотреть в лицо такому человеку со шрамом?

Как могла голубая кровь Морелли принять человека, который родился под облаком подозрений, которые семья годами пыталась скрыть от общества?

Я был другим, а в такой семье, как Морелли, не было места ни несоответствию, ни индивидуальности. Ты был одним из них или не был.

Последние тридцать лет своей жизни я потратил на то, чтобы доказать им свою правоту. Моему отцу, Брайанту, который все еще пытался управлять семьей из тени, хотя формально мой старший брат, Люциан, возглавил компанию в прошлом году. Люциану и Лео, моим старшим братьям и сестрам, которые отказались от братства, когда Брайант заставил меня совершить немыслимое на мой двенадцатый день рождения. Даже до этого обо мне всегда шептались, вокруг моего присутствия в семье царила напряженность, и все из-за оттенка моих глаз.

Не карие Морелли. Даже не серые, как у моей матери МакТирнан.

А яркие, бледно-зеленые, как выбеленный солнцем нефрит.

Эти глаза сразу выделили меня из толпы, но другие мои недостатки только усилили пропасть.

Поэтому я делал все возможное, чтобы стать ценным для семьи.

Люциан управлял семейной империей Морелли Холдингс.

Лео руководил собственным филиалом в сфере недвижимости. Они были успешными и, что более важно, законными бизнесменами.

А я?

Я был тем, к кому Брайант обращался, когда нужно было сделать грязную работу. Тот, кто контролировал темные интересы нашей семьи, а также несколько моих собственных здоровых предприятий на стороне.

Если моя семья не хотела видеть меня на свету, они были более чем счастливы, когда я контролировал тень. В темноте я управлял Нью-Йорком так же уверенно, как мой отец и братья управляли своими владениями. Возможно, в их глазах я был короткой соломинкой, но мне нравилась изнанка города, насилие и коварство преступников взывали к моему собственному израненному сердцу.

Я понимал их алчность и стремление. В моих жилах текла та же горечь и ненависть, но я использовал их для подпитки собственного успеха.

Не было такой черты, которую я боялся переступить, не было предела моей жадности к власти и признанию.

Поэтому, когда сладкий молодой голос Бьянки Бельканте позвал меня на помощь, эти слова нашли отклик не столько в пустых камерах моего полого сердца, сколько в глубоком, темном центре моего нутра.

Это была возможность.

Я провел три мучительных месяца, соблазняя Аиду Бельканте, и был чертовски близок к тому, чтобы уговорить ее переехать со мной в Нью-Йорк. Чтобы начать вторую фазу моего плана поставить семью Константин на гребаные колени, чтобы все сливки общества стали свидетелями.

Потому что Аида была не просто красивой, пустой безделушкой, с которой я забавлялся.

Я не развлекался.

У меня была цель.

И моя цель с женщиной была проста.

Как только Рикардо Ставос, частный детектив нашей юридической фирмы «Ломбарди и Горбани», вернулся ко мне с доказательствами ее связи с семьей Константин, я уже знал, что буду делать.

Использовать любовницу Лейна Константина против его вдовы, Кэролайн Константин, и всего ее жалкого выводка. Потому что если эта стерва и ненавидела что-то, так это публичное унижение.

Смерть Аиды могла бы сорвать мои планы, но тут появилась ее дочь, ответственная, склонная к мученичеству, маленькая Бьянка, умоляющая меня о помощи.

Она клала себя, завернутую в бантик, как гребаный подарок на день рождения, мне на колени.

Так что я бы принял ее.

Ей было всего семнадцать, а ее брату — семь.

У них не было ближайших родственников, насколько я мог судить, так что оба ребенка попадут в приемную семью, вероятно, разделенные, как часто бывает в таких случаях, особенно при такой большой разнице в возрасте между ними.

Я приеду на своем белом гребаном коне и заберу их себе. Это было бы нетрудно. Когда у тебя денег больше, чем у Креза, и связи во всех уголках полиции, политики и бизнеса, получить опекунство над двумя отпрысками будет проще простого.

Я понятия не имел, что буду делать с двумя детьми, но об этом я мог побеспокоиться позже. Они были пешками в игре, которая началась еще до их рождения. И я буду управлять ими. Время было крайне важно, если я собирался нанести удар до того, как Константины узнают маленький грязный секрет Лейна и используют ее в своих целях.

Кэролайн могла пронюхать о потенциальном семейном скандале через всю гребаную страну.

— Конечно, — сказал я Бьянке, уже просматривая информацию моего адвоката, чтобы написать ей о ситуации. — Я помогу тебе, малышка. Но ты должна знать, что я буду ожидать возврата долга.

В трубке раздался придушенный звук, звук боли и шока, но также и возмущения. В уголках моих губ заиграла улыбка. Я наслаждался тем, что она вспыхнула и покраснела, ее оливково-загорелая кожа стала пунцовой на щеках и горле.

В Бьянке не было искусности. Ни грации, ни заученного очарования. Она ела хлопья Лаки Чармс и читала комиксы Марвел со своим младшим братом по вечерам в пятницу. Она страстно спорила об изменении климата, чуть не откусив мне голову за использование частного самолета и одноразовых пластиковых изделий, не понимая, что экология не имеет достаточных экономических оснований, чтобы изменить пути больших мудаков с большими деньгами, которые управляют миром. Она потеряла ход своих мыслей, глядя на то, как рассвет разгорается над горизонтом и окрашивает облака в розовый цвет, и вздыхала над изображениями картин, которые искала в библиотечных книгах по искусству. Она носила просторные рубашки, обтягивающие верхнюю часть бедер, и спортивные топы, обнажающие грудь, рядом с мужчиной, который мог бы съесть ее на завтрак, как будто в моей компании она была в безопасности.

Невежественная и наивная.

Ею было бы даже легче манипулировать, чем Аидой.

Несмотря на ее молодость и наивность, Бьянка, несомненно, была волевой и умной. Аида постоянно хвасталась хорошими оценками своей дочери, но этим дело не ограничивалось. У Бьянки была смелость, чего не хватало большинству женщин, когда они сталкивались с моим испещренным шрамами лицом и холодной манерой поведения.

Ею будет не так легко манипулировать, как матерью, но что-то темное и голодное в моем нутре радовалось этому. Я хотел бросить вызов. Хотел увидеть, как упрямый подбородок Бьянки задрожит от слез, как вспыхнут ее глаза, когда я возьму ее под свое крыло. Под мой контроль.

Бедняжка думала, что я — ее спасение, тогда как я намеревался предложить ей только гибель.

— У меня... у меня нет денег, — заметила она. — У нас с Брэндоном... у нас ничего нет... Ни у кого.

Нет, но они могли бы иметь.

Я бы преподнес им свой мир на серебряном блюдечке и с восторгом наблюдал, как он пожирает их.

— Тише, — промурлыкал я, темное зерно радости расцвело в моем нутре. — Я обо всем позабочусь. Ты вызвала полицию?

— Они уже в пути. Я еще не сказала Брэндо. Он еще спит. Я боюсь, что они попытаются забрать его у меня.

— Не беспокойся об этом. Скоро за вами приедет кто-нибудь и отвезет вас в отель. — Я уже отправил сообщение своему помощнику, Эзре Фэку, чтобы он забрал их и отвез в отель. Хотя официально он назывался моим телохранителем, на самом деле он был скорее мордоворотом. Кроме того, он был одним из немногих людей, которым я доверял чудовищность своих секретов. Елена Ломбарди, мой адвокат и единственная женщина, которой я доверил более грязную сторону бизнеса Морелли, приедет в ближайшие несколько часов. — Я буду там, когда смогу.

— Когда сможешь? — тупо повторила она. — Моя мать — твоя девушка — только что умерла, и это все, что ты можешь сказать?

Я устало вздохнул.

— Сейчас не время вести себя по-детски, Бьянка. Ты должна быть сильной ради своего брата.

— Я сильная, — рявкнула она в ответ, как чихуахуа, огрызающаяся на гребаного датского дога. — Но моя мама только что умерла, Тирнан. Неужели ты настолько холоден, что для тебя это ничего не значит?

Я уставился на кольцо на правой руке, тяжелое, богато украшенное серебряное кольцо с крупным квадратным сапфиром того же цвета, что и широко раскрытые глаза Бьянки. Это было кольцо МакТирнанов, которое из поколения в поколение дарили старшему ребенку мужского пола.

Моя мать, Сара, надела его на мой сломанный палец, когда мне было девять лет, после того как Брайант набросился на меня с кулаками за какое-то забытое преступление. Я не закричал, когда металл зацепился за выступающую кость, хотя это причиняло адскую боль. Взгляд ее глаз приковал меня к месту, серый цвет превратился в камень с мрачной интенсивностью.

— Ты не принадлежишь никому, кроме меня. — Она провела рукой по моим волнистым темным волосам, затем сжала пальцы на моей шее сзади и слегка встряхнула меня. — Брайант может забрать их всех, но ты — мой Тирнан, лорд моего дома.

А позже, когда кольцо было на моем пальце, застрявшем у основания из-за разбухшей массы плоти вокруг сломанной кости над ним, отец загнал меня в угол в холле, его взгляд был прикован к серебру.

Он напомнил мне, как часто делал, что даже если он не хочет меня, не любит меня, никогда не будет гордиться мной, я все равно принадлежу ему, и он мог делать со мной все, что ему заблагорассудится.

Он сломал все пальцы на моей правой руке.

Если бы кто-то из моих родителей умер, я бы не пошел на их похороны.

Так что...

— Нет. — Мой голос был ровным, холодным. — Нет. Смерть — это часть жизни. Чем скорее ты это поймешь, тем скорее повзрослеешь и поумнеешь.

— Ты чудовище, — прошептала она, но ее голос был сильнее, чем в начале нашего разговора. Ненависть ко мне придала ей решимости, стала якорем в ее бурных мучениях.

— Несомненно, — согласился я, когда мой компьютер пискнул и в почтовом ящике появился договор об опекунстве. Елена работала быстро. — Тем не менее, ты попросила меня о помощи, и ты пожнешь то, что посеяла.

На заднем плане завыли сирены.

— Мне больше некому было позвонить, — тихо призналась она, и я представил, как она сидит в каком-то темном углу, рассветный свет пробивается сквозь классически красивые плоскости ее лица, глаза темные, как мокрый синий бархат от непролитых слез.

Она была красивее в своей печали, чем когда-либо в улыбке.

Трагедию я мог понять.

— Ты позвонила дьяволу, которого знаешь, — предположил я, вставая из-за стола, когда мой человек, Хенрик Бассо, вошел в дверь и подбородком указал на меня. — Мне нужно возвращаться к работе, Бьянка, но я приду за тобой. И когда я приду, помни, что ты сама попросила об этом.

Небольшая пауза. Икота колебаний.

Затем убежденным голосом она сказала:

— Сделай все, что в твоих силах. Ничто не может быть так плохо, как это.

Я повесил трубку со своим мрачным смешком, воспользовавшись моментом, чтобы позволить ему пройти через меня. У меня не было причин часто смеяться, и я наслаждался этим ощущением.

— Сэр? — спросил Хенрик, в его глазах был шок, хотя он достаточно хорошо знал, чтобы скрыть это на лице.

Я усмехнулся ему, выражение лица было острым, как острие ножа.

— Сообщи по соответствующим каналам, что я буду недоступен в течение следующих нескольких недель.

Не хотелось, чтобы остальные члены моей семьи узнали о моем плане в отношении брата и сестры Бельканте до того, как я смогу привести его в действие. Люциан, самоуверенный мудак, попытался бы влезть и присвоить победу себе, в то время как Лео, недавно влюбленный и нежный, вероятно, предостерег бы меня от спарринга с Кэролайн.

Брайант попытался бы использовать ситуацию, чтобы отвоевать контроль над Морелли Холдингс у Люциана, разыгрывая Бьянку, как козырную карту, против Константин и собственной семьи.

Чертовски жаль их.

Это был мой триумф, а не их.

Я покажу им после многих лет их насмешек, их отсутствия уважения, что я заслуживаю успеха и власти имени Морелли не меньше, чем они.

Может быть, даже больше.

— Работа? — спросил Хенрик.

— Один проект. Тот, который требует моего пристального внимания, — поправил я.

Когда я выходил из двери игорного притона, которым управлял в центре города для всех богатых простаков, которые любили бросать свои деньги к моим ногам, я практически прогуливался.

После многих лет поисков, привлечения следователей по всей стране, закладывая семена в уши нужных людей, мое терпение наконец-то принесло свои плоды.

Падение семьи Константин упало мне на колени в облике симпатичной, невинной блондинки, которая даже не подозревала, какими плачевными способами я буду использовать ее, чтобы уничтожить своих врагов.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Бьянка

Я никогда раньше не была на похоронах. Меня не пригласили на похороны отца по понятным причинам... а именно потому, что моя мать была его любовницей. Семья Бельканте состояла из Аиды, Брэндона, меня и дяди, которого мы не видели с тех пор, как родился Брэндо. Наша маленькая община не могла позволить себе потерять ни одного члена. И все же в тот холодный вторник мы хоронили нашу мать.

Брэндон сопел рядом со мной, его потная рука сжимала мою, когда мы стояли рядом с зияющей раной в земле, ставшей последним пристанищем Аиды.

Было больно осознавать, что она бы не хотела быть похороненной здесь, на этом случайном кладбище на окраине какого-то техасского городка, а не там, на севере штата Нью-Йорк, где она родилась и выросла, где встретила отца и родила меня. В ее родном городе было маленькое причудливое кладбище за белой церковью с конической крышей, где папа и Аида планировали однажды быть похороненными вместе. Это была несбыточная мечта. Конечно, папа был похоронен в Бишопс-Лэндинг под массивным мраморным обелиском, где вместе с ним были похоронены многие поколения его семьи. Но Аида хотела бы быть похороненной на этом причудливом кладбище, на месте рождения их истории любви, даже если бы папа не мог быть рядом с ней. Она была из тех романтиков, которые хотели бы быть похороненными среди своих самых счастливых воспоминаний.

Вместо этого она была предана земле этого забытого богом городка, в который мы переехали восемь лет назад по необходимости.

Тем не менее, вокруг израненной земли и сверкающего гроба собралось больше скорбящих, чем я могла предположить. Несколько бывших любовников, все с печальными глазами и влажными лицами, потому что Аида была из тех женщин, которых продолжаешь любить, даже если понимаешь, что она тебе не подходит. Наши соседи, семья Дабровски с четырьмя маленькими детьми, жившие через дорогу, старая миссис Родс с ее катарактой, красавец-байкер Брик, которого Аида безуспешно пыталась соблазнить в течение многих лет. Мои школьные друзья Зоуи и Хичкок были там со своими родителями, а также многочисленные друзья Брэндо и их семьи. Несколько человек, с которыми Аида работала в салоне красоты в торговом центре, и несколько моих друзей из закусочной.

И один человек, которого я не узнала.

Он стоял вне круга скорбящих в черном плаще с красным шарфом, подвязанным под шею. Сначала я подумала, что это Тирнан, но он был ниже ростом и шире, на его руках не было татуировок. Мне казалось, что я чувствую на себе его взгляд, но всякий раз, когда оглядывалась, он был сосредоточен на чем-то другом.

Тирнан отсутствовал.

Это не должно было удивлять, потому что он показал себя придурком, но я была смущена его отсутствием.

Неужели ему действительно было наплевать на Аиду, хотя он просил ее переехать с ним в Нью-Йорк?

Неужели он действительно не сочувствовал ее детям, оставшимся после бурного потока горя?

Когда я позвонила ему с пола комнаты Аиды, он попросил меня рассказать, что произошло, и молча слушал, пока я запиналась, подбирая слова. Когда я закончила, он многословно сказал, что позаботится об этом за неустановленную цену, а затем повесил трубку, оставив меня в недоумении, гневе и мучительном одиночестве.

Но все случилось.

Приехала полиция и скорая помощь.

Конечно, Брэндо проснулся, и мне пришлось объяснить ему, что произошло.

Он удивил меня, потому что не плакал. Его глаза были красными и налитыми кровью, его голос был неровным, когда он говорил, словно приходил в себя после долгого рыдания, но не проронил ни слезинки. Вместо этого крепко держал меня за руку, сжимая в другой руке своего Железного человека, и ходил за мной по дому, пока я разговаривала с офицерами и парамедиками.

Затем приехала служба защиты детей и хотела разлучить нас с Брэндо на ночь. Мне не стыдно признаться, что я впала в ярость, кричала на мужчину, который пытался нас забрать, кричала на полицейского, который пытался насильно меня успокоить.

Приехал мужчина.

Возможно, слово «мужчина» было преуменьшением.

Он был огромен, как гигант из греческой мифологии. Одной рукой мог бы легко обхватить всю мою голову. Даже полицейские замерли, как добыча, готовая к бегству перед превосходящим хищником.

Но мужчина, которого, как я узнала позже, звали Эзра, подошел к агенту службы защиты детей и вручил ему пачку бумаг. Он был глухим и общался с помощью небольшого планшета, пока они тихо беседовали друг с другом.

Через десять минут нехотя агент взял бумаги, бросил на нас обеспокоенный взгляд и сел в машину, чтобы уехать.

Внезапно я пожалела, что мы не поехали с ним.

Но Эзра просто представился с помощью своего планшета и проводил нас обратно в дом, чтобы мы собрали вещи, а затем отвез нас в единственный хороший отель в нашем захолустном городке.

Мы с Брэндо сидели, свернувшись калачиком, на одной из двуспальных кроватей, мой младший брат дремал и беспокойно сопел.

В дверь постучали, и мое сердце попыталось взлететь, гадая, не Тирнан ли это.

Но это был не он.

Вместо этого дверь открыла женщина, одетая как из рекламы журнала Vogue, ее темно-рыжие волосы сверкали, как рубины, в желтом свете из холла. Она была красива и явно богата, выражение ее лица было пустым, пока ее глаза обшаривали комнату, пока она что-то подписывала Эзре.

А потом она увидела нас.

И это поразительное лицо озарилось сочувствием.

Всю свою жизнь я видела это выражение на лицах людей и ненавидела его, но в том, как она подошла к нам и протянула руку для пожатия, было что-то лишенное жалости.

Елена Ломбарди была адвокатом Тирнана, и она присутствовала при организации похорон и назначении нам подходящего опекуна.

Она была спокойной, деловитой и доброй, но не подавляющей. Разговор с ней заставил напряжение, сковавшее мои внутренности, ослабнуть и разгладиться.

Я сомневалась, что они смогут разыскать нашего дядю-дегенерата, который исчез от нас много лет назад, поэтому нас, скорее всего, отдадут приемным родителям или, в лучшем случае, хорошей паре, желающей усыновить ребенка. Когда я поклялась, что не расстанусь с Брэндо, Елена лишь слегка улыбнулась и положила наманикюренную руку на мою голень под одеялом.

— Я ни на секунду не думала, что ты так поступишь, — заверила она. — Я здесь, чтобы заботиться о твоих интересах. Не волнуйся, Бьянка.

Но я волновалась.

Волновалась, когда лежала в темноте той ночью, слушая, как Брэндо стонет в своих кошмарах, бессонница мучила меня, потому что я не могла избавиться от ощущения, что проснусь и обнаружу рядом с собой мертвого брата так же, как я нашла свою мать тем утром.

Я волновалась, потому что Тирнан не был хорошим парнем. Все мое нутро кричало мне, что я заключила сделку с демоном, условия которой были мне неизвестны.

Когда он не появился на следующий день, когда у нас были встречи с похоронным бюро и службой защиты детей, или на следующий, когда мы выбирали цветы и одежду, в которой похоронят Аиду, беспокойство только росло.

Я не могла заснуть.

Не могла расслабиться.

Меня преследовала неизвестность, неизбежное завершение сделки, которую мы заключили.

Какую плату потребует Тирнан за то, что вмешался и помог нам с Брэндо в трудную минуту?

Механический грохот опускаемого в землю гроба вернул мое внимание к этому моменту, и мои глаза устремились на черное глянцевое дерево, пока он опускался.

Брэндо захныкал рядом со мной, уткнувшись головой в мою руку, как будто вид Аиды, опускающейся в землю, был фильмом ужасов, который он был слишком мал, чтобы смотреть. Я обхватила его рукой и прижала к себе, горячо желая, чтобы я могла забрать у него это страдание. В горле у меня пересохло и болело, когда я с трудом сглотнула.

— Аминь, — воззвал священник к Богу.

— Аминь, — отозвались все.

***

После похорон мы не устраивали прием, поэтому люди выстроились в очередь, чтобы отдать дань уважения Брэндо и мне. Елена стояла позади нас с Эзрой, они вдвоем караулили нас. Следили для Тирнана.

Где, черт возьми, он был?

Неужели нас передадут какой-то случайной семье в каком-то новом городе, и мы больше никогда не увидим никого из тех, кого когда-либо знали?

Мое сердце забилось так сильно, что я не могла дышать.

Трудно было не поверить, что все мечты, которые я когда-либо вынашивала, погибли вместе с Аидой.

Никакой семьи. Никакого Нью-Йорка.

Возможно, я не смогу поступить в Нью-Йоркский университет. Через полгода, когда мне исполнится восемнадцать, я устроюсь на работу и попытаюсь подать заявление на единоличное опекунство над Брэндо. Я не могла работать и заботиться о нем, пока училась в колледже. Я была умной и находчивой, но, несмотря на то, как Брэндо любил меня называть, я не была Чудо-женщиной.

— Мне так жаль, Бьянка, — пробормотал Хичкок, его темные глаза потеплели от сочувствия, когда он взял мою ладонь в обе свои большие темные руки. — Я хотел бы что-то сделать... Хотел бы заставить тебя остаться.

Моя улыбка была плоской, как старая сода, но я поставила себе пятерку за старание.

— Это очень мило с твоей стороны.

Его рот скривился в одну сторону, и он глубоко вздохнул.

— Я просто хотел сказать, пока у меня есть шанс... ты не знаешь этого, я наблюдал за тобой и могу сказать, что ты не понимаешь, но твоя красота и доброта оставляют след. Они… они оставили след на мне, и я этого не забуду.

Я моргнула.

Мы с Хичкоком были друзьями с первой недели моего пребывания в городе. Он тоже был новеньким, иммигрантом из Индии, который говорил на безупречном английском с сильным акцентом, над которым несколько детей смеялись в кафетерии. Я сразу же села рядом с ним, загораживая ему вид на другой стол и разговаривая с ним поверх их хихиканья.

Мы не говорили об издевательствах.

Думаю, вместо этого говорили о гипнотических автопортретах Амриты Шер-Гил.

Зоуи присоединилась к нашей маленькой группе через несколько недель, когда ее лучшая подруга переехала. Мы тусовались в школе во время обеда и нечасто по выходным, потому что мне нужно было заботиться о Брэндо, у блестящего Хичкока уже была работа в местной газовой компании в отделе информационных технологий, а Зоуи была в школьной команде по плаванию.

Мы были друзьями, но до сих пор я не знала, насколько я их ценила. Или как сильно они ценили меня.

— Спасибо, Хич, — пробормотала я, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать его в щеку.

На мое плечо навалилась тяжесть и вырвала меня из объятий друга. Дрожь пронеслась по позвоночнику, как липкая молния, сотрясая все мое тело.

Не оглядываясь через плечо, я знала, кто грубо обошелся со мной.

В основном потому, что был только один мужчина, который когда-либо делал это.

Но еще и потому, что прохладный сентябрьский полдень был наэлектризован, как пульсирующая в атмосфере надвигающаяся буря.

Тирнан прибыл.

— Ты целуешь всех, кто отдает дань уважения? — Его голос был холодным, он струился по моей спине, как ледяная вода.

Когда я попыталась вырвать свое плечо из его хватки, его пальцы сжались еще крепче, и он притянул меня к своему торсу. Внезапный жар его тела на моей холодной коже снова заставил меня задрожать.

Я откинула голову назад и посмотрела на него. Его бледные глаза светились из тени, отбрасываемой тяжелыми нахмуренными бровями, шрам, рассекающий щеку, побелел от напряжения.

— И что с того? — возразила я, выпячивая вперед подбородок.

Он тихо фыркнул, и его горячее дыхание коснулось моего лица.

— Если ты хочешь использовать похороны своей матери, чтобы подбирать мужчин, полагаю, это твоя прерогатива.

Я уставилась на него, ярость разгорелась в пустоте, где было мое сердце, освещая каждый холодный дюйм меня пламенем.

— Как ты смеешь? — резко прошептала я.

— Как ты смеешь? — возразил он, быстро отпустив меня и сделав шаг вперед, принимая руку отца Хичкока. — Спасибо, что пришли выразить свои соболезнования.

Мистер Хатри моргнул, глядя на него из-за своих толстых очков, а миссис Хатри тихонько хихикнула рядом с ним.

— Рейанш, — прошептала она. — Он похож на молодого Кэри Гранта.

Я боролась с желанием закатить глаза.

Семья Хатри была одержима фильмами Альфреда Хичкока, отсюда и имя их единственного сына.

— Если бы он был весь в шрамах и чертовски груб, то может быть, — тихо сказала я.

Хичкок ухмыльнулся мне. Он слышал все о парне моей матери.

Бывшем парне, я полагаю.

И все же вот он, внезапно встал рядом с Брэндо и мной, словно мы были одной семьей, принимая соболезнования от участников похорон. Он был весь очарование и мягкое страдание, идеальный парень с разбитым сердцем.

Мне было тошно смотреть на него.

Хуже того, я ненавидела Аиду за то, что она ушла от нас, не оставив никого, кроме него.

— Теперь мы можем идти домой? — спросил Брэндо, взяв меня за руку, чтобы я прислонилась к его боку.

Всхлип расцвел в моем горле и застрял там, когда я тяжело сглотнула.

— Запомни, Брэндо, мы не можем вернуться домой. — Технически, мы могли бы вернуться в дом, но фирма Елены уже выставила его на продажу, чтобы погасить значительные долги Аиды по кредитным картам. У нас оставалось немного денег, потому что мы использовали последние папины деньги, чтобы купить дом, но это было немного. Забавно было думать, что когда-то я воспринимала деньги как должное. — Мамы больше нет, и нам нужно найти новый дом.

Опять.

Но я этого не сказала.

Брэндо был слишком мал, когда умер отец, чтобы помнить, как мы почти за одну ночь превратились из богатых в нищих, переехав из красивого особняка, которым он владел в Далласе, в этот маленький домик в этом маленьком городке.

— Тирнан может взять нас с собой домой, — предложил Брэндо, слезы блестели в его больших глазах, когда он смотрел на меня. — Правда?

— Ты не хочешь идти с ним, — сказал я с принужденным смехом. — Он злой, старый парень.

Я наблюдала, как его полная нижняя губа поджалась и подрагивала. Когда он заговорил, его голос звучал хрипло:

— Но куда еще мы пойдем? Кто нас возьмет?

Отчаяние пронеслось сквозь меня, как призрак, оставив после себя холод до костей.

Я не знала.

У меня не было ответов, а Брэндо был еще ребенком, и у него были только вопросы. Как его сестра, его единственная семья, я чувствовала себя ответственной за то, чтобы утешить его, хотя понятия не имела, как утешить даже себя.

— Вы пойдете со мной, — сказал Тирнан, внезапно оказавшись перед нами: остальные скорбящие разошлись по своим машинам, лишь некоторые задержались, чтобы почтить память на могиле, прежде чем отправиться дальше.

— Ура! — воскликнул Брэндо, обхватывая руками голени Тирнана и крепко прижимаясь к нему, хотя мужчина выглядел в ужасе от этого жеста. — Я знал это.

— Что? — вздохнула я, пораженная спокойным утверждением Тирнана.

Я просила его о помощи, но никогда в своих самых смелых мечтах не предполагала, что он предложит это.

Он уставился на меня своими жутко бледными глазами, как будто я была идиоткой.

— Вы. Пойдете. Со. Мной.

Я заскрежетала зубами, мои руки сжались в кулаки, которые я уперла в бедра. Желание топнуть ногой было сильным. Но вместо этого я впечатала каблук своих черных туфель (отслуживших свой век туфель Аиды) в траву.

— Я так не думаю.

— Не помню, чтобы я спрашивал твоего мнения, — легко сказал он, неловко похлопав Брэндо по плечу, прежде чем осторожно оттолкнуть его, приложив три пальца к плечу, как будто боялся вшей. — Дело сделано.

— Сделано? — Этого не могло быть. Такие вещи требуют времени. Я знала, потому что агент соцзащиты, с которым мы разговаривали, заверил меня, что мне понадобится терпение в процессе. Вероятно, нас будут перебрасывать из одной приемной семьи в другую, прежде чем они найдут подходящее место. — Не может быть.

Его ухмылка была волчьей.

— Всегда есть способ, если в дело вовлечены деньги или нужное имя прошептано на ухо. К счастью для вас двоих, у меня есть и то, и другое. Вы поедете со мной домой, в Нью-Йорк.

Я дико оглядывалась налево и направо, отчаянно ища выход, который, как я знала, я не найду.

— Это правда, — сказала Елена сзади меня, и я поняла, что забыла о ней, об Эзре, обо всех, кроме Тирнана и Брэндо. — Ускоренное слушание было сегодня днем, и судья предоставил ему временную опеку.

— Это только временно, — подтвердила я с облегченным вздохом.

Мы все еще могли выбраться из этого. Еще не было слишком поздно.

Любой человек был лучше Тирнана.

Он был богат и красив, но эти качества были лишь тонкой оболочкой на его разложившимся сердцем. Я чувствовала запах гнили и видела грех, скрывающийся за его зеленоглазым взглядом.

Никто не мог убедить меня в обратном.

— Испытательный срок, — подтвердил он, все та же жестокая ухмылка искривила покрытую шрамами сторону его рта. — Просто чтобы доказать, что никто из нас не убьет друг друга.

Елена и Брэндо засмеялись.

Я не засмеялась.

Мой взгляд был прикован к взгляду Тирнана, пока я вела внутреннюю борьбу.

Я не доверяла ему. Он мне даже не нравился.

Как я могла доверить ему заботу о Брэндо? Только разве я доверила его Аиде? Нет. Я была его мамой и папой, его сестрой и лучшим другом, его опекуном. Может, я и не родила его, но во всех остальных отношениях была его родителем и гордилась этим. Я заботилась о Брэндо настолько хорошо, насколько у меня хватало средств.

Если бы Тирнан был нашим опекуном, в моем распоряжении было бы еще больше средств.

Может быть, даже операция, которая могла бы обеспечить Брэндо жизнь без припадков и их затяжных последствий.

Он тоже был умным. Умнее, чем большинство детей в его классе. Если мы переедем в Нью-Йорк, я была уверена, что мы сможем найти для него лучшую школу — самую лучшую школу. Он мог бы стать врачом или адвокатом, художником комиксов или пекарем мирового класса. Мне было все равно, чем он будет заниматься, когда вырастет, я просто хотела, чтобы он добрался туда здоровым и счастливым, готовым к успеху.

Возможно, Тирнан был лучшим выбором для Брэндо.

Но был ли он лучшим выбором для меня?

Было в нем что-то такое, что будоражило меня, поднимая грязь со дна моей души, пока все не стало казаться мутным, неизвестным и смутно угрожающим. Мне не нравилось не знать, кто я рядом с ним, что я могу сказать или сделать, только чтобы вызвать его интерес. Это было похоже на два полярно противоположных магнита. В детстве мне нравилось пытаться прижать друг к другу полюса каждого магнита, чтобы почувствовать, как между ними пульсирует жесткая энергия, неспособная встретиться, но вибрирующая от напряжения.

У меня было внутреннее чувство, гнойное и болезненное, что если я пойду с Тирнаном, то уже никогда не буду прежней.

Тирнан смотрел на меня со смутным высокомерием человека, привыкшего побеждать. Он находил мою стойкость банальной, почти забавной.

Почему я беспокоилась? — его взгляд, казалось, спрашивал.

Я внутренне вздохнула, в миллионный раз желая, чтобы мой отец был рядом. Он всегда знал, что делать, и всегда заботился о нас, даже когда не должен был.

Но его там не было.

Аиды не было рядом.

Я была одна с ребенком, который полагался на меня, и я была единственной, кто мог принять решение — идти с Тирнаном или поднять такой шум, что они позволят нам идти разными путями.

— Испытательный срок, — медленно согласилась я, глядя на своего нового опекуна. — Если мы не убьем тебя через три месяца, мы подумаем о более длительном проживании.

Удовлетворение смягчило жесткие края его рта и заставило его глаза светиться.

— Отлично. Тогда сюда.

Он жестом велел нам следовать за ним, подождал, пока Елена возьмет за руку Брэндо и не прошла мимо с Эзрой, прежде чем его рука обхватила мое запястье.

— Если ты хочешь пережить следующие несколько месяцев, тебе лучше перестать обращаться со мной грубо, — предупредила я его, безрезультатно дергаясь.

— Если ты хочешь пережить следующие несколько месяцев, малышка, — практически промурлыкал он, его голос был плавным и извилистым, но намерения были совершенно хищными. — Будет лучше, если ты будешь помнить, что ты у меня в долгу. А цена? — Он был настолько высок, что ему пришлось пригнуться, чтобы приблизиться ко мне, наши носы почти соприкасались. — Твое послушание.

— Послушание? — повторила я, выбитая из колеи требованием.

Повиноваться ему? С какой целью?

Его белые квадратные зубы — все, что я могла видеть, когда он ухмылялся, широко и беззастенчиво.

— Послушание. Если ты не будешь называть меня папой, ты будешь делать все, что я скажу, так же, как и твой отец.

— Не позорь его память даже предположением об этом, — прошипела я, вырываясь из его объятий, хотя они жгли мою кожу, как спичка бумагу. — Ты никогда не заменишь его.

— Я бы и не хотел, — пообещал он, как будто мой отец был подонком, а не одним из лучших мужчин, которых когда-либо видела эта страна. — Единственное, чего я хочу, Бьянка, — это приятный звук слов «да, сэр» из твоих уст каждый раз, когда я отдаю тебе приказ. Может быть, ты этого не понимаешь, но... — Он наклонился еще ближе, его дыхание обжигало мое лицо. Я могла сосчитать густые, длинные ресницы, завивающиеся над этими жуткими глазами. — Теперь ты фактически принадлежишь мне. И я намерен наслаждаться этим.

В моем горле раздался рык — бессознательное выражение ярости, обуревавшей мою кровь. Моя рука без раздумий поднялась и хлестнула Тирнана по неповрежденной щеке. От этого прикосновения по моей ладони пробежали болезненные искры, но я не пожалела об этом.

По крайней мере, пока Тирнан не вскинул голову и не пригвоздил меня своими глазами, полными холодного неодобрения.

— Я позволю тебе это, потому что твоя мать только что умерла, ты молода и явно перегружена. Но если ты еще хоть раз поднимешь на меня руку, я переверну тебя через колено так быстро, что у тебя голова закружится.

— Ты, бл*дь, не посмеешь, — прошипела я, придвигаясь так близко, что мыски моих туфель упирались в его мокасины.

— Хочешь проверить это прямо сейчас? Я нагну тебя над гребаным надгробием и буду шлепать тебя, пока ты не заплачешь красивыми слезами.

— Я ненавижу тебя, — сказала я ему через распухшее горло. В моих глазах стояли слезы, но я не могла понять, были ли они от ярости или от горя. — Ты чудовище.

Его смех звенел, как разбивающиеся символы.

— Монстр, который является твоим новым папочкой. А теперь садись в машину.

— Пошел ты на хер. — Я никогда не была поклонницей ругательных слов, но в Тирнане было что-то такое, что провоцировало меня материться, как моряк. Это были единственные слова, которые подходили достаточно близко, чтобы выразить кипящую массу токсичных эмоций, которые он зарождал в моем сердце.

Он усмехнулся себе под нос, когда я развернулась на каблуках и бросилась к одинокой машине, ожидающей на дороге слева от могилы. Я остановилась перед ямой в земле, в которой стоял гроб моей матери, и грусть просочилась сквозь трещины в моей ярости.

— Пока, мама, — сокрушенно прошептала я, поднося дрожащие пальцы к губам, как будто я могла опустить поцелуй прямо в землю, чтобы он навсегда остался с ней.

— Держи.

Я почти не повернулась, но что-то мягкое ударило меня по локтю. Когда я посмотрела вниз, Тирнан протягивал мне кроваво-красную розу, очевидно, сорванную из композиции рядом с ее большой фотографией.

Дежавю ударило меня так сильно, что у меня закружилась голова. Я с ненавистью подумала, умерла бы Аида, если бы я отказалась взять у него ту первую розу, хотя знала, что это не так. У нее была аневризма головного мозга, которая разорвалась во сне. Она была там в одно мгновение и исчезла в следующее.

Это была не его вина, как бы мне этого ни хотелось.

Я взяла розу и удивилась, когда шипы не укололи мою кожу. И все же почувствовала фантомную боль в руке, которая десятикратным эхом отозвалась в моей душе. Я поднесла цветок ко рту, поцеловала ароматную свернутую серединку, а затем опустила его в землю, чтобы он лежал на маме.

— Я буду любить тебя всегда, — пообещала я ей, не обращая внимания на горячий взгляд Тирнана, когда слеза упала с моей щеки в пропасть.

Не обращая внимания на своего нового опекуна, я направилась к лимузину, стоявшему у обочины, качая головой от его показного вида. Только когда взялась за ручку, чтобы открыть дверцу, Тирнан остановил меня: его рука сжала мою, его торс слегка прижался к моей спине, а его дыхание доносилось до моего уха.

— Попрощайся со своей ничтожной жизнью, Бьянка, — прошептал он с мрачным чувством законченности. — И добро пожаловать в мой жестокий мир.

* * *

Спасибо, что прочитали новеллу-пролог!

Хотите узнать больше о Тирнане Морелли? Читайте продолжение в запретном романе «Опасное искушение».

Notes

[

←1

]

Моя дорогая (ит. яз.).

[

←2

]

Международная неправительственная некоммерческая организация, основанная в 1976 году, занимающаяся главным образом строительством простого и доступного жилья для бедных и бездомных во всем мире.

[

←3

]

Рейтинг 500 крупнейших компаний мира

[

←4

]

Это малоинвазивная хирургия для пациентов с лекарственно-устойчивой эпилепсией, которая включает припадки, которые не поддаются медикаментозному лечению.