Пасхальное чудо

   Робкий солнечный луч, пробившийся из-за грозовых облаков, засверкал на куполах церквей и соборов матушки Москвы. Первопрестольная просыпалась рано, дворники   богатых усадеб  в Немецкой слободе подметали и поливали дорожки, рабочий люд спешил на заводы и фабрики, коих в округе все прибавлялось.Справные хозяева из окрестных селений везли на Немецкий рынок снедь и другие товары. Кремль с древней площадью, стремящиеся в небо кресты храмов и помпезные дворцы, улочки с уютными домиками, садами - в это совершенство, вчерашний недоросль Алеша, влюбился с первого взгляда.

Казалось еще вчера, он, сдав экстерном, экзамены за гимназический курс подал прошение о приеме в Императорское училище. И вот уже почти пролетел первый учебный год.

Алеша, милый юноша с пухлыми губами и смешными золотистыми кудряшками, которые тщетно пытался выпрямить. Ростом выше среднего, почти гренадерского, с широкими плечами, с легким рыжим пушком над верхней губой.
Вчера наступила великая Пасха, а сегодня, в первый день Светлой седмицы  Алексей отстоял Божественную литургию в церкви святой Марии Магдалины, при училище. «Христос воскрес!» — возвещает Иван Великий в Кремле, «Воистину воскрес!» — вторят ему все «сорок сороков» московских церквей. 

С утра еще было прохладно, а к обеду стало жарко, в этом году весна была сродни лету. Когда пошли вокруг храма крестным ходом с зажженными свечами, в зимнем кителе стало душно и жарко. Наконец-то можно будет переодеться в  новую летнюю форму, что Алеша и решил сделать, вернувшись с богослужения.

Юноша с восторгом примерял перед зеркалом шитое на заказ студенческое парусиновое полупальто  с блестящими пуговицами и наплечными знаками. И новый картуз с кокардой училища, в котором  Алешу восхищали, перекрещенные молот и разводной французский ключ.

Хозяйка квартиры, опрятная вдова стряпчего Глафира Тихоновна, уже устала его звать разговляться.

В зале  дожидался  украшенный ажурной скатертью стол с гастрономическими изысками: куличи, творожная пасха с орехами, заливное из судака, буженина  с хреном, пирог с визигой, и конечно крашенные в цвета радости, пасхальные яйца.

- Христос Воскрес, Алешенька!- И пожилая хозяйка обняла постояльца.

- Воистину воскрес, Глафира Тихоновна,- юноша, который был на две головы выше старушки, наклонился, чтобы похристосоваться.

По традиции разбили яйца одно о другое, здесь победа была на стороне возраста и опыта. Посмеялись. Алеша, отведав всего понемногу, дождался, когда хозяйка пойдет отдыхать после ночного бдения.

Аграфена Тихоновна, ушла, а юноша надел картуз, и, покрутившись перед зеркалом, устремился прочь со двора.
— Я гулять, обедать не буду!- прокричал Алексей хозяйке.
Дом, где студент снимал комнату, был близко от училища, на правом берегу реки Яузы, в Ириинском переулке, что недалеко от  храма святой великомученицы Ирины.

Глафира Ивановна, была тихой старушкой, ее приходящая помощница Луша, тоже не докучала студенту расспросами. Домик этот, утопающий в зелени, рекомендовал папенькин стряпчий, знавший Глафиру Тихоновну,  и ее усопшего супруга, много лет.

И действительно, комната всегда была чисто прибрана, белье сверкало белизной. А  пирожки, Луша, пекла такие отменные, что Алеша, за полгода учебы, из нескладного хлюпика, превратился в статного молодого человека,  с румянцем во все щеки.
 Юноша вдохнул воздух свободы, и город поманил к себе прогулками в Лефортовском  парке, с  его благорастворенным эфиром, с цветущей сиренью, тюльпанами, гиацинтами и ландышами. В парке первого кадетского корпуса, по случаю праздника  играл  духовой оркестр. Правда, туда безопаснее было пойти без формы, кадеты студентов не жаловали. Чтобы сократить путь, Алеша решил пройти через Немецкий рынок, где уже шла бойкая торговля. Трактиры и чайные наперегонки завлекали запахом свежих пирогов и жареных грибов. Немецкий рынок, славился  всех видов дичью и мясом. Любая рыба, всяческая гастрономия, фрукты — от яблока до кокосового ореха, десятки сортов чая. Лавки, в которых можно было найти все, как для богатых гурманов, так и для бедных мастеровых.

Между прилавков шныряли юркие мальчишки, с подозрительно хитрыми физиономиями, присматривающие  клиентов в знаменитый, всяческими непотребствами, трактир «Амстердам». Перед великим  праздником  Алеша получил в банке содержание от отца, поэтому сегодня очень зорко поглядывал по сторонам. Правда, ассигнации были надежно спрятаны за пазухой мундира, и только мелочь позвякивала в карманах брюк.
— Ой, дяденька, что вы творите, да разве так можно? — Прелестный девичий голос полный боли и отчаяния, звал на помощь, и студент, конечно, поспешил на выручку незнакомке. 
У крайнего торгового ряда при самом выходе с рынка стоял мужик, похожий на мясника или вышибалу в трактире. А рядом с прилавком стояли две гимназистки старших классов в коричневых форменных платьях, недалеко с недовольно - страдальческим выражением лица, прохаживалась пожилая гувернантка. По причине теплой ясной погоды шляпки девушек болтались за спиной, и видно было, что гимназистки очень разные.
Одна была со смоляными косами, другая с золотистыми. Наконец девушки обернулись, и  Алеша увидел в руках у блондинки маленького щенка. Собачка, похожая на спаниеля, дрожала от холода и страха, с ее шерсти на черный передник гимназистки падали капли. 
— Берите барышни, рупь всего, а грех с души снимите, — громыхал голос продавца.
Теперь,  студент рассмотрел девушек внимательнее. Чернявая была невысокого росточка, с яркими пухлыми губками, а круглое ее личико обрамляли мелкие задорные кудряшки. Вторая девушка была высокой, почти как сам Леша, на кипенно-белой коже горел румянец возмущения. Алексей взглянул в ее серые, затененные темными ресницами глаза, и вдруг понял, что просто не жил до этого дня. Голова его закружилась, и он даже не сразу осознал, кто так бесцеремонно  дергает его за рукав.
Оказалось, это была брюнетка.
— Рупь! — снова протрубил хозяин щенка.
Девушки умоляюще смотрели на юношу.
Головокружение почти прошло, студент стал торговаться:  
— Полтинник!

— Шестьдесят!

— Восемьдесят.
— Ни мне, ни Вам, барин. Семьдесят.
Студент достал монеты.
Блондинка закутала щенка в чистую тряпицу, поданную продавцом, и положила скулящее создание прямо Алеше в руки.
Юноша замер, а гимназистки, смеясь и весело обсуждая происшествие,  устремились к выходу. У дороги их ждала коляска, в которой уже  сидела строгая гувернантка.
 —  Трогай! — услышал студент очаровательный голос блондинки.
 Алеша покинул базар и уныло шел по улице вдоль реки. Что делать со щенком он не знал, и было очень жалко новый китель, который успел пометить спаниель.
 Но вот пролетка остановилась, и студент был вознагражден за свои страдания.
На тротуар упала скомканная бумажка, и юноша по наитию кинулся к ней.  «"Частная женская классическая гимназия" Зинаиды Денисовны Перепёлкиной, Посланниковая улица, четырнадцать часов». Эти простые  слова навсегда изменили Алешину жизнь. Молодой человек был так взволнован, ему хотелось непременно куда-то бежать, совершать подвиги, но успокоившись, студент решил  зайти в модную кондитерскую пани Евы в Лефортово и купить понравившейся девушке сладкий подарок.

Кумир, кумир

На перекрестке, раздалось щелчок кнута, затем громкий  окрик извозчика – «поберегись!». Щенок до этого пригревшийся в добрых руках, взбрыкнул от страха и укусил Алешу за палец, тот от неожиданности выронил собаку. Спаниель  устремился прямо на дорогу под колеса дорогого экипажа.  

Алексей словно видел себя со стороны, едет пролетка, вот прямо под колеса кидается шоколадный комочек. А тут он, словно герой, спасает щенка от  неминуемой гибели. 

 Юноша стоял на берегу, и пытался успокоить собачку. 

Из лакированного  экипажа вышел молодой мужчина, одетый, словно английский денди, черные волосы уложены по последней моде,  седые виски. 

В экипаже остался сидеть  пухлый азиат, в цветастом халате, похожий на  Чингисхана. Алеша видел похожие лица на рисунках в Историческом музее.  

Щеголь подошел к студенту и удивленно присвистнул. 

– Какой вы шустрый, молодой человек! А вот если так?– И его рука, одетая в черную кожаную перчатку, устремилась к Алешиному уху. Юноша присел. Монгол  захлопал в ладоши. 

– Да, Маса, это феноменально. 

Но разговору с этим странным человеком студенту помешал городовой, он приблизился, почтительно отдавая честь незнакомцу. В руке служитель закона держал маленькое розовое платье.

Алеша увидел, как закаменело лицо сыщика, но тот взял себя в руки и спокойно спросил: « Ребенок?»

- Нет, ваше высокоблагородие. Карлица пропала, графини Киселевой.

- Свидетели? - и Фандорин выдохнул с облегчением.

-Никого. На мосту стояла, потом только платье по реке поплыло. А, как она  в воду сигануть могла, ей перила до макушки. 

– Что извольте, следов к-к-крови нет? Тела нет? 

–  Нет, ваше высокоблагородие.  

– Что же они, обнажившись, в воду прыгали? Нет, это не мой случай,– и денди брезгливо поморщился. Тонкие черные усики, удивительно шедшие их обладателю, ощетинились. 

Потом красавец повернулся к Алексею. 

– Да, юноша, было бы  рад с вами познакомиться п-п-поближе, но не располагаю временем. Спешу на вокзал. Возьмите мою визитку, недели через две или месяц загляните, п-п-прелюбопытный вы субъект, – и протянул юноше карточку. 

Алеша посмотрел на тисненные золотом буквы «Чиновник для особых поручений  Фандорин Эраст Петрович», и адрес. 

О, студент, конечно, слышал о знаменитом сыщике. 

Вечерами, когда Алексей занимался черчением, хозяйка  читала вслух свою любимую газету - «Полицейские ведомости» 

Все это мгновенно пронеслось в Алешином мозгу, и он, уже вслед удаляющемуся кумиру, просипел, от волнения севшим голосом.  

- Вы в Лондон, Джека Потрошителя ловить? 

Фандорин  не останавливаясь, негромко сказал: «Не все так просто, мой юный герой». 

Сыщик сел в экипаж и уехал, коляска оставила  после себя шлейф пыли. 

-Ах,- подумал студент.- Жаль, что я не наделен литературным даром. И биография господина Фандорина еще ждет своего Конан Дойла. 

Но скоро он вспомнил о записке, и уверенный, что ее написала белокурая гимназистка, поспешил в кондитерскую пани Евы, которая находилась недалеко. 

За два часа до этого. Карлица ее сиятельства

Фариза, потомок арапов из Африки, появилась на свет в благословенной Франции. Отец ее был поваром при знатном вельможе. Девочка, родившаяся карлицей, с детства крутилась на кухне учась удовлетворять вкусы  истинных гурманов.

Она совсем не замечала, что не такая, как все. В доме, где ее отец пользовался уважением, как господ, так и слуг, карлице было спокойно и уютно. Она ждала от будущего только хороших перемен. Станет взрослой,  будет работать на кухне с отцом, а когда papa  состариться она его заменит. Плотник сделал для маленькой поварихи крепкую дубовую скамеечку. Стоя на приставке, Фариза, которой отец доверял самое сложное, соуса, чувствовала себя счастливой.

Все оборвалось одним зимним вечером. В доме шел бал. Множество гостей, рук не хватало. И когда основные блюда и соусы  были готовы, отец отправил Фаризу разносить подносы с напитками.

 Карлица, вспомнив свои африканские корни, носила поднос бокалами на голове. Со стороны это выглядело комично. Гости весело смеялись, а хозяин даже дал двадцать пять сантимов. Вельможа сгреб их с игрального стола и положил в карман фартука карлицы. Но через некоторое время  забрал назад. Игра у него не шла, маркиз был зол. Фариза его простила.

А ранним утром ее грубо схватили, завернули в одеяло и понесли куда-то. Толстый материал заглушил крики похищенной девушки.

Очнулась она от холода. Выглянула в окно повозки, кругом лежало что-то белое, оно искрилось в солнечных лучах, так, что заболели глаза.

Это были снежные просторы неведомой России. Карлицу проиграли в карты, богатому белому господину.

И вот уже три года она живет в доме графа Киселева.

 Ее поварские способности были скучающей графине, супруге хозяина, ни к чему. Карлицу из кухни подняли в будуар молодой хозяйки. Отныне, ее имя было  Жужу.

 Судьба повернулась так, что теперь Фаризе-Жужу надо было скакать и резвиться, как любимая болонка хозяйки, с той же кличкой.

Графиня одевала своих любимец в одинаковые розовые платья. Арапку Жужу, которой уже было двадцать лет, заставляли бегать на четвереньках и лаять словно болонка.

Спать она ложилась на пол, среди атласных подушек, прижавшись к собачке.

Гостей графини это очень веселило.

Однажды Фариза хотела доказать, что  она человек, и заговорила  по-французски. А грассировала арапка, конечно, лучше многих светских дам приходящих в госте к хозяйке.

- Qui n‘a rien ne craint rien – Кто ничего не имеет, тот ничего и не боится.

Но хозяйка, засмеявшись от души, сказала: « Что лает, что говорит, ничего не понять». Фаризе кинули кусочек ветчины.

Болонка Жужу была незлобива, тем более карлица не отнимала у нее кости. И только однажды, собака, показала зубы и зарычала. Это когда маленькая дочь  хозяйки, замахнулась на Фаризу кнутом.

Кнут был игрушечный для деревянной лошадки. Но собачка, в таких тонкостях не разбиралась. Она оскалила мелкие острые зубы, и кинулась защищать свою подругу, арапку.

Злая девчонка, испугавшись, убежала. А Фаризе, так стало горько и обидно за свою жизнь, что хотелось пойти и покончить с этой несправедливостью, раз и навсегда.

Умереть и попасть в рай, в котором Аллах дарует ей и красоту, и свой дом. Где она будет свободна.

Наверное, так бы и случилось, если бы не любовь.

Её карлица встретила в графском доме, когда пошла, вешаться в конюшню. Из петли ее спас конюх  Юлдаш. Это был коренастый, невысокий  мужчина. С бритой головой и рыжей бородой. Один глаз ему выбил хозяин в пьяном гневе. У татарина была семья, трое детей. Жена  умерла четвертыми родами.

Это оказался верный друг, одной веры с Фаризой, он принес из мечети белый платок, и небольшой томик Корана.

Покупая сладости, одаривал ими и карлицу.

А дети его сначала приняли арапку, как сестренку. Им непонятно было, что она взрослая тетя, просто, не такая, как все. Они учились у нее французским песенкам, и арабским танцам.

Никто их этих несчастных людей не знал, что крепостное право отменили уже больше двадцати лет назад.

Имам в мечети призывал Юлдаша к покорности к господам.

Иногда хозяйка уезжала в оперу или на бал, и тогда всем распоряжался дворецкий Никита, въедливый, но добрый старик.

Он отпускал карлицу гулять по городу, но чтобы недалеко от дома.

Фариза в ярком наряде привлекала всеобщее внимание, в нее тыкали пальцами, прохожие. Но обижать остерегались, грозный вид Юлдаша, был защитой маленькой арапке.

 В эту  русскую Пасху Фаризе сказочно повезло. Господа собрались в столицу. А когда графиня уезжала, арапка спряталась под столом. А верная подруга Жужу, болонка, не выдала ее.

Собачка, нырнула под столешницу, облизала карлицу и убежала. Так Фариза осталась без хозяйки на попечении дворецкого Никиты и конюха Юлдаша.

По случаю большого русского праздника оба слуги были милостиво отпущены в город.

«Наконец, можно купить  правильное мясо , и приготовить филе барашка по-провански. Потом после обеда они поедут в мечеть, где их будет ждать священник и двое  родственников жениха. Мулла проведет никах, свадебный обряд. И возьмет с них клятву верности, объявив перед всевышним, что они муж и жена»-так мечтала арапка.

Юлдаш заложил старенькую коляску, и повез свою карлицу, как царицу. Правда девушка попросила высадить ее у кондитерской, и сказала, что будет дожидаться жениха на мосту.

Фаризе  очень хотелось в такой торжественный день побаловать детей конфетами. Тем более что в кондитерской Пани Евы у нее был открыт неограниченный кредит.

Это произошло четыре месяца назад, в рождественские катания. Жужу-Фаризу посадили на облучок возка. Откуда она, промерзнув до костей, свалилась. Аккурат напротив кондитерской.

Из теплого, на арапке была беличья шапка и муфта. Платье от мороза заиндевело и стояло колом.

Карлица, с трудом переставляя ноги, зашла в теплый магазин.

И застыла  от восторга. Это был аромат кухни ее детства и юности. Карлица прикрыла веки. Раннее утро, отец печет булочки, а она варит шоколад. Послаще для хозяйки, с красным перцем для хозяина. Фариза открыла глаза, перед ней стояла, пожилая красивая дама, а молодая красавица протягивала кружку горячего шоколада.

- Мерси, - пролепетал несчастная арапка.

- Вы понимаете по-русски? – удивилась та, что помоложе.

- Уи, сударыня. Вы не пожалеете о вашей доброте.

И Фариза научила хозяйку готовить шоколат с красным перцем, полезный для мужской силы кавалеров.

Фариза первой попробовала сваренный напиток. И это, наверное,  спасло ее от неминуемой смерти от холода. И конечно, доброта хозяйки кондитерской.

Пожилая  дама дала карлице шерстяной салоп, а молодая помощница отвела Фаризу к дому графини.

Вот и теперь пани Ева была рада гостье, насыпала,  не жадничая в коробочку горсть  конфет.

Фариза распрощалась с благородной госпожой. Чтобы меньше привлекать к себе внимание, выйдя на улицу, карлица пошла на  мост, ждать любимого.

Сильный ветер чуть не сорвал с арапки шляпу, но она успела придержать ее рукой. Коробка раскрылась, и часть конфет упало в воду

Фариза смотрела в сторону улицы, откуда должен был приехать Юлдаш. Но вдруг сердце заныло, словно чуя беду. Стало невозможно тоскливо, как в тот день, когда карлица  хотела повеситься. Фаризе показалось, что она сама, словно  конфета на  горячей плите , тает, тает. Растекается по мосту темным шоколадом с крапинками алого перца, так похожего на кровь.

Когда Юлдаш подъехал к мосту, от любимой осталась только коробка  конфет. Платье унесло в реку, оно ярким пятном плыло вниз по течению

Фариза исчезла.

На бревнах моста, изнутри, показались капельки крови, которые жадно слизал еле видимый туман.

Шоколадный вальс и свидание

Конфеты были съедены хозяйкой с превеликой благодарностью. А вечером пришел Алешин друг, студент инженерного факультета Жижикин, с просьбой помочь с решением задачи по начертательной геометрии.
Дружба их началась в тот день, когда будущие студенты училища встретились в потасовке с гимназистами. Они тогда стояли спина к спине: высокий, с длинными руками Алексей, совсем не умеющий драться. И среднего роста, худощавый, но крепкий Жижикин, который в своей жизни выиграл не один неравный бой.

Гимназисты тогда с позором ретировались, не выдержав напора студентов.
Невзрачная внешность друга была обманчива, за ней скрывался бешеный темперамент и великие помыслы. Он был беден, но горд, и не считал зазорным зарабатывать на жизнь преподаванием уроков. Если Алеша был талантлив в точных науках,  то Жижикин имел способность к языкам. В совершенстве владел французским и не хуже английским. Он  казался старше всех первокурсников, и оттого Алеша часто называл его просто по фамилии.
Хозяйке он нравился своей обходительностью и неизменной почтительностью к чину ее бывшего мужа.
Глафира Тихоновна, зажгла ночник и с выражением принялась читать «Ведомости Московской городской полиции».

«Второго мая в одной из комнат в доходном доме купца Сулуянова обнаружена крестьянская девица Софья Панова, шестнадцати лет, умерла путем отравления раствором фосфорных спичек. Дознанием полиции установлено, что причиной самоубийства послужила боязнь ответственности за совершенную в церкви  кражу».

- Два греха на душу взяла. Несчастная.

Развернув газету, старушка стала читать следующий  лист.

 «Уже третье загадочное исчезновение девушек в нашем городе на Стрелецком мосту. Незнакомки оставляют платья и даже, просим у читательниц прощения за интимные подробности, нижнее белье, а после обнаженными прыгают с моста. Одна из жертв карлица-арапка. Тела ни одной из этих  потерпевших еще не обнаружены. В этом странном деле пока нет никакой ясности. Свидетелей происшествий найти, тоже не удалось. Полиция в тупике».

- Чудны дела твои,  Господи,- зевая, и крестя рот, произнесла Глафира Тихоновна.- Это ведь что только не придумают, карлица, да еще и арапка.
Алеша даже линию провел криво, вспомнив  уехавшего сыщика Фандорина и городового с мокрым дамским платьем в руках. 

 — Эх, так я у вас ночевать останусь, – довольно прохрюкал Жижикин, доставая новый лист. Сам он жил в общежитии, в комнате с десятью соседями.
 — А и оставайся, — разрешила хозяйка, подобревшая от дорогого шоколада.

Сама она скоро отправилась на покой, а студенты легли спать за полночь, Алеша еще долго чертил и втолковывал другу о пользе начерталки для будущего инженера.  Потом в полной темноте и под большим секретом рассказал другу о встрече с удивительной девушкой Машей.
На что тот дал вполне дельный совет.
— А вы тайник соорудите, и пишите друг другу. А то знаю я этих бонн, пожалуются родителям, а те держиморду какую–нибудь приставят к барышне.

Алеша уже давно спал, а Жижикин все ворочался на мягкой софе. Никогда и  ни в чем до этого дня он в друге не видел превосходства: ни в его милой внешности, ни в достатке. А вот теперь подишь ты, позавидовал  чистой и наивной любви к девушке.

Сам Жижикин, рано узнал физическую сторону любви. Еще подростком был соблазнен скучающей и  пьющей жиличкой, снимавший у их семьи комнату.

Жиличка, была из разночинцев, она дымила, как паровоз, грубила матери Антона, делающей ей замечания.

Но выселить ее было нельзя:  платила вовремя, и приходилась Жижикиным  дальней родственницей.

Это была высокая, худая девица, которая спала до обеда, потом до вечера разгуливала  в  застиранном пеньюаре. Но к ночи происходило чудо.

Девушка мыла голову, свои коротко обстриженные кудри, мазала душистой помадой. Надевала единственное, кем - то подаренное платье, из самого Парижа. Красила губы, алого цвета помадой, и уходила. Утром ее привозили на пролетке, кавалеры, пьяную до безобразия.

В один из таких вот утренних приездов, женщина и попросила юношу помочь ей раздеться.

Гимназист дрожащими от волнения пальцами  снимал с жилички платье, потом  расстегивал крючки на корсете.

Женщина щуря, зеленые окаянные глаза, предложила выпить вина, а потом еще и закурить папироску. Маменька была в отсутствии, читала всю ночь псалмы по усопшей богатой благодетельнице. Вкус вина, и дым дешевых папирос «Трезвон», все это, в одно лето искалечило невинную душу отрока. Соблазнительница,  скоро уехала в Петербург, оставив  на прощание  флакончик ароматного одеколона, и поселив в   юной душе презрение, и брезгливость к женскому полу.

А Алеша спал, не ведая о душевных терзаниях, так и не уснувшего до рассвета, друга.

Тихий московский вечер. Полицейские сводки

Конфеты были съедены хозяйкой с превеликой благодарностью. А вечером пришел Алешин друг, студент инженерного факультета Жижикин, с просьбой помочь с решением задачи по начертательной геометрии.
Дружба их началась в тот день, когда будущие студенты училища встретились в потасовке с гимназистами. Они тогда стояли спина к спине: высокий, с длинными руками Алексей, совсем не умеющий драться. И среднего роста, худощавый, но крепкий Жижикин, который в своей жизни выиграл не один неравный бой.

Гимназисты тогда с позором ретировались, не выдержав напора студентов.
Невзрачная внешность друга была обманчива, за ней скрывался бешеный темперамент и великие помыслы. Он был беден, но горд, и не считал зазорным зарабатывать на жизнь преподаванием уроков. Если Алеша был талантлив в точных науках,  то Жижикин имел способность к языкам. В совершенстве владел французским и не хуже английским. Он  казался старше всех первокурсников, и оттого Алеша часто называл его просто по фамилии.
Хозяйке он нравился своей обходительностью и неизменной почтительностью к чину ее бывшего мужа.
Глафира Тихоновна, зажгла ночник и с выражением принялась читать «Ведомости Московской городской полиции».

«Второго мая в одной из комнат в доходном доме купца Сулуянова обнаружена крестьянская девица Софья Панова, шестнадцати лет, умерла путем отравления раствором фосфорных спичек. Дознанием полиции установлено, что причиной самоубийства послужила боязнь ответственности за совершенную в церкви  кражу».

- Два греха на душу взяла. Несчастная.

Развернув газету, старушка стала читать следующий  лист.

 «Уже третье загадочное исчезновение девушек в нашем городе на Стрелецком мосту. Незнакомки оставляют платья и даже, просим у читательниц прощения за интимные подробности, нижнее белье, а после обнаженными прыгают с моста. Одна из жертв карлица-арапка. Тела ни одной из этих  потерпевших еще не обнаружены. В этом странном деле пока нет никакой ясности. Свидетелей происшествий найти, тоже не удалось. Полиция в тупике».

- Чудны дела твои,  Господи,- зевая, и крестя рот, произнесла Глафира Тихоновна.- Это ведь что только не придумают, карлица, да еще и арапка.
Алеша даже линию провел криво, вспомнив  уехавшего сыщика Фандорина и городового с мокрым дамским платьем в руках. 

 — Эх, так я у вас ночевать останусь, – довольно прохрюкал Жижикин, доставая новый лист. Сам он жил в общежитии, в комнате с десятью соседями.
 — А и оставайся, — разрешила хозяйка, подобревшая от дорогого шоколада.

Сама она скоро отправилась на покой, а студенты легли спать за полночь, Алеша еще долго чертил и втолковывал другу о пользе начерталки для будущего инженера.  Потом в полной темноте и под большим секретом рассказал другу о встрече с удивительной девушкой Машей.
На что тот дал вполне дельный совет.
— А вы тайник соорудите, и пишите друг другу. А то знаю я этих бонн, пожалуются родителям, а те держиморду какую–нибудь приставят к барышне.

Алеша уже давно спал, а Жижикин все ворочался на мягкой софе. Никогда и  ни в чем до этого дня он в друге не видел превосходства: ни в его милой внешности, ни в достатке. А вот теперь подишь ты, позавидовал  чистой и наивной любви к девушке.

Сам Жижикин, рано узнал физическую сторону любви. Еще подростком был соблазнен скучающей и  пьющей жиличкой, снимавший у их семьи комнату.

Жиличка, была из разночинцев, она дымила, как паровоз, грубила матери Антона, делающей ей замечания.

Но выселить ее было нельзя:  платила вовремя, и приходилась Жижикиным  дальней родственницей.

Это была высокая, худая девица, которая спала до обеда, потом до вечера разгуливала  в  застиранном пеньюаре. Но к ночи происходило чудо.

Девушка мыла голову, свои коротко обстриженные кудри, мазала душистой помадой. Надевала единственное, кем - то подаренное платье, из самого Парижа. Красила губы, алого цвета помадой, и уходила. Утром ее привозили на пролетке, кавалеры, пьяную до безобразия.

В один из таких вот утренних приездов, женщина и попросила юношу помочь ей раздеться.

Гимназист дрожащими от волнения пальцами  снимал с жилички платье, потом  расстегивал крючки на корсете.

Женщина щуря, зеленые окаянные глаза, предложила выпить вина, а потом еще и закурить папироску. Маменька была в отсутствии, читала всю ночь псалмы по усопшей богатой благодетельнице. Вкус вина, и дым дешевых папирос «Трезвон», все это, в одно лето искалечило невинную душу отрока. Соблазнительница,  скоро уехала в Петербург, оставив  на прощание  флакончик ароматного одеколона, и поселив в   юной душе презрение, и брезгливость к женскому полу.

А Алеша спал, не ведая о душевных терзаниях, так и не уснувшего до рассвета, друга.

Подруги. С верой по жизни

 Идея с тайником была осуществлена все той же неугомонной Лизой, нашедшей в каменной скамейке напротив кондитерской небольшую выемку для записочек, и даже  маленьким презентам места  вполне хватало.
Пока  Алексей  переписывался с возлюбленной через брюнетку.
Ей доставляло немалое удовольствие мучить юношу, ведь Маша заболела, и он не мог ее видеть. Оказалось, возлюбленная  была больна, от того, что под дождем подавала обед страждущим, собравшимся при храме святой Ирины-мученицы, что на Покровском. Сирых и убогих собралось очень много, потому столы ставили прямо на подворье храма, под открытым небом. И первый майский дождь с грозой и послужил Машиной болезни.

Этот благотворительный обед запомнился Маше и тем, что ей был сделан очень дорогой подарок. Одна из богомолок, убогая, подарила девушке ладанку.

Звали ее Офимка. Женщина неопределенного возраста, и звания, впервые появившаяся на богомолье в обители.  Была она горбата, голова словно вросла в плечи, и поворачивалась она всем корпусом, чтобы заглянуть в глаза Маше, подававшей куриную  лапшу.

Девушка поставила глиняную плошку перед страждущей, и хотела уйти, но та вцепилась своей морщинистой рукой в девичье запястье.

-Не спеши, голубка. Прими в дар за твои добрые дела, ладанку с частицей Святой земли, не побрезгуй.

И богомолица положила в Маше на ладонь образок с  богородицей.

Маша положила ладанку в карман передника, и забыла. А вечером раздеваясь перед сном, вспомнила о подарке. Девушке вспомнился наказ горбуньи носить ладанку рядом с крестиком. И она, забыв про сон, стала вешать оберег странницы на серебряную цепочку.

Ей очень хотелось открыть ладанку и проверить, если там частица земли. Но девушка побоялась, вдруг святая реликвия рассыплется.

Ночью Маше снились, удивительные сны о морях и кораблях, под парусами. На капитанском мостике стоял Алеша, и словно не замечал Машу.

Она хотела подойти к юноше  поближе, но сильная качка и ураганный ветер мешали это осуществить. Рано утром девушка проснулась с жаром и ломотой во всем теле. Добрейший доктор, Антон Павлович вызванный тетушкой, констатировал инфлюэнцу. И рекомендовал полежать дома денька три.

То, что можно не ходить на уроки в гимназию, Машу порадовало, а огорчило, невозможность встреч с Алешей.

Правда Лиза, носила записки каждый день, и Маша перечитывала их по несколько раз, пряча потом в  любимом томике Пушкина.

Почему они не встретились раньше на литературном или музыкальном вечере в гимназии или училище. Было легко объяснимо -  их директора не дружили. Иван Павлович полагал вредным давать образование девушкам ,считая их уделом семью и дом. На этой почве, директор женской гимназии приглашала на вечера других юношей, благо в Лефортово было и реальное училище, и конечно кадетское.

Маша, жившая в Москве у тетушки,  не спешила звать Алешу в гости. Тайна, окутывавшая их переписку, и редкие встречи, она считала признаком романтизма, словно Пушкинская Мария, полюбившая Дубровского.

Алеша, правда, совсем не походил на разбойника, скорее наоборот, скромный, воспитанный и образованный юноша. Да, Маше и не хотелось бы повторить судьбу героини романа.

В письмах матери девушка иногда намекала, на симпатии к молодому талантливому студенту. Но так туманно и иносказательно, что матушка ее считала, их  девичьей фантазией, и литературным вымыслом.

Лиза, бывшая свидетелем их романа, была не менее Маши взволнована этим событием. Выросшая в патриархальной купеческой семье, и знавшая все о своем женском будущем ,бойкая брюнетка, училась в гимназии, чтобы подороже себя продать. В идеале, конечно хорошо бы найти дворянчика, а еще бы лучше офицера. Она считал себя прехорошенькой, не глупой, и достойной выгодной партии. Тем более что торговые дела батюшки шли в гору. Он богател на поставках для железной дороги. И обещал для старшей дочери каменный дом в приданное, да не здесь, а в Замоскворечье.

 В  Маше, Лизу привлекало  ее дворянское происхождение, и то, что им по пути в гимназию идти, и домой вместе. И то, что за  meilleure  amie [1]на экипаже приезжала бонна. И опять же, Машина тетушка, брала ее с племянницей на  детские балы, на которых блистала не подруга, а, она, Лиза. Правда, Маша, конечно, говорит очень красиво по-французски, и  на клавесине играет, заслушаешься. Лиза же, по-русски не всегда красиво скажет. Но зато, нет никого, кто мог бы перетанцевать ее, на гимназических  вечерах и балах.

Единственно, в чем девушки были схожи, была их набожность.

Лизу с детства учили чтить и бояться Бога, а Маша, та истово полагала, что Бог – это счастье, которое непременно скоро будет для всех.

Обе девушки, еще детьми, принимали участие в благотворительных вечерах для раненых в русско-турецкой войне на Балканах. Долгими зимними  вечерами, при свечах, всеми домочадцами, женского пола, щипали корпию.

 Читали раненым письма в  Лефортовском госпитале.  

Алеша, узнал об этом от Лизы, и образ Маши стал для него еще более чистым и непогрешимым.

Сама Маша, признавалась, что самым страшным грехом в ее жизни была любовь к сладкому. В  строгий пост, ей было тяжело отказаться от конфет и шоколада.
Теперь студент мог к записке о пожелании здоровья и успехов в учебе, добавить конфетку. В ответ на одно из таких посланий, которые исправно носила подруга Маши, была прикреплена атласная ленточка.
Боже, Алеша не спал всю ночь. Сколько романтических эпитетов и метафор срывалось в ночной тишине с его губ. С утра, совершенно не выспавшись, он решился признаться Маше в любви. Для этого дела нужна была аллегория в виде шоколадного сердечка, и он снова поспешил в кондитерскую пани Евы.
Как всегда, его воображение опережало Алешу в пути. Студент еще не дошел до нужного дома, а уже видел, словно паря в воздухе, и крышу знакомого дома, и мостик с ажурными перилами. На Стрелецком мосту стояла дама в шикарном черном платье и огромной шляпе, на которой трепетали длинные, в цвет платья, траурные ленты. В руке дама держала коробочку со сладостями, видимо, только что купленную. Алеша отчетливо видел, как рука в черной  перчатке срывает золотистую обертку, достает шедевр кулинарного искусства - шарик, обсыпанный шоколадной крошкой с орешком миндаля внутри. Как под мостом сгущается туман, такой непривычный в это время суток.
Юноша рассмотрел даже рисунок на перчатках дамы, довольно замысловатый и очень красивый.
Но тут Алеша отвлекся от своих видений, вспомнив, что утром расплачиваясь с хозяйкой за квартиру,  оставил кошелек на столе. Пришлось возвращаться домой.
А пока юноша удрученно шагал по набережной, на мостике произошло странное событие.
Женщина поднесла руку с конфетой ко рту, а дальше случилось невероятное. На мост сначала упала шляпа. Подхваченная ветром, она покатилась по бревнам на другой берег. Потом  упали перчатки, а затем платье.
Ветер подхватил легкое кружево и опустил перчатку в воду. Одну.
Сама же дама, казалось, просто растаяла.
— Призрак! — Закричали на другой стороне набережной, но Алеша мог поклясться, что женщина была живой и очень красивой.

[1]  meilleure  amie - лучшая подруга

Жена Коллежского советника. Безверие

Женщину, загадочно исчезнувшую на мосту, звали, Екатерина Дмитриевна.

Она была не очень любима в детстве. Маман, суровая  набожная женщина, обожала сына первенца, бравого офицера, а дочь была для нее лишь поводом беспокоиться о ее нравственности. Катю одевали в мрачные унылые платья, словно воспитанницу сиротского приюта. К ней была приставлена не гувернантка, а послушница из ближайшего монастыря. Та была жадной, да еще и обжорой, морила девочку голодом. Катя имела характер несносный по выражению наставницы, мало думала о душе, а больше о развлечениях.

Девочка терпела, и все ради матушки. Ею она восхищалась. Часто подсматривала в замочную скважину, как ее причесывают и одевают  к баллу. Замирала в немом восторге от такой неземной красоты. Девушки – белошвейки говорили барышне, что она вылитая маменька. Катя же, считая себя чернавкой, ругалась на них, и топала ногами. За что немедленно была отведена воспитательницей в угол, стоять до прощения на горохе голыми коленками. Катя виноватой себя не считала, и никогда никто не слышал из ее уст покаянных слов.

Спасала упрямую девочку кормилица. Дородная «мамка» вставала на колени рядом с барышней, и просила у барыни прощения. Девочка  хмуро стояла, потупив взгляд.

Катя росла дикаркой, и красота ее была сродни ее характеру. Нежная белая кожа,  темные косы и черные очи. Глаза особенно были хороши, они манили, словно глубокий колодец. Вся эта экзотическая непохожесть досталась  от черкесских предков.

Отец, ею не интересовался, он переживал  вторую молодость, танцуя на балах, и кутя с друзьями сына до утра.

Иногда, когда  матушку упрекали знакомые  их светского круга за слишком суровое воспитание девочки, она накупала Кате красивых платьев, пелерин, и шляпок. Потом, остыв, приказывала спрятать это в шкаф подальше от дочери. Кате было с ней трудно, но совсем стало невыносимо, когда на турецкой войне погибли отец и брат.

Матушка требовала от шестнадцатилетней Кати пострига в монастыре. Куда вскоре ушла и сама.

Спасло Екатерину Дмитриевну чудо. Иначе это назвать было нельзя.

Приехавший после окончания военных действий сослуживец отца, вдовец, так поразился красоте  юной Кати, что через три дня сделал предложение. Та согласилась, и это было словно в омут головой.

Супруг увез Катю в поместье под Москвой. Он  оказался человеком добрым, ласковым. Не совсем, но отогрел Катино холодное сердце. Совсем  забыть прошлое женщине помог ребенок.

Лишенная ласки в детстве, она из своенравной и взбалмошной барыньки,  стала самой терпеливой. Сама кормила младенца грудью, играла с сыном, читала книги.

Муж не узнавала свою Катю. Рождение первенца, изменило молодую женщину до неузнаваемости. Благодарность к мужчине, подарившему чудо материнства, сделало из Екатерины Дмитриевны, прекрасную жену и мать. Она во всем старалась угождать  мужу и сыну.

Соседи с радостью посещали хлебосольный дом, где царили мир и благоденствие. Екатерина души не чаяла в сыне, которого, в честь отца назвали Александр. Саша был красивым, в меру проказливым ребенком. Волосы его слегка кучерявились, и родители не спешили их стричь. Длинные локоны уже достигал плеч, делая  шестилетнего мальчика похожим на ангелочка. 

Матушка в монастыре была уже рукоположена в игуменьи. Присылала  дочери подарки на Рождество и Пасху.

Когда муж предложил Екатерине Дмитриевне отвезти сына в гости к бабушке, то поразился  мгновенной перемене настроения любимой жены.

- Не, надо мой друг. Она этого не заслуживает.

- Катя, надо простить, ведь столько лет прошло. Ты сама мать.

-Я простила, но не забыла, - был дан категоричный ответ.

Счастье было безоблачным, впереди перемены в жизни. Старинный приятель мужа, достиг карьерных высот в столице, и  рекомендовал друга для службы военным атташе во Франции.

Супруг уехал первым, чтобы подготовить все для приезда жены и сына. Да и дела не ждали отсрочки, необходимо было вступать в должность.

Екатерина Дмитриевна была полна радужных надежд, собирала сундуки с вещами.

При выезде, по весенней распутице, на границе имения карета плотно застряла в грязи. Кучер ушел звать кузнеца, Екатерина Дмитриевна открыла дверцу повозки, когда мимо шла крестьянка, с коровой.

-Здравствуй, милая, – обратилась барыня к ней.

Та поклонилась в пояс: «И вам здравия, барыня».

- Не угостишь ты нас молоком, а то кузнец запаздывает, А сынок мой припасы уже выпил.

- А обождете, я дочку, Дуняшу пришлю до вашей милости с  крынкой свеженького, для вашей милости.

-  Спаси Бог, милая,- и Екатерина Дмитриевна протянула женщине гривенник.

-И тебя, матушка. Подождите, скоро прибежит, Дуняшка-то.

Крестьянка, чавкая по грязи лаптями пошла к белеющим невдалеке избам.

Дуняша прибежала раньше кузнеца. Это была девочка лет десяти, в ободранном тулупчике, на голове, серая, застиранная шаль.

Она  беспрерывно шмыгала носом и кашляла, правда помещицу успокоило, что глиняная посуда, была накрыта чистой льняной тряпицей.

Саша все рвался побегать по дороге, выглядывал из кареты, и Екатерине Дмитриевны стоило немалого труда удерживать сына на коленях.

Молоко было вкусным еще не остывшим после дойки.

Екатерина Дмитриевна оставил немного для девочки. Уж очень болезненный вид был у бедняжки, нездоровый румянец, пятнами. Что за мать такая, больного ребенка в  слякоть не пожалела. Хотя чему удивляться, ее матушка, даром, что дворянка, не мене строга с ней была.

Но девочка скоро убежала, а помещицу порадовал кучер, пришедший вместе с кузнецом. Наконец карету вытащили. И поздней ночью господа были в Москве. На следующий день, Екатерина Дмитриевна оставила сына на  горничную, посвятила время покупкам в дорогу. И прощальным визитам к ближайшим соседям. Вернулась к вечеру совершенно разбитой.  Заглянув в комнату к сыну, побоялась его разбудить, и легла спать, не поцеловав мальчика. Проснулась от плача сына. Саша лежал в кроватке, весь в жару.

До обеда у мальчика еще были силы хныкать и капризничать, а потом он весь покрылся красной сыпью, и впал в забытье.

Домашний доктор, немец Крауфе, тяжело вздохнув, посоветовал уксусные примочки. Потом хотел отворить мальчику кровь, но Екатерина Дмитриевна воспротивилась.

Она послала записку к матери в монастырь, чтобы отслужили сорокоуст во здравие раба Божьего Александра.

Екатерина Дмитриевна сидела  у кровати, обтирая сына водой с уксусом. Жар спадал ненадолго, но Сашенька в себя так и не приходил. Мать снова послала за доктором.

Когда горничная снова привела доктора, Катя была уже согласна на любые меры. Но врач отказался.

- Поздно, ваше сиятельство, но вашей вины, Екатерина Дмитриевна, в том нет. Скарлатина, скоро задушит  мальчика. Готовьтесь к худшему.

Она не спала всю ночь, молилась истово Богородице, Сашиному ангелу хранителю. Все тщетно. Матери казалось, что она  уловила тот момент, когда душа, ее маленького ангела, покинула измученное тельце, и унеслась в рай. Лицо у сына стало сразу какое-то чужое. Обидно было, что он так и не попрощался с ней, «любимой маменькой».

Екатерина Дмитриевна сама обмывала вытянувшееся тельце сына. Сама одевала Сашу для погребения

Пригодился купленный в дорогу бархатный костюмчик. Белоснежная рубашечка из тончайшего батиста.

Туфли были еще великоваты, но это не имело уже значения. Матушка на похороны не пришла, прислала монашку читать молитвы.

Отпевали Сашу в домашней церкви, Екатерина Дмитриевна сама была в жару, но отстояла  до последнего всю поминальную службу.

На кладбище зарядил мелкий противный дождь, она наклонилась над сыном, закрывая любимое лицо от капель.

А потом положила в гробик свой нательный крест. Она сняла его накануне, и повесила себе на запястье золотую цепочку наподобие браслета.

Ей не было страшно уже ничего, все самое ужасное и непоправимое уже случилось. Она потеряла своего златокудрого ангела.

Вера ее пошатнулась, она заперлась в доме, никого не принимала, мужу отписала, что не может приехать, больна.

Она ходила по дому словно приведение. Нечесаная, с впалыми от голода и бессонницы щеками, и глазами. Пасхи  для нее  теперь не существовало.

Но на сороковой день от кончины сыночка, она вспомнила, что обещала Саше, шоколадных конфет, чтобы он вел себя хорошо в дороге.

А теперь надо успеть передать ему конфеты, Туда. Она даже себе боялась признаться, что поедет на кладбище впервые после смерти сына.

Екатерина Дмитриевна  крикнула горничную, и послала за парикмахером на Кузнецкий. И скоро выехала из дома, красивая до ужаса. У кондитерской отпустила коляску, велев ждать  дома ее возвращения.

Пани Ева, видимо знала ее горе, ничего не сказав, хотела перевязать коробку темной лентой. Но Екатерина Дмитриевна  отрицательно помахала головой.

На улице было тепло

 Женщина стояла на мосту напротив кондитерской, ей захотелось вот прямо сейчас помянуть сына, откушать, за  упокой души, любимое лакомство мальчика. Саша всегда съедал орешек внутри, а шоколад  оставлял маме или отцу.

Катя развернула красивую обертку и откусила кусочек.

Вкуса она не почувствовала. Она вообще после смерти Саши перестала ощущать вкусы, запахи. Темный туман стал подниматься из—под моста, и окутал женщину с  головы до ног. Сжимая в своих объятьях все сильнее и сильнее. Боли  не было, она умерла в тот проклятый день, вместе с сыночком. В последнее мгновение  жизни Екатерина Дмитриевна  увидела Сашу, он тянул к ней ручки, и улыбался.

Визит. Московское чаепитие

То ли ветер в этот день был холодный, то ли студент изрядно переволновался, но к вечеру у него поднялся жар.
Послать с запиской к тайнику было некого.
Он день отлеживался, а к вечеру сумел встать и пил чай с хозяйкой.
Та читала жильцу последние новости.
«Третьего дня у кондитерской госпожи Е. пропала жена коллежского советника Н." Далее шло подробное описание платья, драгоценностей и прочего, но Алеша уже не слушал. При словах «шляпа с длинными траурными лентами" он поперхнулся чаем и вспомнил все до мельчайших подробностей.
Всю ночь эта дама преследовала Алешу, душила кружевными перчатками, а вместо лица у незнакомки была пустота. Юноша стонал и ворочался, но проснуться и прогнать кошмар ему так и не удалось.
С утра Глафира Тихоновна,  принесла болящему чай с малиновым вареньем и булочками.  И пока постоялец жадно пил, хозяйка непрерывно говорила: 
- Ноги всю ночь напролет крутило, видно, к смене погоды. Завтра мой день ангела, извозчики дороги, придется идти пешком до кондитерской, потом к подруге зайти, позвать в гости, а это на другом берегу Яузы, и путь неблизкий. А еще эти несносные мальчишки, так и норовят вырвать ридикюль или коробочку с конфетами. Но что делать, раз приболел — отдыхай».
Старушка ушла, слышно было, как стучит ее клюка по дощатому настилу двора.

Но вдосталь поваляться в кровати Алеше не пришлось. Гектора, как назвал он щенка, спасенного Машей, надо было кормить и выгуливать. Счастливый щенок и измученный собаковладелец исследовали прилегающие окрестности.

Гектор задорно облаял мальчишек играющих в городки. Попытался утащить березовую биту одного из самых младших игроков.

Но щенку чурка оказалась не по размеру. И песик под свист и улюлюканье мальчишек ,поспешил спрятаться за Алешиными ногами.

Когда студент с собакой вернулись с прогулки, то Луша подала письмо-ответ от дальней родственницы.

Алексей хотел бы встречаться  с Машей не так вот, почти тайно. Поэтому искал общих знакомых,  кто мог бы его рекомендовать родителям Марии. Он писал своей дальней родственнице, живущей в Москве, и у которой он останавливался, когда сдавал экзамены сначала за курс гимназии, потом для Императорского училища.

Послал ей письмо и ждал с нетерпением ответа. Конечно, можно было бы, и съездить, но уж очень далеко на другой конец Москвы, не было времени.

В первых строках дама пожурила Алексея, что не заехал, не навестил. А  потом, как же мир тесен! Родственница была знакома с Машиной теткой, их мужья служили в одном полку.

Алешей было получено рекомендательное письмо, и он со всех ног бросился к Маше.

В передней его остановила дородная женщина, горничная, больше похожая на кормилицу. Попросив юношу обождать, она ушла в комнаты, забыв закрыть за собой дверь в залу.

И тут Алеша увидел Машеньку, которая в задумчивости брела из одной комнаты в другую. Вот девушка ощутила чье-то  постороннее присутствие, и повернула голову.

Маша сделалась бледна, а  Алеша напротив зарделся. Девушка поспешила уйти из зала.

Тут подоспела горничная, и попросила пройти.

Тетушка Маши была особой рассеянной, она, пригласив Алешу сесть, не менее трех раз прочитала рекомендации юноши. Не слушая ответы, она отдавала распоряжения  прятавшейся за дверями приживалке.

- Меланья,  вели  чаю подавать, булки да варенье, да сахар не забудь.

На столе изысканный сервиз из  Кузнецовского фарфора и самовар литров на пять. По комнате поплыл ни с чем несравнимый аромат чая.

В чашку он лился  кипящей струей, потом приживалка брала большой ,пузатый, заварной  чайник, и добавляла  заварки, темного, вишневого  цвета.

Горничная налила сначала хозяйке, гостю, и только затем остальным.

Чай пили без Маши, в присутствии бонны и приживалок. Англичанке, Алеша был особо рад. Теперь  их прогулки с Машей  не принесут урона ее чести в глазах гувернантки. Кодекс приличий, всемогущее «que dira le monde» - что скажет общество, теперь будет соблюден.

По рассказам Лизы родственница мало интересовалась учебой Маши. Больше барыню привлекали поездки на панихиды и похороны. Она  пребывала  в том преклонном возрасте, когда часто приходилось провожать то близких, то знакомых, в последний путь.

Всюду она возила с собой любимых приживалок, сестер близнецов, некрасивых одиноких старых дев.

Правда, после очередного подарка от Машиных родителей, продуктами, или ассигнациями, тетушка собиралась в гимназию. Там она  слыла благодетельницей.

Выслушав очередные хвалебные оды в адрес племянницы, она успокаивалась на несколько месяцев.

Гостей она, в отличие от большинства москвичей, не любила. Была ленива, во всем верила хитровану приказчику.

Увидев, что дама  утомлена нежданным визитом, и зевает, студент поспешил попрощаться.

Тетушка звала его заходить, по простому, «да хоть в следующую среду быть к обеду».

Алеша откланялся, в награду за смелость его ждал Машин силуэт в окне.

Год на год не приходится

О прошлом годе на майские дни, и на день Ангела праведной девы Глафиры,  погода москвичей не баловала. Весна была поздняя, кое-где в тени еще лежал черный от грязи снег. Сирень, боясь холода, не спешила распускаться. Небо заволокло тоскливыми тучами.

Глафира Тихоновна даже одела подбитый кроликом салоп, чтобы пойти в кондитерскую за лакомствами.

Это был ритуал. Как и именины.

На стол всегда подавалось все самое дорогое, в пределах разумного конечно, и по чуть-чуть. Но непременно два горячих, два холодных, жаркое, лучший чай, и шоколадные конфеты. По торжественному случаю всегда ставилась на стол сливовая наливка, сделанная Глафирой Тихоновной лично.

Не то чтобы вдова любила пускать пыль в глаза. Просто, хотелось в этот особенный день на краткое мгновение представить, что все, как в прежние времена. Когда она была молода, а муж жив. И друзья те же: Акулина Михайловна, да Луша.

Подруга жила на другой стороне Яузы, тоже вдовствовала уже без малого пять лет.

Пока Луша пекла, жарила, вдова скрепя сердце наняла извозчика. Уж очень грязно было на улице, ботинки калоши спасут, а вот юбками лужи мести, не по чину.

Торговалась с извозчиком так, что тот,  плюнув, в сердцах хотел уехать. Но копеечка, как известно рубль бережет, сошлись на пятачке, и кусочке Лушиного пирога.

Кондитерская была открыта, из посетителей молодой франт, судя по одежде из чиновников мелкого ранга.

Может и  вовсе писарь, Глафира Тихоновна, таких, далее передней не пускала.

Молодой человек весело болтал с красавицей  продавщицей.

Молодые люди так были увлечены беседой и флиртом, что не уделили старушке ровно никакого внимания.

Глафира Тихоновна подождала минуту, и еще, и еще.

Никакого внимания. Вдова привыкла, что пани Ева, не просто проявит уважение, а и расспросит о больных коленях, о  Луше, и о блюдах какие  вдова стряпчего поставит на стол в день Ангела.

Молодая девушка, о чем-то договорившись с  повесой, сначала удалилась в задние комнаты, а потом вышла в мантилье, и прехорошенькой шапочке отороченной  мехом. 

- Проше, пани, на выход, мы закрываемся. Надо за товаром  ехать.

- Да, вы, сударыня, ополоумели, что ли? Где Пани Ева?

- Хозяйка по делам уехали-с. А вы потом приходите.

- Да, вот с места не двинусь! Меня честную вдову в тычки прогонять! - И Глафира Тихоновна для убедительности стукнула клюкой по полу.

- Да, сказано же тебе, карга старая, иди подобру-поздорову,  - это уже встрял молодой кавалер продавщицы. Грубо подхватив упирающуюся старушку под локоть, потащил к дверям.

Неизвестно, чем бы это закончилось, слезами или побитием витрины, ибо Глафира Тихоновна была настроена совершенно решительно. Но тут вернулась хозяйка.

Для вдовы, кстати, а для парочки некстати.

При виде пани Евы, у продавщицы, перекосилось ее красивое, но злое лицо.

Кавалер же ретировался, прикрывая лицо фуражкой.

- Мадам, очень долго выбирала, но так ничего и не купила, - беззастенчиво лгала девушка.

-Да побойся Бога, чертовка, я только в двери, а меня тут же вон. Да, еще за руки кавалер твой хватал. Вот уж точно, из хама не сделаешь пана!

Пани Ева отослала помощницу прочь в комнаты, и, сделав перед старушкой реверанс, проговорила: « Милостивая государыня, я приношу вам свои извинения, и прошу в знак примирения, принять от меня эту коробку конфет. И саек филипповских с изюмом, только что подвезли».

Вдова села в гостевое кресло и удовлетворен, осмотрела, как  хозяйка  паковала,  пахнущие ванилью булочки, в коробку.

И даже извозчика оплатила.

Луша специально потом ходила посмотреть, уволила ли пани Еву нахалку, Нет, стоит за прилавком, лицо наглое, с мужчинами ласковое, да с господами, дворянами. А  для Луши, что брала коробочку монпансье, улыбку  забыла на личину одеть.

-Видно родня  она ейная, кАк есть родня.

И вот прошел год, и, слава Богу, что пережили зиму, и  дождалась дня ангела.

Все шло, как заведено, Луша на кухне хлопочет, сама вдова в кондитерскую, потом  к подруге. Посмотреть, как  живет, да и уважение высказать, личным визитом.

 Правда, на этот год на одного гостя больше. Молодой постоялец, был Глафире Тихоновне не в тягость. Напротив она даже приободрилась, и мрачных мыслей меньше. И поговорить и поужинать есть с кем.

Оставалось, надеется, что сегодня будет сама Пани Ева встречать в лавке.

В этом году весна задалась на славу, день именин стол украсит букет душистой сирени, порадует душу. Луша непременно обещала быть. С тех пор, как помощница получила наследство, домик  с больной племянницей, она все реже бывала у  Глафиры Тихоновны. Хотя клялась и божилась, что барыню не покинет. Такой душевной хозяйки у нее никогда уже не было и не будет. А и то правда,- думала старушка.- Уж, если я за стол сажаю, ровней считаю. Отчего же я могу быть плоха?

Старушка надела черное шевиотовое платье, отделанное английским крепом. Черную шляпку с вуалью, и митенки, перчатки без пальцев.

Наряжалась сама, без Луши,и потому не заметила, как во время переодевания порвался  шнурок, на котором был крестик. Так и вышла из дома без нательного крестика.

Глафира Тихоновна   благополучно добралась до кондитерской пани Евы, где долго торговалась с хозяйкой, но все же выпросила себе скидку на коробочку конфет с вишневой начинкой.
Выйдя с драгоценной ношей, пожилая женщина огляделась вокруг, убедилась, что мальчишек-негодников не видно, и пошла к деревянному мосту. На другом берегу жила ее подруга, такая же честная вдова, как и она сама.
Дойдя уже до середины, Глафира Тихоновна, оглянулась и увидела неизвестно откуда взявшийся туман. Ей почудилось, что в этом тумане прячутся воришки, зарящиеся на ее конфеты. Даже руки она вроде увидела, и старушка стала размахивать клюкой, стараясь бить прямо по дымке. В одно мгновение туман окутал ее с ног до головы, и скоро рассеялся. На деревянном настиле растекалась кровавая лужа. Бедную вдову словно перемололи в кофейной мельнице или мясорубке. В бордовом месиве плавали белые раздробленные кости.

Туман долго клубился у останков несчастной, потом нырнул вниз, подхватывая алые капли крови, которые не успевали долетать до  глади воды.

Шоколадное сердце. Арест

Прогулка с собакой, пошла Алеше на пользу. На свежем воздухе юноша почувствовал себя лучше и решил вечером дойти до набережной. В тайнике было очень много записочек от Маши, ему желали скорейшего выздоровления.

От умиления у Алеши защипало в глазах. В меланхолическом настроении он переступил порог кондитерской.
У прилавка стоял городовой, который строго приказал студенту: «Молодой человек, останьтесь, будете понятым».
Городовой вышел и стал у двери, видимо, ожидая следователей.
У пани Евы были испуганные растерянные глаза, а на одной руке большая, не по размеру, белая перчатка. 
 — Господин полицейский, я ни в чем не виновата. Я просто хотела прикормить покупателей, посыпала порог шоколадной крошкой. Подкладывала кусочки лакомства на перила моста, задобрить, как у вас говорят, домовых. Шоколад бесследно исчезал. Я даже как-то не спала всю ночь, пыталась понять, кто берет угощенье, но никого не видела. А потом, когда пропала первая женщина, я долго боялась ходить на мост, но все же решилась положить кусочек шоколада на парапет. И вот что получилось! — Бледная хозяйка сняла перчатку. Вся рука была словно изъедена язвами, или кислотой. - Но он все же пощадил меня. 
— Кто? — Закричал  Алексей.
— Не знаю, я никого не видела. Был сильный туман.
Приехал следователь, студент рассказал, как вдова статского советника ела конфеты на мосту, а потом исчезла.
— Бред, полный бред несете, - ковыряя спичкой в зубах, ворчал следователь. 
Они с помощником быстро проводили обыск, с лупой просмотрели полы и прилавки, чертыхались, принимая капли шоколада за высохшую кровь.
Алеша от монотонности их действий чуть не уснул. Наконец все было записано и юноша отпущен домой.  
Пани Еву увезли в участок, на прощание она бесплатно отдала Алеше подарок для Марии - шоколадное сердце. 
Юноша благополучно оставил в тайнике свое робкое признание в любви.
 Но даже влюбленность не помешала ему строить догадки об исчезновении женщин. И мысли юноши приняли направление, которое трудно было бы назвать разумным. Алеша решил проверить легенду о бревнах со стрелецкой казни.

Сим прожектом он поделился с пришедшим в обед Жижикиным.

- Не считаю это  логичным,-  охладил друг его пыл.

- Там еще родственница Аграфены Тихоновны, живет. Уже неделя о хозяйке не слуху, ни духу. Луша, грозиться пойти донести на меня в полицию, якобы я убил старушку и закопал в палисаднике.

- А, ну тогда, конечно, а где мы адрес возьмем?

- Я в комнате Аграфены Тихоновны на столике ночном нашел письма от некой Елизаветы Лукиничны из Преображенского. Пришлось прочитать, судя по приветам, это ее дальняя родня.

-Эх, с тебя тогда обед в трактире, а то у меня с утра маковой росинки во рту не было. Вернее с вечера.

Студенты, наняв экипаж, поехали в Преображенское. Село, где великие реформы Петра дали рождение армии и флоту, теперь было рабочей окраиной. Здесь селились мастеровые, купчики средней руки, и зажиточные крестьяне.

Преображенское жило своей обычной жизнью. Применив свой дар, Алеша видел храмы, монастыри, толпы мирян идущих крестным ходом. Колокольный звон призывал весь мир радоваться светлому празднику Воскресения Спасителя.

Нужный дом нашелся довольно быстро, правда, Жижикин предпочел ждать Алешу в чайной, которая была на той же улице наискосок.

Верую

Ворота были закрыты, и их  долго не открывали, хотя студент стучал уже даже ногой. Наконец дверца приоткрылась, и из-за нее выглянуло странное безбровое лицо. Судя по платку – женщина.

-Я знакомый Глафиры Тихоновны,- громко сказал Алеша.

 Калитка открылась шире, и теперь стало видно незнакомку целиком. Алеша поразился тому, что женщина была  плоскогрудой. Ситцевая кофточка обтягивала ее торс, больше похожий на грудь солдата.

Прежде чем пустить гостя в дом, странная женщина, выглянула на улицу. Посмотрев по обе стороны пустынной дороги, она схватила Алешу за мундир и затащила во двор.

Алеше тут же на голову надели пахнущий травами мешок, и схватили за плечи, уже мужские крепкие руки.

Почти волоком студента потащили в дом.

Когда мешок сняли, то Алеша огляделся. Окна были закрыты ставнями, в комнате царил полумрак.

В углу под образами сидела на кресле женщина в белом облачении, по стенам стояли лавки, на которых восседали так же одетое в белое, люди. Только по платкам было понятно, что с одной стороны женщины, с другой мужчины.

Двое крепких мужчин каменными изваяниями стояли  с обеих сторон от Алеши. С одной стороны в бок упиралось что-то острое. Студент скосил глаза, но рассмотреть, чем именно ему угрожали, не смог.

—  Кто таков? — Алешу  укололи в  правый бок. — Не лги кормчему.

Кормчим, человек называл старца с седой, словно выщипанной бородкой.
Студент без утайки поведал и историю Стрелецкого моста, и о пропавших женщинах, и о хозяйке.
— Стрельцы, слуги дьявола, от него смерть и приняли. Тот антихрист бороды рубил, а борода часть образа божия в человеке. Говоришь, в Немецкой слободе мост. Да, они иноземцев люто ненавидели, всех сжечь грозились. Так, какой ответ ты здесь хотел найти? — Цепкий взгляд совсем не походил на старческий, и Алеша невольно поежился.
—  Думал встретить здесь такого, как вы мудрого старца. Может, легенда есть  или предания?
— Души их неприкаянные по земле ходят. Может и мстят, про то один Бог ведает, — старец продолжил. - Сегодня настали темные времена, гонения великие на наших братьев.

— Убить его надо, выдаст он нас,— услышал Алеша голос  стража.

– Зачем?  Пусть нашу истину признает,- это  сказала женщина, сидящая, под киотом.

-Богородица, твоя, правда, - похвалил женщину старец.

Алешу укололи еще больнее, что-то теплое потекло под  сюртуком тонкой струйкой.

Кормчий смотрел на студента сурово и непреклонно.

-Вижу, ты молод и чист сердцем. А сейчас мы тебе тело и душу очистим. Будешь, как белый голубь, рожден для новой праведной жизни.

Враз все люди в белых одеждах забегали, кто-то принес, поднос с бритвой, кто- то стал разжигать угли в печи, зажигали свечи и лампады.

Сзади юноше придвинули стул, и стражи силой усадили Алешу на этот деревянный трон.

- Елизавета, родственница твоя, дом  тебе отпишет. Но сначала надо малую печать принять, через оскопление «удесных близнят».

- Отпишу, кормчий, как есть отпишу.- Это та, что калитку открывала, сквозь пелену страха вспомнил Алеша. Увидев бритву и тлеющий прут, он понял, что попал к скопцам, «белым голубям». И, что ждет его боль и унижение.

Алеша вдруг совсем некстати вспомнил, как он ездил с родителями в Семеновское, проведать   в монастыре бабушку, Марию Павловну.

Он запомнил, и  пятиглавый Собор, и Церковь Спаса Нерукотворного, памятник павшим. А особенно, торжественно - скорбный колокольный звон над Бородинским полем.

Алеше тогда было лет восемь, и больше чем рассказам отца о великой битве, он радовался  пышным  монастырским  куличам и сладкой творожной пасхе с орехами.

И конечно бабушке, которую он очень любил  и не видел уже два года.

Бабушка, Мария Павловна, одетая в строгое черное одеяние, отчего  лицо ее казалось еще худее, и бледнее, обняла внука. Глаза ее лучились таким теплом и нежностью, что маленького Алешу с трудом оторвали тогда от  монашеского подола. Он долго  махал ручкой монастырским стенам, уверенный, бабушка  видит. А на следующий год, случилась холера и Мария Павловна, обряжавшая усопших в последний путь, умерла в обители одной из первых. От Алеши, это долго скрывали, и ребенок каждую Пасху просился к бабушке в гости. И только в двенадцать лет  узнал правду.

 Алеша так ясно все это вспомнил, что невольно слезы полились из его глаз, покаянные и благодатные одновременно. Для него слово вера, не была пустым звуком, он все это прочувствовал любящим  сердцем. Юноша закричал: «Пустите, верую во Христа,  но истинной верой!».

Люди в белых одеждах, заглушая крик пленника, завели песнь:

Кто хочет благодатью владеть,
    Тот изволит за Бога пострадать,
    Золотую печать получить,
   Чтобы душам в грехах не отвечать.
   Садись ты смелее на коня,
   Бери в руки шелковы поводья,
   Возьми острый меч.   И изволь ты змию голову отсечь.
Прошли мгновения отчаяния, а потом Алеша решился применить свой дар. Правда, впервые он старался увидеть сквозь стены, но то ли страх помог, то ли Божье провидение, только у него все получилось.

Он видел пыльную сельскую дорогу и водовоза, с его бочкой и чайную, куда пошел Жижикин.

Под пение псалмов изуверов, он смог  пройти сквозь стены и увидеть Антона пьющего чай с бубликом. Сосредоточившись, Алеша впервые попробовал силой мысли,  действовать  на расстоянии. Студент увидел, что друг сначала оглянулся на дверь, потом никого там не заметив, стал трясти головой.

Но  Алеше в этот момент стали  привязывать ноги к  стулу. Волна ужаса, от предстоящего оскопления достигла апогея. Последнее, что видел Алеша, был Антон, бегущий из чайной к будке жандарма.

Студент очнулся от обморока, и «вернулся» в комнату к скопцам.

«Богородица»  вопрошала:

-Зачем пришел ты?

- Душу спасать,- ответил за юношу кто-то из радеющих.

-Хорошо душа спасть,- продолжила  главная скопица. – А кого дашь за себя порукой?

- Самого Христа, царя небесного,- ответил ей левый страж, и, наклонившись к узнику, пропищал. – Повторяй, а то умрешь без спасения.

Алеша, стиснув зубы, молчал, с ужасом чувствуя, что его раздевают сразу несколько человек, облачают в  белый балахон, и подпоясывают полотенцем.

От снятых брюк и нижнего белья ногам было холодно.

Когда один из адептов приблизился к юноше с бритвой, Алеша стал молиться, потом кричать, но  вопли  заглушало пение сектантов.

Но, тут дверь распахнулась и с  колом наперевес, в комнату вбежал сначала Антон, потом жандармы. А еще буфетчик и половой из  чайной.

Пока Жижикин размахивал дубинкой, мужчины из трактира развязали Алеше ноги и руки, брюки он надел уже сам.

Потом, когда были уже арестованы и уведены в участок главные действующие лица, друзья поспешили на площадь. Юноши ждали подводу до Москвы, и тут, Алеша не смог сдержать слез.

Он не плакал, он рыдал. Антон пытался успокоить друга  словами, но у него это плохо получалось. Тогда он достал портсигар, и, прикурив  папиросу, засунул ее в рот плачущему другу. Вдохнув дыма, Алеша закашлялся, и долго не мог прийти в себя от удушливого воздуха в груди. Но  истерику прекратил.

Студентам улыбнулась удача, они сели на подводу, бондарь, везущий на столичный рынок бочонки, согласился всего за  пару папирос доставить друзей в Москву.

На зеленом сюртуке кровь была незаметна, да и она уже запеклась, и только щипало бок при неловком движении.

Экспедиция  потерпела полное фиаско, но чем ближе к Москве, тем мысли Алешины становились веселее и приятнее, ведь впереди было свидание с Машей. И скоро он совсем забыл и о старообрядцах, и о стрельцах.

Рана оказалась пустяковой и не рана вовсе, царапина, Алеша смазал ее настойкой «Ерофеича», найденного у Глафиры Тихоновны в  массивном красного дуба  буфете, стоящего в гостиной.

И переодевшись, наш герой поспешил на свидание.

Надежды юношей питают. Смелые прожекты

Машенька, так про себя он осмеливался называть возлюбленную, была бледна, после болезни, но глаза ее светились таким ласковым светом, что Алеша просто был счастлив. 

На девушке была пелерина серо-жемчужного цвета, удивительно шедшая к ее серым глазам. Из-под шляпки, украшенной кружевами, выбивался белокурый локон. Он шаловливо развевался на ветру, и Маша постоянно его прятала за ухо, пока не поняла, что это бесполезно.
Они пошли гулять в Лефортовский парк и чудесно провели пару часов даже несмотря на то, что в присутствии бонны не смели взяться за руки. По случаю великой Пасхальной недели, в парке играл оркестр, крутились карусели, зазывал смотреть «живые картинки» раешник:

 А вот и я, развеселый потешник,

Известный столичный раешник,

Картинки верчу-поворачиваю,

 Публику обморачиваю,

 Себе пятаки заколачиваю!

У его маленькой будочки, расположенной на стуле, стояли в ожидании очереди мещанки с детьми, и дамы полусвета с нарядно одетыми барчуками.

Билеты стоили одинаково, как для дворян, так и для мещан - по три копейки за представление.

Алеша с Машей искали уединения, чтобы поговорить в тишине, поэтому сопровождаемые бонной, прошли вглубь парка под сени лип. А вслед им неслась удалая прибаутка раешника, отставного солдата:"A вoт aндepмaниp штyк — дpyгoй вид, гopoд Пaлepмa cтoит, бapcкaя фaмилия пo yлицaм гyляeт и нищиx тaлъянcкиx дeньгaми oдeляeт. A вoт, извoльтe видeть, aндepмaниp штyк — дpyгoй вид. Уcпeнcкий coбop в Mocквe cтoит, cвoиx нищиx в шeю бьют, ничeгo нe дaют ".

Песочные дорожки, зеркальная гладь прудов, пробивающиеся листики лип и желтые сережки берез, ни с чем несравнимый аромат весны, и торжества жизни.

Здесь уже публика была более благородная: дамы с летними зонтиками, кавалеры  с моноклями, студенты и кадеты.

Остановившись у одной из свободных скамеек, Алеша предложил дамам сесть, после чего сел сам, на почтительном расстоянии от Маши.

Бонна, на удивление проявила деликатность, и пошла к пруду, любоваться ныряющими за кормом утками.

Алексей решился заговорить.
— Маша, получили ли вы мой подарок?
— Подарок? - Удивилась девушка. — Нет, кроме записки я ничего не получала.
Влюбленный искоса посмотрел на девушку, надеясь, что это просто кокетство, но взгляд прекрасных глаз был серьезен.
— Ах!— В отчаянье выдохнул юноша.
— А вот Лиза мне рассказывала, что недалеко от нашей скамейки, на мосту, пропадают женщины. - Маша деликатно поспешила перевести разговор на другую тему.
— Да, я даже видел одну.
— Ой, как интересно, расскажите быстрее.
Студент принялся красочно живописать все свои приключения. Девушка слушала его, затаив дыхание и не отрывая глаз. Но когда он закончил, честно призналась: « Очень страшно».
 Поговорить больше не удалось, гувернантка заторопилась домой к обеду, а
Алеша решил проведать Жижикина. Тот давно не приходил в гости. Может, заболел?
Но Жижикин был одержим другой болезнью.
Он лежал на потертом полу и рисовал какие-то фейерверки, летящие к луне и звездам.
— Ты что, подработку нашел? — Спросил Алеша, усаживаясь на кровать друга.
Антон помотал всклокоченной головой.
— Тут, Малышев, дело такое, скоро полетим на Луну. 
Алеша взял лежащую на неприбранной кровати брошюру. Скромные белые буквы на сером фоне - «Константин Циолковский».
— Ты не думай, я с ума не сошел, - горячился друг. —  Мы  все это увидим, а я, возможно, и участие приму в сем прожекте.
Но Алеша снова вернул друга к истории с мостом и исчезнувшими женщинами.

Жижкин слушал неохотно, но подошел к делу с практической стороны.
— Туман, говоришь, исчезают без следа? Все может быть,  какая-то чертовщина любит шоколад, а вприкуску и человеческую плоть.
— Мост городовые перекрыли, поставили охрану. — Отчитывался Алеша.
— Да что ему охрана, может, он уже человечинки хочет больше, чем деликатеса. Ему русских баб подавай. На худой конец - фараонов.
Жижикин в общежитии нахватался таких крамольных слов, что Алеше сначала сделалось стыдно, а потом страшно.
Ведь теперь, если мост закрыт, и Нечто будет голодать, оно может переместиться к набережной, к их с Машей тайнику. И Алеша не сошел с ума, не потерял память, он положил шоколадное сердечко в укромное место. Но кто его съел? Монстр или Лиза?
У юноши от страха перехватило горло, и он потерял сознание.
Очнулся уже к вечеру. На полу стояла керосиновая лампа, Жижикин сидел на подоконнике и ужинал  булкой с молоком.
 — Очнулся, Ромео. Вот что я думаю. Никто ничего кроме тумана не видел. А значит, эта сущность по своему составу и похожа на туман. Вот если бы взять да и окатить бы его кипятком. Что бы с ним стало? Он бы возможно и погиб. Да наверняка бы.
— Так что же делать? — Пролепетал в панике Алеша.
—  Будем ловить призрака на живца. Маша твоя не робкого десятка девушка? Вот если бы ты уговорил ее с плиткой шоколада прогуливаться возле вашей скамейки. А потом, когда почувствует опасность, пусть бежит, да хоть бы и в кондитерскую. Ведь мадам Еву арестовали, и двери мы просто вскроем. Пожарную помпу достанем, известку, бочку ведра на три. В общем, с тебя деньги и девушка.
— Да ты с ума сошел, это же Маша!— Вскричал влюбленный.
— Так ведь так хоть шанс есть его выманить и уничтожить. А так он твою Машу и съест, — жестко ответил лучший друг.
Алеша обреченно махнул рукой, мол, рассказывай свой план.
— Сможет твоя Джульетта из дома сбежать незаметно? Вот к рассвету и выпустим девицу. Девушка она у тебя видная. Я вас как-то видел на бульваре, когда ты словно щенок за ее коляской бежал. Кстати о щенке, животные такие вещи очень чувствуют. Бери своего Гектора.
Алеша уже успокоился, взять щенка ему показалось отличной идеей.
И вот что удивительно, видел Гектор Машу всего несколько минут на рынке, когда та его из ведра с водой спасала. Но умница, всегда радуется, когда хозяин берет его на прогулку до гимназии.
— Послушай, Жижикин, — волна страха прошла, и Алексей вдруг придумал, как можно обойти план друга.

Авантюра. Фарс

— А если переодеть меня или тебя в женское платье?
—  Идея хорошая, можно попробовать. Но ведь на этом мосту не пропадал никто из мужчин. Конечно это  не факт, а просто совпадение. Только если ты приманка, то нужен еще один человек. Помпу качать, бак переворачивать с водой. Одного такого я знаю, Тихон, глухонемой грузчик. Дадим рупь, он покараулит, и, как только я увижу, что ты побежал к кондитерской, дам ему отмашку. Он мешок извести в бак и засыплет. Известь градусов сто дает, таким вот кипяточком и угостим вражину.
Проговорили до рассвета, крутили и так и этак, обсуждали детали. Наутро Алеша с тяжелой головой отправился домой. Глафира Тихоновна, так и не объявилась, Луша тоже не объявлялась. Приходилось самому управляться, с уборкой, а еду покупать в ближайшем трактире. Хорошо еще, что полиция пока не интересовалась Алешей. Студент позаимствовал из хозяйского гардероба платье, шляпку и перчатки. Брать тайком, даже на благое дело, было неприятно. Алеша сам себе дал слово, что непременно купит хозяйке самую дорогую плитку шоколада, когда та вернется, лишь бы все получилось.

 Встретились они с Жижикиным на Немецком базаре, закупили все для предприятия, договорились с Тихоном. Это был здоровенный детина, чья физическая сила очень пригодилась при переноске бака до пролетки. Алеша с Антоном вряд ли бы его донесли. Присланные отцом деньги стремительно таяли.

 Подельники потихоньку переносили все необходимые вещи в кондитерскую. Местному дворнику Жижкин в пылу азарта назвал себя племянником пани Евы, наплел всяких небылиц. Алеша только диву давался, насколько его товарищ был убедителен в своем вранье. Сам он строго-настрого запретил Лизе и Маше в ближайшее время приходить к заветной скамейке.

 Наконец настала эта жуткая ночь. Сначала всем было весело. Алешу с шутками наряжали в женское платье, шутили, представляя, как Нечто испугается одного вида такой мосластой девицы, храбрились и чувствовали себя героями. Однако ближе к рассвету веселье перешло в апатию. Молодые люди все чаще замолкали, а Тихон вообще давно уснул на стульях.
— Ну, все, иди,— сказал Жижикин, когда темнота за окном кондитерской уступила место предрассветным сумеркам.
На подгибающихся ногах, путаясь в подоле платья, юноша медленно побрел к скамейке.
Щенок  бежал следом, нюхал утренний сырой воздух и радостно повизгивал.
Студенту было страшно приближаться к воде, он не мог заставить себя сесть на заветную скамейку. Шоколадка уже почти растаяла в руке, когда он вспомнил, что забыл надеть перчатки.
Алеша поднес шоколад ко рту и героическим усилием заставил себя проглотить кусочек.
Но и у лакомства был вкус страха. От реки поднимался тяжелый дух, Алеше  казалось, что он весь им пропах. Дальше начались галлюцинации: девичий голос нашептывал про какого-то пропащего ангела, то на французском, то на польском. Алексею даже показалось в какое-то мгновение, что его кто-то нежно гладит по кудрявой голове. Это было уже слишком. Студент отошел немного от реки, чтобы вздохнуть чистого воздуха.
Время тянулось бесконечно. Гектор сделал все свои собачьи дела и стал проситься на руки. Алеша поднял и прижал его к себе, не то, защищая, не то защищаясь. Благодарный щенок лизнул хозяина в щеку.
На улице показался первый извозчик с ранними пассажирами, потом с осмотром прошел городовой. Он покосился на переодетого дамой Алешу, и, неодобрительно хмыкнув, последовал в другой конец улицы. Небо посветлело, затрубили заводские гудки, и студент понял, что затея их с треском провалилась.
Юноша обреченно возвращался к кондитерской, по мостовой волочился пыльный подол украденного платья.
В кондитерской по полу катался Жижикин в истерическом припадке.
— Ой, не могу, городовой тебя за кокотку принял.
— Что смешного-то, а вдруг бы пачпорт спросил?

— А если бы услугу попросил оказать,- и Антон снова зашелся в истерическом припадке. — Да, ты и вправду преступник, Алеша. Платье у старушки берешь без спроса, письма читаешь,-  и Жижикин довольный тем, что вогнал друга в краску, захохотал еще пуще.
Посмотрев на себя в зеркальные витрины, Алеша и сам рассмеялся.
Хотя смешного было мало.
Где найти девушку для ловушки на монстра они не знали.
Пока друг отсыпался, Жижкин нарушил все планы и приличия и встретил Машу у гимназии. Бодро заговорив с бонной по-английски, он  неведомым способом втерся к той в доверие, отрекомендовался  лучшим другом Алеши и получил разрешения прогуляться с девушкой по парку.
— Маша, Вы одна можете помочь нам! Да что там нам, всему городу, всему человечеству! Вдруг оно уже размножаться начало?
Маша слушала, не отводя глаз. И взгляд был такой серьезный, без всех этих женских штучек. И сама она такая милая, без ужимок и позерства, вдруг заставила Жижикина замолчать.
— Какого черта? - подумал Алешин друг. — Какого черта я вовлекаю это идеальное создание в авантюру? Бог с ней, с моей жизнью, и жизнью Алешки, но такая красота не должна погибнуть.
Прервав свою пламенную речь, студент развернулся и побежал прочь.

— Жижикин!- закричала Маша.— Вернитесь!
— Простите, не знаю вашего имени.— Спокойно сказала девушка, когда Алешин друг вернулся
— Антон.
— Антон, я согласна. Бонна еще плохо понимает по-русски.  Я отпрошусь у родителей, скажу, что будем с Лизой готовиться к балу, она подтвердит. А Алексей пусть заедет за мной на извозчике. — Девушка быстро написала на клочке бумаги адрес Лизы, сунула Жижкину в руки и нырнула в экипаж, где ее ждала  гувернантка.
Антон никогда в жизни не влюблялся, слишком рано он узнал физическую подноготную отношений между мужчиной и женщиной. Но теперь с его душой что-то происходило непонятное. Он впервые поверил, что  женщина, девушка может быть такой чистой, искренней, с незамутненной душой. И эта  живая девушка, а  не ангел. И это Маша, Мария. И что с этим делать дальше, юноша решительно не представлял.  

Жижикин пошел к другу с повинной.
Алеша был похож на заспанного ангела. Небрежно спутанная челка падала на высокий лоб, припухшие после сна глаза смотрели на мир с веселым изумлением, а маленькие ямочки на щеках делали его облик особенно милым.
" А вот я, — с горечью подумал Жижикин, — пью, курю, и лицо у меня серое, а не такое вот румяное яблоко"
Но мысли мыслями, а рассказывать другу пришлось правду.
Тот был в ужасе и в то же время в восхищении от того, что Маша, его Машенька, согласилась.
Оставалось дождаться субботы и надеяться, что в этот раз им улыбнется удача.

Друзья отправились в училище. Учились они на разных факультетах, поэтому небольшой отдых от общения друг с другом пошел им на пользу.
Оба успокоились, как-то даже воспаряли духом.
И к вечеру, когда Алеша, наняв извозчика, заехал за возлюбленной, он был совершенно уверен в успехе их предприятия.

Подруги. Разные дороги

Маша после обеда часам к шести веера приехала к подруге.

Раньше не была в гостях у Лизы, обычно  звала  к себе, в дом тетушки. Теперь вот  узнала, как подруга живет.

Лиза и Маша, провели вечер на женской половине купеческого дома.

Гостиная была оклеена яркими атласными обоями с позолотой, в тон стенам, тяжелые портьеры с золотой бахромой и кистями.

Очень красивая мебель, красного дерева ручной работы. Буфет сверкал сервизами и графинами для вина. Стены украшали большие портреты Лизиных предков, в нарядных парадных одеждах.

Гораздо скромнее было на женской половине. Лизина комната была очень светлой, и постель, стол, украшали многочисленные белоснежные кружева, и  атласные подушки.

Лиза одолжила подруге на время скромный домашний наряд, ситцевое платье, в мелкий красный цветочек.

- Веселенькое какое, – похвалила Маша вкус купеческой дочери.

Маша позанималась с Лизой французской грамматикой, в дверь, мешая, поминутно заглядывали младшие братья подруги.

Наконец позвали к ужину. Маше кушать совсем не хотелось, но отказать значит обидеть, и она скрепя сердце отправилась в гостиную.

Но здесь уже все было по-простому: вареная картошка, борщ с грибами, жареная курица и рыба. И огромный самовар. Такой большой, Маша видела только однажды на ярмарке.

 За столом управляла, в отсутствие  отца Лизина матушка.

Еще нестарая женщина, одетая в домашнюю одежду. Кофта в оборках, и темная широкая юбка, из простых тканей, но на плечах дорогая «купавинская»  шаль. Такую Маша хотела купить своей кормилице в подарок, и знала что цена этой красоте почти двести рублей.

К чаю подали орешки в меде, такие вкусные, что Маша радовала  хозяйку, раз, за разом подкладывая себе на тарелку понравившееся лакомство.

Про нарядную Машу  матушке пришлось сказать, что та едет тайно  венчаться. А после церкви де падут на колени перед тетушкой. Та прослезится, и, простив, благословит  молодых.

Батюшка, был в отъезде по торговым делам. И это к лучшему, он бы такое не одобрил.

А матушка, сокрушенно вздохнув, сказала: «Лиза, клянись перед образами, что никогда так нас не огорчишь».

- Клянусь,- без всяких угрызений совести купеческая дочь дала клятву.

Ей тоже бы хотелось авантюрных приключений. Но, тогда бы батюшка, из дома  выгнал.

Уж в себе-то Лиза была уверена. Что дозволено Юпитеру, или как там на латыни?

После ужина, довольно позднего, девушки почитали немного из Гомера.

А потом Лиза попросила у Маши померить бальное платье. Оно ей было немного великовато, и девушка встала на стул, чтобы не помять наряд.

-Ну как? А я себе синего шелка у батюшки попрошу, во французской лавке на Петровке «Мюре и Мерилизе».

- Только не лавка, а магазин,- тактично поправила Маша.

- А еще тятенька мне обещал жемчужный гарнитур на выпускной бал подарить.

- Лучшее украшение девушки – это скромность,-  серьезно без тени улыбки, сказала Маша. Это было так похоже на нравоучения классной дамы, и тон, и выражение лица, постное и унылое. 

- Да, и послушание, и благочестие,- засмеялась Лиза. - А только так нарядов хочется, и украшений .И Лиза уже снявшая Машино платье закружила подругу в вальсе.

Время летело стремительно, и вот, уже Маша собрана, и купеческая дочь вывела ее на улицу.  

Лиза сама проводила подругу до коляски, перекрестила в дорогу.

Вместо бала - сражение

Алеша привык чаще видеть Машу в гимназическом скромном одеянии, а тут она была одета на бал. Белоснежное воздушное платье, тончайшие кружева и бархотка на открытой шее.
Алексей был настолько потрясен, что даже забыл подать руку девушке, лишь стоял и любовался этой красотой.
Увы, через мгновение девушка накинула на плечи салоп из бархата

Впервые они сидели так близко друг к другу. Маша смело взяла Алешину руку. Через перчатку чувствовалось тепло девичьей руки, и у влюбленного закружилась голова,
Жижикин открыл им двери, мгновенно увидел розовые щеки у обоих, и безрадостно подумал: « Целовались".
Алеша рассматривал пожарный шланг, обернутый двумя простынями, чтобы не обжечь руки, а Антон повел Машу на кухню. Показал все, что они приготовили. Тихон, главная физическая сила прожекта, смущенно встал и поклонился барышне в пояс. Маша кивнула и попросила грузчика сесть на табурет.
— Он глухонемой, — пояснил Антон, махнул силачу, чтобы тот садился.
Затем он непозволительно близко подошел к девушке и прошептал: " Маша, знайте, я отдам за вас жизнь!"  Так глупо и высокопарно он не изъяснялся никогда.
Маша смутилась и сделала шаг назад. И увидела кухонный стол, на котором лежала шпага.
— Пистолет достать не удалось, — виновато прошептал Жижикин.
— Благодарю, Вас, — девушка присела в глубоком реверансе. Антон смотрел на ее белокурые локоны и думал: "Ах, какая жалость! Ну почему она его не поцеловала, хотя бы в щечку?"
Но тут в кухню зашел Алеша, и Жижикин снова стал прежним, деловитым и грубым.

Потом Антон провел девушку и продемонстрировал кресты нарисованные Тихоном на двери.

- Ведь ничего толком и не говорил ему, а видно что-то предчувствует. А я не запрещал, хотя больше на оружие уповаю.
Чтобы скоротать ночь, Маше постелили на диванчике, а сами сели играть в карты, всех обыгрывал Тихон. Антон был сам не свой, таким Алеша не видел друга никогда.
А Жижикин думал о том, что чувствовали жертвы, убитые монстром. Было ли им больно, успели ли осознать, что это смерть и спасения нет. Он даже представил гроб, в котором лежит бальное платье, белые перчатки и Машина бархотка, а тела нет.
Он почувствовал страх за Машу. Когда настала пора будить девушку, Антон вдруг заявил, что все отменятся и стал бороться с Алешей, не пуская того к диванчику.
— Ты не любишь ее!— шептал на ухо другу Жижикин.
— Нет, люблю! — Пыхтел в ответ влюбленный юноша. 
Проснувшись, Маша удивилась увидев толкающих друг друга юношей. Потом, чтобы привлечь к себе внимание, она захлопала в ладоши. Студенты обернулись и посмотрели на предмет своего обожания.
Девушка, словно и не спала, румяна, свежа, глаза блестят.
Предательский рассвет застал их врасплох, вроде и готовились - а страшно.
Алеша аккуратно осмотрелся, улица и вправо и влево была пуста. Девушка, шурша юбками, выскользнула за двери и поспешила к спуску набережной. 
— Шоколад забыла!— прохрипел Антон.
Алеша молнией метнулся в кондитерскую и через секунду вручил девушке плитку шоколада, с наполовину порванной фольгой.
Влюбленные посмотрели друг другу в глаза, но это было не прощание - это была надежда.
Маша стояла у воды. Не близко и не далеко, ровно так, чтобы попытаться убежать. Бегала она хорошо, в гимнастическом зале ее всегда хвалили. Будучи от природы гибкой и ловкой, она была в себе уверена. Вот только бальное платье слишком пышное, будет мешать. Но тут уж ничего не поделаешь, очень ей хотелось, чтобы Алеша увидел ее настоящей красавицей. На выпускной бал всегда приглашали только кадетов, и свой первый торжественный полонез она будет танцевать с чужим, нелюбимым человеком.
Забыли не только шоколад, но и щенка. Когда Алеша выпустил его вслед за девушкой, пес радостно побежал к спасительнице своей собачьей жизни.
Он обнюхал пахнущую духами Машу и недовольно чихнул.
Маша смотрела прямо на воду, и страха у нее почему-то не было, так она верила в  ладанку, с частицами святой земли, которую подарила ей убогая странница. К рассвету от воды стал подниматься густой туман, там, где плескалась вода, он был светлым словно облака, а под Стрелецким мостом темным, почти фиолетовым, словно грозовое облако.

Маша отчетливо видела, как туман словно пуховое одеяло закрывает воду, а туча, из-под моста, быстро приближается к берегу. Девушка зашептала молитву своему ангелу хранителю. Щенок сначала угрожающе зарычал на кого-то, а потом, взвизгнув, бросился бежать прочь от реки. Маша, борясь с головокружением, побежала за собакой следом.
А в это время в кондитерской шел жаркий спор между друзьями. Спор, грозивший успеху авантюры.
— Все пропало, – причитал Алеша. — Две непростительные ошибки, плохая примета. Я пойду и приведу Машу сюда.
— Остынь, идиот! Второго раза не будет. Я не позволю тебе все испортить.
Молодые люди чуть  снова не сцепились в драке, но тут залаял Гектор, и в утренней тишине отчетливо прозвучал стук каблучков бегущей девушки.
— По местам!— закричал Жижикин, и рванулся на кухню. В окна кондитерской было различимо, как подняв подол так, что стали видны изящные щиколотки, бежит Маша, за ней мчится щенок, а следом …
Следом была пустота. Маша ощущала ледяное дыхание за спиной, чувствовала взгляд, полный ненависти и злобы. Кровь словно застывала, язык, руки и ноги начинали неметь. Каждый следующий шаг становился труднее предыдущего. Девушка шептала молитву: «Господи ,услышь меня, спаси меня, защити меня. От всяких бед отныне и навеки!»

Маше казалось, что Бог  ее непременно услышит. Ведь она ничего и никому не делала плохого, не имела дурных помыслов. Помогая Алеше лишь  хотела спасти невинных от непонятной  бесовской силы, несущей не жизнь, как Христос, а смерть.

И с каждым новым произнесенным святым словом, туман за спиной начинал редеть. Но не исчезал, а все так же стелился ковром за убегающей жертвой. Ладанка на шее и крестик нагрелись так, что жгли кожу на шее. Кто-то извне приказывал Маше сорвать раскаленные обереги с шеи. Но она сорвала лишь бархотку и кинула ее на мостовую.

Нечто за спиной застонало, от бессилия подчинить себе жертву.
Маша перескочила через порог, следом шмыгнул щенок. С грохотом захлопнулась дверь, для безопасности обшитая Тихоном железными листами.
Маша из последних сил дошла до кухни, а Алеша встал за прилавок, просунул руки в сшитые из полотенец толстые рукавицы и поднял брандспойт.
Он слышал, как шипит на кухне известка, как тяжело дышит Маша.
— Давай! — Закричал юноша, как только стекла витрины треснули и стали распадаться на мелкие осколки. Пожарный рукав напрягся, Алеша, что было сил, уперся в буфет. Кипящая струя ударила прямо в разбитое окно.
В белом паре неторопливо стало проявляться пятно, похожее на кляксу в тетради.
Пятно стало темнеть, разрастаться, и скоро в кондитерской запахло шоколадом и кровью.
Вода растекалась по полу, там барахтались какие-то хлопья странной пены, больше похожие на клочки тумана. Какое-то время они еще пытались соединиться, но это им не удавалось. Алеше жгло ладони, он терпел, потом кричал от боли, но шланг не выпускал. Известь, наконец, закончилась, брандспойт хлюпнул раза два, и выплюнул последние капли убийственной влаги.
Хорошо, что витрина была разбита, иначе все, кто был в помещении, задохнулись бы.
На полу, в белых разводах извести, плавали фиолетовые ошметки какой-то субстанции.
Из кухни, хлюпая болотными сапогами, вышел Антон. Стараясь ступать след в след, сердитый Тихон вынес бак.
Взгляды всех присутствующих скрестились на середине комнаты. Там, на полу, занимая всю его середину, корчилась, пытаясь обрести четкие контуры, огромными буквами имя «Ангела».  
Это казалось бредом воспаленного от бессонницы и страха разума. Но оно было живым. Живым и опасным. От него отчетливо пахло болью, кровью, ненавистью и, совсем чуть-чуть, шоколадом. Словно в стакан крепкого, обжигающего нутро спирта кто-то случайно вылил ложку горячего шоколада. И тот свернулся там ядовитым клубком, маня запахом и обманывая вкусом.
Взяв  все мисочки и половники, что нашлись на кухне у пани Евы, мужчины стали собирать все, что было на полу, и кидать это нечто в известь.
У разбитой витрины уже стали собираться зеваки, где-то истошно засвистел городовой. 
Маше стало дурно, и Алеша вывел ее через черный ход во двор, подышать воздухом.

Гела, история не ангела

Гела росла в счастливой семье до десяти лет. Потом папа и мама уехали в Америку, оставив девочку на попечение престарелой тетушки Баси. Обещали, как только обустроятся, вышлют денег для дочери и тетки.

Сначала приходили редкие письма, «что очень тяжело, что много работают, все дорого, денег откладывать не получается». Мама все просила подождать Гелу, а потом у них с папой родился малыш, и письма стали приходить все реже. И в них уже Гелу не звали к себе, и не ждали.

Ей уже было пятнадцать. Она знала все, что должна уметь девушка, ухаживать за собой, вести хозяйство, молиться.

Гела любила свои волосы. Мамо еще с детства приучила маленькую паненку к порядку и уходу за ними. Девочке было  непозволительно  показываться, даже из своей комнаты, с неопрятными волосами.

Ей не  стригли косы с трех лет. Сначала мамо, потом сама Гела постригали только  кончики. И волосы у Ангелы выросли на славу.

Густые, пушистые .Особенно красивы они были после купания. Золотой волной ложились на спине, почти до ягодиц.

Правда ,зная о своей красоте, она забыла о скромности.

Первым ее мужчиной был женатый чиновник, потом были и другие. Ксендз слушал ее исповеди, и призывал Гелу покаяться и стать  добропорядочной прихожанкой.

Чистая репутация девушки, особенно бедной, единственное ее приданное, а теперь у Гелы и этого не было.

Три года она жила содержанкой старика купца. Потом уехала с цирком, влюбившись в акробата.

Вернулась  подурневшая, похудевшая. И с желанием стать на путь истинный.

Так, по крайней мере, она клялась святому отцу.

Падре помог, попросил одну из уважаемых прихожанок взять девушку к себе на работу.

Это была Пани Ева, владелица кондитерской.

Гела обожала шоколад, и первое время Пани Ева позволила ей кушать лакомства вдосталь. А потом  на красивом лице молодой пани зашелушилась кожа и не помогали никакие, даже самые дорогие крема, из модной лавки. Хозяйка повела Гелу к доктору.

Сухонький старичок отчески улыбнулся красавице и просто посоветовал, есть меньше сладкого.

- И не жалко вам Пани Ева истраченных впустую денег,-  возмущалась молодая паненка.

- Отчего же впустую, Гела?- лукаво спросила хозяйка.

-Да, причем тут сладости. Сглаз это, надо бабку искать.

- А ты попробуй  хоть три дня продержись, и ничем не мажь щечки.

Все-таки, доктор оказался прав, и былая белизна  кожи, вернулась через две недели.

Она была красива, но этого было мало. Даже работа в таком приличном месте, пока не давала шанса, подцепить солидного мужа. Да, мужчины  оказывали ей знаки внимания, дарили безделушки, звали в ресторан или на променад в парк. Но не больше.

А ведь старость не за горами еще пару, тройку лет и никто в ее сторону с серьезными намерениями и не посмотрит.

Вся эта неустроенность, вызвала приступы желчи и ненависти.

 Девушка тратила все жалованье на украшения и наряды. Конечно, покупать на Кузнецком мосту или шить у немок, продавщица не могла. Зато по оказии нашла хорошую портниху, живущую в доходном доме прямо во дворе кондитерской.

Портниха потихоньку спивалась и ее выгнала хозяйка, за испорченный дорогой заказ. Звали швею,  Наташа.

Квартира была небольшой, одна комната, где  за занавеской кровать. На подоконнике швейная  машинка  «Зингер». Чистенькая бедность. В первый же вечер, когда Гела пришла, чтобы снять мерки, случилось непредвиденное.

Девушка постучалась, и двери ей открыл муж хозяйки. Молодой мужчина, с  черными, лихо закрученными по-гусарски усами. В белоснежной рубашке, с воротником апаш, из—под которого виднелась грудь с темными кучерявыми волосами. Синие глаза, немного опухшие от сна или перепоя, были чудо, как хороши.

Офицер, разжалованный за пьяный дебош, был беден, как полковая мышь. «Ваше высокоблагородие», жил на средства жены, да старички родители немного высылали непутевому сыну.

Но Гела остро позавидовал портнихе. Женщине, скромной, правда, с очень аристократической внешностью. Та была замужем, а она, красавица, нет.

Вроде и нет в  Наташе ничего особенного, но стать, поворот головы, тихий голос все было в портнихе изыскано и ни какая продавщица, даже такая красивая, как Ангела, не могла с ней сравниться.

Но украсть кусочек этого семейного пирога, отомстить за это не показное превосходство, было в силах молодой пани. Роман  закрутился так стремительно, что она и сама не ожидала.

 Гела, сразу дала понять – она девушка дорогая, на безделушки не поведется. Из всего ценного было у офицера, только золотое обручальное кольцо, да швейная машинка жены. Машинку незаметно не вынесешь,

и в пылу страсти, потерявший голову ухажер заложил кольцо в ломбард. Случился грандиозный скандал.

Наташа урезонивала супруга, что теперь не на что будет купить форму, для представления в части.

А муж кричал, что все эти прошения на высочайшее имя, ерунда, никто их не читает.

Портниха спокойно ответствовала, что узнавала, у сведущих людей, возраст и заслуги у Гриши такие, что непременно восстановят в звании. А если и придется ехать в дальний гарнизон. То, она, Наташа последует за ним, и там люди живут. А платья и шляпки, и там носят.

Потом портниха пришла в кондитерскую.

Рассматривала витрину, дождалась, когда осталась с девушкой наедине.

Подошла близко к прилавку, и  посмотрела разлучнице прямо в глаза.

Может все бы и обошлось, но Гела позволила себе слегка улыбнуться.

Она не ждала от портнихи, тихой, и порядочной женщины подвоха.

Но та, молниеносно схватила обидчицу за волосы, и стала бить головой о прилавок.

Где она этому научилась? Что было у нее в прошлом?  Гела могла лишь догадываться.

Подняв голову обидчицы, и удостоверившись, что из разбитого носа течет кровь, Наташа спокойно спросила: « Завтра главная  примерка, мадемуазель придет?»

Гела закрыв лицо передником, только кивнула в ответ.

Ангеле сделалось страшно, таких как Наташа,  не бросают. А вдруг завтра пойдет эта гордая портниха к хозяйке, пани Еве? И тогда уже только одна дорога - в трактирные девки. Лишиться работы в кондитерской она не могла.

Гела решила пойти на мировую. Красавица выкупила кольцо, на это ушли все сбережения. И с бутылочкой красного вина, пошла к портнихе, мириться.  

Занавес. Поклон

Маша с Алешей стояли на заднем дворе. Напротив кондитерской был построен  трехэтажный доходный дом, где жили приезжающие на ткацкие фабрики крестьяне, опустившиеся чиновники и разжалованные офицеры.

 У подъезда стояла коляска, на козлах которой восседал городовой. Но, вот из дома вышел, в темно-зеленом  сюртуке со  звездами на бархатном воротнике, судя по форме судебный следователь. Он нес в одной руке мешок в подозрительных багровых пятнах, а в другой, окровавленный топор.

Следом полицейские  вывели женщину с гордо поднятой головой. И шатающегося от похмелья мужчину, в поношенном  офицерском мундире, одетом на голое тело. На шее орден с бантом.

Алеша с Машей подошли поближе, и оба почувствовали смрадный запах разложившейся плоти. Из мешка, участковый пристав, брезгливо морщась, достал женскую голову.

Держа улику, на вытянутой руке,  он показал это молодым людям, и вышедшим следом за ним дворнику и прачке.

Мертвое лицо убитой было ангельски красивым, даже темно – синие трупные пятна не могли его испортить.

- Вот извольте видеть, господа,- полицейский чин положил ужасную находку на землю – Убитая путем отсечения головы, девица вам знакома?

Маша спряталась за спину Алексея. Студент  отрицательно покачал головой. Дворник, попыхивая самокруткой, важно произнес: « Здесь еще при самом царе Петре Алексеевиче аптека была. Почитай, еще дед мужа пани Евы дело начинал. Муж тоже аптечное дело вел, а как помер, так кондитерскую и сделали. У бабы, известно, ума на аптеку не хватило. Ангела ее звали, у пани Евы она работала. Шоколад страсть как любила. Вот их благородие, портнихин муж, в ломбард кольцо обручальное и отнес. Чтобы, значит, Ангеле этой угодить. Весь двор слышал, как они лаялись, Наташа с супружником, из-за этой красотки».

- Давай, своим ходом в участок, а этих в пролетку, - обратился полицейский начальник  к дворнику и приставам.

Арестованных посадили в пролетку.

- Она, Наташка, мне топор в руки дала,- истошно завопил бывший офицер,- тело в реку вместе с моста Стрелецкого бросали. А голову  домой принесли, чтобы волосы у девки срезать под корень, да продать в салон. Да, пили мы беспробудно уж две недели, на деньги убитой. Голова под кроватью и завоняла, соседи чухонцы полицию и вызвали.

Женщина в пролетке поправляла свои волосы, и холодно улыбалась.

-Не слушайте его господин полицейский, я одна все сделала. Одну меня и везите в участок. А Гришу отпустите.

-Там, разберутся,- резонно вставил дворник.

В открытых окнах слышно было, как плачут испуганные криками и воем дети, прачка, из понятых, вдруг упала в обморок. И тут, перекрывая, весь этот гвалт, разнесся мощный окрик городового: « Всем молчать, всех в кутузку свезу!». Как ни странно - это подействовало, даже кухарка очухалась, и села, на земле, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Улики  были погружены в коляску, полицейский  сел рядом с кучером, и наконец - то все уехали.

Маша и Алеша остались во дворе одни.
 Девушка аккуратно развязывала мокрые полотенца на руках возлюбленного. Взору ее предстала удручающая картина. Руки были все в волдырях, они опухли, покраснели и она от бессилия, стала просто дуть на них. Алеша понял, что вот сейчас потеряет сознание от боли, но он должен успеть сделать это.
Он наклонился и поцеловал ровный пробор своего белокурого ангела. А потом наступила темнота.

Послесловие. 

— Ну, ты брат, лежебока. — Приветствовал неделю спустя друга Жижикин.
Руки у Алеши были еще забинтованы, но пальцы были целы и двигались. 
Юноша счастливо улыбался, на прикроватной тумбочке стоял Машин портрет.
На Антоне отчего-то была военная форма.
— Да, пока одни отлеживаются, другие учатся родину защищать. В Петербург отбываю. В Учебный воздухоплавательный парк. Буду офицером – аэронавтом.
Алеша стеснялся откровенно радоваться, все-таки неприятно иметь лучшего друга соперником в любви. 
Но спросил он другое: « Ну что там, тихо?»
— Да все нормально. Выздоравливай, Алеша, и пиши.
Жижикин ушел, а Алеша все думал, как же они повзрослели, из недорослей стали мужчинами. Поцеловав портрет Маши, он уснул счастливым.