Kara no kyoukai

Kara no kyoukai

Граница пустоты

Том 3

Автор: Насу Киноко/Kinoko Nasu

Иллюстрации: Такаси Такеути/Takeuchi Takashi

Перевод выполнен командой

livingflcl https://livingflcl.evanotend.com/

Перевод: Chernob

Корректура: Rosetau

Арка 6: Записи в забвении – Курогири Сацуки

За иглами шиповника стоял укутанный туманом дремучий лес.

За иглами шиповника стоял укутанный туманом дремучий лес.

Из него веяло запахом зелени и слышался тихий шепот насекомых.

И глубже в него я заходил.

И дальше шел я.

Пока не наткнулся на холм, нетронутый нашим солнцем, где оказался я в компании детей.

И наконец, пришел я в себя, осознал поздний час и решил вернуться домой.

– Но тебе не нужно домой. Здесь вечность ждет.

Лесные дети начали петь.

И спросил я, что есть вечность.

– Это когда ты медлишь.

– Это когда ты неизменен.

Хор голосов говорил меланхолично и в унисон.

Свет звезд тихо освещал траву на холме.

Туман собирался, словно молоко, за спиной моей.

И за плечами пропал путь домой.

Я мало знаю о вечности.

Я хочу поспешить домой.

Домой, подальше отсюда.

Дом, далекий от детей и леса.

И окутанный запахом зелени и тихим шепотом насекомых,

В дремучем лесу, укутанный туманом, за иглами шиповника,

Лишен я был дома ради вечности.

Записи в забвении – 1

Декабрь в этом году был не таким холодным, как я предсказывала, но даже сегодняшней температуры было достаточно, чтобы с каждым выдохом появлялось белое облачко. Тем не менее, вчера был последний день месяца, а значит, и финальный день года. Сегодня новый год, мой шестнадцатый. Абсолютно точно, многие люди сегодня приветствуют друг друга искренним «с Новым годом», дорожа единственным шансом в году, когда можно поделиться своей теплотой и чувством новых возможностей с другими людьми.

Но это не для меня. По сути, Новый год для меня стал временем года, когда я хочу ругать себя за свою глупость; время, когда подушки в моей комнате оказываются в опасности стать жертвами моего желания швырнуть их в стену и попрыгать на них, чтобы выпустить пар; время, когда я просто хочу забыть об остатке дня. Печально, но память и сердце человека вовсе не так удобны. Так что, пребывая в несколько мрачном настроении, я тороплюсь и собираюсь в офис Токо-сан.

Хотя я принадлежу к исключительно нормальной семье, мои родители все еще настаивают на том, чтобы я надевала кимоно для первого посещения святилища в Новый год. И правда, они уже положили его мне на кровать. Но я никогда не была поклонницей традиционной одежды, так что я игнорирую его и, выйдя из комнаты, спускаюсь вниз по лестнице.

– Азака, дорогая, ты куда-то собралась? – спрашивает мама, пока я иду по ступенькам.

– Да. Просто хочу встретиться с кое-кем, кому задолжала. Я вернусь до темноты, – говорю я, демонстрируя лучшую улыбку, и выхожу из дома Кокуто – моего дома.

Небо в начале дня покрыто облаками не слишком дружелюбного вида. Однако, думаю я, они идеально отражают мое настроение, и даже это маленькие признание (перед миром, как-никак!) чуточку облегчает мой шаг.

Я не всегда ненавидела это время года. Было время, когда я, как и любой человек, ждала его. Но в 1996 году, ровно три года назад, это изменилось. Мой тринадцатый Новый год, когда я вернулась в родительский дом на каникулы.

История на самом деле начинается с меня, Азаки Кокуто, и моего слабого здоровья, которым было проклято это тело. Я никогда не имела высоких оценок по физкультуре, и все вокруг говорили, что воздух Токио вреден для моего здоровья. И по этой причине семья сплавила меня жить у дяди за городом, где я и была с десяти лет. С тех пор я приезжала домой только на зимние и летние каникулы, но даже тогда я не хотела возвращаться. Мой дядя относился ко мне как к своей приемной дочери и растил меня вдали от семьи. Я предпочитала, чтобы так и было всегда – даже тогда, когда мое состояние пришло в норму и сделало всю затею весьма спорной – по своим причинам.

Ведь у меня есть брат, Микия Кокуто. И я люблю его.

Проясню, это не семейная любовь между родственниками, как вы могли бы подумать, но любовь романтическая, между парнем и девушкой. Конечно, кто-то может предположить, что десятилетняя школьница ошиблась, и это вполне логичный вывод. Но я не была дурой, и даже тогда я знала, что это за влечение терзало меня. И хотя я могу принять то, что мой интеллект выше среднего, и это удобная ложь для самой себя, я не могу принять идею, что мои чувства к Микии ненастоящие. Когда-то я даже вынашивала детские мысли о том, чтобы как-нибудь украсть его у остальных людей, не позволять никому видеть его. Хотя мои чувства приняли более ощутимую форму, моя любовь к Микии никогда не колебалась. Я с самого начала знала, что это чувство никогда не будет высказано, так что, взрослея, я ждала своего шанса.

Даже мое отступление за город было частью плана по отделению себя от Микии, и все для того, чтобы он мог увидеть во мне кого-то иного, кого-то, кто не является его младшей сестрой. Мне не важно, что написано в информации о семье. Я давно забыла об этом, и я по-настоящему вернусь только тогда, когда Микия забудет обо мне, как о сестре. До этого момента я буду проводить свои дни как истинная леди. Ведь я точно знала, что нравится Микии, так что это было довольно легко. Это был настолько идеальный план, что даже я сама восхищалась его гениальностью.

Но потом, конечно, появилась проклятая помеха. Прошу прощения. Это было три года назад, во времена моей учебы в средней школе, когда я впервые познала любовь. Это были зимние каникулы, и я поехала домой, когда Микия совершил самый глупый из возможных поступок – привел домой одноклассницу. Для всех было очевидно, что он и эта девушка по имени Реги Шики встречаются. И когда я увидела их, я ощутила не самое приятное чувство, словно приготовила себе милый торт только для того, чтобы его в ту же секунду окружили голодающие, как только я отвернулась. Мысль о том, что мой брат, который всегда казался таким отчужденным, начнет встречаться с девушкой, никогда не приходила в мои даже самые дикие фантазии. Подумайте только: он никогда не замечал женщин, не говоря уж о том, чтобы иметь отношения с одной из них!

Кажется, я провела несколько дней в состоянии шока, ходя как во сне, пока, наконец, не вернулась за город. Все еще не отойдя от происшедшего и не зная, что делать с девушкой, я услышала об автокатастрофе и коме, выпавшими на долю Реги Шики. И Микия был снова один. Должна признать, что когда Микия рассказал мне новости письмом, я даже немного посочувствовала бедной девушке. И пусть я видела ее только раз, я помню, как она от души смеялась над словами Микии, была такая энергичная. Но я солгу, если скажу, что не чувствовала какого-то облегчения. Ни одна девушка вроде Шики больше не прикует взгляд Микии. Все, что было нужно – это выпуститься из старшей школы с отличием и поступить в приличный университет. Осталась пара шагов. Еще несколько лет – примерно восемь – до момента, когда мои родственные отношения с Микией будут разорваны.

Но мой противник оказался не из простых, потому что только этой весной Шики пришла в сознание. Микия просто сиял от счастья, когда рассказывал мне об этом по телефону, но это только укрепило мою решимость. Я не скажу ничего о моих чувствах, пока не выпущусь из старшей школы. Мне нужно быть честной с собой. И тогда я собралась с силами. Мой выбор старшей школы был идеален: школа-интернат под названием женская академия Рейен, где деньги были важнее оценок при поступлении. Это идеально подходило и мне, и моему дяде, который, будучи художником, только и желал снискать расположение потенциальных патронов моим присутствием в их кругах. И я обосновалась там, чтобы стать истинной леди в их понимании.

Прошло полгода с моего поступления, и сейчас я проживаю еще один проклятый Новый год, снова напоминающий мне о существовании Шики. Я планировала пойти в храм с Микией, но этот план провалился, когда пришедшая раньше Шики утащила его. Странно, как подобные ненадежные вещи постоянно встречаются в жизни, и как она всегда кажется их центром.

Я иду к району у залива, вид когда-то великих фабрик служит мне маяком. Старый индустриальный район все еще является домом для нескольких сталелитейных заводов, но по большей части это место ржавых дымовых труб, обрушивающихся кирпичных стен, заброшенных складов. В некоторых на потолках все еще висел асбест. В середине всего этого стоит офисное здание, которое вечно строится. Это последняя попытка оживить район, которая обречена на провал. Мой учитель в искусстве Магии, Токо Аозаки, каким-то образом узурпировала это место (в том смысле, что я не уверена, что это законно) и сделала его своего рода офисом для своего «бизнеса».

Когда я добираюсь до здания, то забираюсь по лестнице, каждый удар моих каблуков по ступеням отдается эхом. Первый этаж служит гаражом, и только Токо-сан знает, что обитает на втором и третьем, а четвертый – это офис, где часто оказывается и мой брат Микия. Он работник, я ученица. Я открываю дверь и обозначаю свое присутствие ленивым приветствием.

– С Новым годом.

– Хм. С Новым годом, – также лениво отвечает Токо-сан.

Почему-то обычная жесткость, с которой она отдает приказы, не портит ее красоты. Наоборот, в тандеме с белой блузкой и черными брюками, Токо-сан начинает казаться еще более властной. Сейчас на ней не было очков, и можно даже усомниться, женщина ли это.

– Ты разве не планировала пойти куда-нибудь с дражайшим братцем? – с характерным отсутствием такта спрашивает она из-за своего стола.

– Планировала, но Шики утащила его раньше. И разве вы не рады, что я здесь, а не шатаюсь с Микией?

– Рада. На самом деле, мне нужно с тобой поговорить об одном деле.

Это странно. Токо-сан очень редко вовлекает меня в свои дела. Я наливаю ей чашку кофе и завариваю немного чая для себя, прежде чем сесть.

– Так о чем вы хотели поговорить?

Она кладет руки за голову и откидывается в кресле.

– Просто хотела спросить, призналась ли ты Кокуто.

О, ради всего святого. По ее тону я понимаю, что она абсолютно несерьезна.

– Нет, не призналась. И не признаюсь, пока не закончу хотя бы старшую школу. А теперь – есть ли что-то важное в моем ответе, что вы настолько захотели его услышать?

– Не. Просто прикидываю, насколько бы ты спокойно ответила в присутствие Кокуто. Меня удивляет ваше различие, и при этом ты любишь его. Может, тебя удочерили. Никогда не думала об этом?

Уголки ее рта поднимается в знакомой озорной улыбке.

– А сейчас я уже не знаю, шутите вы или нет, – отвечаю я и хмурюсь. Как будто прочитав это, Токо-сан тихо смеется.

– Азака, ты ведешь себя с такой ученой грацией, но иногда чистота твоих ответов очень освежает. Прости меня и мои глупые вопросы. Мне надо выбираться из своей системы хоть раз в году.

– Ну, я бы сказала, что вы отлично стартовали в новом году. Так о чем вы на самом деле хотели поговорить?

– Кое-что насчет твоей школы. Ты же на первом году женской академии Рейен? Насколько я знаю, у первогодок в классе Д случилось кое-что интересное. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Класс Д? Думаю, я догадываюсь, о чем она говорит.

– Класс, где была Каори Татибана, да? К сожалению, я в классе А, так что очень мало знаю о происходящем в другом классе.

– Каори Татибана, говоришь? Не могу сказать, что знаю это имя. Во всяком случае, в списке его нет.

Токо-сан хмурится, как будто она копается в своем мозгу в поисках пропажи. Я слегка наклоняю голову набок, думая, есть ли между нами недопонимание.

– Эм… а к чему вы об этом? – спрашиваю я.

– Так ты не знаешь? – вздыхает она. – Думаю, я должна была этого ожидать, зная, как академия Рейен пытается изолировать классы друг от друга. Видимо, только девушки из класса Д знают больше, – заключает она. – В любом случае, давай я расскажу тебе, что мне известно.

Токо-сан начинает рассказывать историю о странном происшествии, случившемся две недели назад. Прямо перед зимними каникулами между двумя ученицами класса 4-Д женской академии Рейен произошел какой-то спор, и в конце они пытались проткнуть друг друга канцелярскими ножами. То, что подобное случилось в Рейене, который обычно настолько неподвижен и тих, что выглядит герметично отделенным от остального мира, кажется мне очень странным. Хуже того, я ничего об этом не знала, что можно списать на школьную практику отделения классов друг от друга и тенденцию покрывать все, что может подмочить репутацию школы.

– Это ужасно, – говорю я, когда Токо-сан заканчивает историю. – Они серьезно поранились?

– Да нет. Меня больше интересует то, что они вообще друг на друга набросились.

– Да, понимаю вас. Рейен, в общем, не похож на место, где каждую перемену устраивают поножовщину. Значит, это должно быть что-то серьезное или что-то из их далекого прошлого. Или и то и другое.

– Верно. Причина их ссоры подождет. Есть еще более странная деталь. Я знаю, тебе непонятно, почему ты не узнала об этом раньше. В этом вопросе отчасти виновата политика Рейен, но в общем это не их ошибка. Просто они сами об этом не сразу узнали. Только когда мать-настоятельница начала просматривать записи лазарета, она обнаружила имена девушек и причину ранений. Она начала подозревать, что классный руководитель преднамеренно скрыл это происшествие.

Это был Хидео Хаяма, когда-то единственный классный руководитель-мужчина и один из двух мужчин-преподавателей за всю историю школы. Но он уже уволился, взяв на себя ответственность за пожар в ноябре. Он был уволен и заменен, но не монахиней, как обычно, а…

– Курогири-сан? Нет. Быть не может, – сама того не ожидая, говорю я. Токо-сан кивает.

– Мать-настоятельница сказала то же самое. Видимо, этот Курогири Сацуки всерьез принялся за работу и почти мгновенно заслужил всеобщее доверие. Когда мать-настоятельница спросила его о случившемся, он не смог вспомнить об этом происшествии. Она даже пошла и опросила участников инцидента, чтобы заставить его вспомнить. Но она не смогла вытянуть ни слова из Сацуки, он, казалось, на самом деле забыл об этом. Он никогда не казался матери-настоятельнице человеком, который будет плести небылицы. Поскольку он доказал свою надежность перед школой и учениками, матери-настоятельнице пришлось его отпустить.

Но как может забыть человек что-то настолько важное всего за две недели? Это кажется невозможным. В то же время я сама не вижу причин для Курогири-сана подрывать доверие школы к себе.

– Что касается причин того, почему они пытались зарезать друг друга, – продолжает Токо-сан. – Все другие ученицы слышали об этом, поскольку две девушки начали ругаться в классе сразу после занятия, когда люди выходили в коридоры. Похоже, каждая как-то узнала о секрете, который они хранили друг от друга. И, наконец, главное. Когда их допрашивали, они обе говорили о секрете, который уже забыли.

– Что? Это звучит…

– Нелепо, знаю. Девушки были лучшими подругами. Мать-настоятельница рассказывала, что они всегда были вместе. Каким-то образом секрет всплыл и испортил их отношения. Насколько я помню, на допросе обе сказали, что примерно месяц назад они получили письмо, и сперва не могли понять ничего из прочитанного. В нем говорилось о старых секретах, которые каждая из них не хотела рассказывать другой. Они поругались и поняли, что обе получили такое письмо, прежде чем выхватить канцелярские ножи и начать нападать друг на друга.

Я не знаю, что сказать. Забытые воспоминания и секреты, упомянутые в письме, посланном кем-то, кого они не знали?

– Вы думаете, это новое дело, Токо-сан?

– Может быть. В письмах больше ничего не было. Ни угроз, ни требований. Даже сталкер, который следил бы за ними двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, не смог бы узнать о прошлом, о котором они сами забыли. Я не удивлюсь, если здесь замешан маг. Мне только интересно, какова его цель.

Зловещий тон истории начинает впитываться в меня. Исключая неприятное содержимое письма, это может быть очень интересно, даже забавно получать письма о твоей жизни, не зная, откуда они приходят. Но дайте месяц, и вы уже будете чувствовать себя так же, как эти девушки. Письма о вас, содержащие частицы жизни, которых вы сами не знаете, написанные кем-то, кого вы не знаете. Неведомая вам фигура, наблюдающая за вами день ото дня. Паранойя, охватившая двух девушек, со временем поглотила их. Неудивительно, что они дошли до таких отчаянных подозрений.

– Узнали, кто посылал письма? – спрашиваю я.

– Угу. Говорят, феи, – кратко отвечает Токо-сан.

– Простите. Вы не могли бы повторить?

Я не знаю, отразилось ли в моем голосе мое крайнее изумление.

– Феи. Что, ты не знаешь о них? Даже когда многие ученицы Рейен говорят, что видят их? Думаю, ты правда обделена Мистическими Глазами. Это довольно известный слух среди учениц. Феи, рассказывают они, будут играть у твоей подушки ночью, и когда ты проснешься, то поймешь, что воспоминания последних дней исчезли, как будто их и не было. Если это правда, а не какая-то безумная сплетня, феи с какой-то целью воруют воспоминания. Мне кажется, есть какая-то связь между этим и инцидентом в классе Д, – терпеливо объясняет она.

Хотя я все еще обучаюсь Магии под ее руководством и видела в действии чудеса колдовства, посмотрев на которые вы точно не пожалеете о потраченном времени, мне сложно поверить в сказки про фей.

– Вы думаете это правда, Токо-сан? Эта фантастическая история про фей?

– Я не могу говорить о том, чего не видела, но если и есть место, где могут быть феи, то это Рейен. Подумай. Это место просто идеально: изолированная территория, где никогда не услышишь даже слабого звука работающего мотора, управляемая суровейшими правилами и тихими монахинями, которые не позволяют последним веяниям культуры юности проникнуть в их заведение. Лес, занимающий большую часть земель, дремуч и достаточно велик, чтобы можно было по неосторожности заблудиться на полдня. Воздух пронизан настолько приятными ароматами, что ты готова стоять и смотреть, как течет время, глядя на минутную стрелку часов и ее медленное продвижение. Звучит вполне подходяще для фей.

– Ух ты, я удивлена, что вы знаете школу настолько… близко, Токо-сан.

– Конечно, я все-таки ее выпускница.

В этот раз я прилагаю все силы, чтобы звучать шокированной.

– ЧТО?!

– Прекрати на меня так смотреть, – говорит Токо-сан, приподняв бровь. – Что, ты думала, мать Ризбиф будет рассказывать последние школьные слухи чужаку? Она связалась со мной прошлой ночью, чтобы попросить меня разобраться в происходящем. У меня тут не детективное агентство, но я не могла отказать матери-настоятельнице. Теперь я не могу пойти туда, поскольку слишком выделяюсь. Я не вытяну из учеников ни слова. Так что я долго и усердно думала… – она медленно произносит эти слова с улыбкой на лице, – о том, кто мог бы это сделать… Азака?

Нет. Я отворачиваюсь от нее. Я не хочу ее слышать. Она смотрит на меня, сузив глаза, после чего продолжает:

– Да ладно, Азака. Это же весело! Скажи, вот что ты представляешь, когда я говорю слово «фея»?

– Динь-динь, – быстро выпаливаю я, как будто это каким-то образом закончит разговор, от чего Токо-сан смеется.

– Удобное изображение, и весьма популярное среди магов, пытающихся сделать фею своим фамильяром. Но в отличие от фамильяров, настоящие феи – не существа, вызываемые волей мага, но живые существа разных видов. Вроде гоблинов, красных колпаков и даже они. Изменчивые твари, и их так много. В Шотландии еще есть истории о феях, играющих с людьми… даже истории о приступах забывчивости среди людей и заманивании детей в лес, чтобы украсть их на неделю, заменяя их идентичными двойниками. Хотя шутки фей постоянно меняются, они имеют общую уникальную черту: отсутствие сочувствия к своим жертвам. Они просто неспособны на такое. Они делают это, потому что считают это веселым, и не желают никому зла. Инцидент в Рейене может быть их работой, но письмо выбивается из их стиля. Это указывает на наличие злого умысла и манипуляции. Я опасаюсь, Азака, что наш преступник может быть из первого типа фей, которых ты упомянула.

Как обычно, Токо-сан не упускает возможности рассказать мне что-то новое о невидимом мире, по которому она, кажется, так легко идет. И, как хорошей ученице, мне интересно узнать больше.

– То есть вы говорите, они фамильяры, управляемые каким-то магом? – спрашиваю я. Она удовлетворенно кивает.

– Да, и этот тип рожден от пойманного существа, это точно. Маг, видимо, использует фей, чтобы работать издалека, делать что-то с воспоминаниями студентов Рейена. Быть настолько заметным в своей работе очень непрофессионально для мага. Или, возможно, он не имеет пока достаточно сильного контроля над феями. Они всегда были изменчивы, и маги предпочитают им других существ. Но раз этот любитель навел нас на свой след, я думаю, для тебя это будет отличным тестом, Азака. Так что я, как твой учитель, приказываю тебе расследовать эти инциденты до окончания каникул. Найди источник и уничтожь его.

Ну вот и все. Токо-сан наконец сказала слова, к которым подводила меня все это время. Честно говоря, задание меня пугает, поскольку я чувствую скрытое значение: я отправлюсь туда одна, сражаться против кого-то, похожего на меня и Токо-сан, способного управлять нитями реальности. И она ожидает, что я вычислю его. Я стараюсь скрыть беспокойство уверенным кивком.

– Ну, если это ради большего тайного знания, то у меня нет выбора, – вздыхаю я в ответ.

Токо-сан встает с кресла, чтобы дать мне какие-то документы, содержащие подробности происшедшего, но, прежде чем она передаст мне папку, я должна озвучить один вопрос, который мучил меня с момента, как я догадалась о задании.

– Но, Токо-сан, я даже не могу этих фей увидеть. У меня нет мистического взгляда или Мистических Глаз, как у вас.

Неожиданно она улыбается, это действие предвещает новую порцию озорства.

– Не забивай этим вопросом свою маленькую умненькую головку. Я думаю, что смогу достать что-то намного лучшее, чем просто пару глаз.

Хотя она давится от смеха, она не говорит мне, что имеет в виду.

Записи в забвении – 2

Я выхожу из преподавательской женской академии Рейен… к несчастью, она следует за мной по пятам.

– Знаешь, я тут думала. Может, Токо на самом деле дура, а мы этого просто не замечали.

Четвертое января, понедельник. Полдень позади. Переменная облачность.

Рядом со мной идет забавная идея Токо-сан чего-то «лучшего, чем пара глаз». Враг.

– Из всех людей для проникновения в школу она выбрала тебя. В кои-то веки, я с тобой согласна.

– Отстой. В этот раз я явно в минусе: вынуждена устраивать цирк, прикидываясь переведшейся сюда в третьем семестре.

Идя по коридору здания старшей школы, мы стараемся не смотреть друг на друга. Имя девушки Реги Шики. Как и на всех ученицах, сейчас на ней надета форма Рейен – платье, скроенное по образу черного одеяния монахинь, которое почти всегда смотрится странно на любом японце. Но на Шики оно сидит идеально. Когда я вижу, как заметны ее черные волосы даже на черной ткани платья, и как оно не может скрыть ее тонких плеч и белизны шеи, даже я вынуждена признать, что она хорошо в нем смотрится. Так же хорошо, как любая тихая католичка, которой она, само собой, не является. Все это внушает мне легкое чувство отвращения.

– Азака, те две девушки только что на нас пялились.

И конечно, как настоящая дура, Шики пялится в ответ на старшеклассниц, мимо которых мы только что прошли. Это не первый случай за сегодня, и после нескольких взглядов я, наконец, поняла, что их всех так интересует. В чисто женском заведении андрогинная внешность Шики выглядит какой-то ненормальной. Людей вроде нее здесь мало, и ее присутствие обязано привлекать внимание. Те две девушки, мимо которых мы только что прошли, хотели только поговорить с ней, как-то по-детски засмотревшись на такую редкость.

– Не обращай на них внимания. Ты новенькая. Переводные студенты в такое время – явление нечастое, вот и все, – предупреждаю я ее. – Это никак не относится к тому, что мы расследуем.

– Как-то много учеников для зимних каникул, не находишь?

– Хм. Это школа-интернат. Многие из учеников живут далеко и предпочитают оставаться тут на каникулы. Открыты только библиотеки на первом и четвертом этажах, но поскольку в общежитиях и так все есть, в главное здание почти никто не ходит. Если, конечно, тебе не нужно доложить монахиням о нарушении какого-то правила.

Правила, которые очень, очень строги, и нарушение которых определенное количество раз становится достаточным поводом для исключения. «Не выходить наружу» – самое жестко соблюдаемое указание, и исключения не сделают, даже если пожаловали твои родители. И все же деньги доказали, что это можно легко обойти, что я наблюдала в случае с моей бывшей подругой, Фуджино. Будучи человеком с достаточным капиталом, который пожертвовал значительную сумму школе, отец Фуджино мог вытащить ее из школы когда она только хотела. Что касается меня… ну, конечно, помогли мои оценки, и это привело к тому, что моего дядю наняли в Рейен художником (что однозначно подходило его корыстным мотивам при оплате моего поступления). После этого они были более терпимы к моим экскурсиям.

Уберите религиозный налет, и Рейен сам по себе не так сильно отличается от других старших школ. Ученики будут учиться до упаду просто чтобы пройти экзамены для поступления в университет, ведь тут учат элиту. По правде говоря, я думаю, что школа взяла меня из-за высоких оценок, видя во мне кандидата, которого можно с гордостью послать в Токийский Университет (что я и планировала сделать). Хотя управление может быть слегка зациклено на числах, которыми можно похвастаться, меня это особо не трогает. По крайней мере, они дают мне свободу перемещений.

Я вырываюсь из своих мечтаний как раз вовремя, чтобы заметить, что мы вышли из главного здания, и, стоя рядом со мной, Шики уже некоторое время пялится на него безразличным взглядом. Потом, словно устав от этого, она смотрит на меня, лениво теребя висящий на шее крест.

– Странное место. Не могу сходу сказать, обычные ли они учителя или просто монахини. О, а мы разве не прошли мимо часовни? Это там они проводят эту их «мессу»? Наш Отец, с магией на небесах и все такое?

Ох, Шики, невежественная дурочка. Как вообще Бог связан с магией?

– Там проводятся утренние и вечерние службы, – отвечаю я. – И мессы по воскресеньям. Хотя ученики не обязаны участвовать. Люди вроде меня, которые поступили в Рейен после начальной или средней школы, обычно не являются христианами, так что мы туда не ходим. Монахини хотят, чтобы мы присутствовали, но… ну ты знаешь, как это бывает. Внезапный наплыв богатых-но-не-обязательно-христианских семей, посылающих сюда своих умниц-дочек, в сочетании с родителями, не желающими отдавать своих детей в учреждение, навязывающее католическое образование, вынудило их ослабить стиль миссионерской школы.

– Сколько геморроя, – вздыхает Шики. – Готова спорить, Богу на это тоже наплевать.

От ее вида в этой форме и от острого, вульгарного языка, я чувствую себя слегка неуютно. Я быстро меняю тему.

– Ну, забудем на время о Боге, но что насчет фей? Видишь что-нибудь? Любые следы магии? – я спрашиваю, продолжая идти по школьной территории.

Шики качает головой.

– Ничего. Думаю, у нас нет выбора, кроме как дождаться ночи, – говорит она, окидывая сонными глазами здания, обильную растительность и каменные дорожки, украшающие школу.

Шики, как и многие маги, может видеть то, что скрыто от большинства обычных людей. Магический взгляд ее Мистических Глаз позволяет ей видеть призраков и духов… и даже значительно более пугающие вещи. Ее вид зрения дает ей власть над смертью и энтропией, и выражается для нее в наборе линий на объекте. Видимо, разрезая их, она может вложить энтропию в объект и уничтожить его. Помимо этого, ее семья является мастерами боевых искусств, и по ней это хорошо видно. Ее рефлексы быстры, а она сама эффективна и жестока.

Другими словами: женщина, являющаяся практически полной противоположностью моего брата, Микии. Абсолютно ему не подходит. Из всех знакомых людей, Шики раздражает меня больше всех. И именно из-за нее я стала учиться у Токо-сан магии. Потому что если девушка Микии была бы обычной, она никогда не сравнилась бы с кем-то вроде меня. Но, очевидно, с Шики все значительно сложнее. Так что я плюнула на здравый смысл и приняла предложение Токо-сан. Сейчас я все еще учусь, но до сих пор не сравнилась с ней, так что я провожу много дней в школе, балансируя между обычной учебой и практикой в Магии. Но пусть я и считаю Шики врагом, есть одна деталь, которую я до сих пор отказывалась озвучивать.

– Мне придется провести ночь в вашем общежитии. Обычно мне не нравится спать в кровати, которую не я сама проверила и приготовила, но сейчас придется снизить стандарты. – Шики завершает предложение вздохом поражения.

На самом деле, Шики меня не ненавидит. И я сама не ненавижу ее. Я всегда думала, что если бы Микии между нами не было, мы бы стали лучшими подругами.

– Так что дальше, Азака? – спрашивает Шики. – В общежитие?

– Может быть, лучше потратить время, которое у нас есть, на расследования, а не сидение в комнате? Пойдем поговорим с классным руководителем класса Д. Просто следуй за мной. В этом деле ты моя собака-поводырь и лучше используй свои Глаза чтобы изучить каждого, с кем столкнешься.

– Классного руководителя звали Хаяма или как-то так?

– Старая информация. Хаяма-сан покинул школу в ноябре. Классный руководитель теперь Курогири Сацуки-сан, единственный мужчина-преподаватель в школе, – я начинаю заходить внутрь, направляясь к квартире учителей английского языка, а Шики верно следует за мной.

– Мужчина-учитель в чисто женской школе. Думаю, это должно будить латентные чувства в некоторых девушках, а?

Я не отвечаю ей, но, по-своему, она права. Ученицы Рейена воспитываются так, чтобы соответствовать школьному идеалу молодой женщины, и в этом росте мужчины считаются препятствием. Одна из главных причин, по которой школа очень не одобряет прогулки наружу – это общение между парнем и девушкой в таком возрасте. Скользкая дорожка, ведущая к запретным сексуальным отношениям. Но мне всегда казалось, что наличие мужчин-учителей подрывало эту философию.

-Ну, да, – наконец отвечаю я после паузы. – Но эта тема – настоящее минное поле, поэтому потише. Хидео Хаяма был непопулярен не только потому, что подозревался в отсутствии настоящей учительской лицензии, но и потому, что вокруг него ходили слухи о приставании к ученицам.

– Что? Так какого хрена его сразу не выставили отсюда? – подняв бровь, спрашивает Шики.

– Сестры и мать-настоятельница были вынуждены закрыть на это глаза, потому что… ну, скажем так, фамилия председателя совета директоров – Одзи, но до свадьбы он делил фамилию с Хаяма-саном.

– Хе-хе, – заговорщически шепчет Шики. – Брат председателя, или что-то в этом духе. Если это так, то вопрос надо ставить следующим образом: почему он вообще вот так ушел?

Я быстро осматриваюсь, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей. Потом оборачиваюсь к Шики и говорю:

– Помнишь, в прошлом ноябре мы были в офисе Токо-сан? Я упоминала про пожар в школе. Пострадали только общежития класса С и ниже, но сам пожар, предположительно, начался в классе Д, и говорят, что за этим стоял Хидео Хаяма-сан. Очевидно, председатель сам уволил его, но к этому моменту Хаяма-сан уже исчез. Наверное, сбежал.

Новости о поджоге никогда не выходили за стены школы. Видимо, все пожарные были подкуплены, также как и значительное количество родителей и опекунов учеников. Никто не хочет портить славное имя школы, где учатся их драгоценные дочки. Но тогда случилось еще одно несчастье.

В том пожаре кое-кто… погиб.

– Так этот Курогири, какой он? – спрашивает Шики.

– Я мало чего могу рассказать о нем, кроме того, что он полная противоположность Хаямы. Не думаю, что в школе есть кто-то, кто ненавидит его. Он начал работать прошлым летом, и, в отличие от Хаяма-сана, не пользовался ничьей помощью, чтобы попасть сюда. Хотя я слышала, что сама мать-настоятельница очень хотела заполучить его. Из того, что я знаю, она на самом деле хотела, чтобы учителя были носителями английского – как в давно покинувших нас сестринских школах – но могли говорить по-японски. Конечно, такие люди редкость. Но с Курогири-саном ей повезло.

– Так он один из тех учителей английского, я правильно поняла?

Довольно странно – Шики хмурится, когда спрашивает это. Возможно то, что она во всем отдает предпочтение японским вещам, и привело к появлению какой-то нервной аллергии ко всему английскому.

– Да, но с лицензией для обучения французскому и немецкому. Он даже изучает мандарин и какой-то южноамериканский язык. Поэтому мы называем его языковым задротом. Признаюсь, иногда из-за этого с ним сложно иметь дело.

Я останавливаю себя, чтобы не сболтнуть лишнего – мы оказались перед квартирами учителей. В Рейене учителя делают большую часть работы в учительской, но все они расквартированы по отдельным комнатам. Эта комната для учителя английского, и та же комната, которой когда-то пользовался Хидео Хаяма.

Я осторожно глотаю воздух, чтобы Шики не заметила этого. Потом стучу по двери два раза прежде, чем ее открыть.

Когда я и Шики входим, то обнаруживаем Курогири Сацуки, сидящим за своим столом в дальнем конце комнаты, спиной к нам. Он погружен в работу. Его стол стоит перед окном, из которого в комнату попадают пепельно-серые лучи солнца. Как у любого хорошего учителя, везде разбросаны толстые стопки бумаги: на стуле, в шкафу, выглядывают из комода. Все в каком-то ему одному известном порядке.

– Курогири-сан. Я Азака Кокуто из класса 1-А. Мать-настоятельница рассказала о моем вопросе?

– Да, – отвечает он, сопровождая слова кратким кивком и оглядываясь через плечо.

Он разворачивает кресло, чтобы сесть к нам лицом. Когда его лицо встречается с нашими, я замечаю, как резко вдохнула Шики. Меня это не удивило. На самом деле, я ожидала этого. Я тоже отреагировала похожим образом, когда впервые увидела его.

– А, Кокуто. Да, мне сообщили. Пожалуйста, присаживайтесь. Я думаю, что нужно будет провести некоторые разъяснения.

Его голос настолько же мягок, насколько и его улыбка. Кажется, ему от двадцати до тридцати лет, и если это так, то он оказывается самым молодым учителем в Рейене. Скромные черты вместе с очками в черной оправе легко делают его одним из наименее внушительных людей.

– Я полагаю, вы здесь насчет класса Д.

– Да. Точнее, мы насчет студентов, которые пытались ранить друг друга ножами.

Мой ответ заставляет его глаза прищуриться, а взгляд направить куда-то далеко за мою спину, и на один момент я вижу там тяжелую печаль и безутешность.

– Очень сожалею, что не могу помочь вам. О происшедшем я помню очень мало. Моя память подводит меня, но я знаю, что не смог остановить девушек до того, как они ранили друг друга. Я знаю, что был на месте происшествия, но воспоминания после этого, боюсь, ненадежны.

Он закрывает глаза.

Почему этот человек и он так схожи? Так готовы бросить себя на проблемы другого человека, когда не их очередь волноваться об этом? Они не кажутся людьми, которые могут навредить кому-то другому, и еще слабее кажутся способными пропустить опасную ситуацию, как с двумя ученицами.

– Курогири-сан, вы знаете причину их ссоры? – спрашиваю я, просто чтобы удостовериться, но Курогири Сацуки только молчаливо качает головой.

– Если верить другим ученицам, я остановил их, но я точно не помню, как это случилось. Меня часто называли забывчивым, но я думаю, это первый раз, когда я забыл что-то настолько важное. Что касается причины их спора, я правда не знаю. Возможно, это могло случиться из-за меня. Ведь я был в той же комнате, когда это началось. Думаю, этого достаточно, чтобы расследовать мое участие в инциденте.

Его задумчивое лицо мрачнеет.

Не могу сказать, что я не сомневалась бы в себе, если бы была в подобной ситуации. Любому покажется подозрительным, что он был там, и, тем не менее, не может ничего вспомнить, и вдвойне подозрительно то, что он не помнит ни одного мгновения. Сомнения в себе будут логичным следствием. Он не помнит, что сделал, если его и спровоцировали. Не помнит, какие воспоминания потерял. Но подозревать себя вполне логично, особенно с учетом отсутствия любых оправдывающих доказательств. И дальше ты будешь все больше и больше подозревать себя, пока это не поглотит тебя, до тех пор, пока ты не убежишь.

– Но, Курогири-сан, разве в кабинете не было других учеников класса 1-Д? Вы опросили всех студентов?

– Да, но они молчат о случившемся, как будто все хотят забыть об этом. Память может быть изменчивой, и я не могу полагаться на то, что их воспоминания полностью правдивы. Вопрос о моем участии в инциденте все еще стоит ребром. В любом случае, я не думаю, что вы узнаете от меня много больше о случившемся. Я знаю, что могу сейчас казаться ненадежным, но если у вас остались вопросы, я буду рад ответить на них.

Он снова улыбается, теперь слабее, и я киваю ему.

– Да, давайте продолжим. Вы сказали, что они не хотели говорить с вами о случившемся. Вы считаете, они могут бояться признаться из-за вас?

– Не могу сказать наверняка. Класс всегда был заметно… напряженным, даже в день, когда я был назначен ответственным за них. Может, не мне это говорить, поскольку я недолго был их классным руководителем, но они необычно тихие.

– Вы думаете, они могут быть напуганы?

Пока я задаю вопросы, то думаю, почему другие студенты не смогли предотвратить кровопролития. Может ли быть, что письмо получили все ученицы класса, а не только эти двое? Это бы все объяснило. Каждый попадает под подозрение, что именно она была отправителем, и это мгновенно заставляет их с подозрением смотреть на двух девушек. Возможно, им казалось, что драка – это выявление настоящего отправителя. Но ответ Курогири-сана ломает мою теорию.

– Нет, – медленно отвечает он, давая себе время поразмыслить над ответом. – Мне кажется, не напуганы.

– Тогда что?

– Будет, наверное, правильнее сказать, что они… скованны, может быть, настороже. В отношении чего, я не знаю.

И снова я не пропускаю этот нюанс мимо ушей.

Другими словами, он говорит, что проблема всегда оставалась внутри, она никогда не доходила до сторонних ушей.

– Курогири-сан, можно связаться с вашими ученицами?

Я чувствую, что мне придется напрямую спросить свидетелей. Эти потерянные воспоминания делает фантастическую теорию Токо-сан о феях более правдивой с каждой секундой, и мне придется расспросить людей, распространяющих слухи, в том числе и об этом.

– Нет нужды связываться с ними. Они все здесь, в общежитие, так что вы можете поговорить хоть сейчас.

Это застает меня врасплох. Все они здесь, в школе? Это совпадение или чья-то работа?

– Возможно, позже. У меня уже запланирована другая встреча. Однако, у меня могут возникнуть новые вопросы, если вы не имеете ничего против. Шики, пошли.

Последние несколько минут девушка была непривычно молчалива. Я привлекаю ее внимание и знаком велю следовать за мной. В этот момент замечаю, что Курогири-сан уставился пустым взглядом на меня и Шики, потом его взгляд приклеивается к Шики.

– Курогири-сан, вы что-то хотите…

Прежде чем я заканчиваю, Шики говорит:

– Азака-сан называет меня по имени, Курогири-сан. Меня зовут Шики. Приятно познакомиться.

Чудо. Она, должно быть, собирает всю свою волю, чтобы говорить так вежливо, и я не могу сказать, сочится ли из ее голоса сарказм или нет. С ней про такое никогда нельзя сказать наверняка.

– Да, ваше молчание привлекло мое внимание. Я приношу свои извинения, – говорит преподаватель. – Кажется, я не видел вас ранее. Вы новенькая?

– Возможно. Только время покажет. Осматриваю школу. Если найду ее подходящей, я переведусь сюда.

– Очевидно, вам уже понравилась форма. Поторопитесь с решением, – говорит Курогири-сан с еще одним кратким кивком. Он смотрит на Шики с видом явного восторга, подмечая каждую деталь, как художник на модели.

Нашу беседу прерывает вежливый стук в дверь. Снаружи раздается приглушенный стеной голос.

– Прошу меня извинить.

С легким скрипом открывается дверь, и внутрь входит старшеклассница, ее миндальные глаза с холодным отчуждением осматривают комнату, и легкий ветерок, дующий через окно Курогири-сана, заставляет ее длинные волосы колебаться. Рейен уже является домом многим красивым девушкам, но даже здесь эта девушка выделяется. Ее лицо мне знакомо. Я не забуду лицо нашего президента студенческого совета с прошлого года. Когда она смотрит на тебя, кажется, что она рассматривает тебя сверху, и длинные, тонкие брови дают ей лицо величественной командующей.

– А, Одзи. Уже пора? – Курогири-сан обращается к ученице, Мисае Одзи.

– Да, Курогири-сан. Уже давно пора, – уверенно отвечает она. – Вас ждали в кабинете студенческого совета в час. Время не бесконечно, так что нам нужно правильно распорядиться тем, что у нас имеется.

Не моргнув глазом, Одзи отчитывает провинившегося преподавателя. Она ведет себя с величественной грацией, на которую только способна, и это залог ее жесткого правления студенческим советом. К моменту, когда я перевелась, она уже занимала свое место, но если верить тому, что Фуджино рассказывала мне, даже сестры не могли ее коснуться. По слухам, не может и председатель совета директоров, который является ее родственником.

Это вполне естественно, учитывая, в какой семье она родилась. Председатель, который после свадьбы стал членом семьи жены, не может игнорировать Мисаю Одзи, вторую дочь семьи. Одзи плутократы; старые богатые семьи с именем на здании на паре улиц. Они имеют странную практику удочерения детей, и все их свадьбы – договорные, так что в семью они берут лишь лучших женихов. После свадьбы с дочерью Одзи, они вынуждены брать их фамилию, в то время как девушки воспитываются, чтобы стать личностями с большой силой воли, достойными отпрысками финансовой империи. Такое воспитание сделало Мисаю Одзи железной леди. И все же она не полный тиран. На деле она обладает сильным чувством справедливости. Она безжалостна к тем, кто нарушает школьные правила, но для тех, кто следует им, она хорошая сестра и образец для подражания. К тому же она набожная христианка, посещает мессы каждое воскресенье.

– Строги как всегда, Одзи-сан. Возможно, будет разумен более гибкий взгляд на время и вечность.

Улыбаясь, учитель встает и покидает свое место, Мисая Одзи следит за каждым его движением с видимым нетерпением. Очевидно, женщину, столь ценящую дисциплину, неторопливый темп Курогири-сана ужасно раздражает.

Одзи на секунду бросает взгляд в моем направлении, а потом смотрит на Шики, поднимая бровь в попытке опознать нас. Осознав, что мы доставляем ей неудобства одним своим присутствием, я тяну Шики за руку, как бы говоря ей, что мы не должны испытывать удачу, и лучше бы нам уйти.

– Пошли, Шики, – шепчу я, идя к выходу.

Курогири-сан открывает нам дверь в манере, сходной с манерой дворецкого, и я вынуждена пробормотать быстрое извинение и поклониться, прежде чем выйти за порог.

– Нет, нет, – быстро отвечает учитель. – Это я должен извиниться за то, что не смог быть вам более полезен. Приятных каникул вам обеим.

Он улыбается нам последний раз на прощание.

– Вы всегда так печально улыбаетесь, Курогири-сан?

Я поворачиваю свою голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шики задает ему этот вопрос. Его глаза расширяются, но не от удивления, а больше от предвкушения, и он кивает.

-Хм? Но я ни разу не одарил вас улыбкой, дорогая моя, – отвечает он, хотя мимолетное выражение его лица говорит об обратном.

Покинув комнату учителя английского, я и Шики быстро идем к общежитию. По пути мы проходим через большой квадрат. Женская академия Рейен имеет почти столько же земель, сколько и университет, и это отражается на расположении зданий. Средняя школа, старшая школа, спортзал и общежития расположены в отдельных зданиях, словно в попытке заставить учеников ходить как можно больше. Расстояние между зданиями школы и общежитий весьма велико, между ними лежит маленький лес. К счастью, есть крытый переход, так что вы не заблудитесь и можете пройти из одного здания к другому, не переобуваясь в уличную обувь.

Пройдя через двор, мы оказываемся на пути к общежитиям. Каждый шаг создает тихое эхо. Я бросаю взгляд на Шики и замечаю, что она выглядит немного странной… более, чем обычно. Что-то беспокоит ее. Я, кажется, знаю, что.

– Курогири-сан похож на Микию, да? – спрашиваю я ее ни с того, ни с сего.

– Угу, – кротко кивая, отвечает Шики.

– Но все же немного посимпатичнее, чем Микия.

– Может быть. Вроде, с ним все в порядке.

Так мы пришли к согласию. Когда я впервые увидела Сацуки Курогири, я опешила – так же, как и Шики – оттого, насколько он похож на моего брата, и внешне, и той атмосферой, которая от него исходила. Его черта принимать все казалась еще сильнее, чем у Микии из-за разницы в возрасте. Для людей вроде меня и Шики, которые не могут приблизиться к другим людям, встретить такого человека всегда чревато шоком.

Смотреть на Курогири Сацуки для меня – это напоминать себе о правде, которую я не могу вынести: я никогда не смогу быть нормальной, как Микия. Я не помню, когда точно я осознала это, но я знаю, что плакала. Где-то там, захороненная в забытых воспоминаниях ранних лет, лежит сцена момента, когда я понимала его – понимала, что пока я жила под одной крышей с ним, я все сильнее и сильнее влюблялась в него. Парадокс моего существования. Братья и сестры не должны думать о таком, я знаю, но я не жалею об этом. Если я о чем и сожалею, то только о том, что не смогла запомнить этот важный миг.

– И все же не важно, насколько он похож на него, этот человек не Микия Кокуто, но человек, по имени Сацуки Курогири. Не спутай одного с другим, – предупреждаю я Шики.

Могу сказать, даже когда она идет рядом со мной, что она разделяет эту точку зрения. Но вместо того, чтобы кивнуть, она хмурится и бормочет:

– Не то чтобы они были похожи друг на друга. Это, скорее, похоже на…

Ее слова стихают сами по себе, когда она замирает, глядя вглубь леса.

– Азака, в лесу что-то есть. Возможно, какое-то деревянное здание? Что это?

– А. Это старое здание средней школы. Долго не использовалось, собираются сносить во время зимних каникул. А что?

– Пойду гляну. Мне показалось, я что-то заметила. Иди без меня.

С шорохом формы, она начинает бежать в лес.

– Шики! Подожди! Ты обещала, что не будешь шататься тут сама по себе! – кричу я ей вслед, но без толку.

Эта девка такая своевольная, что нужно чудо, чтобы она оглянулась на простые крики.

– Азака Кокуто?

Прежде чем я могу сорваться вслед, я слышу, как кто-то окликает меня из-за спины.

/1

Для тебя есть новая работа, Шики.

Вечером второго января Токо сказала по телефону слова, которыми отправила меня на необычное задание. Достаточно странное происшествие в школе Азаки, женской академии Рейен, но задание вычислить преступника было едва достаточным для того, чтобы я согласилась.

Я, Реги Шики, присоединилась к делам Токо Аозаки несколько месяцев назад только из-за обещания возможности убийства. Но эта работа так далека от моей цели. Она как лечение людей – полярно противоположна. Даже и близко недостаточно, чтобы наполнить меня, а уж тем более удовлетворить. Думая об этом, я понимаю, что, несмотря на обещания возможностей, которых, по словам Токо, будет в избытке, я все еще не убила ни одного человека.

Да, конечно, был один момент с девушкой, которая могла гнуть предметы взглядом, но это закончилось не так хорошо, как я рассчитывала. В последний момент, пусть жажда крови и переполняла меня больше, чем когда-либо, я не смогла убить ее. Не такой, какой она была в тот момент. Но это была хорошая битва. Одна из лучших. Видимо, это компромисс, с которым мне придется жить.

Однако последние несколько недель не давали возможностей для подобных экскурсий, так что голод неудовлетворения поглощал меня. Наверняка поэтому я и приняла тоскливую работу, которой сейчас занимаюсь. Кроме того, мне все равно нечего делать. Как мне видится, мало разницы между сном в моей комнате или хождении в женскую академию Рейен и сном в общежитии Азаки. По крайней мере, в последнем случае есть больше возможностей выбраться наружу и подвигаться. Так что я здесь, в этом интернате чванливых девиц, изображаю ученицу на экскурсии, собирающуюся перевестись сюда в третьем семестре, и пытаюсь найти фей, которых Азака не может видеть.

Проходя мимо ряда деревьев, я замедляю свой бег до быстрой ходьбы, и, когда вижу, что Азака не преследует меня, просто иду. Глубоко в чаще стоит деревянное здание школы, едва видимое под саваном из зеленого и коричневого, перекрывающим мое зрение со всех сторон. Будь то из-за пасмурного неба или какого-то другого, невидимого влияния – солнечны свет, проходящий через кроны деревьев, больше похож на туман.

Расстояние между зданиями женской академии Рейен настолько большое, что время и пренебрежение позволили зелени бурно прорасти везде, кроме самых активно используемых троп. Большая часть территории покрыта густым, расползающимся лесом. Забудьте о лесе в школе, это скорее можно назвать школой, затерянной в лесу.

Почва покрыта листвой, которая пристает к моим туфлям и наполняет воздух знакомым ароматом, горько-сладким запахом зрелый фруктов. Все это, объединяясь с шумом насекомых в листве, почти отравляет меня. Время, кажется, замедляет свой ход, и чувствуется уютное знакомство со всем этим, создавая обманчивую иллюзию отделения от остального мира. Я вспоминаю мага, который построил здание со своей собственной реальностью, и старые воспоминания об особняке Реги, отделенном от остального общества. Оба места, отделены от нормальности мира. Как и эта школа.

Вскоре я добираюсь до здания, которое, как я теперь вижу, стоит в центре поляны из срубленных деревьев. Дизайн здания старомоден, даже если забыть о его деревянной конструкции, и оно бездыханно стоит в центре леса, словно спящее существо или человек на смертном одре, ждущий своего конца. Земля на поляне покрыта сорняками, и мои шаги приглушаются, когда я наступаю на них. Пройдя через них так быстро, как только можно, не нарушая тишины этого места, я вхожу в здание.

Внутри я обнаруживаю, что оно не настолько разрушено, как могло показаться снаружи. У меня есть ощущение, что здание меньше, чем есть на самом деле, видимо, потому, что Азака сказала, что это бывшая средняя школа. Каждый шаг по деревянному полу рождает громкий скрип. Шум эхом разносится по пустынному коридору, становясь все неразличимее с расстоянием и смешиваясь со звуком насекомых.

Когда я вхожу, мои мысли возвращаются к учителю, которого мне представила Азака. Сацуки Курогири. Азака сказала, что он очень похож на Микию, и она права. Но в этом нет ничего особенного. Многие люди выглядят схоже. Но когда даже атмосфера вокруг него такая же, как у Микии, это становится на самом деле тревожным. Но здесь я чувствую большое отличие между ними, которое вертится у меня на языке, но я не могу точно выразить его. В последнее время я часто ощущаю это чувство. Не знать, но ощущать. Очень по-человечески.

Когда я полгода назад вернулась в сознание, я все еще была охвачена невыразимым чувством одновременного знания и незнания, встречи с чем-то, получения чувства обновления и знакомства. Но сейчас я столкнулась с вещами, о которых даже старая Шики не могла знать. Теперь, сильнее чем когда-либо, я ощущаю, насколько на самом деле различны Шики и я до происшествия и после прихода в сознание, хотя все мы слабо связаны. Медленно, пустота в моей душе, о которой говорила Токо, наполняется новыми воспоминаниями, тривиальной реальностью и мелкими эмоциями. Я все еще чувствую старое ощущение отсутствия жизни, но пустота, которую я чувствовала, впервые проснувшись, исчезла бесследно. Быть может, однажды придет день, когда эта пустая душа будет наполнена, и я даже начинаю ощущать слабую мечту о нормальности.

– Наша маленькая мечта, Шики? – шепчу я себе. Я знаю, что ответа не услышу.

– Мечта дурака, думается мне.

И тем не менее, некто невидимый отвечает мне.

Голос похож на тихое бормотание, и он разносится по коридору, пока не смешивается с какофоний насекомых.

И потом я чувствую, как что-то колет меня в шею.

– Черт возьми.

Легкое прикосновение возвращает меня в реальность. Быстро, я переношу руку на затылок и чувствую, что держу… что-то. На ощупь кажется, что это фигура человека, лишь немногим больше руки. Не раздумывая, я сжимаю руку и давлю это. Оно издает подозрительно высокий резкий звук. Я опускаю руку и смотрю на ладонь.

Странная желтая жидкость. С раскрытой ладони эта тягучая, липкая жидкость стекает на пол. Это единственное, что осталось от той штуки, которую я раздавила? Я вспоминаю, что Токо и Азака говорили о феях. Я никогда не видела ничего подобного, и не могу сказать, относиться ли эта гадость в моей руке к делу или нет.

– Фу, – комментирую я, отряхивая руку от субстанции.

Странно, но, несмотря на ее предыдущее сходство с клеем, сейчас она сходит с руки довольно легко. Я не сразу замечаю, что, пока я изучала жидкость, место словно вымерло. Даже резкий шум насекомых исчез. Если это были вообще насекомые. Если то, что я уничтожила, было феей или чем-то вроде этого, то она не могла быть одна. Что-то, что настолько легко разрушается, для мага будет бесполезным. Значит, их должен быть целый рой. И жужжание могло исходить от них, их хозяин предпочел спешно отступить, пронаблюдав мой крайний энтузиазм в уничтожении их товарища.

В любом случае я не думаю, что в этом здании есть еще что-то полезное для меня. Проходя через деревья обратным путем, я выбираюсь на аллею в середине леса, где оставила Азаку, и скоро снова нахожу ее.

Азака лишь немногим ниже меня, волосы достигают середины спины. Если девушка Одзи, которую мы встретили, ведет себя как королева замка, то Азака напоминает принцессу. Ну, принцессу упрямства, если другого титула нет. Я выхожу из леса и приближаюсь к ней, когда она наконец-то замечает меня.

– Э? Решила все-таки не делать этого, Шики? – спрашивает она озадаченно.

– Решила не делать чего?

– Идти туда, дура.

Она кивает головой туда, откуда я только что пришла. Мы пребываем в недоумении, пока я не понимаю, что случилось:

– Азака, – спрашиваю я, – ты знаешь, сколько сейчас времени?

– Должно быть около двух, навер…

Ее слова обрываются. Я знаю почему. Сейчас уже почти три.

– Не ожидала, что ты будешь стоять здесь и ждать меня целый час. Если ты помнишь, что случилось за этот час, никаких вопросов, но…

Я замолкаю. Молча, Азака начинает дрожать, прижимая палец к губам, как будто только сейчас поняла, что случилось. Она даже не пытается скрыть своего изумления, глядя в пространство.

Но я уже могу сказать – и она это знает – девушка не может вспомнить ничего из промежутка времени между моментом, когда она окликнула меня, и временем моего возвращения.

– Шики, не может же быть, чтобы я…

Она говорит обрывочно, дрожа от головы до пят, не от страха, но от чистой злости. Она не может вынести мысль, что кто-то с ней так поступил, а она даже не заметила этого.

– Не знаю, нужно ли мне говорить это, – я начинаю озвучивать то, что она сама отказывалась произнести, – но до тебя добрались феи. Забрали часть памяти, судя по всему.

Когда я говорю это, ее лицо становится ярко-красным. Осознание собственной неосторожности, позволившей подобраться к ней как к новичку, – из-за смущения ей сложно выбрать, злиться ей или стыдиться. Большую часть времени Азака очень спокойна и собранна, но она не любит, когда люди знают, что она может взорваться, как и любой другой человек. Это очень не соответствует стилю, над которым она так долго работала.

Азака прочищает горло:

– Мы пойдем назад в общежитие. Кажется, нам самим нужно выработать стратегию.

В ее голосе слышно раздражение, ее шаг быстр и решителен. Глядя на ее спину, я задумываюсь, что бы она подумала, если бы я рассказала, что восхищаюсь ей в такие моменты.

– Шики, ты идешь или как? – говорит она, хотя это больше похоже на крик.

Ну, у меня нет времени думать об этом. Я быстро иду за ней, подыгрывая ее выходкам, как и обещала.

/2

Вернувшись в общежитии, мы поговорили с несколькими ученицами класса Д. В это время на улице уже стемнело. Хотя в школе и каникулы, правила, похоже, все еще действуют, так что нам пришлось вернуться в комнату Азаки.

После шести вечера ученицам запрещено ходить куда-либо кроме частей общежития, выделенных их классу, ванной и учебного зала на первом этаже. Ученицы, переведшиеся сюда в старшую школу, по глупости иногда пробираются в комнаты их подруг, расположенных в других частях общежития, и по этой причине некоторые из сестер патрулируют коридоры ночью. Ученицы, которые были здесь со средней школы, уже привыкли к этому, так что они или не выходят, или если все-таки делают это, то уже знают маршрут, от которого монашки держатся подальше, и их никогда не замечают.

По крайней мере, именно это Азака только что вежливо рассказала мне. Поскольку меня все это мало касается, все, что я могу делать, это сидеть в ее комнате и ворчать. Азака сидит в своем кресле. Наша комната узкая, но длинная, и первогодки делят комнату с другой девушкой. К счастью для меня, сожительница Азаки уехала домой на зимние каникулы. У стены стоят две учебных парты и двухъярусная кровать для нас обеих. Личные вещи отправляются на книжные полки и в шкафы у стен. Комната такая же старая, как и все здание, но это тот тип антикварности, где ты чувствуешь успокаивающий вес мирной истории.

Азака уже переоделась в пижаму – в ту же минуту, как мы вернулись в комнату. Я сама хотела вылезти из этой тесной униформы, но не привезла никакой смены одежды, так что похоже, мой выбор ограничен рясами, которые есть у Азаки. Не придумав ничего лучше, я сажусь на кровать и слушаю ее объяснения.

– Раз мы не можем покидать комнаты по ночам, – продолжает она, – закругляемся на сегодня. Обычно мы бы проснулись в пять для утренней службы, но поскольку сейчас каникулы, мы можем спать до шести. Помни, Шики, другие ученицы и сестры не знают, что мы расследуем инцидент в классе Д, так что, пожалуйста, постарайся не быть слишком странной и не привлекай лишнего внимания. В отличие от тебя, мне еще предстоит здесь учиться, так что не устраивай переполох, который подорвет мою репутацию.

Все это, практически слово в слово, я слышала прошлой ночью. Я честно не понимаю, почему она так беспокоится. В какой-то обратной зависимости мне настолько скучно, что я и не хочу ничего делать.

– Расслабься, я здесь только чтобы быть твоими глазами, так что даже не привезла свой любимый нож. Я не имею ничего против этого мага фей, кем бы он ни был, так что я не чувствую особой нужды расправляться с ним. Я больше волнуюсь о том, что в погоне за этим парнем ты не справишься со своим темпераментом.

– Не говори глупостей. Я знаю, что наша цель лишь идентифицировать источник феномена, а не уничтожить его. Получить данные, затем передать дело Токо-сан и позволить ей решить проблему самой.

Она говорит спокойно, но знакомый огонь в ее глазах не угасал с середины дня. Она принимает этот инцидент с феями слишком близко к сердцу. И когда это случится, я знаю, она просто ударит в ответ.

– Ну, посмотрим, сможешь ли ты сохранить это спокойствие, Азака, – небрежно бросаю я, что заставляет Азаку уставиться на меня.

– Может, ты из меня дуру делаешь, Шики?

– Как ты сама сказала: не говори глупостей.

Ее обвиняющий взгляд так похож на то, как Микия смотрит на меня с издевательским подозрением (и это не так уж необычно), что заставляет меня неосмотрительно рассмеяться. Это только ухудшает настроение Азаки.

-Ух, ладно. Я клянусь, что не буду беситься, так что у тебя нет никакого права судить меня. Теперь вернемся к более важным вопросам, – говорит она, меняя тон голоса. – Среди встреченных сегодня людей был кто-то, кого бы ты назвала странным по какой-то причине?

– Странным? Ну, все они, честно говоря, странные. У всех людей из класса Д, которых мы встречали, в шеях что-то было.

– Под «что-то» ты подразумеваешь ту феи кровь, которую ты предположительно убила?

Ее брови собираются, когда она хмурится, наверняка думая, что я худший человек на свете, потому что разрушила идеально здорового (и, что важнее для нее, пригодного для изучения) фамильяра. Но это правда, так что я не могу спорить с ней.

– Мне кажется, это не кровь. Больше похоже на чешую на крыльях бабочки. Я сомневаюсь, что они не заметили бы, если бы это была какая-то жидкость. Это было и на учителе, с которым мы разговаривали. Курогири, верно? Я не знала, что это, когда мы встретились, но теперь понимаю, это была та же самая штука.

– Понятно. Скажи, Шики, кто бы это ни был, почему он ворует воспоминания?

– Без понятия. Я бы не стала заниматься подобным.

– Не знаю, зачем я вообще спрашиваю тебя, – обиженно говорит Азака.

Потом, игнорируя меня, она тихо начинает перечислять факты, имеющиеся в нашем распоряжении.

– В декабре ученики класса Д получили письмо, содержащее секреты, о которых забыли даже те, кто изначально о них знал. В то же время начинают распространяться слухи о феях. Прямо перед каникулами две ученицы из класса Д поссорились и попытались нанести друг другу увечья ножами, причина их ссоры – полученные письма. Другие ученицы не попытались остановить драку. Даже в январе ученицы отказывались говорить о случившемся, и атмосфера остается очень напряженной и бесполезной.

Она бросает на меня острый взгляд, потом возвращается в свои мысли.

– Ну, она, по крайней мере, столкнулась с одной из фей, а я отдала им целый час. Что я делала в это время? Я могла заниматься чем угодно.

Так даже спокойная и хладнокровная Азака Кокуто переживает из-за потерянных воспоминаний.

А я?

Мои воспоминания о случившемся три года назад, во время моего первого года в старшей школе, все еще содержат много пробелов. Неоднозначность их природы создает значительное беспокойство, наполняя мое воображение всеми видами сомнений. Объяснения, ни одно из которых не выставляет меня в лучшем свете. В тот самый год город казался замороженным на месте жестокими убийствами, совершенными неизвестным серийным убийцей. Дыра в моих воспоминаниях заставляет меня чувствовать… что я словно связана как-то с этими событиями. Но если кто и знает про это, то только Шики, мое другое «я». Но его нет, и вся проясняющая ситуацию информация исчезла вместе с ним.

Погодите – погодите минутку. Почему я не подумала об этом раньше? Если дыры в моей памяти связаны со смертью Шики… то почему воспоминания прямо перед ДТП тоже исчезли? Тогда точно контролировала тело не Шики, а Шики. Может… может, если этот маг фей может красть воспоминания, он может и возвращать их? В любом случае будет сложно протащить эту идею через Азаку. И даже если забыть о том, верит Азака в это или нет, существование фей я не слишком одобряю.

Во что бы ни развилась эта ситуация, мы все еще должны найти виновника. И факт, который я и Азака упускаем, который свяжет все вместе, так близко, что я почти чувствую его сквозь стены, он вытекает через спокойствие этого замкнутого места безумия.

– Азака, ты думала о том, как мы вообще собираемся расследовать потерянные воспоминания?

– Знаю, знаю. Мы не можем гипнотизировать людей и копаться в их подсознании или вытворять что-то похожее. Ты знаешь что-нибудь о четырех процессах памяти, Шики?

– Кодирование, хранение, извлечение, распознание, верно? Как любой видеомагнитофон. Записанное видео наклеено на пленку, закодировано и сохранено. Когда ты снова его смотришь, ты вставляешь его в аппарат и извлекаешь видео. Ты проверяешь, то ли это видео, распознавая его. Если один из процессов проваливается, это какой-то вид расстройства памяти.

– Именно так. Даже если кто-то забыл о чем-то, память все еще сохранена в мозгу. Все, что кодируется в мозгу, там и остается. Это не какая-то странная массовая истерика. Эти так называемые феи извлекают эти воспоминания, но с какой целью, неясно.

Прежде чем мы уехали, Токо призналась мне, что она подозревает во всем этом какой-то злой умысел, но я не могу сказать, что согласна с ней. С учетом того, что украденные воспоминания уже забыты их владельцами, человек даже не заметит, что они пропали. По сути, все, что связано с письмами, выглядит почти доброжелательным действием, как будто кто-то, кто посылал их, информировал людей о том, что они забыли это конкретное воспоминание. Отправитель не хотел, чтобы они снова его забыли.

– Возможно, преступник ищет что-то в воспоминаниях. Информацию, какой-нибудь факт, который ему нужен, – предполагаю я. Азака принимает идею, слегка кивнув, и откидывается в кресле.

– Или просто он любитель рассказывать людям о скелетах в их шкафах и выставлять их напоказ. В любом случае, все это плохо. Это же, как минимум, преследование. Словно дети малые, – добавляю я.

Ну, феи уже как дети в их изменчивости, так почему меня это удивляет? Я пытаюсь прекратить думать об этом. Все-таки сейчас я просто глаза Азаки, и лучше ей заниматься тайными знаниями и выискивать ответ ко всему. С этой мыслью я укладываюсь на кровать, раскинув руки и ноги.

– Скажи мне кое-что, Шики, – неожиданно выдает Азака, кажется, смущаясь. – Как ты можешь видеть фей?

Блин, она все еще мучается от этого?

– Точно не знаю. Я даже не знаю, как работает магическое зрение. Все, что я знаю – у тебя его нет. Но если хочешь попробовать почувствовать их, то, может быть, стоит импровизировать с заклинаниями, которые ты умеешь делать, и с Магией, которой ты можешь управлять. Найди движущиеся потоки воздуха, которые теплее своего окружения. Если твое чутье тебя не подведет, ты сможешь их поймать.

– Теплый воздух?

Она кивает и кладет руку на подбородок. Это может звучать как полная чушь, но я не врала ей. Если феи живые, они должны отдавать в окружающую среду тепло, а это специальность Азаки. Все, что ей нужно, это найти маленькие уголки, которые чуть теплее остального места. Это и будут феи, пытающиеся двигаться вокруг нее.

После этого мы завершаем наше планирование. В приступе неожиданной щедрости, Азака одолжила мне одну из своих пижам, которая немного больше, чем я привыкла. Я забираюсь на верхний ярус и отхожу ко сну.

Записи в забвении – 3

Вторник, пятое января.

Шики отказалась просыпаться, несмотря на то, что я потратила большую часть из тридцати минут сборов на попытки разбудить ее. Или она потрясающая соня, или просто не спит и ленится. В любом случае я сдалась, и сразу после семи решила пойти в учебный зал на первом этаже в одиночку.

Обычно учебный зал наполнен одними и теми же ученицами (одной из которых являюсь, конечно, я), занимающими одни и те же места, штудирующими к экзаменам учебники, но каникулы очистили комнату от большинства ее обычных завсегдатаев. То, ради чего был построен зал, и то, для чего ученицы зачастую используют его, может временами очень различаться. В одно и то же время рвущиеся к знаниям индивиды используют книги, другие сплетничают за полками, постоянно озираясь в поисках патрулирующей сестры Айнбах, чтобы избежать персональных дисциплинарных лекций, когда она обнаруживает провинившихся. Простота использования полок для маскировки известна и мне, потому я знаю, что на время каникул они станут одним из лучших мест для всех видов тайных встреч, особенно по утрам и на каникулах.

Пользуясь этим, я устроила встречу с президентом класса Д здесь. Вчера, когда я и Шики задавали несколько вопросов ученицам из этого класса, они не спешили сотрудничать с нами и все отвечали подозрительно похожими фразами. Мы не смогли вытащить из них ничего ценного. Ну, не то чтобы я ожидала, что они сразу откроются нам, чужакам. Так что я не нашла иного выбора, кроме как быть несколько более прямолинейной, и решила четко обозначить нашу позицию в разговоре с президентом класса, некой Фумио Конно.

Все идет по плану, когда я наконец прибываю в учебный зал, в котором не видно ни души. Никаких обогревателей тут нет, потому что зал слишком велик, так что за порогом меня застает врасплох зимний холод, гуляющий по просторной комнате. Тут холоднее, чем в остальном здании.

– Кокуто, сюда, – зовет спокойный голос откуда-то из глубины зала. Это лишь шепот, но пустота зала усиливает его. Я вижу ряды и ряды полок, и между двумя из них – голову Фумио Конно. Я быстро закрываю дверь и прохожу вглубь зала.

У нас с Фумио Конно есть лишь одна общая черта: то, что мы перевелись в женскую академию Рейен в один год. В остальном, трудно найти двух столь различных людей. Ее рост явно больше пяти с половиной футов, она одна из самых высоких в школе, а вот мой рост весьма средний. В то время как она сильна и агрессивна, я хладнокровна. В то время как ее волосы обрезаны коротко, мои выросли до внушительной длины. Она выглядит довольно взрослой, ее можно было бы принять как минимум за студентку, и она сама признает, что ее поведение не соответствует тому, которое пытается воспитать в девушках Рейен.

– Я извиняюсь за то, что нам пришлось встретиться в такую рань, – говорю я Конно, приближаясь к полкам, за которыми она прячется. Я кланяюсь ей, обозначая, что это первая наша встреча, но она явно удивлена этой вежливостью и нервно вдыхает воздух, отводя глаза от меня на те секунды, что я трачу на поклон.

– Не беспокойтесь. Я не могу нормально спать с девушками из моего класса. Занять себя другими вещами кажется наиболее правильным. Так о каком важном деле вы хотели поговорить? Это насчет Хаямы?

Ну, это точно было прямолинейно, и вопрос застал меня врасплох.

– Простите?

– О, да, – говорит она со смешком. – Я услышала, что вы разговаривали с ученицами из моего класса, и какой-то наблюдатель, которого никто не мог узнать, следовала за вами. Кроме того, что еще может быть настолько важным для президента класса А, чтобы спрашивать меня лично?

Она заканчивает фразу слегка подозрительным взглядом.

Как я и опасалась, слухи о нашей деятельности распространились в мгновение ока. Я смотрю на Конно, пытаясь рассеять ее маленький страх.

– Сначала я не думала о Хаяма-сане, но полагаю, это было ошибкой с моей стороны. Я буду откровенна с вами, Конно-сан. Мать-настоятельница дала мне задание расследовать инцидент, случившийся в классе Д. Мне нужно, чтобы вы рассказали мне все, что знаете.

Неожиданно лицо высокой девушки темнеет.

– Прямо от матери-настоятельницы? Думаю, отличницы и правда отличны. А мне они просто сказали продолжать забывать о случившемся и сфокусироваться на учебе. Вау.

– Продолжать забывать. Вы имеете в виду…

– Ну да. Я в одной лодке с Курогири-саном. Я была на месте происшествия и не могла ничего сделать. Потом – пустота. Я знаю, что это произошло, но ничего не помню. Потом помню, как Касиму и Руридо отправили в лазарет. Я пыталась навестить их, но мать-настоятельница запретила мне там появляться, когда допрашивала их.

На ее лбу появляются маленькие капельки пота, и кажется, что ей практически стыдно просто говорить об этом. Это только провоцирует меня надавить еще сильнее:

– У меня есть дикая догадка, но… вы тоже получили письмо?

– А, ну... Оно не было таким страшным как те, что получили эти двое. Оно было довольно доброжелательным. Многие из нас получали его каждый день, включая Касиму и Руридо. От этого можно на стенку полезть, да? Мои были о мелочах типа прогулок домой со старой любовью из средней школы или моей домашней кошке, умершей давным-давно. Поначалу я думала, что это довольно бессмысленно. Но потом эти письма даже начали мне нравиться. Они заставляли меня вспоминать вещи, о которых я почти забыла. То, что отправитель так много знал обо мне, было в чем-то страшным, но если честно, это меня особо не трогало.

– Вы когда-нибудь чувствовали себя виноватой по поводу того, что вам посылали?

– Не знаю. Может быть, чувствовала, но я просто не знала, как назвать это.

– Я не рассчитываю получить положительный ответ, но все же вы знаете, кто посылал письма или кто мог это сделать?

– Никто из тех, кого я знаю. Но это едва ли можно назвать нормальной ситуацией. Если допустить, что вещи вроде призраков и фей существуют, то точно есть нечто… кто знает.

Однако у нее так и не получается уточнить, что она думает, так что я пытаюсь сменить направление.

– Так что лично вы думаете о случившемся, Конно-сан?

– Я не знаю, что теперь думать. Это все странно, но мой класс всегда был странным. Может, это что-то кармическое? Может, вы не знаете, Кокуто, но они все перевелись в старшей школе. Многие родители думали, что они проблемные дети, так что они выбросили их сюда. Включая меня.

Даже я знаю о причинах пребывания здесь Фумио Конно. Она когда-то была звездой школьного баскетбола, но ее отец хотел, чтобы его единственная дочь унаследовала семейный бизнес. Когда она воспротивилась, отец насильно отправил ее в Рейен, чтобы научить ее уму-разуму, конец истории. Я не знала, что это судьба, которую она разделяет со всем остальным классом.

– Что вы можете рассказать о том, как Хаяма-сан поджег общежитие? – спрашиваю я. Это самая важная карта, которую я могу разыграть. Сестры запретили нам говорить об этом под угрозой исключения, и это довольно эффективно заткнуло девушкам рты. Надеюсь, доверие, которое Конно Фумио оказывает мне, откроет мне нечто новое.

На ее лице появляется горькое выражение и она отворачивается.

– Я не знаю, о чем он думал, сжигая общежитие. Хидео Хаяма был неадекватен. За закрытыми дверями нашего класса он любил помногу жаловаться на своего брата за то, что тот не позволяет ему, – пауза, затем она сглатывает, – трахнуть мать-настоятельницу. Не знаю. Может, вы не поверите мне. Но насколько я знаю, до обучения ему дела не было.

Ее голос начинает ломаться, становится прерывистым.

– И Каори даже умерла из-за него! Все потому, что его брат пожалел его и повесил на безработного идиота ответственность. Наш класс… мы в этом не участвовали. Мы не виноваты!

Она выплевывает эти слова громче, чем ей следовало бы, и они эхом раздаются в пустом зале, на секунду вселяя в меня тревогу, пока я не вспоминаю, что в зале кроме нас никого нет. Я высовываю голову из-за полок просто чтобы удостовериться, и быстро возвращаюсь к Фумио Конно, только несколько секунд назад выглядевшей веселой и уверенной, теперь же прячущей от меня лицо, очевидно сдерживая всхлипы. Я бы попыталась надавить еще сильнее насчет того, что она хочет сказать последним жутковатым утверждением, но понимаю, что не сейчас вытащить из нее ничего толкового, не сейчас, по крайней мере.

– Мне жаль, Конно-сан, – я странно заикаюсь. – Правда. Если это вас утешит, вы были очень полезны. Давайте на этом закончим наш разговор. Вам помочь вернуться?

– Нет, – быстро отвечает она, ее голос приглушен рукой, прижатой ко рту. – Просто ненадолго оставьте меня здесь.

Я с сомнением поворачиваюсь к ней спиной и начинаю обеспокоенно уходить от полок. Прежде чем свернуть за угол, я пробую задать еще один, последний вопрос:

– Вы верите в фей? – я почти сожалею об интонации, с которой спрашиваю, но Конно смотрит на меня с долей изумления во взгляде.

– Не верю, но это не значит, что их нет, верно? Как иначе можно объяснить эту ситуацию с воспоминаниями в нашем классе?

Я вздыхаю в знак согласия и оставляю ее в одиночестве, по кратчайшему пути покидая учебный зал. Расставшись с Фумио Конно, я пытаюсь поговорить с некоторыми ученицами класса Д, на которых я натолкнулась в коридорах, но их ответы такие же, как и раньше. Сейчас они намного меньше ходят по коридорам, как будто начали прятаться в своих комнатах, чтобы как можно меньше взаимодействовать с внешним миром, будто они ждут чего-то. Студенты класса Д, с которыми я столкнулась, разделяли желание вернуться домой, озвучивая его тоном холодного разочарования. Когда я спросила, почему они и правда не поехали домой, они только озадаченно смотрели в ответ.

Я уже знала, что не смогу выбить нормальную беседу ни из кого, кроме Фумио Конно, которая, будучи президентом класса, несла груз ответственности, ей нужно было снять его с плеч. Единственное, что я смогла узнать, это то, что все они определенно верят в слухи о феях, крадущих воспоминания. Все и правда получили таинственные письма, и у всех, как и у Курогири-сана, были пробелы в памяти.

Вывод – все девушки класса Д что-то скрывают. Что конкретно – я сказать не могу, но почти наверняка, что Хидео Хаяма является центром всего этого.

Не имея иного выбора, я направляюсь в учительскую. Хидео Хаяма покинул нас в ноябре, после пожара, но я надеюсь, в папках осталась какая-то информация.

– Простите, – шепчу я, ни к кому не обращаясь, открывая дверь в пустую учительскую. Я знаю, что в это время она пуста, потому что учителя редко пользуются ей, помимо утренней встречи, и хранитель кабинета также в отпуске.

– Спасибо тебе, Боже, – бормочу, с улыбкой на лице, отчасти радуясь удаче, отчасти – благословению.

Я трачу немного времени на поиски папки по ноябрю прошлого года, и не спеша углубляюсь в содержимое. Я с трудом осознаю, что провела почти час, листая файлы и папки в неосвещенной комнате, моему зрению помогает только солнечный свет, пробивающийся через окна. Вопреки моим надеждам, я не могу найти ничего полезного для расследования.

– Блин. Похоже, мне правда придется использовать Шики и обыскивать каждый закоулок и каждую щель в этой школе ради улик.

Я в самом деле не хочу, чтобы она следовала за мной, как послушный доберман, но у меня, похоже, нет иного выбора. Я закрываю файл, ставший несколько неопрятнее. Но одна из бумаг привлекает мой взгляд.

«Хидео Хаяма, нанят в 1989, уволен в декабре 1998». На первый взгляд, выглядит абсолютно обычно. Но беглый просмотр выявляет некоторые очень странные детали. Декабрь 1998? Это кажется невозможным, потому что пожар случился в начале ноября и никто не слышал и не видел Хидео Хаяму. Но согласно этому документу, он работал до декабря. И чуть ниже, причина увольнения указана как «постоянный адрес неизвестен». Значит, он пропал?

Мысли кружатся в голове, когда я возвращаю файл туда, откуда взяла, и быстро выскальзываю из учительской в коридор…

…только чтобы встретить того, кого меньше всего ожидала и меньше всего хотела.

– Кокуто-сан. Могу я узнать, что вам нужно было в учительской в такой ранний час?

– До… доброе утро, Курогири-сан, – я быстро кланяюсь. – Но уже полдень.

Я пытаюсь уклониться от вопроса, одновременно стараясь не особо торопясь проскочить мимо него. Вчера, когда Шики была рядом, я не чувствовала тревог, как обычно, но когда я одна, беспокойство возвращается. Моя грудь сжимается и сердце стучит быстрее. Я не могу сказать, беспокоит ли меня его сходство с Микией или мне не нравится нервирующе спокойная манера поведения.

– Вы что-то собирались взять?

Несмотря на мой неосторожный вопрос, он отвечает:

– Да. Кое-что, о чем просила мать-настоятельница. Список имен учениц французского отделения. Ей нужно послать его в школу сестер во Франции.

– Понятно. Наши имена, да? – я неуклюже запинаюсь. Я опять пытаюсь проскользнуть мимо него, чтобы закончить беседу.

– Именно. Это вас даже несколько касается. Краткий список кандидатов на поездку по обмену в нашу французскую школу включает вас и Одзи.

Я замираю, прежде чем все-таки пройти мимо него. Первый раз об этом слышу. Мгновение я смакую этот факт, после чего продолжаю идти. Но снова останавливаюсь, чтобы задать вопрос, который я уже задавала ученицам.

– Курогири-сан, вы знаете о слухах, гуляющих сейчас по школе?

– Феи, правильно? Да, я слышал об этом.

– Вы верите в них? О, но конечно, я сама в них не верю, – быстро добавляю я. Неожиданно, он лениво улыбается.

– Я думаю, я понимаю ваше замешательство. Истории о феях в Японии не так распространены, как в моей стране, не так ли? Я думаю, что испытываю симпатию к старым шотландским сказкам о Кэт Сит[1], Ку Сит[2] и о других фантастических существах.

Я поражена его ответом, и у меня уходит несколько драгоценных секунд на то, чтобы сообразить, что Курогири-сан – иностранец. Университет, в котором он учился, мог иметь что-то эзотерическое, вроде фольклора. Так что мой вопрос мог показаться не столь детским, как я полагала.

– Если я правильно помню, Кэт Сит – это кот в сапогах.

– О, так вы знаете. Все же говорящие коты встречаются и в японском фольклоре, так что это не очень оригинально.

Ха, ну, по крайней мере, он знает, где найти актуальную информацию, когда она нужна.

– Так в вашей стране мифы кажутся более реальными, Курогири-сан? Или они – просто еще одно недопонимание народных обычаев или природных феноменов?

– Я не очень много знаю об этом, но всегда есть странная история о детях, уносимых призраками и заменяемых на двойников. Все реже и реже я слышу истории о фермерах, которым помогают феи.

Он прочищает горло перед тем, как продолжить.

– Эти старые легенды о добрых феях – домовых, например – на самом деле всего лишь еще один способ преувеличить действия людей, которых по какой-то причине изгоняли из каждой деревни, которую они посещали. Обреченные на отшельническую жизнь, иногда они появлялись, чтобы оказать помощь в черной работе, вроде сбора урожая, с помощью чего они надеялись построить дружеские отношения.

– Выглядит очень достойным путем в жизни, – комментирую я.

– Да, но с другой стороны, есть сказки о похищенных детях, откуда происходят истории о подменышах. Некоторые легенды повествуют о джентри, похищающих детей, которые, по их мнению, были избраны Богом. Желание получить этих детей ведет их к подмене.

– Что происходит с похищенным ребенком? – как только я задаю вопрос, Курогири-сан реагирует широкой улыбкой.

– А, не думайте об этом. Все заканчивалось хорошо. Поскольку забирали их джентри, ребенка можно было найти в записях крещения церквей. Любой человек, знатный или нет, крестил своего ребенка, чтобы тот не подвергался гонениям в обществе. Так что поход в церковь обычно законно решал проблему.

Я вздыхаю, почти улыбаясь, пока он не продолжает:

– Но есть также и случаи, когда это не так, когда ни единого разумного объяснения нет. Это дети, которых на самом деле унесли феи, те, кого мы называем подменышами.

– Так вы верите в них, Курогири-сан?

– Да, – отвечает он без тени сомнения, – я думаю, они существуют. Но это не значит, что они мне нравятся. Их шалости иногда заходят слишком, слишком далеко. Подменыши – один из примеров. Они похитят ребенка, иногда будут держать его многие годы, и потом вернут необъяснимым путем на родительский порог. Далее радость родителей начнет исчезать, когда ребенок быстро заболеет, ибо повреждена сама его суть, только чтобы умереть медленной, одинокой смертью, ненавидимый родителями и потерянный для мира.

Я почти подношу руку ко рту. Это определенно не похоже на сказки, к которым я привыкла.

– Простите меня, – быстро говорит преподаватель. – Похоже, я слишком много наговорил.

– Не… нет, – кротко отвечаю я. – Было очень интересно, Курогири-сан. Вы меня извините, но…

Я оставляю предложение неоконченным, кратко кланяюсь и торопливо ухожу нелегкими, но быстрыми шагами, настолько далеко от Курогири-сана, насколько меня унесут ноги.

Полдень остается позади, и, видимо, от объединенного желания убраться подальше от Курогири-сана и избегать Шики, я направляюсь к сгоревшим общежитиям в восточной части территории. Я сомневаюсь, что найду там что-то важное, но чувствую, что должна посетить место, которое пытался сжечь Хидео Хаяма как минимум единожды. Кажется, мое расследование приближается к цели.

Когда я оказываюсь перед общежитием, то вижу, что по его периметру натянуты ленточки со знаками «входа нет», чтобы отпугнуть любого любопытного. Естественно, этого недостаточно, чтобы поколебать меня. Я перебираюсь через ленточки и иду к внушительному зданию. Большая часть его – это сгоревший остов; комнаты, когда-то находившиеся в восточном крыле, полностью распотрошены, словно огромное чудовище разорвало его когтями от крыши до основания. Те немногие оставшиеся части, когда-то бывшие полом и стенами комнат, – осыпающиеся и почерневшие куски бетона и дерева. С другой стороны, западное крыло – коридор, ведущий из его комнат и все, что западнее, – по большей части целы.

Пройдя через коридор, вы не поймете, что сразу на востоке, за закрытыми дверями, произошел пожар. Откройте двери, и вы увидите лишь территорию и зеленеющие деревья, выглядящие как плохой пример смонтированной картинки. Может, лучше оставлять двери закрытыми, чтобы уважить последний горький вкус нормальности, который остался у здания?

Хотя его имя скачет у меня в голове все чаще, я лишь раз видела Хидео Хаяму. Он вел уроки в классах от В до Е, так что у него никогда не было причин приходить в класс А. Единственный раз, когда я видела его, был на утренней службе, он выглядел скучающим, с пустым видом листая страницы библии. По моему мнению, ему было по меньшей мере тридцать лет, и его лицо было простым и непритязательным.

– Как я должна расследовать что-то о нем, когда я вообще ничего про него не знаю?

Теперь я говорю сама с собой, что, возможно, является знаком того, что мне тут делать нечего и пора уходить. Я спускаюсь со второго этажа на первый, используя пустую, едва освещенную лестницу, пробираясь к уцелевшему выходу.

Где вижу, что его блокирует знакомая фигура, оттененная полуденным солнцем. Хотя черты скрыты, ее довольно легко опознать. Мало у кого в Рейене настолько прекрасные черные волосы и такие тонкие черты, как у Мисаи Одзи, тайной силы академии. Она молча идет ко мне, и почему-то мне кажется, что я должна придержать язык до тех пор, пока она сама не заговорит. Она останавливается в двух метрах от меня, смотрит прямо мне в лицо и дарит нежную улыбку.

– Скажите, Кокуто-сан. Как продвигается ваше дело? – спрашивает Мисая Одзи. Как только она это произносит, температура вокруг словно падает на несколько бесценных градусов, хотя я не могу сказать почему или так ли это на самом деле. Но этого достаточно, чтобы я насторожилась. Ее голос знаком мне на том уровне, который я связываю с обрывками услышанных бесед за последние месяцы. Откуда-то появляется воспоминание о шуме, хоре жужжащих мух. Память обращается к реальности, и я уверена, что шум, который медленно нарастает и который я сейчас слышу, похож на услышанный в воспоминаниях.

Все складывается, и я запоздало осознаю, что это будет повторением случившегося вчера. Мои воспоминания будут украдены, а я буду стоять, шокированная и запутавшаяся, черт знает сколько времени. У меня нет сейчас моей перчатки для быстрого заклинания, но выбора не остается. Огонь зовет, и возможно, еще не слишком поздно. Я фокусируюсь на Мисае Одзи, стоящей передо мной, и начинаю колдовать, чувствуя свое окружение и горячие потоки воздуха, как и советовала мне Шики.

Я чувствую, как работает заклинание, и почти рефлекторно закрываю глаза, доверяясь Магии, которая укажет мне на неестественный карман тепла в воздухе. И потом…

– …попалась! – что-то теплое пыталось приблизиться к моей груди, но я поймала это голыми руками прежде, чем оно коснулось меня. Я точно что-то поймала, потому что оно издает ужасный резкий шум. Я игнорирую его и открываю глаза, встречаясь взглядом с Мисаей Одзи.

– Ну-ну, – говорит она, как будто ожидая всего этого. – Вы сказали, что никогда не видели фей, но вот вы отмахиваетесь от одной из них?

По ее тону понятно, что она и есть враг, которого я искала.

– Ясно. Так мой пропавший вчера час – это мой разговор с вами.

– Да, и это очень упростило дело. Мои дети помогли узнать мне, что вы за человек, Кокуто-сан.

Она поднимает руку, чтобы погладить на плече что-то невидимое, и я слышу знакомых резкий звук в ответ. Еще одна фея? Нет. Если я верно сплела мое заклинание, то вокруг нее находится анормальное количество тепла, навскидку пятьдесят подобных источников. И хотя я не вижу фей, я почти подавлена ее впечатляющим потенциалом.

– Ваше хладнокровие заслуживает восхищения, Кокуто-сан. Кажется, что вы не удивлены, но я знаю, что это просто ложь. Однако вы для меня были неожиданностью. Подумать только, здесь оказался кто-то, кто изучал Магию кроме меня самой.

– Вы не удивили меня, Одзи-сан. Я знала с самого начала, что здесь есть маг с феями-фамильярами. Но вы, вы ждали, когда я останусь одна, не так ли? Стану уязвима, после чего вы уничтожите меня? Похвальный выбор стратегии, но ошибкой было показывать себя.

Я пытаюсь выиграть время, ища вокруг альтернативные выходы. Я напоминаю себе, что моя задача здесь лишь разведка, а не бой. Я с радостью вступлю в кулачную драку в любой день недели, но не желаю смертельной дуэли между магами.

– Избавьтесь от этой мысли. Я никогда не думала убирать вас, Кокуто-сан. Зачем мне это, когда вы одна из немногих моего рода? Понять друг друга намного лучше, чем приставлять нож к горлу, согласны?

– Это говорит та, кто пыталась натравить на меня фамильяра.

– О, я только пыталась узнать о вас больше, дорогая моя. Очень полезно, если мы хотим провести осмысленную беседу и избежать бессмысленных смертей, – говорит она смертельно спокойным голосом. Она серьезно? Я бросаю мимолетный взгляд на коридор за моей спиной – единственный путь к бегству – и пытаюсь задержать ее до того, как она даст мне способ отступить в относительную безопасность.

– Поговорить? Со мной?

– Ну конечно! Вы посетили это пустынное место, Кокуто-сан, и этого достаточно, чтобы расположить меня к вам. Потому что это место…

– …где Каори Татибана лишилась жизни, так?

Одзи удовлетворенно кивает. Но ее глаза выдают безжалостную и злобную гримасу, холодную, как зима.

– Единственная ученица, которая почему-то не смогла спастись в ноябрьском пожаре. Вы знали ее, Одзи-сан?

Еще один грациозный кивок в ответ.

– Я очень дорожила Каори, она была словно младшая сестра. Она страдала от лишений всю жизни, но ее вера во Всемогущего Господа была непоколебима. И все же она умерла здесь, ее жизнь свободна от великого греха и полна красоты. Она выбрала для себя сложный путь.

В голос Одзи закрадывается нотка меланхолии, но я все равно не слышу жалости в ее словах.

– Пусть и случилась эта ужасная трагедия, девушки все равно не усвоили урок. Они не признали свои грехи, даже живя и зная, что Каори была принесена в жертву. Это не по-человечески. Ученицы класса Д все грешницы, и грешницы не должны осквернять мою школу. Мусор, такой, как они, должен быть сожжен.

– Стойте, вы хотите сказать, что ученицы класса Д убили Каори Татибану?

– Нет. Это слишком большая честь для них. Кокуто-сан, Каори сама лишила себя жизни. Но я не жду, что вы поймете, что это значит.

Ее взгляд, полный презрения, не отворачивается от меня ни на секунду, а я пытаюсь понять, что она хочет сказать на самом деле. По меньшей мере, я понимаю, что класс Д как-то связан со смертью Каори Татибаны. Но что она имеет в виду под тем, что я не пойму?

– То есть все это – расплата за Каори Татибану?

– Верно. Я клянусь, что пока жива, эти девушки узрят огонь ада, и они не найдут покоя будучи здесь, в Рейене.

– То есть вы убьете их? – отчаянно спрашиваю я, думая, что ответ довольно очевиден.

Мисая Одзи не видит человечности в своих жертвах. Убийства ей мало. Она будет смотреть, как они будут очищаться. Но пока я думаю об этом, она удивляет меня, качая головой.

– Зачем мне это? Убийство их не даст мне гарантии, что они отправятся в глубины ада, которым принадлежат по праву. Потому я и говорю, что вы не поймете, хотя не виню вас. Опустите руку и успокойтесь, Кокуто-сан. Я не желаю сражаться с вами сегодня.

Она гладит фею, сидящую на плече; почти незаметное, но нервирующее движение.

– Хотя вы не можете видеть их, эти малыши полны воспоминаниями, в том числе и вашими. Поразительно, не правда ли? Ваши воспоминания прекрасны как холодный, гладкий мрамор, и все же они пылают внутренним огнем. И хотя они невидимы мне так же, как и феи для вас, я чувствую чистоту ваших воспоминаний. Вы и правда великолепны, Кокуто-сан.

Ее нежная улыбка делает ласковую речь лишь более нервирующей.

И когда я смотрю на нее, я приветствую еще одну эмоцию, ту, которую я не чувствовала почти три года. Эмоция, которую я впервые ощутила, увидев Микию с Шики. Желание надрать задницу этой девке так, что она этого не забудет.

Мы стоим так еще несколько секунд, пока она ожидает моего ответа, а я не поддаюсь ее тонко завуалированной угрозе. Насколько я знаю, она нарушила мои права так же, как если бы украла мою собственность, и это требует ответа настолько мощного, насколько я смогу. Я изгоняю из головы мысли о побеге, пока наконец не вызываю у Мисаи слабый вздох.

– Вы сделали свой выбор. А я так хотела узнать вас получше. Неужели в вашем сердце нет места для мира, Кокуто…

– Нет, – обрываю я ее. Мисая только смеется.

– Вот как? Какой позор. Я приняла вас за родственную душу, потому что мы так похожи. Нашей страстью к братьям, например.

– Чт… что? – я пытаюсь выговорить слово, но не получается. Мое горло высыхает, и я знаю, что мое лицо становится ярко-красным за секунду. Мисая Одзи, с другой стороны, лишь закрывает глаза, наслаждаясь происходящим.

– Да, это вы сами сказали вчера, но я думаю, вы не помните этого. Я знаю о вашем брате, и о вашем становлении магом. Понимаете? Мы движемся в одном направлении. Хотя вы практикуетесь в Магии уже полгода, я лишь недавно обрела ее.

Магия. Самое могущественное из слов пронзает меня и укрепляет понимание тяжести ситуации: я сражаюсь с другим магом, и нетрадиционная природа этих дуэлей делает их быстрыми и смертоносными.

Мисая продолжает:

– Когда Каори умерла, я узнала, как создавать фей-фамильяров и магию кражи памяти. Не типичные для мага высокие цели просвещения, но инструменты для достижения цели. Я собираю воспоминания, связанные с Каори, лишь ради нее, чтобы убрать все остатки ее позора. Остальное меня не волнует. Я ничего не разрушаю, не совершаю убийства. И вы все еще считаете, что это эгоистичная цель, Кокуто-сан?

– Не думаю, что мне судить, но вы терроризировали учениц класса Д, а также доставили неприятности учителю. Я правда не могу понять, зачем вам понадобился Курогири-сан.

Я замечаю, что бровь Мисаи дергается, когда я произношу его имя. Она должна знать, что Курогири-сан стал классным руководителем класса Д после смерти Татибаны Каори и пропажи Хидео Хаямы. Он не связан со случившимся. Зачем тогда она забрала его память?

– Мне кажется, вы перестарались с ним, – прямо говорю я.

Я думала, она выдаст какую-то ошибку в плане, но в противоположность моим мыслям она опускает бровь и зубоскалит со звуком, наполненным раздражением и весельем.

– Не перестаралась. Все это не несет для него последствий, но правда должна быть скрыта от него.

– Но почему?

Мисая Одзи поворачивается боком, ее волосы развеваются на ветру, когда она отвечает:

– Потому что моя кровь – это его кровь. Потому что он мой брат.

– Ваш брат? Он? – запинаясь, спрашиваю я, не веря ее словам. Может, это просто огромное совпадение, но я понимаю, что это за гранью вероятностей. Одзи удочеряют своих детей, так что получается, бывшее имя Мисаи – Мисая Курогири.

Мисая продолжает, не замечая моего изумления:

– Поначалу я не знала. После смерти Каори я была полна подозрений ко всему классу Д, и в отчаянии обратилась к их новому учителю. Я говорила с ним, прося его помочь мне справиться, когда одна я не могла ничего. И Курогири-сан был добр ко мне. Дабы узнать его нежную душу, я забрала его воспоминания. Но это тоже стало благословением, ибо в его мыслях было доказательство того, что он мой брат. Откуда-то он узнал об истинной природе смерти Каори, так что, к сожалению, мне пришлось заставить его замолчать.

Она опускает глаза, прежде чем продолжить:

– Когда я была маленькой и ничего не знала, мой брат сказал, что я должна чтить живых больше, чем мертвых. Но как я могу делать это теперь, когда те, кто живы, мирно живущие – это те, кто довел Каори до суицида? Я вспомнила слова брата, и не могла выносить его, отягощенного этим знанием. Так что я забрала его знания о случившемся, и о том, что я его сестра. Все. Сацуки будет жить, не тревожась, и любить меня без сожалений. И теперь, когда я сделала это, для меня уже не было пути назад.

Тяжесть совершенного ей лишает меня дара речи. Она говорит, что мы похожи, что может быть правдой. Но глядя на нее, слушая ее, я осознаю, что мы похожи только поверхностно. То, что мы желаем, может быть схоже, но наши пути абсолютно различаются.

– Но это было полезно и вам, не так ли? – отвечаю я. – Вы забрали его воспоминания, чтобы сохранить секрет класса Д. Но что вы будете делать со мной?

– Это скоро решится. Я рассказала вам о нашей общей природе, Кокуто-сан, и я понимаю раздор в вашей душе. Со временем, я могу подарить вам то, чего вы так желали.

Мисая подает мне руку в знак примирения. Я смотрю на ее протянутую руку, руку врага, который бросил свои преступления мне в лицо.

– Я могла бы закрыть на это глаза, если… – вру я ей.

В то же время я думаю, на что она способна, и непрошеная мысль пересекает мой разум. Если она действительно способна на то, о чем говорит…

– Если вы можете вернуть мне давно забытые воспоминания.

…то возможно, ее магия может стать моей.

– Забытые воспоминания? – переспрашивает она с улыбкой.

– Как и у вас, у меня есть брат, которого я люблю. Но память о минуте, когда я влюбилась в него, потеряна. Если вы можете вернуть это воспоминание…

– Боюсь, что это невозможно. Если вы сами забыли об этом, это больше не воспоминание. Лишь запись такового. А феи могут извлекать лишь воспоминания.

Я вздыхаю разочарованно, но в то же время с облегчением.

– Тогда, похоже, мы не сможем договориться.

Я напрягаю мышцы в ожидании того, что сейчас начнется. Расстояние между нами мало. Два широких шага, и я приближусь настолько, что смогу ударить ее в лицо. Мисая тоже наклоняется вперед.

– Кокуто-сан, вы знаете, что фамильяр должен быть создан из чего-то?

Конечно, я знаю это. Она что, считает, что я в Магии абсолютный дилетант?

– Тогда вы должны знать, что то, что вы держите в руках, рождено из определенного материала.

В ее улыбке видна насмешка.

Я опускаю взгляд на вещь, которую держала все время. Я думала, что не могу их видеть, но теперь увидела. Внешность феи отличается от моих представлений. В моей руке, фигурка человека, которого я видела лишь раз, маленький Хидео Хаяма. Я выпускаю его со сдавленным криком.

В этот миг слабости Мисая Одзи бросается вперед. Я теряю сознание, как от потери крови, но перед этим я вижу Мисаю Одзи, тянущуюся ко мне рукой и касающуюся моего лба.

/3

– Если воспоминания рисуются в наших умах также ярко, как любая картинка, то почему мы можем забывать? – спрашивает он.

– Забывать естественно, – отвечаю я.

– Воспоминания – единственные вещи, которые ты не можешь вернуть в свой разум. Даже если ты это помнишь. Воспоминания слезают с меня, как сгнившая кожа, но мой разум – не разум человека. Разум человека не теряет ничего, – говорит он.

– Но если нельзя что-то вернуть в разум – это значит забыть об этом, – протестую я.

– Забывчивость есть дегенерация, не потеря. Только контур, из которого исчез цвет. Разве это не расточительно? Все это собственность вечности, ржавеющей и изнашивающейся. Но от такой вечности можно избавиться по своей воле, – говорит он. Я не отвечаю. – Вечность неумолима, и эта вечная скорбь должна быть извлечена и возвращена тебе. Хотя ты думаешь, что она исчезла в забвении, память повторяет ее, словно запись.

– Кто решает, что вечно, а что нет? – спрашиваю я.

– Никто не знает. Потому мы ищем, – отвечает он.

Он тот, для кого мысли чужды и кто не может их создавать, тот, кто отвечает лишь эманациями из прошлого, крадеными идеями и несопоставимыми мыслями незнакомцев.

Стук в дверь пробуждает меня. В то же мгновение я вижу окно, и пепельный свет, проходящий через него, не позволяет определить, утро сейчас или полдень. Быстрый взгляд на часы на столе подтверждают мое подозрение, что сейчас больше полудня.

– Кокуто-сан, вы здесь? – слышу я голос снаружи. Только потом головная боль, всегда начинающая преследовать меня, когда я сплю слишком долго, становится заметной, и я рефлекторно прижимаю руку к голове. Я пытаюсь игнорировать ее, спускаясь с верхнего яруса, и открываю дверь в комнату.

За дверью стоит одна из сестер, которая оглядывает меня, после чего я вижу замешательство на ее лице.

– Привет. Угу. Реги Шики, – лениво говорю я, прежде чем замечаю, что нужно следить за внешностью, – Я перевожусь сюда в следующем семестре.

– Эм, да, конечно, – отвечает сестра, подозрение в ее глазах смягчается, но не исчезает. – Кокуто-сан звонит ее семья.

Похоже, что именно когда звонит семья, ее нет на месте. Ну, ладно, ничего не поделаешь.

– Возможно, я могу ответить вместо нее, – говорю я. – Я достаточно близко знакома с семьей Кокуто.

По крайней мере, если считать выгнанного из дома сына.

– Понятно. Тогда проблем нет. Я переведу звонок на телефон в холле, так что, пожалуйста, поспешите.

Сестра быстро кланяется перед тем, как спешно выйти. Я иду к выходу из комнаты, но вспоминаю, что на мне все еще пижама Азаки. Я переодеваюсь на ходу в одну из ее форм и быстро иду в холл у входа в общежитие.

Я видела вчера телефон в холле, без диска или кнопок, но он стоял около удобного на вид дивана, так что они, наверное, надеются, что второе компенсирует первое. Если верить Азаке, они фильтруют звонки, которые сперва идут в комнату, где находится одна из сестер. Если это не семья или одна из учениц, они должны отклонить его. Если звонок получает их одобрение, то его переводят на телефон в холле, где ученица может ответить на звонок лично.

Идя в холл, я уже догадываюсь, кто звонит, и когда я поднимаю трубку, мои подозрения подтверждаются.

– Алло?

– Алло, Азака?

Голос, который я знаю очень хорошо. Голос Микии. Я оглядываю холл, чтобы убедиться, что вокруг никого, прежде чем заговорить.

– Нет, не в этот раз. Азаки нет. Всего пятый день нового года, и ты уже соскучился по сестре? – говорю я неожиданно холодным даже для себя голосом.

– Шики, где Азака?

– Без понятия. Нет ее, я же сказала, занимается чем-то важным. Она в адской спешке с самого утра, с тех пор, как изо всех сил пыталась разбудить меня. Думаю, она на самом деле хочет поскорее разобраться со всеми задачами и вернуться домой.

– Правда? Мне кажется, ей не нравится приезжать домой. Я говорил ей, что было бы проще, если бы она оставалась в школе.

– Не думаю, что дела хоть немного задержат ее от возвращения, если ты понимаешь, о чем я.

Конечно, он не понимает.

– Так чего ты хотел, Микия?

– Ничего особенного. Я собирался удивить Азаку, но это не слишком важно. Просто хотел проверить, как вы двое справляетесь.

– Ну, ничего не могу сказать. Может, если позвонишь завтра, сам спросишь у Азаки. Пока.

– Нет, погоди минутку, Шики!

Я слышу его голос из трубки сразу после того, как отвожу ее от уха. Смотрюсь в зеркало в дальнем конце комнаты, видя себя, держащую трубку и хмурящуюся. Не могу понять, почему.

– Ты звонил, чтобы поговорить с Азакой. Тебе больше нечего мне сказать, верно?

– Есть! Я беспокоился о тебе. Поговори со мной. Кроме того, я хотел поговорить с тобой, мне просто нужно было назвать имя Азаки монашкам, потому что они не допускают никаких звонков, кроме семейных. В любом случае, есть прогресс в поисках?

– Некоторый. Не слишком большой. В любом случае, я ненавижу говорить по телефону, так что, может, мы сможем сделать это позже, когда я не буду перебивать тебя.

– Хорошо. Ладно. Кажется, сегодня мне уже нельзя будет позвонить, так что, может, я позвоню завтра.

В его голосе слышна нотка сарказма… если подумать, то поговорить с ним подольше не так уж и плохо.

– Ну, если ты свободен, то можешь оказать мне услугу. Отсюда я ничего не могу узнать, так что тебе должно повезти больше. В Рейене был учитель по имени Хидео Хаяма, а еще парень по имени Сацуки Курогири. Сможешь достать их историю работы до момента, как они попали сюда?

Микия вздыхает.

– Ну, не узнаю, если не попробую.

– Это не очень важно, так что все нормально, если не получится, – успокаиваю я его, – я не хочу, чтобы ты делал что-то безрассудное. И не делай ничего противозаконного. В любом случае мне нужно пойти поискать Азаку, она опять шатается по территории.

– Стой, стой. Если просишь меня об одолжении, то выслушай и мою просьбу. В Рейене есть ученица по имени Каори Татибана, и я хочу, чтобы ты поискала ее данные. Записи о посещениях физкультуры, дисциплинарные проступки, в таком духе. Рейен держит все свои бумаги под колпаком, так что я не могу получить к ним доступ снаружи.

На мгновение мне становится интересно, зачем все это, но это точно что-то полезное, если он исследует ученицу Рейена.

– Хорошо. Если смогу, сделаю. Пока, Микия.

Сказав это, я кладу трубку.

Записи в забвении – 4

Спите, Кокуто-сан. В пустых землях ваших снов лежит скорбь, которую я умножу.

Последние слова, которые я слышу от Мисаи Одзи перед тем, как погрузиться в забвение.

Когда мои глаза закрываются, тьма накрывает меня, и на мгновение есть небытие, не сон и не явь. И потом, в ростках сна, я всматриваюсь в вечность.

Я ненавижу это. Я хочу быть особенной.

Моя фраза. Но когда я это сказала? Я не помню лица того, с кем говорила, или на кого я тогда была похожа. Это было очень, очень давно. Когда я выросла, я гналась за тенью этого слова. Как проклятье, оно висело надо мной, и я не могла любить любую жизнь, которая подводила меня ближе к нему. Я точно не знаю, почему. Но я знаю, что я не хочу быть как все вокруг меня. Обыденное пробуждение, обыденная жизнь, обыденный сон; я ненавидела их природу.

Я – это я и только я. Я должна быть другой. Дитя, объявшее расплывчатую идею, скоро начало понимать «отличный» как «превосходящий всех остальных». Но когда я выросла, я освободилась от невинных, но ограничивающих останков детских мыслей. Каждый год мое тело взрослело, и каждый год я хранила секрет, обманывая всех вокруг, убеждая их, что я нормальна; хотя внутри мое различие с другими детьми с возрастом лишь увеличивалось.

Успехи в учебе никогда не были моим путем к становлению особенной. Я хотел большего – быть отличной во всем. Это не значило «лучшей во всем». Но и не значило быть слабой. Просто иной. И это был импульс, который заставил меня разорвать многие соединения. Ведомая им, я вредила людям, отчуждала себя, иногда даже заставляла их бояться меня. И он делал меня счастливее, позволял выпустить пар. Мои друзья, мои учителя, даже мои родители всегда дарили мне странную отдаленную похвалу, которая всегда преследует тех, кто явно перестарался. И благодаря всему этому какой-то странный мир воцарялся в моей встревоженной душе.

Было время, когда я почти чувствовала, будто что-то другое владело мной, что-то, что желало вернуться к и первичному Истоку, предопределенному до моего рождения. Как дитя, следовавшее этому желанию, я никогда не могла судить о его правильности. Я только знала, что если подчинюсь ему, то мое желание стать иной воплотится в реальности.

Нечто иное. Нечто, неспособное жить с другими. Нечто, способное лишь ранить. И я пыталась обмануть себя, думая, что это мне выгодно. Но в итоге это не какая-то царственная фигура вытряхнула меня из этого ступора. Это случилось само по себе, почти незаметно для меня.

Почему ты тут совсем одна, Азака? Скучно играть одной. Пошли домой. Скоро совсем стемнеет.

Это был только один мальчик.

Я всегда была одна, и потому что я позволяла себе верить, что так лучше, я ненавидела его. Но он всегда шел за мной, всегда тащил меня играть в его игры. Когда даже родители отдалились от меня, он всегда был рядом, дарил смех. Он говорил со мной просто так. Поначалу я думала, что у него с головой не все в порядке, но он все равно хватал меня за руку и вел домой. Только он мог так делать. Все-таки он был моим братом.

И тогда я позволила себе надеяться, что дистанция, созданная ради бытия другой, позволит ему задуматься над мыслью, пусть даже несерьезной и мимолетной, что я не ребенок его семьи, что я иной крови. Он всегда должен быть отдален от меня, чтобы взрастить эту мысль. И хотя идея пронзала мое сердце, как шип, я осознала, что потратила много дней на свою одержимость.

Я следовала за братом глазами, куда бы он ни шел. Он никогда не гонял страшных собак, не защищал меня от упреков родителей, не спасал от утопления в реке. Но в итоге мне пришлось признать, что однажды симпатия переросла в любовь. И это заставило меня ненавидеть его еще сильнее. Потому что как я могла чувствовать столь иррациональную любовь к нему? Но не важно, как сильно я отрицала это, я ничего не могла с собой поделать. И обнаружила, что уже жду тех моментов, когда он позовет меня. Для ребенка, которым я была, презрение могло быть лишь эхом моего одиночества.

Как много раз я пыталась собрать волю в кулак и извиниться перед братом? Я смотрела на него сверху вниз так долго, но не могла высказать извинения. Он позволил мне познать что-то лучшее, но ребенок, отбросивший то, что считала шлаком, обнаружила, что не может произнести простые слова благодарности.

Иногда я думаю, что мой брат сделал со мной. Он не пытался устраивать проповеди, а если бы попытался, то обнаружил бы, что я готова. Казалось, полностью изменились чувства без причины, любовь без начала. Но нет. Должна быть причина. Я просто потеряла ее, забыла о самом важном. И я должна вспомнить, так что я снова смогу начать верить в себя, и поверить, что эта любовь – реальна и истинна. И когда это случится, может, я смогу, наконец, в первый раз в жизни извиниться, пусть даже это будет очень неловкое извинение.

– Просыпайся, Азака. Ты простудишься.

Я знаю этот голос. Голос скорее мужчины, чем женщины, и когда я слышу его, я медленно открываю глаза. Кто-то держит меня за спину, помогая мне подняться, одновременно глядя мне в лицо. Рука, удерживающая меня, тверда и холодна. Мое зрение все еще расплывается, но я уже более-менее вижу, что уснула в каком-то коридоре, и кто-то пытается разбудить меня.

– Мики… – начинаю шептать я, но быстро одергиваю себя, когда вижу, чьи черные волосы нависли надо мной. Я и Реги Шики оба замечаем имя, которое я собиралась произнести, и вглядываемся друг в друга достаточно долго, чтобы нам обоим стало некомфортно.

Пока Шики неожиданно не отдергивает руку, которой поддерживала меня. С громким хлопком, мое тело падает на деревянный пол, приводя к внезапной белой вспышке боли.

– Что ты, черт возьми, творишь, стерва?! – протестую я, прежде чем встать в самую устрашающую позу.

Шики только бросает на меня ленивый взгляд.

– Ну, зато этого хватило, чтобы тебя разбудить.

– Да, разбудить настолько, что я забыла важную вещь, которую видела во сне, неуклюжий варвар! – кричу я. Приходится собрать всю силу воли, чтобы не ударить ее.

– Так они опять тебя достали.

Когда она говорит это, я пытаюсь вспомнить. Я говорила с Мисаей Одзи, и точно поймала одну из фей. Она наколдовала какую-то иллюзию на нее. Я была удивлена. Она набросилась на меня и усыпила. Следующее, что я помню, это лицо Шики.

– Хм, это странно. Они точно напали на меня, но ничего из головы не забрали. Я помню все, что случилось.

– Так ты знаешь, кто наш маг фей? У тебя есть имя? – спрашивает Шики. Я киваю. К сожалению, это не кто-то, кого мы могли ожидать, и не кто-то, кого я хотела бы просто так обвинить. Я мельком смотрю на наручные часы, и осознаю, что не прошло и нескольких минут с того момента, как я уснула. Видимо, она собиралась что-то со мной сделать, но потом заметила Шики и сбежала. Похоже, в этот раз Шики меня спасла.

– Спасибо, Шики, – бормочу я так, чтобы она не насладилась звучанием этих слов. – Да, я знаю нашего преступника. Это Мисая Одзи.

– Высокая девушка, которую мы вчера видели?

– Да. Мы беседовали, и она, скорее всего, сбежала, чтобы спрятаться от тебя.

Шики кивает в знак понимания, кладя руку на подбородок во время раздумий. По нахмуренной брови, я вижу, что в ее мыслях что-то не сходится.

– Что не так, Шики? Несварение?

– Разве она не была одной из жертв приступа забывчивости?

Она права, но любой поворот событий, который из этого может вытекать, сейчас имеет вторичную важность. Шики приходит к похожему выводу.

– Не важно, мы сможем узнать все, что нужно, когда увидим ее. Тебе звонил Микия. Он спрашивал, можем ли мы поискать информацию об ученице, Татибане Каори, или как-то так.

– Что? – искренне удивляясь, спрашиваю я. Это имя, которое я не ожидала услышать ни от нее, ни от Микии. Я не хотела вовлекать его в это дело. Летом, когда он вляпался в этот глупый случай с призраком, он уснул на три недели. К счастью, поскольку Микия живет один, наши родители не узнали об этом. Токо-сан заботилась о нем, пока он пребывал в этой коме. И слава Богу, потому что если бы ее там не было, он бы умер за три дня или даже меньше. С тех пор я никогда не хотела, чтобы он лез в дела Токо-сан и Шики. Но как он узнал о пожаре и об имени, которое просил исследовать? Я почти уверена, в прошлом ноябре я сказала о пожаре лишь одно предложение, этого точно недостаточно, чтобы разжечь его интерес. Токо-сан обещала держать все в секрете. Тогда как он мог угадать момент и попросить информацию? С кем он погово…

– Почему я не подумала об этом раньше? Это все ты, Шики! Ты сказала ему, куда мы собираемся перед отъездом, и это заинтересовало его. И теперь он, наверное, выпытал все, что мог, у Токо-сан, – говорю я голосом, кипящим от злости.

– Что? – повышает она голос. – Он волновался, потому что я не сказала ему, куда собираюсь, и он хотел знать! Ты сама виновата, что не была у себя, чтобы ответить на звонок и заставить его бросить затею.

Я вздыхаю. Ненавижу признавать это, но насчет звонка она права. Я могла бы поругать его, и на этом все закончилось бы. Шики меняет тему, игнорируя мои жалобы.

– В любом случае с этим ничего не поделаешь. Микия сказал что-то насчет записи посещения физкультуры. Что думаешь? Это как-то поможет?

– Посещаемость физкультуры?

Что это может нам рассказать? Какой-то вариант кода или…

Вспышка воспоминаний. Мисая Одзи сказала, что Татибана Каори умерла не потому, что не смогла вырваться из пожара. Она убила себя. Но был еще один фактор, от расспросов насчет которого я воздержалась, и это…

– Причине самоубийства Каори Татибаны, – бормочу я в то время, как Шики поднимает бровь. Она и ее вопросы подождут. Я срываюсь с места. Удивленная Шики не проявляет желания следовать за мной, что сейчас не имеет никакого значения. Мне нужно поспешить. Я выскакиваю из разрушенного общежития, торопясь в главное школьное здание. Я точно знаю, куда иду. Больничное крыло, скорее всего, содержит информацию обо всех ученицах, и моя позиция президента класса, плюс мое разрешение от матери-настоятельницы могут быть достаточными, чтобы получить одну из записей.

Лишь немного поворчав, школьная медсестра и управляющий отдают мне документы, и спустя несколько минут они позволяют просмотреть записи о здоровье и записи о посещении физкультуры Татибаны Каори.

Второй семестр начался в сентябре и завершился зимними каникулами, и физкультурные занятия класса Д в это время полностью состояли из поездок или внешкольных мероприятий под наблюдением классного руководителя. Просто чтобы удостовериться, я спрашиваю школьную медсестру. Как и ожидалось, в это время девушка сдавала проверку. Кусочки мозаики начинают складываться, но, пока мы здесь, от гнетущего присутствия врага не сбежать.

/4

День прошел, и солнце начало садиться слишком рано по сравнению с тем, как я привыкла. Ученицы начинают возвращаться в свои общежития и комнаты, поскольку приближается комендантский час, который в Рейене начинается в шесть. Поужинав в столовой, мы, как и обычные ученицы, возвращаемся в комнату.

За окном ее комнаты небо становится одеялом полной звезд ночи, и тьма окутывает территорию школы, свет из окон и путевые лампы мелькают тут и там. Ничто не нарушает пустынной тишины, кроме дуновений ветра и шелеста листьев, колыхающихся от его прикосновений. Если бы не вся эта система интерната, то это было бы неплохая школа. Старшая школа, в которую я хожу (ну, в какой-то степени), находящаяся в центре Токио, весь день адски шумная.

Я вхожу в комнату перед Азакой и немедленно сажусь на зовущую меня кровать. Азака запирает дверь и оборачивается ко мне с встревоженным видом.

– Шики, ты что-то скрываешь.

Теперь она тычет в меня указательным пальцем.

– Не знаю, о чем ты. И давай будем честны, ты же тоже кое-чего недоговариваешь?

– Я не об этом, тупица. Прекрати суетиться и отдай мне нож, который ты утащила из столовой, – говорит Азака раздраженным и не совсем мирным голосом.

Ну, это и вправду удивительно. У меня на самом деле есть хлебный нож, спрятанный в рукаве. Или нож слишком большой, или мое умение прятать оружие дало трещину, если даже Азака смогла это заметить. Ладно, я слишком много практиковалась с мечом, полученным в прошлом ноябре, так что может в этом причина.

– Ой, ладно тебе, им порезаться-то сложно, – протестую я. Но это не интересует Азаку, которая подходит к кровати.

– Нет. Меня это не волнует. Точка. Все, что ты держишь, превращается в смертоносное оружие. Я не допущу, чтобы в Рейене кто-то умер по моему недосмотру.

– Ты на редкость паршиво справляешься с этой задачей, учитывая, что у вас уже случилось убийство.

– Есть разница между несчастным случаем и убийством. Достаточно. Просто отдай нож. Я не знаю, сколько раз мне потребуется повторить наши цели прежде, чем они пройдут через твой дубовый череп.

– Ты большая дура, чем я предполагала, если думаешь, что мы сможем уйти без боя.

Я демонстрирую Азаке отсутствие желания отдавать нож, и это становится для нее сигналом забраться на мой ярус.

Насчет сказанного – я серьезно. Нож я стащила не просто так. Я рассказала Азаке о том, как убила фею, но не сказала, что она укусила меня. Не знаю, было ли этого достаточно Мисае Одзи, чтобы получить доступ к моим воспоминаниям, но я не хочу повторения этого… и кроме того, дизайн этого ножа довольно хорош и продуман для школьного. Если я смогу забрать его отсюда, он вполне сможет потягаться с остальными ножами.

Добравшись до верхнего яруса, Азака останавливается.

– Ты точно не собираешься отдавать его, Шики?

– Я тебе когда-нибудь говорила, насколько ты упрямая ослица? Не лучшая твоя черта. Поэтому Микия никак не хочет идти с тобой на прогулку. Как в этот новый год.

Лицо Азаки искажается в гримасе раздражения. Почему-то мне кажется, что я попала в точку.

– Ладно. Я все равно давно ждала подходящего момента.

После этого она прыгает на меня изо всех сил. Толчок выбивает меня из сидячего положения и заставляет упасть на кровать, Азака садится сверху. Она борется со мной, прижимая меня с удивительной силой, и начинает тянуться за ножом в рукаве.

Эта девушка – обычный темпераментный случай. Почти как раненый, загнанный в угол медведь – если напугать ее слишком сильно, она взбесится. Слов недостаточно, чтобы заставить ее отказаться от желаемого, так что с сомнением я достаю нож из рукава и передаю его ей, просто чтобы закончить эту нелепость на кровати. Получив нож, она сползает вниз и идет к столу, а я остаюсь лежать.

– Черт, сила есть – ума не надо. Теперь у меня синяк на руке. Чем они тебя блин кормят, стероидами?

– Просто обычная диета из хлеба и овощей, спасибо, – говорит она издевательским тоном. Пока она прячет нож в стол и проверяет, заперта ли дверь, я снова сажусь и гляжу на спину Азаки. Было бы лучше закончить на этом, но мне просто необходимо высказаться.

– Не ожидала, что ты настолько сильная. Должно хватить, чтобы завалить Микию на кровать, когда ты наконец соберешься это сделать.

В мгновение ока лицо Азаки становится красным. Ну, я точно не знаю, так ли это, поскольку она сидит спиной ко мне, но ее красные уши рисуют не самую лестную картину.

– Ч… чт… что… – заикается она, глотая слова. Она оборачивается ко мне. Так и знала, лицо красное.

– Что за чушь ты только что сказала?!

– Ничего. По крайней мере, ничего важного для меня.

Она не ведется. Мы пялимся друг на друга, я и полыхающее красным лицо Азаки. Когда кажется, что секундная стрелка сделала уже сотый шаг, Азака разочарованно вздыхает и спрашивает.

– Так ты знаешь?

Кажется, она задержала дыхание в ожидание ответа.

– Это не я первой заметила, могу тебя заверить. Но нет нужды беспокоиться. Микия не в курсе.

С явным облегчением, Азака выдыхает. То, что я сказала – правда. Это не я первая заметила. Это был Шики, видевший Азаку насквозь с их первой встречи. И через него Шики тоже узнала об этом. Если бы не он, я не думаю, что вообще поняла бы это. Рядом с Микией она очень осторожна, и если его нет, она редко говорит о нем, даже если беседа подходит к теме ее брата, если, конечно, речь не о моем плохом влиянии, ну и так далее.

Посвежев и вернув былое хладнокровие, она смотрит на меня в ответ.

– Ты не злишься на меня, Шики?

Я не понимаю, почему должна злиться, и не злюсь, так что качаю головой в ответ. И вижу еще более непонимающий вид Азаки.

Стоп, мы все еще говорим о Микии? Но он не мой…

…кто не мой?

Я пытаюсь вытащить это из головы, задав Азаке первый пришедший в голову вопрос.

– Вы же родственники? Откуда такие склонности?

К сожалению, это оказывается самый взрывоопасный вопрос из всех, которые я могла придумать.

– Это потому… что я люблю быть особенной. Или точнее, я люблю вещи, которые мне запрещали, «табу». Следовательно, Микия… Он просто не… он не может ответить на мои чувства, и я счастлива, что это так. Я везучая, правда? Я всегда буду рядом с тем, кого люблю.

Я смеюсь про себя. Не над ней, но над неожиданным, но точным наблюдением, что чудиков тянет к Микии.

– Ты больная.

– А сама-то.

Резкость наших ответов не остается незамеченной, и несколько секунд мы молчим. Но затем она улыбается, и я улыбаюсь в ответ. Достигнув бессловного соглашения, мы решаем оставить все как есть и пойти спать.

Азака явно собирается завтра что-то сделать. Она засыпает уже через минуту после того, как падает на подушку. Мои ночные привычки, однако, полностью противоречат правилам этой школы, так что для меня намного сложнее просто уснуть, когда захочется. Я бодрствую еще долгое время, слушая секундную стрелку настенных часов Азаки, потому как мне больше нечем заняться, разве что пялиться на окружающую местность из окна напротив кровати. Сейчас даже несколько драгоценных огней, слабо горевших на территории лагеря, потушены. За двором видна только темная чаща леса Рейен, куда не может пробиться лунный свет. Кроны деревьев, чьи ростки теперь дали путь толстой и неразрушимой тишине.

Как можно тише, я лезу в левый рукав. Чего Азака не знает, так это то, что я украла два ножа. Я вытаскиваю его и рассматриваю, держа над головой так, чтобы те крохи света, что попадают в комнату, падали и на него. Я планировал использовать этот, а тот, что забрала Азака, хотела взять в домашнюю коллекцию. Не хотелось пачкать этот клинок, но я понимаю, что это глупая мечта.

– Все сегодня ночью заняты, – шепчу я себе, возвращаясь к рассматриванию леса за окном, чтобы увидеть множественные, но слабые огни, летающие вокруг тьмы Рейена как светлячки. Их по меньшей мере десять или двадцать. Вчерашней ночью я видела нечто похожее, но тогда их было всего один или два, и я сомневалась, что они были чем-то кроме игры моего воображения. Теперь нет сомнений, что это феи, и их деятельность внушает подозрения. Должно быть из-за случившегося днем с Азакой. Теперь маг, управляющий ими, должна поспешить со своими планами.

– Мы тебя скоро проверим, – бормочу я блестящему в моих руках лезвию, позволяя ему поймать тусклый лунный свет из окна. Это будет последняя ночь, которую я провожу в Рейене, я уверена. Что бы ни случилось, оно случится завтра.

Записи в Забвении – 5

– Я не знаю, что хорошего в этой договоренности.

– Все еще есть способ. Всегда есть способ починить то, что сломалось, – отвечает человек.

– Но можно ли восстановить меня? – спрашиваю я.

– Я могу переделать вещи. Сделать их целыми еще раз. Грех не принадлежит тебе, и такие чистые вещи не должны касаться нечистого. Оставайся такой, какая есть, и все будет хорошо, – отвечает он.

– Но разве я чиста? Когда-то была. Но сейчас я не уверена.

– Хотя ты сдерживаешь растущую в себе тьму собственными руками, те руки все еще чисты, все еще не замараны, – он кивает и счастливо смеется. – И таковыми они должны оставаться. Такая грязь – это рак нашего мира, и она должна исчезнуть сама или быть удалена. Это жалость – поступать так для таких нечистот, путешествующих с душой, пройдя династию повторяющихся проклятий. И дабы не замарать тебя, нужно использовать кое-что еще.

Но чем это закончится? Я не могу ответить, и я не озвучиваю дерзкий вопрос.

– Вечность беспощадна, и эта постоянная скорбь должна быть извлечена и возвращена тебе. Хотя ты думаешь, что она утеряна в забвении, память повторяется подобно записи, – говорит он.

– Я ничего не забыла, ничего из этого, – отвечаю я.

– Забвение – это мысли, исчезнувшие в твоем сознании, блуждающие по пустошам снов. Не забыты, не потеряны, – прямо говорит он.

Как тогда объяснит дыры в моей памяти?

– Я не понимаю. Какая часть меня потеряна?

– Ростки и мысли, связанные с твоим братом, – отвечает человек. – Если ты пожелаешь, я верну это эхо пустоты.

Согласиться было легко.

***

Среда, шестое января.

В последние несколько дней погода была предсказуема, серые пасмурные утра и ясные ночи. Это утро было таким же, и, похоже, погода намерена следовать этому шаблону еще какое-то время.

Первая вещь, которую я вижу после пробуждения, это часы.

– Семь… тридцать, – слабо шепчу я. Не могу поверить, что проспала на час. Я мгновенно выбираюсь из кровати и занимаю себя миллионом дел, снимая пижаму, запрыгивая в свою форму, поправляя волосы и пытаясь разбудить Шики, спящую на верхнем ярусе.

Я пытаюсь раз за разом позвать ее по имени, но это бесполезно; она даже не шевелится. Это ее вина, потому что она уснула много позже. И, тем не менее, несмотря на то, что она уснула в такой поздний час, она не нашла времени выбраться из формы и переодеться во что-то более подходящее для сна. Не думаю, что это имеет для нее какое-то значение, поскольку она никогда не жаловалась на жару или холод. Из-под одеяла доносится звук раздражения. Бесит. В остальном она во сне неподвижна как статуя, так что я прихожу к выводу, что пробуждение Шики – невыполнимая задача, и сдаюсь.

Наша цель «наблюдать» не изменилась. Инцидент с Мисаей Одзи был ненужным столкновением, и, хотя теперь мы знаем имя преступника, нет нужды для меня или Шики пытаться убить или пленить ее. Кроме того, я не думаю, что Мисая Одзи в данный момент находится в общежитии. Когда я пыталась узнать, где она была вчера, прямо перед наступлением ночи, мне сказали, что этим утром она подала официальный запрос об оставлении школы на время зимних каникул. Другими словами, насколько известно школе, она больше не на ее территории (хотя очевидно, что, как минимум, до нашего столкновения это было не так). Если она умна, она поступит согласно этому запросу и уедет и не захочет больше встречаться со мной или Шики по собственной воле.

Все же она явно хотела что-то сделать, и что-то подсказывает мне, что, несмотря на мое примирительное отношение к ней и последний шанс на отступление, который она дала мне, она попытается снова. Сложно представить, что она появится сама и нападет на кого-то, но говорят, что бог любит троицу. Просто на всякий случай я хватаю свой любимый магический инструмент, перчатку, сделанная из кожи саламандры, используемую для колдовства. Я засовываю ее к себе в карман и выхожу из комнаты.

В коридоре температура практически нулевая, и я понимаю, что мне надо двигаться, если я хочу согреться. Я посещаю некоторые комнаты учениц класса Д, но почти все уже ушли из комнат. Те, кто остались, абсолютно бесполезны. Большинство выглядят так, словно они не здесь, никогда не глядят в глаза, как будто в каком-то летаргическом сне. Я бы решила, что они употребляют какой-то сильнодействующий наркотик, если бы не их резкий отказ от разговоров со мной. Их глаза внезапно начинали блестеть страхом и презрением. Будь Шики со мной и будь она способна сдержать их кипящую ненависть, все было бы проще. Но я не думаю, что смогла бы с ними поговорить, так что, кажется, это не вариант. Я временно отказываюсь от попыток выудить у них хоть что-то.

Я перемещаюсь из общежитий в главное здание школы, задавая вопросы преподавателям, но, хотя они и были достаточно добры, чтобы ответить, ответы их были весьма бесполезны. Чувствуя, что я зря потратила время, я направляюсь назад в общежитие, в свою комнату для перегруппировки и повторного обдумывания имеющейся информации.

Я захожу и обнаруживаю, что Шики продолжает упорно спать. Ее глаза дергаются, и на мгновение, во мне рождается надежда, что она просыпается. Но подождав несколько секунд, понимаю, что она всего лишь пребывает в фазе быстрого сна. Разочарованная, я сажусь на стул перед столом и думаю.

Информация, которую я получила вчера из больничных документов Каори Татибаны, кое-что прояснила. Тот факт, что физкультура класса Д последний месяц состояла из полевых поездок был неважен. Это вполне стандартная практика в Рейене, и даже школьная медсестра это подтвердила. Полезная информация всплыла на поверхность, когда я сравнила даты физических осмотров Татибаны и классных выездов.

Я не знаю, как это происходит в других школах, но, считая, что это важная медицинская информация, Рейен ведет запись менструальных циклов каждой ученицы. Я узнала, что девушка смогла принять участие в очередном выезде класса, когда обычно из-за месячных она этого не делала, и когда я спросила у школьной медсестры, та сообщила, что уверена, что Каори Татибана сообщила о задержке. Она говорила, что во всем виноват стресс, но это только потому, что медсестра не знает обстоятельств, связанных с девушкой.

Ее задержка – лишь часть истории, и концовка известна, пусть у нее и не было возможности пройти еще один осмотр из-за собственной смерти в следующем месяце. В октябре у нее месячные могли просто отсутствовать. Самая очевидная причина – беременность.

Сначала месячных просто нет, но ощущения в ее животе становились бы все более заметными с каждым днем. С сентября по ноябрь она ментально загоняла себя в угол. Все-таки в женской академии Рейен беременность считается преступлением намного хуже убийства. Это значит, что в какой-то момент ты без разрешения сбежала из школы, пошла в город и по какой-то причине у тебя был секс; мать-настоятельница или любая из сестер рухнули бы в обморок, просто узнав об этом. И конечно, с учетом их строгого и консервативного католического воспитания, я почти уверена, что родители Татибаны Каори никогда не простили бы ее.

У нее не было выхода. Аборт вынудил бы ее идти в больницу, но доктора точно сообщили бы ее родителям и школе. Готова поспорить, она не знала нелицензированных врачей, и едва ли отдала бы себя в их руки. Последние недели жизни она жила, как преступник, идущий на эшафот, испуганная, что ее растущий с каждым днем живот вот-вот заметят.

Мисая Одзи говорила о Татибане, однако сложно поверить, что настолько верующая католичка состояла в таких отношениях.

– Значит, изнасилование? Хидео Хаяма, ну конечно, – бормочу я себе под нос. Кто еще это мог быть? И совпадает по обстоятельствам. Он изнасиловал Татибану Каори, а узнав, что она беременна, убил ее, устроив пожар в общежитии, пытаясь одновременно уничтожить доказательства и сымитировать несчастный случай? Это лишь набросок, но вполне ему подходит.

Есть еще один момент, который нужно учесть. Медсестра сказала, что Каори Татибана была в постоянном стрессовом состоянии, и я не думаю, что эта оценка ничего не значила. Я уже видела, что класс Д что-то скрывает, и мой разговор с Фумио Конно подтвердил это.

– Над ней издевались, – продолжаю я. Вполне возможно. Все-таки она – лучшая по оценкам, единственная, кто перешел из средней школы, а не перевелся в старшей. Это та обстановка, в которой рождаются издевательства. Но что насчет президента класса? Фумио Конно не выглядела девушкой, которая допустила бы такое и просто закрыла глаза. Даже если она игнорировала положение Татибаны, то на это была причина.

– Например, класс знал о беременности.

Этого было бы достаточно. Достаточно, чтобы убедить Фумио Конно, что это ее не касается. И Татибана, бедная девушка, которая не могла даже поговорить с монахинями, которые должны были поддерживать ее. Достаточная причина для Татибаны Каори совершить в том пожаре самоубийство. И класс Д, чувствуя, что у них есть темный секрет, продолжает свое скрытное поведение.

– Чего-то не хватает, – шепчу я, но не могу понять, чего конкретно. Легко сидеть и объединять кусочки мозаики, пользуясь личной проницательностью, но превратить их в завершенное и поддерживаемое фактами заключение – это совсем другое. Это то, в чем преуспевает Микия. По крайней мере, он знает, как собирать информацию и как развязывать людям языки. По сравнению с ним, я просто безумная подражательница, которая создает идеи, обладая только каплей фактической базы.

Я всегда ненавидела персонажей из детективных романах, которые все верно угадывали, и единственным их объяснением было «это возможно», как будто они выше обычных людей, выше полицейских детективов, которых книги всегда выставляют слабыми и неэффективными, когда в реальной жизни все совсем наоборот. Я знаю, как работают детективы. Мой кузен Дайске – полицейский, и я слышала от него более чем достаточно. Работа полицейского детектива – это перерыть пустыню в поисках одной крошки драгоценного камня, дать форму прошлому, о котором он не знал, и в реальной жизни это иногда занимает месяцы, а то и годы изнурительного труда. Детективы в романах, по крайней мере, как я это понимала, забрасывали процесс, пропуская пустыню и улики, которые она дает, ради недальновидных заключений.

Реальные детективы, простые мужчины и женщины в полицейских отделениях по всему миру, которые собирают улики и пытаются говорить за умерших. Вымышленные детективы, которые действуют по вспышке вдохновения и выдают его за истину. Лишь последние пойманы в ловушку собственной глупости, и если бы они были реальны, они всегда были бы одиноки в своих выводах по сравнению с обычными людьми.

Довольно иронично, что я оказалась в этом же положении. У меня нет нескольких месяцев, как у кузена Дайске, и нет доступных ему ресурсов. Так что с великим сожалением я осознаю, что приняла роль, которую ненавижу. Я вздыхаю, понимая, что я запуталась, и откидываюсь назад в кресле, прежде чем посмотреть на настенные часы. Уже почти полдень, но небо за окном все еще не прояснилось. Если в нем что-то и изменилось, то оно только потемнело, что почти гарантирует нам дождь. Пока я задумалась, в дверь постучали, и из-за нее раздается голос.

– Кокуто-сан, вы там? – это одна из сестер.

– Да, я здесь. Я вам нужна? – спрашиваю я, открывая дверь.

– Вам звонок. От вашего брата.

Услышав это, я извиняюсь и спешно иду в холл. Он пуст, когда я захожу в него, и я благодарна за такой подарок судьбы.

– Алло? – говорю я, может, слишком пылко.

– Алло, Шики?

Хорошо, что я не вижу своего нахмурившегося лица.

– К сожалению, Шики все еще спит. М-м-м, так ты звонишь в Рейен просто чтобы поговорить со своей девушкой, Микия? – говорю я ледяным голосом. На другом конце провода Микия прочищает горло.

– Я этого не говорил. Я звонил, чтобы узнать, как у вас дела.

– Тебе не о чем беспокоиться. Я же говорила тебе, что тебе не следует лезть в это, – я чуть-чуть повышаю голос, как будто на допросе.

– Ох, началось, – говорит он, явно ожидая тему беседы. – Не то чтобы я хотел вмешиваться. Но ты ждешь, что я буду беззаботно отдыхать, когда вы с Шики по уши увязли в этом деле?

Я хотела ему ответить четким «да». Но это было бы слишком прямолинейно, так что я сдержалась.

– Ладно, ладно. Так зачем ты звонишь? Ты хотел поговорить со мной или с Шики?

– Ну, Шики просила меня, но я думаю, будет лучше, если я скажу тебе. Я нашел кое-что насчет Хидео Хаямы и Сацуки Курогири. Хочешь послушать?

Хм. Шики ничего не говорила об этом. Я бы поругала ее за то, что она не проконсультировалась со мной, если это не слишком хороший ход. Но все же…

– О, так Шики попросила тебя, да? Хотя обещала, что не будет тебя втягивать во что-либо опасное? Я знала, что она ничему не учится. Ясно, что она не заботится о твоем здоровье, если просит выполнять такое опасное задание. Возможно, тебе, наконец, стоит подумать о расставании с ней.

Хотя я удивлена тому, что сама говорю, разумеется, это Микию не трогает. Напротив, он даже смеется.

– Не, Азака, у нее просто очень… особенный способ показывать свое беспокойство.

Его голос звучит настолько довольным, что я задумываюсь, а что если он и правда счастлив.

– В любом случае, я намерен рассказать кое-что насчет тех двоих, о ком спрашивала Шики.

Я слышу тихий шелест перелистываемых страниц на другом конце. Толстая папка, судя по звуку, и если я знаю Микию, очень хорошо организованная. Пока он копается в ней, я задаю ему вопрос.

– Где ты сейчас, Микия?

– В офисе Токо-сан. Она ушла. Встречается с кузеном Дайске. Так что я здесь застрял в роли сторожа, – говорит он угрюмо.

– Погоди минутку, ты имеешь в виду нашего кузена Дайске?

– Говори потише, ладно? И да, да, это он.

Дайске Акими, младший брат моего отца, технически мой дядя. Поскольку он младший из родственников, он лишь немногим старше нас, и мы в шутку называем его кузеном. Он очень близок с Микией, настолько, что кто-то смотрящий со стороны наверняка посчитает их братьями.

– Похоже, он знакомый Токо-сан, – объясняет Микия. – Когда мы встречались в Новый год и я рассказал ему, где работаю, он закричал: «Но это Аозаки Токо!» и все. Я думаю, сейчас он на свидании с Токо-сан. Она всем видом показывала «как я могу отказать предложению кузена Кокуто» и оставила меня тут.

Это должно быть неправильным. Даже Микия говорит с неудовольствием. Так вот кто был контактом Токо-сан в Токийском Полицейском Отделении все это время. Если подумать, для него это неудивительно. Он член первого отряда Отдела Расследования Преступлений, людей в штатском, которые имеют большой опыт полевой работы, патрулей и расследований, и имеет самое большое количество связей во всем ОРП. И даже внутри группы кузен Дайске известен как человек талантливый и активный, но в то же время высокомерный и презирающий власть. Иными словами, точно такой человек, с которым может столкнуться Токо-сан.

– В любом случае, я звоню не из-за него, – продолжает Микия, – Прежде чем я вернусь к Хидео Хаяме, я должен спросить, ты с ним когда-либо говорила?

Я слышу беспокойство в его голосе и мгновенно осознаю, что он на самом деле спрашивает.

– Нет. Не говорила. Я имею представление о том, что это за человек.

Он вздыхает с облегчением. И с легким сомнением продолжает:

– Ладно, поехали. Я работал в коммерческом округе и опросил несколько людей в отряде полиции нравов через кузена Дайске, и то, что я узнал, мне не понравилось. Дело в том, что Хидео Хаяма был сутенером и использовал своих учениц, клиенты оплачивали их компанию. Он выводил учениц, возможно, под прикрытием поездок, и заставлял их делать это.

Я ловлю себя на частом дыхании. Я была готова к худшему, но, честно говоря, я даже не думала, что это будет нечто подобное. Или Микия не услышал меня, или проигнорировал. В любом случае, он продолжает доклад.

– Я не уверен насчет деталей, но ты знаешь, как много учениц попадает в зону проституции. А ведь они – очень редкие ученицы Рейен, и он знал об этом. Он был хорош. Требовал много, но недостаточно, чтобы заставлять людей скупиться. Он выводил девушек два раза в неделю, и, судя по количествам, лишь немногие в его классе не делали этого регулярно. Я не знаю, был ли он храбр или безрассуден, но он управлялся с довольно шатким кораблем. Когда-то он был популярен и вел себя как транжира. Он заходил все дальше и дальше, и в итоге очень много задолжал бару, которым в свою очередь владела группа якудза. Конечно, они хотели получить долг. Не имя выбора, он обратился в Рейен, где его брат был председателем совета директоров, и попросил дать ему работу учителя. Я уверен, он нашел оправдания, подделал лицензии и со временем получил работу. Планировал ли он начать кружок ученической проституции с самого начала или ему эта идея пришла в голову позже, я не знаю, но факт в том, что довольно скоро все именно к этому и свелось. А поскольку ученицы Рейена в основном дочери влиятельных или богатых семей, на улице за них дают неплохие деньги. Я слышал, поначалу это была лишь одна ученица, но потом якудза надавили на него, и он уже выводил их всех. Думаю, это самое важно.

Потом Микия называет мне имена вовлеченных учениц, даты, когда они выходили, и даже примерные оценки времени их возвращения. У него есть детали насчет группировки якудза, с которыми была связан операция, и я знаю, насколько тяжело их было достать.

– К сожалению, большинство из этого – недостоверные свидетельства, которые не могут быть использованы как доказательства. Бери из этого что хочешь, – разочарованно говорит он. Он прав. Полиция не может действовать на основании чего-то настолько незначительного, и отряд полиции нравов, с которым он связывался, наверняка сам собирает доказательства, чтобы разрушить всю систему. Хотя беременность Каори Татибаны делала все это настолько значительным, что даже Рейен не смог бы заставить исчезнуть все следы. Связь была слаба, родители учениц достаточно могущественны (некоторые из них наверняка финансово вовлечены и вложили достаточно в якудзу), что они смогли бы заставить расследование застопориться и умереть медленной смертью, если бы только услышали об этом.

– Прости за все это, Азака, – мрачно говорит он.

Хотя правда шокирует меня, я нахожу в себе силы ответить ему нервным «Не бери в голову». Но эта правда оставила нам вагон и маленькую тележку проблем. Тайной, которую скрывал класс Д, был не суицид Татибаны Каори, а кружок проституции. Хидео Хаяма не мог держать секрет один. Пусть кто-то из учениц ходили по собственной воле – те, кто делали это лишь ради удовольствия и не были фанатами политики воздержания Рейена, могли использовать свое влияние, чтобы заставить остальной класс замолчать и держать это в секрете. Для них искушение найти что-то запретное в школе было слишком велико, и Хидео Хаяма был единственным ключом.

Но слияние факторов, создающих проблему, не создано лишь людьми. В какой-то степени, суровость учебного заведения тоже виновна в этом. Ее высокие резные стены, отделяющие ее от всего, что не принадлежит к ней. Ветер редко поет внутри, и из-за стен нельзя услышать ни звука. Время течет лениво и неспешно. Все это создано, чтобы дать защиту против угрозы загрязнения, которое лежит снаружи. Но как в любой герметичной комнате, воздух со временем становится затхлым, зловонным. Люди здесь думают, что это какой-то секретный мир, защищенный от всего остального, жестокого мира. Но это не более чем тюрьма от реальности.

– А почему тебе интересна Татибана Каори, Микия? Ты спрашивал о ее оценках и всем таком.

Я хочу узнать последнюю оставшуюся тайну.

– Девушка из ноябрьского пожара? Помнишь, когда мы были в офисе Токо-сан, ты рассказывала мне о пожаре в общежитии? Ну, после того, как работы стало меньше, я решил этим заняться. Начал узнавать у властей. Однажды кузен Дайске подкинул мне отчет о вскрытии умершей девушки, нашей Каори Татибаны. Судя по всему, причина смерти несколько более неоднозначна, чем можно ожидать. Патологоанатом нашел доказательства того, что она могла умереть от передозировки героина, и была мертва еще до пожара. Но в итоге они не смогли сказать наверняка. Последняя странная деталь, касающаяся ее смерти, это высокая вероятность того, что она была беременна, хотя состояние ее тела не позволило определить точно.

– Они также уверены, что никто не вел ее в пожар. Она была достаточно глубоко в здании, чтобы любой, кто увел ее туда, не успел бы выбраться сам. Печальное дело. Сначала изнасилование, потом беременность. Не самые нормальные проблемы для шестнадцатилетней девушки; она, по всей видимости, не смогла справиться с ними. И это всего лишь догадка, но… я думаю, что когда начался пожар, и все стали убегать из общежития, она единственная осталась в своей комнате. Она на самом деле могла желать себе смерти.

– Верно, – отвечаю я, возможно, слишком вызывающе. Не могу сдержаться. Дело Каори Татибаны наконец-то начинает обретать форму.

– У нее были причины для суицида. Почему она не могла просто сделать аборт? Если бы она сообщила Хаяме, он мог бы ей помочь.

– Не знаю, – ответил он задумчиво. – Слишком молода? Осложнения?

– Может, – говорю я лениво, думая о чем-то другом. Ее беременность была причиной унижений со стороны класса Д, не в последнюю очередь и потому, что это было позором для класса. Если она не делала аборт, то она грозила раскрыть маленький секрет класса и Хидео Хаямы. Что еще хуже, ей даже не нужно было для этого открывать рта. Класс, видимо, даже не стал ждать команды от Хаямы и сам сделал Каори изгоем. С другой стороны, никакого физического вреда. Рано или поздно это привлекло бы внимание сестер, а этого они точно не хотели. Так что три месяца она выносила собственный позор и выдерживала ненависть класса, ментальная пытка высшего сорта. И потом суицид, когда ноша оказалась слишком велика.

– Как глупо. Если она была настолько готова умереть, то беременность должна была быть меньшим испытанием. Безнадежная маленькая девочка… – я обнаруживаю, что начинаю запинаться, непрошено икая перед тем, как прийти в себя. – Бросать все, ради чего жила, чтобы умереть. Она была здесь с детских лет, и она проиграла такому, как Хаяма. Как… – я задыхаюсь на последних словах, осознавая, что несу. Я закрываю глаза, не желая выпускать слезы. Кладу руку на лоб, радуясь, что никто не может увидеть меня.

– Проиграла? Азака, о чем ты? Это не какая-то игра, не соревнование с победителями и проигравшими. Слов нет… – он вздыхает, а я касаюсь своих волос, прежде чем опереться спиной на стену. – И она могла совершить суицид, но причина наверняка отличалась от той, о которой ты думаешь. Не с ее воспитанием.

Голос Микии пронизан сожалением, хотя я не знаю, направлено ли оно на меня или на скончавшуюся Каори.

Я сглатываю и размышляю над тем, что собираюсь спросить.

– Почему ты так говоришь? Ты не считаешь, что она совершила самоубийство потому, что ее одноклассницы издевались над ней? Для таких отчаявшихся людей, как она, побег в смерти является единственным выходом. Это единственное значение ее действий, разве нет?

– Ну, я и не ждал, что ты поймешь, – говорит он. В этой фразе есть что-то знакомое. Это почти то же самое, что сказала мне вчера Мисая Одзи.

– Почему?

– Сама посуди, Каори Татибана была в Рейене с детства. Она очень традиционная, очень консервативная католичка. В католической вере суицид – это древнее преступление, которое не только оскорбляет дарованную тебе жизнь, но еще и обесценивает жизнь, которую ты должна была прожить, зарабатывая спасение. Это на одном уровне с убийством. Для кого-то, кто настолько серьезно воспринимает католическую веру, Каори Татибана должна была иметь причину, которая для нее находилась за гранью рационального.

То, что говорит Микия, удивляет меня, заставляя выдохнуть. Я почти забыла о религии Каори. В отличие от цикла рождения, смерти и перерождения в буддизме, христианство обещает спасение в загробной жизни. Я знала это, но для меня, кто посещал лишь мессы и утренние службы как ученица, а не как верующая, это имело так же мало значения, как любое английское слово. Но для кого-то вроде Татибаны Каори, чье рвение и пыл в католической вере определяли ее с детства, религия была всем. Перспектива суицида пугала ее намного сильнее смерти.

– А причина?.. – спрашиваю я. До меня никогда сразу не доходят ответы на такие вопросы. Микия любит говорить, что мое рвение к соревнованиям сожгло как минимум часть моего сочувствия. Иногда он улыбается, говоря, что это шутка. Иногда, как во время моей последней вспышки, я лишь подтверждаю его мнение.

– Наверное, искупление. Она приняла на себя и свой грех, и грехи одноклассниц, и пожертвовала собой, чтобы стереть грехи класса Д, так, что она одна отправится в христианский ад. Она пыталась всех спасти.

Я ничего не говорю, позволяя тишине на мгновение воцариться в зале.

Я не ожидаю, что ты поймешь, что на самом деле это значит. Это то, что сказала Мисая Одзи. Ее злость была настоящей. Она понимала Каори лучше, чем кто-либо другой, и потому не может заставить себя простить класс Д, несильно изменившийся с инцидента.

Их смерть не гарантирует, что они отправятся в глубины ада, которому они принадлежат по праву. Она была права. В уме Мисаи Одзи убийство не отправляло их в ад. Это не было бы подходящим наказанием для людей, которые привели Татибану Каори к ее концу. Потому она преследует их, невидимая, все это время. Для них нет прощения. Только предложение смерти, более ужасной, чем кто-либо из них мог себе представить.

/5

Льет дождь, и тяжелые капли, пробивающиеся через толстую поверхность бамбуковых листьев, приземляются на мою кожу. Тысячи холодных кинжалов вонзаются в меня. Впервые я по-настоящему чувствую холод. Некоторые капли падают на что-то металлическое, и я замечаю, что это лезвие моего ножа. Холодный дождь подходит холодной стали. Мои холодные, лишенные всякого воображения глаза сфокусированы на ком-то подо мной, хотя я не знаю кто…

Я просыпаюсь ото сна, чувство знакомства отдается эхом в моей голове, но оно уже отступает в забытую память. Я открываю глаза прежде, чем смогу обработать сон, только чтобы заметить что-то маленькое, летящее рядом. Ошибки быть не может – это одна из фей. В тот же миг я выхватываю из кармана нож и бросаю его в фею. Спустя мгновение я слышу тупой звук удара ножа сначала в фею, а потом в стену.

На нож насажен один из фамильяров, существо с крыльями насекомого, точь-в-точь как в буйном воображении Азаки, издающее тихий, но высокий резкий писк. Думаю, она пытается вытянуть нож из себя своими маленькими ручками, но это не в ее силах. С последним писком она растворяется в воздухе, обратившись в струйку яркого материала, который тоже исчезает.

– Черт. Не стоило ее убивать. Может, она могла бы…

Может она могла что? Заставить сон продолжиться? Наконец позволить мне узнать правду о случившемся три года назад? Вспомнить автокатастрофу, из-за которой я оказалась в коме? Что из этого?

– Прекращай думать об этом прямо сейчас, – говорю я себе, быстро выбираясь из кровати и готовясь встречать других непрошеных гостей. Как только я спрыгиваю со своего яруса, я слышу четкий скрип половиц за дверью и звук удаляющихся шагов. Кто-то все это время стоял за дверью!

Я прячу нож в карман и бросаюсь к двери. Коридор тянется и на запад, и на восток, и когда я смотрю на восток, я вижу лишь тень убегающего человека. Рост – единственное, что можно было заметить в фигуре. Может, Мисая Одзи? Может она приняла меня за Азаку? Хм, скорее всего, так и было. Я знаю, что Азака настаивает на точном исполнении задания Токо, но если Мисая Одзи намерена атаковать нас в нашей комнате, когда мы спим, у меня нет иного выбора. Я следую за ней, наши шаги заставляют деревянный пол стонать, звук эхом раздается в коридоре. Она быстрее, чем я ожидала, и я не могу сократить дистанцию между нами. И она точно знает куда идет. Выскочив из коридора, а потом и из общежития, она направляется к главному зданию школы, используя крытый путь, которым не так давно мы с Азакой сами пользовались. Лес окружает нас на время погони, но дистанция между нами все еще настолько велика, что я едва вижу преступника. Наконец, мы выбираемся на школьные земли. Она направляется не в здание школы, как я ожидала, а в часовню.

Ловушка. Ничем иным быть не может. Но будет глупо возвращаться, когда я так далеко зашла. Здесь она загнана в угол, и мы обе знаем это. Несколько секунд я восстанавливаю дыхание, вытираю пот со лба и открываю дверь часовни.

Несмотря на размер, дверь не издает ни звука. В мрачном интерьере заброшенной часовни стоит лишь один человек, тень его вытянута дневным солнцем. Я как можно быстрее закрываю дверь, не отворачиваясь от силуэта. Дистанция между нами лишь десять метров, но человек хранит молчание, окутывающее это священное место. Он поднимает руку туда, где должно находиться лицо, словно поправляя очки, и наконец, я замечаю мужчину, пялящегося на меня так, будто я какая-то статуя.

– О, по какому делу вы так поздно пришли в часовню, Реги-сан?

Мимолетная улыбка проскальзывает по его лицу, ленивое, беспечное выражение, специально для детей. Это та же улыбка, которая была на его лице два дня назад, но в этом месте она кажется фальшивой, и от самой улыбки веет пустотой. Там, в тусклом, пыльном свете часовни, стоит Курогири Сацуки.

Записи в забвении – 6

– Теперь давай пройдемся по информации о Курогири Сацуки.

На том конце провода я слышу, как Микия бросает толстую стопку бумаг на стол, а затем берет другую. Как жалко, он собрал так много информации, а я не уверена, что нам пригодится хоть что-нибудь о Курогири Сацуки. Теперь, когда действия Хидео Хаямы и секрет класса Д раскрыты, мне больше нечего делать. Предпримет ли Мисая Одзи что-нибудь или нет, теперь дело в любом случае принадлежит Токо-сан.

– Нет, спасибо, Микия. По всей вероятности, я и Шики уже скоро покинем школу. Просто дождись меня в офисе.

– Уверена? Все же я не думаю, что эта информация полностью бесполезна. Она может быть связана с делом.

Что-то в его голосе настораживает.

– Что, Сацуки Курогири тоже вовлечен в кружок проституции?

– Нет, дело не в этом. Он никак не связан с инцидентом в классе Д. Азака, ты знаешь, где он родился?

Имя японское, но я слышала, что он долго учился за границей. Может, его родители были японцами, но он родился за ее пределами.

– Не могу сказать точно, – начинаю я. – Но я слышала, что он долгое время жил в Британии. Там живет его семья?

– Да, судя по всему, он родился в маленьком городе в Уэльсе. Его усыновили в десять лет, и новые родители дали ему имя Сацуки Курогири вместо его старого имени. Довольно странно менять имя ребенка в таком возрасте.

Не слишком странно, на мой взгляд, если приемные родители чувствовали, что должны приблизиться к своему ребенку. Хотя это первый раз, когда я слышу о ребенке, которого усыновили так поздно.

– В любом случае, я навел справки, – продолжает Микия. – Видимо, он считался каким-то вундеркиндом. Яркий, полный талантов. Но он сделал что-то, что заставило его родителей возненавидеть его и отдать на усыновление. Прошло немало времени, прежде чем его усыновили, похоже, какая-то японская семья из далекого города подобрала его. Поскольку он учился в школах, дальнейшее легко узнать по бумажному следу, но о том, как он жил перед усыновлением, ничего неизвестно.

Это определенно странная история, и на первый взгляд она не подходит Курогири-сану. Более того, то, что Микия смог найти человека, который знал о прошлом Курогири-сана, заслуживает восхищения. И заставляет задуматься, в какой информационной сети мы живем.

– Интересно, почему его родители вдруг отдали ребенка на усыновление, хотя он был гением, – размышляю я вслух – Финансовые проблемы?

– Нестыковка, да? Если быть точным, он был гением только до десяти лет. Потом его гениальность пропала. Я не смог узнать, было ли это из-за какого-то повреждения мозга или еще чего, но что-то случилось, когда ему было десять лет, он практически потерял способность к запоминанию. Что бы он ни видел, он не мог запомнить, и какое-то время считался умственно отсталым. Когда это случилось, родители поспешили избавиться от него, отдав на усыновление.

– Он не мог… вспоминать?

Что-то здесь напоминает те проблемы с памятью, которые возникли сейчас в Рейене.

– Но я в нем этого не заметила. Он, кажется, помнит, что с ним происходит, и весьма начитан.

– Ну, да. Иначе он бы не смог получить лицензию учителя. Это, видимо, было чудо. Он снова стал гением через какое-то время после усыновления. Когда ему было четырнадцать, он учился по университетской программе и получил докторскую степень в лингвистике, едва ему исполнилось двадцать. Перед ним были открыты все двери. Он выбрал карьеру в образовании и нанимался во многие университеты и колледжи. Но есть кое-что странное во всем этом. Всегда было самоубийство…

– Одного из учеников, да? – внезапно спрашиваю я.

– Я знаю, в наши дни самоубийство в школе не является чем-то из ряда вон выходящим. Но тут это какой-то шаблон. Каждый раз, когда Курогири Сацуки начинает работать в школе и затем покидает ее, кто-то из учеников совершает самоубийство. Этого мало, чтобы установить причинно-следственную связь, так что я просто рассказываю, что знаю. Совпадение в десяти или двадцати случаях? Невозможно, да?

Его слова заставляют мои мысли сорваться с места. Профессор, оставляющий след страшных самоубийств за своей спиной. Может ли он быть связан с происходящим здесь? Но Мисая Одзи сказала, что управляет им, как инструментом. Он также потерял воспоминания, и верит, что с классом Д все нормально. Я думала, организатором всего этого была Мисая Одзи. Что сделал этот человек? Насколько велика его роль?

– В любом случае, это все, – заключает Микия. – Оставшаяся ручная работа на тебе. Не перетрудись. И старайся далеко от Шики не отходить.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он перебивает меня прежде, чем я успеваю начать.

– Погоди, еще кое-что. Я слышал что-то насчет имени Сацуки. Видимо, имя «Сацуки» является каким-то странным переводом слова «Первое мая». Не знаю, что имеется в виду.

Но я знаю. Первое мая – день Белтейна[3], отмечающего появление летнего солнца. И Сацуки – название пятого месяца японского лунного календаря. В этом контексте имя Сацуки имеет смысл. Первое мая или Белтейн в Японии не празднуются, но я кое-что знаю об их значении. Если я права…

– Микия, ты знаешь, что случилось с Курогири-саном непосредственно перед тем, как он временно лишился ума?

– Если учитывать слухи, то да, но понимай их как тебе угодно. Слухи таковы, что он был украден, или заменен, или что-то в этом духе. Похоже, он пропал из дома на три дня. Когда вернулся, он уже был другим.

– Похищен, а потом изменился. В таком ключе его имя довольно подозрительно. Как Хэллоуин или Летнее солнцестояние, Первое Мая – время, когда феи выходят на охоту, и именно это с ним случилось. Спасибо, Микия. Я скоро поговорю с тобой.

Я кладу трубку, не тратя более ни секунды на прощание. Микия был прав. Информация относилась к нашему делу.

В моей голове раздаются последние слова Токо-сан. Управлять феями как фамильярами – глупая затея. Ты и не заметишь, как со временем уже не они исполняют твои желания, а ты – их. Будь осторожна с фамильярами, чуждыми душе мага, Азака. Они легко могут превратить тебя в их собственность.

Как глупо с моей стороны – в попытках найти виновника и узнать, что скрывал класс Д, я упустила главные вопросы, на которые все еще не знала ответа. Например, причина суицида Каори Татибаны, которую Микия так удобно предоставил.

Мисая Одзи сказала, что феи могут украсть только воспоминания, все еще живущие в уме, но не забытые записи и эманации таких воспоминаний. Но кто тогда достал те записи из забвения и дал им форму с помощью писем, разосланных ученицам? И с учетом нового знания, которым щедро поделился Микия, есть еще вопрос относительно самой главной тайны, которую я забыла.

Кто научил Мисаю Одзи Магии?

– Спасибо, Микия. Я скоро поговорю с тобой.

Оставив Микию в задумчивости, звонок обрывается.

– Азака? – пытается обратиться Микия, но он знает, что ответа не будет. Он трясет головой от разочарования, кладя трубку на место. У него есть чувство, что все намного сложнее, чем ему казалось, а он просто не знает об этом. Парень возвращается на свое место за столом.

Шестое января, после полудня – кроме него, в офисе Аозаки Токо больше никого нет. Сама Токо уехала по своим делам, но и Микия должен был получить отгул, так что его присутствие не совсем оправданно. Но конечно, поскольку его сестра, Азака Кокуто, и его подруга, Реги Шики, впутались в какое-то новое дело, он должен быть здесь и следить за телефоном. Не первый раз он беспокоится о том, почему эти двое получили новое дело в самом начале года.

У него нет ни малейшего представления о сути этого дела или хоть какой-то информации о том, насколько оно опасно для них. Он никого не спрашивал, собирались ли они на новое расследование, но ужасно раздраженная Шики проболталась на следующий после Нового года день, кажется, не заморачиваясь тем, что Азака требовала держать в тайне. Если верить Шики, она собиралась изображать новую ученицу в Рейене, что должно быть ее легендой на время расследования. Прошло всего несколько дней с тех пор, как он говорил с Шики и просил узнать о Хидео Хаяме и Сацуки Курогири.

Микия услышал о пожаре в общежитии Рейена в ноябре прошлого года и с того момента в нем разгоралось любопытство и желание заняться этим делом, но лишь сегодня он собрал какой-то адекватный набор документов, что, в сочетании с его беспокойством за безопасность сестры, конечно, значило, что он толком не спал.

– Ну, думаю, что если она рядом с Шики, она в относительной безопасности, – говорит он себе, вытягивая руки над головой. Так что ему теперь делать? Сон кажется хорошей идеей. И пока он думает, что это не совсем правильное время для сна, когда Азака может перезвонить в любую секунду, он обнаруживает, что его веки тяжелеют быстрее, чем он ожидал и он проваливается в глубокий сон.

Сон уносит Микию в эпизод, случившийся несколько дней назад, после Нового года. Шики показала ему форму, которую она должна была носить в Рейене. Разъяренная тем, насколько нелепо она в ней смотрелась, она потащила его жаловаться Токо, которая, увидев ее, сказала только одно:

– Великолепно.

Что было великолепным, Микия так и не понял, очевидно, не поняла и Шики. Перед тем, как уйти, она поклялась никогда больше не показываться ему в этом дурацком наряде.

– Простудишься, если будешь спать на столе, Кокуто.

– Я не сплю! – рефлекторно отвечает Микия, мгновенно просыпаясь и оглядываясь. Он замечает настенные часы, которые показывают три часа пополудни. Осознав, что он проспал два часа на собственном столе, Микия чувствует, насколько замерз. Это большая ошибка – уснуть здесь без какого-либо обогрева посреди зимы.

– Токо-сан? – говорит он наконец, сфокусировав взгляд на женщине, идущей по комнате. – Когда вы вернулись?

Токо Аозаки, все еще в своем непромокаемом плаще с сигаретой, зажатой между губами, останавливается рядом с Микией.

– Только что, – отвечает она. Ее длинное лицо выглядит так, словно она жаждет какого угодно развлечения. Похоже, сегодняшнее свидание с кузеном Дайске закончилось провалом.

– Вам скучно, Токо-сан.

Микия улыбается, думая, что может отделаться несколькими колкостями по поводу вида Токо. Но ее ответ полностью противоположен ожиданиям Микии.

– Нет, на самом деле не скучно. Он был немного уныл, но мне с ним не было скучно.

И это единственная оценка прошедшего дня, которую она дает перед тем, как потянуться к карману пальто за банкой кофе, которую она ставит на стол Микии со словами:

– Маленький подарок для тебя за то, что присмотрел за офисом.

«Экономичный… подарок», – думает Микия, но он, тем не менее, благодарен за него из-за холода, захватившего тело за время сна. Прежде чем открыть крышку, он слабо благодарит Токо-сан. Она неожиданно замечает толстую стопку документов на столе Микии и хватает один из них с еще более скучающим видом.

– А, это просто немного из материала, который Шики попросила найти по Рейену. Не думаю, что вы найдете это чтиво увлекательным.

– Наверное, нет, – отвечает Токо с кивком, но все равно начинает листать страницы. Несколько секунд ее лицо не выражает интереса, но она останавливается на странице с фотографией Курогири Сацуки.

– Глас божий.

Ее голос – изумленный шепот, и после того, как она произносит эти слова, она застывает с открытым ртом так, что сигарета, зажатая ранее в губах, падает на пол. Ее глаза расширяются, словно она увидела привидение.

– Поверить не могу, – наконец произносит она. – Колдун, в охоте за которым Ассоциация сбилась с ног, изображает здесь учителя старшей школы? Это должна быть какая-то шутка Повелителя языков.

Она надевает рваную улыбку человека, который знает, что может потерять столько же, сколько получить. Улыбку, в которой нет злости, но хватает опасной смеси сухой осторожности и рассчитанного риска выбора.

– Сацуки Курогири? Маг? – недоверчиво спрашивает Микия. Токо бросает на него взгляд, прежде чем вернуться к активному чтению. Все еще безумно ухмыляясь, она занимает место за своим столом.

– Мать-настоятельница не показывала мне фотографий. Поручать это Азаке могло быть ошибкой. Я могла бы… нет. Если бы я пошла, мои воспоминания были бы украдены.

Не понимая сбивчивые слова Токо-сан, Микия только вздрагивает, заключая, что «украденные воспоминания» – лишь одна из наиболее ярких и странных метафор. Все же из того, что он понял, этот человек кажется намного опаснее, чем Токо предполагала изначально, и он вынужден задавать вопросы.

– Если этот парень и правда маг, Шики и Азака суют головы в петли, будучи так близко к нему. Токо-сан, я должен знать, представляет ли он для них опасность.

– Маловероятно. Если слухи правдивы, Глас божий не планирует вредить кому-то, во всяком случае, намеренно. Все-таки он не маг. Он не происходит из магической семьи, и его душа не несет искры, которая оживляет Магию в везучих индивидах, таких как Азака. Но также, как Азака может лишь управлять пламенем, его трюк – власть над языком. Это является способностью за пределами документированных династиями магов, но он утверждает, что получил ее, когда ему было десять лет.

– Мое мастерство таинства Рун в двадцать лет часто считается ранним, но были и те, кто достиг его еще раньше. Одним из этих людей был человек, учившийся в Африканских горах Атласа, с которым я лично не встречалась, хотя вся Ассоциация знает его имя и титулы. Повелитель языка, Глас Божий. Единственный мастер Магии настолько могущественной и древней, что она вплотную приближается к мифическому волшебству.

Она хмыкает, как будто внезапно стала владелицей какого-то секрета. Микия знает, что она закручивает слова для себя так же, как для него, и каким-то образом, это беспокоит его еще сильнее.

– Никто не знает настоящего имени Гласа Божьего, и даже тех, кто знал его во время обучения, можно пересчитать по пальцам. Немногие видели его лично. Но его лицо и магия известна всем, кто верен традициям Лондонской Ассоциации магов. Видишь ли, магия Гласа Божьего довольно очевидно связана с его титулом: он говорит высшей речью, мифическим Адамовым языком. Слова все еще имеют власть над реальностью, и они внедряются в сознание, встроенное в каждого человека, делая их понятными каждому. Нет слова, которого он не знает, нет диалекта, который ему незнаком. Хотя он слышит себя так, словно говорит на одном языке, любой, кто слышит его, слышит то, на что их настроит их же парадигма. Даже ты должен знать историю Вавилонской Башни, Кокуто.

– Да, та самая, которую нарисовал Питер Брейгель? Высокая спиральная башня, почти достающая до небес, наверху которой они собирались построить храм, так чтобы Бог мог общаться с ними. Но Бог увидел в этом высокомерие и разрушил башню, а чтобы люди не смогли повторить то же самое, он создал смешение языков, которое разметало людей по Земле.

– Именно. Старая история о Вавилонской башне из Библии. Другие сохранившиеся источники указывают на похожие истории, и всегда есть то, что называется «смешение языков». Бог смог разбросать человечество по свету не сложной физической характеристикой вроде расы или цвета кожи, а простым языком. Все-таки самое большое различие между японцем и иностранцем не в цвете волос или глаз, а просто в конструкции нашей грамматики и орфографии, верно? Это создает протяженный барьер для понимания. Причина действий Бога в том, что, благодаря барьеру, человечество никогда не построит вторую башню. Но со временем человечество росло и развивалось, глобализировалось, и однажды барьер языков стал слаб.

– Зачем было нужно смешение языков? Такое суждение было сделано во времена, когда люди еще чувствовали своих богов. Мифическая эпоха. Это было время, когда наши тайны не были тайнами, и Магия была консенсусом, то есть обыденностью, и когда могучие волшебники несли великие силы из оккультных фаз луны и завистливых приливов звезд, которые переполняли мир маной. Так нас учили, по крайней мере. Глас Божий – постоянное напоминание об этом. Перед смешением языков был только один бесформенный высший язык, путем которого все понимали все, когда люди говорили с душой мира и ее творениями так же легко, как друг с другом. Потом Бог создал низшие языки, украв обещание мудрости, которое однажды даровал. Глас Божий единственный, кто может воспроизводить универсальный язык и творить свою Магию через высшую речь. Он общается со всеми людьми – канал, через который проходит сила творца, абсолютный исток. То, что его отсутствие таланта к магии не дает ему использовать его в полную силу – настоящее благословение для нас.

В противоположность зловещей улыбке Токо, лицо Микии имеет запутанное и озадаченное выражение. Он не уверен, что понимает, что пытается сказать Токо, кажется, снова забывшая, что ему неведомы мистические аспекты ее дела. И все же он знает достаточно, чтобы выбрать то, что в силах понять.

– Другими словами, Сацуки Курогири может говорить с чем угодно? – спрашивает он.

– Почти. Универсальный язык не настолько универсален, как был когда-то, и хотя он может говорить со зверем, и зверь поймет его, выразить ответные мысли животное не сможет. Люди также ответят ему на том языке, на котором говорят.

– Так что тогда в этом особенного? Если они не могут ответить ему, разве это не то же самое, что говорить сам с собой?

– Если используется медиум слов, да. Но этот человек иной. Он говорит не с людьми и зверями, а с душой, которая все еще содержит последнее соединение с чем-то высшим. Всегда есть частица, отсеченная от первобытной спирали истока, и когда высшая речь говорит с нашей душой, наши падшие сущности обязаны подчиниться. Отрицать это – значит отрицать структуру реальности – следовательно, это невозможно. Абсолютный язык, который начинает утверждение и превращает слова в истину. Абсолютная форма гипноза. Он неосознанно получает доступ к Записям Акаши, и через высшую речь встраивается в них, чтобы направлять свою волю. Так он вытягивает воспоминания, не из ума, но из Записей вещей за гранью того, что содержится в реальности. Носитель заклинания, достойный Печати и заточения Ассоциации.

Сев в кресло, Токо откидывается назад с тяжелым вздохом, и Микия прикидывает, наговорилась ли она.

Печать Ассоциации. Знак признания и уникальности, который Ассоциация выдает магам, чей талант настолько редок, что не был известен ранее или не ожидался быть встреченным снова. Для сохранения этих умений они стремятся заточить этих личностей в своей башне. Хотя Ассоциация считает это великой честью, запечатанные маги едва ли так думают, поскольку их вечно используют как объект для изучения. Маги, попавшиеся в такую ловушку, не могут учиться, у них нет времени на задачу вознесения, определяющую каждого мага. Таким образом, большинство магов, отмеченных Печатью Ассоциации, сбегают, чтобы отделить себя от Ассоциации, и Глас Божий как раз относится к таким отступникам. Если Ассоциация узнает, что Глас Божий здесь, пройдет немного времени перед тем, как он будет пойман. Но Токо Аозаки не может пойти на такие действия. Не пойдет. Она рисковала своей независимостью и задолжала Ассоциации после инцидента в апартаментах Огава в ноябре. Она не настолько дерзкая, чтобы повторять это.

Женщина пялится в потолок пустым взглядом и думает. Покуда Глас Божий в Рейене, Шики и Азака в опасности. И все же Азака сама искала драки, и она не простит Токо, если та лишит ее этого шанса.

– Мы пока на скамейке запасных, Кокуто. Не думаю, что это что-то серьезное.

Она провозглашает это с нотками завершенности, зажимая между губами новую сигарету и зажигая ее. Микия смотрит на Токо, подняв бровь.

– Вы уверены? Насколько я понимаю, Сацуки Курогири кажется весьма опасным. Вы точно не собираетесь отправиться им на помощь, Токо-сан?

– Я уже сказала, что он не станет кому-то вредить. Его Магия не настолько отточена, чтобы использоваться для атаки. У него не тот вид искусства, который культивируют Азака и Шики. Он может только заставлять желания других людей осуществляться. А он там только ради расплывчато-определенной цели, за которой гонится всегда.

– И эта цель?.. – простота вопроса Кокуто заставляет Токо вспомнить о моменте, когда она давала это задание Азаке. Инцидент с забытыми, утерянными в забвении, воспоминаниями и правда становится похожим на работу Гласа Божьего. Но что сделано – то сделано. Кто подозревал, что один из лучших людей Ассоциации будет прятаться в академии в богом забытой провинции?

– Это цель довольно простая, непоследовательная. Это… ну… я думаю, можно назвать это вечностью. Покуда у него есть эта сила, он всегда будет гнаться за тенями, непонятными нам, но ценными для него. Это подобно горькому миражу, и погоня будет длиться всю жизнь и даже дольше.

Она основательно затягивается и потом выдыхает густой серый дым.

– Однако он никогда не достигнет ее. Пусть он и может найти вечность везде, где ищет.

Дым от сигареты взлетает к потолку, встречаясь со светом в смутном узоре, рисующем неясный мираж.

/6

Пепельный тон солнечного света, отфильтрованный мириадами цветов запятнанного стекла окон, добавляет какие-то оттенки безумия во все, чего он касается; в меня, и в Курогири Сацуки, стоящего посреди всего этого с глупой улыбкой на лице, без всяких добрых или злых намерений.

– Ох. Что привело вас в часовню в такой час, Реги-сан?

Его голос не винит мой бесцеремонный вход в это место, но просто задает вопрос, что делает его еще подозрительнее. На мгновение, когда я вошла, я подумала, что у алтаря стоит Микия, и этого было достаточно, чтобы я неуклюже замерла на месте. Но я вовремя пришла в себя, выхватила нож из заднего кармана формы, и держу его наготове с того момента, как мы предстали друг перед другом. Теперь он мрачно смотрит на неплохой, напоминающий скальпель, клинок, возможно, не зная, что делать дальше.

– Лучше уберите его, – говорит он. – Вы можете порезать кого-нибудь.

Сказано с грацией учителя, мягко направляющего ученика. Я игнорирую его, все еще ища в часовне следы присутствия других людей, но хотя здесь темно, я не могу заменить ни следа подозрительного блеска. Девушки, за которой я гналась, тут нет. Тут вообще никого нет, кроме самого Курогири Сацуки.

– Может, вы знаете, что случилось с Мисаей Одзи, Курогири-сан? – говорю я, прекращая осмотр часовни и возвращая взгляд на мужчину, стоящего перед алтарем. Курогири Сацуки мягко опускает глаза вниз.

– Одзи-сан здесь нет. Но вы же меня ищете? Потому что это я собираю кусочки забвения, разбросанные по школе, а не она.

Он снова улыбается. Почему-то я легко могу поверить, что это не ложь. Он преступник, настоящий, и это правда, которую легко принять. Почему-то. Кажется, что это данность, давно известная и странно убедительная.

– Что все это, черт возьми, значит?

Прощай внешность вежливой ученицы. Хотя мне кажется, этот образ давно исчерпал свою полезность. Я обвиняюще смотрю на Курогири Сацуки, и он встречает мой взгляд подходяще виноватой улыбкой.

– Это значит то, что значит. Я – тот, кого вы искали, хотя я должен признать, что убитая вами фея мне не принадлежит. Вы – все еще чистый лист для Мисая Одзи, и она заинтересована в вас. Ее ложные феи бесполезны против вас, и, тем не менее, она настаивает на сражении с вами, используя их. Хотя та фея всего лишь жертва ее Магии, это печально, что ей пришлось умереть.

Опять сожаление в его голосе кажется настоящим, даже когда он закрывает глаза, читая молитву по скончавшейся твари. И все же я не могу позволить поколебать себя такой глупой демонстрацией сострадания. Азака бесконечно говорила о нашей роли наблюдателей, но враг прямо передо мной, так что есть только одно действие, доступное мне. Я…

– Не думаю, Реги-сан, – неожиданно говорит он, как будто прочитал мой разум. – Маг фамильяров-фей не я, но Мисая Одзи. С моим навыком в Магии просто невозможно управлять столь впечатляющим количеством фамильяров. Единственная, кто способен на это – Мисая Одзи. Мой талант заключается лишь в записи слов и мыслей, и, следовательно, моя роль в этом слабо связана с феями. И вы не будете считать меня врагом в этом вопросе.

– Чт… – снова его слова звучат странно.

– И несмотря на это, я не сказал, что я не связан со всей драмой в целом. Возможно, будет правильно исправить маленькую ошибку Мисаи Одзи, вы согласны?

Его глаза наконец-то открываются, и когда я смотрю в них, я вижу внутри неизменный мир.

– Я не собирался так сильно вмешиваться в это дело, но и не рассчитывал, что вы появитесь на сцене столь рано. Одзи-сан должна была лишь оценить возможности Кокуто-сан, но, думаю, после того, как моя вовлеченность в это дело была обнаружена, ваше появление здесь было лишь вопросом времени. Раз уж я заманил вас сюда, будет лучше, если я смогу быть вашим оппонентом.

– И зачем ты хочешь так легко расстаться с жизнью? Не вижу причины нарываться на мой нож с такой готовностью.

– Возможно. Мне интересно, что вы чувствуете насчет ваших воспоминаний, запертых глубоко в вас. Вы отрицаете их так же, как отрицаете меня, или вы хотите вернуть их? Кража воспоминаний была ролью Мисаи Одзи, а моей было вытягивание воспоминаний, утерянных в забвении. Вы обе преследовали Мисаю Одзи, думая, что это закончит путаницу, но здесь вы нашли меня, ваша рука готова сделать то, чего вы так жаждете.

Я не двигаюсь. Я даже не моргаю. В том, что он говорит, есть истина. Не думаю, что идея наложить руки на потерянные воспоминания придется мне по нраву. Моя чрезмерно яростная реакция на фей, по всей видимости, была связана с этим, и она же была причиной того, почему я так хочу покончить с Мисаей Одзи тем или иным способом. Хотя цель изменилась на Курогири Сацуки, мои чувства изменились мало.

Но нет того знакомого ощущения, нет импульса, толкающего меня вперед. От него не исходит чувства угрозы. Странно, я знаю, что он враг, но это меня не трогает. И как только я замечаю странно чуждое чувство, по мой спине бежит холодок. Но это не четкая ясность цели, приказывающая мне убить. Может… может, мне это не нужно.

Я игнорирую холодок, и использую Глаза, чтобы рассмотреть Сацуки Курогири и его чудаковатую улыбку. Черные линии смерти появляются в поле моего зрения, разбегаясь по его телу, как паутина, завивающаяся сама в себя со сложностью фрактала. Одно их количество говорит мне, что его тело на грани смерти, ближе, чем кто-либо, кого я видела. Безумный пепельный свет и темные электризованные линии смерти смешиваются в один комок, но Курогири Сацуки все равно издает слабый, почти унизительный смешок.

– Вы использовали магию. Мистические Глаза Восприятия Смерти, я полагаю. Мне принадлежат конечные пути, что уже пройдены, но вы видите бесконечные пути, которые еще предстоит проложить. Я записываю лишь прошлое, но ваши глаза не видят ничего, кроме будущего. Какая ирония. Арайя позвал меня заняться вашим прошлым, эм, Шики-сан?

Его полузакрытые глаза, кажется, глядят на меня с подозрением. Единственное сказанное слово приковывает мое внимание, и одно его упоминание объясняет необычную враждебность, которую я чувствую с тех пор, как пришла сюда.

Арайя. Нет сомнений, он назвал это имя.

– Черт. Ты маг, Курогири Сацуки? Тогда, ты мой враг.

Я крепко сжимаю нож. Странные мысли, вторгающиеся в разум с начала разговора, не были совпадением. Это его заклинание.

Не о чем больше думать.

Нечего обсуждать.

Его смерть все исправит.

Его смерть закончит все это.

И хотя я не понимаю почему, я чувствую желание рассмеяться.

На мгновение он выглядит как Микия. Еще мгновение, и я вспоминаю, что этот маг на той же стороне, что и я, отделенный от остальных людей, но вместе со мной в мире лжи и секретов. Я сдерживаю себя от прыжка в отчаянной несдержанности, от атаки, которая разорвет его горло и напоит меня еще теплой кровью. Не надо спешить, немного планирования, чтобы не недооценить моего противника. Как только я увижу уязвимость, я брошусь вперед, приближусь и нанесу вертикальный удар в основание горла, протащу нож вниз до живота за один вздох и закончу все это за три секунды.

Хотя я вижу конечности, окровавленные и разбросанные по полу, я слышу удар сердца. И появляется напряжение. Мое дыхание сбивается, меня наполняет нерешимость.

– Это не то, что вы сделаете, Шики-сан, – властно говорит маг, словно подчеркивая сказанное. Я должна быть рядом с ним, заставить пожалеть об этих словах. Но вместо этого они удерживают меня на месте, не давая мне ничего сделать, потому что что-то внутри меня говорит, что это совершенно неправильно, пусть и разум говорит обратное. Убийственная жажда, которая обычно ведет меня, не появляется, и я не могу заставить себя напасть на него, на человека, так похожего на Микию.

Мое горло высыхает, язык начинает неметь, и все, что я могу сделать – это попытаться сразиться со страхом, не позволяя ему проявиться и толкая себя к финальному действию. Мое тело неподвижно, как окоченевший труп. Если бы только я могла очистить разум, я знаю, что смогла бы избавиться от бесполезных мыслей и двигаться. Но я не могу.

– Нет, не могу, – единственное, что я могу сказать. Маг смотрит на меня, словно часовой.

– Хорошо. Вы остановились. Вы бы убили меня, если бы продолжили в таком духе. Когда-то вы уничтожали убийственный импульс по имени Шики снова и снова, чтобы даровать себе иллюзию нормальной жизни. Теперь вы пытаетесь заткнуть Шики, и хотите опереться на тень той же опустевшей части себя. Но заткнув Шики, вы вернетесь во внешнюю тьму, из которой пробудились. Хм. Арайя сказал, что вы были дерзкой, импульсивной. Но перед собой я вижу трусливого нерешительного ребенка.

Он отводит глаза в сторону.

– Арайя говорил мне, рассчитывал, что я выманю вас. Худшая комедия ошибок – то, что я оказался здесь, когда он сам уже побежден. Позор. Я хотел увидеть, чего он мог достигнуть своим экспериментом.

Проходит несколько секунд, пока он молчит, стоя передо мной, не моргая и не двигаясь, как и я, не собираясь атаковать или бежать. Линии смерти танцуют в ожидании, и мой нож все еще крепко сжат в руке, его тепло спрашивает, как долго я намерена стоять перед ним. Я не могу ответить. В тишине, окутывающей часовню, я слышу лишь собственное безумное сердцебиение, и оно не замедляется. Неспособная заставить себя атаковать или даже просто замедлить пульс, я решаю спросить:

– Почему ты просто стоишь там, Сацуки Курогири?

– То, что я должен был сказать, сказано, и все, что я скажу далее, будет ответами на ваши вопросы. Если вы уйдете сейчас, игнорируя те странные пути, которыми свела нас судьба, то и я покину вас, несвязанный с вами, как и прежде. Решите сражаться – и я буду защищаться. Я должен был помочь Мисае Одзи лишь раз, и теперь с этим покончено. Я не буду делать ничего, кроме как подчинюсь вашему желанию.

Мои брови дергаются от его любопытного ответа. Чего он хочет добиться, отдавая выбор мне? Он не хочет сражаться? Тогда зачем он вообще заманил меня в эту ловушку?

– Так ты сделаешь, что я захочу? Ладно, я все равно никогда не хотела возвращения потерянных воспоминаний.

Мое сердцебиение разгоняется еще сильнее, когда я говорю это, и я прижимаю руку к груди, пытаясь остановить боль. Маг смотрит на меня с любопытством, прежде чем покачать головой в знак несогласия.

– Это не то, что говорит ваше сердце. Вы искали эти давно забытые воспоминания так долго, и теперь ваше сердце говорит правду. Это ответ, которому я подчинюсь.

Черт возьми. Он… не лжет. Но я всегда хотела воспоминания Шики. Теплые, но болезненные воспоминания старого одноклассника. Но никогда – то последнее воспоминание. Не последнее воспоминание морозной ночи, в которую ледяные капли дождя вонзались в мою кожу как кинжалы…

– Нет. Не делай этого, Курогири, – говорю я, нежданное отчаяние закрадывается в мой голос. – Я не хочу их. Я никогда… я просто хотела забыть об этом, понятно? Это то, чего я хочу!

Разве не поэтому я забыла ту ночь? Это не поэтому Шики умер и оставил лишь бесполезные обрывочные остатки воспоминаний, как знак его существования? Я всегда думала, что воспоминания не вернутся. Он убил себя, чтобы я смогла оказаться здесь.

– Мне не нужна твоя помощь.

Я осознаю, что мой голос ломается на этих словах.

Тишина, после чего на его лице появляется улыбка и он отвечает:

– Должно быть, я ошибся. Если это ваше желание, то оно будет исполнено. Это моя роль.

В его словах нет злобы или ненависти, добродетельности или доброжелательности.

Токо говорила мне о феях, перед тем, как я уехала, о том, как их трюки не связаны нашим пониманием морали. Только безликое действие, как будто вынужденное духовным приказом или странным запретом. Этот маг с его поразительным непостоянством ума и своевольной природой собирания воспоминаний, очень похож на фею в моих глазах. Почему этот человек улыбается? Будет ли правильней для него перестать это делать?

– Знаешь, ты чертовски странный. Хотя ты говоришь, что будешь следовать моим желаниям, я не знаю, какого хрена ты так довольно улыбаешься. Я не хотела улыбки. Если ты так сосредоточен на становлении зеркалом моих желаний, сотри эту мерзкую ухмылку с лица.

– Вы правы. Однако я не верю, что улыбаюсь прямо сейчас. Как я сказал ранее, я никогда не улыбался.

Хотя он говорит это, улыбка не покидает его лица.

– Всем так кажется. Я хочу вести себя нормально, но Курогири Сацуки всегда будет улыбчив. Я никогда не чувствовал, что улыбаюсь, Шики-сан. Никогда не думал об этом. Я не понимаю плюсов этого действия или почему люди это делают. К такому человеку, как я, удовольствие никогда не приходит с легкостью, и в этом отношении я был похож на вас, кто когда-то не чувствовала себя по-настоящему живой. Но время, похоже, решило эту проблему, да? У Шики Реги есть цель, будущее. Что касается меня, у меня нет ничего кроме прошлого, и это все, что я вижу в других. Как другие нуждаются в еде, чтобы жить, я вынужден собирать прошлое и открывать его. Что случается после, меня мало интересует. Человек сам должен судить, что он будет делать с этими воспоминаниями, потому что я точно не могу судить. Не в моей природе.

Улыбка на его лице немного слабеет, но она кажется не менее реальной.

– Ничего кроме прошлого? Что это значит?

– Не иметь прошлого значит быть ничем, пустым. К сожалению, моя природа слаба, привязана к старым, жутким феям. Я не могу думать о себе, и потому не имею мечты или цели. Я подобен книге, которой даровал смысл писатель, но желаниями и мыслями наделили читатели. Та же слабость удерживает меня от суицида, и у меня нет иного выбора, кроме как жить. Только одно меня привязывает к чему-то напоминающему личность. Исполнение людских желаний. Я не делаю этого, чтобы найти в себе что-то хорошее, но я обязан это делать. Как судьба, я отвечаю на желания людей. Я возвращаю забытое время. Разве не является это очевидно желанным исходом, Шики-сан? Я возвращаю лишь то, что принадлежит вам по праву.

– Может быть, для тебя. Но как ты только что сказал, не тебе судить.

Я сужаю глаза. Показывая отрицание, я чувствую в себе странный ответ на его слова. Как будто они не останавливаются в моем уме, но продолжают циркулировать по телу. Словно сила, которая принуждает его, также принуждает меня считать его слова важнее, чем что-либо еще.

– Спасибо за предложение, но мой ответ по-прежнему «нет». Тебе не нужно отсылать мне письмо, рассказывающее то, что я уже знаю. Потерянные воспоминания не возвращаются. Твои проповеди не изменят моего решения.

Мое сердце бьется как сумасшедшее, рука прижата к груди. В первый раз наши глаза встречаются, но он смотрит куда-то вдаль, в его глазах пустая тьма, говорящая о давно сдерживаемом прощании.

– Так даже вы среди тех, кто отказывается от прошлого. Я просто не могу понять, как вы пришли к этому решению. Почему вы так легко отвергаете вечность?

– Вечность? Заставлять людей вспоминать старые грехи и записывать их – для тебя вечность? Это смешно. Где ты научился так разглагольствовать? Если люди правда хотят сохранить воспоминания, дай им это сделать самим, камерой. В отличие от магов, она не врет.

Мои слова, кажется, наконец стирают улыбку с лица Курогири Сацуки, и когда он снова говорит, в его голосе слышно семя осуждения, однако, очень малое.

– «Что есть материя, не может жить в вечности». Старая истина, но все такая же верная. То, что принадлежит материальному миру, не вечно. Твои Глаза говорят об этом лучше всего. У всего должен быть наблюдатель, который даст смысл, и впечатление само по себе не должно искажаться, иначе это не вечность. Даже ты не можешь точно сказать, совпадает ли то, что ты видела однажды с тем, как ты это помнишь. Разум наблюдателя прост, эвристичен. Новое становится старым, цвет чуда блекнет. В наших умах ценность чего-либо переменна и непостоянна. Энтропия безжалостнее вечности, и мы всегда привязаны к ней. Вечность является без формы, без тела, намерением, управляемым созерцателем, неспособным исказиться. Только запись случившихся событий – точная, всезнающая запись – может быть такой вещью.

– Записи можно изменить, – сурово отвечаю я. – Весь этот инцидент подтверждает это. Не думаю, что вы сможете найти вашу бесценную «вечность» где-либо в округе.

– Это не записи. Лишь мимолетные воспоминания. Такие вещи создают лишь основы личности людей, и как воспоминания, они меняются, чтобы подходить случаю, становясь похожими на одежды. Ты должна знать это. Плоть и разум могут быть переделаны также легко, как ты меняешь манеру речи.

Маг делает шаг ко мне, и это заставляет мое сердце подпрыгнуть.

– Наблюдатель наблюдает себя, и в свою очередь меняется этим, личность, сохраненная только знанием веса времени. Нет такой вещи, как определяющая личность. Записи есть лишь семена души, которая когда-либо существовала, и их надзор над вечностью строг. Это шрам, который остается в тебе даже после того, как ты и вселенная сломаетесь под тяжестью странных эпох.

– Я вообще не понимаю, к чему ты ведешь.

– И я не ждал этого. Ты, как и все остальные, подобные тебе, не можешь понять. Никогда не можете. Нет памяти, которая заслуживает быть выброшенной. Сознательно или нет, вы все желаете записей из забвения. Я лишь отражаю на вас эту истину.

Он делает еще шаг вперед, отходя от алтаря. Его странная улыбка возвращается, когда он подходит ближе. Моя ладонь вспотела от жара хватки на ноже, но это знакомый и успокаивающий жар. Его бессмысленная тирада содержала лишь одно важное заключение. Этот человек никогда не был похож на Микию. Микия никогда не был столь безразличен и неосторожен. Разница – это все, на что я могу положиться, пытаясь изгнать необычный эффект его слов, хотя бы на момент. Момент – все, что мне нужно. Требуется громадное напряжение ментальных сил, но я чувствую, как мое сердцебиение замедляется, онемение в пальцах начинает пропадать. Усилия напрягают меня, и я знаю, что это лишь временно, но это все, что у меня есть.

– Ты говоришь, что не ищешь хорошего в себе, – говорю я обыденно, пытаясь отогнать напряжение, чтобы лишь ненадолго поддержать иллюзию, давая ему приблизиться. – Ну, я не могу сказать, что ты злой, точно также, как я не могу назвать злым зеркало.

Это была откровенная ложь. Он старается выглядеть так, словно у него нет выбора, но явно Курогири Сацуки обладает разумом, чтобы оценить свои действия. И даже тогда у него хватает наглости называть себя безвредным.

– И это то, что ты думаешь о себе, я права? – продолжаю я. – Зеркало. Так, что ты можешь сделать вид, что не делаешь ничего неправильного. Ты просто делаешь то, что делаешь. Но ты знаешь, кого ты напоминаешь? То, как ты перекладываешь ответственность на других, напоминает избалованного ребенка.

На этих словах в его глазах появляется безумный блеск.

– Вы хотите сразиться со мной, не так ли, Шики-сан?

Жестоко искаженная улыбка.

– Так давайте сделаем это. Это почтит роль Арайи для меня. Однако было бы лучше, если бы вы решили проигнорировать меня.

Маг поправляет очки и позволяет себе еще один любопытный шаг, шаг, который ставит его в зону одного рывка, одного удара ножа. Поправлять очки передо мной было крупнейшей и последней ошибкой, которую он делал.

Ментальный блок все еще затрудняет движения, но я умудряюсь вложить силу в ноги и сократить дистанцию, поднять руку…

– Твое зрение утеряно.

Я слышу голос на долю секунды, и в этот момент он раздается эхом в голове, как неоспоримая истина. В следующую секунду я осознаю, что не вижу ни следа Курогири Сацуки, и мой нож пролетает через пустоту.

– Что за… – я верчу головой, налево, направо, оборачиваюсь. В часовне никого, кроме меня, и мои чувства, обычные и иные, не могут найти цель.

Он был прямо передо мной. Но теперь его нет. И раздается непрошеный голос.

– Близко. Очень близко. Я ненавижу людей, которые перебивают других до того, как они договорят. Эта атака лишила меня руки. Неудивительно, что Арайя был побежден. Ты правда великолепная убийца.

Голос исходит от мертвеца передо мной. Ментальный блок, наложенный на мой разум, все еще давит меня, осложняя фокусировку заклинание в глазах. Я пытаюсь вынести это. Если я не могу увидеть его, может, я могу увидеть его линии смерти.

– Но ты не сможешь победить меня, – незваный голос вторгается в мой разум. Но бесполезно. Я увидела линии смерти, прямо передо собой.

– Попался, ублюдок, – выплевываю я. Я сближаюсь так быстро, как могу, прежде чем потеряю преимущество, не планируя позволить ему сбежать. Но прежде чем я смогу сделать что-то толковое, он снова пропадает из вида.

– Твои глаза тебе не помогут.

Утверждение уверенно раздается в часовне, тьма начинает укрывать все. Его слова лишают меня малейшего намека на свет за считанные секунды, и все вокруг превращается в мир тьмы.

– Хм. Первый язык не столь эффективен против тебя, как я предполагал, – ворчит он. – Связь наших заклинаний со спиралью Истока, возможно, дает тебе некоторое сопротивление. Но в итоге смерть, за которую ты цепляешься, останется невидимой. Как и все остальное.

Его слова зарываются в мои уши, как будто он прямо рядом со мной. Я взмахиваю ножом по широкой душе, влево и вправо, но не задеваю ничего кроме воздуха и случайных деревянных поверхностей.

– Бесполезное занятие. Я уже сказал тебе, что ты не сможешь победить. Ты так легко убиваешь что угодно, но бессильна против простых слов. К сожалению, сегодня смерть обойдет тебя стороной. Это не моя роль. И кроме того, по правде, я никого не убиваю. Не словами. Но я могу даровать тебе то, что ты хочешь.

Его последнее предложение заставляет меня задрожать. Мое желание. Правда обо мне, которую я никогда не хотела знать.

– Нет! Прекрати! Это не то, чего я хочу! – кричу я изо всех сил, но звук растворяется во тьме.

– Теперь оставшаяся скорбь должна быть извлечена и возвращена тебе. Не волнуйся. Хотя ты думаешь, что она потеряна в забвении, память повторяется, подобно записи.

Голос мага звучит как ритм, абсолютно ровный и математически идеальный, словно метроном музыканта. Я чувствую, как ритм сплетенного заклинания пронзает меня, и если у меня есть душа, то там оно находит свое место назначения. Неспособный остановиться, он тянется к моему ядру, к Шики, и все, что я могу, это беспомощно смотреть, в то время как его голос входит в меня, и я наблюдаю его работу.

Записи в забвении – 7

Я направляюсь прямо к зданию старшей школы, как только заканчиваю говорить с Микией. Стрелки показывают чуть больше часа, но покрытое толстыми облаками небо над головой готово обрушиться на нас, солнце едва пробивается сквозь свинцовое покрывало.

– Дождь сегодня рано, – шепчу я. Холодный зимний воздух смешивается с запахом черных сосен в лесу и прохлада вторгается в мои легкие, когда я делаю вдох. Подозреваю, в обычных обстоятельствах, этот аромат будет очарователен, но сейчас я не могу назвать его иначе как несколько неспокойным. Спустя несколько минут, я вхожу в старшую школу. Я очень рада, что выбралась из леса.

Иду по коридорам, не встречая никого; заброшенность здания создает в нем пустынное одиночество. Ничто не двигается, пока я шагаю по зданию к классной комнате учителя английского. Когда я прибываю на место, то не утруждаю себя стуком и просто вхожу в кабинет, где обнаруживаю Курогири Сацуки, сидящего в кресле лицом к двери и ко мне, как будто он ждал, как будто он все знал. Он улыбается, словно все нормально, не удивленный моим внезапным появлением.

Мои глаза натыкаются на его левую руку, лениво висящую как мертвый вес, все еще прицепленный к телу.

– Это сделала с вами Шики, Курогири-сан?

– Да, – кивает Курогири Сацуки. – В одобрении ее умения разрушать, я отпустил ее с миром. Шики-сан невредима. Она должна прийти в себя в течение часа. Не могу сказать того же о моей руке.

Пепельный свет, пробивающийся через окно за его спиной, придает Курогири Сацуки какой-то иллюзорный, нереальный вид, и то, насколько мирно он себя ведет, само по себе выводит из себя. Я на секунду задерживаю дыхание, затем выдыхаю, решаясь задать интересующие меня вопросы.

– Это вы беспокоили Каори Татибану, Курогири-сан?

– Да, – кивает Курогири Сацуки.

– И вы заставили Хидео Хаяму исчезнуть…

– Да, – кивает учитель.

– И вы даровали Одзи-сан ее магию…

– Да, – кивает маг.

– И тем, кто собирал наши забытые воспоминания…

– Да, – кивает мужчина.

– Так значит история о том, как вас похитили фея – правда.

– Да, – кивает он с улыбкой.

– Но зачем?

Это единственный вопрос, который я могу задать.

– Зачем вам это?

Второй вопрос получается еще более неуклюжим.

Глаза за очками не шевелятся и не темнеют, когда он чуть склоняется вперед.

– Не я должен вкладывать в случившееся значение. Будь то Татибана-сан, Одзи-сан или Хаяма-сан, единственное, что я сделал – это даровал им их истинные желания. А почему они желали подобного, вам стоит узнать у них самих. Я не могу ответить.

Почему-то я знаю, что он говорит правду. Давать ответы – не для него.

Когда Каори Татибана в отчаянии обратилась к Курогири Сацуки за советом, он показал ей выход, единственный, который был для нее доступен. Выбор спасения через суицид был ее собственным.

Когда Мисая Одзи в ярости разделила с ним его желание расплатиться за смерть Каори, он показал ей способ наказать класс Д, терроризируя и запугивая их до тех пор, пока они не станут беспомощны, показал способ, доступный только ей. Решение изучать магию было ее собственным.

Все казалось кристально чистым. Ничто не содержало скрытого мотива, который бы позволил заподозрить мага.

– Но сбор воспоминаний выпадает из этого ряда. Вы заставили людей вспоминать против их воли.

– Правда? И почему вы так думаете, Кокуто-сан?

В веселье его голоса не слышно подозрения, как будто вопрос рожден чистым любопытством. Все это было олицетворением странности. Я пришла в комнату, чтобы столкнуться с человеком, стоящим за кулисами театра безумия, разыгравшегося в школе, но Курогири Сацуки задает мне вопрос, как будто мы никогда не выходили из классной комнаты, он все еще учитель, я все еще прилежная ученица.

– Потому что я бы точно не желала лишиться своих.

Я решаю ответить ему прямо.

– Может быть. Но вы даже не помните этих воспоминаний, так как вы вообще могли о них подумать? Подозрительно похоже на мою ситуацию, Кокуто-сан.

– Что вы хотите сказать, Курогири-сан?

– Это на самом деле очень просто. Я вынужден искать воспоминания, чтобы лучше понимать людей. Единственный способ понять людей для меня – это читать записи. Это потому я собираю воспоминания, утерянные в забвении.

Он говорит так, словно это все давно случилось, и то, как он опирается головой на руки, ставит его силуэт прямо на пути серого света. Его глаза, лишенные каких-либо эмоций, смотрят на меня с любопытством, и я пытаюсь изо всех сил вернуть должок.

– Я ищу более общую причину, Курогири-сан. Например, причина, по которой вы начали собирать воспоминания. Разве вы не ищете лишь собственное прошлое?

В ту же секунду вспоминается детальный отчет Микии. Я вспоминаю ту маленькую деталь о похищении Курогири Сацуки, предположительно феями. Услышав вопрос, мужчина издает тихое «гм», что я воспринимаю как демонстрацию восхищения.

– Вы удивляете меня, Кокуто-сан. Вы отлично провели исследования. Да, все так, как вы и предполагаете. В юности у меня было столкновение с феями. После того инцидента воспоминания стало сложно помещать в мой разум. Лучшее, что предлагала медицина, не могло помочь, но чары, которые даровали мне феи, со временем выразили себя в магии, и я подумал, что могу помочь себе там, где мир не смог. Так я изучал Магию в попытке вернуть забытые воспоминания. Если бы не тот инцидент, мне бы это не понадобилось.

В его речи не слышно злости, лишь сожаление и покаяние.

– Тогда зачем?

– Я уже сказал вам. Мой разум заставляет меня делать это, подчиняясь магии фей. Я узнал так много о магии, но я все еще остаюсь загадкой для себя. Разум никогда по-настоящему не забывает, но только живой разум. Но мои воспоминания не просто потеряны во временном забвении, а повреждены и разбиты. Есть только один способ вернуть их, это прочитать записи реальности; все воспоминания, по одному человеку. К счастью, магия фей даровала мне возможность свободно преследовать эту цель. Но это быстро становится безрезультатным. Никто не может рассказать мне хоть что-то обо мне самом. И это отделяет меня от человечества. Так что у меня нет выбора, кроме как кормиться воспоминаниями людей обо мне, их личными интерпретациями меня. То, что это заставляет меня прикоснуться к спирали Истока, финальной цели всех магов, крайне удачно, и через нее, я могу увидеть то, что на самом деле внутри вас, и, быть может, найти что-то, что я смогу вложить в себя.

– И вы делаете это, касаясь Записей Акаши?

Я презрительно качаю головой. Когда Токо-сан впервые рассказала мне о Записях Акаши, об Истоке всего, они казались настолько туманным концептом, что я не смогла в него поверить. То, что она пыталась достичь их, но не смогла, лишь укрепило мою позицию. Коллективная запись всего, что случилось и случится, метафизическое существо, ожившее благодаря объединенному консенсусу человечества, преследуемое магами в поиске вознесения, казалось бы, созданного, чтобы сделать их обособленными существами.

– Но, Курогири-сан, если мы можете сделать это, разве не можете вы найти там свое прошлое?

Мой голос слабеет, потому что он несет не только слова, но и конец этого человека. Однако, он лишь слегка изменяет свою улыбку, как будто наблюдает какое-то космическое явление.

– Я мог бы. Но я не стану. Я предпочту создать себя из чего-то нового, например, воспоминаний других людей. Скажите мне, Кокуто-сан. Почему люди забывают?

Внезапный вопрос заставляет меня сглотнуть. Я не уверена в ответе, но говорю:

– Потому что есть предел тому, что наш мозг может быстро вспомнить. Есть воспоминания, которые нужно извлечь быстрее других, и с течением времени воспоминания, которые нам нужны, лишь разрастаются. Нам нужно это, чтобы привнести подобие порядка в наше восприятие реальности.

– Определенно, технически верный ответ. Но вы меня неправильно поняли. Вопрос был не о том, как время откусывает кусочки от наших воспоминаний, но почему мы можем выборочно забыть прошлое. Посмотрите на себя, Кокуто-сан. Вы знаете, что должны сказать, но вы не наслаждаетесь словами.

Курогири-сан устраивается поудобнее, лучи серого света позади меняются в подражании его движениям.

Рефлекторно, я делаю еще один пустой глоток воздуха.

– Мы… решаем забыть, чтобы защитить себя Это верно, Курогири-сан?

В этот момент всякая сила исчезает из моего голоса. Он прав. Конечно, я знаю. Он читает меня так легко, и даже просто стоя перед ним, я чувствую, что я столкнулась с кем-то, в десятки раз превосходящим меня интеллектуально. Я снова ребенок. Я знаю лучше, чем большинство людей, что иногда вспомнить опаснее, чем забыть. Грехи прошлого вспоминаются слабо, так что все мы можем держаться за иллюзию чистоты так, что мы можем судить себя лучше, чем другой человек.

– Весьма верно. Вы все выбираете забыть преступления, табу, раскаяние, пряча их глубже, в ту часть себя, которую можно запереть и больше никогда не открывать. Это грязные, запятнанные записи, и их чтение приносит лишь боль. По той же причине я разрываюсь между поиском истины о своем прошлом и выбором отбросить его. Это эмоция, на которой я проклят кормиться, так что я возвращаю записи тех потерянных воспоминаний их владельцам. Каждый хочет забыть какую-то грязь из прошлого. Это не грех. Это единственный способ знать, как мы живем. Это также часть того, что делает нас лучше чудовищ. Мы знаем о своих грехах. Я понимаю, что не могу отделить себя от своего прошлого, но я знаю, что если я вернусь к нему, я вернусь в мир неуверенности и постоянного конфликта. Я не хочу такого мира, лишенного необходимой мне вечности. Я исполняю желания людей вернуть эту силу конфликта, оставляя им упражняться в их свободе в воспоминаниях, которые они неосторожно забыли. Если они по этой причине совершат зло, то это будет их вина, а не моя.

Его слова звучат странно. Он говорит, что ищет прошлое, которого он желает, в дремлющих воспоминаниях людей, и он, осознанно или нет, заставляет самого человека вспомнить. Он утверждает, что действия людей – причина, по которой он не грешит, когда делает это, но все это лишь пустые детские оправдания.

– И вы все еще считаете, что ваши действия не несут зла, даже когда их результатом оказывается еще больше конфликтов и смертей. Вы не думаете, что в этой погоне вы слишком сильно обманываете себя?

– Да. Я правда верю в это. Я ничего не желаю, лишь хочу увидеть определенное заключение моего положения.

Хотя его заявление не кажется мне уверенным, но он создает атмосферу непоколебимой естественности, хотя очевидно, что он загнан в угол моими заблуждениями.

Но и в нем самом есть определенная доля заблуждений. Он думает, что все воспоминания забываются по причине какого-то старого греха, что очень далеко от истины. Некоторые воспоминания забывают просто потому, что человек более не нуждаются в них. Детские иллюзии и изображения, вроде облаков, похожих на животных или горизонта, как достижимого места, выбрасываются, когда человек взрослеет, освобождая место правде. Эти воспоминания более не несут пользы во взрослом мире, за исключением юмора, основанного на времени простого неведения.

– Мне вас жаль, – говорю я, сама поражаясь тому, что только что сказала. – Правильнее было бы вернуть свое прошлое прежде, чем играть с памятью других.

Снова никакой реакции.

– Но как, когда сами феи украли мои воспоминания? Мои воспоминания о времени с ними должны быть спутанными, сложными, и нет надежды, что я смогу понять их.

– Не сможете понять?.. – глупо повторяю я.

Что он хочет этим сказать? С начала разговора он был склонен говорить о его обстоятельствах так, словно это были проблемы другого человека, а не его собственные. Я не знаю, откуда проистекают такие манеры, но…

– Феи уничтожили ваши воспоминания?

Он кивает.

– Да, до определенных пределов. Я не потерял себя. Но они навсегда привязали меня к забвению незнакомцев, гарантируя, что даже когда я сбегу от них, я не смогу вернуться домой.

И вот, в первый раз, его лицо меняется. Это незначительное изменение, но в его случае любое изменение должно быть отмечено, будто его лицо произвело эту трансформацию за время странных эпох. Его улыбка искажена – пародия на саму себя, отражающая темную картину в его разуме, которую он предпочел бы забыть, но все еще видит какое-то больное удовольствие в возвращении к ней. Он продолжает, тон его голоса чуть меняется, хотя я не могу понять, какие качества в него добавились:

– Феи забрали меня, когда я был ребенком. С какой целью, сказать не могу. Может, хотели поиграть со мной. Может, хотели, чтобы я стал их другом. Я не понимал их. Все, что они говорили – это то, что они хотели «вечности». Я лишь хотел вернуться домой. Я знал истории о детях, похищенных феями. Замененные подменышами, они больше никогда не возвращаются домой. Я пытался изо всех сил не слушать их слова и бежать. Я бежал и бежал, спотыкаясь о корни деревьев до тех пор, пока я не выскочил из леса на поле, что вело к моему дому. Только когда я увидел дом, я рискнул обернуться. Все, что я мог увидеть – это бесчисленные трупы фей, покрытые их яркой кровью. И когда я посмотрел на мои руки, я увидел, что они покрыты этой же кровью. Тогда я узнал, что легенды не лгали. Ты никогда не сможешь вернуться. Они сделали меня своим навечно. Вы можете представить, что случилось дома после этого.

Жестокая улыбка не покидает его лица. То есть его не было три дня, если верить Микии – и он вернулся домой, покрытый жуткой кровью. Реакция на его возвращение понятна. И это событие должно было предрекать все, что было дальше. Все теплое знакомство заменено холодным страхом.

– Так феи не похищали вас…

– Нет. Похоже, я убил их всех в каком-то безумном сне. И в отместку они прокляли меня чем-то, чего я до конца не пойму. Мои воспоминания никогда не терялись. Но я боюсь, что когда обрету их, они будут чуждыми, и я не распознаю их, как свои. И теперь, после этого несчастливого события, я не могу вспомнить ничего из того, что я испытываю. Все дальнейшее – не воспоминания, а просто информация, и мир состоит не из картин, но из данных. Мир остановился, когда мне было десять, и хотя ответы на вопросы «как?» и «зачем?» ускользают от меня, это проклятие, которое никто не должен выносить.

Он сдерживает смешок, готовый сорваться с его осторожных губ. Разум Курогири Сацуки был изменен феями, так, что он навечно останется десятилетним. Он говорит такие странные вещи. Имел ли он в виду что-то метафорическое или буквальное, когда сказал, что не может вспомнить ничего, что испытывает? Но этого не может быть. Люди не могут так жить. Не создается новой истории, не изучается ничего нового. Пустая книга, в которой описан вчерашний день. Если он не лжет, то все, что повторялось, ему кажется свежим и новым.

– Но это не может быть правдой, Курогири-сан. Все-таки вы же знаете мое имя. Вы знаете, что я Кокуто Азака. Если вы не можете извлекать свои воспоминания, то это было бы вам неизвестно.

Он вновь отрицательно качает головой.

– Так ли это? Вы всего лишь набор слов для меня, Кокуто-сан. Вы записаны таким образом. Когда я смотрю на вас, я вижу кого-то, кто довольно точно соотносится с записанными словами, так что я называю вас Кокуто Азака. Если появится кто-то, подходящий под описание, то это тоже будет Кокуто Азака. В этом нет ничего неправильного. Я узнаю не вас, а лишь набор информации: рост, вес, телосложение, цвет кожи, волосы, речь, возраст и так далее. Вы для меня Кокуто Азака лишь потому, что вы наиболее точно удовлетворяете критериям, которые я выставил для вас. Кодирование, хранение и распознавание работают. Процесс поврежден лишь в части извлечения. Конечно, этот метод приведет к неизбежным ошибкам. Значительное изменение внешности достаточно, чтобы я принял вас за кого-то иного. Из-за этого ученики называют меня забывчивым, и я с радостью позволяю им так думать.

Теперь улыбка окончательно пропадает с его лица, заменяясь на пустое, бесхитростное выражение. Почему-то оно притягивает меня. В его объяснении я, кажется, вижу причину, по которой думала, что в нем есть пугающее сходство с Микией. Оба не вкладывают себя в суждения о других, желая послушать каждого и дать им шанс. Это единственная особенность, связывающая их, но э то же качество явно их разделяет. Курогири Сацуки делает это лишь чтобы найти себя в воспоминаниях и желаниях других, и он вынужден слушать и исполнять их. В своих суждениях Курогири-сан похож на ребенка, и его неспособность увидеть собственную издевательскую улыбку – лучшее этому подтверждение. У него нет мыслей, нет оригинальных идей, он неспособен понимать сложные концепты. Это потому он может узнать людей, лишь собирая их утерянные воспоминания. Как машина, он отражает их на тех, кто говорит с ним, и в мире, где свобода воли необходима для функционирования, у него уникальная травма.

– Мне жаль вас, – повторяю я. – Вы никогда не уверены в реальности.

Пауза, молчаливый кивок, и потом:

– Но мне этого достаточно. Я не чувствую, что я улыбаюсь. Я вижу свои пять пальцев, я знаю, что двигаю ими, но не чувствую руку своей. Мое тело в итоге – лишь информация. Но мы же существа разума. Наш разум – это все, что нам нужно. Мир, что мы видим, лишь раздражитель в нашем мозгу. Реальность всегда размыта, и мы никогда не можем быть уверены, ложь это или нет. Все это субъективно. Наша магия, меняющая реальность, сама по себе является доказательством этого. Все, в чем мы можем быть уверены – это содержимое наших голов – разум и душа, что находятся вне материальной тюрьмы. Но даже тогда истинная реальность наших умов повреждена проклятием падшего мира. Поэтому сбор воспоминаний меня так интересует. С его помощью я могу изучать консенсус человечества, дающий миру его силу. Но я всегда помню: dubito ergo cogito ergo sum[4]. Для нас нет нужды в стабильных телах и объективных реальностях. Душа сама не выходит сюда, как и в вечность, так что в этом падшем мире, этом подобии, немного смысла.

Его лицо остается спокойным, даже незаинтересованным в том, что он сам говорит. Он явно безразличен к моим эмоциям, хотя поначалу я пыталась понять его положение. Но его слова говорят мне, что там нет личности, нет человека, формирующего их. Лишь какая-то пустая книга, собранная из украденных воспоминаний и амбиций о возвращении своей памяти через Магию. Но в итоге воспоминания предают даже его. И когда он начал смотреть в умы людей, он увидел их «грязь». Его разум, так и не выбравшийся из леса, когда ему было десять лет, пришел в ужас. Он не может допустить ни увиденной грязи, ни грязи «падшего мира». Его ужас не позволит ему. Он буквально проклят не думать ни о чем, кроме этого.

– Это потому вы ищете ваши воспоминания даже после того, как узнали, что это невозможно, – замечаю я. – Феи заставили вас.

Маг кивает.

– Однажды маг поделился со мной планом вознесения через запись всех смертей человечества. Я же желаю мир вечности, потому что я слишком люблю человечество. Но это слишком много для меня. Я теперь не знаю, что и думать. Слишком много шума. Все должны быть умиротворены, но все так сильно стараются отбросить это чувство. Я не могу вести их к покою. Я лишь пытаюсь найти все ответы в воспоминаниях, в надежде, что общая история человечества сможет мне что-либо дать. Возможно, это будет безрезультатно. Но поскольку в будущем для меня ничего нет, нет и иного пути.

Я бросаю на него печальный взгляд, существо, которое не может даже осознать, что люди так быстро забывают обычные ответы. Он верит – или проклят верить – что это делает нас несовершенными существами. И среди противоречий людей, чьи воспоминания он украл, и среди противоречий собственных рассыпанных воспоминаний, он все еще держится за единственную надежду нахождения ответа к этой задаче.

– У меня осталось два вопроса, – объявляю я. Его неподвижное улыбающееся лицо, кажется, поглощает предложение.

– И что же это будут за вопросы? – спрашивает он.

– Вам не нужно было собирать потерянные воспоминания также, как и не нужно было исполнять желания. Зачем вы это делали?

Он кивает в знак молчаливого понимания.

– Причина довольно проста. Это нужно мне, чтобы чувствовать себя хоть немного человеком. Хотя у фей есть их проклятие, исполнение желаний – это то, чем я могу владеть, действие, за гранью магии фей. Если я сделаю это достаточно раз, я смогу поверить, что делаю это по собственной воле. А это то, что нужно нам всем, чтобы чувствовать себя людьми. Без этого у нас нет цели. Это естественная склонность мага, Азака Кокуто. Это слова, которые ты хотела услышать.

Я глубоко вздыхаю в то время, как исполнитель желаний удовлетворенно кивает самому себе. Прежде чем направиться к выходу, я задаю последний вопрос, не как девушка, отправленная расследовать все это происшествие, но как человек, Азака Кокуто.

– Последний вопрос, прежде чем я уйду. Что для вас значит Мисая Одзи?

Мой интерес в отношении этого человека давно угас, но ответ на этот вопрос расскажет мне все, что нужно о нем знать. И возможно, я смогу найти последний кусочек личности внутри него. Но ответ полностью совпадает с ожидаемым мной.

– Одзи-сан такая, какая она есть. Вас это беспокоит?

– Знаете, Мисая Одзи любит вас.

– Мимолетная иллюзия, я уверен.

– То есть вы не питаете любви к ней?

– Это ей решать.

Простые ответы, которые, тем не менее, пусты. В этом голосе нет человечности, лишь спокойное принятие.

– И это воля, которой вы так дорожите?

– Да, наверное. В конце концов, она несильно отличалась от других учениц. И она не избежала моих действий. Никто не избежал. Но Мисая Одзи мгновенно подошла под мои требования.

Он говорит это с собранностью человека, просто передающего простую информацию, но его любопытное утверждение мне намного интереснее, чем ему самому. Я делаю шаг к нему.

– Нет. Не говорите мне…

– Да. Мои действия не ограничились классом Д. Все люди на этой территории в какой-то мере несут мое касание. Все-таки не только класс Д содержал в своем сознании грязь, которую необходимо было продемонстрировать. Вы все просто не замечали этого.

Но это абсурд. Если он собрал грехи восьмисот людей, он также отразил их желания. Среди этого количества должен быть тот, кто ненавидит Курогири Сацуки настолько, чтобы желать ему смерти. Она может быть прямо сейчас на пути сюда…

– Позвольте мне остановить вас, Кокуто-сан. Нет нужды беспокоиться. Если кто-то желает причинить мне вред, да будет так. Каково бы ни было желание или его исход, грех падет лишь на нее. Опять же, не мне судить.

Он говорит, словно игнорируя собственную смерть. Это не слова того, кто готов умереть, но того, кто обесценил свое существование.

– Получается, я… ошиблась, – нервно говорю я. Прежде я думала, что этот человек не мог нанести вреда. Но теперь я понимаю, что это неправда. Урон, нанесенный им, намного глубже и намного более жестче, чем все, что я когда-либо пыталась представить. – Вы никогда не были похожи на Микию.

Сацуки Курогири удовлетворенно кивает. Я оборачиваюсь к нему спиной, двигаясь к двери. Я уже устала от этого места, и мои дела с ним закончены.

– Это был длинный допрос, – окликает он меня из-за спины. – Наверное, длиннее любой беседы, которую я когда-либо вел.

– Не по моей воле. Мой учитель послала меня сюда, чтобы провести расследование. А еще я здесь потому, что Мисаи Одзи не может задать те же вопросы. Я уверена, она бы их задала.

Я продолжаю идти к двери. Бросаю последний взгляд на Курогири Сацуки и выражение, застывшее на его лице – странную улыбку, кажущуюся почти поддельной и застывшей.

– Одзи-сан в старом школьном здании. Она не смогла заручиться вашей поддержкой или поддержкой Реги-сан, так что теперь она должна торопиться. Она собрала студентов класса Д в здании и планирует сжечь их всех. Да… вам стоит поторопиться, если вы хотите остановить ее.

Мои глаза расширяются, а ноги срывают меня с места, заставляя выбежать из комнаты и здания. Я чувствую, что эту последнюю фразу он сказал по собственной воле, а не из-за проклятия фей, но замечаю это лишь после того, как выскакиваю из главного здания.

Записи в забвении – 8

Начинается дождь, сперва моросящий, но потом удары капель, падающих на камень и бетон, дерево и грязь, становятся все более ритмичными и уверенными. Ничего не видно за линией деревьев в лесу, который формирует периметр вокруг старых руин, и там стою я, ничего не видя, кроме деревьев. Дождь становится все сильнее и начинает закрывать вид на здание, половина которого – обугленный остов, кажущийся свежим и лишь недавно горевшим, а другая половина чудесным образом спасена от дальнейшего возгорания.

Девушки собраны на четвертом этаже, все они спят. Но не от моей руки падут они. Я жду только одну из них, чтобы она начала очищающий пожар. И я жду, пока очищающий дождь не омоет меня. Стоя в пасти открытой стены второго этажа, я вижу, как Азака Кокуто выходит из леса, ее шаги разбрызгивают воду вокруг нее. Я разочарованно вздыхаю и спускаюсь на лестницу, чтобы встретить ее.

Капли дождя цепляются за черную форму, и зимняя погода делает их почти такими же холодными, как снег. Ее дыхание превращается в белые облака, она едва сдерживает дрожь. Азака Кокуто пытается игнорировать все, что становится сложнее и сложнее, когда она прибыла к старому зданию средней школы. Как и вчера, она входит через то, что когда-то было главным входом. Здание все еще несет свою сожженную половину как гнойную рану, рождающую боль, но остаток создает впечатление, что оно было заброшено на десятилетие раньше, чем на самом деле. Живые голоса студентов, когда-то бывшие дыханием здания, теперь стали лишь полувоображаемым эхо, раздающимся в обгоревших залах и разрушенных дверях.

Теперь есть лишь едва заметное изображение чего-то чуть позади входа и агрессивный запах в воздухе. В ту же секунду, как Азака вдыхает его, она узнает, что это за запах. Бензин. Не считая пороха, это материал, оказавшийся наиболее используемым в ее практике в Магии, и она обнаруживает, что легко может учуять его.

– Какая неприятность, – вздыхает она, пожимая плечами. – Я иду на такое только ради женщины, с которой виделась лишь раз.

Приближаясь к зданию, она достает из кармана перчатку и натягивает ее на правую руку. Перчатка темно-коричневого цвета, сделана из кожи, подарена ей учителем Токо. Изготовленная из кожи саламандры, она используется Азакой для Магии, упрощая контроль. Закончив надевать ее и размяв пальцы правой руки, она подходит к лестнице, ведущей на второй этаж. Она мгновенно останавливается, взглянув наверх, потому что там ее ожидает Мисая Одзи.

– Упрямство – ваша определяющая черта, Кокуто-сан? – спрашивает она таким тоном, словно предлагает помочь подруге в учебе. Ее поза на темной лестничной площадке, однако, говорит об обратном. Она стоит, широко расставив ноги, глядя на Азаку сверху вниз. Воздух вокруг нее жужжит, он наполнен резкими звуками, которые Азака слышала раньше, и хотя она не видит их, она знает, что феи-фамильяры окружают ее, ожидая приказа королевы начать атаку.

Аура надвигающейся опасности, окутывающая Мисаю Одзи, не изменилась с их первой встречи в этом же здании. Азака понимает, что если бой начнется сейчас, она окажется в невыгодном положении. Мисая Одзи стоит выше нее, и расстояние между ними слишком велико, чтобы быстро сблизиться для ближнего боя. Но Азака убирает эти мысли подальше и пытается поговорить с девушкой, возвышающейся над ней.

– Эта особенность служит мне верой и правдой. Так я полагаю, ваш план включает какой-то гипноз, принуждающий учениц класса Д совершить суицид.

– Естественно. Я привела их сюда, но задачу поджога они выполнят сами. Только тогда они расплатятся за свой грех. Мне пришлось ускорить планы из-за вас и другой девушки. Лишь немногие в классе находятся на грани самоубийства из-за нарушений памяти и печали, охватившей школу, но нужно столкнуть с края лишь одну, и она потянет всех остальных.

– Хм. Никто из тех, с кем я говорила, не казались готовыми к самоубийству, но это лишь мое мнение. И все же вы неплохо подготовили сцену. Условия идеальны, и атмосфера очень подходит. Играем в рядового пастуха неверных душ, Мисая Одзи?

Я дергаю плечами, но Мисая Одзи, похоже, неправильно понимает жест и хмурится.

– Но вы пришли сюда по иной причине, Кокуто-сан?

– Да, конечно. Все-таки неверующая вроде меня не видит смысла в глупых оценках преступления и наказания. Если несколько из этих девушек желают лишить себя жизни, то кто я такая, чтобы останавливать их?

Азака улыбается, и Мисая Одзи не может точно сказать, говорит ли она так из-за простого невежества, притворяется или серьезна в той ереси, которую только что произнесла. Мисая Одзи сурово сужает глаза.

– Тогда по какой причине вы пришли сюда? Отомстить мне?

– Довольно близко, но все еще не совсем верно. Я пришла сюда из жалости к вам, Мисая Одзи.

Говоря это, Азака осматривает лестницу, отделяющую ее от цели. Из-за того, что здание строилось для учениц средней школы, ступени невысоки и их мало. Она приходит к выводу, что, если потребуется, может преодолеть всю лестницу за два прыжка.

– Жалость? Ко мне? – враждебность начинает закипать в темных миндальных глазах Мисаи Одзи.

Азака замечает это, но не желает столкнуться с фамильярами прямо сейчас.

– Одзи-сан, почему вы говорили с Курогири-саном?

– Потому что он мой брат, – быстро отвечает она.

– Верно, верно. А от кого вы получили эту силу?

– Это тоже был подарок моего брата.

– Понятно. Когда вы распознали в Курогири-сане вашего брата?

– С самого начала.

Но как только эти слова слетают с губ Мисаи Одзи, она осознает противоречие, и ее брови дергаются. Ее рот слегка приоткрывается, глупо застывает, она дышит неуверенно и ломано, когда осознает, что не может воспроизвести последовательность событий в уме. Азака видит это, позволяя легкому намеку на улыбку появиться на своем лице.

– Ну, вот так, Одзи-сан. Вы говорили с Курогири-саном не потому, что он ваш брат. Вы пошли к нему в первую очередь потому, что он был классным руководителем класса Д. И не только потому, что вы хотели поговорить насчет Каори Татибаны. Вы являетесь самой могущественной ученицей в школе. Вы могли бы добраться до Хидео Хаямы и прямо поговорить с ним даже без помощи Курогири-сана. И после этого Хидео Хаяма исчезает, как будто умер. В вашем сознании вы пытались списать это на неудачный несчастный случай, как делает большинство запутавшихся убийц. Но это не меняет того факта, что вы убили его. И потому что это беспокоило вас, как ничто другое, вы пошли поговорить с Курогири-саном. И он был рад помочь вам, Одзи-сан.

Мисая Одзи хранит молчание, ее глаза сфокусированы на пустоте, словно кошмарная невидимая тень, заметная лишь ей, нависла над ее сознанием. Девушка уже забыла о проблемной ученице у подножия лестницы и погрузилась в свои мысли. Она возвращается к воспоминаниям о ее предполагаемом брате и начинает задумываться, когда она стала называть так этого убедительного человека. Это не могла быть их первая встреча. И, кроме того, как она может помнить? Она даже не знает лица своего брата. Осталась только одна вероятность. Она использовала фей, чтобы украсть его воспоминания. И что-то в этих воспоминаниях изменило девушку и то, что она видела в них. Это пробудило латентные воспоминания, дало ему роль в ее жизни.

– Я… я была, – Мисая Одзи не может закончить.

– Вы никогда не знали. Это не были ваши собственные воспоминания, в которых вы увидели Курогири-сане вашим братом. Это через его воспоминания вы пришли к осознанию этого. Воспоминания незнакомца, из которых не вытянуть своей правды. Он заставил вас видеть то, что хотел, и это была не услуга. Для него вы ничем не отличаетесь от фей, окружающих вас. Как вы используете их, он использует вас.

Азака вспоминает, что Шики говорила ей вчера, когда нашла ее спящей в здании. Даже тогда она уже заметила, что Мисая Одзи также страдала от забывчивости. Может быть, она нашла решение быстро и неосознанно.

– Это…не… – Одзи запинается, тяжело дыша, словно она тонет, капля пота видна на ее длинной шее. Но одним глотком воздуха, она находит себя и свой голос.

– Это ложь!

Мгновение спустя Азака творит свою Магию, как и в их первое столкновение, выделяя бесчисленные сгустки тепла в воздухе. Еще миг – и тепло фей слепо срывается вперед, как будто они отвечают на вспышку ярости Мисаи Одзи. Они выстраиваются в тонкую линию и бросаются вперед подобно пулям. Для Азаки шторм тепла также опасен, как обнаженный клинок, летящий к ней. У нее есть лишь несколько секунд. Ловко уклонившись от фей, которых Мисая Одзи пыталась использовать как оружие, Азака с удовольствием видит шокированное лицо Одзи. Она взлетает вверх тремя большими шагами, лишь немного ошибившись в своем предсказании. Она не останавливается, сохраняя импульс и встречая Мисаю Одзи ударом в живот так, что может пролететь мимо нее к центру лестничной клетки.

Она слышит стон Одзи, когда ударяет ее, но та уже работает с феями, чтобы повторить свою атаку. Азака останавливается, как только проходит мимо Одзи, оказываясь пойманной между высокой девушкой и феями позади нее, которые еще не вступили в бой. Азака чувствует, как сгустки тепла, от которых она уклонилась, разворачиваются к ней, а феи всего в нескольких футах от нее начинают бить крыльями и двигаться. Именно то, что она хотела. Хотя феи подобны пулям, они ее не поймают.

Азака встает, расставив ноги, и выбрасывает руки в стороны, в направлении обоих роев фей, так, чтобы не указать на Мисаю Одзи.

– Азольт! – кричит Азака. Лорика отдается эхом, и она чувствует, как сквозь ее тело струится магия, ритуал, завершающийся за мгновение. Чувство поднимающейся температуры проходит сквозь кожу обеих магов.

Следующее, что они видят – это вспышки огня, яркие и внезапные, сжигающие многочисленные невидимые предметы в воздухе в спонтанном возгорании по обе стороны от Азаки. Вокруг слышны бесчисленные крики мучения, высокие и дрожащие, пока все они не падают на пол. Несколькими секундами позже, когда Азака удовлетворенно кивает, она сжимает кулак, и огонь тухнет. Единственным доказательством его существования остается дым, поднимающийся от углей на полу. Опустив руки к бокам, поджигательница вздыхает.

– Это истинное лицо магии, которую, по твоему мнению, ты изучила, – говорит Азака. – Но Магию не выучивают. Она навечно вычерчивает в твоей душе истину, и в тебе я не вижу этой отметины. Магия не открылась тебе месяц или два назад, как ты думала. Но контракт, который ты заключила с Курогири-саном, предоставляет удобную замену.

Дым все еще исходит от правой руки Азаки, но вскоре исчезает и он. Мисая Одзи смотрит на нее с выражением, сочетающим изумление и замешательство. Ее ноги наконец не выдерживают, и она падает на колени.

Я говорила с Хидео Хаямой о смерти Каори Татибаны, но это быстро превратилось в спор. Я настаивала на том, что он ответственен за нее. Я винила его во всем. И он продолжал отрицать это. Но я была права. Я всегда права. Я становилась нелогичной, думая, что любые средства хороши. Я помню, как толкнула его, но после этого, все в тумане, и я прихожу в себя, стоя перед его еще теплым трупом. И впервые в жизни я не знала, что делать. Я искала помощи у Курогири Сацуки. Все-таки говорить с моим отцом или главой академии было бы самоубийством. Но он… он создавал чувство, будто может решить все проблемы и исполнить все мои желания. Для человека вроде меня, ценившего лишь выгоду, этот мужчина, не привязанный ни к чему, был тайной. Он мог спасти меня. И как я и желала, он дал мне все необходимое для того, чтобы закончить все.

Сацуки взял на себя роль моего любимого брата, которого я давно потеряла.

Сацуки дал мне силу, которая была необходима, чтобы отомстить за смерть Каори.

Он всегда говорил, что чистые руки не должны касаться грязи. Почему я никогда не замечала, что это не обо мне и не о других ученицах? Он говорил, что для того, чтобы не испачкаться, нужно использовать кого-то другого для своих дел. Он понимал также, как и я, что все ученицы класса Д должны умереть, чтобы расплатиться.

Если бы я только осознала раньше, что в конце все будет точно так же.

– Если бы я ничего не сказала, все было бы лучше, – шепчет Мисая Одзи. Она смотрит на стену, но, кажется, что она смотрит на пустоту за ней, не обращая внимания на меня. Однако я уверена, что ее слова обращены ко мне.

Я знала, но что-то удерживало меня от того, чтобы вспомнить. Я любила его, и это заставило меня не разрушать фантазию, которую он создал для меня. Я не хотела, чтобы он любил кого-то еще, и взамен любила только его. Но это всегда было бы секретом. Даже если бы он вообще не думал обо мне.

История, которую она рассказывает, стара и для меня, и для нее. И я должна принять это знакомство, каким бы неприятным оно не было. Я сама могла сказать эти слова.

– Я не могу жить, не приняв это, – говорит Мисая Одзи, скорбно, словно озвучивает величайший из совершенных ею грехов.

– Одзи-сан, вы должны знать, что это Курогири Сацуки довел Каори Татибану до суицида. Он никогда не любил вас. Только заставил верить, что любит. Месть, который вы хотели, для него абсолютно бессмысленна, – говорю я, не обдумывая слова.

– Не будьте глупы, Кокуто-сан. Я ведь говорила вам. Все это мне известно. И все, что мне нужно – это вспомнить.

Стоя на коленях, опершись руками на пол, она сгибается и прячет лицо. Я слышу звук, который сперва принимаю за смех. Лишь когда я приглядываюсь к ней, вижу, как слезы капают на пол из ее невидимых глаз. Я оставляю ее здесь, жалкую и одинокую, в здании, где когда-то веселились дети. Дождь, шедший ранее, превратился в толстый туман, скрывающий деревья и прячущий путь домой в сказочной дымке.

Записи в забвении – 9

Я видела сон о времени, когда была ребенком и все еще жила с семьей. Я видела далекое прошлое.

У нас тогда был сосед. Старик, которого покинула семья, он жил совсем один в маленьком доме. Его рассудок давно помутился, и даже вчерашний день он редко помнил. И все же он всегда был добр к нам.

Я всегда держала с ним дистанцию, но мой брат Микия стал ему очень близок. Возможно, старик видел в моем брате способ забыть о своем одиночестве хотя бы на время. Они часто болтали об обыденных вещах, но мой брат всегда приходил домой и рассказывал мне, что ему говорил старик, как будто это были самые важные вещи.

Но пришел тот день. Было время ужина, и никто не ожидал этого. Мой брат пошел в дом старика и обнаружил, что тот лежит на полу, не просыпаясь, и рассказал нашим родителям. Они бросились к нему, делая все, что могли, и они же покачали головами, когда мы задали тот вопрос, который обязаны были задать. Мы знали, что это значит. Настроение семейного ужина быстро развеялось. И непонятно почему, я обнаружила, что плачу. Он выдержал долгие десять лет без своей семьи, только чтобы скончаться в одиночестве. Даже я, считавшая, что мое сердце уже затвердело, проливала слезы по этому человеку.

И если даже я плакала, я думала, как тяжело должно было быть моему брату. Но он не плакал. Его лицо не могло скрыть печаль, но он не плакал. Сначала я считала, что он изображал силу, которой у него нет, хотя это было бы глупо с его стороны думать, что такая демонстрация силы принесет ему какую-то пользу.

Прошли дни, но ни единой слезы не вытекло из глаз Микии. Я нашла его ночью, сидящим на веранде, глядящим на яркую полную луну. Села рядом с ним, и тоже стала смотреть на бесчисленные звезды. А потом спросила:

– Почему ты не плачешь?

– Кто знает, – ответил он. Он посмотрел на меня с высоты своего роста со странным выражением. В его глазах были видны боль и спокойствие.

– Это потому, что мальчики не плачут? – спросила я, повторяя слова, которые однажды сказал мне мой отец. Но брат лишь покачал головой.

– Почему ты не плачешь? – повторила я.

– Я хочу, но не должен. Потому что слезы должны быть особенными.

Считая вопрос исчерпанным, он снова посмотрел на ночное небо. Даже сейчас я помню, что тогда он был ближе всего к тому, чтобы расплакаться, но в итоге так и не сделал этого. Он был ближе всех к этому старику и он больше всех заслуживал право плакать.

Но слезы должны быть особенными. Они бросают тень на всех, кто их видит, позволяя чувству печали попасть в тех, кто видит нас. Это зараза, эхо, которое усиливает скорбь. Но это особенное и личное.

Поэтому он не плакал. Он был сильнее, чем кто-либо, кого я знала. Он не хотел никому вредить, и он держал всю злобу и скорбь в себе ради других. Если он будет плакать, то только для кого-то особенного. Но на это понимание других он обменивает понимание себя. Никто не понимает его. Ему, должно быть, одиноко.

Это в тот момент Микия Кокуто стал кем-то по-настоящему особенным для меня. Важный человек, которого я постараюсь никогда не потерять.

Это была ночь, когда лунный свет дико играл на траве и когда даже огни города не могли сравниться с ним. И так брат и сестра смотрели на звездное покрывало. И эту картину я вижу каждый раз. Это старый сон из дня, который должен быть давно забыт.

Одиннадцатое января, понедельник.

Начались занятия, и я вернулась к обыденной ученической жизни. Покончив с уроками, я спешу в общежитие, чтобы подготовиться. После этого иду в главное офисное здание, чтобы получить разрешение на выход с территории школы на день. Сестры встречают меня суровыми взглядами неодобрения, но они знают, что я не сделала ничего предосудительного за пределами Рейена, и, как всегда, я получаю разрешение.

Когда я выхожу из главного офиса, я сталкиваюсь с Фуджино, замечая ее в первую очередь по вороным волосам.

– Уходишь, Азака? – мягко спрашивает она.

– На время. Я могу не успеть до комендантского часа, так что можешь предупредить Сео за меня?

Она кивает, обещая передать сообщение моей сожительнице. Мы прощаемся друг с другом. Спешно идя по лесному пути, я прихожу к главному входу Рейена. Охранник не открывает для меня больших ворот, предназначенных для машин, вместо этого пропуская через маленькие боковые двери.

Как только я выхожу с территории школы, то замечаю кого-то, кто ждет меня, и кого я очень хорошо знаю. Его выбор одежды никогда не меняется: полностью черный костюм, выглядящий так, словно он только что пришел с похорон, хотя я рада, что по крайней мере в его пальто заметен легкий оттенок коричневого. Я даю себе минутку на то, чтобы успокоить дыхание и голос, перед тем, как подойти к нему.

– Я заставила тебя ждать, Микия?

Он чуть наклоняет голову, глядя на меня поверх очков, потом указывает на покрасневший нос.

– А сама как думаешь?

Он улыбается, и я не могу сказать, настоящая это улыбка или саркастическая.

– Ну, пошли? У нас всего два часа до комендантского часа, лучше поторопиться.

Он встает, я иду сбоку от него, пытаясь замедлить сердцебиение хоть на несколько ударов. Мы идем вдоль высоких стен Рейена, направляясь к ближайшей остановке.

Все это началось вчера – абсолютно неожиданно мне позвонил Микия. Очевидно, обеспокоенный тем, что бросил меня одну в Новый год ради Шики, он устроил это, чтобы компенсировать тот инцидент. «Думаю, слишком поздно дарить тебе деньги за Новый год. Но ты и так небедная девушка», – сказал он. Это было слишком забавно, чтобы злиться на него, так что на время он прощен. Я сказала ему, что мне не нужны деньги, и нам вместо этого стоит просто пройтись по магазинам. Когда он спросил меня, что я хочу купить, я не смогла ответить. Так что я решила подумать, и вот уже иду рядом с ним, но все еще не могу дать ответа.

– Так куда мы идем сегодня? – спрашивает Микия. Я склоняю голову набок и озадаченно гляжу на него.

– В смысле, на обед. Ты предпочтешь японский или западный ресторан? Я угощаю.

Я снова наклоняю голову как певчая птица.

Он… он ведет меня на свидание?

– Ты не смогла вчера решить. Так что я подумал, что сводить тебя в ресторан будет неплохим выбором.

Я гляжу на него в изумлении. Он говорил вчера что-то насчет этого? Не думаю!

– Что, не можешь решить куда идти? Ладно, давай выберу сам. Не беспокойся, это место очень подходит благородной юной леди, и даже цены меня не отпугнут.

Он улыбается мне.

Он что, правда считает, что женщину так легко соблазнить едой? «Я не должна спрашивать. Думаю, считает», – тихо шепчу я.

– Что такое? – спрашивает Микия, но я предпочитаю проигнорировать его и ответить вздохом. Даже если бы я пожаловалась, он бы все равно меня туда повел. Я влюбилась в него точно так же. Я чувствовала, что это правильно – даже наиболее естественно – влюбиться в него, забыв о том, чего я так сильно старалась избежать. Не торопись, повторяю я себе как мантру самым тихим голосом, на который способна.

– А ты любишь заговорщицки шептать что-то себе под нос, Азака. Что-то не так? – спрашивает Микия.

Я качаю головой. И на мгновение мир кажется легче, и все вопросы в моей голове исчезают.

– Ничего, правда. Просто обещаю себе не испортить все, как одна девушка из Рейена.

Я беру его руку, обхватываю ей свою и это лучшее, что я могу себе позволить, прежде чем кто-то станет задавать вопросы, которые приведут к странным объяснениям. Слегка покраснев, Микия устойчиво идет вперед. Я следую за ним, отправляясь в блестящий, сияющий город, на который лишь начинает опускаться ночь.

Итак, пусть и запоздало, но мы наконец вышли на новогоднюю прогулку. И да, я все-таки выбрала экстравагантную японскую кухню.

Записи в забвении – 10

Закончив занятия, Курогири Сацуки направляется в свою комнату. Погода с утра окутала небо облаками, и свет делает коридоры почти неподвижными и тихими, похожими на монохромную картину.

Он открывает дверь своей комнаты, оглядывая ее. Она наполнена разными безделушками, сложенными предметами и книгами. Но все они несут атмосферу того, что ими вообще не пользовались для учебы. Книги выглядят такими же новыми, как и в день покупки, и может быть, их никогда и не открывали. Серый свет льется из окна, придавая комнате атмосферу застывшего во времени места. Как только Курогири Сацуки убеждается, что все так же, как записано у него в памяти, он входит внутрь. С резким ударом он закрывает за собой дверь.

И в то же время чувствует острую, пронзающую боль.

Он опускает взгляд, видя лишь ученицу Рейена на голову ниже него. Почему-то он думает, что должен знать ее. В руках она держит нож, по рукоять вошедший в его живот.

– Кто ты? – спрашивает он беззлобно. Ученица не отвечает. Ее рука на рукояти ножа дрожит, и Курогири Сацуки чувствует эту дрожь внутри себя. Ученица не может даже поднять взгляд на человека, на которого напала. Он наблюдает за ней.

Рост, вес, волосы, цвет кожи, телосложение. Насколько ему известно из записей, только одна ученица достаточно соответствует этому описанию.

– Это ты, верно? – спрашивает Сацуки. – Ты ждала меня здесь, чтобы убить.

Она все еще отказывается отвечать. Сацуки пожимает плечами и ласково кладет руку на плечо, чтобы ослабить ее напряжение.

– Тогда иди. Твоя часть дела сделана.

Слова, лишенные злобы или ненависти, в итоге лишь усиливают ее дрожь. Беспокойство девушки бросается в глаза, его причина не столько в нападении, сколько в истинности утверждения учителя. Проходит несколько бесценных секунд, прежде чем она выпускает нож, словно уступая его человеку, которого пронзила. Она выбегает из комнаты.

Поймав ее последнее изображение, он все еще не может быть уверен, видел ли он ту, о ком подумал. Кто она? Все характеристики были верны, кроме волос. Они короче, думает он, обрезаны неаккуратно. И все же такое изменение означает, что для Курогири Сацуки эта девушка – незнакомка, увиденная им в первый раз.

Из последних сил он закрывает дверь, запирая замок с удовлетворенным щелчком. Каждый его шаг роняет на пол несколько капель крови, лениво стекающих из раны, из которой все еще торчит нож. Это действие вытягивает его последние силы, и он вынужден опереться на ближайшую стену, его тело медленно сползает по ней, пока он не оказывается на полу. Он думает, что смерть несильно будет его волновать, поскольку он давно знал, что его конец будет примерно таким.

Он смотрит на свое ослабшее тело. Какая ирония. Оно тоже отличается от Курогири Сацуки, записанного в его разуме. Может, поэтому смерть не внушает ему тот страх, который охватывает большинство людей. Он собирается, хотя кровотечение ухудшается с каждой секундой. Он знает, что не будет облегчения, и что смерть придет через считанные минуты, возможно, через десять минут. Вздыхает, решая использовать эти минуты лучшим известным ему способом. Но десяти минут слишком мало. О чем он должен думать, или что чувствовать, что представлять? Но время – меньшая из проблем. Он рожден, и всего через десять минут он умрет. Время жизни в минуты, возможно, более ценное, чем годы, которые он странствовал по земле.

Думай, говорит он себе. Представляй. Он тратит большую часть времени своих последний минут размышляя об этом, едва чувствуя боль в животе. И в этот таинственный период ясности, он удивляется тому, что может найти ответ на свой вопрос.

Его дыхание неровно.

Минуты длинны.

Кровотечение серьезно.

Жизнь коротка.

Он очищает свой разум от всех иных мыслей и фокусируется на ответе, который может дать самом себе.

– Может, я подумаю о том, о чем я думал перед рождением.

Это последнее забвение, из которого он может что-то взять, время воспоминаний, которых нет ни у одного человека. Мир перед рождением, без символической ценности и конфликта. Его страдание – очень простая вещь.

– Если бы я не родился, мир и я были бы намного более спокойными.

Счастливый и удовлетворенный ответом, Курогири Сацуки улыбается. Он не может понять значения этого действия. Но теперь он понимает его ценность, впервые в жизни осознавая, что он на самом деле улыбается.

/7

Маг был прав. Ты не можешь умереть просто от слова. Но люди умирают. Энтропия требует, чтобы мы умирали, исчезали и о нас забывали. Иначе граница между прошлым и будущим будет пуста и бессмысленна. Отмена энтропии потребует энергии, которой у нас нет, вещи обретают ценность в своей временности.

Но вещи могут жить вечно. Даже если что-то утеряно и забыто, факт его существования не меняется. Оно хранится в уме, всегда с тобой, обитая в его темных уголках, ожидая правильного выключателя, чтобы вернуться. И это причина, по которой чем больше я думаю об этом, тем больше попытки мага извлечь вечность из забвения воспоминаний кажутся мне пустой тратой сил. То, что забыто, никогда по-настоящему не исчезает, и где-то в тебе есть истина… или то, что ее заменяет. Это уже была та вечность, которую он искал.

Теперь я знаю, почему Шики заставил меня забыть важные воспоминания трех и четырех лет назад. Он знал, что они все еще во мне, крепко спят. И даже если я не могу вспомнить их, они все еще там. Маг знал это, но не мог принять, не мог увидеть, как забвение может быть по-своему хорошим. Единственное, чего он хотел – это гнаться за своей ошибочной философией. В конце вечность, которая была также сильна, как его слова, свелась к безрассудной и бесполезной цели.

Наступает утро седьмого января, и я рада, что это официально знаменует день, когда я могу снять эту нелепую сковывающую форму Рейена. К сожалению, Азаке придется остаться в школе, когда я уйду снова жить жизнью свободной женщины. Я комкаю поддельный запрос о переводе и выбрасываю его в мусорный бак, словно это какой-то ритуал очищения. Слова Азаки, сказанные матери-настоятельнице, должны позаботиться об остальном.

Счастливо надев кожаную куртку поверх синего кимоно, которое прислал мне Акитака, я направляюсь к главным воротам, готовясь покинуть этот странный мир леса и камня. Но как только я выхожу из ворот, я вижу, что кто-то ждет меня, кто-то, кого я очень хорошо знаю.

– Так ты не нашел занятия получше, чем просто ждать, когда я выберусь отсюда? – спрашиваю я.

– Выходной день от Токо-сан и ее щедрость. Редкая возможность, знаешь ли, – он пожимает плечами.

Он делает это точно также. Движение, из-за которого тебе кажется что то, что только что случилось – это твоя ошибка. С яркостью кусачего мороза я вспоминаю. И это напоминает о том, что я не хотела видеть Микию сегодня.

Я несу старые воспоминания. Странные. Может быть, опасные. И пребывание рядом с Микией прежде, чем у меня появится время подумать о них, еще больше беспокоит меня. Но может быть, видеть его лицо будет лучше, чем продолжать бояться всего. Может быть.

– Так как насчет того, чтобы начать со старой доброй траты времени? – предлагаю я с сарказмом. – Я узнала потрясающе никчемную сказку, и позволю тебе услышать ее.

Я начинаю идти по дороге, параллельной стенам Рейена, и Микия не отстает от меня. Как и всегда.

– Ну, ты сегодня в хорошем настроении, – говорит он, глядя прямо мне в лицо. Но мои глаза инстинктивно опускаются вниз, и я пытаюсь сделать так, чтобы он не заметил это. Не знаю, получилось ли.

За время, которое нам нужно, чтобы добраться до делового центра, я успеваю рассказать Микии всю историю о Курогири Сацуки и Мисае Одзи. Мы идем среди знакомых улиц и зданий, не возвращаясь в наши квартиры, а вместо этого как-то, заключив негласное соглашение, направляемся в офис Токо.

– Так Курогири Сацуки вытянул какую-то часть памяти почти у всех в школе, – Микия размышляет с выражением понимания на лице. – Но Мисая Одзи хотела, чтобы класс Д страдал, отсюда и письма. Секреты других учениц были открыты только им, но не другим людям, на которых они могли повлиять.

– Да-да, я это знаю. Настоящий вопрос – почему только глупое желание Мисаи Одзи привело к хаосу в школе?

– Верно. Она должна была быть в чем-то особенной для Курогири Сацуки, чтобы он ради нее приложил такие усилия. Он вытягивал воспоминания и открывал их другим ученицам. Но лишь Мисае Одзи он дал средства для самостоятельных действий.

Его заключение выглядит весьма логичным. Курогири Сацуки был зеркалом, отражающим желания учениц, но с Мисаей Одзи вышло иначе.

– Но почему? – шепчу я. Микия или не слышит меня, или решает не отвечать.

Мы некоторое время идем в тишине, все это время я отказываюсь встречаться с ним взглядом. Гулять на холодном воздухе очень неуютно. Это тот холод, который пробирается под кожу независимо от того, сколько на тебе одежды. После еще нескольких молчаливых кварталов, Микия оборачивается ко мне.

– Шики, у Курогири Сацуки на самом деле была сестра.

Он больше ничего не говорит, и о причине, по которой он это сказал, остается лишь гадать. Была ли Одзи его сестрой или нет, знает только Курогири Сацуки. Ирония в том, что если то, что он рассказал о своей глупой пародии на «память» – правда, то он сам не мог бы узнать. Какой бы ни была правда, она потеряна навсегда. Ха, опять это «навсегда».

– Определенно странная история. Мне в чем-то жаль Курогири Сацуки.

Думаю, я должна признать, что в этих словах нет лжи. Его ситуация с памятью и чувствами напоминает ситуацию одной девушки всего несколько месяцев назад. Микия, однако, не может понять этого, и лишь моргает, пораженный моими словами.

– Хм. Даже если он атаковал тебя? Настоящая симпатия от Реги Шики. Слов нет.

– Я не выгораживаю его, тормоз. Просто я… понимаю, почему он был так отчаян, наверное.

Все-таки как я могу осуждать его и его действия? Я не могу обмануть себя. Те долгие ночные прогулки, путешествия по темным аллеям и узким улочкам; я знаю, что я искала, и это намного хуже, чем просто игры с человеческими воспоминаниями.

– И кроме того, – продолжаю я, – этот парень в чем-то похож на тебя.

– Не могу сказать, что понимаю, чем именно.

– Ой, ладно тебе, если прочитать твое имя иначе, оно будет тоже звучать как Курогири[5].

Микия усмехается.

– Рад видеть, что после пребывания в этом месте твои мозги все еще в порядке.

– Просто шутка мертвого языка, – говорю я в то время, как Микия косо смотрит на меня, озадаченный моими словами. Разглядев его лицо, я не могу удержаться от смеха.

– Ну что теперь не так? – спрашивает он.

– Ничего. Просто подумала о том, чтобы убить тебя, раз никого там не прирезала.

Я снова смеюсь, и Микия только качает головой. Не могу его винить. Это все-таки очень странное предложение.

– Не обращай на меня внимания, – быстро добавляю я. – Просто мысли вслух, вот и все. И эти мысли звучат чуть менее очевидно, когда я их озвучиваю.

Касательно мыслей, выраженных словами, когда теряется значение, и слова становятся пустым звуком. Когда маг Сацуки Курогири остался ребенком, и вырос им, он тоже потерял значение бытия взрослым, думая, что простого подражания будет достаточно.

– Как скажешь, – говорит Микия, пожимая плечами. – Кроме того, я никогда никого не ранил, не говоря уж об убийстве, так что не жди от меня понимания.

Иногда этот парень может вести себя как полный идиот. Но, по крайней мере, он терпимый тип идиота. Отсмеявшись от последних следов волнения по поводу вернувшихся воспоминаний хотя бы на время, я продолжаю идти рядом с ним, позволяя улыбке появиться на моем лице. Прежде чем мы оба замечаем, на город опускается ночь, и луна, кажется, примерзшая к своему месту, висит вместе со звездами в небе над головой. В еще одном негласном соглашении мы решаем воздержаться от визита в офис Токо, проходя мимо него по незнакомым улицам и извилистым аллеям, через темную кровеносную систему города. В безделье нашей прогулки и посреди наших размеренных дыханий я наконец нахожу в себе силы встретить его взгляд.

Он может быть идиотом, но я рада быть сейчас с ним. Причина проста. Это все-таки первый раз, когда я пошла на ночную прогулку со своим спутником.

Граница Гоетии[6]

Мне нужно кого-нибудь избить.

Не важно, кого, но я предпочёл бы, чтобы это был кто-то, из-за кого я не буду чувствовать вины, и предпочтительно там, где никто не сможет увидеть меня. Для парня я довольно стеснителен, и я не хочу, чтобы меня выгнали из школы, по крайней мере, пока я не закончил.

Подумав об этом неделю, я точно знаю, кого бить и где это делать. Это будет парень из моей школы, на класс или два младше. Блондинистый парнишка «неправильно» посмотрел на меня, когда проходил по коридору. Место – неподалёку от игрового центра, где он часто бывает. Думает, что он крут, ставит рекорды в играх, распускает кулаки в адрес каждого, кто обыгрывает его.

Но он не делает этого внутри. Обычно вытаскивает бедолагу в аллею позади здания под предлогом дружеской беседы об игре, чтобы получить компенсацию с помощью своих кулаков, думая, что может стереть свой воображаемый позор, избив кого-либо. Это место решает задачу скрытости, так что некому призвать его к ответу.

Всё хорошо. Условия идеальны.

Слабаки вызывают у меня отвращение.

Я собрал в себе храбрость, чтобы предстать перед ней и признаться ей однажды, только для того, чтобы одной фразой она уложила меня.

Может быть, она была права. Я никогда не был в бою – физическом – в своей жизни. Я никогда не позволял ссоре обостриться до такого уровня и никогда не был храбр настолько, чтобы обострить её. Видимо, поэтому она назвала меня слабым.

И следовательно, я должен кого-то избить, чтобы избавиться от этой слабости. Это скорейшее доказательство силы, которое я могу придумать, и с тех пор я планировал и планировал до секунды. Ударить кого-то сильнее всего – это, наверное, одна из самых дурацких вещей, которые я еще не делал за свои семнадцать лет.

Итак, я начал выманивать парня.

Уже стемнело, когда я пришёл в игровой центр, и он был там. Я обыгрывал его в одной и той же игре, снова и снова, в течение часа. И когда пришло время вытащить меня наружу, я последовал за ним, медленно, словно сомневаясь. Это шоу. Подходящий момент для появления, когда он будет ожидать меньше всего. Так что он бросает на меня молчаливый приглашающий взгляд, его рост даёт ему дополнительную эффективность. Это само по себе развитие, потому что обычно дальше следует определённое количество уговоров. Сегодня ночь без слов. Он ведёт меня в аллею за зданием, и я следую за ним с притворным сомнением.

Хорошо. Успокойся. Наверняка он попытается ранить меня. И всё же мысль ранить его в ответ внушает мне некоторую неуверенность. Но скоро я избавляюсь от её. Всё-таки если он и правда готов навредить мне, никто не может судить, где преступление, а где наказание. Он тащит меня все дальше и дальше в аллею, свет с улицы едва достигает нас.

– Эй, – говорю я скучным голосом, заставляя его обернуться. Я вытаскиваю из-за спины маленькую деревянную дубину, которую прятал под рубашкой, и со всего маху опускаю её на голову парня.

Хруст, и затем глухой стук, когда парень падает на землю лицом вниз, словно марионетка. Несколькими секундами позже кровь начинает вытекать из раны на голове, стекая на асфальт аллеи, пачкая мусор и выброшенные шприцы вокруг его головы. Несколько секунд требуется на то, чтобы заключить, что он в ближайшее время не будет шевелиться.

– Что? – я не могу поверить в это.

Я лишь один раз его ударил деревянной палкой, и это была почти мгновенная смерть?

– Что за хрень? – неподдельный возглас.

В смысле, посмотрите. Это несчастный случай. Я не хотел убивать его! Это же не убийство, да?..

– Никогда не знал… – чего? Что люди хрупки и могут так легко умереть?

Но многие люди используют подручные предметы, так почему именно я убил кого-то? Все обращаются к насилию, но это мой первый раз! Так нечестно! Это я невезучий или это те люди такие везучие? Что, тут где-то рядом невезение раздают?

Я не знаю ничего.

Я не знаю.

Я не знаю!

Я не знаю ничего об этой ошибке или положении дел, или вопросе о том, было ли это преступлением, или даже об ответе на простой вопрос – что делать дальше. Но я знаю кое-что другое. Полиция будет считать это убийством, и не важно, сколько я буду умолять их поверить в то, что это несчастный случай и здесь нет греха. Скоро они поймают меня. И на этом всё закончится.

– Нет. Я не сделал ничего неправильного. Будет неправильно с их стороны запереть меня.

Но всё равно всё это нужно спрятать. К счастью, нет свидетелей, о которых нужно было бы позаботиться. Всё, что мне нужно сделать – это спрятать тело, и нормальность моей повседневной жизни будет восстановлена.

Но где я его спрячу? И как? Без свидетелей его просто невозможно спрятать. Я могу поджечь его, но даже так я не застрахован от ошибки. Не говоря о том, что это привлечёт интерес, которого я точно не хочу. Будь всё проклято. Если бы это было в лесу или в горах, я бы мог рассчитывать на то, что животные съедят его…

Просто понимаете… съедят его, естественно.

– Может, если я съем его, это прокатит?

Блин, ответ так прост, что можно танцевать! Я сегодня просто гениален! Если я так поступлю, от трупа мало что останется.

Но даже так, остаётся вопрос «как?». Слишком много мяса. Я не смогу съесть всё до утра. Может, стоит начать с крови. Да, с крови.

Я склоняюсь к телу, накрывая губами открытую рану ребёнка, из которой продолжает вытекать кровь, как вода из пробитой бутылки. Я начиная сосать, и густая кровь липнет к моим губам и горлу. Но через несколько секунд, я отхаркиваю всё, что успел выпить.

Чёрт возьми. Я почти ничего не выпил. Липнет к моему проклятому горлу, и как воду ее пить не получится. Если я так продолжу, я просто захлебнусь и умру здесь, как и он. О, боже, что мне делать? Не могу есть мясо, не могу пить кровь… Пока я думаю, не могу сдержать дрожь, и не в силах ничего поделать, кроме как дрожать здесь, словно жалкий псих.

Я убил человека.

Я даже не могу скрыть своего деяния.

Я убил человека.

Так закончится моя жизнь. В хаосе и замешательстве, лишённая лёгкого выхода в поле зрения.

– Почему ты не примешь себя до самого конца? – говорит голос, исходящий из-за моей спины. Когда я оборачиваюсь к его владельцу, я вижу человека в чёрном пальто, похожем на плащ в своей необъятности. Высокий теневой силуэт, который он отбрасывает на аллею, стоя напротив уличного фонаря, выглядит жестоким, и этого не может скрыть даже его массивный плащ. Его глаза, изможденные и затуманенные, несут вес вечности.

– Условные правила всё ещё ослепляют тебя, не подпуская к твоей истинной природе? – продолжает спрашивать он, глядя не на окровавленный труп позади меня, но только на меня.

– Правила? – шепчу я. Интересно, почему я не подумал, что есть что-то неправильное в том, чтобы съесть труп? Я даже не почувствовал отвращения, когда попытался пить кровь. Что приказало мне приложить губы к ране, но при этом ничего не чувствовать? Я пытался съесть кого-то, что, вероятно, является преступлением более тяжелым, чем убийство. Достаточно просто взглянуть на количество убийц, которые решали съесть свою жертву, и это точно будет небольшое число. Нет, большинство людей даже не думают об этом. Очевидно, потому, что каннибализм является очень странным, чуждым действием.

– Но я подумал, что это естественно, – говорю я, сам того не осознавая.

– Именно. Это значит, ты особенный, если выбрал такое действие после убийства. Большинство людей уже сбежали бы, оказавшиеся в тупике. Но ты воспринял собственное деяние в своей манере. Даже если эта манера решительно отделяется от консенсуса, это действие, за которое тебя нельзя винить.

Мужчина в чёрном делает шаг в аллею, шаг ко мне. Почему его слова звучат так сладко, почти заставляя меня забыть, что он свидетель моего преступления?

– Я? Особенный?

– Да. У консенсуса нет над тобой власти. Реальность правил связывает тех, кто отклоняется, их действия называются грехами. Но для отклонившихся, их действия – самая естественная вещь в мире. Так где зло в этом уравнении?

Он приближается, кладя руку мне на голову, и я не делаю ничего, чтобы остановить его.

Извращенцы и лунатики, и дегенераты, и дураки. Я не являюсь одним из этих невежественных людей. Но всё же если я по-настоящему безумен, я все равно ничего не могу поделать с трупом, правда?

– Я не нормален… другой, – бормочу я.

– Так и есть. И если ты настолько сломан, как сам говоришь, то тогда тебе остаётся найти выгоду в том, чтобы сломаться окончательно.

Его голос, звеня звуком какого-то колдовства, зарывается глубоко в мозг, сердце и остаток тела. Он прав. Он всегда был прав. И когда я принимаю его слова, мои дрожь и страх будущего изгоняются из тела, заменяются радостным ощущением, как будто я получил в аренду новую жизнь. Моё поле зрения белеет. Моё горло высыхает, и даже вдыхая воздух изо всех сил, я не могу вложить достаточно кислорода в лёгкие. Я чувствую себя так, словно тело сжигается болью, путешествующей через все мои вены и артерии, но это прекрасная боль, которую не смог бы даровать ни один наркотик.

Загадочный, жестокий на вид человек держит мою голову рукой, которая может раздавить меня. И под этой рукой я начинаю рыдать так, как никогда за всю свою жизнь. Слёзы теплые, рожденные удовольствием. Крик, который вылетел из моих лёгких, говорит о какой-то животной страсти.

Это… Это время и место, где я ломаюсь.

Мальчишка поглотил труп за час. Он не использовал никаких инструментов, кроме силы его собственных зубов и челюстей, пожирая нечто намного большее, чем он сам, целиком и полностью. Его язык не говорит о качестве, о сочности или о чем-то еще. Он видит ценность лишь в физическом напряжении, жевании его субъекта.

– Час? Ты великолепен.

Мужчина в чёрном внимательно рассматривает работу парня, будучи свидетелем всего случившегося. Парень лениво оборачивается к нему, лицо и рот покрыты густой кровью трупа и его собственной кровью, рождённой из его сломанного подбородка и собственной разорванной плоти, показывая плоды спешки и сложности его действия. Он, похоже, даже не знает, что это случилось. Парень вгрызался в труп, не останавливаясь ни на мгновение, не оставив ничего, кроме нескольких капель крови в тёмной аллее.

– Но твоё отличие будет определять тебя, – продолжает высокий мужчина. – Знание о своём истоке само по себе доведёт тебя лишь сюда. Ты должен вложить катализатор в свою душу, пробудить живую искру.

Мальчик слышит слова мужчины, глядя на него опустевшими глазами.

– Ты всё ещё на краю, на этой пустой границе. Следовательно, ты будешь каннибалом – с этой минуты и до самой смерти. Но ты не желаешь, чтобы она здесь закончилась. Ты будешь человеком, не связанным чувствами черни, но кем-то трансцендентным. Уникальная, новая жизнь родится здесь. Желаешь ли ты заполучить её?

Слова человека волшебны и очаровательны. Они глубоко впечатываются в затупившиеся мысли парня, вдавливаясь, словно подсознательная сила. Купаясь в крови, своей и жертвы, парень вяло кивает в ответ – действие, которое можно сравнить с молитвой собственному богу спасения.

– Закончено. Это будет первый, – человеку достаточно кивнуть и поднять правую руку с головы парня, чтобы тот завершил кровавый ритуал.

Он осмеливается задать мужчине один вопрос.

– Кто… кто ты такой?

Мужчина в чёрном плаще остаётся неподвижен. Его голос кажется усиленным какой-то силой творца, и в нём чувствуется сила, эхом отдающаяся от стен аллеи с шепотом веков:

– Маг. Арайя Сорен.

Наконец мужчина спрашивает настоящее имя парня.

Тот отвечает ему.

И внутри его лица, такого же каменного, что и сердце, мужчина находит желание улыбнуться.

– Лио. Жаль. Не хватает лишь одного шага для того, чтобы стать львом.

В его словах слышна неподдельная меланхолия, даже когда он улыбается.

Записи в забвении – Конец

Арка 7: Познание убийства (часть 2) – Ширазуми Лио

Лишь наши замороженные вздохи играли между нами,

Лишь наши замороженные вздохи играли между нами,

Пока мы слушали, как наши сердца замедляют свой стук.

Скоро все дорогие и хранимые воспоминания

Станут простыми сожалениями, слабыми и готовыми растаять.

Даже воспоминания о дожде:

Бесконечной серой завесе, виденной после школы.

Даже воспоминания о закате:

О классной комнате, горящей оранжевым огнем.

Даже воспоминания о снеге:

О белой ночи первой встречи и черном зонте.

Рядом со мной ты улыбнешься, и этого будет достаточно,

Чтобы моя душа успокоилась, хоть буйной она была.

Рядом со мной ты будешь идти, и этого будет достаточно,

Чтобы пропасть между нами исчезла, хоть широка она была.

Однажды, в один миг,

Мы остановились в тени, теплый неподвижный свет пробивался сквозь листья.

И там ты, смеясь, сказал, что однажды мы будем стоять на этом же месте.

Эти слова я так долго желала услышать,

Но теперь это лишь мимолетные останки того дня.

/Граница пустоты

Пролог

Первое февраля 1999 года.

Это начало последнего года тысячелетия и канун начала нового. И, как это всегда происходит в каждую обязательную смену знаков в измерениях времени, люди начинают цепляться за слова пророков и провидцев, будь то ради выгоды или из-за осмотического и заразного, медленно закипающего эффекта паники. Окутанный, как и город, этим почти ощутимым слоем искусственной угрозы также, как и значительно более заметной зимой, чья температура достигла нетипичных значений по сравнению с прошлыми годами, я, Микия Кокуто, решил провести ночь, гуляя вместе с Шики.

Зима в самом разгаре, и в эти дни солнце уже садится после пяти часов вечера, окутывая город ранней вечерней завесой. Мое дыхание превращается в белые облачка, и рядом со мной точно в таком же состоянии пребывает Шики. Мы оба очень стандартны (некоторые даже скажут предсказуемы) в выборе одежды. На мне темное пальто поверх свитера в паре с черными брюками. На Шики – голубое кимоно и кожаная куртка, завершают одеяние массивные ботинки. Я давно отказался от попыток узнать, не холодно ли ей в этой одежде. Я всегда вижу ее в ней, с первой встречи три года назад. Жара и мороз оказывают на нее меньше влияния, чем на кого-либо другого.

Шики предложила встретить меня по пути домой после работы, что она не так часто делает, и обычно у нее на это есть какая-то скрытая причина.

– Хорошо, давай начистоту. Это что-то действительно важное, если у тебя не хватило терпения дождаться меня у себя. Для тебя редкость – потратить столько сил на то, чтобы приехать прямо к офису.

– Ничего, правда. Просто… в последнее время на улицах довольно опасно, так что я решила проводить тебя до дома.

Ее лицо мрачнеет, в то время как она окидывает глазами окружающую местность, ни разу не взглянув на меня. Нам в спины дует бриз, и кимоно Шики слегка развевается.

Реги Шики всегда одевалась в этом стиле, с того самого дня, как я впервые встретил ее в старшей школе. Поэтому она всегда выглядит немного странно, но должен признать, что он хорошо подходит ее росту (около 160 см). Ее волосы обрамляют лицо, и всегда выглядят обрезанными так, чтобы заканчиваться на уровне воротника. Как и ее волосы, ее глаза имеют угрожающий черный цвет. И словно ради контраста, она всегда говорит настолько грубо, насколько пожелает, почти никогда не думая о следующем слове. При первой встрече это вводит людей в ступор. Сейчас она держит себя скорее величественно, чем красиво, даже когда идет и осматривает улицы, все еще частично омытая быстро отступающим солнечным светом.

Как будто хищник, вышедший на охоту.

– Шики, ты в последнее время ведешь себя как-то забавно.

– Так ли я забавна, если ты даже не смеешься?

Ее ленивому ответу недостает привычной энергии. Обычно она бросила бы на меня взгляд, только чтобы насладиться моим укоряющим взглядом, следующим за ее остротой, но сейчас ее глаза заняты чем-то другим. Ну, если она не в настроении для разговоров, так тому и быть. Я иду рядом с ней без единого слова. Шики ведет меня в направлении железнодорожной станции рядом с ее домом, которая в этот час должна быть битком набита людьми. Однако путь туда вымер, словно сейчас полночь, и только мы с Шики идем по узким улочкам. Если бы не свет витрин и уличных фонарей, вы бы подумали, что случилась какая-то катастрофа. И для этого есть причина. Думаю, по той же причине Шики считает, что должна проводить меня домой.

Одинокие люди, гуляющие ночью, начали пропадать или умирать. Учитывая низкий уровень преступности в этом районе, это можно было бы списать на какую-то статистическую аномалию. Если бы не сходство с той зимой, три года назад.

В мой первый год в старшей школе город был в панике из-за серийного убийцы. Он появлялся лишь ночью и совершал жестокие ритуальные убийства без какой-то особой причины. Он убил семерых. Несмотря на многочисленные расследования и содействие СМИ, отчаянные попытки полиции поймать преступника провалились, они даже не смогли найти подозреваемых. Когда подходящие под шаблон убийства прекратились, было решено, что убийца остановился, и дело закрыли.

Первое убийство случилось приблизительно летом, четыре года назад, а исчез убийца зимой, три года назад. Я помню этот холодный февраль, когда я и Шики готовились перейти на второй год обучения. Это случилось сразу после того, как Шики попала в автокатастрофу и оказалась в коме. Что касается меня, я со временем окончил старшую школу и поступил в колледж, но уже через месяц я был исключен, а вскоре нашел работу у Токо-сан. Сама Шики вышла из комы прошлым летом. Для меня, все это дело с серийным убийцей было делом давно минувших дней.

Но думаю, что для Шики это не так. Для нее это было всего полгода назад. Недавние убийства подходят под жестокий шаблон четырехлетней давности, и новости по ТВ обыгрывают это как возвращение старого преступника, со всеми графиками и реконструкциями, которые следуют за такой высококачественной историей, словно новостные сети так и ждали, желая снова бросить обновленную историю зрителям. Я не могу не заметить, что с каждым днем Шики становится все мрачнее. Я только раз видел ее такой, три года назад, перед автокатастрофой.

Когда Шики Реги, все еще содержащая другую, мужскую личность Шики, рассказала мне, что она и была убийцей.

Станция, куда мы пришли, вселяет чувство нормальности, поскольку она заполнена обычным количеством людей. В отличие от жилого района, через который мы только что прошли, станция хорошо освещена и набита людьми, спешно двигающимися туда-сюда, и эта активность выливается в близлежащий коммерческий район. Одно из немногих мест по соседству, в котором убийца вряд ли рискнул бы действовать. И даже там чувствуется его влияние. То, как люди сбиваются вместе, словно в желании сомкнуть ряды, и легкое, но ощутимое, тщательно скрываемое касание страха на их лицах. Ночь лишь началась, и час пик гарантирует почти бесконечный поток людей.

Проходя по оживленной станции и пробиваясь через коммерческий район, мы проходим мимо магазина электроники, телевизор на витрине показывает вечерние новости. Мельком взглянув на него, я уже знаю, чего ожидать: еще один репортаж об убийце. Хотя я быстро прохожу мимо, не уделяя ему внимания, Шики останавливается перед экраном, ее глаза сфокусированы на изображении. Я останавливаюсь рядом с ней.

– Микия, посмотри на это, – говорит Шики со сдавленным смехом, – они называют его смертоносным чудовищем.

Она права. Написанная довольно большими буквами, украшенная знаком Х, внизу экрана красуется надпись «Как начался путь смертоносного чудовища».

– Думаю, они решили, что просто «убийца» недостаточно напугает людей. Количество убийств уже перевалило за десяток, я знаю, но тебе не кажется, что они слишком гонятся за сенсациями?

Подняв бровь, Шики наконец-то смотрит на меня.

– Ну, да, это очевидно. Но я думаю, они в чем-то правы. Если кто и заслуживает звания чудовища, так это этот парень. Он хочет внимания, представления. Он рад ему. Чудовищам редко нужна причина. Жертвы не узнают ее перед смертью. Потому нельзя назвать это убийством.

Она возвращает свое внимание к экрану, глядя на слабое изображение, отраженное в стеклянной поверхности витрины.

– Что ты хочешь сказать? – спрашиваю я.

– Резня и убийство очень различаются. Может, ты забыл, Кокуто? В жизни есть место лишь для одного настоящего убийства.

Она смотрит мне в глаза. Обычно она выглядит слегка отрешенной, почти сонной, как будто она смотрит на что-то далекое. Но теперь в ее глазах горит огонь, обращающийся к каким-то древним воспоминаниям.

– Одно настоящее убийство, – я позволяю моему голосу стихнуть. Я точно помню, что слышал что-то такое от нее, но когда? И где? Теперь, много позже того момента, я могу с сожалением обернуться назад. Может, если бы я тогда вспомнил, можно было бы избежать всего, что случилось потом.

– Забудь, – говорит Шики спустя несколько секунд. – Это неважно. В любом случае пошли по домам. Я только проснулась, так что если я не поем – не успокоюсь.

– Погоди, ты только проснулась? А как же школа? Ты забыла, что сегодня понедельник или просто решила проспать ее?

На ее лице появляется озорная улыбка.

– Медленно, спокойно выдохни, – издевательски просит она. – Сегодня я была в школе. Я о послеобеденном сне. Я еще не говорила тебе, но мои оценки с ноября становятся все лучше. Да ладно, ну скажи, что ты удивлен.

Я киваю в искреннем изумлении. Ее оценки упали настолько же, насколько и посещаемость, и я беспокоился, что она не дотянет до конца года. Когда я киваю, она издает звук удовлетворения и засовывает руки в карманы куртки.

– Правильно, тогда мне полагается награда! – неожиданно объявляет Шики. – Азака хвасталась мне насчет фантастического ресторана, в который ты водил ее в Акасаке. И знаешь что? Я всегда хотела там побывать. Ох, как же я хотела ее убить в тот момент.

То, что Шики отлично знает, что у нее есть нож и она умеет им пользоваться, внушает некоторое беспокойство. Прежде чем поинтересоваться моим мнением, она хватает меня за рукав и куда-то тащит. Я не уверен, куда именно, но судя по ее предыдущим комментариям, это Акасака, где половина моей зарплаты станет разбитыми мечтами и надеждами ради одного ночного ужина, и, видимо, я не смогу остановить ее. Я беззвучно ругаю Азаку за то, что она рассказала Шики, куда я водил ее в этот Новый год.

Ох, ладно, этим стоит насладиться. Все-таки у нас так давно не было настоящего свидания. По сути, последний раз оно было четыре года назад, в старшей школе, когда в ней еще жил парень Шики. Она напомнит мне о нем сегодняшней ночью, и не думаю, что я хочу знать, зачем она это сделала. Помимо отчужденности, которую я заметил, в ней не было ничего необычного.

Так мы начали февраль с дорогого обеда и ночной прогулки по городу, просто наслаждаясь обществом друг друга, как будто это последняя ночь, когда мы могли себе это позволить.

Второе расследование убийства – 1

Апрель 1995 года. Я встретил ее.

Прошла неделя с той ночи, когда я и Шики наткнулись на репортаж по ТВ. Кличка, которую журналисты дали убийце, смертоносное чудовище, в итоге приклеилась к нему, и в последнее время все ей пользуются. Даже Дайске Акими, мой дядя, который в пять утра сидит в моей скромной квартире, угощаясь французским тостом и листая утреннюю газету. Дата на газете – 8 февраля. К сожалению, за те шесть дней, в которые он получил прозвище «смертоносное чудовище», он забрал еще шесть жизней, по одной в день.

– Блин, им правда понравилось это прозвище? – комментирует Дайске. – Я думал, отдел договорился не разглашать так быстро имена убитых. Усложняет работу.

Если послушать его, можно подумать, что он обсуждает дело, которое его не касается, но все совсем наоборот. Он знает это дело как никто другой. Он был главой расследования три года назад, и, похоже, его начальство решило, что оно ему снова подойдет, как самому информированному офицеру из всех. И это вполне логично.

– Ты уверен, что это нормально – ничего не делать, Дайске? Сам посуди, я читаю первую полосу и вижу историю об убийстве этой ночью, – говорю я, не отрываясь от завтрака. Лицо Дайске скрыто газетой, но я знаю, что он услышал меня.

– Я носился в поисках улик неделю, и каждый день новое убийство. Пусть силы самообороны этим занимаются. Даже мне в такое время нужно периодически отдыхать. Спасибо за завтрак.

Я смотрю, как он берет чашку с коф, и как затем она исчезает за газетой, после чего делает глоток и ставит ее назад. Все это почти стандартная процедура в случае его появления. Он делает перерыв на полчаса, читает газету, болтает и уходит. Когда я учился в школе, он приходил домой к моим родителям, а теперь посчитал правильным перенести эту традицию сюда.

– Уверен, что силы самообороны лишь испортят дело. Ты лучший детектив из имеющихся у полиции города.

– Эм, я бы не был так уверен в этом. Но в любом случае у любого человека есть пределы, и я почти уверен, что выкапывание из могилы дела трехлетней давности, чтобы преследовать ублюдка, пытавшегося раскрыть его, чертовски близко подходит к ним.

Он быстро закрывает и складывает газету, после чего продолжает:

– Боже, мне просто нужно поговорить об этом с кем-то не из полиции. Послушай, Микия, то, что я расскажу – это засекреченная информация, но я доверяю тебе. Не думай даже рассказывать твоим друзьям или семье, понял?

Я киваю. Хотя я бы и не подумал, чтобы позволить себе проболтаться об этом, он, очевидно, никогда не слышал историю о царе Мидасе и его ослиных ушах.

Он начинает:

– Так, как и в прошлый раз, это полный глухарь. Нет подозреваемых, нет мотива. Нет связей. Один слабенький свидетель за всю серию убийств последних семи дней. В прошлый раз нашими единственными зацепками были эмблема школы и кожа преступника, которые не совпали ни с кем из нашей базы данных. Но... ну, я не знаю пока что, но он может менять свою игру.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, ты знаешь, он убивает горожан с прошлой осени. Мы не были уверены, что это он, так что СМИ не вцепились в эту историю, пока не начались убийства в этом году, когда он стал настолько небрежен. Особенно в последнюю неделю.

– Ты говоришь об оставленных уликах, – предполагаю я.

– Что странно, да? Мы не можем найти ублюдка четыре года, но теперь он решает сменить стиль? Неправдоподобно. Может быть, это просто подражатель.

– Но этого не может быть, – размышляю я вслух, вспоминая, что Дайске рассказывал мне четыре года назад. – Информацию о способе убийства не разглашали. Я это знаю лишь потому, что ты рассказывал мне. Если этот парень подражатель, то он не может точно знать, как нужно совершать убийства.

– Угу, я знаю, знаю, – отвечает Дайске с покорным вздохом. – Но мне интересно. Убийства четыре года казались мне в меньшей степени ритуальными и больше… напоминали кого-то, кто привыкает к тому, что может делать – и он решает поиграть, понимаешь? Тогда он, по крайней мере, оставлял тело. Сейчас…

Он прочищает горло и трясет головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее изображение, прежде чем продолжить.

– …сейчас он просто оставляет оторванные руки и ноги. Если он пытается скрыть преступление, то зачем столько сил тратит на то, чтобы спрятать тело, но намеренно оставить конечности?

– Визитная карточка? Знак для полиции, по которому можно его узнать? Он играет с вами, – думаю я вслух.

– Да, я тоже думал об этом. Но конечности не выглядят отрезанными, это точно. Нет чистого разреза или даже следов многочисленных попыток отсечь их. Они выглядят так, словно были… оторваны или откушены.

Дайске улыбается и тихо смеется, мрачное выражение на мгновение исчезает.

– Не слышал сплетен о сбежавших крокодилах, Микия?

– Нет, – отвечаю я, рассмеявшись в ответ. – Но если услышу, ты его не получишь. Я оставляю его как питомца, просто чтобы позлить тебя.

Я пью свой кофе, температура которого наконец-то стала терпимой. Использую момент, чтобы скрыть свое выражение лица, в то время как мой разум отправляется на четыре года в прошлое… к Шики.

Четыре года назад Шики рассказала мне, что это она была убийцей. Но это не могло быть правдой. Я не могу поверить, что она могла кого-то убить. Не по-настоящему. Она никогда не была готова вонзить в кого-то нож. Я всегда верил в нее. Но, если это правда, то почему мой разум возвращается к таким мыслям?

– Свидетель, – быстро говорю я, как будто это поможет изгнать образ из моей головы. – Ты сказал, у тебя был слабый свидетель. Что насчет него?

– Да, прошлая неделя, происшествие в деловом центре, коммерческий район. Там всегда полно народу, так что убийце должно было быть сложно спрятаться, когда он делал это. Несмотря на то, что местом убийства была аллея, кто-то проходил мимо. Свидетель видел преступника, убегающего с места преступления, сказал, он был одет в кимоно. Вообще говоря, свидетель не смог сказать точно, был преступник женщиной или мужчиной. Как я и говорил, никому об этом ни слова.

Дайске дергает плечами и кладет голову на руку.

– Было бы неплохо, если бы у нас появился хоть кто-то подходящий для допроса. Начальство довольно сильно двинуто на идее поймать это «чудовище» и покончить с делом. Насколько я знаю, давление исходит из городского управления.

– Мобилизовали все силы. СМИ тоже становятся истеричными.

– Уверяю, это вернейший путь к стрессу. Должен поблагодарить тебя, Микия.

– За этим я здесь.

Даже когда Дайске делится новой информацией о том, что видел свидетель, я неосознанно возвращаюсь мыслями к Шики. Кто еще может разгуливать ночью по городу в кимоно? Мои пальцы, сжимающие чашку, на мгновение немеют, но затем я успокаиваюсь.

– Еще один вопрос, – говорит Дайске, понизив голос. – Микия, я знаю, что тебе известно немало информации о наркоторговле здесь, в Токио. Кто дает лучшее дерьмо, кто игроки, что сейчас популярно.

– Ну, может быть, – отвечаю я с сомнением. – В смысле, больше, чем обычному человеку. Но я уверен, у тебя есть люди из бюро наркотиков, которые знают намного больше меня.

Он отмахивается от меня.

– Кучка старперов, играющих в понимание того, в какие игры сейчас ввязываются дети, и обманывающие себя верой в то, что подставные закупки – идеальный ответ. И я среди них.

Он издевательски хмыкает, прежде чем вытащить фотографию из кармана пальто и положить ее на стол так, чтобы я мог ее увидеть.

На фотографии видны две сумки с доказательствами, в одной что-то похожее на пачку марок, в другой – какая-то трава. Метки на сумках содержат слова «мескалин» и «ТГК»[7], рядом написано количество веществ, а ниже – цепочки поставок, которые я легко распознаю.

– Марки – кислота, да? А второе – марихуана, по-моему.

– Ну, похоже на марихуану. Судмедэксперт сказал, что содержание ТГК и хлорорганических соединений в траве крайне низкое.

– Значит, не марихуана.

Не подходит. Иначе в траве было бы высокое содержание ТГК, психоактивной субстанции.

– Видимо, это нечто более близкое к Тотиги сиро.

– И это?..

– Особо выведенный сорт травы, разработанный в Японии. Поскольку выращивание подобных растений у нас жестко регулируется правительством, у них очень строгие нормы по количеству ТГК в используемой траве. Это значение составляет 1%. Трава, которую выращивали в Японии, обычно содержала от 1.2% до 1.8%. И чтобы соответствовать новой политике, они разработали новый сорт, содержащий меньше ТГК, в Хиросиме, называемый Тотиги сиро. Естественно, это не остановило нелегальные плантации марихуаны или ее контрабанду из-за границы.

Дайске кивает, в его глазах видна характерная концентрация. Он слушает меня с неподдельным интересом.

– Так как эта картинка связана с делом? – спрашиваю я.

– Почти все жертвы убийцы на прошлой неделе во время смерти имели это при себе, – объясняет Дайске. – Но что это дает? Может, то, что детишки балуются дурью по ночам, не так уж удивительно.

– Несправедливые обобщения не доведут до добра, Дайске.

– И потому меня интересует твое мнение. Ты знаешь обитателей улиц лучше меня.

– Честно говоря, я пока не могу ответить. Я не контактировал с уличными наркоторговцами уже полгода. Они могли сменить своих ребят, особенно те, кто продают кислоту. Они часто набирают свежие кадры, чтобы их не так легко было поймать. То же и с торговцами коктейлями.

– Коктейль – два наркотика, смешанных в одну дозу?

– Ага. Я слышал, сейчас популярны спидболлы: смесь кокаина с героином или морфием в одном шприце. Мощная штука. Очень опасная без надлежащего внимания.

Дайске сужает глаза.

– Ты подозрительно много знаешь об этом. Ты же ничего не употребляешь? – спрашивает он.

Хотя я почти уверен, что он не всерьез, я решаю ответить честно.

– А похоже? Если бы я был наркоманом, ты бы заметил это с первого взгляда. Меня довольно легко читать или, по крайней мере, мне так говорят. Я не стану пробовать наркоту. У меня просто есть… старый школьный друг, который много об этом знает.

– Ладно, ладно, я верю тебе, – говорит он примирительно и встает, хотя я замечаю, что он обратил внимания на то, как я засомневался перед произнесением имени Гакуто.

– В любом случае мне пора или начальство порвет меня на кусочки. Последний вопрос. Это антидепрессант или наоборот?

Я, вздыхая, с сожалением думаю о том, как мало этот так называемый детектив, мой дядя, знает о своей работе, несмотря на то, что занимается ей уже много лет.

– Это вопрос, на который даже люди из отдела наркотиков смогли бы ответить, но ладно. Неясно, что эта трава делает. Для одних это стимулятор, другие от него впадают в депрессию, у кого-то он вызывает галлюцинации. А на некоторых он просто не оказывает ощутимого эффекта. Другие наркотики были изучены и их эффекты документированы, но ТГК в этой траве остается единственной тайной.

– Хм, спасибо. Я парень по убийствам, а не наркотикам, так что всего о них не знаю, – говорит он, хватая и надевая свое пальто. – Но я обязательно вызубрю все это. Похоже, мне скоро могут понадобиться эти знания, если сия хрень продолжит попадаться у жертв. Возможно, этого будет достаточно, чтобы посмотреть на дело с новой стороны.

Он кратко машет рукой на прощание, я машу в ответ. Открывая дверь, он замечает шум дождя, атакующего крыши.

– Боже, снова гребаный дождь? – жалуется Дайске, выходя и закрывая дверь за собой.

– Просто хотел выговориться? – шепчу я себе.

Беседа с ним оставила мрачный след в комнате, и пока тоскливый рассветный свет пробивается через окно, я заканчиваю завтрак и чувствую внезапное желание взять выходной. Я быстро звоню Токо-сан и информирую ее об этом. Ее ответ краток:

– Что бы ты ни планировал, успокойся.

Она говорит это не просто как предложение, но как приказ. Прежде чем у меня появится шанс заверить ее в этом, я слышу гудки – она положила трубку. Она знает, что я намерен делать. Ее интуиция всегда поразительно точна.

Есть хорошая причина для моего выходного.

Я уже неделю не видел Шики.

На прошлой неделе каждый день происходили убийства, и с того самого момента она не возвращалась ни в свою комнату, ни в старый семейный особняк Реги. Я не могу связаться с ней, и никто из тех, кого я знаю, не видел ее. Не нужно быть гением, чтобы понять, чего она хочет.

Если смертоносное чудовище – тот же серийный убийца, что действовал четыре года назад, то Шики преследует его и ищет ответы. Но я даже не знаю, что за чудовище бродит по улицам. Но знаю, что воспоминания, связанные с личностью Шики, исчезли вместе с ним. Это значит, мы никогда не сможем узнать, виновна она в этих преступлениях или нет.

Может, я не тот, кто раскроет это дело. Но я слишком многое предам, если продолжу ждать. Исчезновение Шики предвещает нечто много худшее. Я чувствую это. И прежде чем это случится, я должен узнать правду. Я. Потому что это не чужие проблемы. И четыре года назад, и сегодня – это всегда были мои с Шики проблемы. Мы просто продолжали закрывать на них глаза, боясь столкнуться с ними лицом к лицу. И чтобы понять их, я должен начать расследование – не ради кого-то другого, но ради себя.

Я выхожу из дома, видя, как дождь укрывает все бесконечной серой завесой. Я раскрываю мой черный зонт и путешествую по местам преступлений прошлой недели. Достигаю места последней ночи, аллеи в одной из наиболее оживленных частей делового центра. Люди ходят по тротуарам, как будто ничего не случилось, стараясь не замечать аллею, в которой все еще стоят на страже полицейские, желтые полицейские ленточки растянуты поперек входа, и похожий желтый брезент укрывает всю аллею сверху. Сохранить сцену преступления на день, большего они не могут сделать. Я ухожу, направляюсь к другим местам преступлений, надеясь, что их охраняют меньше. К моему счастью, полиция забросила их, и я могу осмотреться без помех.

К моменту, когда я добираюсь до третьего места преступления, я едва замечаю, что большая часть дня прошла и приближается вечер. Если бы я попытался проверить и осмотреть все места преступлений, это заняло бы меня до глубокой ночи. Это бесполезно. Сцены преступлений открыты и потому почти наверняка испорчены если не городской жизнью, то продолжительным дождем. Но что я могу сделать без улик? Сейчас расследование – детский лепет, но прежде чем сделать шаг вперед, я должен удостовериться, что поискал под всеми камнями. Так что в компании лишь моего зонта, я направляюсь в аллею, запятнанную убийством.

Зимний дождь холоден, как лед, и он не останавливался ни на минуту. В этом месяце дожди всегда дарили мне особую меланхолию. Вот уже три года. Все-таки именно в этот месяц, три года назад, я потерял ее.

– Я… Я хочу убить тебя.

Очень ласковая улыбка.

Девушка в красном кимоно направляет на меня нож, поднимая его над моей шеей. В один ужасающе короткий момент Шики Реги подняла свой нож. Я, лежа на земле, не мог сделать ничего, кроме как смотреть в глаза надвигающейся смерти. Словно гильотина, лезвие ножа сверкнуло в дожде, когда она быстрым и точным движением опустила его на мою шею.

Но нож не пронзил ее и не нашел мою плоть, но был остановлен в дюйме или двух от цели.

– Почему? – шепчет Шики недоверчиво. Главная часть вопроса остается непроизнесенной. Почему я не могу убить тебя?

В тот момент я почувствовал, что страх медленно утекает из меня, заменяется нарастающей жалостью к этой девушке, чье существование обретало смысл лишь в желании убийства и ее отвращении к нему. На мгновение я забываю дышать. Но это было счастливое мгновение.

Я увидел, как она посмотрела на свою руку, в ее глазах не было ничего, кроме злобы и презрения к своим действиям. Другой рукой она сжала руку с ножом, словно пытаясь заставить ее действовать.

«В этот раз, – подумал я, – в этот раз все закончится».

Но нас прервали. Человек в черном плаще, похожий на монаха, приблизился к нам, появившись словно из ниоткуда. Одно его легкое движение, и Шики отлетела от меня, поднятая в воздух какой-то невидимой силой. Он заговорил:

– Дура. Этот слабак не станет тобой, – произнес он низким, измученным голосом. Мужчина легко поднял меня. Казалось, это пробудило хищнический инстинкт в Шики, которая поднялась с мокрой от дождя земли и бросилась к мужчине с удвоенной энергией. В мгновение Шики оказалась рядом с ним, прыгнула, целясь ножом ему в лоб, и нанесла один быстрый удар.

Тонкая красная линия пробежала по его лбу, и медленно, словно песок, потекла кровь. Нанеся удар, Шики быстро пробежала мимо и отступила на позицию, где он не мог ее достать. Они смотрели друг на друга, высокий мужчина в черном плаще, кажется, практически не замечал, что он ранен. Развеселившись, он издал смешок.

– Ты испачкаешь руки даже ради меня? Тогда ты все еще бесполезна.

После этого мужчина взял меня за руку и побежал. Шики начала погоню. Но скорость мужчины была слишком велика, казалось, что мы летим. И мои ноги доказывали обратное, пытаясь изо всех сил не отставать от него. Вскоре мы покинули земли особняка Реги, и только тогда он выпустил мою руку. Потом он посмотрел на меня так, словно хотел сказать, что если бы я пошел домой, все было бы намного безопаснее для меня.

– Слишком рано ломать ее, – пробормотал он, но даже его бормотание становилось низким ворчанием.

– Двойственность спирали конфликта всегда была ее предначертанным концом.

Сказав это, мужчина ушел и исчез спустя несколько шагов, будто позволяя теням окружающего бамбука поглотить его.

Асфальтовая дорога приглашающе расстилается передо мной, но за спиной я слышу быстро приближающуюся Шики. Я мог бы пойти домой. Я мог бы бросить ее. Но я предпочел быть с ней. Я все еще не знаю, был ли я тогда прав. Но в итоге она не смогла вонзить в меня нож. Я без сомнений обернулся на звук ее приближающихся шагов. И когда она догнала меня, на ее лице было удивление и замешательство. Потом обжигающая ясность. Мы обменялись словами, словами, которые невозможно забыть. Ее последняя фраза, обращенная ко мне, была...

– Если я не могу заставить тебя уйти… – сказала она под непрекращающимся дождем. Вдали она заметила быстро приближающиеся фары машины. Она засмеялась. Слабый, горький смех.

– …то я заставлю уйти себя.

Она побежала на середину улицы.

Машина быстро приближалась, и она бросилась под нее, ярко освещенная огнем фар. Даже сильный шум дождя не смог заглушить визг тормозов. Было слишком поздно. Все закончилось за мгновение. Девушка, упавшая на асфальт, походила не на Шики, а на безжизненную, холодную куклу. Сломанную и разрушенную. За всю свою жизнь я не видел более болезненного и печального момента. Ее глаза перед столкновением были полны слез – или это был просто дождь? И все же, даже увидев все это, я не смог заплакать.

Вечер приносит лишь больше дождя и меньше улик, чем я рассчитывал, но и это вполне соответствует моим ожиданиям. Сегодня ночью холодно, холоднее, чем в любую из прошлых ночей. Хорошо, что я взял с собой зонт.

Черный зонт… такой же, как тот, которым я пользовался в первую встречу с Шики. Той ночью она смотрела на небо, но казалось, не видела ни звезд, ни луны, как будто застыла на месте, и с миром все было в порядке.

/1

Май.

Я познакомилась с Микией Кокуто. Я знала, что он мне понравится, с первой встречи. Он говорил со мной, ничего не умалчивая и не колеблясь, с улыбкой, не расчетливой и не замышляющей. Он идеален…

– Снова дождь? – ворчу я, ища укрытия от нарастающей интенсивности ливня.

Звук капель дождя, падающих на крыши зданий, начинает усиливаться. К счастью, универмаг неподалеку предоставляет мне крышу над головой, и конечно, бак для зонтов снаружи оказывается и правда полезным изобретением. Я выбираю себе один зонт, дешевый, пластиковый, такой, что владелец вряд ли будет сильно по нему скучать. Однако моя цель потеряна. Сложно отслеживать запах крови, смешанной с дождем. И все же я ничего не выиграю, если буду тут просто стоять, так что я продолжаю идти.

Сегодня восьмое февраля. Светает. Улицам недостает пешеходов и автомобилей, силуэты людей, с которыми я делю улицу, редки и немногочисленны. Даже моя собственная тень, созданная тусклыми огнями неоновых и флуоресцентных ламп, выглядит туманной иллюзией, едва различимой в дожде. Создав определенное расстояние между собой и щедрым универмагом, я останавливаюсь, чтобы осмотреть себя. У меня есть позаимствованный дешевый пластиковый зонт; мокрая и грязная кожаная куртка; неплохое кимоно, покрытое густой грязью по краям и на талии. Ну, вряд ли я могла рассчитывать на то, что буду чистой, проспав неделю исключительно в аллеях. Моя внешность это одно, но мой запах – это совсем другое. И блин, я пахну трехдневным потом.

– Сон вне дома должен прекратиться сегодня, – шепчу я себе, и то, как я говорю это, почти заставляет все выглядеть какой-то веселой игрой.

Я смеюсь, впервые за неделю.

Меня зовут Реги Шики. Как даосский термин «реги», используемый, чтобы описать дуализм инь и янь. Да, моя семья странная, как и я сама. Когда-то я носила в своем теле иную личность, мужчину по имени Шики. То же произношение, другое написание. Он был привязан ко мне с рождения, убийственная личность, взращенная странной династией. И с рождения я всегда знала удовольствие, которое он извлекал из мыслей об убийстве. Это была его страсть. Несколько извращенным путем это стало моей страстью, пока я сдавливала темный импульс внутри себя, убивая его снова и снова в попытке контролировать. Я убивала себя внутри меня, чувствуя и удовольствие, и боль. И так я жила, пародируя нормальную жизнь. Убийство определяло меня тогда если не буквально, то образно. Но его угроза была всегда, она скрывалась в глубинах моей души, искушала меня.

Когда я была ребенком, возможно, единственным, что меня сдерживало, были слова деда. Хотя мой отец без сомнений был Реги, он не унаследовал «благословения», как он называл его. И конечно, когда я родилась, гордости отца не было предела, и мой нормальный старший брат был лишен права наследования. Так что я была особенной с рождения. Всегда была одна, но никогда – одинока, всегда в компании другого Шики. Мы были одним, он и я, девушка и ее тень. Когда мне было шестнадцать и я еще боялась того, что была просто инструментом убийства, мой дед скончался. Как и я, он обладал «благословением». Но он никогда не мог полностью контролировать другого себя, и долгие годы он ранил себя, иногда очень мучительно, проклинал окружающих, отрицая, что это был он. Мне говорили, что он и его второе «я» постоянно менялись местами, так что люди забывали, кто у руля, и двадцать лет он был заключенным психбольницы.

Но в его последние часы он призвал меня к себе. В эти последние минуты со мной он вернул себе некое подобие разума и поделился единственными словами, которые оказались последними. Я никогда не забуду их. Он научил меня, что убийство – важная, великая и ужасная вещь чудовищной тяжести. С того дня, я думаю, я могла лучше понимать свое положение благодаря ему. И возможно, после этого я могла бы достигнуть имитацию жизни в полном одиночестве.

Пока я не встретила Микию Кокуто.

Когда я встретила его в старшей школе, это совпало с началом моего очень странного поведения. Было в нем что-то, что говорило мне: «В жизни не нужно прятаться, но ее нужно проживать». Я помню, как думала о том, что было бы лучше, если бы я не знала. Если бы он не был обещанием чего-то намного лучшего, чего-то, что я хотела и что могло меня уничтожить. Я не могла обманывать себя вслед за ним и не могла я обманывать Шики. Он разломал нас на части – и я, и Шики перестали понимать друг друга. Раньше я точно знала, что делала, когда мной управлял Шики, но потом он начал прятать это от меня, и я не могла вспомнить ничего из случившегося под его управлением. Я часто приходила в себя посреди ночи, а передо мной лежало омытое кровью тело, и я улыбалась. Я не знала, была ли я серийным убийцей или просто натыкалась на его работу. Во мне родилось сомнение.

Однажды Микия нашел меня посреди такой сцены, но он все равно поверил в меня и был уверен, что я не убийца. И тогда я решила, что его радость была просто невозможной мечтой, чтобы искусить меня. Между нами произошло столкновение. И потом автокатастрофа, приведшая к моей двухлетней коме.

Когда я проснулась, я обнаружила, что отличаюсь от прошлой себя в небольших, но важных деталях. Я потеряла Шики, моего верного спутника, забравшего с собой свою долю воспоминаний. Что касается моих собственных воспоминаний, они казались пустыми и расплывчатыми, как будто принадлежали кому-то другому. Я была пустой, как кукла. И с тех поручение я пытаюсь наполнить эту пустоту в душе, которую оставил Шики, новыми вещами. Это, наверное, величайшая ирония, что парень, ответственный за успешное продвижение к этой цели – это Микия Кокуто. Тот же парень, который обратил меня в руины. Я больше не пустая кукла.

Но сейчас происходит что-то, что возвращает грехи прошлого. Я проснулась, и воспоминания Шики были для меня потеряны навсегда. Хотя я не знаю, была ли у него в моем мозгу достаточная автономность, но меня утешает мысль о том, что он забрал их из-за благих намерений. Для меня будет благословением забыть их, прожить жизнь, не обремененную виной. И по большей части он был прав. Но в последний Новый год кое-что случилось.

Я столкнулась, сразилась и проиграла магу, который против моей воли вернул мне потерянные воспоминания. И теперь… я помню все, что случилось четыре года назад. Как прошли мои последние мгновения перед автокатастрофой. Как я пришла к наиболее крайнему решению – попытке убить Микию Кокуто, мой нож уже висел над ним. Как я слонялась по улицам ночью, ища хорошее убийство. Я чувствую облегчение, осознавая, что это не я совершала серийные убийства. Но тогда это создает еще большую проблему: а кем был серийный убийца? Или кто он есть, если новости говорят правду и этот новый – тот же человек. Я все еще не знаю, кто он. Микия наверняка уже подозревает меня после моего побега. Блин, да по-моему, у него есть на это полное право. У меня очень темное прошлое.

Так что как и четыре года назад я блуждаю по улицам, преследуя смертоносного монстра, утяжеляющего каждый день улицы еще одним телом. И если я должна признаться себе, почему я это делаю, то причина очень проста. Зависть к его готовности вырвать жизнь. Зависть к искусности его умения. Ответы, если они есть. И конец для всего этого… надеюсь, в котором мы решим проткнуть друг друга. Мы, убийцы, одинаковые. Мы привлекаем друг друга, а потом проливаем нашу кровь.

В каком-то нездоровом смысле это забавно. Четыре года назад я знала, что это Шики получал удовольствие от мыслей об убийстве.

Но его же сейчас нет?

И все же привлеченная к деяниям смертоносного чудовища, я ищу его, чтобы забрать его жизнь.

Почему я не заметила этого раньше? Почему это заняло так много времени?

Шики думал лишь об убийстве, но никогда не действовал в соответствии с этой мыслью. Теперь это делаю я. Теперь это мне нравится.

Я останавливаюсь в отеле любви, где нет стола администратора, а комнаты выбираются и оплачиваются через машину. Лучше для анонимности их очень специфичных клиентов. Я помню, как Микия говорил мне, что если хочешь спрятаться от кого-либо, такие места будут лучшим выбором для начинающих, поскольку они не записывают твои данные. Помимо этого, транзакции проходят очень быстро, что в целом лучше для меня.

Когда я добираюсь до своей комнаты, я быстро выскакиваю из одежды и забираюсь в душ. Мне уже некуда спешить. Покончив с этим, я ложусь на кровать. И хотя я не планировала спать, мои усталость и раздражение ослабляют хватку бодрости. Тут такая удобная кровать.

Я просыпаюсь в сильно потемневшей комнате, часы на столике показывают два ночи. А ведь только начинало темнеть, когда я добралась сюда, так что я проспала шесть часов. Комната освещена лишь лампой, и сухой электронный индикатор часов населен странными тенями.

– Черт, – тихо шепчу я, но в бесшумной комнате меня все равно слышно. Ругая себя за сонливость, я сердито переодеваюсь в свою одежду. Это не сонливость мне так не нравится. Я была одна всего семь дней, так почему я настолько раздражена? Не прошло же так много времени?

– Не прошло, – говорю я себе, словно то, что я произнесу это вслух, хоть немного меня убедит. Я быстро покидаю отель, мои дела здесь закончены.

Чуть больше двух. Даже камень и бетон спят в это время ночи, но, конечно, полиция, выслеживающая смертоносного монстра, не может себе этого позволить. Они будут высматривать всех подозрительных, имея приказ задержать любого. В моей куртке они найдут много незаконных вещей, так что я к ним не сунусь. Подумав об этом, я ныряю в ближайшую аллею. Каждая улица сейчас под подозрением, и полиция наверняка отслеживает главные дороги, так что я не могу воспользоваться ими. Конечно, смертоносное чудовище тоже это знает, так что, как и оно, я следую по шоссе воров, проходящее через узкие пространства между зданиями. Надеюсь, мы встретим друг друга. Таков мой план. К сожалению, в аллеях можно встретить все виды людей кроме тех, которые вам нужны.

– Не торгаш, парень. Ищи кого-нибудь другого, – говорю я, выйдя на перекресток между аллеями.

Кто-то следует за мной в течение последних нескольких секунд. И теперь, на перекрестке, я замечаю еще больше парней, один впереди, двое позади. Я зажата между ними. Я смотрю на того, кто стоит передо мной. Медленные, неуверенные шаги. Лениво висящие руки. Слегка наклоненная голова. Глаза немного блуждают. Этот парень охренительно обдолбан. Я бросаю взгляд на остальных троих и вижу, что они не очень отличаются от первого.

– Ну, не могу сказать, что не предупреждала вас.

Они бросаются на меня одновременно, очевидно, что все это спланировано заранее. Я лезу в карман куртки, вытаскивая оттуда нож семь дюймов длиной. Вздыхаю перед началом представления.

– Ну, думаю, это хорошее лекарство от скуки. Вы хотите кайфа? Ладно. Мы все сегодня ночью получим свой кайф.

Может, они хотели быстро потрахаться. Может, хотели наличных на дозу. Может, им просто хотелось проломить несколько черепов. Грубо с моей стороны отказывать в предложении. По крайней мере, ненадолго я могу расслабиться, стать той, кем Шики хотел меня видеть, и потерять себя в момент кайфа.

Видя свою цель, они ускоряют шаг.

Второе расследование убийства – 2

Май.

Я должен снова о ней написать.

Я схожу с ума, когда вижу ее, пьянея от ее присутствия. Мои пальцы немеют, и я забываю дышать, лишь завидев ее. Можно от этого умереть? Мне нужно только взглянуть на нее, и она снова врывается в мой разум, подобно вирусу. Она вторглась в мою жизнь. Забралась глубоко, эта чудесно идеальная девушка из старшей школы. Я думаю, я влюбился. Я никогда не говорил с ней, никогда не слышал ее голоса. И эта пустота давит сильнее с каждым днем, так сильно, что я боюсь…

Девятое февраля.

Дождь прекратился прошлой ночью, и город снова приветствует свет дня, пусть и отфильтрованный облачно-серым навесом, который дождь оставил в качестве прощального подарка. Я не спал до поздней ночи, выискивая улики на местах преступлений, и так устал, что решил не идти домой, а остаться у моего старого школьного друга Гакуто, до которого мне было ближе. Хорошо, что он так легко ко всему привыкает. Даже сейчас, несмотря на недостаток сна, я не могу стряхнуть с себя традицию просыпаться с первыми лучами солнца, и, не имея иного занятия, я смотрю из окна на рассвет, медленно наползающий на город.

– Ты сегодня рано. Может, ты ждешь, что я приготовлю тебе завтрак?

Это Гакуто, проснулся и протирает глаза. Конечно, я откажусь от его вежливого предложения.

– Только в твоих самых странных снах. Кроме того, у тебя в холодильнике все равно пусто. Я не могу творить чудеса, знаешь ли.

– Ха, остер, как всегда, Микия. Время ломиться к соседям в поисках еды, – заключает он с зевком. Я смотрю, как он встает, чешет голову и смотрит на меня секунду, прежде чем скорчить мину разочарования. Потом, все еще сонный, он тянется к двери и снова медленно оглядывает меня, его глаза выглядят так, словно он только что увидел привидение.

– Ты в курсе, насколько ты сейчас бледный? – говорит он мне. – С тобой точно все нормально?

Хмурясь, я осматриваю себя в зеркале. Он прав. Я мертвенно бледен, как кукла.

– Не волнуйся. Пройдет со временем. Кислота действует от четырех до шести часов. Могу словить галлюцинации и случайную синестезию. Должно быть интересно.

– Однажды твое любопытство сведет тебя в могилу.

– Ну, пока не свело.

– Поживем – увидим, – улыбается он.

– Так ты настолько любопытен, что пробуешь то, чем промышляют в закоулках в эти дни, – говорит он, осматривая остатки моей прошлой дозы. Несколько неиспользованных марок раскиданы по его столу. Я киваю.

– Траву можешь выкинуть. Кислоту… ну, я с ней закончил, так что можешь оставить, если хочешь. Она не вызывает привыкания, если ты хочешь об этом знать, и это определенно веселее жалких пародий на парки развлечений, которые у нас тут есть.

Я хватаю пальто, спешно брошенное прошлой ночью на кровать, и быстро надеваю его. Сейчас семь утра, и город только начинает дышать. Я больше не могу прохлаждаться.

– Уже уходишь? Посиди еще, дружище. Ты даже стоять пока не можешь, не то что ходить, – говорит Гакуто.

– Не могу. Должен кое-что выяснить, – отвечаю я, удивленный тем, насколько слабо и хрипло звучит мой голос.

– Да ну? Что же?

Я указываю на телевизор.

– Посмотрел утренние новости. Похоже, прошлой ночью за отелем любви «Павильон»…

– Тот с высокими ценами для ублюдочных белых воротничков? – спрашивает Гакуто, перебивая меня.

– Да-да. Похоже, смертоносное чудовище прикончило несколько человек в аллее за ним. В этот раз получилось иначе. В новостях говорят, что жертвами стали четыре человека.

Гакуто хмыкает, прежде чем включить телевизор. Как и предполагалось, сейчас идут утренние новостные программы. Содержание известно. Снова смертоносное чудовище, как раз о том, что я только что говорил Гакуто. Есть одна интересная деталь в этом репортаже, и это…

– Подозреваемый одет в кимоно? Как насчет этого? – спрашивает Гакуто, не отрываясь взглядом от экрана.

Я качаю головой, оставляя свой комментарий висеть в воздухе, продолжая идти к выходу из его квартиры. Хотя мне уже получше, чем час назад, меня все еще трясет, когда я обуваюсь. Гакуто выходит проводить меня. Держа в руке две дозы, которые я оставил на столе, он начинает задавать вопросы.

– Каково это – принять оба сразу?

– Не могу сказать, что нечто блистательное. Получишь то же, что Гензель и Гретель.

С этими словами я встаю и открываю дверь, помахав ему рукой на прощание. Я не оборачиваюсь посмотреть, помахал ли он в ответ.

Только выйдя наружу, на солнце, и закрыв за собой дверь, я начинаю чувствовать боль голода. Я не ел целый день. А жевание травы, несомненно, лишь усилило его.

Целый час уходит на то, чтобы добраться от дома Гакуто до сегодняшнего места преступления. Там все так, как и должно быть. Полицейские в синей форме удерживают периметр вокруг этого места, не позволяя никому подойти. И конечно, зеваки там же, пытаются получить свою долю необычного зрелища. Среди них и полицейских, блокирующих вход в аллею, я не могу увидеть ничего полезного.

Я думаю о том, чтобы пойти в отель «Павильон», но потом прихожу к выводу, что это пустая трата времени. Там не будет администратора, с которым я мог бы поговорить, а прочий персонал и вовсе откажется со мной разговаривать. И черта с два они покажут мне запись камер видеонаблюдения. В любом случае, даже если Шики останавливалась в этом отеле, сейчас там ее уже нет. Так что я решаю зайти с другой стороны.

Я разговаривал с одним наркоторговцем в этом районе, когда пытался найти Гакуто в июле, и отслеживал его местоположение через обычных торговцев. У меня есть только его номер телефона, так что он является единственным средством связи, но я ведь уже говорил с ним и мне этого достаточно. Я нахожу таксофон поблизости и звоню ему, договариваясь о встрече, чтобы получить новую информацию. Несколько секунд в трубке тихо, после чего человек соглашается. Я иду по указанному адресу. Он ведет меня в место, далекое от шумных улиц города, уводит из коммерческого района. Здесь старые здания толпятся вокруг друг друга – плохое завещание, оставленное экономикой. Жилое здание, к которому я прибываю, – старое захудалое место; грязь многих лет, приставшая к нему, делает его темнее, чем оно изначально планировалось. Очевидно, оно давно заброшено, передний вход заколочен. Адрес, полученный мной, указывает на второй этаж, так что я ищу пожарную лестницу и вскоре нахожу ее, хотя ей не хватает нескольких ступеней, и ржавчина давно захватила ее. Я карабкаюсь с металлическим стуком шагов и осторожно слежу за любым намеком на обрушение. Добравшись до второго этажа, я нахожу незапертую дверь, ведущую в главный коридор апартаментов. Вхожу, быстро найдя нужную комнату, и стучу.

За дверью я слышу шаги и вижу движение теней в маленьком проеме между дверью и полом. Это длится несколько секунд, после чего деревянная дверь слегка приоткрывается, и человек высовывает голову. Лицо женщины, длинные темные волосы струятся с ее головы. На первый взгляд она кажется лишь немногим старше меня. Она осматривает меня, слегка улыбается, прежде чем полностью открыть дверь. Она непримечательно одета, и только ее красное зимнее пальто является характерной чертой.

– Привет. Я звонил вам сегодня утром.

– Да, да, я знаю. Надеюсь, никто за тобой не следовал. Не хотелось бы, чтобы кто-то узнал, что я живу здесь. Заходи, быстро.

Неожиданно она хватает меня за руку и тащит в комнату силой. Потратив секунду на то, чтобы не упасть, я обнаруживаю себя в очень грязной комнате. Одежда, журналы и другие разбросанные вещи занимают весь пол, в середине которого стоит котацу. Женщина проходит мимо меня, быстро садится и засовывает ноги под котацу. Она нетерпеливо смотрит на меня, кивком приглашая подойти поближе. Так что, несколько более неуверенно, чем я привык, я сажусь на пол напротив нее. Котацу совсем не теплый, и я замечаю, что он не включен в розетку. Вероятно, потому, что здесь нет даже электричества.

– Так вот ты какой, – говорит она высоким голосом. Она кладет руки на стол, а голову на руки, положив ее набок так, что может довольно странно смотреть на меня. – Не ожидала, что ты будешь так выглядеть.

Я хочу ответить тем же, но сдерживаю себя. Она ведет себя совсем иначе, не так, как я представлял ее по двум кратким диалогам по телефону. Я не знаю, как она толкает свой продукт, но…

– О, это легко. Всем наплевать, парень ты или девка, пока у тебя есть товар.

– Эм, да, наверное, – выдавливаю я. – Как вы…

Она хихикает.

– Тебя легко читать, и это было написано у тебя на лице. И все же по твоему голосу я готова была спорить, что ты скользкий тип. В маленьких очках, информация-это-сила-умник. Ну, не думаю, что это играет какую-то роль. Так о чем ты хотел спросить?

Она моргает, потом сужает глаза. В этот момент, хотя она не двигается, я чувствую, что в ней что-то изменилось, словно в ее голове сработал переключатель. Стараясь игнорировать это чувство, я готовлюсь задать первый вопрос. Прочищаю горло.

– Я думаю, начну с того, что случилось прошлой ночью. Можете что-то рассказать о случившемся со смертоносным чудовищем?

– Ты о бешеной девке в кимоно и кожаной куртке? – говорит она.

Фраза застает меня врасплох, и я вынужден отвести от нее глаза. Если она так внимательна, как утверждает, то и это она должна была заметить. Она продолжает:

– Не нужно спрашивать никого другого. Я сама все это видела. Так… думаю, это было примерно в три ночи. Дождь никак не кончался. Это место дождливыми ночами пугает, и бизнес там паршиво идет в последнее время. Но этот отель любви – постоянный клиент. Покупают всегда. Я шла, чтобы выполнить доставку, и, проходя мимо входа в аллею, увидела их. Четыре юнца, пытающихся ограбить девчонку в кимоно. Бесстыдство.

В ее глазах видна игривая задумчивость, когда она вспоминает эти события, и секунду спустя я обнаруживаю, что встречаюсь с ней глазами.

– Новости говорят, что пол преступника не подтвержден. Откуда вы знаете, что это девушка?

– Поверь мне. Нет лучшего судьи для тела девушки, чем другая девушка. Хотя было довольно темно, – хмурит она бровь, будто бы пытается вспомнить изо всех сил. – Стоп, ты знаешь эту девушку?

Она поднимает голову и смотрит прямо на меня. Я кусаю губу. Ответа нет.

– Ладно. Меня не касается. Надеялась, что мы все-таки обменяемся информацией, а не просто я расскажу, а ты послушаешь. Но мой совет тебе – забудь ее, как плохую болезнь. Она ненормальна. Я дружила с опасными людьми, и я знаю, насколько безумным все может стать. Я знакома с кучей нариков, но все они почти безопасны, если ты не полный урод. А вот кого я и правда боюсь – так это людей вроде нее. Она была чем-то иным. Четыре юнца окружили ее, а ей, кажется, было все равно. У нее был нож. И потом она просто танцевала вокруг них как балерина, рубила их, но никогда не ранила всерьез. Но это не потому, что она не хотела убивать, это точно. Казалось, что она хочет пронзать их снова и снова. Как будто… она наслаждалась действом. Нарики со временем устали или боль со временем стало сложнее игнорировать, так что они пустились в бегство. Не помогло. Девушка была быстрее. Она прыгнула на них, убив троих ударами в спину. Не знаю, почему она так долго тянула с этим.

Последнему было хуже всего. Парень лежал лицом на земле, рыдал и умолял пощадить его, но женщина, даже не замедляясь, вогнала нож ему в шею. Потом она просто долго стояла, ничего не делая. Просто стояла посреди бойни. Я видела ее глаза, по какой-то неведомой причине они сияли. Синий свет. Никогда такого не видела, клянусь. Я хотела кричать, но не получалось. Сейчас я думаю, что мне очень повезло. Она бы догнала и зарезала меня так же, как и этих четверых, если бы услышала крик.

Она говорит это без единого движения, лишь ее глаза вглядываются в мои, пока она рассказывает свою историю. Она не лжет.

– Кое-что не сходится, – наконец говорю я после пятисекундной задержки. – Вы говорите, что прятались за углом аллеи, откуда видели лишь силуэты. Откуда вы знаете о том, что порезы были неглубокими? Или о состоянии тел?

Она ухмыляется.

– Ты прав. У меня нет доказательств, которые я могу тебе показать, и я не могу сказать, что была достаточно близко, чтобы увидеть, насколько глубокими были порезы. Это просто чутье и некоторые здравые рассуждения говорят во мне. Это потому я не хочу идти рассказывать копам. Если хочешь найти еще одного свидетеля – можешь попробовать.

– То есть можно сказать, что вы не могли точно сказать, какого пола был убийца.

Она устало дергает плечами в ответ.

– Как скажешь, босс. Я просто смотрела на нее. Зато могу сказать, во что она была одета. Кимоно, как и говорят в новостях, но еще и куртка поверх него. Не видела рукавов, понимаешь? По сути, без рукавов кимоно выглядит почти как юбка. Забавно, правда?

– Угу, – бормочу я рассеянно, – правда забавно.

Что-то в этом не так. Кажется, что фактами управляют. Способ смерти заставляет жителей вспомнить первое дело, закончившееся три года назад. Частота убийств смертоносного чудовища нарастает сразу после этого и парализует город. Потом становится известна внешность убийцы. Все по порядку, спланировано. Почти как…

– Почти как игра? – говорит женщина, устало качнув головой. Я смотрю на нее, подняв бровь, и она отвечает мне кошачьей улыбкой, положив голову на котацу. – Мы закончили? Потому что я вряд ли смогу рассказать что-то еще.

Я не могу выдавить ответ. Я чувствую, что должен спросить еще. Я продолжаю повторять в голове, что она была в темноте и не могла ничего разглядеть под сильным дождем. Продолжаю думать, что она ошиблась и на убийце было не кимоно. Продолжаю повторять, что это не Шики. Но факты передо мной говорят об обратном. Как и три года назад. Нужно продолжать верить. Я еще ничего не видел сам.

– Да, думаю, достаточно насчет прошлой ночи, – говорю я не только ей, но и себе. – Но у меня еще есть вопросы. Это может быть странный вопрос, но это был первый раз, когда вы стали свидетелем преступления? В смысле, особенно когда каждый день прошлой недели появлялся новый труп, и все убийства происходили не в самых пустых местах. В отличие от событий трехлетней давности, убийства сегодня происходят в деловом центре, и несколько странно, что никто до вас не наткнулся на преступление или не видел кого-то подозрительного в округе.

– М-м-м, думаю, да. Но если ты спрашиваешь, знаю ли я кого-то, кто видел это также, как и я, то думаю, ответ «нет». Большинство тел брошено в местах, где мы не бываем. Кроме того, как правило, нарики и дилеры не особенно любят общаться с копами. И если ты собираешься говорить о странных личностях, шатающихся по городу, то сначала на нас посмотри. Мы шатаемся по городу, и нас считают странными. Люди, носящие кимоно, как-то не особо склонны подходить к нам, если ты понимаешь, о чем я. Подумай, кто сейчас носит кимоно? Богатые старые девы или кто-то в этом духе. Странно будет, если кто-то из них вдруг станет покупать у нас дозу.

Она шепотом повторяет слово «странно», словно это какой-то шифр.

– И все же это значит, вы первая, кто видел убийство. Вам не кажется это необычным?

Она чешет голову и хмурится.

– Что не так? Нет свидетелей – значит, нет свидетелей, и все.

– Но если никто не видел убийства, оно подобно закрытой комнате, и это уничтожает всякий смысл.

– Ой-ой, чего? Прости, я немного торможу, умник, так что тебе придется немного объяснить мне. Если это убийство в «закрытой комнате», разве это не хорошо? Полиция никогда не найдет тела и тебя никогда не поймают.

– Это не тот тип убийства, которых хочет наш подозреваемый. Насколько известно людям вне комнаты, внутри не случилось преступления. И, по сути, убийца «закрытой комнаты» хочет беспокоить людей как можно меньше. В этом весь смысл. Когда нельзя забраться в комнату, убийство начинает становиться похожим на суицид. Если люди думают об убийстве, значит, преступник неправильно использует закрытую комнату. Мысли о преступнике должны приходить в голову в последнюю очередь. Но это смертоносное чудовище хочет, чтобы его нашли. Отсюда и его выбор мест. Открытые, проходные аллеи в оживленных районах города – явно не закрытая комната. И все же ни единого свидетеля.

Женщина утвердительно хмыкает и кивает головой.

– Но теперь есть свидетель. Я.

– Я знаю. Но если бы смертоносное чудовище хотел устроить шоу, то свидетель давно бы появился.

Моя теория, пусть и грубая – это все, что у меня сейчас есть. Если я продолжу следовать ей, может быть, следующий ответ будет прост. Наличие свидетеля указывает, что прошлая ночь была другой. Возможно, она не входила в его планы.

– Я думаю, что понимаю, – задумчиво говорит девушка. – Ты считаешь, что отсутствие свидетелей при других убийствах имело причину. И то, что я стала свидетелем, означает, что он в чем-то облажался.

Она скрещивает руки и хмурит бровь, словно только сейчас начиная осознавать сказанное.

– Ты довольно сообразителен, умник, хотя очки мог бы выбрать получше. Так к чему ты ведешь?

– Я… пока не знаю, – с сомнением отвечаю я. Раздраженный, я начинаю думать. О чем еще можно думать? Моя гипотеза и… все. Внезапно девушка, пялившаяся на меня суженными глазами, начинает смеяться.

– А, теперь мы замолчали. У тебя есть свои планы. Поделишься? Хочешь доказать невиновность девушки?

– Сначала нужно многое узнать. Например, про новый популярный коктейль. Можете что-нибудь про него рассказать?

– А, к этому возвращаемся.

Она бросает на меня косой взгляд, ее глаза теперь выглядят скорее жесткими, чем озорными, и кажется, даже атмосфера в комнате изменилась.

– Я полагаю, ты говоришь о какой-то комбинации кислоты и травы. Обычно эту комбинацию называют «мудра», но это не тот самый коктейль, которым сейчас торгуют. И близко не стоял. Это лютое дерьмо. Одна доза, и ты пропал, также как и все остальные. Начни принимать каждый день, и эта хрень тебя убьет быстрее, чем ты успеешь подумать об этом. Не знаю, на кой черт люди его покупают.

– Серьезно? Я пробовал ЛСД и марихуану, но чувствовал лишь тошноту, а потом это сошло на нет.

– Ходишь по городу и ничего не знаешь о наркоте?

Она издает легкое «тю-тю» прежде чем продолжить.

– Очень плохая идея. Ладно, умник, давай прочитаю тебе лекцию. Твое тело может иметь сопротивление к наркотикам. Если это что-то слабое, ты начнешь принимать больше и больше с каждым разом, опустошая в процессе кошелек. Не лучший выбор, правда? И еще зависимость. Она имеет физическую и психологическую стороны, но если в двух словах, то от нее зависит, насколько хреново тебе станет, если ты не получишь очередную дозу. Чем сильнее, тем чаще начинаешь принимать. Смотря какой человек. Часто наркоману легче остановиться, чем курильщику. Как по мне, алкоголь, сигареты и кофе – проблемы намного серьезнее. Хотелось бы мне знать, почему наркота незаконна, а все это нет.

Ее речь заставила меня улыбнуться. К счастью, она этого не заметила. Не думаю, что она ошибается. Наверняка права. Но мне нравится, как это сейчас непонятно откуда выскочило. Потратив несколько секунд на то, чтобы успокоиться, она продолжает:

– Ну, ладно, думаю, могут быть наркотики, от которых сразу впадаешь в такую физическую зависимость, что они нанесут вред твоему телу, если ты не будешь их принимать. Я не продаю такое, принципы. Это потому я не люблю ребят, толкающих бладчип. Не знаю никого из них, и не хочу знать.

– Бладчип? – спрашиваю я. Она кивает.

– Уличное название нового коктейля. Особенного. Две марки и десять грамм травы будут стоить тебе лишь вот столько! – говорит она преувеличенно возбужденным голосом. Потом она поднимает палец, единственный палец. Тысяча йен. Другие страны всегда оценивали наркотики выше, чем Япония, но это просто бред. Даже школьник легко может позволить себе регулярно покупать его.

– Черт. Как цены на фастфуд.

– Угу, и он дешевеет. Они подсаживают людей и снижают цены. Что это за нахер? Сам посуди, это же бизнес ни к черту. Там есть какая-то грязная подковерная игра, которой даже якудза не занимается. И это даже хуже, чем хрень на улице. Может, это какой-то особо чистый ЛСД, не знаю. Знаю только то, что он с каждым днем все популярнее. Что странно, ты должен класть его на язык. Это более эффективно, чем колоть в вену. Правда, никогда сама не пробовала.

– Это точно?

– Конечно. Сообщается при покупке. Думала, ты знаешь, ты вроде как сам на рынке. Хотя производитель бладчипа использует только детей, чтобы толкать его, так что думаю, это ограничивает способы распространения информации. Уличные парни знают, но лейтенантам наплевать. Все, наверное, думают, что это глупая детская игра. Видимо, потому и фараоны до сих пор не начали копаться в этом. Они продолжают целиться в известные группы якудза, но никогда не смотрят на независимых торговцев вроде меня. Мы слишком круты для них.

Она снова смеется, издевательски и весело.

Я, с другой стороны, мрачнею с каждым ее словом. Дилер, от которого я получил свои наркотики, не говорил мне об этих новых. Значит, я пробовал что-то не то. Судя по тому, что она сказала, мне повезло.

– Спасибо. Вы мне очень помогли.

Я благодарю ее и начинаю вставать. Время двигаться дальше.

– Не заморачивайся насчет этого. Производитель бладчипа реально притягательный парень, как я слышала. По крайней мере, все нарики так считают. Я говорила тебе, что бизнес паршиво идет. Это потому, что я сейчас единственная в районе, кто не толкает бладчип. Не мое, понимаешь? Но для новичков, это выглядит как какой-то культ Новой Эры, – говорит она с нездоровым юмором. Она предпочитает остаться под котацу, и в этом холоде, даже без электрического обогревателя, я не могу винить ее.

Я пробираюсь через раскиданный мусор и журналы и хватаюсь за ручку двери. Не оборачиваюсь и задаю последний, почти забытый вопрос.

– Ах да. Вы знаете имя производителя бладчипа?

– О, ты не в курсе?

Она называет имя. Ответ абсолютно не тот, на который я надеялся. На миг у меня начинает кружиться голова. Может быть, это последняя деталь, которая позволит собрать головоломку? Я стараюсь сохранить свое хладнокровие, надеясь, что она не заметила моего удивления. Те злые глаза, в которые я вглядывался, должны знать, хотя она хранит молчание. Я еще раз благодарю ее как можно спокойнее и выхожу за дверь заброшенных апартаментов, назад в серо-черный мир покрытого облаками неба.

/2

Июнь.

Моя жизнь никогда не была так близка к идеалу.

Я чувствовала себя свободной, обнаружив, что могу беседовать с кем-то, не боясь и не сдерживаясь.

Возможно, это случится на перемене, или за ланчем, или после школы.

Я ждала его с нарастающим предвкушением.

И моменты, когда мы говорим, это моменты, когда мое сердце бьется так быстро, что начинает болеть.

Но это та боль, которую можно игнорировать, если мы можем говорить – и пусть это не кончается. Пусть это будет.

Теперь я понимаю.

Мой мир был расколот надвое.

И граница между двумя мирами опирается на единственную истину, человека по имени Микия Кокуто.

Когда я наконец просыпаюсь, солнце уже давно село.

Я поднимаюсь и подхожу к краю крыши, на которой спала, и проворно спрыгиваю на соседнее низкое здание. Крыша, так гостеприимно позволившая мне поспать, доступна лишь определенному персоналу. Так что она была почти идеальным местом, где я могла вздремнуть без посторонних. Забралась на крышу соседнего здания и запрыгнула к своей свободе спать. Больше недели назад я начала эту нелепую жизнь. В отличие от других зданий, на которые мало путей подъема снаружи, на этом здании была лестница, ведущая с крыши на тротуар. Осмотревшись, чтобы убедиться, что вокруг никого, я спускаюсь по лестнице и оказываюсь в знакомой аллее. Когда становится по-настоящему темно, тишина поглощает город. Что-то опасное на свободе. Я чувствую это. Я держу себя наготове.

Лишь разбросанный мусор и газеты украшают аллею, в которой я стою. И как удобно то, что одна из выброшенных газет оказывается сегодняшней, за 9 февраля. Заголовок на первой полосе не удивляет. Снова смертоносное чудовище.

– Смертоносное чудовище убило четверых. Одетая в кимоно фигура… замечена на месте преступления? – читаю я вслух. Ха. Повод удивиться. Четверых? Они имеют в виду четверых с прошлой ночи? Газета утверждает, что они мертвы. Кимоно… они обо мне? Прошлой ночью все прошло очень неприятно, и дело закончилось быстро. Но я не могла убить их. Не могла.

Черт, я ничего не понимаю. Единственное, что я знаю – мне нужно найти его. Это смертоносное чудовище, о чьей личности у меня нет ни малейшего гребаного представления. Как и три года назад, я оказываюсь на местах работы убийцы, думаю о них и пытаюсь найти что-то в себе. Я выкидываю газету несколько сильнее, чем хотела.

– Я ничего не понимаю, – повторяю я себе под нос. Ветер воет и разбрасывает мусор вокруг меня. Люди будут охотиться за мной, так что я должна двигаться незаметно. Теперь, больше, чем когда-либо, моими дорогами будут аллеи и закоулки. Теперь, больше, чем когда-либо, я должна прятаться в темных, грязных местах. Теперь, больше, чем когда-либо, мне нужно будет отбросить человечность, по крайней мере, на время. И даже тогда это может быть болезненной, кропотливой и все же абсолютно бессмысленной работой. То, что я не останавливаюсь, зная это, должно быть величайшим доказательством моего идиотизма.

Каждый день я лишена легких или сытных обедов, отдыха для мышц, удовлетворения от сна. Мне некуда идти, но кажется, будто я бегу от чего-то, скрытого в глубине необъятной тьмы города.

Что за хрень я тут устроила? Задерживаю дыхание, охочусь за кем-то? И когда я найду убийцу, что тогда? Убью его? Этого я хочу? Микия… ему это не понравится. Просто вспомнив о нем, я чувствую, как падаю в ловушку, из которой самой не выбраться.

Я трясу головой, пытаясь вытряхнуть из нее все беспокоящие меня мысли. Не получается, но, по крайней мере, я вспомнила, что надо идти. В еще один прорыв этой ночью. Нужно покончить с этим, быстро. Покончить, и может, я смогу вернуться домой… В два ночи весь город спит как убитый. Ни единой тени человека на дорогах, и шум машин редок и всегда далек, в нескольких улицах от меня. Каждый раз полицейская сирена следует за ним, словно ржание лошадей вдали. Предприятия закрыты, в домах выключен свет, темные облака не пропускают лунный свет и сопровождающее мерцание звезд, не давая передохнуть от мрака. Можно подумать, что если никого нет, ничего не случится, что все будет хорошо. Но есть загвоздка. Здесь есть люди, скрытые в забытых углах города, на дорогах воров, в канализационных стоках и в тенях эстакад и зданий. Если им повезет, они сбиваются в кучи ради тепла и уюта. Но те, кто блуждают в ночи одни, не столь удачливы.

Я иду по главной пустынной улице, которая выглядит столь странной и чужой.

Вдалеке я вижу человека, фонарь за его спиной дает мне рассмотреть лишь его силуэт.

Я останавливаюсь. Что-то в нем не так. Наклон в его стойке скрывает что-то. Что-то в нем кажется таким… ностальгическим.

Тень видит меня и соскальзывает в ближайшую аллею. Мои ноги оживают против воли, следуя за тенью.

Холодок поднимается по горлу, но я игнорирую его и вхожу в аллею.

Внутри словно иной мир. Это тупик, здания окружают его, создавая непроходимую стену. Из-за этого даже днем сюда не проходит солнечный свет. Честно говоря, это место больше похоже на комнату, а не на аллею – еще одна улица, забытая городом. В этом мертвом пространстве лишь один бездомный видел сны о счастье, но не сегодня. Стены аллеи только что были выкрашены. Земля мокрая и липкая, и обычный запах гнилой еды смешан с более сильным ароматом.

Я стою посреди моря крови. Телесные жидкости текут по аллее, и сладкий, липкий запах въедается в ноздри. В центре лежит труп. Я не могу увидеть, какое лицо у него было перед смертью. Его руки отрезаны, а ноги стали обрубками в районе колен, кровь вытекает из них. Где другие части рук и ног, я не вижу. Обрубки не выглядят так, словно они были обрезаны. Это не работа клинка, но жестокое питание животного. Откуда-то я слышу – или мне кажется? – урчание наполняемого живота и звук жевания, едва слышный. Это звук, с которым жуют жесткое мясо.

Мир, так отличающийся, даже ярко-красный от крови, был подавлен грубым запахом животного тепла.

За телом расступаются тени, выпуская еще одного человека. Человек, чьи контуры и кривые извиваются вокруг него. На нем надета похожая кроваво-красная куртка, и в его лениво висящей правой руке виден нож примерно в семь дюймов длиной. Волосы, почти достающие до плеч, неаккуратно обрезаны, но достаточно длинны, чтобы засомневаться в поле человека. На расстоянии его можно было бы принять за девушку. Лишь одно отличает меня от него: его волосы. Золотые, благородно светлые. Гнилой воздух, омывающий и колыхающий эти примечательные волосы, дарует ему плотоядную ауру. Похожий на льва, глубоко впечатывающийся в душу человек.

Шики это было слишком знакомо.

Все это было слишком близко к далекой, дорогой, ушедшей памяти – и теперь вернувшейся, как проклятие.

Это были воспоминания о конце лета четыре года назад. Глубокая ночь, очень похожая на сегодняшнюю. И в ту ночь Шики видела тень, последовала за ней… и следующее, что она помнит – она стоит над залитым кровью телом. Что случилось между этими событиями, это воспоминания не ее, но другого Шики.

– Ты кто такой? – говорит Шики, обращаясь к человеку перед ней, который словно сошел с картинки, созданной ее разумом.

Шики увидела, как «другая» она, светловолосая Шики, дернула плечами. Дрожь, трепет. Не из-за страха, как она представляла, но из-за извращенного удовольствия.

– Шики… Реги, – говори тень.

Шики не понимает, обращение это или ответ. Голос, произнесший эти слова, был так прост, что его нельзя прочитать. Взмахнув золотыми волосами, тень обернулась к ней. И она увидела, что даже в лице было извращенное сходство, словно она вглядывалась в странно перекрашенное зеркало. У светловолосой Шики красные глаза, не менее пронзительные, чем у самой Шики, а ее уши украшены серебряными серьгами. Хотя это не кимоно, Шики увидела, что на тени была черная юбка, достающая до щиколоток; хорошо подходит темной, кроваво-красной кожаной куртке.

Но тень не была женщиной. Просто мужчина, получивший титул смертоносного чудовища.

– Это ты. Ты… – шепнула Шики, но прежде чем она смогла закончить, убийца уже сорвался с места по кратчайшему пути к ней. С ножом в руке, он двигается пригнувшись, как спринтер, не имея иного способа выйти из аллеи, кроме как попытаться проскочить мимо Шики.

Шики с отточенной проворностью выхватила свой нож, но мрачное выражение ее лица говорит об ее удивлении. Тень приближалась нечеловеческими движениями. Она двигалась как атакующая змея. И для змеи эта узкая аллея была подходящей охотничьей территорией. Даже тренированные глаза Шики не могли уследить за ее движениями.

Когда дистанция между ними уменьшилась, движения мужчины изменились. Его ноги распрямились со значительной силой, и он прыгнул, все это случилось так внезапно, что казалось взрывом силы. И неожиданно он уже был в воздухе, направляя удар ножа в голову Шики с пугающей точностью.

Крошечная вспышка во тьме, и мгновением позже – резкий звук удара стали о сталь. В следующее мгновение, со скрежетом, нож убийцы сталкивается с ножом Шики. В тот момент, когда ножи обнимали друг друга подобно братьям, взгляды сражающихся встретились – Шики, с суженными глазами, полными враждебности, и убийцы, широко раскрытые, полные удовольствия. И потом этот момент закончился.

С заметной ухмылкой убийца отступил, оттолкнув клинок Шики, и прыгнул в сторону, за спину Шики, к другому концу аллеи. Он приземлился как паук, преодолев шесть метров одним прыжком. Затем он остановился и встал, дыша, как зверь.

И сейчас, по его сгорбленной позе и невозможным движениям, Шики явно видит, что он уже давно удалился от всех общепризнанных понятий о человечности.

– Почему? – спрашивает он. – Почему ты не воспринимаешь меня всерьез?

Свежая кровь с трупа покрывает его пальцы и края юбки. Шики не чувствует нужды отвечать, но все еще смотрит на мужчину, так похожего на нее.

– Ты не та же. Не та женщина, какой была четыре года назад. Если бы ты была такой же, ты бы убила меня, но ты продолжаешь держаться на границе. Я желал тебя так долго. Тебя, так похожую на меня. Но почему?

Он говорит голосом настолько глубоким, что кажется, что сердце вот-вот выскочит из его горла; он громко и резко дышит. Как будто самой беседы было достаточно, чтобы напрячь его рассудок, и его дыхание доказало бы его смерть. «Это удовольствие, – подумала Шики, – или какое-то возбуждение? Или ему правда было больно?» Шики решила, что это неважно.

– Не ожидала, что это будешь ты, – сказала она жестким, холодным голосом. – Женское имя и тело, которое вполне можно принять за женское. Мы говорили в школе лишь раз, верно?

Смертоносное чудовище трясет головой.

– Да. Так давно. Я так много забыл.

Он хихикнул, едва подавив смех. Он явно наслаждался происходящим.

Шики не может увидеть здесь удовольствия. Она искала убийцу, чтобы покончить со всем этим, и все.

– Скольких ты убил? – спрашивает она с легкой нерешительностью в голосе.

Убийца хихикает.

– А ты поверишь, если я скажу, что сбился со счета? Я не думаю о них. Просто числа. Просто числа, все они. И никто не может указать на меня. Я свободен от цикла преступления и наказания. И потому я убиваю, иногда по нескольку дней подряд, как ты, конечно, знаешь.

Его мучает жестокий кашель, и кажется, что он сейчас упадет, но он приходит в себе и продолжает:

– Я оставлял так много знаков, так много следов для тебя. Все убийства. То, как я оставлял тела. Я знал, что ты подумаешь, что тебе это знакомо. Что случилось четыре года назад. Да, – он извлекает слова с долгим выдохом. – Я подумал, что это запустит твои воспоминания. Но ты игнорировала меня. Игнорировала все! Это не производило правильного… впечатления.

На его лице мелькает улыбка, показывающая ряд окровавленных зубов, сияющих в ночи.

– Они называют меня монстром. То, чего недоставало мне в имени, мне с радостью подарили люди. В точку, да? Эта неделя была очень хорошей. Я сделал то, чего от меня ждали, наградив таким именем. Все-таки людям нужно, чтобы я совершал убийства, чтобы они могли демонизировать меня как любого монстра, о котором они знают. Правильно? Но ты же все и так знаешь, Реги. Ты восхищалась моей работой. Ты ходила искать меня. Это зерно в тебе, которое я хотел освободить, найти хищника, такого, как ты. Такого, как я. Да, я понимаю. Я понимаю. Потому что я знаю тебя лучше всех.

Его затрудненное дыхание становится выше и громче, раздаваясь эхом в тишине ночи, окутывающей аллею. Шики видит, как он слизывает кровь, остававшуюся в уголках рта, смакуя каждую каплю. Но ничего не делает с кровью, покрывавшей все его лицо. Что он учудил с трупом, что оказался весь покрыт кровью, с головы до пят? Его глаза налиты кровью, как у безумца. И перед таким ужасным зрелищем Шики не может выдавить ответа. Ненависть, которая скопилась в ней, не давала выхода словам, как будто если она почтит присутствие мужчины хоть одним словом, то безвозвратно замарает себя. Даже если – а возможно, именно потому что – его слова было сложно отрицать.

Ее желания, ее убийственный импульс сходятся вместе.

Шики отвернулась от него, пряча лицо и нахмуренные брови. Но убийца не пропустил ничего, как будто он чувствовал ток крови, предательские капли пота, ставшие формулой трепета. Человек улыбается, его рот изгибается.

– О, так не пойдет. Ты продолжаешь сдерживаться. Ты знаешь, что делаешь. В тебе есть что-то, кричащее, что ты есть на самом деле, но каждый день ты это отрицаешь. Но нет в этом нужды. Делай, что оно хочет. Ведь это и то, чего ты хочешь.

Шики хранит молчание, все еще глядя на человека, как на яд. Убийца озвучивает свое последнее предложение:

– Ты упрямая сучка, я знаю. А еще знаю, что если ты не можешь вернуться к тому, чем ты была, я думаю, мне придется убить причину всего этого. Убить того, кто заставляет тебя сдерживаться. После этого все будет решено. Давай. Скажи мне, что я не сделаю этого. Ты была так близка к решению проблемы три года назад. Так близка. Теперь я должен все закончить сам.

Убийца запрокидывает голову, закрыв глаза и захлебываясь смехом.

– Скажи мне… – угрожающе начинает Шики. Ее Глаза сияют не так, как прежде, синим огнем, богатым силой магии. Она бросается к человеку, ее движения так быстры, и мужчина так отвлечен собственным весельем, что даже не видит ее. – Кто кого собирается убить?

Шики нанесла удар без усилий; ее клинок, усиленный самой энтропией, прошел через руку мужчины. Его нож лениво упал на землю, забытый, а его смех превратился в безумный резкий визг на грани слышимости. Он отпрыгнул от Шики, пытаясь найти спасение в расстоянии. Но Шики была быстра и бросилась в погоню. Ему нужно было место, которого Шики не могла достичь.

Так что он прыгнул вверх, выше, чем казалось возможным, оставшейся рукой ухватившись за подоконник одного из зданий. Он оттолкнулся невероятным образом, прыгая выше и выше, хватаясь за трубы и выступающие части стены, двигаясь с легкостью белки-летяги. И лишь в конце, когда он забрался на высоту двадцати метров и перебрался на другую сторону здания с уверенностью паука, он осмелился посмотреть вниз, на аллею, из которой едва смог сбежать.

И внизу, в поле тьмы ярко сияют Мистические Глаза, голубое пламя, недвижимое и сфокусированное на нем, как будто это были глаза самой Смерти.

Убийца сбежал из той роковой аллеи, хотя жажда крови рвала его изнутри. Это было неважно. Другое чувство преследовало его еще сильнее. Чистый, неподдельный страх. И после этого – странное ликование, которое он едва мог контролировать.

– Я знал. Ты все еще настоящая, – шепчет он, прыгая с крыши на крышу отточенными легкими движениями. – Она была настоящая.

Сегодня ночью он знал, что нашел неопровержимое доказательство. Эта девушка все еще скиталась по той стороне мира, где жили проклятые, по секретному миру убийц и чудовищ. Он раскроет эту ее сторону, вытащит ее так, как не мог никто другой. Он знал как. Ему нужно лишь упомянуть мысль об убийстве определенного человека, чтобы подтолкнуть Шики опасно близко к барьеру. И парень знал, что если она пересечет его, то станет лучшим чудовищем, чем он когда-либо был.

– Так просто. Я просто должен убить того, кто держит ее на поводке.

Он спрыгнул в пропасть, слишком широкую для прыжка, схватился за низко висящие провода и, сохраняя импульс, перепрыгнул на соседнюю стену, легко взбираясь вверх. У него ушло лишь несколько секунд на то, чтобы забраться на крышу. Он знал, что внизу, Шики пыталась преследовать его. Он чувствовал ее, чувствовал возбуждение охоты. Но в этой охоте она проиграла несколько минут назад. Быстрота была ключом, и бег по зданиям делал его быстрее. Хотя в низком горизонте окрестностей не было деревьев, от которых можно было оттолкнуться, для него это был густой лес. Он мог спрятаться, выследить жертву. Это было искусством.

Он чувствовал себя живее, чем когда-либо, пусть даже обрубок руки продолжал истекать кровью и оставлять очевидный след. Уже сейчас кровь начала сворачиваться, а рана закрываться. Скоро это будет просто обрубок. Почти бесполезный, но это неважно. Он подарил один радостный и дерзкий вой безлунной ночи. Крик любви, неосуществленной четыре года назад, наконец получившей возможность осуществиться.

Второе расследование убийства – 3

Июль.

– Я не люблю слабаков.

Очень спокойно сказала она.

– Я не люблю слабаков.

Вот так Реги Шики выбросила меня как мусор.

– Я не люблю слабаков.

Я точно не знаю, что она хотела этим сказать.

Но той ночью я впервые в жизни ударил человека.

Той ночью, впервые в жизни, я убил человека.

Десятое февраля.

Определенно, облачный день, но кое-кому сегодня перепадет немного солнечного света.

Я слушаю прогноз погоды по радио в машине. Достаточно выглянуть из окна, чтобы стало ясно, что если солнечный свет где-то и сияет, то только не здесь. Ни малейшего изменения со вчерашнего дня.

Одной рукой держа руль, я смотрю на часы, показывающие чуть больше двенадцати. Если бы это был обычный день, то я был бы в офисе Токо-сан, обзванивая случайных людей для выставки или заботясь о расходах. Но это необычный день. Я позвонил ей утром и сказал, что беру больничный на день, как и вчера. И теперь я в машине, медленно качусь к побережью и индустриальным районам.

– Успокойся, Кокуто, – это было предупреждение Токо-сан. Интересно, знала ли она, что я делаю. В любом случае, этого предупреждения не хватит, чтобы остановить меня. Особенно после прошлой ночи, когда была найдена еще одна жертва смертоносного чудовища. Из всех мест… местом преступления стала аллея, где случилось первое убийство четыре года назад. Только полный дурак подумает, что это было совпадением. Каждый день начинается с нового убийства, и каждый день связи становятся сильнее, образуя послание, которое убийца хочет донести до кого-то. Значит, времени осталось мало.

После маленького перерыва у девушки-дилера я провел остаток дня, пытаясь найти источник бладчипа. Оказалось, след к поставщику вел сюда, в район гавани, где толкач, похоже, и живет. Туда я и направляюсь, чтобы столкнуться с человеком, который может дать хоть немного ответов.

Чем дальше я забираюсь в этот район, тем чаще вижу 18-колесные фуры, везущие различные контейнеры и цистерны разных цветов, едущие в разные места где-то в городе, пока наконец они не остаются единственными моими попутчиками – тенденция, лишь дважды нарушенная машинами управления порта. Наконец я добираюсь до дороги, ведущей к гавани, и уже оттуда ясно вижу залив. Пепельная вода отражает такое же пепельное небо, пока волны сталкиваются с высоким берегом. Здесь сегодня маловато кораблей: явно не самый оживленный день в порту, который обычно управляется с 90000 тонн контейнеров в год, но сегодня многие портовые краны просто не работают. Маленькие острова усеивают внутреннюю часть бухты, некоторые из них не больше пары футбольных полей. Арка вдали пересекает огромный выход из бухты, единственный мост через него. Другой мост, под названием Широкий, должен был быть построен, и был близок к завершению летом прошлого года. Но он был… разрушен тайфуном, и когда расследование коснулось безопасности конструкции, все работы были прекращены. Никто не горел желанием его перестраивать, так что теперь эти распотрошенные изогнутые руины стоят там, как памятник провалу промышленности.

Как оказалось, адрес, который я ищу, находится достаточно близко к Широкому мосту, и дает ясный вид на уровень повреждений, которые он получил. Эта часть залива тиха, далека от суеты портовых погрузчиков и шума дорог. Я выбираю место для парковки на обочине и выбираюсь из машины, в то же мгновение замечая запах соленой воды в воздухе. Окрестности непримечательны, заполнены маленькими деловыми зданиями в угоду дешевому жилью. Близость этого места к шумной гавани отмечает его как зону дешевой земли, но сегодня не слышно ни звука. Если бы не шум прибоя, место было бы абсолютно бесшумным. Моя цель – двухэтажный сборный дом-в-аренду, который выглядит настолько жалким, что кажется, будто ему досталось также, как и близлежащему Широкому мосту. И все же, согласно слухам, поставщик бладчипа владеет этим местом. Просмотр городских записей показал, что имя владельца – Арайя, но я в этом сильно сомневаюсь.

На первом этаже здания есть лишь шесть небольших комнат, и я стучу и пробую замок на каждой из них, чтобы удостовериться, что в здании никого нет. Начиная нервничать, я пытаюсь как можно тише подняться по лестнице, ведущей на второй этаж, хотя тридцатилетние ступени явно демонстрируют свой возраст. Я нахожу искомую комнату только чтобы обнаружить, что дверь закрыта. Нет проблем. Я извлекаю отвертку из кармана куртки и пытаюсь провернуть замок силой.

Я делаю нечто безумное, особенно для меня. Но сейчас не время думать о порядочности. Раз дилера нет, это мой единственный шанс. В конце концов, после нескольких минут яростного дерганья ручка все-таки поворачивается.

– Бинго, – шепчу я и прокрадываюсь в комнату.

За дверью расположена кухня. Я ожидал найти какие-то кухонные принадлежности, но их нет. По большей части она выглядит неиспользуемой. Апартаменты имеют довольно узкую планировку, и вряд ли смогли бы разместить больше двух или трех человек, и даже это будет пределом. Еще один дверной проем ведет из кухни в другую маленькую комнату, хотя и более просторную, чем эта. На первый взгляд, она несильно отличается от комнаты дилера, у которой я был вчера, хотя вещи кажутся разбросанными еще сильнее, если это вообще возможно. Какая бы сила не прошлась по комнате, тайфун или что-то еще, она явно постаралась разбросать все максимально беспорядочно. На дальней стене находится окно без занавесок, из которого открывается отличный вид на свинцовое море. Отчетливый звук ударов волн тут почти неслышен, и сейчас он кажется тихим и далеким. Окно выглядит единственной уступкой украшениям среди того, что я вижу. Не имея выбора, я направляюсь в захламленную комнату.

Как только я вхожу и бегло осматриваюсь, я чувствую, как кровь ударяет в затылок, и понимаю, что вот-вот упаду. Сопротивляясь желанию рухнуть на пол, я собираюсь и начинаю более подробный осмотр комнаты.

Я пришел сюда, чтобы найти какие-то наркотики или что-то узнать о процессе изготовления. Просто какую-то улику, которая позволит мне продвинуться на шаг. Но я и близко не ждал этого.

– Шики, – выдыхаю я, хотя некому меня слушать.

То, что с кухни мне казалось мусором, раскиданным по стенам и полу, оказалось фотографиями. Я беру одну из них. Это фото Шики в ее дни в старшей школе. В углах комнаты лежат холсты, полные любительских портретов и набросков Шики. На веревках висит еще больше фото, а на маленькой полке лежит стопка альбомов. Слишком много картинок, чтобы сосчитать. На всех один человек. Шики Реги.

Картинки относятся к разному времени, но большинство сделаны четыре года назад. Многие из них пугающе недавние. Есть фотография Шики в форме женской академии Рейен, в которую она внедрялась в январе. Никаких повседневных потребностей – ни еды, ни развлечений, ничего личного в этой комнате нет. Но ничто не может быть более личным, чем эта комната. Это он, человек и весь его мир.

Холодный пот бежит по спине. Владелец комнаты может вернуться в любой момент. Стоит ли мне уходить? Или лучше остаться и поговорить с ним? А есть ли смысл с ним говорить? Я трясу головой, изгоняя ненужные мысли. С любым человеком можно договориться, твержу я себе. Ему и мне есть о чем поговорить и что объяснить. Мы не виделись со школы.

И тогда, приходя в себя, я замечаю единственную книгу, лежащую на столе у окна. Она бросается в глаза, потому что лежит на столе в полном одиночестве, когда остальные вещи разбросаны в полном беспорядке. Это важная книга. Зеленый корешок, переплет и обложка безупречно чисты, словно она должна была привлекать других людей, кроме ее владельце, словно она умоляла, чтобы ее прочитали. Она лежит, освещаемая единственным лучом света, проникающим в комнату через окно, душа этого личного мира. Я беру ее в руку. И возможно, подыгрывая ее владельцу, открываю первую страницу.

Не знаю, сколько часов прошло. Но я провел их, стоя в этой комнате, читая эту книгу – дневник владельца комнаты – до последней страницы. Это хроники убийств, история жестокости и ее происхождения. Она берет начало четыре года назад, с ритуальных убийств. Там, где все началось. Я тяжело вздыхаю, словно пробежал несколько километров, и смотрю на потолок. Дневник начинается весной, четыре года назад. Первая строчка первой страницы – то, с чего все начиналось. Она цепляется к моему разуму и воле на долгое время, как точка, в которой меняется разум человека. Его история не отличается от любой другой, начинаясь просто с двух фраз:

– Апрель 1995. Я встретил ее, – говорит голос у входа, неожиданный и четкий. Медленными, неровными шагами он идет по деревянному полу, и когда добирается до комнаты, я наконец вижу его с той же улыбкой на лице.

– Привет. Давно не виделись, – говорит он. – Сколько уже, три года, Кокуто?

В его голосе не слышно ни намека на изумление. На мужчину надета черная женская юбка и красная кожаная куртка. От небрежно обрезанных волос, едва достающих до плеч, до его сомнительных черт, он явно стремился изо всех сил быть максимально похожим на Шики. Его волосы, однако, очень светлые, в отличие от иссиня-черных волос Шики, и его глаза окрашены в красный.

– Ты немного раньше, чем я ждал. Думал, это займет у тебя больше времени.

Он избегает встречи взглядом со мной и вместо этого смотрит на пол.

– Я тоже так думал, – соглашаюсь я, сдерживая ком в горле.

– Да? Может, я где-то облажался? Я думал, я стер все свои следы, когда мы говорили тогда в старом ресторане.

– Ты не ошибся. Но была одна улика. Помнишь жилой комплекс в Каямихаме, который снесли в ноябре? У меня была возможность отследить след документов этого здания до того, как это случилось. Твое имя было в списке жильцов. После завершения дела со зданием это не давало мне покоя, потому что это было необычное здание. Каким-то образом я чувствовал, ты связан с Шики. Я прав, Ширазуми Лио?

Ширазуми проводит рукой по светлым волосам, сдвигая их вперед, прежде чем кивнуть.

– Список жильцов? Ты всегда хорошо умел искать людей, Кокуто. Это был еще один маленький фокус Арайи. Он меня мало интересовал. И все же благодаря ему я встретил одного из людей, которого никогда не хотел встречать здесь, раньше, чем я планировал.

Он странно улыбается и проходит в комнату.

Когда он выходит на свет, я замечаю, что его левая рука обрезана от локтя и от нее остался только тупой засохший обрубок.

– Но, похоже, мне нечего от тебя скрывать. Да, это случилось три года назад. Когда ты впервые увидел Шики рядом с телом. Это не было совпадением, что ты нашел меня на пути к особняку Реги. Я задержал тебя, потому что хотел, чтобы ты увидел, как она совершила убийство. Арайя в тот момент уже посчитал меня провалом, просто вещью, которую нужно выбросить. Но я по-прежнему думаю, что сделал правильный выбор. Это казалось мне плохой услугой другу – не показать истинной природы Шики. Какая она на самом деле.

Он садится на стол у окна, говоря мягким ностальгическим голосом. Сейчас он кажется почти таким же, как Ширазуми, которого я знал в старшей школе. Так что это? Я читал его дневник, знал, что он связан с бладчипом, и думал, что он полностью изменился. Но сейчас он кажется… нормальным. Даже собранным. Как и Ширазуми три года назад, он все еще улыбался. Но в дневнике – его признание в убийствах. Понадобился лишь один плохой день, один человек по имени Арайя – уже покинувший этот мир – чтобы превратить его в то, чем он является. И потому он, как и любой другой человек, должен ответить за свои грехи.

– Ритуальные убийства четырехгодичной давности возобновились. И теперь я узнаю, что это ты их совершаешь, – я замечаю, что слова с трудом выходят из моего рта, в то же время смотрю прямо на него. Ширазуми, похоже, не может ответить тем же.

– Да, – кивает он. – Но не я был серийным убийцей. Это все Реги Шики. Я лишь хотел защитить тебя от нее.

– Ты не умеешь врать, Ширазуми, – теперь я говорю увереннее.

Из кармана пальто я достаю одну дозу бладчипа, позволяя ей упасть на пол. Она колышется в воздухе, прежде чем присоединиться к множеству разбросанных по полу фотографий. Ширазуми Лио может лишь болезненно взглянуть на нее.

– Когда ты бросил школу, чтобы заниматься тем, что ты хотел делать, ты об этом говорил?

Ширазуми качает головой.

– Может, я заблудился. Слишком сильно. Может, я был дураком, думая, что смогу выжить в торговле. Я сделал наркотик, который освобождает людей из этой тюрьмы. Но как все свелось к этому, я правда не знаю.

Его улыбка наполняется меланхолией, он дрожит. Он хватается за отрезанную руку, обхватывая свое тело, будто пытаясь сохранить тепло. Словно поняв, куда я смотрю, он рассказывает о своей руке.

– Это? Снова Реги Шики, если ты еще не догадался. Я ожидал, что она начнет регенерировать, но пока ничего не случилось. Думаю, это природа ее заклинания смерти. Рана вылечится, но рука теперь по-настоящему «мертва». Арайя говорил мне, что жизнь в чистой и истинной форме была доменом волшебства, недоступным ему.

Волшебство. Никогда не ожидал услышать это слово от него. Но, думаю, должен был, прочитав его дневник. Он был спасен Арайей Сореном во многом так же, как и я. Все это воняет далекоидущим, рассчитанным планом. Возможно ли это, пусть даже сам маг уже мертв?

– Ширазуми, зачем все эти убийства? Чего ты хочешь?

Услышав мой вопрос, Ширазуми Лио закрывает глаза, погружаясь в воспоминания.

– Я не убиваю по капризу, знаешь ли, – шепчет он страдальческим голосом. Он прижимает руку к груди, сжимая ее так, словно ему больно.

– Я убивал не потому, что хотел этого.

– Тогда почему?

– Кокуто, ты знаешь, что такое «исток»? Твоя хозяйка – маг, верно? Токо Аозаки? Ты должен был слышать от нее. Истинная природа души, великое начало. То, чем ты должен быть. Исток моей души был пробужден Арайей Сореном, этим демоном, маскировавшимся под простого человека.

Не думаю, что Токо-сан когда-то рассказывала мне об этом истоке или пробуждении души. Для меня все это тарабарщина.

– Не понимаю. Ты говоришь, что именно это заставляет тебя убивать?

– Не думаю, что сам много знаю об истоке души. Знаю только то, что рассказал мне Арайя – я пробудился, для меня нет пути назад. Это подобно инстинкту, который есть в каждом из нас. У некоторых он особенный, как у меня. И, к сожалению, Арайя сумел найти ему применение.

Он тяжело вздыхает. Капли пота начинают собираться у него на лбу, несмотря на мороз.

Что-то меняется. В Ширазуми появляется оттенок угрозы. Я быстро смотрю на дверь, отмечая, как далеко я от нее, и как он сам к ней близко.

– С тобой все в порядке, Ширазуми? Что-то не так…

– Не беспокойся об этом, ладно? Это всегда случается.

Он еще раз тяжело вздыхает, прежде чем продолжить.

– Послушай, Кокуто. Инстинкт во мне… он разрушает разум. Он сильнее моей воли. Он мой враг. Двадцать лет… бытия мной… недостаточно, чтобы сдержать его. Так сказал Арайя. Любой, чей исток пробужден, привязан к нему. Я знаю… ты не поймешь, Кокуто. Но исток моей души – «поглощение».

Его прерывистый голос останавливается, чтобы пропустить жестокий приступ кашля, и его дыхание становится еще тяжелее, как будто он сдерживает рвоту. Рука, прижимающаяся к груди, отчаянно сжимается. Он дрожит еще сильнее, чем минуту назад, и его зубы начинают стучать в предвкушении.

– Ширазуми, что происхо…

– Дай мне закончить. Возможно, это моя последняя разумная беседа. Теперь… исток. Он… незаметно меняет тело. Изнутри. Сила Магии внутри тебя делает возможными вещи, которые обычное тело не в состоянии сделать. Это похоже на генетическую память. Это возвращение… в какое-то первобытное состояние. И это так незаметно, что человек… обычно не замечает изменения.

Он подносит руку к лицу, закрывая его и отворачиваясь от меня, пытаясь задушить смех. Его плечи трясутся то ли от смеха, то ли от его болезни, я не могу сказать наверняка.

– Так вот что это такое. Прежде чем я понял, я стал… тем, что я есть. Исток – первостепенный импульс. Когда он пробужден… я… перестаю быть…собой. Из-за истока…я вынужден поглощать.

Он останавливается, его голос пытается сдержать какое-то внутреннее изменение.

– Черт! Ты не понимаешь, Микия? Какого хрена это должен быть я? Какого хрена мой исток должен быть таким? Я сдохну из-за того, что едва понимаю. Не может это так закончиться! Я хочу умереть, будучи собой!

Словно в муках от ужасной болезни, его зубы беспрестанно стучат. Он поднимается со стола. Я умудряюсь рассмотреть его лицо и глаза, полные слез. Его плечи не прекращают трястись, когда он продолжает отчаянно сражаться с собой.

– Ширазуми, послушай. У меня есть друг. Токо Аозаки. Давай отведем тебя к ней. Может, она сможет помочь тебе.

Колени Ширазуми опускаются на покрытый татами пол, его лицо смотрит вниз.

– Нет. Я особенный. Другой.

Он понимает голову и смотрит на меня. Конвульсии становятся хуже с каждой секундой, но лицо все еще сохраняет какое-то спокойствие, которое я не ожидал увидеть.

– Ты всегда был хорошим. Точно. Всегда на моей стороне. Может, поэтому я могу сейчас сдерживать себя. Я не… я не хочу убивать тебя.

Он ползет ко мне, цепляясь за меня единственной рукой. Она невероятно сильна, и мои ноги чуть не подламываются от давления. Но странно, я не чувствую страха. Чем больше сила в его руках, тем лучше я понимаю, насколько он отчаян, насколько он хочет сбежать. И я не могу отказать ему.

– Ширазуми, – я не могу сделать ничего, кроме как стоять здесь и произнести его имя, надеясь, что он вспомнит. Его рука хватается за мой плащ, пока он сам стоит на коленях, и теперь я чувствую его дрожь – настолько сильную, что кажется, будто его разрывается на части.

И неожиданно он шепчет:

– Я убийца, – говорит он в кратком покаянии.

– Да, – отвечаю я, глядя на море через окно.

– Я не такой как ты, – говорит он, выплевывая раскаяние.

– Не говори так, – отвечаю я, изучая море за окном.

– Меня не спасти, – говорит он, как на исповеди.

– Ты все еще жив, что значит – это еще одна ложь, – отвечаю я.

Я мало что могу сделать, кроме как глядеть на море через окно.

Слова, произнесенные на грани слез, и расплывчатые ответы. Есть в этом спасение? Но в итоге Ширазуми выдавил слова, за которые он сам себя ненавидит. Тонким голосом он умоляет:

– Тогда спаси меня, Кокуто.

Я не могу ответить. Я проклинаю собственное бессилие и то, что не могу помочь ему. Мгновение тишины.

Потом он стонет – низкий, сдерживаемый шум, как чудовищный звук, давно исходящий изнутри него. Рука, сжимающая мое пальто, собирает силу в одно мгновение, и он использует его, чтобы подняться. Одним быстрым движением он ударяет меня в грудь, потом следует момент дезориентации, и я чувствую резкую боль в спине. Когда я прихожу в себя, то понимаю, что он швырнул меня в стену. Я смотрю на него. Он смотрит в ответ безумными, налитыми кровью глазами.

– Не ходи за мной. Не ищи меня. В следующий раз, я убью тебя, – говорит он голосом, более спокойным, чем когда он только вошел в комнату. Он забирается на стол, после чего одним ударом разбивает окно.

– Ширазуми! Мы все еще можем пойти к Токо Аозаки. Я уверен, она сможет…

– Она сможет что, Кокуто? – выплевывает он, злоба отчетливо слышна в голосе. – Помочь мне? Даже ты этого не можешь гарантировать. И если мне станет лучше, что меня ждет? Ничего, кроме смертного приговора. И Шики Реги сама охотится за мной. Я иду по своему пути и я знаю, чем он закончится. Но я все равно должен бежать.

Он хихикает, прежде чем выскочить из окна. Последнее, что я вижу, это его светлые волосы, колыхающиеся от морского бриза. Я бросаюсь к окну, опуская глаза вниз. Но его уже не видно.

– Идиот, – шепчу я, не знаю, обращаюсь я к Ширазуми или к себе. Еще ничего не кончено.

Даже близко не кончено. Он думает, что нет выхода, и я не могу пообещать ему, что найду его. Я кусаю губу и выхожу из комнаты, из этот храма Шики, думая, насколько беспомощно я вляпался во все это. Простого решения нет, но есть вещи, которые нужно сделать. Я должен найти Шики и я не могу отпустить Ширазуми, даже если спасти его невозможно. Я не могу позволить ему убить еще больше людей. Ради него самого.

Второе расследование убийства – 4

Август. Я не спал с той ночи.

Я не могу выйти наружу. Я боюсь, что кто-то увидит меня.

Я смотрю на себя в зеркало. Избалованный. Благоустроенный. Ненавижу себя за это.

Я худший человек на свете.

Ничто не привлекает меня. Я даже не ем.

Хотя никто не стрелял, не резал, не сталкивал меня с высоты, я все равно разваливаюсь, проживая каждый день так, словно я уже умер.

И на седьмой день я осознал, что тот, кого я убил, не умер той ночью.

Потому что реальность – это очень простая истина.

То, что ты убиваешь кого-то, означает, что ты убиваешь и себя.

За то время, пока я покидаю гавань и добираюсь до моей квартиры, успевает сесть солнце, и тьма окутывает город. Когда я вхожу в комнату, где не был последние два дня, я включаю свет и обнаруживаю, что кроме меня тут никого. На столе – карта города. Еще кружка, в которой едва отпитый кофе. Ни того, ни другого не касались последние несколько дней. Лишь пустынный воздух правит этим местом, и нет сегодня Шики, чтобы развеять его.

Я вздыхаю и невольно замечаю. Я посмел надеяться. Все-таки с января Шики часто приходит сюда, ни слова не говоря мне, ничего не делает помимо разговоров и сна, и уходит утром следующего дня. Довольно часто повторявшаяся эксцентричность. И я изо всех сил пытался надеяться, что такое случится, когда я приду домой. Что увижу ее, лежащую на моей кровати, как будто ничего не случилось за последние несколько дней.

Я помню, как несколько дней назад я ходил к старому слуге Шики, Акитаке. Я искал совета. Когда я сообщил ему, насколько Шики может быть непредсказуема, он положил мне руку на плечо и сказал:

– Теперь я должен оставить госпожу вам.

Это ставит меня в тупик до сих пор, и я не могу не думать, что это был просто какой-то странный, плохо сформулированный комплимент. Сложно поверить, что всего неделю назад дни просто начинались и заканчивались так, что я едва замечал это. Я всегда думал, что после ноября так и будет. Но сейчас каждый час каждого дня течет очень медленно.

Звонок телефона вырывает меня из размышлений. Видимо, Токо-сан, хочет добавить тяжестей моей душе. Не могу винить ее. Я отсутствовал три дня. Так что с нарастающим опасением выговора, который я могу получить, я поднимаю трубку.

– Кокуто слушает.

На другом конце трубки я слышу неожиданный вздох. И по какой-то причине этот звук мне знаком – звук девушки, которую я знаю. Спрашиваю наудачу:

– Шики?

Две секунды тишины, и потом…

– Ты идиот, – наконец говорит она напряженным голосом, вкладывая все раздражение в последнее слово. – Где тебя черти носят? Ты, может, не слышал, но по городу разгуливает серийный убийца. Ты что, новости не смо…

Она внезапно обрывает себя. Конечно, я смотрю новости. И конечно, она знает, что говорят в новостях. Девушка в кимоно. Это причина, по которой я не могу сидеть на месте и ничего не делать.

– Ладно, неважно, – продолжает она со вздохом. – С тобой все в порядке. Это главное. Просто посиди у Токо до тех пор, пока вся эта хрень не закончится. Все, что я хотела сказать.

Я рад, что она все еще не разучилась беспокоиться. По крайней мере, по тому, что я узнал от нее, последние несколько дней мы беспокоились вместе. И все же мне неспокойно. Если она знает, что она не убийца, то почему не вернулась домой?

– Шики, где ты сейчас?

– Не твое дело.

– Мое. Ты пытаешься найти серийного убийцу?

Долгая тишина, я слышу только тихое дыхание. И потом одно слово.

– Да.

Она говорит это с такой холодной, убийственной решимостью, что я вздрагиваю. Так то, чего я боялся, правда.

– Не делай этого. Шики, просто вернись домой. Ты не можешь убить его.

– Значит, ты встретился с Ширазуми, Микия. Тогда я должна спросить, у тебя совсем крыша поехала? Что ты от меня ожидал? Он дал мне все причины, чтобы убить его.

Холод превращается в короткий смех на другом конце трубки.

– Шики, просто послу…

– Нет, ты послушай. Я нашла жертву. И он не сбежит. Он идеальный безумец, от охоты на которых я так давно не получала удовольствия.

Идеальный безумец, сказала она. Я вспоминаю Фуджино Асагами, убивавшую этим летом ради удовольствия. И вот – Ширазуми Лио, убивающий против собственной воли. И она считает их одинаковыми, потому что один и тот же убийственный импульс направляет их – направляет ее. Импульс смертоносных чудовищ.

– И кто ты такая, чтобы решать, кто должен умереть? Сколько грехов для этого требуется?

Я произнес эти слова намного громче, чем хотел.

– А, наконец-то нежный тон твоих обобщений. А кто ты такой, чтобы судить, кому жить? Жизни заслуживает Ширазуми Лио, серийный убийца? Он, по-моему, отличный кандидат на смерть.

– Не будь дурой, Шики, – быстро говорю я. Она должна вспомнить свои слова. – Никто не заслуживает смерти, и ты это знаешь. Не ты держишь весы.

– Что я знаю, так это то, что ему уже не помочь. Он больше не человек, – просто заявляет она.

Может, она права, и Ширазуми Лио уже нельзя назвать человеком. Но своими последними сознательными словами он просил спасти его.

– Мы все еще можем помочь ему, если поторопимся. Просто вернись, и мы поговорим, Шики. Убьешь Ширазуми – и пути назад не будет.

Тишина, разрываемая лишь нашим дыханием. И прождав довольно долго, она отвечает:

– Прости. Я должна сделать это.

– Но почему?

На мгновение она замолкает, но потом отвечает сухим и усталым голосом:

– Потому что мы одинаковые. Два смертоносных чудовища.

Такое прямое, такое откровенное признание. Я кладу руку на висок и закрываю глаза.

– Нет, ты не такая! Ты никого не убивала.

– Везение. Вот и все. Это ничего не меняет. Я кое-что осознала, Микия. Что четыре года назад я была близка к убийству. Потому что Шики был кем-то, кто не знал ничего, кроме убийства. Но это все. Шики знал убийство, но я не могу сказать, что он любил его. С тех пор, как я вышла из комы, с тех пор, как умер Шики, что-то копошится внутри меня, требуя убийства даже без него. Это так просто, правда. Теперь я знаю, что убийства хотел не Шики, который умер, но Шики, которая выжила.

Голос на другом конце трубки становится тише. Хотя ее тон мало отличается от обычного, это незначительное изменение становится болезненно заметным.

– И потому для меня ничего не осталось на твоей стороне мира. И потому ты не должен ждать моего возвращения.

Ее голос ломается еще одним смешком, больше похожим на всхлип. Она плачет?

– Ты делаешь еще одну ошибку, Шики.

Она не отвечает. Я продолжаю:

– Не так давно ты говорила мне, что в жизни есть место лишь для одного настоящего убийства. Это твои слова. Ты верила в них. И ты лучше, чем кто-либо другой, знаешь цену убийства.

Все-таки она подавляла – убивала по ее словам – личность Шики с тех пор, как была ребенком. Она знала боль Шики, жертвы, и Шики, убийцы. Это потому я верил в нее, девушку, которая всегда выглядела так, словно прячет невидимую рану.

– Я знаю, ты не убьешь. Ты говоришь, ты никого не убила потому, что тебе повезло? Не смеши меня. Ты говорила мне, что мы сами творцы своей удачи. Ты сдерживала импульс. Любой человек склонен к чему-то. Просто ты склонна к убийству. Но ты могла сдерживать его, и это значит, что сможешь и теперь. Я уверен в этом.

– В чем ты так уверен? Как ты можешь понимать то, что даже я не понимаю?! – кричит она, что для нее крайне необычно. Но я давно знаю ответ на ее вопрос.

– Я верю… в тебе есть что-то хорошее.

Я знаю, потому что она не смогла убить меня три года назад. Шики не дает ответа и заставляет меня задуматься, где она, как она выглядит сейчас, после семи дней. Какое у нее было выражение лица, когда она услышала эти слова, в том, ином мире, по ту сторону телефонной трубки. Но все заканчивается словами прощания.

– Никогда не меняешься, Кокуто. Я же говорила тебе. Шики всегда ненавидела эту твою черту.

После этого звонок обрывается. Все, что я слышу, это короткие гудки, показывающие, что она повесила трубку. Ее последние слова были теми же, что она сказала, стоя под дождем в прошлом году, в конце лета.

Часы в моей комнате показывают 12 февраля, 7 часов вечера. Моя ненависть к незаконченным делам – единственное, что толкает меня вперед, и вскоре я забываю, что не спал уже два дня, и выхожу из квартиры.

/3

Август.

Каждый день мой мозг продолжает давать почву растущему безумию.

Я знаю, в тебе есть что-то хорошее.

Я вспоминаю эти слова, и они заставляют мои ноги остановиться. Когда я осознаю, что единственная эмоция, которую слова вытягивают из меня – это сильное раздражение, я злюсь еще сильнее.

– Оптимизм, наверное, у него в крови, – заключаю я, сжимая зубы, представляя, какое глупое выражение лица у него было, когда он говорил это. Я пытаюсь изгнать это изображение из головы.

За четыре года он не изменился. Все еще цепляется за веру в убийцу, все еще пытается улыбаться мне, как будто все хорошо. Дает мне вкус нормальности, обещание достижимой мечты, но все это лишь глупая фантазия. Фантазии кого-то столь ненормального, как я, о жизни и месте под солнцем. Шики всегда ненавидела их, и теперь я понимаю, почему.

Прошлое всегда возвращается, чтобы рассчитаться с тобой. Я один раз пыталась убить его, и я не знаю, смогу ли остановить себя еще раз. И потому я должна быть далеко от него, чтобы мне не нужно было задаваться этим вопросом, далеко от любой боли, которую только рождает его присутствие. Но это все делает из меня старую «я», которая считала Микию неприятной помехой. Я не могу сказать наверняка, правда ли я верю в это.

Проходит два часа с моей беседы с Микией, и я наконец добираюсь до места, где скорее всего прячется Ширазуми Лио. Я выследила его прежде, чем звонить Микии. По его следу довольно легко идти. Кровь, запах травы и несколько вопросов уличным наркоторговцам, которых я лишь немного запугала и избила, вскоре указали мне нужное направление. Теперь я снова здесь, желаю покончить с этим раз и навсегда.

Ночью гавань мертва, стальные контейнеры с грузом собраны в кучи, создавая импровизированные конструкции, из-за которых это место выглядит городом, возведенным за ночь. Где-то здесь находится последнее укрытие смертоносного чудовища. Со временем я добираюсь до части гавани, выделенной под склады и хранилища, и к этому моменту уже переваливает за девять вечера. В этой части города живет не так уж много людей, и еще меньше имеют причины или желание идти сюда. Компанию мне составляют только черное море и высокие фонари, создающие маленькие лужи света на улицах и тротуарах под ними. Идеально. Никто и не подумает вмешиваться.

В конце концов, я добираюсь до цели: довольно большой склад рядом с Широким мостом. Я сжимаю нож в левой руке, а правая спрятана в кармане куртки, пальцы держат маленький метательный нож. Собравшись, я подхожу к зданию. По размерам оно похоже на школьный спортзал. Стены достигают восьми метров, и окна расположены на равных расстояниях друг от друга на высоте семи метров. Подозреваю, есть более крупные окна в крыше. Как и в теплице, там днем должно быть очень светло.

Издали мне показалось, что придется пробираться внутрь через окно, но, подойдя ближе, я поняла, что этого не потребуется. Стальная дверь главного входа слегка приоткрыта, ручка давно поглощена ржавчиной. Да, не удивлюсь, если это ловушка. Я кратко размышляю о том, чтобы обойти здание, но вспоминаю Микию. Убей Ширазуми, и пути назад не будет. Интересно, что он хотел этим сказать.

Да пошел он. Чем быстрее я убью Ширазуми, тем быстрее я выкину эти сомнения из головы. Если вход через парадную дверь означает, что я быстрее выманю Ширазуми, то путь так и будет. Я открываю дверь и проникаю внутрь, покидая тоскливый порт и входя в намного более странное место.

Окна и правда расположены в крыше, и вместе с окнами по бокам они оказываются единственными возможностями лунному свету пробраться внутрь. Свет показывает, для чего использовался этот склад. В нескольких метрах от входа на открытой почве посажена густая растительность. Растения достигают колен, все они одного вида. Посредине они рассекаются бетонной дорогой. Это он. Это его сад.

Шорох в кустах привлекает мое внимание. Туда не попадает лунный свет. Я не одна. Он следит за мной, выбирая следующий ход. Я неожиданно осознаю, насколько я здесь уязвима. Какого черта я вообще вошла в столь очевидную засаду, где у него есть преимущество? Микия и его глупые слова. Он так сильно сбивает меня?

В тот момент громко шуршит листва, и я вижу фигуру, выбегающую из растений. Она так близко ко мне, что я вздрагиваю. Он пробегает последние несколько метров энергичными шагами, вылетая из теней в прыжке, высоко подняв нож для удара сверху. Хороший ход, но он показал себя слишком рано. Моя левая рука движется, парируя его атаку моим клинком. Удар отражен, но он так силен, что моя рука начинает дрожать.

Любой опытный боец заметил бы это и нарастил свое преимущество до верной победы, но Ширазуми явно не столь опытен. Он использует этот момент, чтобы сбежать, прыгая вверх, подальше от меня. Как и прошлой ночью, он прыгает нечеловечески высоко и далеко.

Конечно, не будучи птицей или пауком, я не могу последовать за ним. Но я была к этому готова. Как только он прыгает, я рассчитываю, куда он приземлится. И прежде, чем он касается земли, метательный нож уже брошен моей правой рукой, чтобы перехватить цель. Полторы секунды спустя я вижу, что попала достаточно точно, чтобы заставить его издать крик боли, когда он падает на пол. Я уже бежала к нему изо всех сил, когда бросала нож, и в тот момент, когда он падал, я ставила на его падение и на то, что нож достаточно сильно ранил его, чтобы дезориентировать и запутать. Моя ставка сыграла и дала мне несколько дополнительных секунд, которые были нужны, чтобы добежать до него и, забравшись сверху, прижать к земле.

Теперь он смотрит на меня, на его лице смесь замешательства, злобы и удивления. Он удивляется тому, как быстро я адаптировалась после вчерашнего неоконченного танца? Чем бы оно ни было вызвано, я смакую его выражение лица и то, что он лишился дара речи. Мальчишка, так похожий на меня, молчит, и моя левая рука поднимает нож. Мальчишка. Вот кем он является. Маленький мальчик, бессильный и напуганный.

– Погоди… погоди, – умоляет он. Но у жертвы нет права просить отсрочки.

Я опускаю нож… так же, как когда-то, но на другого мальчишку, в другую залитую дождем ночь.

– Что? – звучит голос, задохнувшийся от удивления.

Это голос жертвы. Мы оба поражены случившимся. Нож у его горла, и я остановила его прямо перед тем, как он пронзил плоть и окрасил его улыбку кровью. Я вливаю силу в левую руку. Ни один из нас не сбежит. Мальчишка не сбежит от моего ножа… а я не избегу надевания его шкуры, превращения в убийцу. И после этого я буду снова одна, не имея места, которое смогу назвать домом, не имея ничего, что сможет ранить или причинить мне боль, буду жить свободно. Дочь хаоса.

Так почему моя левая рука не двигается? Почему я не могу убить Ширазуми Лио?

Пути назад нет. Эти слова крутятся у меня в голове.

У жертвы было достаточно времени, чтобы воспользоваться этим моментом. Он сталкивает меня, пытаясь вырваться из хватки. Он встает, хочет сбежать, но при этом подставляет мне беззащитную спину. Он не узнает. Мои глаза и их Магия рисуют узор линий смерти, и я вижу, как они бегут по его телу. Осталось только взмахнуть ножом.

Нет пути назад. И вот так я лишилась моего последнего шанса. Это я позволила ему ускользнуть. Какой фарс. Великий фарс. У меня был шанс насладиться сладостью убийства, которого я так долго ждала, но я не смогла пересечь последнюю границу пустоты. Все из-за таких простых слов.

– Черт! – рефлекторно кричу я. Я не просила пути назад в его мир. Я не просила прощения у мира. Но почему?

– Все из-за… него, – страдальчески и злобно шепчу я.

Теперь жертва, которой я позволила ускользнуть, начинает смеяться. Жертва, которая секунду назад боялась хищника перед ней, увидела, каков на самом деле ее враг. Сломан. И теперь он возвращает себе одеяние из прошлой ночи, маску смертоносного чудовища. И я не могу убить его, не могу остановить его, не могу даже заставить себя бежать.

/4

Август.

Арайя был прав.

Я идеален.

Никто не может винить меня за убийство. Оно также неизбежно, как восход солнца. Это дар безумия.

Льет дождь.

Я открываю глаза на стук дождя по крыше. Низкий, приглушенный шум.

– Ха. Все еще жива, – замечаю я, мой голос приглушен.

Следующее, что я чувствую – это бетон под моей спиной, прежде чем понимаю, что лежу, отчего на мгновение мне становится неудобно. Я немного поднимаю голову, зрение по-прежнему плавает. Зелень. Трава по всему складу. И внезапно я вспоминаю, где я.

Я смотрю на окна в крыше. Солнечные лучи льются через них, но они приглушены и обесцвечены тяжелым дождем. И все же попадающий сюда свет удивительно ярок, настолько, что место кажется хорошо освещенным, но это мало меняет мрачность сада. И я лежу здесь.

Мои последние воспоминания не спешат приходить в голову, но я думаю, что Ширазуми Лио вырубил меня. Мои руки скованы стальными наручниками, все тело ослабло. Видимо, из-за какого-то наркотика. Даже сознание сейчас меня подводит. В голове пусто. Все, что я знаю, это то, что я здесь, скованная и лежащая на бетонном полу, сражающаяся со сном и едва способная сфокусироваться на чем-то, кроме ленивых следов капель холодного зимнего дождя на окнах крыши. Я замечаю, насколько тут холодно.

Это проклятый наркотик, которым он накачал меня. Я закрываю глаза, и разум тут же возвращается к воспоминаниям, которые последнее время так сильно обременяют меня. Воспоминания трехлетней давности, которые сейчас кажутся далекой и совсем другой жизнью.

Льет дождь.

Ночь так холодна, что, кажется, кости могут рассыпаться, как лед. Неприкрытая от дождя, Шики преследует Микию Кокуто. Она бежит, полагаясь на слабое мерцание уличного фонаря, пробивающегося через завесу дождя. Мокрый асфальт отражает призрачный свет, даже когда тени танцуют на его поверхности. Шики отчаянно бежит. Человек в черном плаще похитил Микию, но теперь она видит его впереди, он совсем один. Никто ему не поможет.

Когда она догоняет его, она снова поднимает свой нож. Мальчишке нечего сказать, и он не может бежать, потому что Шики ранила его ногу. Кровь из пореза все еще течет, стекая на асфальт и смешиваясь с дождем. И все же, когда Микия был в ее руках, когда один удар мог вынести ему приговор, она застыла в нерешительности.

– Почему? – шептала себе Шики.

– Почему?! – повторяла она, крича от ярости. Она чувствовала, как желчь поднимается в горле. Они стояли друг перед другом с напряженными лицами.

– Когда я с тобой, это всегда так тяжело. Ты показываешь мне то, чего у меня никогда не было, но мое безумие нарастает с каждым днем. И поэтому… я должна убить тебя. Чтобы иллюзии, который ты дал мне, просто рассеялись! Чтобы я смогла перестать верить в ложь! Чтобы я смогла снова стать тем, чем являюсь!– кричит она, ее голос ясно слышен даже в шуме дождя.

Она кричит голосом ребенка, запутавшегося, готового разрыдаться, злого и полного ненависти к самому себе. И даже в бесконечной серой завесе дождя Микия видит, что слезы текут из глаз Шики. Он пытается найти нужные слова.

Внутри Шики ее друг и мучитель Шики шепчет беззвучные мысли. Все люди мечтают, Шики. Как можно быть настолько бессердечной, чтобы запрещать себе делать это? Сколько еще боли ты сможешь вытерпеть? После этих слов она ощущает знакомое чувство соскальзывания другого сознания в ее часть разума.

И в итоге убийственный импульс Шики был остановлен не ей и не Микией. Потому что это Шики, всегда спавший, всегда мечтавший, не хотел разрушать мечты о существовании с Микией. Потому что не важно, насколько нереально далекой она могла быть или насколько болезненна идея – это важная причина жить. И потому она останется, ибо ее изгнание лишь еще сильнее ранит Шики. Но Шики запуталась, она не способна ничего понимать. Шики должен сделать все сам.

Девушка, теперь управляемая кем-то иным, делает небольшой шаг назад, все еще стоя напротив Микии. Еще один маленький шажок, ближе к дороге за ее спиной. Издали приближаются фары – луч света, несколько приглушенный дождем. Это она решила тогда, когда машина была настолько близко, что она слышала рев ее двигателя. Микия никогда не осознавал простоты ответа.

– Если я не могу заставить уйти тебя… я заставлю уйти себя, – сказала она, словно в мольбе. Она улыбнулась в свои последние мгновения нежной, искренней, счастливой улыбкой, но мимолетной и вскоре растаявшей. И в следующую секунду лучи фар стали ослепительно яркими и залили ее светом. Она приветствовала их. В ночном воздухе прозвучал визг тормозов, но было слишком поздно. Она полетела.

Я так долго забывала эти воспоминания, но как сказал тот маг, Курогири, они всегда прячутся в тебе. Они не развеиваются и не гниют.

Той ночью я должна была умереть, а из комы проснулся бы Шики. Но в те последние мгновения он забрал мое сознание и стал жертвой. Для него это был единственный способ защитить его мечту. Он знал, что случится. Он знал, что если он останется в этом теле, что если ничего не будет сдерживать его, то его существование сфокусируется на убийстве. И он доверил мне задачу сделать мечту реальностью. В конце концов, он ничего не мог, кроме как спать в своем кратком существовании. Я правила телом, и пока я была у руля, он всегда спал. Он был опасен как зверь, загнанный в угол и бросающийся на всех при освобождении, и всегда связан с природой смертоносного чудовища. Без нее он не мог существовать.

И все же он вынашивал нашу общую мечту – мечту о нормальном существовании. И это не было очень уж странно. Разве мы не были одинаковыми, с одинаковым воспитанием и опытом? Вполне логично, что мы хотели одного и того же. Но я могла поддерживать маскарад нормальности. Шики – нет. Он был парадоксом моего существования, презирал других людей, но желал быть одним из них. Он никогда не смог бы увидеть свою мечту обо мне, живущей полной жизнью. Его единственная мечта, противоречащая его существованию, возложена на меня. Мечта, которую мы встретили тем мартовским днем – одноклассник, который понравился Шики. Тот, кто, как я горячо надеялась, поведет меня по невозможному пути. Шики знал, чем все закончится, если он останется внутри меня, но существование Микии всегда угрожало бы моему привычному образу жизни и привело меня к безумию и к его смерти от моей руки. Наша мечта, разрушенная моими собственными руками. Шики предвидел этот конец и выбрал единственный выход. Он должен был исчезнуть, чтобы защитить нашу мечту. И для Шики мечта продолжается.

Это потому я хочу, чтобы Микия всегда помнил Шики. Потому что сейчас эта жизнь – мечта, о которой всегда думал Шики. Это потому я говорю как он, чтобы напомнить всем о человеке, который был частью моего собственного сердца.

Дождь не останавливается, и, скорее всего, он сделает этого и в ближайшее время. Мой разум все еще в тумане, все еще хватается за полузабытые воспоминания о двух личностях и так долго хранимых эмоциях. И все же это полезный бредовый сон. Когда Шики умер, никто не поднял за него свечу. Никто не поминал его. Даже я. Я думаю, я никогда по-настоящему не принимала его смерть. Но теперь этим финальным воспоминанием я понимаю, что пришло время дать ему уйти. Это мои поминки по моему первому другу.

Я вспоминаю его последние мысли, прежде чем машина сломала меня:

Спасибо. Но я никогда не подумаю о том, чтобы убить тебя.

Это должна была услышать не я, а Микия, который беспомощно тянул ко мне руки, но мог лишь наблюдать. Убийство было единственным способом для понимания, последним способом для дружбы. Но Шики даже не мог сказать этих слов тому, кто это на самом деле заслужил.

Второе расследование убийства – 5

Убийство не затыкает голоса.

Одиночество делает их лишь громче.

Мне нужен кто-то такой же, как я. Кто-то такой же сломанный.

Одиннадцатое февраля, четверг.

Я долго думал о том, что рассказал мне Ширазуми, и наконец решил поговорить с Токо-сан. До этого момента я пытался не допускать ее до того, что было личным делом, но если рассказ Ширазуми – правда, то на него как-то влияет Магия. Как только я услышал от него это слово, я знал, что будет разумно проконсультироваться у единственного (порядочного) мага, которого я знаю. Так что под ливнем, который льет с зари, я еду в офис Токо-сан, хотя это лишь остановка перед поездкой в гавань. Попробую разузнать что-нибудь новое.

На то, чтобы рассказать ей все, что я узнал о наркотиках и, особенно, о Ширазуми Лио, уходит больше времени, чем я рассчитывал, и когда я заканчиваю, она только хмыкает себе под нос и зажигает еще одну сигарету. Долго прождав ответа, я все-таки говорю сам:

– Что-то не так, Токо-сан?

Она смотрит на меня недовольным угрюмым взглядом, а потом снимает очки.

– Нет, все нормально. Просто думаю, как бы тебе получше сказать, что твоему другу помочь нельзя. Если прошло четыре год с тех пор, как его Исток пробудили, тогда он… ну, он больше не твой друг.

Дым взлетает с кончика сигареты, которую она положила в пепельницу. Она кладет голову на руку и, словно в молитве, поднимает взгляд вверх.

– И все же – один из пробужденных? Паршивый прощальный подарок, даже для Арайи. У такого слабовольного человека, как твой друг, не было ни шанса против силы Магии. Его деградация была неизбежна.

– Вы можете мне объяснить, что это вообще за «исток» такой? Ширазуми сказал, что это какой-то инстинкт, который подавляет твою собственную волю или что-то вроде того.

– Отчасти верно, но неполно, – говорит она, переложив сигарету в левую руку, чтобы можно было жестикулировать правой. – Если ты думаешь, что прожить двадцать лет достаточно, чтобы понять, кто ты есть и что ты управляешь своим телом, подумай еще раз. Твоя воля также податлива, как и любой аспект реальности, которым может манипулировать Магия. Характер управляет твоим разумом, и плоть проявляет это снаружи. Солипсизм оказался ближе к истине, чем кто-либо мог подумать.

Она кладет свободную руку на подбородок, прежде чем задать мне странный вопрос.

– Ты веришь в прошлые жизни, Кокуто?

– Не могу сказать, Токо-сан. Я не могу подтвердить это, но и категорически отрицать не хочу.

– Слова истинного политика, зуб даю. Цикличность и повторение. Ты видишь их везде, от оккультного знания до научных теорий. Духи, души и жизнь. Вне этих концептов есть исток, перерождающийся вечно во что-то иное. И из этого хаоса рождается определенный порядок. Конечно, считается, что Маги используют это воплощение древней силы, склоняя нас к определенному аспекту личности. Очищающий цикл рождения, смерти и перерождения. Следуй за истоком к сотне прожитых спиральных жизней, пока не достигнешь первичного истока души.

– Ассоциация учит, что есть время и место, где началось существование всего. Но в вечном парадоксе там нет жизни. Только импульс создания. Подавляющая директива, энтропическая тенденция к хаосу, которая направляет всю реальность. Осколки творения обретают цель, задачу, размещая себя в подходящих символически местах картины реальности. Возможно, животное. Или растение. Иногда, может быть, это будет человек, обретший душу. Иногда эти цели могут ощущаться как императивы.

– Этот хаотический импульс – это то, что маги называют Истоком. Это инстинкт? Греческий «демон»? Зов предков? Моменты гениальности? Глас Бога или дьявола? Спроси пять магов, получишь пять разных ответов. Но чем бы это ни было, оно выжжено в твоей душе, и глупо будет отворачиваться от этого.

Она улыбается, как будто то, что она сказала, было очень простым. И все же я понял ее на удивление хорошо.

– Подавляющее большинство людей, однако, никогда не узнает об этом. Он просто есть, достаточно близко, но не настолько, чтобы быть важным. У всех людей степень влияния истока различна. Шики, чей исток «пустота», подчинена ему довольно сильно. А Азака, чей исток «табу», все еще вполне нормальна. Но те, кто пробудил его, ну… это совсем иное дело.

Она смотрит на меня суженными, бритвенно острыми глазами. Даже я знаю, что это значит.

– То есть, пробуждаясь, ты полностью отдаешься этому импульсу? – предполагаю я.

– Да. Понемногу. Лио Ширазуми сражался с ним на каждом шагу. Но в итоге у него нет иного выбора, кроме как подчиниться. «Поглощение» – довольно редкий исток. Я могу понять, почему Арайя присматривался к нему. Подумай, Кокуто. Если исток Лио – поглощение, значит, линии хищников были династией его истока. Когда ты пробуждаешь свой исток, вес всех твоих прошлых жизней становится слишком тяжел. Лио Ширазуми теперь скорее зверь, чем человек. Хотя его человеческое «я» Ширазуми Лио все еще живо, зверь будет уничтожать его до тех пор, пока оно полностью не исчезнет. Довольно интересное развитие событий, честно говоря, – холодно говорит она, добавляя смешок к последнему комментарию.

Хотя она всегда склонна к такому черному юмору, в этот раз я не могу игнорировать ее слова.

– Все эти дела с магией для вас – просто игра? Это все вина мага. Того, кого он встретил. Ширазуми не сам на себя это навлек.

– Да ну? – отвечает она, в ее голосе появляется характерная угроза. – Заклинание пробуждения истока не может быть наложено одним магом. Пробуждающийся должен первым почувствовать зов его души. И потом произойдет сделка в форме заклинания, основанная на согласии пробуждающегося. Что значит, у Ширазуми Лио всегда был выбор. Его трансформация в зверя произошла по его собственной воле, как и его убийства. Он хотел этого. Жизнь, которую он отбросил, нельзя вернуть, как бы он ни хотел этого. Слишком поздно. Это истинное лицо человека, которого ты знал, и ты будешь дураком, если подумаешь, что я лгу. Его последние слова были предсмертными муками проклятого человека, пытающегося вырвать из тебя последнюю симпатию.

Говорят, у хорошего учителя всегда суровый и твердый голос. Именно так звучит сейчас голос Токо-сан, голос, который я ни разу не слышал с ноября, и она никогда не говорила и не выглядела серьезнее. И поэтому я точно знаю, что она не шутит. Она смотрит на меня, нахмурившись, возможно, ожидая, что я продолжу наступление. А потом разочарованно отводит взгляд, жалея, что я не дал ей словесных патронов, чтобы расстрелять меня. Осталась только беспомощность.

– Получается, мы не можем для него ничего сделать?

– Заклинание, которое связывает его, это последнее, великое достижение мага, который использовал медиум душ, чтобы гнаться за вознесением. Будет милосердием даровать ему упокоение, но мы не можем остановить его. Просто чудо, что Ширазуми Лио продержался так долго. Завтра он будет иным, зверем, отрекшимся от своей человечности.

Я хочу плакать от тщетности всех своих усилий. Он просил меня спасти его. Зачем ему это делать, если он знал, что его не спасти? Было ли это правдой, или, как говорит Токо-сан, лишь уловкой для чего-то более зловещего?

– Ох, блин. Тебя легко читать, Кокуто. Ну, я не могу остановить тебя, но ты выходишь на бой с чудовищем. Оставить его Шики будет мудрым выбором. Она же охотится за ним, чтобы закончить историю, начавшуюся четыре года назад.

Урегулируем вопросы, а? Это лишь часть, но точно не все. Я не мог не думать, что в нашей беседе прошлой ночью я слышал то же напряжение, как и в ту ночь, когда потерял ее. Когда она почти выбрала убийство. Что могло так подтолкнуть ее к убийству?

– Токо-сан, почему люди убивают друг друга? – спрашиваю я, не надеясь на ответ. Она с удобством откидывается в офисном кресле и выдает ответ без раздумий.

– Выпускают эмоции. Когда ты убиваешь, это внешнее проявление твоих чувств. Люди могут сдерживать в себе лишь определенное количество эмоций. Будь это любовь или ненависть, когда ты наполнен эмоциями, они как-то должны выйти. Так мы справляемся. Те, кто ненавидят, пытаются забыть или отделить себя от того, что они ненавидят. Крайность ненависти – убийство. И потому они видят в этом самосохранение. Моральный код, за который они цеплялись, временно исчезает, становится мелочным.

– Но есть люди, которые совершают убийство без причины, – вставляю я.

– Это резня, а не убийство. Когда человек смотрит на свое прошлое и свое человеческое достоинство, оценивает их и отбрасывает – вот это убийство. Так человек платит цену и несет тяжесть греха убийства. Но резня совсем другая. Жертва может быть человеком, но вот убийце недостает человеческого достоинства, и потому его нельзя считать человеком. Грех не является для таких убийц тяжестью.

Я вспоминаю дневник и то, что в нем было написано. Убить кого-то – значит, убить и себя.

– Новости всегда рассказывают о смертоносном чудовище. Что они хотят этим сказать?

– То, что и говорят. Чудовище, которого ничего не заботит, вырезающее себе место в мире, пока не исчезнет, как стихийное бедствие. Люди, притянутые его влиянием, несчастные, невезучие души.

Ответ Токо-сан шокирует меня. Я могу поклясться, что я слышал те же слова от Шики. Да, прямо перед ее исчезновением десять ночей назад. Мы смотрели новости, и она сказала мне, что не может сказать, что преступник совершал убийства. Как она говорила, в жизни есть место только для одного настоящего убийства.

– Точно… теперь я вспомнил… – тихо бормочу я.

Да. Токо-сан и Шики говорят одно и то же. Шики как-то говорила мне фразу, которая, по ее словам, была последним подарком ее деда. Семейные слова, которые вели ее всю жизнь. Но она вот-вот заблудится. Я и смертоносное чудовище пришли к одинаковому выводу, понимая это или нет. Я не думаю, что знаю, что Шики чувствует насчет меня, но что-то причиняет ей боль и заставляет ее срываться и убивать. Что-то внутри нее выпускает чувства, с которыми, как я думал, она рассталась навсегда, и теперь она полагает, что убийство может спасти ее. Ее импульс убийства снова выигрывает.

Ширазуми думает также. Но он считает, что ему выгодна потеря контроля Шики. Возможно, он думает, что он наконец найдет друга, такого же, как он. Кого-то настолько же сломанного, как было написано в дневнике.

– Простите, что побеспокоил вас, Токо-сан, – неожиданно говорю я, вставая со стула. Токо-сан хмурится так, как она всегда делает, когда уже знает, что я намерен делать.

– О, мы закончили? На улице ливень, Кокуто. Подумай, может, лучше будет остаться тут?

– Простите, Токо-сан. Я понял, что должен идти.

Я кланяюсь, прежде чем выйти за дверь. Перед тем, как дверь офиса закроется за мной, я слышу голос Токо-сан:

– Береги себя, Кокуто. Увидимся завтра.

/5

Я вижу старые, горькие воспоминания.

– В жизни любого человека придет время, когда он убьет.

– По-настоящему?

– Да. И придет время, когда любой человек позволит себе умереть.

– Позволит?

– Жизнь есть жизнь. И смерть уважают и боятся, считая ее истинным концом. Всякая жизнь равноценна. И все же ты не можешь забрать ту, что считаешь своей.

– А как же ты, дедушка?

– Я тоже не могу. На этих руках слишком много крови. Я стал смертью для многих, так что я должен отдать право на мою. Никто не хочет платить цену за мою смерть, так что меня ожидает лишь последняя пустота и одиночество забвения.

– Так есть место лишь для одного убийства?

– Да. В жизни есть место лишь для одного убийства. После этого все становится не столь значимым. Первое – всегда самое важное решение. Люди, устраивающие резню, никогда не убивали себя. Потому что их смерть не будет смертью человека.

– Твоя болезнь причиняет тебе боль, дедушка?

– Да, и я боюсь, здесь мы и расстанемся. Прощай, Шики. Пусть твоя смерть будет спокойной.

– Дедушка? Что происходит? Почему ты умираешь в таком одиночестве? Дедушка…

Звук чего-то липкого вторгается в мои сны, и я просыпаюсь. Звук, отличный от бесконечного стука дождя по крыше, который теперь стал частью спектра игнорируемых фоновых звуков. Я открываю глаза, изгоняя видение из глаз. Здесь, на бетонной дорожке, врезающейся в середину зарослей, я лежу, брошенная, со связанными руками.

Мало что изменилось с моего прошлого пробуждения, хотя слабость в моем теле уменьшилась. Я замечаю, что с некоторым усилием могу двигать ногами, хотя руки все еще неподвижны и бесполезны. Это знакомое чувство. Также я просыпалась из комы.

Но в этот раз мой имитатор и самый большой фанат стоит надо мной. Ширазуми Лио. Постепенно возвращающимся зрением я вижу, что он стоит с половинчатой ухмылкой на лице. Грубая улыбка, обращенная ко мне.

– Ты проснулась быстрее, чем я ожидал, моя леди Смерть, – говорит он, опускаясь на колени рядом со мной. В одной руке он держит наготове наполненный шприц.

– Похоже, наркотики на тебя оказывают довольно слабый эффект. Я знал, что нужно использовать сначала это.

Он хватает одну из моих скованных рук и вводит иглу в вену. Онемевшая рука не чувствует боли. Все мое тело ослаблено и не отвечает на команды, как будто сломанный механизм. Все, что я могу делать, это смотреть на мужчину.

– Этот взгляд твоих глаз идеален, – говорит он с различимым восторгом. – Ты всегда должна так смотреть. Расслабься, я просто вколол тебе миорелаксант. Ты должна быть неподвижна для следующей процедуры. Я не хочу, чтобы ты шумела.

Теперь он сидит на бетонной дорожке, и его глаза бегают по моему телу, словно пожирая его. Наши глаза встречаются, и я отворачиваюсь от него с отвращением, предпочитая смотреть на дождь за окнами.

– О, какими долгими были эти три года? Как давно я был так близок к тебе? Я бы хотел, чтобы ты могла почувствовать, насколько мне хорошо, когда мое ожидание наконец-то вознаграждено.

В его голосе слышна страсть, и я не чувствую, что должна уважить его ответом, хотя я позволяю ему читать его речь как он хочет.

– Арайя четко объяснил мне, каким провалом я был. Сказал, я слишком «не похож» на тебя, что бы это ни значило. Может, проверить в это? Как мы можем быть не похожи друг на друга? А, Реги? Когда мы, убийцы, одного поля ягоды. Ты знаешь, что мы с тобой не принадлежим их миру. Сломанные люди вроде нас должны держаться вместе, ближе.

Я не отвечаю ему. Мой разум занят мыслями о чем-то другом, далеком от этого места. И все же парень настаивает на своей никчемной игре.

– С той автокатастрофы я следил за тобой. Смотрел, с кем ты сталкиваешься в жизни. Те двое, кем Арайя манипулировал, чтобы сделать тебя той, кто ты есть, немного беспокоили меня, но я не мог вмешаться. Арайя следил за всем. Он использовал людей, как инструменты. Разве это не отвратительно? Разве это не бред? Но как я мог противостоять ему? Я держался подальше от тебя, как он и приказал. Так что, пожалуйста, не злись на меня. Это не моя вина. Я никогда не забывал тебя. Воспоминания о тебе всегда были сладки. И когда Арайя был уничтожен, я знал, что, как и ты, я свободен от его влияния. Я знал, я был тем, кто сможет сделать все ради тебя. Да, как я ждал дня, когда я смогу поговорить с тобой, как сейчас.

Он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание, пахнущее дымом и травой. Так близко – ему приходится встать на четвереньки и склониться надо мной, его лицо висит прямо над моим. Потом неожиданно он отползает, берет одну из моих ног и прижимает губы к голени в нежном поцелуе. Он издает отвратительный вязкий звук, сопровождаемый ощущением влаги на коже. Его язык грубо бежит от голени, медленно двигаясь вверх, дрожа при каждом касании.

Я храню молчание, так что единственным звуком, раздающимся на складе, является его собственное яростное дыхание, все ускоряющееся с каждым ударом сердца. Мое тело не делает того, чего я хочу, но мои чувства также остры, как раньше. Я чувствую, как пот стекает по моей брови и собирается на затылке и на груди, как будто сейчас середина лета.

Он берет край моего кимоно в рот и разрывает его одним резким движением, как собака. Поглощенный действием, Лио Ширазуми дышит на мою кожу. Его язык теперь на колене, заливает его слюной и двигается дальше. Теперь он касается бедра, липкий звук не слабеет. Его слюна сворачивается на моей коже. И все же, как бы сильно я ни хотела говорить, что-то сказать, кричать – я убиваю свой голос. Наконец он достигает талии. Словно не замечая, что на мне надето кимоно, его рот продолжает двигаться вверх, облизывая ткань. Слюна продолжает течь, и даже через ткань я чувствую влагу.

Наручники становятся узкими и мучительными.

Язык зверя карабкается, очерчивая контур моей груди, беря на мгновение каждый сосок в рот, прежде чем подняться к шее, затем к щеке, и наконец к глазу, формируя линию. Теперь его лицо снова нависает над моим, пар его дыхания бьет меня прямо в лицо. Его вони и того зловония, которое он излил на мое тело, почти достаточно, чтобы меня вырвало.

– Ублюдок, – наконец говорю я единственное слово, которого мне не жалко для него.

Улыбка, которая появляется на его лице – это улыбка удовлетворения. Теперь он снова спускается, в этот раз открывая рот и впиваясь зубами мне в шею. Зубы вонзаются в кожу, боль яростна и остра, намного сильнее, чем от обычного укуса. Я резко вдыхаю из-за боли; словно клинок медленно входит мне в мозг. Звук – единственное удовольствие, которое я дам ему. И также неожиданно, как и начал, он отступает, оставив отметку зверя на моей шее. Я чувствую, как кровь вытекает из нее, оставляя ленивый след, медленно капая из открытой раны.

– Нет. Я не могу… есть. Ты еще не вернулась. Ты не стала той, кто ты есть.

Он шепчет эти слова и встает.

– Я тебя так люблю, поэтому ты получишь дополнительный, особый уход. Поглощение – мой исток, и когда он высвобождается, я должен есть все без разбора. Но предпочитаю все еж людей. Перед тобой сейчас стоит Ширазуми Лио, которого почти покорил импульс. Однако я не могу проиграть такой банальности. Покуда ты здесь, я выдержу, да.

Как будто пытаясь доказать свое утверждение, он встает и отходит от меня.

– Опять ты отказалась убить меня! Ты не совершила ни единого настоящего убийства. Арайя не был человеком, лишь убеждением, обретшим форму. Но ты большее чудовище, чем я, так почему в твоем прошлом нет ни единого убийства?

Его дыхание дребезжит сильнее, чем минуту назад. Разозленный, он оборачивается ко мне.

– Это проблема, которую нужно исправить. Если не будет кого-то вроде меня, я не смогу обрести мира. Я всегда буду таким! Это ты… ты та, кто мне нужен. Я думал, ты такая же, как я, но ты предала меня! Если я не смогу заполучить тебя, импульс покорит меня!

Под конец он начинает кричать, и сложно отличить отчаяние от ярости. Зверь по имени Ширазуми Лио неуверенной походкой уходит от меня, отступая в кусты.

– Подожди меня, ладно? Я должен позаботиться о том, кто держит тебя на поводке.

Он все дальше и дальше уходит во тьму, пока, наконец, не пропадает из вида.

Хотя я знаю, что он хочет сказать, и хотя я знаю, что он намерен сделать, я не могу сфокусироваться. Это из-за наркотиков? Все, о чем я могу думать – это размытые воспоминания, бессвязные куски памяти, которые плавают во снах. Количество капель, падающих на окно, и что нас ждет завтра. Бессмысленные вещи. Я должна сфокусироваться. Зачем я вообще искала убийцу? Есть много причин, но самая важная ускользает от меня.

Я… я хотела покончить с этим, раз и навсегда. Возвращение убийств, разбитые воспоминания о том, что случилось четыре года назад… и мой страх возвращения желания убить его, как и в ту залитую дождем ночь. Все это связано.

И погружаясь в мой спутанный разум, я вспоминаю. Если и есть чудовища в этом мире, то я хочу верить – я должна поверить – что я не одна из них. Я чувствую, что мои глаза намокают. Я хочу вернуться. Назад, к хрупкой жизни, которую я вела последние полгода после пробуждения. Я хочу доказать кому-то, что я могу быть нормальной. Поэтому я искала убийцу. Чтобы закончить все это.

Но я забыла об этом. Я спала в забытых уголках города, охотилась за убийцей и всем этим дала силу убийце, который все еще прятался во мне. Мое упорство в преследовании сделало меня небрежной и привело в эту ловушку и в это положение. Если бы это была старая я – Шики трехлетней давности – этого бы не случилось. Я стала слабой, позволила Ширазуми Лио, отвратительному бешеному псу, осквернить меня.

Не существует больших доказательств глупости, чем я сама. Непростительно. Я хотела вернуться к Микии, увидеть его глупую улыбку, пожаловаться ему. Все это из-за него. Я стала такой из-за него. Вся моя слабость проистекает из него одного. Я бы не была такой, если бы его не было. И сейчас даже жизнь без него кажется невозможный.

– Это так глупо.

Наркотики все еще забирают долю моего сознания, но теперь мне намного легче. Мне все еще удушающе жарко, и я чувствую, что пот течет с меня ручьем, словно все тело вот-вот расплавится. Никто не может увидеть меня такой. Поэтому я должна идти. Я не могу лежать здесь вечно. Не такой я хочу быть. Я хочу вернуться. Вернуться домой. В единственное место, которое я считаю домом.

Странно, картинка в моем уме – это не изображение старого особняка Реги, но обычной и все же знакомой квартиры, где Микия Кокуто всегда ждет меня.

Второе расследование убийства – 6

Спустя два часа после того, как я покинул офис Токо-сан, я добираюсь до склада в доках, не так далеко от комнаты Ширазуми, которой я нанес визит. Логично, что здесь он выращивает траву. Он не мог делать этого вдали от дома, так что достаточно было найти просторное помещение, где можно ее спрятать и куда обычно никто не заходит. Длинный заброшенный склад когда-то служил складом пирсу, но владевшая им компания давно закрылась, что сделало его идеальным кандидатом в место, где можно прятать, хранить и выращивать траву.

Я приближаюсь к зданию, не замечая зимнего дождя, льющего на меня так же, как и в последние несколько ночей. Этот склад особенно велик, и снаружи довольно чисто, словно кто-то хотел, чтобы он мог свободно вздохнуть. Большая стальная дверь, служащая передним входом, высотой превосходит меня в разы, и сейчас она кажется запертой. К сожалению, фокус с отверткой, который я уже использовал, тут не пройдет. Так что я предпочитаю обойти склад по периметру, чтобы попробовать найти другую лазейку.

Я иду к правой стороне здания, но не могу найти дверь или дырку. В стене есть окна, но от земли до них пять или шесть метров, я не заберусь туда без лестницы. Может быть, что-то есть с другой стороны. Все-таки если этот склад стоит прямо в доках, то стена со стороны моря будет иметь какой-то вход, ведущий прямо в подвал, чтобы прибывающие корабли могли быстрее разгружаться.

Сделав круг по периметру, который, кажется, продолжался целую вечность, я наконец добираюсь до доков, и разумеется, вот он вход. Лестница ведет прямо в нижний волнолом склада, в котором расположена одна дверь. Я пытаюсь двигаться как можно тише, когда понемногу поворачиваю ручку. Кажется, открыто. Я медленно приоткрываю дверь, так, чтобы я смог пройти, и прокрадываюсь внутрь. Изнутри комната выглядит каким-то временным складом. Она велика, но несколько уже, чем я ожидал. Вскоре я замечаю лестницу, ведущую вверх, и дверь к главной части склада.

Я пытаюсь подобраться ближе, пока не различаю резкий металлический удар за спиной. Я слышу стон боли, слишком поздно понимая, что сам издал его. У меня не было времени почувствовать боль или прижать руку к голове, я смог лишь упасть, а потом темнота поглотила все.

Я просыпаюсь от ощущения, что я что-то глотаю, не желая этого, мой рот хватает воздух. Потом боль. Тупая боль в локте, и острая, неожиданная боль в ногах. Потом то, что вызывало боль, отступает от моих коленей, и чувство уменьшается до пульсирующей агонии. Я осматриваюсь, слишком запутанный, чтобы кричать.

Мое зрение все еще восстанавливается, и голова еще болит, но я вижу, что я в том же месте, где и был, вероятно, прошло лишь несколько минут. Только сейчас я замечаю, насколько тут холодно и насколько сильно я дрожу. Я пытаюсь встать, но боль возвращается в левую руку. Я смотрю на нее, и как ни странно, несильно удивляюсь, когда вижу, что локоть вывернут в обратную сторону. Я пытаюсь посмотреть на ноги, и вижу, что обе пронзены под колени каким-то клинком. Кровь вытекает, я это чувствую. Я не могу бежать.

Я ложусь на спину. Нужно собраться. Как ни странно, после того, как я проглотил то, что, как мне казалось, вбивали мне в горло, боль отступила до такой степени, что я едва ее чувствую. Наркотик, возможно, морфий. Но не существует ничего настолько быстродействующего. Если это, конечно, не лекарства, усиленные Магией. Я обдумываю положение и верчу головой. У противоположной стены замечаю чью-то неподвижную тень. Она смотрит на меня с любопытством, оперев одно колено на мусор и грязь на полу склада.

– Прости, дружище. Я не связываю мужиков. Предпочитаю делать вот так вместо этого, – говорит он, вставая и направляясь ко мне. То, что я вижу, притуплено болью и тьмой, и ощущение тепла и холода в одно время могут дезориентировать меня, но я четко могу различить, кто приближается ко мне.

– Ширазуми.

– Ты меня не слушал? Я велел тебе не искать меня. Это поэтому ты вечно оказываешься в таких ситуациях. Но все же я рад, правда. Ты пришел за мной. Я знаю, что ты на моей стороне, да.

Он выталкивает слово на долгом выдохе.

– Позволить Реги заполучить тебя будет большой потерей, теперь я понимаю это. Если бы только мы были настоящими друзьями.

Голос, произносящий эти слова, не принадлежит ему. Это гордые, хвастливые слова, но не слова Ширазуми Лио. Кажется, это просто представление, и я не могу смотреть на это как на нечто иное.

– Ты не можешь сделать человека таким, как ты.

В тот момент, когда слова вылетают из моего рта, боль в голове возвращается, и каждое слово лишь ухудшает ее, заставляет вскипать изнутри. И все же я продолжаю:

– Твои наркотики не сработали.

Кажется, что в комнате темнеет, когда Ширазуми хмурится, щелкая языком и глядя на меня.

– Ты опять слишком много болтаешь, Кокуто. Но ты прав. Я дал дуракам и жуликам наркотики, которые им были нужны, чтобы сыграть свои жалкие жизни. Они налетели на них, как мухи на труп. И я тот, кто продавал им счастье, был их новым невидимым чемпионом. Но это всегда было вторично.

Он дергается, каждое его слово как будто уходит от темы в сторону. Если он не может сказать это сам, то придется мне.

– Ты продавал не просто наркотики. Это было нечто большее, верно?

Он вздыхает и смотрит на меня пронзительным взглядом.

– Да. Я желал кого-то похожего на меня. Но только Реги может быть такой. И я подумал, может, я должен сделать их? Трава на складе – собственность Арайи. Немного отличается от той, что снаружи. Скажи спасибо Магии. В теле она разлагается очень медленно, эффект длится черт знает сколько. Твое тело не сможет сопротивляться. Ты обдалбываешься им, и он сжирает твой разум за несколько десятков употреблений.

– И тем, кто проходит, ты даешь бладчип?

– Это некоторая добавка для тех, у кого есть потенциал. Они уникальны, в них есть толика моей крови. Арайя говорил, что те, кто пробудился, привязаны к своим истокам. Я подумал, что моя кровь в сочетании с магией Арайи, циркулирующей по телу, будет иной. И я получил результат, который меня очень порадовал. Для многих бладчип – просто еще один наркотик. Некоторые умирают, неспособные справиться с ним. Но если кто-то сможет по-настоящему привыкнуть, он станет таким же, как и я. Но тогда о трупах тех, кто умер, мне нужно было позаботиться. Так что я пожирал тела людей, от одной мысли об употреблении которых в пищу мне становилось плохо.

– И ты сказал, что не убиваешь, потому что хочешь? Так ты теперь оправдываешь себя?

Мое горло пылает, но я продолжаю ругать его. Лицо Ширазуми затуманено разочарованием.

– Это не моя вина, что они умерли из-за наркотика. Они хотели его, они его получили. Меня не касается, смогут ли они выдержать употребление. Мне их даже жаль. Если бы они только были похожи на меня, они могли бы жить и чувствовать великолепие свободы.

Мое головокружение ухудшается, стены и пол, кажется, колеблются и незаметно движутся, пульсируя вместе с болью в голове. Возможно, это эффект от наркотика, который я проглотил?

– Никто не смог принять бладчип и выжить за те три года, что я этим занимаюсь, – объясняет Ширазуми. – Я был готов сдаться. Но потом Реги проснулась. Я возрадовался не меньше тебя, поверь. Этим мы связаны, дружище.

Он улыбается, а я могу лишь продолжать следить за ним.

– Потому что это я, Ширазуми Лио и ты, Микия Кокуто, кто разрушили Реги Шики тогда, три года назад. Ты разрушил то, что было внутри нее, а я сделал то же самое с окружающим ее миром.

Я закрываю глаза. Он прав? Было ли лучше для Шики, если бы мы не встретились четыре года назад? Могли ли мы вместе разрушить Шики сильнее, чем она сама?

– Это было так просто, Кокуто. Привычка Шики гулять ночью в одиночестве оказалось очень кстати. Я следовал за ней, узнавая ее любимые пути. Потом я планировал. Я убивал кого-то, кто будет шататься по тем же дорогам, по которым ходит она, немного впереди нее, так, чтобы тело было свежим. Первые успевали заметить меня прежде, чем я забирал их жизни, но следующие были работой мастера. Они не видели меня. Как тот, которого ты видел после нашего прощания. Ты тогда пошел к особняку Реги. Потребовалось поработать, но время подошло просто идеально – в тот момент Шики возвращалась назад.

Кажется, моя голова раскалывается по швам и подавляет меня так, что я с трудом слышу, что говорит Ширазуми. Мое сердце отчаянно стучит, кровь как огонь бежит по телу, и я не знал, что может быть настолько сложно заставить себя дышать.

– Прошлый понедельник, те четыре жертвы… это был ты, – с трудом выдавливаю я.

Он удовлетворенно кивает.

– Да, они были бесполезны. Я убедил их напасть на нее, но Реги лишь вырубила их, не пролив ни капли крови. Реги никогда не переходила границу. Мне нужно было прибраться за ней и убить их всех, чтобы они не проболтались. Но если хоть на мгновение я заставил Реги усомниться в себе, то это стоило всех усилий. Время почти пришло. Прости, что ранил тебя, Микия. Все нормально. Со временем все станет получше.

На полу лежит нож, и маленький цилиндрический объект – он берет их уцелевшей рукой. Что-то в этом ноже вызывает подозрение. Что-то знакомое есть в его стройной фигуре и мастерстве ковки… как у Шики…

– Нет. Что ты сделал с ней?

– Ничего такого, что навечно ранит ее. Теперь мне нужен ты.

В его голосе слышно изменение, он становится мягче, более похожим на голос человека, которого я когда-то знал, хотя слова не меняются.

– Забудь о Шики на секунду. Она просто отдыхает этажом выше, и завтра же я отправлю ее домой.

Он подходит ближе, держа в руках оба предмета.

– Давай начнем. Не беспокойся. До этого момента я страдал от провалов, потому что давал им лишь лекарства. Но теперь я вспомнил, что говорил Арайя. Для пробуждения истока нужно согласие обоих вовлеченных. В этот раз я все сделаю правильно. Если хочешь, все это будет твоим. Ты же не станешь провалом, Микия? Ты можешь быть особенным.

Снова нотка волнения в его голосе. Я трясу головой.

– Стать особенным, но потерять себя…

Я кашляю, обнаруживая, что мне сложно дышать и говорить в одно и то же время.

– Не ты ли мне говорил, что всегда ненавидел все это, Ширазуми?

– Слова, сказанные в пылу момента. Слова можно изменить. Посмотри, что случилось со мной, когда я был пробужден! Я могу делать то, чего не может обычный человек. Я не неудачник, и никто не может сказать, что я слаб. Я делаю, что хочу и живу, как хочу. Это счастье, о котором Лио Ширазуми четыре года назад не мог и мечтать.

Желание стать особенным, превзойти сверстников. Обычное желание. У Ширазуми есть грехи, но это не один из них.

– Такой, как ты, не будет смыт, Микия. Я все еще здесь, все еще Ширазуми Лио. Я освоил этот импульс, и ты сможешь. Не бойся его. Я поглощал вещи, поглощал людей, не под влиянием истока, но по собственной воле.

Это истинное лицо человека, которого ты знал, и ты будешь дураком, если подумаешь, что я лгу. Его последние слова были предсмертными муками проклятого человека, пытающегося выдавить из тебя последнюю симпатию.

Токо-сан всегда предупреждала меня.

– Ты не удивлен? Я хотел увидеть, как изменится твое лицо в этот момент. Почему ты не удивлен, Микия?!

– Потому что я знаю.

– Что?

Его лицо выражает крайнее изумление.

Я не лгал. Я же читал дневник. Я знаю, что его спуск к безумию стал его прощанием с человечностью. Когда человек, которого я знал как Ширазуми Лио, перестал существовать. Он хотел, чтобы я спас его тогда – последнее доказательство его бывшего достоинства, эхо прошлого. И я хочу сделать это, но как?

– Ты совершил много убийств, – начинаю я, – и чтобы убежать от грехов, ты отбросил себя. Ты оправдался любовью к Реги Шики, разыскал ее, чтобы в твоих убийствах был смысл. Но что за это за больная любовь?

– Тихо! – он повышает голос. Он подходит ко мне, все еще лежащему и не желающему двигаться, и пинает меня в спину. Вспыхивает и также быстро исчезает боль, смешиваясь с другими болями в моем теле.

– Мы не обо мне говорим. Мы говорим о тебе.

В его голосе четко слышно раздражение.

Он вонзает нож в землю, используя его, чтобы рассечь цилиндрический объект напополам.

– Плохо, что тебе придется принять так много лекарств за такое короткое время, но ты не оставляешь мне выбора. Благодари свое собственное упрямство.

Он хватает меня за волосы, поднимает и прижимает к стене. Запихивает наркотик в рот и жует его. Потом, наклонив меня, он прижимает мой рот к своему. Его язык проскальзывает внутрь, принося за собой наркотик. Я не могу сопротивляться. Наркотик спускается по моему горлу. В конце концов, он отпускает меня и смотрит с выражением спокойного ожидания.

– Это все решит. Это десятикратная доза. Твое тело не выдержит ее, это точно. Но прежде чем эффект станет серьезным, ты возьмешь это и запихнешь себе в глотку, – говорит он, доставая красную марку из пальто, и роняет ее на пол рядом со мной. – И ты сделаешь это сам, потому что ты хочешь, потому что нуждаешься в этом. И ты отбросишь себя также, как и я, Микия.

Мое зрение начинает затуманиваться, и все кажется выпадающим из фокуса.

– Так чего ты ждешь? Хочешь быть особенным? Хочешь освободиться из тюрьмы своей жизни? Так почему ты не слушаешь? Ешь, Микия! Ты нужен мне!

Я вижу дозу бладчипа на полу, в пределах досягаемости. Я игнорирую ее, но Ширазуми поднимает ее и вкладывает в мою здоровую руку. Когда я не двигаюсь, он начинает заметно злиться.

– Просто прими это, Микия! Иначе наркотик разорвет твое тело на части. Ты просто упадешь замертво, если не съешь это. Выбирай! Умереть человеком или жить чем-то большим. Это даже не выбор. Любой скажет, что ответ очевиден!

Он прав. Для большинства это даже не выбор. И тем не менее, я качаю головой.

– Почему? – спрашивает он, его голос словно выжат из горла. И хотя, наверное, было бы лучше не отвечать, я все же говорю:

– Возможно, это просто не так интересно.

Лицо Ширазуми выглядит так, как будто оно замерзло, и ошибки в его наспех придуманном плане начинают вылезать тут и там. Огонь в моей крови ощущается так, словно он вот-вот вылетит из вен, становясь все горячее до тех пор, пока, я подозреваю, не закипает кровь.

– Когда я смотрю на тебя, Ширазуми, я вижу лишь сломанную вещь. Если стать особенным значит стать тобой, то быть особенным не так уж и круто. Быть особенным не для меня.

В глазах Ширазуми не осталось дружелюбия, не осталось той маленькой теплоты, что все еще была в них. Мои слова укрепили его убеждение, что я враг.

– Что ты несешь? У тебя нет выбора! Я знаю, ты такой же, как все, всегда хочешь быть лучше. Я знаю!

Он негодующе и недоверчиво кричит, смеется как безумец, нависая надо мной. Я не могу сказать, рожден этот смех паникой или раздражением.

– Как ты вообще можешь говорить такое, Кокуто? Черт, ты серьезно? Ты позволишь себе умереть? Так какого хрена ты ведешь себя так, словно это нормально? Это ты сломан, да. Всегда было в тебе что-то не так, я знал это.

– Это с тобой что-то не так, Ширазуми. Посмотри на себя и скажи, что я неправ, – выплевываю я, будто меня заставляет это сделать мое тело. Это не окажет мне услуги в отношении того, сколько мне осталось жить, но если эти слова заставят его задуматься о себе, то может, это тоже неплохо.

– Такова твоя повседневная жизнь. Когда ты первый раз убил кого-то, ты не мог вынести вида своего преступления. Ты сбежал. И ты заставил себя поверить, что убийства можно оправдать, что они неизбежны, ненормальные убийства ненормального разума. Холодный комфорт и слабое оправдание. И ты отдался своему безумию. Ты думал, это будет удобный выход, что-то, что ты сможешь говорить себе. Но дело в том, что даже сейчас ты все еще бежишь.

Вот и все, думаю я. С тех пор, как он впервые убил человека и попал в планы мага по имени Арайя Сорен, Ширазуми Лио был безвозвратно потерян. Он посчитал себя сломанным и стал таким со временем, потом он искал Шики, которая, как он думал, была таким же монстром, как он сам. Его монструозное существование было бы спокойнее, если бы он знал, что есть и другие чудовища, прячущиеся в ночи, такие же сломанные, как он сам.

Ширазуми просто говорит:

– Заткнись, – и сужает глаза. Но если я не скажу ему все, что должен, то мое появление здесь будет бессмысленным.

– Шики растили как инструмент, и она ничего не знала, кроме искусства убийства в течение долгого времени. Но ты принял убийство за опору твоих проблем. От этого несет ложью. Новости неправы, называя тебя смертоносным чудовищем. Шики несет на плечах намного более тяжкий груз, чем ты. Ты не знаешь, насколько тяжело для нее сдерживать импульс, в котором у нее нет выбора. У тебя всегда был выбор, и ты сделал его.

– Заткнись, Кокуто. Я предупреждаю тебя…

– Ты глуп, раз считаешь вас с ней похожими. Ты сломанное зеркало, видящее то, чем никогда не станешь. Ты совершил убийство, но отрицал природу собственного греха. Ты просто бегаешь, как трус. Ты не убийца и не смертоносное чудовище. Просто бешеный пес по имени Ширазуми Лио.

Он хотел, чтобы его спасли. Но Токо-сан права. Она всегда оказывается права. Его нельзя спасти, как бы я этого ни желал.

– Я велел тебя заткнуться нахер, черт возьми!

Его крик переполнен злостью, произнесен как могущественное проклятье. Он поднимает нож Шики с пола, удостоверившись, что я не могу и не буду двигаться, и поднимает его над головой.

Его дыхание останавливается. Мое тоже. Он оставляет последнее действие своей ярости. Нож опускается. Мгновение ослепляющей боли, когда моя голова кажется готовой расколоться от того, что клинок вгрызается глубоко в бровь, быстро спускаясь через глаз. А потом мир исчезает.

/6

Тело соскальзывает по стене и останавливается на полу. Упав лицом вниз, Микия Кокуто лежит неподвижно. Из его лица струится скользкая яркая кровь, текущая с левой стороны и смачивающая грязный бетонный пол.

Мои руки сжимают нож, покрытый кровью, хотя это не мой нож. Я глупо смотрю на него, замерев на месте, боясь приблизиться к трупу Микии или хоть немного его побеспокоить. Он мертв.

– Прости. Я…это не входило в мои планы.

Мой тихий шепот эхом разлетается по комнате, но только шум дождя отвечает мне.

Слезы появляются у меня на глазах. Единственный союзник старого Ширазуми Лио покинул меня. Давние воспоминания бегут перед взором. Воспоминания о том, как Ширазуми Лио бросил школу, о шутках и сомнениях, угрозах, лекциях от неодобрительных лиц и голосов. Но только Микия Кокуто пожелал мне удачи. Это воспоминание нельзя забыть. Счастье Ширазуми Лио все еще сияет слабым, затухающим маяком внутри. Но теперь этот маяк, притягивавший старые эмоции, тухнет, и тем, кто убил его, был я.

Я знаю, как легко умирают люди. Старый Ширазуми Лио однажды пытался увернуться от этой правды, но к его отчаянию, он столкнулся с ней лицом к лицу в первый раз, когда убил человека. Но сейчас это точно не моя вина.

– Почему ты решил противостоять мне Кокуто? Когда ты был моим единственным другом. Ты знал, кто я такой. Я думал, ты был единственным, кто не станет моим врагом.

Даже если мир не принял меня, то, по крайней мере, это мог сделать он. Если бы он был жив!

Он был прав. Не осталось любви к Реги Шики. В ней нуждаюсь только я, смертоносное чудовище. Если бы она была такой же, как я, то что тогда? Особое существование важно только из-за своей уникальности. Чудовище уже решило убить ее, даже если она вернула свое исходное предназначение. Видя, как то, что я потерял, лежит передо мной, я осознаю. Я, убийца, нуждался в компаньоне, и я, Лио Ширазуми, нуждался в Микии. Возможно, единственной причиной того, что старый Лио до сих пор был жив, был он. Когда он стоял передо мной, ломка смягчалась, давление слабело. Теперь он неподвижно лежит передо мной, и я ничего не чувствую

И так часть меня, все еще державшая в себе старого Ширазуми Лио, стихает и тает. Прости, Кокуто. Похоже, часть меня, в которую ты верил, наконец исчезла.

– Насчет остального… – бормочу я, облизывая губы.

Все хорошо. Я жив. И Реги Шики тоже. И когда она станет такой, какой была раньше, все станет хорошо. О, да. Мне больше не нужен Микия. Разве не этого я всегда хотел? Я справлюсь с импульсом внутри, я знаю, что кто-то подобный мне существует. Я скоро увижу ее. Я выхожу из комнаты, забираясь в главный склад, мой сад греха, где Шики, девушка, которую я так долго любил, все еще ждет.

Кровь злит и манит меня, и я восторженно улыбаюсь. В моем разуме висит ее изображение, которому всего несколько минут, она покрыта потом и слюной, и я сглатываю в предвкушении. Я хочу сделать это с ней прямо сейчас. Когда Кокуто умер, не осталось ничего, что заставляло бы ее поддерживать глупый маскарад. Настоящий убийца придет в самой очаровательной форме.

Таблетки все еще должны действовать. Даже если она в ярости бросится на меня, она не сможет стоять. Никто не смог бы подготовить лучшей сцены. Мой язык трепещет, смакуя мысль. Я хочу сожрать ее внутри и снаружи, начав с кончиков пальцев, перейдя на тело, испить ее вкуснейшего пота, восторгаться ее запахом, вкусом ее внутренностей.

– Пот?

Я останавливаюсь посреди зарослей.

Да, она потела, когда я вколол ей наркотик. Но как, почему настолько сильно? Я вколол ей простой миорелаксант. Она не должна была так потеть. Словно ее тело использовало пот, чтобы избавиться от токсина…

– Нет. Не может быть.

Я перехожу на бег как только эта мысль появляется в моем разуме, спешу к месту, где я оставил Шики одну. Пробиваю путь через густые кусты. Я добираюсь туда за несколько секунд, надеясь увидеть картину, которую желал.

Но ни слова не вырывается из моего рта. На маленькой бетонной дорожке, в том месте, где марихуана еще не пустила корней, стоит она. С суженными, решительными глазами, контрастирующими с ее подавляющей аурой хладнокровия, Реги Шики стоит передо мной.

/7

Даже растрепанная Шики по-своему красива. И потому Ширазуми Лио на мгновение забывает дышать. Наручники, когда-то сковывавшие ее, висят с ее правой руки, как слишком большое украшение. Они не повреждены, ни царапины на цепи, ни разлома в кольцах. Но этого нельзя сказать о левой руке Шики, из которой льется свежая кровь. Похоже, чтобы высвободить руки, ей пришлось прогрызть основание своего левого большого пальца.

Лио Ширазуми довольно смеется.

– Ты и правда лучшая, – говорит он, хотя его смех не может спрятать дрожи в голосе.

– Идеальное чудовище.

Даже его шея трясется, когда он это говорит. Он жалок. Он – один из актеров, но его игрой меня не проведешь. Я уже устала слушать голос этого ублюдка и у меня нет времени слушать его лепет о взглядах на мир.

– Теперь, Реги, давай начнем. Ты связана со мной, – говорит он, приближаясь ко мне уверенными шагами, как мотылек к огню. Но я даже не удостаиваю его взглядом.

– Найди кого-нибудь другого, кто будет встречаться с тобой. Потому что я точно не буду.

Он не сразу осознает, что я только что сказала, замирает на месте с самым шокированным выражением на лице.

– Что? Но…

– У меня нет ни времени, ни желания бегать по округе с таким психом как ты.

Что бы я вообще делала, если бы была таким же чудовищем? И если это все, что он может предложить, то ему точно нужно поднять ставки. Я знаю, чего хочу уже очень долго. Я хотела, чтобы пустота в моей душе была заполнена. И возможно, мой убийственный импульс никогда не получится заткнуть насовсем, но я думаю, я смогу держать его в узде.

Причины Шики для убийства и причины Шики для убийства были различны. События прошлого лета показали мне это. Я так сильно боролась, искала то единственное ощущение жизни. Но теперь даже это становится бесцветными воспоминаниями, и кто знает, найду ли я его когда-нибудь. Я знаю, что эта маленькая пустота в душе, о которой говорила Токо, уже вовсе не так пуста. И потому я не Шики прошлого. Я могу вернуться домой, искать, что значит быть мной, и если я не смогу узнать этого, то путь будет так. Но я не пойду на поводу у удобного оправдания о рождении с убийственной жилкой как способа сбежать от своих проблем. Я должна сделать это ради того, кто заполняет пустоту в моей душе, и ради Шики, который пожертвовал собой ради моего счастья.

– Ты же шутишь, да, Реги?

– Черта с два, смертоносное чудовище-сан.

С этими словами я начинаю идти. Мое тело все еще страдает от тошноты, и левая рука дьявольски болит, но даже в этом состоянии я прохожу мимо Ширазуми Лио, как будто он был каким-то незнакомцем на улице. Он даже понятия не имеет, с чего начать, хотя его дыхание начинает становиться громче и громче, пока он пялится на мою спину.

– Так даже ты предаешь меня? – спрашивает он, его слова превратились в тихий шепот в шуме дождя. Да, я не слышу ничего, кроме шума дождя.

– Я не пропущу тебя. Я так много сделал для тебя. Многих убил. И теперь ты выбрасываешь меня как мусор? Это меня ты должна благодарить! Ты должна быть моей!

Я слегка шатаюсь, но быстро выравниваюсь и продолжаю идти. Должно быть, из-за наркотиков. Здесь их так много. Я должна выбраться отсюда и ни разу не обернуться. Выбраться отсюда, вернуться в знакомый дождь. Но он снова говорит, в этот раз явно слышимый сквозь шум дождя.

– А, понятно. Возвращаемся к Микии, да, Реги?

В его голосе расплывчатое веселье.

– Так почему бы тебе не остаться? Он уже тут.

Что? Я… Я правильно его расслышала? Нет, не может быть. Он не мог погнаться за мной.

– Т-ты…

Я не могу сказать этого. И хотя я была настроена не оборачиваться, я это делаю. Почему? Когда я была так близка? Я обещала себе, что не будет убийства, что мне просто нужно жить.

– Это твоя вина, ты не хотела помогать мне, Реги. Я попытался найти кого-то немного более… сговорчивого. Конечно, не получилось.

Что он говорит? Его голос кажется таким тихим и выцветшим, а мой слух приглушен громким шумом.

– Это твой нож? Спасибо, что позволила мне одолжить его. Жаль, что я его испачкал.

Металлический щелчок, когда он бросает нож мне под ноги. Серебряный блеск испорчен красными пятнами. Чья-то кровь. Его кровь. Нет. Запах ее слишком знаком. Запах крови той ночью под тяжелым дождем. Его не забыть.

– Так… ты покинул меня, – говорю я себе под нос, идя вперед. Я должна взять нож.

– Я позаботился о нем. Чтобы ты, наконец, смогла делать то, что должна. Кокуто читал мне проповеди до самого конца. В этом на него можно было положиться. Он нес какую-то чушь о том, что мы противоположны. Забавно, да? Мы же так похожи, ты и я!

Дождь стучит по крыше склада раздражающе громко. Я опускаюсь на колени, чтобы взять нож. Кровь на нем свежа, она лишь недавно вытекла из тела. Я потеряла его, так рядом и так близко во времени.

Идиот. Я говорила тебе остаться с Токо. Умереть так бессмысленно… это так на тебя похоже.

Убей Ширазуми, и пути назад не будет, Шики. Он сказал мне сдерживаться, я знаю. И все же зверь, которого он пытался защитить, прирезал его без колебаний. Я видела этого зверя как кого-то, кого я должна прикончить. Может быть, я все-таки была права. Может быть.

Я сжимаю руками нож, одна ладонь сжимает обнаженное лезвие. Я стою, держа его у груди. И не поднимая головы, я говорю:

– Ладно. Давай потанцуем.

Я не могу поднять на него глаза. Как и раньше, просто дать ему равный взгляд будет слишком большой честью.

– Ты сказал, что не сможешь простить меня. И на этом условии мы сойдемся, Ширазуми.

После этого зверь срывается с места. Я игнорирую его. Он умрет. Или я. Но все это может подождать. Оставшееся тепло крови на клинке зовет меня почувствовать его прежде, чем оно исчезнет.

Лио Ширазуми прыгает, бесхитростно нападая сверху. Но я не двигаюсь. И в следующий миг, зверь ударяет меня, когти вгрызаются в мою ногу, разрывая плоть и испивая моей крови, прежде чем она разольется по полу. Он пробегает мимо меня. Но я не двигаюсь.

Я сжимаю нож изо всех сил, словно это бесценное сокровище. Напоминание о смерти. Тепло крови исчезает, воздух или мое тело крадут его. Умирающее сердце, прижатое к моей груди. Мое тело тоже холодеет настолько, что я чувствую дрожь. Но боль от раны в боку слаба и далека, как тихое эхо ветра. Потому что я все еще помню боль той залитой дождем ночи, когда я преследовала и ранила его.

Лишь замороженные вздохи играли между нами.

Пока мы смотрели, как наше дыхание медленно замирает.

Враг снова ударяет меня, ногти, больше похоже на когти, вгрызаются в плоть другой ноги. Он не торопится убить меня. Он наслаждается собой, играет со своей жертвой. Все-таки у него есть все время мира.

Даже воспоминание о дожде:

О бесконечной серой пелене, что видели мы после школы,

где я услышала твой свист.

Он пробегает еще раз, вырывая плоть в боку. Слышен звук разрыва, и звук чего-то, капающего на бетон. Когти вонзаются до костей, и маленькие ручейки крови стекают с моих талии и ног, окрашивая пол в ярко-красный цвет. Даже стоять уже тяжело.

Сейчас я вспоминаю Шики. Его, и счастливые минуты, которые он проводил с тобой в те ленивые вечера.

Даже воспоминания о закате:

О классной комнате, залитой оранжевым солнцем,

где мы с тобой говорили.

Зверь демонстрирует свою силу, свою власть. Он движется быстрее, чем я могу увидеть, и его атаки находят цели, как будто для него мир замедлен. Я никогда не смогла бы сравниться с ним. Я потеряна, как и мое тело. Но моя рука может двигаться. Я должна остановить зверя, когда он сделает четвертую попытку.

Рядом со мной ты улыбался бы, и этого было бы достаточно,

чтобы успокоить мою душу.

Он приближается в четвертый раз. Он идет за моей правой рукой. И хотя я видела его, я не смогла заставить себя двигаться. Как я могу убить его?

Рядом со мной ты шел бы, и этого было бы достаточно,

чтобы закрыть бездну между нами.

Я теряю слишком много крови, и мир становится темнее. В любой момент я могу упасть. И все же я помню его слова. Я не могу убить Ширазуми Лио. Это его последняя просьба. И только эта мысль сейчас дает мне ценность.

Однажды, на миг,

Мы остановились в тени,

теплый неподвижный свет пробивался сквозь листья.

Но я рада. Ты был здесь ради меня, готов вернуть меня на верный путь, когда я сбивалась с него, всегда готовый принять меня. И эти минуты, хоть я никогда этого не говорила, были счастливейшими в моей жизни.

И там, смеясь, ты сказал однажды,

что мы будем стоять на том же месте.

Зверь снова приближается, в пятый и последний раз. Он нацелился на шею. Мы оба знаем, что случится. Будет разорвана важная артерия, и моя жизнь вытечет – в тот момент все это закончится.

Это были слова, которых я так долго ждала.

Смерть приближается, и если я обернусь, я увижу, что она гордо и хвастливо улыбается. Каждая царапина, которую он мне наносит, это еще один удар по счастливой лжи, иллюзии мирного существования. И прошлого, которое никогда не повториться, скучной ученической жизни, остатков дней без конфликта, без чудовищ, без безумия.

Теперь лишь мимолетные воспоминания о днях,

никогда не осуществленных.

Спасибо. Мне правда жаль.

Я наконец поднимаю голову, глядя моим внутренними глазами, Мистическими Глазами, и передо собой вижу смерть врага, разбегающуюся по его телу.

Я знаю, я потеряю всю себя, в которую ты верил. Но я потеряла и тебя, я любила тебя. И я знаю, что не будет никого рядом со мной, чтобы вытащить меня назад в твой мир. Но все же… но все же… этот дикий зверь убил тебя. И это то, чего я не могу простить.

Мой враг идет, безрассудный и уверенный в победе. Его легко убить. Я слегка двигаю ноги. Пол – вода. И я должна быть легка как лебедь. Тогда конец будет милосердно быстр.

Вот и он. Одна рука Ширазуми Лио вытянута, на ней танцует одна из линий смерти. Я позволяю ему приблизиться настолько близко, что чувствую его запах. И когда его рука почти касается моей шеи, я взмахиваю ножом, убивая руку и легко отбрасывая ее, когда она теряет силу. Нельзя терять время. Я переключаюсь на его ноги, опуская руку с ножом широким ударом по линии на его левой ноге, убивая и ее. Он начинает падать, теряя равновесие на мертвой ноге. Потом еще одним быстрым движением – правая нога. И пока он еще в воздухе, я вгоняю клинок глубоко в его грудь одним четким и сильным ударом толкая его на землю.

Нож стоит, словно путевой столб, пронзив его грудь до сердца. Ширазуми кашляет еще раз – и все заканчивается. На его мертвом лице написано удивление, как будто он озабочен тем, насколько быстро он умер, а не тем, что он умер вообще.

Лио Ширазуми лежит мертвый на полу склада, а Шики все держится за клинок, торчащий из его груди, обеими руками, вынужденная для этого опуститься на колено. Свет проходит через окна, приглушенный, пепельный, заливая девушку и труп бледным освещением, в котором она выглядит как психопомп[8], торжественный и бесцветный.

Кровь не течет из трупа. Раны кажутся пустяковыми, если не считать рану в груди. И все же он мертв. Такова сила Мистических Глаз. Нечему вытекать. Единственная кровь, которая заливает пол, течет из собственного тела Шики. Кровь из руки, из ноги, из тела, из ран, которые она все еще пытается выдержать. Ее это не слишком беспокоит. Бывало и хуже.

Даже так, руки, мгновение назад державшие нож, теряют всякую силу, которая оживляла их, и падают к бокам Шики, а она сама падает на спину. Тяжелый вздох слетает с ее губ. Она дышит большими глотками воздуха, сражаясь с болью. Она позволяет телу отдохнуть, чтобы позже позвать кого-нибудь на помощь.

– Бесполезно, – шепчет она себе, глядя на свет неба.

За окном все тот же дождь. «Как всегда зимой, – думает она, – под этими небесами я пачкаю руки кровью.»

Я не могу вернуться домой. Ты разозлишься, если я появлюсь на твоем пороге такая грязная.

– Но я знаю, ты все равно будешь ждать меня.

Ты шел рядом со мной. Ты держал мои окровавленные руки и указывал мне путь домой. Это времена, покрытые туманом, теперь улетают и скоро исчезнут совсем.

Она сглатывает, ее сознание колеблется и дрожит так же, как пламя поминальной свечки, и есть что-то справедливое, думает она, в уходящей жизни. Она выравнивает дыхание, не чтобы жить, но чтобы спать сном праведника. В глазах, пьющих солнечный свет, показываются слезы. Она вспомнила старое обещание – плакать, только когда это будет стоить слез. Ничто не казалось более подходящим, чего его смерть.

Она закрывает глаза и замолкает. В ее мыслях нет сожаления.

Но это только вопрос времени, когда я сойду с ума так же, как Ширазуми – монстр, попробовавший тепло, не может вернуться, из-за черты, за которой лишь пустота.

Второе расследование убийства – 7

Мир пропал. Так мне сначала показалось.

Я кашляю, выплевывая что-то жидкое, что, кажется, вырвалось из моей груди. Что-то в моем теле не позволяет мне умереть. Первое, что я обнаруживаю, это то, что я могу двигать руками, а затем и всей верхней половиной тела. Мои ноги двигаются, но лишь слегка. Они словно спят, и неважно, как сильно я пытаюсь, я не могу заставить их двигаться так сильно, как хотелось бы. Я ползу к ближайшей стене, хватаюсь за подоконник и поднимаю себя.

Зрение возвращается, но все вокруг туманно, контуры предметов подернуты белым и красным. Мое чувство боли не отстает. Где-то в теле я чувствую боль. Я не могу понять, где точно, но где-то есть тупая, пульсирующая боль. И потом я вспоминаю.

Я кладу руку на левый глаз, и она становится мокрой и красной. Немаленький объем крови. И как ни странно, боль слабее, чем я ожидал. Кровотечение тоже не такое сильное. Может быть, наркотики, которые Ширазуми дал мне, на это повлияли? И все же рана сама по себе ужасна. Последнее воспоминание перед тем, как я потерял сознание – это нож, прорезающий путь от лба до левой щеки, вырезая по пути глаз. Наверное, слишком поздно спасать его. Это чудо, что я все еще жив, и что мой правый глаз не умер вместе с левым.

Опираясь рукой на стену, я продвигаюсь к лестнице, ведущей в главный склад, и карабкаюсь, вынужденный тащить ноги, держась за перила и подтягивая себя шаг за шагом. Наверху, я обнаруживаю, что этаж захвачен травой. Я не готов сходу определить, что это, и в тот момент меня это не особо интересует. Даже среди боли, крови и анестетического эффекта наркотиков в моей голове есть лишь одна мысль.

– Шики, – слово слетает с моих губ как молитва.

Без стены, на которую можно опереться, идти намного сложнее. Склад похож на пещеру, и растения лишь ухудшают мое и так не самое острое зрение. Я делаю шаг, и тут же падаю на землю. Вспышка боли простреливает через все тело, и мир на миг чернеет, прежде чем стать прежним.

Что я делаю? Застрял в окровавленном, искалеченном, израненном теле, в каком-то лимбе между жизнью и смертью. Я могу лишь надеяться, что падение не открыло каких-то уже закрывшихся ран. Подо мной почва. Мои колени гнутся и не подчиняются, так что у меня нет выбора, кроме как ползти. Только тогда я осознаю, насколько велико это здание, и насколько мал я, и как сильно трава может мешать зрению на этой высоте. Я чувствую, будто левый глаза вырывают горячими щипцами, правый глаз показывает мне изображения призрачных контуров, и я никак не могу исправить это.

Сбив дыхание, я на миг останавливаюсь. То, что Шики здесь – лишь моя догадка. Я не должен торопиться, если не хочу себя убить. Так что я медленно продвигаюсь, пытаясь успокоить мысли.

Если я найду Шики, уже скрестившую клинки с Ширазуми Лио, что я сделаю? Убей Ширазуми, и назад пути не будет. Я сказал это ей.

Не будет пути назад. Я не хотел, чтобы она совершала убийство. Потому что я люблю ее. И я хочу продолжать любить ее. Я лишь хотел дарить ей радость. Я не хотел, чтобы она причиняла людям боль. Называйте это эгоизмом. Но даже она питала отвращение к убийцам.

Однажды я сказал, что верю в нее. Так ли это на самом деле или это были просто удобные слова, в которых я что-то прятал? Чем бы это ни было, сейчас я должен поверить в нее и в возможность того, что может быть, она сможет вернуться, несмотря на мои слова.

Со скоростью улитки я продвигаюсь по траве, направляясь к центру этого места. Со временем мои руки натыкаются на место, где почву сменяет бетон. Я оказываюсь на дорожке, где не растет трава, и там, в центре всего этого, я нахожу Шики. Рядом с ней лежит тело Ширазуми Лио, целое, но неподвижное. На первый взгляд, ни один из них не подает признаков жизни.

Значит то, о чем я подумал, оказалось правдой. Ширазуми погиб от твоей руки, Шики. На время я отбрасываю эту мысль. Сейчас я должен узнать, что случилось с ней. С огромным трудом я умудряюсь проползти последний отрезок пути до места, где она лежит. Ее глаза закрыты, ее лицо наконец-то спокойно. Все ее тело в жутких ранах – на ногах, талии и руке, ее одежда и кожа испачканы кровью и грязью. Бледное лицо и мало тепла в ее хрупком теле… и все же ее грудь размеренно поднимается и опускается.

Жива. С облегчением, я оборачиваюсь к Ширазуми Лио. С учетом его состояния, нет сомнений, что он мертв.

Прости, старый друг. Неважно, в какой ситуации ты оказался, ты не заслуживал смерти. Но ты умер сегодня, и ты единственная жертва из нас троих, кого можно оплакивать. Однако это не мешает мне радоваться тому, что Шики жива. Я не жалею тебя. Напротив, я проклинаю тебя. Только из-за тебя Шики пришлось совершить это чудовищное деяние.

Бледный, тонкий палец касается моей щеки, легко скользя по коже и крови. Ее палец.

– Ты плачешь, Кокуто? – спрашивает Шики, оглядывая меня тусклыми, сонными глазами. На ее лице видно приятное удивление, когда ее рука тянется к ране на моей щеке, и вырезанному глазу. Белые пальцы краснеют. Шики пытается подняться, но стонет и сдается. И я не в том состоянии, чтобы вынести ее отсюда. Так что мы лежим, друг напротив друга, глядя в глаза.

Лишь наши замороженные вздохи играют между нами.

Пока мы смотрим, как наше дыхание медленно затихает.

– Я убила Ширазуми, – шепчет Шики.

– Да, – киваю я.

Она поворачивается к останкам Ширазуми Лио в последний раз, глядя на самую ужасную вещь, на которую она способна, потом поворачивается к небу за окном.

– Так много я потеряла, и так много еще могу потерять, – говорит она грустным, пустым голосом.

Она думает, что потеряла что-то важное, что потеряла себя. Может быть, она думает, что потеряла меня. Как сказал ее дед. И следуя этим словам, она думает, что встретит смерть одна, в пустынном месте.

– Неважно. Я говорил тебе. Я понесу их вместо тебя.

Капля крови падает на лицо Шики, красная слеза грешника. Прошлым летом я пообещал тебе это, а ты впервые улыбнулась под дождем. Я сказал, что понесу твои грехи вместо тебя.

Так что я буду держать это в себе. И до дня своей смерти ты никогда не будешь одна.

– Но я убийца.

Голос слаб, едва слышный шепот девушки, винящей лишь себя и готовой вот-вот расплакаться, как ребенок. Она знает, что грех никогда не исчезнет, неважно, как сильно она просит о прощении, ее скорбь вернется к ней. Даже я думаю, может ли прощение прийти ко мне, для других людей этот вопрос просто неразрешим.

– Я говорил тебе, что убийство – это последняя черта, которую ты пересечешь. И все же ты пошла вперед и пересекла ее. Ничему не учишься? Может, я просто сам маленький переход. И не думай, что слезы вытащат тебя из этого.

– Хех. Бессердечный засранец.

– Да. Твои маленькие фокусы тут не сработают.

По этим словам, этой отличительной манере речи, я понимаю, что она вернулась. Она тоже это знает. В ней теперь есть спокойствие. Она слегка улыбается и облегченно закрывает глаза, так спокойно, что можно подумать, что она спит. Еще одна красная слеза падает на ее щеку.

Я беру грязную и окровавленную девушку своей почти онемевшей рукой и, обнимая ее за плечи, помогаю подняться. Я обнимаю ее и прижимаю к себе так сильно, что если бы смерть пришла за нами, ее бы она получила в последнюю очередь. И сжимая ее в объятьях, я обещаю ей кое-что.

– Шики… я никогда не отпущу тебя.

Слова тают в бесконечном дожде. Возможно, слова неважны. Возможно, в них никогда не было смысла.

Возможно, все, что сейчас важно, это то, что я могу прижать ее к себе, и что ее руки обнимают мою спину, возвращая объятья с краткой силой, которую я чувствую в ее руках.

/8

Февраль пришел и ушел, но зима все еще околдовывает город. Температура очень низкая, и новости говорят, что завтра будет снегопад. Даже сейчас, в начале марта, последний шепот зимы чувствуется сквозь кожу. Весна кажется все еще далеким сном.

Смертоносное чудовище, угрожавшее миру и покою улиц, мертво, – найдено полицией умершим по неизвестной причине. Официальное заявление говорило, что его сердце просто остановилось, прежде чем был нанесен удар в сердце, и что в любом случае он лишь едва промахнулся. Озадаченные судмедэксперты с сомнением объявили, что это какая-то передозировка, и что ранам и следам порезов на теле суждено преследовать какого-нибудь несчастного детектива из отдела убийств, пока дело не будет брошено в папку и закрыто в шкафу, холодное и забытое.

Той ночью я доставила Микию в госпиталь – он был слишком сильно изранен – а сама пошла к Токо за сменной рукой. Палец, который я откусила, был протезом, которым Токо давно обеспечила меня, так что его легко было заменить. Домашний врач Реги знал, как быстро я восстанавливаюсь от подобных ранений, и не посоветовал ничего особенного. Конечно, до конца февраля я почти восстановилась, пока Микия все еще был на больничной койке, где ему нужно было оставаться две недели.

Ну, до сегодняшнего дня. Сегодня он наконец выберется из больницы, которую, как он много раз заявлял, ненавидит. И потому сейчас, укрытая тенью большого дерева около той самой больницы, я храбро встречаю холодную погоду и жду. Отсюда я вижу холл национальной больницы и смотрю, как машины ездят по эллиптической дороге вокруг, приезжая и уезжая, в то время как люди проходят через вход.

Я жду два часа пока, наконец, не замечаю мужчину, одетого во все черное, выходящего из дверей. От брюк до куртки, он одет в им выбранный цвет, его единственная уступка моде. Я вижу белую точку на его руке, что меня на миг удивляет, но потом я замечаю, что это бинт. Когда он выходит из больницы, он оборачивается в последний раз, чтобы поклониться каким-то медсестрам и врачу, прежде чем быстро направиться ко мне. Я не зову и не машу ему рукой. Только жду.

– Ни единого визита в больницу, – говорит Микия Кокуто, изображая недовольство.

– Это все твоя глупая сестра Азака. Она сказала, что убьет меня, если я покажусь в больнице, и мне кажется, она не шутила, – я точно также хмурюсь с выражением разочарования.

– Надежная, да? – кивает он. – Так поехали? Возьмем такси?

– Как будто тут три футбольных поля до станции. Ладно тебе, тут недалеко, и это полезно для твоих ног.

– Как хочешь. За все поломанные кости я буду винить тебя, – добавляет он, прежде чем пойти вперед. Я иду справа от него.

После этого все становится почти таким же, как было всегда. Мы говорим, как раньше, идя от одного места к другому; в этот раз мы идем к станции. Я бросаю взгляд на лицо Микии. Он отрастил волосы. По крайней мере, с левой стороны. Его челка теперь достаточно длинна, чтобы покрыть левый глаз и большую часть щеки.

– Твой левый глаз… – мой голос затухает.

– Да, пропал. Шизуне была права. Помнишь ее?

– Девочка, видевшая будущее, с которой мы однажды встретились? Да, помню.

– Она мне сказала кое-что интересное. Что если я останусь с тобой, то встречу жестокий конец. Она была права. Мой глаз определенно встретил.

Он смеется, кажется, довольный собственной шуткой. Я не знаю, как нужно реагировать на столь глупую остроту.

– Мой правый глаз в порядке, так что это не очень важно. Сложно будет приспособиться к восприятию глубины, только и всего. Кстати, можешь перейти на левую сторону? Я все еще не привык к этому ощущению, так что если ты будешь с той стороны, я буду чувствовать себя намного увереннее.

Он не ждет моего ответа и быстро смещается так, чтобы я оказываюсь слева, после чего опирается на мое плечо.

– О-о-о, стоп, что ты вытворяешь? – удивленно спрашиваю я. Он снова хмурится, глядя на меня.

– Что? Будешь импровизированным костылем. Придется тебе позаботиться обо мне, пока я не привыкну, – объясняет он, как будто это естественно. Я отвечаю на его взгляд своим угрюмым взором.

– Да ну тебя. Почему я должна терпеть все это?

– Потому что я хочу этого. Но если ты не хочешь, просто скажи.

В больнице с ним что-то случилось, думаю я, если он настолько легко говорит такое. Мы пялимся друг на друга, и впервые я не выдерживаю первой. Я отворачиваюсь от него, пытаясь спрятать пылающие щеки.

– Ну ладно, – отвечаю я ворчливо. Микия смотрит на меня с улыбкой. Оптимизм, должно быть, у него в крови. И он становится заразным. – Но с завтрашнего дня мне нужно ходить в школу.

– Прогуляй денек. В любом случае скоро весенние каникулы. Уверен, учителя поймут.

– Чего?

Микия меня-не-волнует-ты-должна-быть-в-школе Кокуто предлагает мне прогулять? Теперь я точно знаю, что в больнице что-то случилось. Может, потом я даже спрошу его об этом. Сейчас я только смеюсь в ответ.

– Эй, я вообще-то не шутил.

– Я знаю, блин, я знаю, – смеясь, объясняю я. – Я просто думаю, что это довольно эгоистично с твоей стороны.

Он странно улыбается.

– Ты права. Несколько лет назад я влюбился в тебя, не говоря тебе ни слова. И в этом духе, я надеюсь, ты позволишь мне влезть в твою жизнь еще разок или два, – говорит он без тени сомнение на лице. В моей голове вертится краткий и остроумный ответ, но сейчас я предпочитаю его там и оставить. Потому что, по крайней мере, Шики прошлого…

– Хм? Что-то не так, Шики? А, тебе некомфортно? Ты всегда говорила, что не любишь подобные фразы.

Он кажется слегка разочарованным. Я планировала помолчать, но какого черта. Хоть раз я смогу сказать ему прямо?

– Да нет.

Я отворачиваюсь от него, пытаясь найти в себе силы сказать это, не выставив себя полной дурой.

– Шики могла ненавидеть их. А я… ну, можно и послушать.

А, черт. Я знала, что буду смущаться. Никогда не позволяла себе говорить такого. Я оборачиваюсь к нему, хотя кажется, что он в первую очередь удивлен, как будто только что увидел кита в небе. Я хватаю его за руку, чтобы разбить заклинание, и тяну вперед, ускоряя шаг, спускаясь по склону холма. Станция прямо впереди, а после нее и дом. Рука, которую я держу, отвечает хваткой, не уступающей моей по силе, и по какой-то причине даже такая мелочь делает меня счастливой. Я сопротивляюсь желанию улыбаться во весь рот.

Когда мы добираемся до станции, то едем к такому знакомому, исхоженному городу серых башен и стеклянных стражей, темных улиц и неопределенных сущностей, где сотни новых историй рождаются и заканчиваются каждый день. Дорога домой далека и ветрена, на ней легко заблудиться, если ты не знаешь пути. К счастью, мне есть, с кем идти по этой дороге.

В этот раз моя рука тянулась не к ножу. Она тянулась к руке, которой я желала. И что бы ни ожидало нас в будущем, я не думаю, что когда-нибудь отпущу ее. Итак, моя история заканчивается здесь. Я нашла мир в настоящем и прошлом, и теперь время жить будущим. Осталось только дождаться конца сезона. Я никогда так не ждала конца зимы и прихода весны, никогда не наблюдала важности их смены.

Но теперь я смотрю и жду с великим предвкушением.

Граница пустоты

В этот момент город засыпан снегом, худшим снегом за четыре года, и что еще хуже, он идет в марте. Такой толстый слой снега и такая низкая температура – никто бы не удивился, если бы весь город замерз. Даже ночами белые точки томно спускаются на крыши и улицы, не демонстрируя ни намека на таяние, словно небо решило устроить нам новый ледниковый период.

Сейчас полночь как раз одной из таких холодных ночей.

На улицах не видно ни тени, и бесконечная белая пелена снега пробивается лишь светом уличных фонарей. Должно быть темно, но даже тьма не может противиться белизне. В этой сцене контрастом виден парень, гуляющий в сей поздний час. У него нет особой цели. Что-то позвало его сюда, провидение, обещавшее что-то в столь хорошо ему знакомом месте.

Он идет спокойно, так, словно время не имеет значения, держа над головой свой черный зонт. И, в конце концов, он натыкается на девушку, стоящую там же, где и четыре года назад. Одетая в кимоно, посреди пустынной белой ночи, девушка безучастно смотрит в пустоту. И как и четыре года назад, парень зовет ее.

– Привет.

Девушка в кимоно медленно оборачивается, чтобы бросить на него взгляд через плечо, и сладко улыбается.

– Добрый вечер, Кокуто. Давно не виделись, правда? – спрашивает странная Шики Реги в то время, как нежная улыбка на ее губах говорит о прошлом, в котором она знала парня. Голос сердечен, но не интимен.

Парень смотрит на нее, видя внешность знакомой ему Шики – но это не она. И не давно умерший Шики. Это кто-то совершенно иной.

– Я знал, что это ты. Я чувствовал, что мы встретимся друг с другом. Шики сейчас спит?

– Можно и так сказать. Слова сейчас предназначены только для тебя и для меня.

Ленивая улыбка покоится в уголках ее губ.

– Так кто ты такая на самом деле? – спрашивает парень.

– Я есть я. Два индивида, названные Шики, живут внутри, но я не являюсь одной из них. Я та, что живет в пустоте меж двух сердец, двух разумов, двух душ. Или возможно, можно сказать, что я и есть эта пустота.

Ее рука слегка касается груди, когда она закрывает глаза, почти как в молитве.

– То, что противоречиво. То, что ненавидимо. То, что нетерпимо. Прими эти вещи и все иные, и никогда не будешь знать боли. Но есть и иное. То, что гармонично. То, что желаемо. То, что дозволено. Отбрось эти вещи и все иные, и не будешь знать ничего, кроме боли.

Парень осознает, что она говорит о том, чем была Шики, когда Шики и Шики существовали в ней одновременно.

– Одна соглашается, один отрицает, – продолжает странная девушка. – Она завершена, но изолирована. Одна. Не согласен? Один цвет, идеальный и незапятнанный, таков лишь потому, что не присоединился к другим. Он не может измениться, вечно оставаясь тем же. Этим они были. Две противоположности, исходящие из одного единого первичного истока. Пропасть между ними пуста. И в ней живу я.

– Так зачем ты позвала меня сюда, Шики? О, ты не против, если я буду называть тебя «Шики»?

Парень наклоняет голову, показывая замешательство, но девушку это не волнует.

– Вовсе нет, – отвечает она. – Реги Шики – это мое имя. Я буду польщена, если ты будешь звать меня моим именем. Возможно, это даст мне значение.

Что-то есть в ее голосе, думает парень, что кажется одновременно детским и взрослым.

Они так и говорили какое-то время, минуты утекали за бессвязными мимолетными разговорами: парень говорил с ней с каким-то чувством знакомства, а девушка слушала внимательно с размытым удивлением, как будто ничего не изменилось. В чем-то это так и есть. Хотя девушка знала, что она безнадежно отличалась от парня.

– Так, давай спрошу прямо. Шики не помнит, что случилось на этой дороге четыре года назад? – внезапно спрашивает парень. Это было то время, вспоминает он, когда они оба еще учились в старшей школе. Он вспомнил, как спрашивал Шики, когда они встретились снова в школе, встречались ли они раньше. Шики лишь ответила, что она не помнит.

– Боюсь, что нет. Я отличаюсь от нее. Шики и Шики были двумя сторонами одной медали, и их воспоминания были переплетены. Но я являюсь отдельной сущностью, так что Шики не вспомнит слов, которыми мы обменяемся сегодня ночью.

– Понятно, – бормочет он с некоторым разочарованием.

Он встретил ее в марте 1995. Они столкнулись на этой дороге, в день такого же холодного снегопада, как и сегодня, когда оба поступали в старшую школу. Он шел домой, когда заметил одинокую девушку на тротуаре, неподвижно стоящую и глазеющую на звезды. Он на время забыл о своих планах дойти до дома и лечь спать, когда поприветствовал ее простым «добрый вечер», как будто приветствовал старого хорошего друга. Снег тогда был также красив, как и сейчас; достаточно красив, чтобы пересеклись пути двух незнакомцев.

– По правде, я должна кое-что спросить, Кокуто. К сожалению, это будет самым важным, самым последним из вопросов, которые я когда-либо задам тебе. За этим я и пришла.

Девушка смотрит на парня глазами, возраст которых противоречит ее внешности.

– Чего ты желаешь? – мягко спрашивает она. Вопрос оказывается неожиданным, и парень не может сходу найти слов для ответа. Девушка хранит ее механическое, почти довольное выражение лица.

– Загадай желание, Кокуто. Желания людей просты, и, кажется, Шики ты особенно понравился, так что я дарую тебе эту привилегию. Чего ты желаешь? – повторяет она.

Девушка протягивает парню руку, ее глаза – бездонный колодец, пьющий пустое небо, которое будто смотрит в бездну и отражается в этих нежных глазах, отделенных от обычного мышления человечества. Казалось, оно смотрит в глаза богу.

– Я не знаю… – отвечает он, его голос становится все тише, пока он размышляет. Он смотрит в ее глаза, не с интересом, но с чем-то, похожим на веру. – Я думаю… мне ничего не нужно, – наконец уверенно отвечает он.

– Да, – разочарованно шепчет она, почти вздыхая. Но в ее голосе есть и тень облегчения. – Да, думаю, я знала, что ты это скажешь.

Ее глаза отрываются от парня и возвращаются к белой тьме, где, кажется, она чувствует себя уютнее.

– Откуда ты знаешь, если ты не Шики? – заинтересованно спрашивает он. Девушка отвечает лишь благодарным косым взглядом и кивком.

– Просвети меня. Расскажи мне, где в человеке живет его характер, – неожиданно спрашивает она так буднично, будто бы интересуется завтрашней погодой, как будто она знает и любой ответ парня не удивит ее. И все же парень кладет руку на подбородок и пытается выглядеть мыслителем.

– Ну, если мне нужно ответить, я думаю… ну, без сомнений, он соединен с разумом и сознанием, так что это часть мозга.

Сомнение в его голосе ясно, как день. Неудивительно, что девушка качает головой.

– Нет. Душа живет в воспоминаниях, и в свою очередь оживляет нас. Но это не значит, что ее нужно кормить лишь электричеством, чтобы продолжать ее сон об этой хрупкой реальности, лишенной тела, чтобы хранить ее. Маг, которого Шики однажды встретила, думал, как и ты, что характер человека живет в его разуме. Это ошибка. Ты, твой характер, сама твоя душа, сформированы мучениями, обрели форму в твоем теле. Личность не вырастает сформированной просто из разума и сопровождающего его сознания. Через наши тела, получая доступ ко всему опыту, мы вступаем в наше драгоценное самосознание, где мы формируем наши характеры как интровертов, экстравертов или любой другой архетип. «Личность», сформированная одним разумом, не сможет даже осознать, что она есть. Такая вещь больше похожа на калькулятор. Если нет личности, необходимо создать таковую, начав с нуля.

– И все же вместо того, чтобы тело появилось из существования сознания, оно создается прежде, чем родится сознание. Но само тело не несет разума. Тело просто есть. Но даже внутри такой простой вещи нечто направляет его, соединяя с первичным истоком. Я выросла из таких истоков, рождена разумом, взращена вместе с двумя другими.

Парень кивает. Он уже слышал об этом, что есть три вещи, которые нужны человеку, чтобы жить: дух, душа и тело. Эта девушка была истинной сущностью Шики, которую маги называли истоком человека. Нечто из небытия, пустоты, чья-то первичная природа.

Девушка опускает глаза, выглядя так, словно она прочитала мысли парня.

– То, что я есть, характер, рожденный не разумом, а телом, в корне отличается от Шики и Шики, кто росли из ее разорванного духа. Я – сила за ними, но я бессильна перед ними. Она воплощение реги, двух крайностей, символ инь и янь, обретший тело, великий континуум динамизма и энтропии. Я – граница пустоты посредине, канал, который позволил им иметь единые мысли. Я их начало и я их конец, соединяющий их со спиралью истока. Без меня они были бы лишь расколотыми и разбитыми сущностями.

Девушка улыбается смертоносной улыбкой, пронизанной чем-то, напоминающим холодную жажду крови.

– Не удивляйся, если скажу, что плохо тебя понимаю, – комментирует парень, – но из того, что я понимаю, это ты сделала возможным существование двух Шики.

– Суть этого, я полагаю. Исток никогда не проявляет себя. По правде, я должна была отмереть еще давно, ненужная и чуждая часть тела. Мой исток – пустота, и я никогда не смогла бы обрести разум или великое значение. Но у династии Реги были иные планы. Они воспользовались своей скудной магией и дали мне разум. Шики и Шики появились из нужды защитить меня от их опытов.

Шики и Шики, инь и янь, добро и зло. Парень вспоминает, что маг Аозаки Токо говорила ему однажды: они были разделены не ради конфликта, но ради выгоды; желания династии Реги преследовать их таинственные амбиции.

– Насколько опасно-неразумные игры они ведут, эти династии, – продолжает девушка. – Я должна была умереть прежде, чем вышла из чрева, но вместо этого они дали мне чувство себя. Понимаешь, любое животное приходит в мир с телом и разумом, стоящими друг друга, но я, рожденная из истока пустоты, должна умереть. Я не должна была существовать. Токо рассказывала тебе об этом? Об инстинктивной способности реальности сражаться с иррациональным и противоестественным исключительно через консенсус. Произошедшая из такого необычного истока, как пустота, я бы захлебнулась прежде, чем Шики получила бы хоть толику сознания. Но династия Реги имела заклинания, которые заставили меня бодрствовать, и так я и сделала, и исток пробудился в Шики. Через него я могла видеть материальный мир. Но я посчитала это слишком скучным и передала ответственность Шики. Не понимаешь? Насколько реальность предсказуема и насколько слабы и гибки правила, связывающие ее?

Ее глаза просты и невинны, и все же кажется, что они вот-вот жестоко и издевательски посмеются над всем.

– Но даже у тебя есть своя воля, – утверждает парень, почти с жалостью глядя на девушку.

Она кивает и отвечает,

– Именно. Но это не большой сюрприз. Все имеет исток, который несет маленькую искру интеллекта, но она никогда не проявляется в начале жизни. Это разум человека должен нести первую ношу и превратить ее вместе с телом в личность. И потому маленькая искра разума истока теряет значение и исчезает. И личность человека, ничего не знающая об истоке, создавшем ее, решит в своем неведении, что личность сформирована лишь разумом. Порядок в моем случае казался совсем иным. Но, по крайней мере, я могу поблагодарить Шики за нашу маленькую беседу сегодняшней ночью. Без воспоминаний, в которые можно было бы вторгнуться, я не смогла бы понимать слова, а тем более вести беседу. Я была бы просто маленькой искрой, чья ценность стремится к нулю.

– Понятно. Так без Шики ты не смогла бы видеть окружающий мир потому что…

– Потому что я простой механизм, работающий на командах чего-то внутри меня, да. Просто сосуд, чей взор обращен внутрь, тело, соединенное со смертью и энтропией, и тем, что маги называют Записями Акаши или спиралью истока. Никчемное соединение, по моему мнению.

Она делает один маленький шаг вперед, протягивает руку и слегка касается левой щеки парня, легко, как перо. Ее бледные пальцы отодвигают челку, обнажая ужасный шрам под ней.

– Но в эту минуту я могу оказаться полезной. Я могу заставить рану исчезнуть. Я могу помочь кому-то, что-то изменить в мире. Но ты сказал, тебе ничего не нужно.

– Правильно. Я знаю, как хорошо Шики умеет уничтожать вещи, и кажется немного странным и подозрительным, что ты спрашиваешь об этом.

Парень просто улыбается, не зная сам, насколько серьезно его утверждение. Девушка отворачивается от него, как от обжигающего солнечного света, и убирает руку, снова прижимая ее к груди.

– Понятное наблюдение. Шики во многом существо разрушения. Я думаю, ты все же не можешь видеть меня как нечто отличное от нее. Мой исток пустота, и потому Шики может видеть смерть всего. Когда Шики два года спала, когда ее чувства были разбиты и мертвы, она смотрела в пустоту внутри нее так долго, что познала приветственные объятия смерти. Шики плавала в бесконечной бездне спирали истока, одна в пустоте, где она пробудилась. И неважно, сколько она отрицала это, ее душа взывала к этому базовому порыву, тому голосу внутри нее, говорившему, что она могла убивать. Ее сила исходит из этого. Во многом как Асагами Фуджино, ее Мистические Глаза заставляют ее играть в игру, отличную от той, что играют обычные люди. Ее Глаза выразили ее соединение со спиралью истока через смерть, призыв предначертанной энтропии всех вещей и ее проявление. Но мое соединение намного сильнее. Оно позволяет мне видеть все несколько… иначе.

Она говорит последнее слово со смесью восторга и печали, и парень ощущает, что даже хотя она объясняет, она знает, что ее слова никогда по-настоящему никого не достигнут.

– Спираль истока есть первичное начало всех вещей в реальности. Все вещи проходят через великое колесо, их природа и их история – прошлое, настоящее и будущее – соединены с ней. И потому это безграничное и пустое место. Оно в чем-то отражает то, чем я являюсь. Я соединена с ней, и я часть ее. Я и есть она. И потому величайшие деяния, о которых маги могут только мечтать, мне доступны. Я могу изменить структуру атомных частиц. Я могу изменить эволюцию, превратив мир во что-то совершенно иное. Все создание танцует под ритм и мелодию тайной Магии. Я могу изогнуть правила этой лживой реальности, этой тюрьмы, из-за которой спит столько разумов. Я могу сломать их так же легко, как прут. Я могу переделать мир. Я могу уничтожить мир. Я могу создать совершенно новое единое полотно.

И, словно ища самого неподходящего завершения предложения, она тихонько хихикает, смешок презрения, настолько же зловещий, как и ее улыбка.

– Но нет смысла в таких действиях. Разрушение лжи – утомительная работа, и я не нахожу ее отличающейся от сна. И потому я предпочитаю не видеть ничего, ни о чем не думать, жить во сне без снов, в добровольной неподвижности. Весьма отлично от мечты Шики. Девушка иногда бывает столь прозрачна, ты так не считаешь? Я вижу ее насквозь, как и все остальное. Ее, реальность… даже себя.

Ее голос превращается в шепот посреди бесконечной ночи, ее глаза сфокусированы на ней с такой интенсивностью, что кажется, будто она никогда не сможет еще раз увидеть ее. Возможно, так и есть.

– Но что я могу сделать? – спрашивает она себя. – Я всего лишь тело, привязанное к ее сну. Ей принадлежит материя, а мне душа, мы делим тело, соединенное с великой Акашей. Я знаю обо всем, что случилось и что случится, и это горькая, бесполезная скука, достаточная, чтобы закрыть глаза на все это. И все будет как раньше. Я буду спать, не видя снов, не думая, в вечности. Я молюсь о том, что когда энтропия заберет это тело, мечта будет продолжать жить, и я буду жить вместе с ней.

Снег падает спокойно, погребая ее слова.

Парень ничего не говорит, просто смотрит на лицо девушки, пока она осматривает ночь. Заметив это, девушка говорит скованным, почти ругающим голосом:

– Глупо, да? Но не о чем беспокоиться, уверяю тебя. То, что ты рядом, делает меня настолько счастливой, что я расскажу тебе еще одну вещь. Шики не понимает себя. Она никогда по-настоящему не любила убийство. Ее импульс исходит от меня, ее истока. Не бойся ее, Кокуто. Она не смертоносное чудовище. Только я. Всегда я.

Улыбка, кажется, говорит парню своим озорным движением, что это секрет между ними. Парню остается гадать, как кто-либо вообще может ему поверить. Как он может рассказать кому-то секрет, хранимый между ним и душой, рожденной из первичного разума? Кто вообще такое выслушает?

– Боюсь, скоро мне нужно будет уйти, – говорит девушка. – Я спрошу еще раз, Кокуто, ты ничего не желаешь? Даже когда твой путь пересекся с путем Ширазуми Лио, ты выбрал путь сдержанности, и держался его до конца, когда нужный выбор был ясен. Это очень странный выбор, должна сказать. Ты не хочешь ничего лучше этого?

– Нет. Здесь, прямо здесь, вот так… все хорошо.

– Может и так, – шепчет девушка. Она смотрит на него почти завистливо, и думает. Люди рвут и царапают ради ответов, создавая бесконечную спираль конфликта. Реги Шики воплощает это. И все же вот парень, человек, который озадачивает девушку. Никого не раня, даже себя, не беря ничего, не прося ничего, он стоит посреди бьющих его ветров и волн, расплавляясь в потоке времени до тех пор, пока не сделает последний вздох. Обычная жизнь.

Возможно ли жить такой жизнью? Конечно, не с самого начала. Возможно, он тоже в чем-то «особенный». В конце все все-таки различны, ведя жизни, чей смысл проистекает из них самих. Зерно всегда то же, но это они направляются разными курсами, становясь лордами своих собственных границ пустоты, сторожа свою нормальность. Иногда люди переступают через границы, иногда нет. И все же они живут.

Между парнем и девушкой воцаряется долгая тишина. Великая белизна словно зовет ее, пока она размышляет.

Никто никогда не попытается понять его, никто не уделит ему и дня. Всегда нормален, никто не всмотрится в него глубоко. Не ненавидимый, не имеющий никого, к кому можно приблизиться. И все же – для Шики символ счастья. Кто из них по-настоящему одинок? Никто не сможет ответить.

Хлопья снега плавают в воздухе, девушка пребывает в трансе. В ее глазах видно тихое сожаление. И потом она что-то бормочет себе под нос, так тихо, что кажется, будто эти слова предназначались ей одной, и никогда не должны были слететь с ее губ.

– Он будет жить обычно, и умрет обычно. Как одиноко, – говорит Реги Шики, вглядываясь во тьму, в которой нет начала и конца.

Слова прощания едва слышны.

Парень проводил девушку, зная, что они никогда не встретятся. Снег не ослаб, погребая тьму маленькими белыми осколками, мягко колеблющимися, как крылья усталых бабочек, падающих на землю.

– Прощай, Кокуто, – сказала девушка перед тем, как уйти. Парень не смог ничего ответить.

– Глупая я. Я знаю, завтра мы снова встретимся, – сказал девушка перед тем, как уйти. Парень не смог ничего ответить.

И после этого, долго, дольше, чем он мог сказать, он стоял на опустевшей улице, глядя в зимнее ночное небо. Только на рассвете он закончил свои поминки по девушке.

И даже теперь, когда голубо-желтый свет выглядывает из-за горизонта, снегопад не слабеет и не прекращается. И когда казалось, что весь мир будет погребен в белизне, он начинает пробираться домой, с каждым шагом под его ботинками хрустит снег. Черный зонт колеблется, парень, держащий его над головой, сейчас единственная тень на всей улице.

Посреди белой зимы черная фигура – единственный контраст. И она медленно колышется, качаясь из стороны в сторону, пока ее не становится сложно заметить. Не отяжеляемый одиночеством, парень не останавливается.

Все так, как и раньше, как и четыре года назад, когда он впервые встретил ее на своем пути. Две одиноких фигуры, делящих пустынную дорогу, их души холодны, сладки и пронизаны песнями зимы.

Конец

1

http://en.wikipedia.org/wiki/Cat_S%C3%ACth

2

http://en.wikipedia.org/wiki/Cu_Sith

3

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%D0%B5%D0%BB%D1%82%D0%B5%D0%B9%D0%BD

4

Я сомневаюсь, следовательно, мыслю, следовательно, существую.

5

Фамилия Микии Кокуто может читаться как куро (黒) гири (桐) так же, как фамилия Сацуки, но пишется другими иероглифами (玄霧).

6

http://ru.wikipedia.org/wiki/Гоетия_(традиция)

7

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D0%B5%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%B3%D0%B8%D0%B4%D1%80%D0%BE%D0%BA%D0%B0%D0%BD%D0%BD%D0%B0%D0%B1%D0%B8%D0%BD%D0%BE%D0%BB

8

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D1%81%D0%B8%D1%85%D0%BE%D0%BF%D0%BE%D0%BC%D0%BF