Люси Холден

Алая магнолия

Перевод группы https://vk.com/byatlanta

Копировать и распространять строго запрещено!

Посвящается

Для великолепных девчонок из Янди, которые слушали мои рассказы о саге «Полуночный сад», стоя по колено в почве Пилбары.

Пролог

Дипуотер Холлоу

Дорогая Тесса,

Сегодня исполнился год с тех пор, как ты умерла. Если еще кто-то скажет мне не чувствовать себя виноватой, я действительно сойду с ума. Пока мы все еще были близняшками Эллори, почему-то казалось не так уж плохо, что остались только мы и Коннор. Но я одна — совсем другое.

Одинокая, сирота.

Я никогда не чувствовала себя так раньше, хотя технически, думаю, мы обе были такими после смерти мамы.

Коннор скучает по тебе. Он мало что говорит, но я вижу. Теперь он мой законный опекун, что на самом деле странно, так как ему едва исполнился двадцать один год. Думаю, кто-то должен был это сделать. Перед переездом мы сменили его фамилию на Эллори. Мы оба знаем, что его отец никогда не вернется. И хотя он никогда ничего не говорил, я знаю, что он ненавидел объяснять, кто он такой, учителям или врачам, каждый раз, когда нужно было подписать юридическую бумагу.

В последнее время было слишком много бумаг.

Сегодня я иду в новую школу. Не могла смириться с возвращением в старую после твоей смерти. Я была на домашнем обучением до конца учебного года, и мы переехали летом. Коннор заставил меня поехать в тот лагерь, в который мы с тобой подали заявление на две недели, думаю, просто чтобы вытащить меня из дома, пока он будет собирать твои вещи. Я уверена, что не смогла бы этого сделать. Я никому в лагере не сказала, что ты умерла, просто что ты передумала приезжать. Так казалось проще. На самом деле я все время говорила о тебе, как будто ты все еще жива, что довольно запутанно, я знаю, но намного проще, чем рассказывать людям, что твоя сестра-близнец умерла. Никто не знает, что на это ответить, включая меня.

Я знаю, что должна была написать все это раньше. Но сегодня первый день, когда я почувствовала, что могу поговорить с тобой напрямую. Или, по крайней мере, писать. Я не могу смириться с мыслью о «ведении дневника», как назвал это терапевт. Это кажется потворством своим желаниям и пафосом. Но писать тебе легко. Ты всегда знала, о чем я думаю, еще до того, как я это высказывала.

Моя новая школа находится в Дипуотер Холлоу, штат Миссисипи. Это маленький городок примерно в часе езды вверх по реке от Батон-Ружа, не больше точки на карте. Я рада, что уезжаю из города. Уезжаю из Луизианы. Все в нашем старом доме напоминало мне о тебе.

Я хочу, чтобы Коннор не переживал насчёт этого. Там больше разрушенных старых плантаций, чем где-либо еще в континентальной части США, и, по-видимому, много грантов на их восстановление. Мы использовали мамины страховые деньги, чтобы купить огромный, ветхий довоенный дом в Миссисипи после того, как Коннор разработал для него выгодное предложение. Если он осуществит свои планы, а я знаю, что он это сделает, он сможет предложить больше. Он говорит, что для нас это новое начало. Я хочу верить в это, даже если руины прошлого — странное место для поиска нового начала.

Это место действительно безумно. Тебе бы понравилось. Большие старые дубы, увешанные испанским мхом, скрывают дом от дороги, а позади небольшой деревянный причал выходит на реку. Алые магнолии, которые ты так любила, растут у крыльца и тянутся вдоль задней лужайки. Их запах напоминает мне о тебе.

С потолка осыпается штукатурка, и мы используем керосиновые фонари и холодильный шкаф, пока Коннор не починит проводку. Такое чувство, что Мисс Хавершем живет на чердаке, хотя до сих пор здесь только жуки и мы.

Я пишу это со школьной парковки в первый день выпускного года. Я все еще езжу на старом розовом Мустанге с откидным верхом, который мы с тобой купили вместе. Кристалл, который ты нацепила на зеркало заднего вида, ловит свет, бирюза в нем напоминает мне о твоих глазах. Что странно, когда думаешь, что на самом деле я вижу твои глаза каждый раз, когда смотрюсь в зеркало. Но в том-то и дело, ты — идентичный близнец. Почти все в нас выглядит одинаково, но как бы я ни старалась, я не могу сделать свои глаза похожими на твои. Иногда я смотрю на них в зеркало до боли, просто надеясь увидеть в них тебя.

Потому что я скучаю по тебе, Тесса. Правда в том, что это и есть причина, по которой я не писала. Потому что, если я позволю себе думать о том, как сильно скучаю по тебе, все во мне начнет рушиться, если я позволю упасть хотя бы одному кусочку, вся я рухну так, что даже DIY Коннора не сможет починить меня.

Новая школа не сможет вернуть тебя обратно. Но, может быть, если я буду достаточно стараться, это вернет меня обратно.

Зазвенел звонок. Я должна идти. Пожелай мне удачи.

Твоя близняшка, Харпер.

Глава 1

Проклятие

В Дипуотерской средней школе меньше лиц во всем школьном сообществе, чем в выпускном классе моей старой школы, но я почти уверена, что каждый из них пялится на меня в коридоре. Я ожидала обычный беглый осмотр, но это похоже на целую презентацию, и к тому времени, когда я засвечусь у секретарши и найду свой новый урок английского, я начинаю скучать по Батон-Ружу. Все остальные уже расселись.

— А, — говорит мистер Корбин, делая насмешливый поклон. — Мисс Эллори. Новый жилец любимого готического особняка Дипуотер удостаивает нас своим присутствием.

Я должна пройти неловкую, позорную прогулку новичка через еще один шквал любопытных глаз, к столу, втиснутому между высоким бледным парнем с распущенными каштановыми волосами, падающими на его лицо, и темноволосой девушкой, которая опустила голову и пишет заметки. Я сажусь на свое место, лицо горит.

— Мистер Мариньи, — обращается мистер Корбин к бледному парню, который настороженно смотрит вверх. — Возможно, вы могли бы показать своему новому соседу, на какой мы странице в учебнике. Он снова поворачивается к доске. Парень наклоняется через проход и открывает мою книгу.

— Вот, — говорит он, указывая на страницу. Он не смотрит на меня, когда говорит. Когда он снова поворачивается к своей книге, я вижу, как румянец поднимается у него на шее, и понимаю, что он не груб, просто застенчив. Я знаю, что он чувствует. Я бросаю взгляд на его бумагу и вижу его имя вверху: Джереми Мариньи.

Я почти слышу, как Тесса рядом со мной хихикает над этим именем. Наша мама любила старые рок-песни, и когда мы были детьми, она включала одну песню на повтор, когда мы ездили по городу. В ней есть строчка, которая вертится у меня в голове: «Джереми был жабой». Я пишу это на боковой стороне страницы, делая из букв закрученные узоры, теряясь в тонкостях, так что голос мистера Корбина затихает. Слова становятся виноградной лозой на полях моей книги. Виноградная лоза становится рамой для окна. Я рисую деревянный причал в задней части нашего нового дома, как будто сижу у окна и смотрю на улицу, затем добавляю сияющую полную луну. Я так увлеклась рисованием, что вздрагиваю, когда грохот стульев сигнализирует об окончании урока. Я хватаю свою сумку и слишком поздно понимаю, что Джереми увидел слова на полях. Даже сделанные в виде виноградной лозы, они безошибочны. Его глаза встречаются с моими, широко раскрытыми, темными и какими-то глубокими, как будто он уже знает, сколько боли причинит ему мир.

— Прости, — бормочу я.

Это все, о чем я могу думать. Он наклоняет голову и пожимает плечами, почти улыбаясь, затем перекидывает сумку через плечо и уходит. Для долговязого парня он двигается быстро. Он выходит из класса еще до того, как я встаю.

— Не беспокойся о Джереми, — говорит девушка, которая сидела по другую сторону от меня. — Он застенчивый, вот и все.

Ее кожа загорела в лучах утреннего солнца, глаза тёмные. Она так прекрасна, что кажется, будто стоишь в галерее и просто смотришь на нее. Мои пальцы чешутся нарисовать ее лицо. — Я Эйвери.

— Привет, Эйвери.

Я указываю на оскорбительные слова на странице передо мной. — Я ничего такого не имела в виду. Это просто название, понимаешь? Я не могла не думать об этой песне.

— Как я уже сказала, не парься.

Она одаривает меня такой дружелюбной улыбкой, что я могла бы буквально обнять ее примерно сейчас. — Мы издевались над Джереми из-за этого имени с начальной школы. Он не будет возражать.

Она бросает взгляд на мое расписание занятий и карту. — Я могу проводить тебя в художественный зал, если хочешь. Мой класс недалеко отсюда.

— Спасибо, — говорю я с благодарностью. Чтение карт никогда не было моей сильной стороной. Мы направляемся по проходу, и я стараюсь не обращать внимания на все любопытные взгляды. — Что ж, мистер Корбин упомянул, что Джереми — наш сосед. — говорю я, больше для того, чтобы завязать разговор, чем из любопытства. — Я не заметила никого, кто жил бы поблизости.

— Он больше не твой сосед. Не уверена, что он когда-либо был на самом деле. В том, как она это говорит, есть что-то такое, что заставляет меня искоса взглянуть на нее. — Дом, который вы купили, — особняк Мариньи. Он принадлежал его семье.

Мне требуется время, чтобы переварить это. Коннор занимался документами на дом. Я никогда не обращала пристального внимания на имена, о которых шла речь. Кроме того, особняк настолько обветшал, что мне и в голову не приходило, что в последние годы кто-то мог попытаться действительно жить в нем. Коннор работал все лето, пока я была в лагере, просто чтобы было безопасно заходить внутрь.

— Ты хочешь сказать, что он раньше там жил?

Я представляю себе жизнь среди осыпающейся штукатурки, отсутствия электричества и ржавой ванны и думаю, что неудивительно, что Джереми выглядит таким грустным.

— Не совсем так. Он и его родители жили в трейлере. Иногда они парковались там на территории.

Эйвери закусывает губу, явно сдерживаясь.

Обычно я была слишком застенчива, чтобы спрашивать дальше. Но моя естественная интроверсия подавляется воспоминанием об обиженных глазах Джереми и страхом, что я ненароком сделаю или скажу что-нибудь еще обидное.

— Эм, Эйвери?

Мы почти пересекли наклонную лужайку, ведущую к художественному залу. — Если есть какая-то история о нашем доме, было бы действительно полезно узнать об этом, чтобы я не сделала еще чего-нибудь глупого, что могло бы кого-то расстроить.

Эйвери пожимает плечами.

— На самом деле, ничего особенного. У всех старых мест в округе есть своя история, ты знаешь? Ее взгляд скользит в сторону.

— Итак, что за история с моим?

Она смотрит на меня так, словно предпочла бы промолчать, но знает, что я этого не оставлю. — Твой дом принадлежал семье Мариньи с тех пор, как кто-либо помнит, но он уже несколько десятилетий находится в руинах, и даже дольше, чем кто-либо жил в нем.

Она оглядывается, как будто хочет убедиться, что никто не слышит, затем наклоняется и понижает голос. — Дело в том, что несколько месяцев назад родители Джереми оба погибли в автокатастрофе. Это было ужасно. Моя тетя работает медсестрой в больнице, и она сказала, что тела были так изуродованы, что их едва могли опознать. У Джереми нет ни братьев, ни сестер, а у его родителей никогда не было много денег. Продажа особняка Мариньи — это все деньги, которые у него остались.

Я чувствую, как унижение ползет по моему позвоночнику, как жук-ванька-встанька.

— Получается, я просто посмеялась над мальчиком сиротой, чей дом я украла.

Она мгновение смотрит на меня, затем разражается смехом.

— Ну, — говорит она, — если посмотреть с этой точки зрения.

— По крайней мере, это объясняет, почему все так смотрят на меня. Спасибо, что сказала мне, Эйвери.

Я улыбаюсь ей и поворачиваюсь к художественному залу.

— Харпер, подожди.

Когда я поворачиваюсь, она переминается с ноги на ногу, как будто пытается решить, говорить или нет. — Ты должна знать. История с особняком Мариньи связана не только с автокатастрофой или погибшими родителями.

— Тогда с чем ещё?

Она неловко наклоняет голову и снова переминается с ноги на ногу. — Ты же знаешь, что Дипуотер реально древний городок, верно? Например, тот особняк, который вы купили — он такой старый, что здесь никто даже не знает правды о нем больше.

— Конечно.

Я смотрю на нее в ожидании.

— Так вот, эта история просто то, что все слышат, знаешь ли, в детстве. Говорят, что там давным-давно случилось что-то плохое. Погибли люди. И что после этого на дом было наложено проклятие, как древнее вуду.

Мои глаза немного выпучиваются.

— Древнее вуду? Серьезно?

Она кивает.

— История гласит, что до тех пор, пока особняк Мариньи останется семье, проклятие будет сдерживаться, и никто больше не умрет. Но если бы он был продан… — Ее голос замолкает, и она извиняющимся жестом пожимает плечами.

— О, прикольно.

Я стараюсь сохранять легкомысленный тон, но я бы солгала, если бы сказала, что мое сердце немного не остановилось при этом. У меня было достаточно смертей, чтобы хватило на целую вечность. — Ну, я думаю, что у каждого старого места здесь есть своя история, как ты и сказала.

— Может быть.

Я реально не хочу больше слушать никаких историй, но мы зашли так далеко, и что-то в ее голосе говорит о том, что она еще не совсем закончила. — Тогда продолжай. Расскажи мне до конца.

Эйвери встречается со мной взглядом, и теперь на ее лице нет и намека на смех.

— Это не Джереми решил продать дом. Это были его родители. Они тоже были очень рады этому. В тот вечер, когда они подписали бумаги, они отправились в местную придорожную закусочную. Купили выпивку на весь бар. Они сказали всем, что вносят первый взнос за квартиру в Билокси. Время оставить прошлое позади, сказали они, и двигаться дальше.

Я чувствую холод в спине.

— Они даже не добрались до дома.

Слова Эйвери ощущаются, как первое холодное прикосновение зимы. — Они выехали из придорожной закусочной и разбились, не проехав и мили по дороге. Это случилось в тот самый день, когда они передали особняк Мариньи твоей семье. Вот и все, Харпер. Вот и вся история. Вот почему все так смотрят на тебя. Они думают, что ты живешь в проклятом доме, и им всем интересно, что будет дальше.

Глава 2

Вуали

Настоящее облегчение — войти в тихий художественный зал. У учительницы милое лицо и чудаковатый вид, и она, к счастью, не замечает моего статуса новичка.

— Я мисс Кэлун, — говорит она тихим голосом, ведя меня мимо других студентов к мольберту. — Мы работаем над техникой наслоения, которая станет фоном для нового произведения. Выбери акварель и нанеси ее слоями, как вуаль.

Она демонстрирует, затем окидывает меня беглым взглядом. — Возможно, ты захочешь завязать волосы.

Я краснею и роюсь в сумке в поисках резники для волос. У нас с Тессой были одинаковые медные волосы, такие густые и вьющиеся, что мама бросила попытки уложить их, когда мы были детьми, и просто позволила им расти. Они были мне по пояс, сколько я себя помню. Я заворачиваю их в большой узел и затягиваю вокруг него резинку для волос. Я знаю, что теперь выгляжу так, будто я королева улья, но я уже и так смущена, и думаю, что нет смысла пытаться притворяться элегантной, коей я определенно не являюсь. Мама всегда говорила, что наши волосы и цвет были подарком от далекого предка. Может быть, если бы мы жили в Европе, она была бы права, но по-моему, бледная кожа и длинные медные локоны не являются большим преимуществом в южной части Миссисипи.

Я приступаю к работе, радуясь успокаивающим движениям моей кисти и мечтательной музыке, которая играет на заднем плане. В классе нас всего несколько человек. Один из них — Джереми. Я бросаю на него взгляд, но он, кажется, погружен в свою картину и не смотрит на меня.

Моя кисть скользит по странице, и постепенно слои образуют ту же сцену, которую я рисовала ранее, с призрачной луной, отражающейся в воде. Мне нравится, как вуали создают образ, как будто сцена создается сама собой, а не я ее рисую. Я удивляюсь, когда урок подходит к концу. Мисс Кэлун стоит у меня за спиной, пока я собираю вещи.

— Я знаю этот вид, — говорит она, улыбаясь. — Вид на реку из дома Мариньи. После своих слов она краснеет и бросает взгляд на Джереми, но он уже выходит за дверь и поднимается на холм. — О, дорогая, — вздыхает она. — Это было неуместно с моей стороны.

— Не волнуйтесь.

Я чувствую на себе любопытные взгляды всего класса. — По крайней мере, вы в нем не живете.

— Оу! — мисс Кэлун машет рукой в не совсем обнадеживающей попытке уйти. — Не обращай внимания на эти старые истории.

Я одариваю ее, как я надеюсь, убедительной улыбкой. — Честно говоря, меня больше беспокоит, действительно ли мой сводный брат Коннор заставит водопроводный кран работать.

Это, по крайней мере, вызывает взрыв смеха.

За обедом я сижу с Эйвери и ее друзьями и пытаюсь вспомнить их имена. Я замечаю, что Джереми Мариньи сидит один за столиком немного поодаль от нашего.

— Может, нам пригласить его поесть с нами? — спрашиваю я Эйвери под прикрытием разговора.

— Можешь попробовать, — говорит она так же тихо. — Но Джереми на самом деле не из тех, кто любит поболтать, особенно сейчас, после смерти его родителей.

Я знаю, каково это. Это не имело такого большого значения после смерти мамы. Остались Тесса и я, и, поскольку мы были нашим собственным маленьким пузырем дружбы, люди не боялись разговаривать с нами. А Тесса всегда была жизнерадостной. Людей тянуло к ней. Мама говорила, что Тесса говорила за нас обеих, а я слушала. Я знаю, она сказала это, потому что беспокоилась, что Тесса затмила меня, но, по правде говоря, это не так. Я могла бы легко слушать ее болтовню весь день и никогда не скучать. Только после ее смерти я поняла, что на самом деле совсем не знаю, как разговаривать, — и к тому времени никто тоже не знал, как со мной разговаривать. В конце концов, было легче учиться на дому и общаться с Коннором односложно и спокойно.

Остаток дня проходит в череде лиц, имен и неловких входов в классы. Когда звенит последний звонок, я замечаю, как Джереми выходит из здания, и иду быстрее, чтобы догнать его. Он реально высокий и двигается так быстро, что мне приходится почти бежать. — Привет, — говорю я, слегка отдышавшись, когда мы приближаемся к парковке. — Джереми. Я просто хотела сказать, что мне очень жаль, что я высмеивала твое имя сегодня утром.

Я улыбаюсь, но он не смотрит на меня, и, возможно, это мое воображение, но он, кажется, еще больше ускорил шаг. Он беспокойно смотрит в сторону парковки, как будто кого-то ждет. — На самом деле я не шутила над этим, — говорю я. — Я много рисую.

— Я знаю.

Он останавливается и поворачивается ко мне лицом. — Я видел тебя в художественном зале.

— Я не знала, что мы купили твой дом.

Он смотрит на что-то через мое плечо и не особо приветлив, но я продолжаю, несмотря ни на что. — Или о твоих родителях.

Это чертовски неловко, но если у кого-то и есть опыт неловких разговоров о мертвых семьях, так это у меня, поэтому я продолжаю. — Мои родители тоже умерли.

Я не могу заставить себя упомянуть Тессу. — В общем, думаю, я просто хотела сказать, что мне жаль.

Он кивает, но все еще не улыбается.

— В любом случае.

Теперь я определенно смущена. — Это всё, что я хотела сказать.

Я начинаю уходить, чувствуя себя полной дурой, когда он берет меня за руку и останавливает. Его лицо искажено болью, как будто он уже сожалеет о своем решении поговорить со мной.

— Если ты действительно сожалеешь о доме, — говорит он, — может быть, ты могла бы попросить своего брата продать его мне обратно.

— Продать тебе?

Я пристально смотрю на него. — Зачем? И на документах моя фамилия, а не Коннора.

Его глаза расширяются. — Он принадлежит тебе?

Я киваю.

— У моего брата есть доверенность, потому что я несовершеннолетняя, но он на мое имя. Коннор получил грант на его ремонт. Мне действительно жаль, Джереми. Я знаю, что это должно много значить для тебя, но я не могу просто продать его обратно.

— Нет. Ты не понимаешь.

Если его волнение еще не было достаточно очевидным, он сжимает мою руку достаточно сильно, чтобы причинить боль. — Тебе нужно продать этот дом, Харпер. Там небезопасно ни для тебя, ни для твоего брата. Он снова смотрит через мое плечо, и его лицо напрягается, как будто он боится.

— Ах, Джереми. Ты делаешь мне больно.

Я убираю руку и оглядываюсь. На стоянку заезжает старый пикап Шевроле бирюзового цвета, типа как у парней, которые всегда говорят, что хотят купить и отремонтировать, но никогда этого не делают. Я не вижу, кто за рулем, но Джереми смотрит на него так, словно он едет за ним. Я понижаю голос. — Эйвери рассказала мне историю о доме, но ты, конечно, не веришь, что он на самом деле проклят?

Я чувствую себя глупо, даже произнося эти слова.

Он смеется, но не от веселья. Это больше похоже на смех, который кто-то издает, когда знает что-то, чего не знаешь ты, немного дикий и неуправляемый. Мне не нравится, как он напряжен, и я отступаю в сторону, когда он протискивается мимо меня к Шевроле.

— Ты ничего не знаешь о проклятии, — говорит он, и теперь в его голосе звучит усталость, почти отчаяние. — Пожалуйста, Харпер. Я уже отправил письмо адвоката на почту в дом. Оно должен быть там, когда ты сегодня вернешься домой. По крайней мере, взгляни на это и обдумай предложение.

— Хорошо, — говорю я. — Я посмотрю. Но должна сказать тебе, Джереми — даже если бы я хотела продать дом, я не думаю, что мой брат будет рад отказаться от гранта, ради которого он работал все лето. Мне жаль, правда жаль, особенно из-за твоих родителей. Я просто не вижу, как продажа дома обратно тебе может чем-то помочь.

Он уже идет к стоянке и не отвечает. Там парень, прислонившийся к решетке Шевроле, скрестив руки на груди, наблюдает за нами. Он выглядит ровесником Коннора, может быть, немного старше, лет двадцать с небольшим. На нем выцветшие джинсы, которые выглядят так, будто он в них родился, и майка с V-образным вырезом на тон темнее его пикапа. Он выше Джереми, но худощавый и крепкий, а не долговязый, и загорелый от приключений на свежем воздухе. На его лице трехдневная щетина, которая выглядит так, как будто это образ жизни, а не случайность. У него взъерошенные темные волосы, а черты лица кажутся вырезанными из полированного дерева, неподатливыми и неподвластными времени. Затем его глаза встретились с моими, и, несмотря на расстояние между нами, они были такими же ясными, как если бы он стоял прямо передо мной.

Они насыщенного сланцевого цвета, как темные грозовые тучи, накатывающие на воду. Но именно то, как они смотрят на меня, а не их поразительная глубина, останавливает меня на полпути. Он пугающе спокоен, на его лице нет улыбки. Даже с другого конца стоянки на меня накатывает враждебность, как будто тропический шторм в его глазах вот-вот обрушится на землю.

Джереми открывает дверцу грузовика и оглядывается, его взгляд перемещается между парнем и мной, и я понимаю, что это не было неприязнью, которую я видела на его лице раньше.

Это был страх.

Глаза парня отводятся от меня, и я чувствую, как они уходят, как будто освобождается невидимая нить. Должно быть, я на мгновение отвела взгляд, потому что, когда я оглядываюсь, Шевроле уже поворачивает задним ходом.

Джереми смотрит на меня через окно, и я не могу сказать, злится он больше или боится. Шевроле отъезжает, и я смотрю ему вслед, чувствуя себя еще более встревоженной, чем когда Эйвери впервые рассказала мне о проклятии на моем доме.

Глава 3

Особняк

— Так это тот родственник, который заботится о Джереми.

Машина Эйвери припаркована рядом с моей, и она наблюдает, как бирюзовый шевроле выезжает со стоянки почти с таким же интересом, как и я.

— Его зовут Антуан Мариньи.

У девушки с Эйвери кожа цвета жидкой карамели и масса косичек, скрученных в рулон, почти такой же огромный, как у меня. Ее зовут Касс, насколько я помню. Она сидела с нами за обедом. — Он кузен или дядя что-то в этом роде, который приехал к Джереми после несчастного случая.

Она бросает на Эйвери злую усмешку. — Будем надеяться, что он решит остаться здесь навсегда.

Они обе хихикают, и я пытаюсь смеяться вместе с ними, потому что пытаться объяснить, что только что произошло, невозможно, и в любом случае, к тому времени, когда я открываю свою машину, я уверена, что, должно быть, ошиблась в том, как он посмотрел на меня.

— Эй, Харпер.

Касс улыбается. Я помню, она была милой за обедом, болтала без скрытых маленьких колкостей, которые некоторые другие девушки вставляли в разговор, просто чтобы дать мне понять, что я нахожусь на их территории и не должна забывать свое место. — В эти выходные в старом месте на заливе Пьерду будет вечеринка. Ты должна прийти.

— Спасибо.

Я улыбаюсь ей в ответ. — Мне надо будет спросить своего брата, но звучит здорово.

Я сажусь в машину и спрашиваю. — Вы, девчонки, знаете Джереми с начальной школы, верно?

Они кивают. — Мне просто интересно, какой он обычно. Я знаю, что он только недавно потерял своих родителей, но он казался немного… ну, странным, я думаю.

— Джереми в порядке. О Мариньи всегда ходила слава в городе, и после несчастного случая все стало еще хуже. Дипуотер — один из старейших городов Миссисипи.

Эйвери пожимает плечами. — Есть много старых предрассудков, знаешь?

— Например, что? — говорю я, переводя взгляд с одной на другую. Эйвери и Касс обмениваются понимающими взглядами.

— Ну, ты могла бы заметить, что мы с Касс не совсем подходим для традиционных южных красавиц.

Я сохраняю нейтральное выражение лица, не совсем уверенная, что на это ответить. — Семья Касс ведет обратно к временам повозок — прямо говорит Эйвери.

Касс усмехается моему шоку. — А семья Эйвери из Натчеза. Они называли эту землю домом еще до того, как появились белые люди

— Если когда-нибудь захочешь посмотреть, как корчится учитель, — заговорщически говорит Эйвери, — понаблюдай, как мы с Касс рассказываем о наших семейных историях. Гарантированно сделает класс тихим за считанные секунды. Мы как ходячее свидетельство плохих, старых времен, в которых никто не любит признаваться

— Вау.

Я смотрю между ними. — Уважаю.

— Короче, я думаю, что у нас это общее. Тот момент, когда никто не знает, что сказать.

Касс наклоняет голову набок. — Ну, за исключением проклятого дома, и, ты знаешь.

Она неловко замолкает.

— Умерших родителях?

Я заканчиваю за нее.

— Да. Мы могли бы считать каждого лучшим средством для прекращения разговоров.

Я снова оставляю Тессу в стороне. Я делаю это так часто, что теперь почти не замечаю. — Спасибо, девочки, — говорю я, и это действительно так. — Сегодня было бы реально паршиво без вас.

— Крут, крут, — говорит Эйвери.

Я слышала, как она делала это сегодня дважды, как будто эти два слова на самом деле одно, но каждый раз опускала букву «о», так что это звучит как круткрут. Они обе улыбаются и садятся в машину Эйвери. — И насчет Джереми, — говорит Эйвери, ю — Не обращай на него внимания, правда. Он хороший парень. Просто у него сейчас действительно трудные времена.

Я киваю. — Конечно.

Но когда они поворачивают в сторону города, и я выезжаю на дорогу вдоль реки, которая ведет меня домой, я задаюсь вопросом, говорят ли они о том же Джереми, что и я. Потому что что-то подсказывает мне, что в историях старого города о семье Мариньи больше правды, чем люди могут подумать.

Пикап Коннора стоит у входа, когда я возвращаюсь домой, что странно, так как он все лето работал очень долго. Дверь открыта, но это неудивительно. Она такая огромная и тяжелая, что на самом деле не закрывается должным образом, поэтому мы почти каждый день оставляем ее широко открытой. В любом случае, здесь все равно нечего красть. Большая часть наших вещей все еще находится на складе в Батон-Руже. Коннор сидит на кухне за старым деревянным столом, который мы купили на гаражной распродаже в нашу первую неделю здесь. Он что-то читает, сидя ко мне спиной. Мое сердце немного замирает. Я почти уверена, что знаю, что это.

— Как прошел твой первый день? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Прекрасно. Я хорошо поладила с другими.

Я бросаю сумку у двери и сажусь напротив него. У Коннора оливковая кожа, темные волосы, и голубые глаза, спокойные и ясные. Обычно он довольно тихий, особенно с тех пор, как умерла Тесса, но сегодня он кажется еще более сдержанным, чем обычно. — Дай угадаю, — говорю я, кивая на бумагу в его руке. — Предложение купить дом?

— Да. И не просто предложение.

Он протягивает его мне, и мои глаза расширяются от суммы на нем. — Как ты узнала?

— Сегодня в школе я встретила Джереми Мариньи. Он сказал, что его адвокаты прислали предложение, но я не думала, что оно будет таким крупным.

— Это почти вдвое больше, чем мы заплатили.

Коннор хмурится.

— Где такой мальчик, как Джереми Мариньи, берет такие деньги?

Я думаю о стройном, крепком теле Антуана Мариньи, его глазах, пристально смотрящих на меня сверху вниз, и легкая дрожь пробегает по моей коже.

— Есть родственник.

Надеюсь, мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую. — Думаю, его зовут Антуан. Сегодня он забрал Джереми из школы.

— В позолоченном Мерседесе, я полагаю, если у него такой денежный поток.

— Не совсем. Его пикап был старым Шевроле, одним из тех классических. И выглядел так, как будто его полностью восстановили, понимаешь? Это не было показным или что-то в этом роде. Просто… В нем было что-то такое. Я могла бы сказать, что у него водятся деньги. У него был такой взгляд.

Когда я это говорю, я понимаю, что это правда. Какой бы небрежной ни была его одежда, и как бы Антуан ни выглядел, он мог с такой же легкостью находиться под Шевроле, ремонтируя его, как и управляя им, в том, как он держался, было что-то такое, что говорило о том, что мир принадлежит ему. — Он показался мне парнем, который не любит, когда что-то встает у него на пути.

— Ну, независимо от того, откуда это пришло, это солидное предложение. Что ты хочешь сделать?

Коннор достает пиво из холодильного шкафа, которым мы пользуемся, пока не починят проводку, так что я не вижу его лица. Он бросает мне банку содовой, не оборачиваясь.

— Это не только мое решение, Коннор.

Неудобная тема.

— Это и твои деньги тоже.

— Твоя мама оставила эти деньги тебе и Тессе.

Его голос немного грубеет при имени моей сестры, и я понимаю, что, наверное, впервые слышу, как он произносит его вслух с того дня, как мы закопали ее прах. Мне вдруг становится трудно глотать. — Это предложение даст тебе достаточно, чтобы поступить в колледж, даже купить квартиру. Это намного больше, чем стоит это место, даже восстановленное.

Я оглядываю гниющую штукатурку, старую люстру, свисающую под сумасшедшим углом из трещины в крыше, величественные лестницы, которые выглядят так, как будто Скарлетт О'Хара спустилась бы вниз в широком бальном платье. — Но тебе здесь нравится, правда? — говорю я в спину Коннору. — Эта реставрация — твоя мечта. Ты работал над планами этого предложения каждую свободную минуту, которая у тебя была в течение последнего года.

Я знаю, что особняк Мариньи — его мечта. Я знаю, что у него никогда не будет другого такого шанса воплотить это в жизнь. И Коннор тоже знает, потому что он глотает свое пиво и отводит взгляд, когда отвечает мне. — Ты должна взять деньги.

— Может быть.

Я снова смотрю на бумагу. — Но сначала мне стоит подумать.

Правда в том, что, хотя восстановление особняка могло начаться как мечта Коннора, со временем она стала и моей тоже. Новое начало, которого мы оба хотим. Мы нуждались в этом. Отказ от этого ощущается как еще одна смерть в жизни, которая уже повидала слишком много. Особняк олицетворяет надежду, и если есть что-то, в чем мы с Коннором остро нуждаемся, так это немного надежды.

— Харпер.

Он смотрит на меня так, словно обдумывает, что сказать дальше. — Есть кое-что еще. Это глупо, но я слышал сегодня в городе, и тебе, наверное, следует знать.

— Проклятие, — оборвала я его. — Это место. Особняк Мариньи, как все его называют. Я слышала.

Коннор кивает. — Думаю, после всего, что случилось, ты захочешь знать.

Я одариваю его полуулыбкой.

— Разве это имеет значение? Я почти уверена, что мы и так прокляты.

Видя, как его брови начинают хмуриться от беспокойства, я резко встаю и хватаю свою сумку. — Мне нужно сделать домашку — говорю я, направляясь к лестнице. — Я подумаю об этом, ок?

— Ок.

Думаю, Коннор испытывает такое же облегчение, как и я, закрывая тему. Мы никогда не любили делиться своими чувствами — это было больше для него и Тессы. У нас с Коннором уютная тишина, вплоть до формы искусства. — Я съезжу в город купить несколько стейков на ужин. Я вернусь до темноты

— Конечно.

Я знаю, что на самом деле он имеет в виду, что пиво заканчивается, но не комментирую его пьянство, точно так же, как он не комментирует, когда я снова и снова играю одну и ту же песню, потому что это последняя песня, которую мы слушали с Тессой. Вот как нам удалось пережить последний год, молча принимая странности друг друга. Я действительно не думала об этом до сих пор, но мы с Коннором действительно семья, хотя и совершенно странная.

— Эй, Харпер.

Я поворачиваюсь на верхней площадке лестницы. Коннор стоит в дверях, неуверенно топчась на месте. — Что бы ты ни решила, я просто хочу, чтобы ты знала, что все в порядке.

Он делает паузу, словно не зная, как сказать то, что он хочет. — Если ты захочешь заняться чем-то самостоятельно, — наконец говорит он, — я пойму.

Он не ждет ответа. Я слышу, как заводится его пикап, и он уезжает. Я поднимаюсь в свою комнату, у меня кружится голова от прошедшего дня.

Глава 4

РекА

К моему удивлению, мне понравилась спальня в этом доме. Моя спальня на данный момент, напоминаю я себе, открывая дверь. Она больше, чем весь классный кабинет в школе. Коннор говорит, что когда-то это была «парадная комната», где останавливались важные гости. Поскольку я сомневаюсь, что губернатор посетит нас в ближайшее время, я решила, что могу занять ее. Вдоль западной стены есть четыре окна, которые выходят на пристань и реку за ней. Все они расставлены сидушками внизу, и я по очереди сажусь на каждую из них, изучая. Я оставляю французские окна постоянно широко открытыми. Мошки конечно кошмар, но есть что-то в запахе реки на ветру магнолий, что заставляет меня чувствовать, что все возможно. Пока у нас не будет электричества, я повесила над своей кроватью гирлянды из сказочных огней на солнечных батареях, которые являются единственными крутыми штуками в комнате. Коннор сделал огромный каркас с балдахином и повесил ее с москитной сеткой. Он говорит, это когда у меня появится вычурная кровать, в комнате такого размера, у меня ее никогда не будет, и хотя я думала, что было смешно, когда он его строил, сейчас мне это нравится. Он достаточно большой, и я накрываю его подушками, так что он кажется моей собственной маленькой пещерой.

Я снимаю джинсы и надеваю старые шорты и футболку, которые не испортятся от угольной пыли. Мой мольберт установлен в одной из ниш, и я достаю свой альбом для рисования и подпираю его. У меня куча домашней работы, которую нужно сделать, но после такого долгого дня и такой драмы все, что я хочу, — это рисовать. Я думаю о задании, которое дала нам мисс Кэлун, и о том, что бы ещё мне разместить на многослойном фоне реки и луны.

Все еще день, и до сумерек далеко, но когда я смотрю в окно, то могу представить, как это будет, когда наступит ночь и луна будет высоко над водой. Это то окно, которое я рисовала сегодня утром в классе, с виноградной лозой вокруг него, хотя сейчас там ничего не растет. Я возвращаюсь к наброску и пытаюсь представить лицо, которое смотрит с него.

Сначала все, что я вижу, — это Тесса, и я почти отхожу от мольберта. По этой причине я бросила рисовать лица в течение нескольких месяцев после ее смерти. Мне казалось, что каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела лицо Тессы в тот день, когда она ушла от меня, ее бледные губы, тусклые глаза, которые не оставались открытыми, как бы она ни старалась. Но я научилась думать об этом, главным образом потому, что слышу, как она называет меня трусихой. Сегодня вечером я заставляю себя успокоиться, пока не начнет появляться лицо. Моя рука быстро двигается по странице с углем, и появляется контур. Я отступаю назад и критически смотрю на него, затем понимаю, что нахожусь не в том месте. Мне нужно быть внизу, на причале, и смотреть в окно, чтобы я могла представить лицо, смотрящее наружу.

Я беру свой альбом для рисования и мольберт и иду к широкой лестнице. Даже с гнилыми половицами и испачканными перилами невозможно спуститься по ней, не чувствуя, что кто-то должен объявить обо мне. Леди и джентльмены, мисс Харпер Эллори в сопровождении…

Образ лица Антуана Мариньи проносится у меня в голове, заставляя меня остановиться прямо посреди лестницы.

— О, серьезно что ли, — говорю я вслух, радуясь, что мой врожденный сарказм все еще жив. — Не могла бы ты быть еще большим клише?

Я не уверена, имею ли я в виду свою фантазию о спуске по лестнице в стиле южной красавицы или крайне тревожный образ Антуана Мариньи, ожидающего меня внизу. Он не был бы одет как джентльмен, думаю я, когда выхожу через заднюю дверь и спускаюсь по зарослям, которые раньше были наклонной лужайкой, к причалу, хватая на ходу динамик Bluetooth. Он был бы пиратом, перевозящим контрабанду вверх по реке под покровом темноты, с пистолетом в одной руке и виски в другой, с дамами, ожидающими в каждой темной бухте.

Я закатываю глаза от собственной фантазии. Тессе нравилось, когда я это делала — представляла кого-то, кого мы встретили, как часть истории. Мне одиноко представлять это без нее. Я выкидываю это из головы и устанавливаю мольберт на конце причала, лицом к реке. Я могу оглянуться через плечо на дом, чтобы мысленно зафиксировать окно, но я хочу наблюдать, как меняется свет над водой. Вдалеке я слышу моторную лодку, плывущую вниз по реке. Я нажимаю кнопку воспроизведения в своем плейлисте с картинами и произношу безмолвную молитву благодарности, когда мягкое пианино Людовико Эйнауди переливается через реку. Идеально.

Уголь быстро движется, и день ускользает. Насекомые висят над медленно текущей рекой, отсвечивая в лучах золотого солнца. Лицо под моими пальцами я не узнаю, но я продолжаю, потому что иногда то, что происходит под углем, удивляет даже меня. Постепенно проступают черты лица: широкие миндалевидные глаза над угловатыми скулами, посаженные под высоким умным лбом. Скульптурные губы, слегка приоткрытые, как будто за ними скрывается тайная улыбка. Колье на шее со старомодным кулоном в центре, тронутое спиральными завитками волос, искусно ниспадающими из гладкой прически. Только когда я рисую изящный нос, я понимаю, что лицо не европеоидное, не чёрное и даже не коренное американское, а скорее нечто совсем другое, угловатое, дикое и невероятно красивое. Это также лицо, которое я никогда раньше не видела.

Я отступаю от мольберта. Двигатель вдалеке заглох. День угасает в сумерках, и воздух неподвижен. Кто ты? Я молча спрашиваю женщину на странице. Она смотрит на меня в ответ с понимающей улыбкой, и я понимаю, что нарисовала руку придерживающую занавеску, как будто она выглядывает из окна на вечеринку внизу. В ее глазах есть что-то такое, что заставляет меня чувствовать холод и беспокойство. Я поворачиваюсь, наполовину ожидая увидеть ее, притаившуюся в доме позади меня, но окна темные и пустые.

Я оборачиваюсь и вижу, что прямо передо мной дрейфует лодка. В кабине с взъерошенными волосами и руками, блестящими от солнца, стоит Антуан Мариньи, в свободной хлопчатобумажной рубашке и выцветших шортах, жутко похожий на пирата, которого я себе представлял раньше. Он одним плавным движением выпрыгивает босиком из все еще движущейся лодки на причал и ловко обвязывает ее веревкой.

— Привет.

Я слишком поражена, чтобы сказать что-нибудь еще.

— Привет.

Он улыбается, и я просто думаю, что, возможно, недооценила его по первому впечатлению. Когда он замечает набросок на моем мольберте, улыбка исчезает.

— Это ты нарисовала? — Он смотрит на рисунок так, словно увидел привидение. Я киваю. Заходящее солнце находит золотое отражение в его серо-голубых глазах, заставляя их сверкать светом. Он указывает на набросок. — Где оригинал?

Я хмурюсь. — Его не существует. Я придумала сама.

— Ты не могла просто придумать это лицо, — прямо говорит он. — Ты, должно быть, скопировала это с чего-то.

— Ну, я этого не делала.

Я начинаю возмущаться. — И поскольку ты появился здесь без единого телефонного звонка, может быть, тебе стоит попробовать представиться, прежде чем комментировать мою работу.

Я протягиваю руку. — Я Харпер Эллори.

Он смотрит на мою руку, но не берет ее. — Я знаю, кто ты.

Любой след его первоначальной улыбки давно исчез. — Мой племянник прислал вам на подпись кое-какие бумаги.

— А ты Антуан Мариньи. Я видела тебя сегодня в школе, ты забирал Джереми.

Я рада слышать, что мой голос звучит ровно.

— Но если ты пришёл за бумагами, я их еще не подписала.

— Почему нет?

Он складывает руки на груди и прислоняется к столбу.

— Потому что не уверена, что хочу продавать дом.

Он наклоняет голову.

— Я мог бы заставить тебя, — тихо говорит он.

— Да?

Я тоже складываю руки на груди.

— И как именно ты собираешься это сделать?

Его глаза встречаются с моими, удерживая их с тревожащей интенсивностью.

— Ты должна подписать бумаги.

— Правда?

Я поднимаю брови. — Это обычно работает? Появляешься в доме незнакомцев в сумерках и просто приказываешь им делать то, что ты хочешь?

Его глаза сужаются.

— Да, на самом деле, — медленно говорит он. — Как правило, это работает.

Мгновение мы смотрим друг на друга. Я испытываю странное ощущение, как будто воздух вокруг меня потрескивает, как дельта, когда издалека надвигается шторм. Легкий ветерок треплет мои волосы и бросает их мне на лицо. Он протягивает руку и смахивает их, затем отдергивает её, как будто этот жест удивляет его так же сильно, как и меня.

Снова подул ветерок. Слишком поздно я понимаю, что ветер задрал мой топ поверх шорт, показывая багровый шрам, пересекающий мой торс. Только я собираюсь стянуть его вниз, как рука Антуана останавливает меня.

— Что это? Его рука задерживается на обнаженной коже моей талии, другая покоится на деревянном столбе позади меня. Он так близко, что я могу вдохнуть его. Солнце ловит золотые блики, и под хлопчатобумажной рубашкой его кожа, кажется, светится полированным коричневым цветом. Я так растеряна тем, что нахожусь так близко к нему, что мои обычные ответы временно покидают меня.

— Мне удалили одну из почек.

Когда он прикасается к шраму, это как удар током по моей коже. — Почему?

— Потому что кому-то она была нужна.

Его палец медленно проводит по всей длине шрама. Я застываю на месте, остро ощущая его медленный путь вокруг моего туловища.

— Кому?

— Моей сестре-близняшке. Ее звали Тесса.

Это имя застревает у меня в горле, точно так же, как раньше у Коннора. Для меня странно, что именно сейчас, и для Антуана, я произношу имя Тессы вслух впервые с тех пор, как мы приехали сюда. Я его совсем не знаю. И все же по какой-то причине слова выходят из меня, которыми я ни с кем не делилась с тех пор, как умерла Тесса. Как будто слова обладают собственной волей, тянутся к Антуану и обретают форму без моего сознательного согласия. Это тревожит, но также странно успокаивает, как будто кто-то предлагает вам пальто, прежде чем вы поймете, что вам холодно.

Эмоция, которую я не могу определить, движется в глазах Антуана. Это не совсем сочувствие, но когда он делает шаг назад, что-то в его позе кажется немного менее жестким, чем раньше. Он бросает взгляд на мой динамик. — Ты слушаешь Людовико Эйнауди?

Я киваю, благодарная за смену темы.

— I Giorni — медленно произносит он.

— Да. The Days — перевожу я.

Рот Антуана дергается. — Действительно.

Он идет, чтобы отвязать веревку, привязывающую его лодку, затем останавливается и оглядывается на меня.

— На твоем месте я бы пересмотрел решение относительно продажи.

Он смотрит на меня так пристально, что я почти чувствую его взгляд на себе.

— Обязательно.

Я сохраняю свой холодный тон. — Ты очень ясно высказал свое мнение.

Он снова смотрит на меня, как будто я загадка, которую он пытается разгадать. Затем он спрыгивает в лодку так плавно, что едва вызывает рябь на воде, и включает двигатель.

Он бросает взгляд на причал.

— Спокойной ночи, Харпер, — говорит он странно официально.

— Спокойной Ночи, Антуан.

Лодка плывет вниз по реке, и я, нахмурившись, смотрю ей вслед.

Глава 5

Кошмары

Я плохо спала в ту ночь, и в следующую, и в следующую ночь. Мой покой нарушает не только встреча с Антуаном, хотя воспоминание о том, как его глаза сверлили меня, настолько тревожит, я начинаю судорожно копать суглинистую почву у реки, готовя ее к саду, вместо того, чтобы думать об этом. Но даже несмотря на то, что я ложусь спать измученный, с успокаивающим запахом земли под ногтями, это только для того, чтобы увидеть другое, еще более тревожное лицо, когда я сплю.

Появившиеся под моим углем без предупреждения, лицо с моего наброска, похоже, навсегда поселилось в моем мозгу. В моих снах я нахожусь на площадке наверху нашей лестницы, смотрюсь в зеркало в полный рост, и лицо женщины смотрит на меня в ответ. Где-то снаружи горит огонь, потому что языки пламени мерцают на стенах, и звуки криков людей отдаются далеким эхом. Улыбка женщины — холодная, жестокая гримаса. Когда я смотрю в зеркало, она начинает смеяться. Я просыпаюсь каждый день с маниакальным звуком, который все еще звенит у меня в ушах, представляя, как воняет старым огнем в моем носу.

Сны — не единственная странная вещь. Все, что может пойти не так с нашим домом, происходит на этой неделе.

Во-первых, это водопровод. Коннор сказал, что заставить его работать будет непросто, но с тех пор мы застряли на треснувшем водопроводе после сломанной трубы. Городской департамент водоснабжения не сотрудничает, и каждый раз, когда Коннор думает, что все исправил, что-то идет не так. Затем электроэнергия. В настоящее время мы используем генератор, но предполагалось, что это будет временная мера, и мы оба устали от ограниченного доступа к электричеству. В дополнение к реставрации, Коннор проводит работы в других местных местах и сейчас работает над домом всего в одной миле от нас.

— Я включил там электричество через два дня, — говорит он мне однажды вечером, его лицо искажено разочарованием, когда генератор снова ломается. — И все же мы здесь уже месяц, а я все еще не могу даже попросить техника включить его на дороге.

Но больше всего раздражает ураганный подвал в боковой части дома. — Двери не просто заперты, — говорит Коннор однажды днем, показывая мне, где трава и сорняки выросли над приподнятым бетонным блоком. — Они были зацементированы. Кто-то действительно не хотел, чтобы туда вломились.

— Может быть, там внизу есть сокровища, — шучу я.

— Может быть.

Коннор раздраженно пинает цемент. — Но это будет долгая, потная работа с отбойным молотком, чтобы отбить его. Сезон ураганов быстро приближается, и нам нужен доступ. Он смотрит на меня.

— Если только ты не решила продать дом. Мы все еще не говорили об этом, Харпер.

И я все еще не рассказала ему о визите Антуана. Я больше не видела его и ничего о нем не слышала, и с моего первого дня Джереми вообще не был в классе. Это странно. Но я ничего этого не говорю Коннору. Вместо этого я говорю: — Что ты думаешь?

Он садится на землю, и я сажусь рядом с ним, играя с травинкой. — Я думаю, что хочу, чтобы мы были счастливы здесь, — тихо говорит он. Он бросает камень с холма. — И до сих пор не случилось ничего, кроме всей этой драмы. Сначала это дурацкое проклятие, все слухи в городе. Потом эти письма адвокатов и это предложение больших денег. Теперь все проблемы только с тем, чтобы включить воду и электричество.

Он смотрит на меня.

— Может быть, мне следует поговорить с советом по грантам и выяснить, могу ли я изменить предложение для другого местечка вдоль реки здесь. Тогда мы могли бы просто продать и купить что-нибудь другое. Что-то без проклятия или давно потерянного члена семьи, решившего выкупить дом обратно.

Я смотрю вниз по склону на воду.

— Если бы решение было только твоим, — медленно говорю я, — если бы меня здесь не было, чтобы повлиять на него, что бы ты сделал?

— Это несправедливо, Харпер. Это не только мое решение.

— Но что, если бы это было так?

Я настаиваю. — Ты бы выдержал это или купил бы что-нибудь новое?

Он протягивает руку и поднимает меня на ноги. — Я хочу тебе кое-что показать.

Мы идем в заднюю часть дома, в то, что раньше было библиотекой. Коннор подходит к дальней стене и нажимает на книжный шкаф. Что-то щелкает, и, к моему изумлению, вся стена распахивается, открывая вид на лестницу, ведущую вниз в темноту. — Я прошел по нему большую часть пути, — говорит Коннор, ухмыляясь мне в лицо. — Я думаю, что она ведет в подвал урагана, но дверь внизу сделана из усиленной стали. Она тоже заперта. Еще больше секретов.

— Это невероятно.

— Правда же.

Он ставит полку на место и поворачивается ко мне лицом. — Я знаю, что последнее, что нам нужно, это проклятия или драма. И что покупка такого места, как это, все равно что затянуть петлю на нашей шее. Но если я смогу это провернуть, Харпер, то здесь есть целая довоенная тропа, на восстановление которой есть средства. Я буду зарабатывать достаточно, чтобы никому из нас больше никогда не пришлось беспокоиться о том, сможем ли мы позволить себе медицинскую страховку. Или плату за обучение в колледже.

— И это все, Коннор? Неужели дело действительно только в деньгах?

Я оглядываюсь на безмолвные стены.

— Ты мог бы выбрать любой из здешних особняков для своих планов. Но ты выбрал этот. Почему?

Коннор медленно кивает.

— Возможно, ты этого не помнишь, — говорит он. — Но когда Тесса заболела, я принес стопку фотографий подходящих развалин вдоль этой части реки. Ты сразу же выбрала этот дом. Ты сказала, что в нем есть что-то особенное.

Он улыбается моему удивлению. — Я знал, что ты не вспомнишь. Но дело было не только в том, что тебе это нравилось. Я тоже это почувствовал. С первого дня, как я его увидел, этот дом показался мне просто местом, где живут семьи. После последних двух лет ни у кого из нас больше нет семьи. Ну, — он пожимает плечами, — я полагаю, есть мой отец, но ты знаешь Гарета.

К сожалению, я знаю, он пьёт не просыхая, чтобы даже понять, что Коннор покинул Батон-Руж. — Это место казалось местом, где можно пустить корни и остаться. Я знаю, что нас осталось только двое, Харпер.

Он слегка улыбается мне. — Но я думаю, что хочу этого для нас. Дом, где мы сможем быть семьей друг для друга. Где мы сможем создать свои собственные семьи. Место, куда мы всегда можем вернуться. Дом, где ты можешь нарисовать фрески на стенах и построить теплицу, может быть, даже открыть свой собственный садовый центр, как ты хотела. А потом однажды, когда твои картины будут висеть в галерее, и у тебя будет роза, названная в твою честь, ты сможешь рассказать своим детям о том, как дядя Коннор и мама жили в доме, когда в нем не было ничего, кроме гнилых половиц и злющих мошек.

Это так необычно для Коннора — говорить что-то даже отдаленно сентиментальное, что слезы щиплют мне глаза. Картина, которую он рисует, — это та картина, которую я едва осмеливалась когда-либо позволить себе рассмотреть. Где-то на фоне потери мамы, а затем Тессы идея иметь собственную семью стала казаться мне опасной мечтой, просто еще одной вещью, которую у меня могут отнять. Тот факт, что Коннор предполагает, что это у меня будут дети, а не у него, является напоминанием о том, что я не единственная, кто так думает. У Коннора, вероятно, даже больше причин, чем у меня, бояться мечтать о будущем, наполненном семьей, и именно эта мысль, возможно, больше, чем любая другая, высушивает мои слезы и укрепляет мою решимость.

— Тогда мы не будем продавать.

Я иду на кухню и беру бумаги. — Мы собираемся построить жизнь здесь, в особняке, который мы оба выбрали. Я отправлю эти бумаги обратно адвокатам. И нам просто придется вместе противостоять проклятию.

— Ты действительно уверена?

Коннор озабоченно смотрит на меня. — Потому что, если мы сделаем это, будет нелегко, Харпер. У меня такое чувство, что треснувшие трубы и неохотные рабочие — это только начало наших проблем.

На мгновение я вижу темные глаза Антуана Мариньи. — Я почти уверена, что ты прав насчет этого

Я улыбаюсь ему. — Но давай посмотрим правде в глаза. После последних двух лет, насколько все может быть плохо на самом деле?

Он криво улыбается. — Верно.

Он касается моего плеча. — Иногда, — тихо говорит он, — я забываю, что ты моя младшая сестра. Дело не только в том, через что ты прошла. Ты всегда была мудра. Ты и Тесса — иногда я думаю, что вы обе прибыли из другой планеты.

Его рука крепче сжимает мое плечо. — Спасибо, Харпер.

Не в силах говорить из-за комка в горле, я накрываю его руку своей и пытаюсь выбросить лицо Антуана из головы.

Я думаю, ему просто придется смириться с этим.

Глава 6

Предупреждение

Займёт пару дней, пока я не соберусь пойти к адвокатам. Я планировала отправить бумаги по почте, но сейчас уже конец недели, и я решаю, что на самом деле не хочу оставлять их на выходные. Я приезжаю в город пораньше и просовываю конверт под дверь. Я добавила к нему написанную от руки записку, в которой говорится, что мы с братом не заинтересованы в продаже — и прошу не утруждать себя отправкой новых предложений. Что-то подсказывает мне, что этого будет недостаточно, чтобы удержать Антуана Мариньи, но думаю, что я должна хотя бы попытаться. Хотя в глубине души я испытываю облегчение оттого, что сегодня вечером меня не будет дома. Я буду в доме Эйвери с ней и Касс, готовясь к вечеринке в заливе Пьерду. Я подозреваю, что еще один незапланированный визит может быть в планах после того, как Антуан узнает, что предложение было отклонено.

Если честно, меня больше волнует настоящий душ, чем вечеринка. Коннор соорудил импровизированный душ в моей ванной из большой бочки с водой, которую мы притащили наверх, но это прискорбно не соответствует действительности. Оголенные провода свисают со стены там, где должен быть свет. Я осторожно смотрю на них, когда моюсь, хотя и знаю, что они не рабочие. В конце концов, проклятие есть проклятие. Я начала фантазировать о долгом горячем душе, так что я с радостью притворюсь, что взволнована вечеринкой, если это, наконец, означает чистые волосы и бритые ноги.

В середине утреннего перерыва я возвращаюсь к своей машине, чтобы взять книгу, которую забыла, когда вижу Джереми и Антуана, стоящих у бирюзового Шевроле. Даже на расстоянии я могу сказать, что они спорят. Я подхожу немного ближе и встаю за ближайшим пикапом, прислушиваясь.

— О чем думали твои родители?

Я слышу, как Антуан говорит, его голос низкий и яростный. — Они знали, что произойдет, если они его продадут. Этого никогда не должно было случиться.

Он так сильно сжимает дверцу машины, что я могу поклясться, что он действительно сгибает ее.

— Адвокаты не думают, что она передумает. Но я найду способ, Антуан, обещаю. Голос Джереми звучит испуганно. — Я все исправлю.

— Ни черта ты не исправишь.

Голос Антуана мрачен.

— Если Харпер и ее брат не передумали после недели, которую они провели, они вряд ли изменят свое мнение. Я разберусь с этим. Просто держись от меня подальше и не делай ничего глупого.

Он качает головой, и Джереми уходит, бросая на ходу нервные взгляды через плечо. Я уже собираюсь последовать за ним, когда Антуан оборачивается и смотрит прямо на меня.

— Харпер, — говорит он смиренным тоном, и мне интересно, как он узнал, что я там. Я выхожу и встречаюсь с ним лицом к лицу через несколько пустых мест для машин.

— Что ты имел в виду, говоря «после недели, которую они провели»?

Я свирепо смотрю на него.

— Все проблемы с энергетической компанией и департаментом водоснабжения — это ты устроил, не так ли? И Джереми — он недавно потерял обоих своих родителей, и вот ты мучаешь его. Он не виноват, что его родители продали дом.

— Его родители знали, что дом нельзя продавать.

Его глаза мрачно блестят на солнце. — Они совершили ошибку, которую я просто пытаюсь исправить. Джереми это знает.

Если он так уверен, что дом не следовало продавать, и у него достаточно денег, чтобы сделать нам с Коннором такое предложение, почему он просто не купил дом сам? Вопрос застревает у меня в горле, но задавать его кажется навязчивым и каким-то грубым, что странно, учитывая, насколько резки его собственные манеры. Тем не менее, я не спрашиваю об этом. Откровенная конфронтация никогда не была моим стилем.

Упрямство, однако, — вот что у меня дошло до тонкого искусства. — Ну, если ты надеешься, что я продам его тебе обратно, я не продам.

Он так быстро оказывается рядом со мной, что я едва замечаю его движение, стоит так близко, что меня бросает в дрожь, и смотрит на меня сверху вниз.

— Ты понятия не имеешь, — тихо говорит он, — с чем ты играешь. Если это деньги, то назовите свою цену. Мне все равно, сколько это стоит. Но поверь мне, Харпер. Ты не хочешь оставаться в этом доме. И если вы думаете, что проблемы с душем — это худшее, с чем вы там столкнетесь, подумайте еще раз.

— Это что, угроза?

Я не отступаю от него. — Потому что, если что-нибудь случится с моим братом или со мной, это не очень удачный разговор для тебя.

Он издает нетерпеливый звук, и на мгновение мне кажется, что он собирается сказать что-то еще, затем он начинает уходить.

— Что в подвале урагана?

Я не уверена, какой импульс заставляет меня это сказать, но он останавливается, и по тому, как медленно он оборачивается, я могу сказать, что задела его за живое. Затем он снова оказывается прямо передо мной, пугающе быстро, его лицо такое замкнутое и неприступное, что я инстинктивно делаю шаг назад, внезапно осознав, что я одна на стоянке. Я жду какой-нибудь угрожающей команды не приближаться к подвалу, но когда он наконец заговаривает, его слова совершенно неожиданны.

— Как прошли твои сны?

Его тон мягкий, но его глаза, впивающиеся в мои, темные и беспокойные. — Это лицо, которое ты нарисовала. Оно уже начало смеяться над тобой?

Я так ошеломлена, что не могу найти слов для ответа и вместо этого просто смотрю на него. Он медленно кивает, не сводя с меня глаз. — Я так и думал, — мрачно говорит он. Его рот сжат в жесткую линию. — Скажи своему брату, что хочешь продать дом, Харпер. Перепиши его обратно Джереми и найди новый проект для своего брата, над которым он будет работать. Я даже помогу тебе его найти. Но не оставайся в этом доме.

Он начинает отходить от меня. Я так потрясена тем, что он только что сказал, что все еще стою, застыв на месте, пытаясь понять, откуда он знает о снах, когда он останавливается у своего Шевроле и снова поворачивается ко мне лицом. — Джереми сказал, что сегодня вечером у старого дома на заливе Пьерду будет вечеринка. Ты собираешься идти?

— Тебе какое дело, если даже собираюсь?

Его рот изгибается в одном углу, почти полуулыбка. — Вечеринки на берегу реки здесь имеют тенденцию становиться немного опасными.

Его глаза на моем лице странно непроницаемы. — Поскольку ты, похоже, забыла, что смертная, могу ли я дать второй совет и предложить тебе выбрать другой способ провести свой вечер?

Мои глаза сужаются, и он вздыхает и качает головой.

— Ну что ж. Он с такой силой открывает дверцу Шевроле, что весь пикап трясется. — Если ты умрешь, я думаю, по крайней мере, будет легче выкупить этот чертов дом обратно.

Глава 7

Вечеринка

Я так рада принять настоящий душ, что целых десять минут почти не думаю об Антуане Мариньи. — Это, — объявляю я, возвращаясь в комнату Эйвери, завернутая в полотенце, — было совершенно серьезно лучшим, что случилось со мной за всю неделю.

— Неа.

Эйвери вытаскивает всю мою одежду из моей сумки. — Лучшее, что с тобой может случиться, — это поход по магазинам за новым гардеробом, но сейчас у нас нет на это времени. Здесь буквально нет ничего подходящего для вечеринки.

Она поднимает мои джинсы и с отвращением морщит нос.

Я виновато пожимаю плечами. — На самом деле я не ношу платья.

Это неправда. На самом деле, раньше я любила платья, но это было потому, что Тесса обычно шила их для меня. Я не надевала их с тех пор, как она умерла. Просто еще одна вещь, которая возвращает меня к Тессе.

— Сегодня вечером ты наденешь. Касс! Властным тоном сержант-майора, организующего свои войска, она говорит: — Дай Харпер то, кирпичного цвета, с тонкими ремешками. Нет, оно красное, не кирпичное. Да, вот это.

Она подносит его ко мне с критическим взглядом. — И шаль, я думаю.

— Серьезно?

Теперь моя очередь морщить нос. — Не слишком ли это для тусовки у реки?

Касс грозит мне пальцем.

— Всегда одевайся для своей лучшей ночи, Харпер. Правило номер один Эйвери.

Она подмигивает мне. — В любом случае, никогда не знаешь наверняка. Какой-нибудь сексуальный дядя Джереми может быть там.

Она многозначительно поднимает брови, и я слабо улыбаюсь ей, как будто сексуальный дядя был единственным, о чем я могла думать весь день.

В конце концов я поддаюсь их совместным усилиям и оказываюсь с распущенными волосами, накрашенной и на каблуках с ремешками, в которых, я уверена, будет трудно ориентироваться на улице в темноте. Я чувствую, что мне больше следует пойти на вечеринку с коктейлями, чем на реку, но подозреваю, что они переборщили, пытаясь заставить меня чувствовать себя желанным гостем, и, если честно, в их доброте есть что-то по-настоящему трогательное. Дипуотер — маленький городок, и я почти уверена, что они уже знают, по крайней мере, кое-что о моем прошлом, но ни один из них не задавал мне никаких неудобных вопросов, и я благодарна. За рулем Касс, поэтому мы все забираемся в ее хэтчбек и выезжаем по шоссе на небольшую проселочную дорогу, а затем на изрытую грунтовую дорогу, более подходящую для пикапа, чем для хэтчбека. В конце концов мы добираемся до поляны у реки, с одной стороны которой стоит полуразрушенный старый дом. Несмотря на теплую ночь, кто-то развел костер, и я вижу бочонки, сложенные у развалин. Людей больше, чем я ожидала, и в тот момент, когда мы выходим из машины, у меня в руке пластиковый стаканчик с пивом, и какой-то парень, которого я едва узнаю в университетской куртке, начинает громко рассказывать мне о забавной вещи, которую он сделал за лето.

Я киваю и улыбаюсь, где надо, но на самом деле мне всё это не нравится. Я оглядываю толпу, но не могу представить Антуана Мариньи на школьной вечеринке, и мне интересно, почему я должна хотеть, чтобы он был здесь. Я знаю, что он саботирует наши планы по дому. И почему-то я сомневаюсь, что он просто так сдастся.

Подходит Касс. — Ты выглядишь так, будто нуждаешься в спасении, — говорит она, отводя меня в сторону и критически оглядывая, когда протягивает мне стаканчик. — Тебе не особо весело.

Открытое платье и слишком длинные ноги — большая часть причин, по которым я чувствую себя неловко, но я не хочу показаться неблагодарной после их совместных усилий.

— Наверное, я беспокоюсь о нашем доме, — говорю я вместо этого. Я вспоминаю слова Эйвери. — Твоя мама владеет магазином «Нью Эйдж», верно?

Касс кивает, выглядя немного смущенной.

— Я знаю, звучит странно. Но как ты думаешь, она ответит мне на несколько вопросов?

— Ты имеешь в виду…

Касс оборачивается, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, и понижает голос: — Проклятие, верно?

Я киваю, и Касс закатывает глаза. — Ответить на несколько вопросов? Она будет болтать до тех пор, пока ты не оглохнешь. Она, наверное, никогда не выпустит тебя из магазина. Путь ведьмы открыт все выходные, если хочешь зайти. Я дам маме знать, чтобы она ждала тебя, если хочешь.

— Было бы здорово, спасибо.

Я замечаю Джереми на другой стороне вечеринки, он выглядит одиноким и несчастным. Он поднимает глаза, видит меня, и его взгляд скользит в сторону, явно чувствуя себя неловко. — Извини, — говорю я Касс и иду вокруг костра туда, где он стоит. Я почти добралась до него, когда здоровенный парень, который кажется немного старше остальных участников вечеринки, встает у меня на пути.

— Привет, — говорит он, оглядывая меня с ног до головы так, что я жалею, что не надела свои обычные джинсы. — Я тебя не знаю.

— Нет.

Я плотнее натягиваю шаль на грудь и пытаюсь обойти его, но он блокирует меня. — Я новенькая в городе.

— Счастливый город, — говорит он, и мне не нравится, как он улыбается.

— Извини.

Я хочу оглядеться, чтобы посмотреть, где Касс и Эйвери, но я также не хочу казаться испуганной, поэтому я просто опускаю глаза и снова пытаюсь обойти его.

— Я знаю, кто она.

Другой парень опирается на первого и жестикулирует мне своим стаканчиком пива. — Она и ее брат купили старый особняк Мариньи.

Они вдвоем смеются над этим. Не очень приятный звук, и мне становится не по себе.

— Харпер.

Двое парней оборачиваются. Джереми стоит позади них. — Ты в порядке?

Его лицо такое же бледное и изможденное, как всегда, и он выглядит особенно тощим рядом с двумя мускулистыми парнями, но когда он смотрит на них, у него появляется определенная складка во рту, которая заставляет меня думать, что он не из тех, кто отступает.

— Эй, Джереми.

Я аккуратно обхожу двух парней и беру его под руку.

— Рад тебя видеть.

— Мы с ней болтали.

Первый болтун кладет мясистую руку на плечо Джереми, и я вижу, как пара других парней, явно из той же группы, начинают отделяться и направляются к нам.

— Ну же, Джереми.

Я оттаскиваю его и бросаю на него косой взгляд, который говорит: «Притворись, что их там нет». Мы уходим, и когда они не следуют за нами, я выдыхаю, не осознавая, что задерживаю дыхание, и улыбаюсь Джереми. — Спасибо, — говорю я немного неуверенно. — Я всегда думала, что сама знаю, как контролировать подобные ситуации.

— Ты не должна, — тихо говорит он. — Эти парни — придурки.

— Кстати, кто они? Они кажутся немного старыми для школьной вечеринки.

— Они из луизианской стороны реки.

Джереми указывает на мост, пересекающий границу штата. — Они немного грубоваты, но Джаред всегда приглашает их, потому что они приносят пиво и травку.

Он указывает на парня в университетской куртке, который заговорил со мной, когда я только пришла. — Джаред Бодлер. Его отцу принадлежит половина города.

— Ну разумеется.

Я закатываю глаза. Джереми улыбается, и я понимаю, что впервые вижу его почти расслабленным. — Я рада, что ты здесь. Я пыталась найти возможность сказать тебе, что искренне сожалею о доме и обо всем остальном.

Его улыбка исчезла так же быстро, как и появилась.

— Нам не обязательно об этом говорить, — поспешно добавляю я. Но уже слишком поздно. Он уже ставит свой стаканчик, как будто собирается уходить.

— Это была ошибка, — бормочет он, отворачиваясь. — Мне не следовало приходить сегодня.

Его глаза встречаются с моими, затем снова отводятся. — Тебе тоже не следовало этого делать.

— Почему нет?

Он отходит от костра, и я следую за ним.

— Джереми, пожалуйста. Не мог бы ты просто сказать мне, что все это значит?

Мне приходится почти бежать, чтобы догнать его. Он уже скрылся за деревьями, и я следую за ним, оставляя вечеринку позади.

— Ты должна забрать своих подруг и уйти, — говорит он. Я вижу его мотоцикл, припаркованный по другую сторону деревьев у дороги. — Эти парни с вечеринки довольно жёсткие. Всё скорее всего, станет диким.

Все в его манерах говорит мне, что это мои вопросы, а не вечеринка, от чего Джереми стремится сбежать. А также то, что есть нечего, что пугает его больше, чем некоторые жесткое парни из границы штата.

— Джереми!

Мы подходим к его мотоциклу, и я тяну его за руку, так что ему приходится повернуться ко мне лицом. — Я подслушала тебя и Антуана на парковке этим утром. Я вижу, что ты его боишься. Он тебе угрожает?

— Нет. Ты все неправильно поняла, Харпер.

У него снова тот измученный взгляд, как будто его разрывает изнутри, и он крутит шлем в руках, как будто раздумывая, сказать или нет.

— Пожалуйста. Я никому не скажу. Я обещаю.

Он открывает рот. Я действительно думаю, что, возможно, вот-вот получу ответы на некоторые вопросы, как вдруг чей-то кулак сбивает его с ног. Я оказываюсь лицом к лицу с крепким парнем с вечеринки и запоздало понимаю, что за мной стоят еще трое.

— Не вставай.

Парень даже не смотрит на Джереми, а вместо этого неприятно смотрит на меня.

— Отвали от неё.

Джереми вытирает рот. Я оглядываюсь в поисках пути к отступлению, но парни стоят между мной и тропинкой обратно к входу. Джереми с трудом поднимается на ноги, пытаясь встать между мной и нападающими.

— Я сказал тебе оставаться внизу.

Парень кивает своим друзьям, и они начинают набрасываться на Джереми с непринужденной жестокостью, которая наводит на мысль, что это их обычное времяпрепровождение.

— Отойди от меня.

Я отступаю и натыкаюсь прямо на другого парня, который со смехом подталкивает меня к первому парню. Джереми свернулся в клубок, все еще терпя побои. Сейчас я должна закричать. Я хочу. Но я не могу найти свой голос и вместо этого бросаю свой пластиковый стаканчик с пивом в парня, затем бегу к деревьям и вечеринке, которую я все еще вижу мерцающей по другую сторону. Я не успеваю сделать и полшага, как чьи-то руки хватают меня.

— Не так быстро, — рычит он мне на ухо, обнимая меня сзади. — Там, откуда я родом, девушки не появляются на вечеринке в таком платье, если только они чего-то не хотят.

Я чувствую холодную струйку страха по спине и начинаю корчиться всерьез.

Внезапно парня отрывают от меня, и жесткая рука толкает меня в сторону. Происходит какое-то движение и серия хрюканья, и теперь двое парней, которые держали меня, лежат на земле. Антуан Мариньи стоит над ними спиной ко мне, сжав кулаки, и они смотрят на него с испуганным выражением лица. Парни, которые избивали Джереми, удивленно оборачиваются. Один из них бросается на Антуана, в то время как другой хватает бутылку и поднимает ее. Первый парень бросается на Антуана, и, хотя он большой и крепкий, Антуан делает что-то, что заставляет его взлететь. Второй парень обрушивает бутылку на череп Антуана, но даже когда она взрывается тошнотворными брызгами стекла и крови, парня отбрасывает назад с достаточной силой, чтобы он с глухим стуком врезался в дерево. Каким-то образом Антуан все еще стоит. — Джереми, — говорит он, не оборачиваясь, его голос низкий и опасный, — мой пикап у дороги. Отвези ее домой.

Джереми берет меня за руку и тянет прочь от парней и компании позади нас, через лес к дороге. Я думаю о Касс и Эйвери, но когда я начинаю упоминать о них, Джереми резко обрывает меня. — Ты можешь написать им из машины.

Я спотыкаюсь на неровной земле, и когда я оглядываюсь назад, я вижу только неясные очертания в темноте и слышу приглушенные звуки боли. Джереми открывает дверь пикапа и почти заталкивает меня внутрь. Он обегает вокруг и прыгает на другую сторону, потом мы уезжаем, и я не вижу ничего, кроме дороги впереди.

Глава 8

Вопросы

— Мы не можем просто оставить его там!

Я ерзаю на сиденье, пытаясь оглянуться, но мы уже выехали на шоссе. — Джереми, он ранен. Эти парни убьют его. Рот Джереми кривится. — Я сомневаюсь в этом, — бормочет он. Он смотрит на меня, потом снова отводит взгляд. — Не беспокойся об Антуане, Харпер. Он может постоять за себя.

— Ты не можешь быть серьезным.

Я смотрю на него в изумлении. — Их пятеро, и Антуану только что разбили бутылку о голову. Как, черт возьми, с ним все будет в порядке?

Я достаю свой телефон. — Я звоню 911.

— Нет.

Джереми фактически выхватывает телефон у меня из рук. — Не делай этого, Харпер, пожалуйста. Я обещаю тебе, что с Антуаном все будет в порядке. — Он смотрит на мои ноги. — Ты потеряла туфлю, — говорит он.

— Ты в порядке?

— Люди пытаются убить твоего дядю, а ты беспокоишься о моей потерянной туфле?

Я смотрю на него, совершенно сбитая с толку.

— Пожалуйста, просто доверься мне.

Он не смотрит мне в глаза. — Антуан будет здесь достаточно скоро.

Он едва заканчивает говорить, когда сзади светит фара, и Джереми замедляет ход. — У него мой мотоцикл, — говорит он с облегчением. Он съезжает на обочину и открывает дверцу, затем смотрит на меня. — Я знаю, что он тебе не нравится, — тихо говорит он. — Но тебе следует послушать Антуана. Он просто пытается уберечь тебя, вот и все.

Он слегка улыбается мне. Я слышу негромкий обмен репликами, затем Антуан складывается во весь рост на водительском сиденье рядом со мной. Осколки стекла блестят в его волосах, а на джинсах грязь, но в остальном он выглядит так, словно только что пришёл из коктейльной вечеринки воде, а не драки с пятью пьяными мужчинами. На нем свободная хлопчатобумажная рубашка поверх выцветших джинсов, и я вообще не вижу никаких следов там, где бутылка попала ему в голову. Он закрывает дверь и свободно кладет одну руку на руль, ожидая, пока Джереми сядет на свой байк. Он смотрит на мои ноги и хмурится. — Тебе не следует ходить здесь босиком, — говорит он. — Тут разбитое стекло.

Я смотрю на него с тем же недоверием, что и на Джереми.

— Разбитое стекло от бутылки, которая разбилась о твою голову. Ты даже не должен стоять.

Он пожимает плечами, глядя в зеркало заднего вида. Он ждет, пока Джереми проедет мимо нас, прежде чем выехать на дорогу. — Бутылка разбилась до того, как ударилась о мою голову. На меня только жидкость попала.

— Жидкость?

Я качаю головой. — Я всё видела, Антуан. Эта бутылка ударила тебя так сильно, что разбилась вдребезги.

— Я в порядке.

Он кивает на мой телефон. — Ты должна написать своим подругам. Я сказал им, что Джереми отвез тебя домой, но им, наверное, немного не по себе.

Я достаю свой телефон и отправляю сообщение Касс и Эйвери, в котором говорю, что Джереми нужно поговорить и он отвез меня домой, но я едва замечаю, что печатаю. Фары приближаются к нам, и в их ярком свете я вижу пятно на дальнем воротнике рубашки Антуана. Я хмурюсь. — Это кровь? Я наклоняюсь ближе, и он отстраняется, бросая на меня взгляд, который возвращает меня на мою сторону скамейки.

— Я в порядке.

Он переключает передачу, как будто хочет оторваться на пикапе.

Я уже упоминал, что вечеринка была плохой идеей, — говорит он более мягким тоном.

— Это действительно все, что ты собираешься сказать?

Я поворачиваюсь на сиденье и пристально смотрю на него. — Ничего о том, как ты только что отбился от пяти разъяренных, пьяных парней и пятна крови на твоем воротнике?

— Кровь не моя.

— О, точно, — говорю я саркастически. — Это всё?

Он поднимает руку с руля в пренебрежительном жесте, который я нахожу бесящим, и слегка улыбается мне.

Реальность такова, что я не знаю, что и думать. Я предполагаю, что, возможно, могу ошибиться в том, что я видела. Но почему-то я так не думаю. Я думаю, что есть целая история, которую я не знаю, и это заставляет меня чувствовать себя неловко.

— Как получилось, что ты просто оказался на вечеринке?

Я свирепо смотрю на него. — Ты преследуешь меня?

— Совпадение. Мне нравится присматривать за Джереми.

Он бросает на меня косой взгляд, на его лице все та же сводящая с ума улыбка.

Я складываю руки на груди и смотрю в окно. — Пришло время тебе дать мне несколько реальных ответов.

— Есть только один ответ, который имеет значение.

Он сворачивает на дорогу, ведущую к моему дому. — Слово «да» и твоя подпись на документах о праве собственности на дом моей семьи.

Когда я закатываю глаза, он улыбается, и я чертовски раздражена, потому что, несмотря ни на что, мне хочется улыбнуться в ответ. Антуан может заставить меня чувствовать себя неловко, но он очаровывает меня в равной степени.

— Послушай. Это не только мое решение. Мой брат месяцами работал над предложением этого дома. Для него это воплощение мечты. Ему это нравится.

— А ты любишь своего брата.

Я киваю. — Да.

— Я уважаю это.

Он делает паузу, как будто тщательно обдумывает свои следующие слова.

— Я не пытаюсь разрушить мечту твоего брата, Харпер, или твою. Я понимаю, что всё кажется запутанным, и что вы хотите получить ответы. Но есть некоторые вещи, которые я не могу объяснить, и мне нужно, чтобы ты услышала меня, когда я говорю, что для вас обоих будет лучше, если я этого не сделаю. Я бы хотел, чтобы вы также поверили мне, когда я скажу, что ни один из вас не в безопасности, пока этот дом записан на ваше имя.

— Ты пытаешься обвинить в том, что случилось сегодня вечером, меня, владельца твоего семейного дома?

— Нет.

Он качает головой. — По крайней мере, сегодняшний вечер был совершенно не связан.

По крайней мере, я так думаю. Это означает, что другие вещи связаны между собой. Но какие вещи? И как?

— Если это было совершенно не связано, почему ты раньше сказал мне не идти?

Я стою спиной к двери, наблюдая за ним, и мне было бы легче продолжать свою жесткую линию допроса, если бы он не выглядел таким удивленным тем, что я говорю. То, как его губы полуулыбаются на каждый мой вопрос, вызывает у меня неприятный трепет по спине.

— Эти вечеринки никогда не были хорошей идеей.

Его глаза бегут в сторону. — Особенно когда ты так прекрасно выглядишь в платье.

— Ты не знал, что я надену платье, — неловко говорю я.

Он смеется низким горловым смехом, и я чувствую, как мой желудок переворачивается. — Скажем так, это было нетрудно представить.

— Итак, ты хочешь сказать, что я не могу пойти на вечеринку в платье и быть в безопасности? Тебе не кажется, что это немного старомодно?

На этот раз его смех искренен.

— Может быть, так и есть.

Он наклоняет голову, как будто в ответ на личную шутку. — Но я действительно думаю, что такое красивое платье заслуживает лучшего вечера, чем тусовка у реки.

Поскольку я думала точно так же, трудно спорить. Я меняю тему разговора.

— Ты собираешься рассказать мне, что случилось с теми парнями там?

Я знаю, что он этого не сделает, но я не могу отпустить это.

— Я привел убедительный аргумент в пользу того, что другая сторона государственной границы может быть лучшим местом, чтобы провести остаток их вечера.

Он сворачивает на покрытую дубами подъездную дорожку. — И они просто согласились уйти.

Что-то в том, как беззаботно он отклоняет вопрос, делает меня еще более уверенной, что он многого не говорит.

Он приподнимает одно плечо. — После небольшого обсуждения.

Я стараюсь не представлять, какую форму приняла эта дискуссия. Инстинкт подсказывает мне, что очень мало из этого было словесным. Что возвращает меня к тому, как Антуан сразился с целой группой парней, не получив никаких реальных травм, что, в свою очередь, возвращает это неприятное чувство.

Пикап Коннора припаркован снаружи, и он сидит на крыльце у штормового фонаря, щурясь на фары. Он никогда бы не сказал мне не идти на вечеринку, но я подозреваю, что он никогда не ложится спать, пока не узнает, что я дома. Это должно было бы раздражать, но, если честно, это немного трогательно. Антуан паркует пикап и выключает двигатель.

— Тебе, наверное, лучше уйти, — торопливо говорю я.

У нас с Коннором до сих пор не было никаких реальных причин для обсуждения свиданий, но что-то подсказывает мне, что Антуан Мариньи, возможно, не лучшее место для начала. Однако его дверь уже открыта, и с этой пугающей быстротой Антуан оказывается рядом и открывает мою прежде, чем я заканчиваю говорить. Я пристально смотрю на него, когда выхожу, затем вздрагиваю, когда моя босая нога приземляется на острый камень. — Черт.

Я наклоняюсь, чтобы осмотреть свою ногу, морщась, когда с нее начинает капать кровь. — Коннор, — зову я. — Ты можешь принести мои ботинки? Я порезала ногу. Я поднимаю глаза, и, должно быть, это игра света, потому что на мгновение мне кажется, что глаза Антуана действительно блестят в темноте, как у какого-то смертоносного животного.

Затем он отворачивается, и когда я снова поднимаю глаза, Коннор идет ко мне, неся мои старые Ариаты, а Антуан исчез за другой стороной пикапа, его лицо скрыто из виду.

— Харпер.

Коннор протягивает мне ботинки, хмуро глядя на фигуру Антуана. — Что случилось?

— Ничего. У меня порвалась туфля, и Антуан подвез меня домой. Я просто приземлилась на камень, вот и все.

Я морщусь, натягивая ботинки и вставая.

— Антуан?

Коннор переводит взгляд с меня на него. — Мариньи?

Антуан протягивает руку, но я замечаю, что он держится от меня на расстоянии и остается в тени пикапа. — Ты, должно быть, Коннор, — говорит он.

— А ты, должно быть, тот парень, который усложняет мне жизнь.

Коннор берет его руку, но в голосе нет ничего дружелюбного. Антуан выходит на свет, и его лицо совершенно нормальное. Он даже улыбается. Он выглядит так, как всегда, готовый слететь с ближайшей скалы или спуститься по ней, но не более угрожающе, чем это. Он выглядит как человек, с которым Коннор мог бы подружиться, а не как хищник, готовый напасть.

— Теперь, когда моя сестра совершенно ясно дала понять, что мы не хотим продавать дом, — холодно говорит Коннор, — может быть, ты перестанешь вмешиваться в департамент водоснабжения и кого бы то ни было еще, кого ты подкупил в городе.

Антуан выглядит скорее удивленным, чем раздраженным. — Нет, — мягко говорит он.

— Я не остановлюсь. Но я могу предложить вам больше денег за продажу, если хотите. Чего бы это ни стоило.

Он кивает на лампу.

— Хотя я бы принял решение в ближайшее время. Небезопасно жить в доме без воды и с керосиновыми лампами.

Коннор пристально смотрит на него.

— Ты признаешься во взяточничестве и преследовании — и говоришь мне, что я могу ожидать, что это продолжится?

Антуан прислоняется к своему пикапу, скрестив руки на груди.

— Вот примерно и все. Если, конечно, вы не согласитесь продать. Тогда ты узнаешь, насколько эффективным я могу быть как друг. В этой части реки есть десятки довоенных руин. Я позабочусь, чтобы у тебя был выбор из них. И достаточно денег, чтобы превратить его в экспонат. Сделать так, чтоб ваше электричество и вода легко включались.

Коннор тоже складывает руки на груди и упрямо смотрит на него. — Мы никогда не продадим.

— Никогда — это очень долго, друг.

Антуан отрывает свое длинное тело от пикапа и подходит к водительской двери.

— О, — говорит он, когда доходит до нее, его глаза ненадолго останавливаются на мне. — И на твоем месте я бы лучше заботился о твоей сестре. Вечеринки в Пьерду, как правило, привлекают немного грубую толпу.

Его рот кривится от моего негодования, как будто он точно знает, насколько я раздражена. — Но ты действительно прекрасно выглядишь в этом платье, — говорит он, заводя двигатель. Теперь его улыбку ни с чем не спутаешь.

Он кивает Коннору из-за руля, затем уезжает.

Коннор ждет, пока огни не исчезнут на подъездной дорожке, затем поворачивает ко мне разъяренное лицо. — Я вообще хочу знать, как он оказался тем, кто отвез тебя домой?

— Нет.

Я начинаю хромать к дому. — И ты не хочешь читать мне лекции о вечеринках у реки или насчёт открытых платьев. Потому что мы оба согласимся, что сегодняшний вечер был неудачным, а потом мы ляжем спать, и мы не будем думать о том факте, что Антуан Мариньи, похоже, полон решимости либо вернуть свой дом, либо уничтожить нас в процессе.

Глава 9

Подвал

Коннор понимает намек. В ту ночь мы с ним ложимся спать, не говоря ни об Антуане, ни о том, что собираемся делать, но мы оба знаем, что в конце концов нам нужно будет поговорить об этом. Я закрываю глаза. Я даже не могу начать думать о том, что произошло на вечеринке. Похоже, это произошло за занавесом, за который я не готова заглянуть. Я давно привыкла разделять вещи, на которых предпочла бы не зацикливаться.

Я чувствую, как нависают мои кошмары, но они кажутся менее опасной альтернативой, чем мое сознание. Кроме того, я так устала и сбита с толку, что едва могу держать веки открытыми. Я невольно погружаюсь в сон, надеясь, что хотя бы на этот раз сны оставят меня в покое.

Я должна поспать какое-то время, потому что, когда первый намек на женщину входит в мои сны, я не сразу понимаю, что происходит. Но затем появляются знакомые сцены пламени за окном и кричащих людей, и, наконец, появляется ее лицо, вплывающее в сон точно так, как я его нарисовала, но каким-то образом живое, как будто она одновременно и рисунок, и человек. Она выглядит так, как будто ей больно, и она тянется ко мне, пытаясь что-то сказать. — Что? — спрашиваю я во сне. — Чего ты хочешь?

— Помоги.

Это слово произносится хриплым шепотом, как будто ей требуется вся ее энергия, чтобы произнести его. — Помоги нам.

Ее лицо исчезает, сменяясь вспышкой темной лестницы и толстой двери. Затем оно появляется снова, на этот раз яснее, и когда она говорит, ее голос звучит сильнее. — Помогите нам, пожалуйста.

Я рывком просыпаюсь. Речной бриз шевелит москитные сетки вокруг моей кровати, а в открытые окна светит высокая луна. Я встаю с кровати и подхожу к окну, глубоко вдыхая теплый ночной воздух, пытаясь успокоить свое сердце. Лепестки падают с красной магнолии у причала, ало поблескивая под луной, когда они падают на воду, как капли крови. На мгновение мне кажется, что что-то движется под ветвями, но я смотрю на то же самое место, пока мои глаза не напрягаются, и я больше этого не вижу.

Я сижу на подоконнике, думая о сне, женском голосе и лестнице. Я знаю эти ступеньки. Это те, что стоят за полкой в библиотеке, которую мне показывал Коннор.

Я знаю, что больше не смогу заснуть, поэтому спускаюсь вниз и иду через дом в библиотеку. Лунный свет струится через открытые окна, и мне снова кажется, что я вижу, как что-то движется за ними, чувствую порыв воздуха поблизости, но когда я поворачиваюсь, там ничего нет, и я ругаю себя за то, что шарахаюсь от теней.

Мне требуется некоторое время, чтобы найти кнопку, которую нажал Коннор, и когда я это делаю, книжная полка издает такой громкий скрип, что я вздрагиваю, беспокоясь, что Коннор проснется. Я жду мгновение, но ничего не слышу. Я останавливаюсь на лестнице и освещаю ее фонариком своего телефона. Поднимающийся воздух кажется очень холодным, что, я думаю, имеет смысл, так как под землей было бы прохладнее. Я на мгновение колеблюсь. Спускаться по потайной лестнице в запертый подвал посреди ночи из-за того, что женщина прошептала мне во сне, определенно не кажется самым рациональным решением. Но потом я вспоминаю, как Антуан спрашивал меня, как прошли мои сны, и мои губы сжимаются.

Никто не хочет чего-то так сильно, как он хочет этот дом, если только ему нечего скрывать. Может быть, я знала это с самого начала, и именно поэтому я не хотела просто сдаваться, хотя и знаю, что брать деньги — это разумный поступок. Он что-то скрывает. И что бы это ни было, это как-то связано с подвалом у подножия этой лестницы.

Я подпираю книжную полку старым стулом, делаю глубокий вдох и начинаю спускаться по лестнице.

В воздухе стоит странный запах, и я морщу нос. Пахнет, как костёр в моем сне, давно остывший. Обугленный и едкий. Чем дальше я иду, тем сильнее становится запах. Я не помню, чтобы чувствовала этот запах, когда Коннор открывал книжную полку раньше, но, возможно, это ночная влага, которая выводит его наружу.

Лестница выходит на площадку. Я снова поднимаю взгляд, но книжная полка широко открыта, и я все еще вижу лунный свет, льющийся на пол. Лестница поворачивает и спускается на другой уровень. Я свечу в него своим телефоном и вижу дверь, о которой упоминал Коннор. Это огромная стальная штука, как он и описывал, с толстой арматурой поперек, которая выглядит как железо. В центре выбит странный символ — квадрат с петлями в каждом углу и чем-то похожим на солнце посередине. Железные прутья тянутся от нее в обе стороны, полностью закрывая дверь.

— Ты действительно не хочешь, чтобы кто-то заходил в этот подвал, не так ли, Антуан, — бормочу я. Воздух здесь, внизу, холоднее, и запах гари становится достаточно густым, чтобы ощущаться на вкус. Я нерешительно протягиваю руку и кладу ее на дверь. Она такая холодная, что почти причиняет боль, и я испуганно отдергиваю руку, затем снова осторожно прикасаюсь к ней. Это не мое воображение. Дверь на ощупь похожа на внутренность морозильника. Я почти ожидаю, что моя рука прилипнет туда, как лед. Я подхожу ближе и прикладываю ухо к двери, затем понимаю, как нелепо пытаться слушать подвал, который явно был закрыт годами, если не десятилетиями.

Но потом я слышу шепот, совсем как в моем сне. — Помоги.

На самом деле это больше не шепот. Это настоящий голос, женский голос. Я в ужасе смотрю на дверь.

— Эй? Мой голос звучит ужасно громко в темном пространстве. — Ты здесь?

— Помоги нам, — снова раздается голос, но он затих, как будто ей потребовались все силы, чтобы заговорить.

— Я сейчас.

Я освещаю светом всю дверь, пытаясь найти, где ее отпирать. — Ты можешь сказать мне, как тебя вытащить? Скажи мне, что сделать, чтобы помочь тебе.

— Холодно, — говорит голос, и теперь он превращается в тонкий шепот. — Так холодно.

Я понимаю, что здесь холодно, и не только в двери.

— Подожди! Я сбегаю за братом, и мы собираемся вытащить тебя оттуда. Просто держись.

Я поворачиваюсь и начинаю бежать вверх по лестнице, сердце бешено колотится, не смея даже подумать о том, что за монстр держал настоящего человека запертым в подвале — и как мы могли так долго находиться в доме, даже не зная, что она там.

Эта мысль заставляет меня остановиться. Это невозможно. Никто не смог бы выжить там больше месяца без нашего ведома.

Мне страшно. Каждый инстинкт говорит мне бежать. Но что-то более глубокое знает, что если я это сделаю, то буду лежать без сна всю оставшуюся ночь, в ужасе и недоумении. Другая часть меня знает, что даже упоминание об этом Коннору будет означать, что эти бумаги будут подписаны, как только адвокаты откроются в понедельник. То есть, если он не отправит меня в дурдом за безумие.

Может быть, я могла бы подождать рассвета. Днем все становится менее пугающим. Но потом я задаюсь вопросом, может быть, голос к тому времени исчезнет, и все это не более чем сон, который я себе вообразила. В конце концов я возвращаюсь к своему предыдущему выводу, что уход сейчас просто сведет меня с ума. Я неохотно поворачиваюсь, все еще не убежденная, что поступаю правильно, и медленно спускаюсь вниз, чтобы встать перед дверью.

Я поднимаю телефон и нажимаю на диктофон. — Ты действительно там? Неровная звуковая линия вспыхивает при звуке моего голоса.

— Помоги нам, — раздается тихий шепот, как и раньше. Я смотрю на линию на своем телефоне.

Она не двигается.

— Кто ты такая?

Я едва могу шептать. Линия в голосовом приложении вздымается неровными полосами, когда я говорю, реагируя даже на мой самый тихий голос.

— Помоги нам.

Линия на телефоне остается абсолютно ровной, ни малейшего движения, указывающего на звук.

— Ты ненастоящая, — шепчу я. — Ты в моей голове.

Я поворачиваюсь и спотыкаюсь о лестничную площадку в спешке, чтобы выбраться оттуда, мои прежние страхи переполняют меня. Я в ужасе, мой разум в замешательстве, и внезапно я не могу подняться по лестнице достаточно быстро. Я прыгаю в несколько прыжков и падаю в библиотеку, отшвыриваю стул и задвигаю книжную полку, отчаянно желая убраться подальше от темного коридора и запаха старого костра.

Глава 10

История

Я не сомкнула глаз всю оставшуюся ночь. Я так боюсь того, что находится под домом, что мне невыносимо думать об этом, поэтому вместо этого я отодвигаю занавеску и включаю повтор сцены на вечеринке, которая кажется заметно менее страшной после того, что я только что пережила. Я проигрываю это снова и снова, пытаясь и безуспешно пытаясь понять то, что я видела. Эта бутылка разбилась о голову Антуана. Выражение ужаса на лицах парней, всех пятерых, все крупные парни.

Все это не имеет никакого смысла.

Я рада, что Антуан появился именно тогда, когда появился. Даже если мне не особенно нравится роль девицы в беде, я содрогаюсь при мысли о том, что могло бы произойти, если бы Антуан не вмешался. Воспоминание о том, что тебя окружали пьяные парни, у которых явно было на уме нечто большее, чем просто светская беседа, не из приятных. Однако я не позволяю себе зацикливаться на этом страхе. Отчасти потому, что я давным-давно научилась быть благодарной за плохие вещи, которые не случаются, так же, как и за хорошие вещи, которые случаются. И не в последнюю очередь, потому что по сравнению с тем, что произошло после приезда Антуана, затем позже в подвале, эти прежние страхи кажутся почти обыденными. Парни с темными намерениями уродливы и неприятны, но они также являются частью мира, в котором мы все живем. Способность Антуана в одиночку бороться со всеми ними, бестелесные голоса, шепчущие посреди ночи, — это совсем другое. Что-то, чего я не понимаю и даже не могу понять.

На следующее утро я умываюсь под импровизированным душем рано утром, и когда Коннор спускается вниз, я сижу на крыльце. Я не хочу быть внутри. Что бы ни было внизу, мне нужно выяснить, что это такое — и может ли это причинить вред моему брату или мне.

— Сегодня утром мне нужно съездить в город за пиломатериалами и еще кое-чем. — говорит Коннор, бросая мне яблоко и откусывая одно сам. — Ты могла бы поехать со мной и забрать свою машину оттуда, где ты ее оставила.

— Спасибо.

Я выхожу вслед за ним.

— Насчет прошлой ночи, — говорю я, когда мы садимся в пикап. — Я сожалею о том, в каком виде я вернулась домой. На вечеринке было несколько парней из-за границы штата. Антуан высаживал своего племянника и увидел, что они пристают ко мне. Если честно, мне повезло, что он был там.

По крайней мере, эта часть не ложь. Мне повезло, что он был там. Если бы его не было, могло быть испорчено больше, чем мое платье.

— Он не совсем тот, кого я бы выбрал в качестве героя, — сухо говорит Коннор.

— Нет.

Я вспоминаю безжалостную эффективность, с которой он уничтожены раскидал нападавших, как они в страхе попятились, когда Антуан столкнулся с ними лицом к лицу. — Я подозреваю, что он скорее меркантилен, чем герой.

Коннор прочищает горло. — Он немного, э-э, старше, чем обычная толпа, которую я ожидал бы увидеть на школьной вечеринке.

— Я понятия не имею, сколько ему лет.

Я смотрю прямо перед собой.

— Ну, если ты планируешь увидеть его еще раз, возможно, тебе захочется это выяснить. Я не хочу быть твоим хранителем, Харпер.

Коннор выглядит смущенным. — Но как бы мне ни было неприятно это признавать, Мариньи был прав. Может быть, в следующий раз, когда ты планируешь пойти на такую вечеринку, нам стоит поговорить об этом. По крайней мере, найти соглашение, чтобы, если ты окажешься в беде, я мог тебе помочь.

— Это справедливо.

Он кивает, и на этом все заканчивается. Мне нравится это в нас с Коннором, то, как мы можем решать проблемы без драмы. Я немного подождала. — Эй, Коннор. У тебя были какие-нибудь странные сны с тех пор, как мы переехали в этот дом?

— Сны? Уголки его рта опускаются, и он качает головой. — Я никогда по-настоящему не помню своих снов. А что?

Он бросает на меня обеспокоенный взгляд. — У тебя проблемы со сном?

— Нет, — быстро говорю я, желая сменить тему. — Вовсе нет. У меня просто была пара беспокойных ночей.

К счастью, он не допрашивает меня до конца пути в город.

Мы въезжаем на склад пиломатериалов, и я остаюсь в пикапе, пока Коннор разговаривает с бригадиром. Рядом со мной останавливается среднего размера машина с номерами Луизианы. Когда пассажиры выходят, я чуть не падаю в обморок от шока.

Это парни из берега с прошлой ночи, и они выглядят ужасно.

Они морщатся, когда спускаются вниз. Двое парней, которые швырнули меня между собой, хватаются за ребра, их лица так распухли и зашиты, что их едва можно узнать. — Что с вами случилось?

Я слышу, как бригадир спрашивает, глядя на них с удивлением.

— Автомобильная авария, — бормочет парень, который первым преградил мне путь, опустив глаза. — С трудом могу это вспомнить.

— Автомобильная авария!

Один из парней в пикапе, лицо которого я не узнаю со вчерашнего вечера, заливается смехом. — Моя сестра работает по ночам в отделении скорой помощи. Как я слышал, вас, мальчики, нашли сидящими посреди дороги, голыми, как в тот день, когда вы родились, и потерянными, как прошлогоднее пасхальное яйцо. Даже не хочу знать, как вы все оказались в автокатастрофе без одежды.

— Это просто сплетни, — угрюмо сказал первый парень. — Или у кого-то больная идея пошутить. Полиция сказала мне, что они получили анонимный звонок в 911, иначе у нас были бы настоящие проблемы. Не помню ничего, кроме как того что проснулся в отделении скорой помощи и обнаружил, что мой пикап врезался в дерево.

Я помню приглушенный разговор, когда Антуан проезжал мимо Джереми по дороге, и направление, в котором двигались его фары, когда он покинул наш дом прошлой ночью. У меня есть смутное подозрение, что то, что их нашли голыми по посреди дороги, в точности соответствует представлению Антуана о шутке. И я бы поставила деньги на то, что эти парни не имели никакого отношения к тому, что их пикап врезался в дерево. Но наверняка они вспомнят Антуана — и меня?

Странное безрассудство овладевает мной. Я выхожу из машины и иду к Коннору, прямо мимо парней из Луизианы. — Доброе утро, — вежливо говорю я, проходя мимо них, чтобы убедиться, что они хорошо разглядели мое лицо.

— Доброе утро.

Они отвечают на приветствие без малейшего признака узнавания. Осмелев, я смотрю прямо на них. — Ух ты. Вы, ребята, выглядите так, будто у вас была тяжелая ночка.

— Да.

Парень, который первоначально столкнулся со мной, выглядит немного пристыженным. — В последний раз, когда мы пили и садились за руль, парни, разве мы не так договорились?

Раздается общий ропот согласия, но опять же, ни намека на узнавание.

— Ну, — говорю я через плечо, пока Коннор расплачивается за пиломатериалы. — Не хворайте.

Я бросаю на них последний взгляд. Нет. Ничего.

У меня кружится голова. Когда Коннор высаживает меня у дома Эйвери, я почти радуюсь, что в доме тихо, и она все еще не ответила на мое сообщение. Она явно спит, а мне совершенно неинтересно разговаривать. Я рада, что вчера вечером у меня были с собой ключи от машины. Я говорю Коннору, что вернусь домой позже, и еду по Мейн-стрит, затем на Запад, пока не останавливаюсь у величественного старого дома с вывеской «Историческое общество Дипуотер Холлоу».

Мне нужны некоторые ответы.

Дама за стойкой очень услужлива. — Я уже передала твоему брату все, что у меня есть по первоначальному плану особняка, — говорит она после того, как я представлюсь. — Такое великолепное здание. Мы все очень рады, что его удалось спасти. Оно так долго стояло в руинах.

Она неодобрительно качает головой.

— На самом деле, меня больше интересовала семейная история. Я подумала, что у вас может быть информация о самих Мариньи. Они всегда владели домом?

— Оу, сейчас посмотрю.

Леди выглядит абсолютно взволнованной этим вызовом. — Мариньи были одной из первых семей, поселившихся здесь, ну знаешь, еще в те времена, когда Миссисипи была французской колонией. Они упоминаются во всех ранних записях, особенно в связи с переговорами с жителями Натчеза в этом районе.

Она прикрывает рот рукой и оглядывается по сторонам, как будто собирается сказать что-то скандальное. — На самом деле, ходят слухи, что один из самых ранних членов семьи сделал переговоры немного личными, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Она подмигивает слишком явно, чтобы ее смысл можно было не заметить. Она ведет меня в заднюю комнату. — Мы храним архив всех подлинных документов, относящихся к первым семьям. Большая часть его, конечно, уже оцифрована, так что, если не возражаешь против беспорядка, то можешь просмотреть сама, как только я открою для папку.

Я благодарю ее и сажусь, чтобы пролистать ее. Многие документы являются титулами и бумагами, показывающими масштабы владений Мариньи, которые были грандиозны по любым стандартам. Я нахожу первоначальный грант на землю, на которой стоит наш дом, и обнаруживаю, что это была хлопковая плантация. Похоже, Мариньи приложили руку к каждой битве или деловой сделке, которые происходили в Дипуотер. Леди была права — во всех переговорах с натчезом всплывает имя Мариньи. Я подхожу к документу, датированному 1731 годом, и замираю. Это перемирие между местным вождем Натчезов, известным как Великое Солнце, и Антуаном Мариньи. Но не имя заставляет мое сердце останавливаться. Этот символ под подписями: квадрат с петлями в каждом углу и солнцем в центре. Точно такой же, как на двери у входа в подвал.

Перемирие написано на старомодном французском, и мои руки так сильно дрожат, что мне требуется некоторое время, чтобы понять его смысл, но в конце концов я поняла, что Антуан Жак Мариньи пообещал победить «Великого врага» натчезов. Взамен он был принят в само племя и получил «тотем».

Я фотографирую символ на свой телефон.

Я просматриваю остальные документы, но не могу найти ничего, что упоминало бы какое-либо проклятие или какое-либо другое упоминание о тотеме. Антуан могло быть семейным именем, говорю я себе. Семья Мариньи, похоже, имела смешанное состояние, приходящее в упадок, как и большинство на Юге, я полагаю, после Гражданской войны. Дом остался в семье, но богатство, которым он когда-то обладал, исчезло вместе со славными днями хлопка и табака.

Я нахожу только один другой документ, который может помочь. Это письмо французского офицера своему начальнику, датированное несколькими неделями после перемирия, все еще в 1731 году. В нем описывается восстание рабов в поместье Мариньи. — Была ужасная болезнь, и рабы умирали десятками, — говорится в нем. — Когда они, наконец, восстали против своих хозяев, они совершили ужасную месть.

Я хмурюсь, используя онлайн-переводчик, когда мой собственный очень простой французский терпит неудачу. — Огонь поглотил поля, — читаю я, — и люди в ужасе бежали от демонов, которые пришли, чтобы убить их. Земля вокруг была обуглена до черноты, и в течение нескольких месяцев в воздухе стоял ужасный холод.

Я думаю о темной лестнице, ведущей в подвал под нашим домом, обугленном запахе старого костра и ужасном холоде, который я почувствовала через дверь. Язык страха лижет мой позвоночник.

Что, если демоны, пришедшие убить Мариньи, те же самые, что шепчут мне по ночам? Я отодвигаю стул, внезапно почувствовав желание поскорее убраться оттуда. Что, если предупреждения Антуана Мариньи все-таки что-то значат?

Я толкаю дверь, закрываю глаза и вдыхаю теплый, ароматный летний воздух с облегчением, которое длится до тех пор, пока я не открываю глаза и не вижу Антуана Мариньи, стоящего прямо передо мной.

Глава 11

Миф

— Внезапный интерес к истории?

Антуан держит в руках две чашки кофе. Он протягивает мне одну, затем прислоняется к водительской стороне моей машины, скрестив руки на груди, как он, кажется, делает всякий раз, когда мы разговариваем.

— Мы теперь приятели по кофе?

Он поднимает брови, глядя на меня, с той полуулыбкой, которая начинает по-настоящему действовать мне на нервы.

— Чисто по-соседски.

Я свирепо смотрю на него и тянусь к двери, но он наклоняется так, чтобы держать ее закрытой. На нем голубая хлопчатобумажная рубашка, которая делает его глаза яркими и бесконечными, как Мексиканский залив, и то, как на нем сидят джинсы, начинает меня беспокоить.

— Двинься, — коротко говорю я.

— Грубо.

Он скользит в сторону ровно настолько, чтобы мне пришлось прижаться к нему, чтобы вставить ключ в дверь. Я стараюсь не обращать внимания на то, как он прижимается ко мне, стройный и напряженный, как горный лев, готовый к прыжку.

— Я видела твоих дружков с вечеринки на складе этим утром.

Я бросаю на него многозначительный взгляд. — Очевидно, их нашли голыми на дороге. Их машина врезалась в дерево, и они очнулись в отделении скорой помощи после того, как кто-то позвонил в 911.

Антуан неторопливо делает глоток кофе.

— Жаль, — бормочет он.

— Жаль, что они врезались в дерево или что кто-то позвонил 911?

— Жаль, что они очнулись.

Я закатываю глаза. Он потягивает кофе и смотрит на меня с той же сводящей с ума улыбкой.

— Я упустила самую интересную часть.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на него, между нами открытая дверь машины. — Ни один из них не показал даже малейшего признака того, что знает, кто я.

— А ты была в таком прекрасном платье. Он морщится. — Quelle horreur! (Какое безобразие! на франц.)

— Ого.

Я хватаюсь за это. — А вот это интересно.

Он бросает на меня невинный взгляд. — Ты говоришь по-французски.

— Одна фраза не говорит об этом.

Но его глаза слегка прищуриваются. Он разворачивается и отходит от машины, и я улыбаюсь про себя. Я приближаюсь к истине. — Я собираюсь получить ответы, — говорю я, садясь на водительское сиденье и глядя на него снизу вверх. — Хочешь ты этого, или нет.

На мгновение я подумываю рассказать ему о своей бессонной ночи и шепотах в подвале, но потом думаю о парнях, которых я видела этим утром, о том, как они вообще не узнали меня, и передумываю. Я докопаюсь до сути тайны, которая заключается в Антуане Мариньи. Но я не собираюсь давать ему ни малейшего шанса вмешиваться в мои мысли. Что бы он ни сделал с теми людьми, я не хочу, чтобы это случилось со мной. Насколько я знаю, он мог бы убедить меня поверить, что я вообще никогда не владела особняком.

Я начинаю разворачиваться, и он поднимает руку. Я высовываю голову из окна и бросаю на него свой самый властный взгляд. — Что?

Он указывает на землю.

— У твоего «Мустанга» утечка масла. Это обычная проблема в этой модели.

— Утечка масла. Серьезно?

— Эта машина — классика. Мне больно видеть, как она страдает.

Он беспомощно разводит руками.

— Ты невыносим, знаешь да?

Он ухмыляется, на этот раз открыто, и я поворачиваю голову и разворачиваю машину задним ходом.

— Куда теперь, Нэнси Дрю? — зовет он, когда я выравниваюсь.

— Не твое дело.

Я ускоряюсь с чуть большей силой, чем необходимо, и оставляю его стоять на дороге, что было бы намного приятнее, если бы он все еще не ухмылялся мне. Я еду по Главной и сворачиваю на Третью улицу. Магазин мамы Касс находится справа, милое маленькое заведение с колокольчиками на ветру и огромным хрустальным шаром в витрине. На табличке в окне написано «Путь ведьмы». Игра слов не может быть более подходящей, мрачно думаю я, открывая дверь. Я поворачиваюсь, чтобы закрыть ее, и Антуан Мариньи машет мне с другой стороны улицы.

Он никак не мог добраться сюда так быстро пешком. Он даже больше не пытается притворяться нормальным. Эта мысль должна быть ужасающей. Вместо этого я заинтригована и совершенно не в состоянии прекратить свои поиски. У меня такое чувство, что я на беглом поезде, направляюсь к месту назначения, которое я одновременно хочу найти и боюсь прибыть. Это странно волнующе и в равной степени расстраивает.

Я подавляю детское желание показать ему язык и вместо этого довольствуюсь свирепым взглядом.

Колокольчики, висящие над дверью, звенят приятным звуком, когда я захожу в «Путь ведьмы», улыбаясь даме за прилавком, которая, как я предполагаю, является мамой Касс.

— Харпер.

Маму Касс можно представить как Касс через двадцать лет в будущем, ее улыбка такая же открытая и приветливая, как у ее дочери. — Я Селена.

Копна косичек на ее голове даже выше, чем у Касс, и обернута ярко-оранжевым шарфом, под которым она носит свисающие серебряные серьги. Она указывает на мою машину. — Касс сказала мне, что ты водишь розовый Мустанг с откидным верхом. — говорит она, объясняя, почему она знает мое имя. — Она также сказала, что ты придешь повидаться со мной.

Она смотрит мимо меня в окно и хмурится. — Антуан Мариньи пришел сюда с тобой?

— Нет. Просто игнорируйте его.

Она бросает на меня любопытный взгляд.

— Он хочет купить мой дом. Мы на самом деле не сходимся во взглядах на этот счёт.

— Я понимаю, — говорит она таким тоном, что похоже она действительно не понимает. Решив, что разумно сменить тему, я говорю: — Касс сказала мне, что вы могли бы помочь с проклятием особняка Мариньи.

— Ах.

Она смотрит на меня так, словно говорит, что больше ничего не скажет, пока я не заговорю.

— На самом деле я не знаю, что это за проклятие, — говорю я. — Но с тех пор, как я переехала в этот дом, мне стали сниться очень плохие сны.

Она пристально смотрит на меня, и я опускаю глаза. — Это один и тот же сон, — говорю я. — Женское лицо. Она просит меня о помощи.

— И это все?

Я нерешительно пожимаю плечами и отвожу взгляд. — Более или менее.

— Я понимаю.

Селена наблюдает за мной. — Ну, многие старые дома здесь связаны с магией. Ты знала, что когда-то это была территория Натчезов?

— Я только что узнала об этом.

— Верно. Что ж, натчезы были одной из самых могущественных индейских наций с захватывающей историей. Их вожди были известны как Великое Солнце. Каждый из них был рожден дочерью последнего Великого Солнца, так что это была матрилинейная культура.

Она делает паузу. — Ты должна остановить меня, если я начну надоедать, Харпер. Касс наверное уже сказала тебе, что я могу говорить об этом весь день.

— Все в порядке.

Я хочу сказать ей, что облегчение от разговора с кем-то, кто не считает мои сны сумасшедшими или даже необычными, похоже на прохладную воду в пустыне. — Пожалуйста, говорите дальше. Теперь это мой дом, и я приму любой совет, который вы, возможно, предложите.

— Ладно. Но останови меня, если я заговорюсь.

Она опирается на стеклянную столешницу. — Натчезы верили, что брак за пределами их собственного племени укрепляет их кровь, поэтому они заключали союзы с чужаками — даже с белыми людьми. В первые дни Дипуотер было много браков между французскими поселенцами и натчезами. Всякий раз, когда это случалось, как гласят легенды, натчезы направляли свою собственную магию в земли, захваченные французами. Потом, позже, пришли рабы и принесли свою собственную магию. Итак, эта часть Миссисипи стала местом, где пересеклась вся эта магия.

Она пожимает плечами. — Большинство людей думают, что это просто фантазии и суеверия. Но то были жестокие дни. Пролилась кровь, и ставки были высоки. Такие времена оставляют след на земле, как и те, чьи истории переплетены с ней. Проклятие на твоем доме ведёт к тем временам.

— Но в чем собственно заключается проклятие?

Она поджимает губы, и у меня такое чувство, что она тщательно взвешивает свои слова.

— Иногда магия дается для обладания определенному человеку или определенной семье. Давным-давно на земле Мариньи произошло нечто ужасное.

Я киваю. — Чума, — говорю я. — Я читала об этом в историческом обществе. Погибли десятки людей, и произошло восстание рабов против их хозяев.

— Это была не чума.

Голос Селены звучит жестко. — Резня. Мариньи были садистами. Они были известны как бессердечные хозяева, которые ужасно издевались над своими рабами. Возможно, так повлияла изоляция, возможно, они просто обезумели от власти, но, судя по всему, они впали в безумие настолько, что заставляли некоторых рабов пытать и убивать своих же. По ночам в особняке устраивались дикие, варварские вечеринки. Хаос. Кровь на полях. Рабы боялись, что все они станут жертвами безумия или, что еще хуже, сами станут его порождениями. Они восстали против семьи, намереваясь убить их всех. Но где-то посреди хаоса семья Мариньи или так называемые демоны, которые работали на них, совершили ошибку, убив жителей поселения Натчез. Вот тогда-то и вмешались натчезы.

— Соглашение?

Она кивает. — Женщина Натчез утверждала, что Мариньи пострадали от проклятия, формы безумия, которое будет продолжать распространяться и заражать других, если его не сдерживать. Она сказала, что может остановить убийства, но только связав проклятие с самой семьей. С Антуаном Мариньи, сыном владельца плантации, была заключена сделка: семье будет позволено жить, если они примут проклятие в свое тело. В историях говорится, что у сына были тесные связи с натчезами, которые заставили их доверять ему, хотя, конечно, это всего лишь истории. Какова бы ни была правда, в историях говорится, что Натчезы планировали, чтобы проклятие было привязано к нему, чтобы демоны не могли причинить вред кому-либо еще. Женщина Натчез создала могущественный тотем, символ, чтобы связать проклятие, и соглашение было подписано. Мариньи были спасены.

Символ, который я видела ранее на бумаге, описывающей соглашение, приходит мне в голову. Я достаю свой телефон и показываю Селене фотографию, которую сделала.

— Такой тотем, как этот?

— Точно такой же тотем.

Она медленно кивает, глядя на него. — Где ты это взяла?

— Историческое общество. Там есть копия соглашения о перемирии.

Лицо Селены загорается, как будто я сказала самую интересную вещь, которую она слышала за весь год. — Мне даже в голову не пришло проверить наличие реальных записей. Я должна сходить глянуть.

Однако меня меньше интересуют исторические записи, чем то, что же за проклятие лежит на моем доме.

— Но если убийства были остановлены, как получилось, что дом все еще проклят?

— Женщина Натчез запечатлела магию внутри самого мальчика Мариньи, но она не была уничтожена. В историях говорится, что это свело его с ума, сделало его худшим из всех.

Селена смотрит на меня. — Демонов нужно было сдерживать, запирать. Вот тут-то и вмешались мои люди.

— Твой народ?

Она криво улыбается мне.

— Моя семья начала свою жизнь здесь в качестве рабов в поместье Мариньи. В наших историях говорится, что мой предок, Сэмюэль, был знахарем на Карибах. Он знал магию, отличную от магии натчезов. В некотором смысле темнее. Магия крови. То, что люди в наши дни могли бы назвать вуду — хотя мы никогда это так не называли. Это сила, связанная с водой, разделяемая всеми существами.

— Так вы знаете, что случилось? Что они сделали?

Я чувствую прилив возбуждения оттого, что у меня наконец-то могут быть какие-то ответы, которые развеиваются, когда Селена качает головой.

— Не совсем. Мне жаль разочаровывать тебя, Харпер, но, несмотря на весь мой интерес к собственной истории, я очень мало знаю на самом деле. И любые ритуалы, которые я могла бы практиковать сейчас, — это всего лишь эксперименты, беззаботное развлечение.

Она разводит руки в двусмысленном жесте. — Все, что я знаю, — это истории, которые были переданы из поколения в поколение. На самом деле сейчас они не более чем миф. В историях говорится, что без определенных тотемов демоны не смогли бы выжить при солнечном свете. Все знали, что они предпочитают ночи. Ходили слухи, что большую часть дневного времени они спали под самим особняком. История гласит, что мой предок использовал свою магию, чтобы украсть тотемы незадолго до рассвета, когда демоны были отвлечены, безрассудные после ночи дикого разврата. Он подождал, пока они спрячутся под домом, чтоб спать, затем он и женщина Натчез применили магию крови, связующее заклинание, которое связало проклятие не только с телами демонов, но и с землей Мариньи и с самим домом, связав его внутри этого здания, пока им владеет живой Мариньи, и кровь Натчеза запечатывает его.

Я впитываю картину, которую рисуют в моем сознании ее слова, пытаясь игнорировать удушающий страх, разворачивающийся в моем животе. Когда я говорю, мой голос звучит слегка сдавленно: — А если живой Мариньи больше не владеет им?

Она серьезно смотрит на меня. — Тогда не останется ничего, что могло бы удержать тьму в плену. Она свободна, чтобы сбежать.

— И убивать людей, — шепчу я. — Как родителей Джереми.

— Возможно.

Селена перегибается через стойку и берет меня за руки. — Но, Харпер, — мягко говорит она, — это старые истории. Мифы. Я знаю, как пугающе они звучат, но, в конце концов, это все, что они есть — истории.

Она отпускает мои руки.

— Я рассказала тебе все, что знаю о проклятии, потому что думаю, что если ты владеешь особняком, ты имеешь право знать. Но это не значит, что я в это верю, — она мягко улыбается. — И иногда сны — это просто сны. Не все имеет глубокий смысл.

Я медленно киваю. — Что случилось с остальными членами семьи?

— У большинства хватило ума уехать.

Она пожимает плечами. — Те, кто остался, держались особняка. В семье Мариньи всегда ходили слухи о безумии, будь то правда или суеверие. Семейные состояния приходили и уходили, как и у большинства на Юге. В конце концов то, что осталось от богатства, исчезло, а вместе с ним исчезли и все признаки былой славы. Но какими бы бедными они ни были, до родителей Джереми, Мариньи никогда не продавали сам дом. В конце концов, это же Глубокий Юг.

Она пожимает плечами.

— Древние суеверия бессмертны. Старый налоговый фонд каждый год платил земельные налоги, и хотя на его восстановление никогда не хватало средств, особняк оставался в семье Мариньи.

— До меня.

— Да, — тихо говорит Селена. — До тебя.

Я слегка улыбаюсь ей.

— Спасибо, — говорю я, искренне. — Я думаю, что, по крайней мере, хорошо знать правду.

Я иду к двери и свету снаружи, пытаясь игнорировать холодный страх, бурлящий внутри.

Глава 12

шрамы

Когда я выхожу на улицу, капот Мустанга поднят, и Антуан засунул руки в двигатель. Я резко вдыхаю, не желая, чтобы он видел мой дискомфорт.

— Что, по-твоему, ты делаешь?

Теперь моя очередь скрестить руки на груди.

Он поворачивает голову набок и криво улыбается. — Как я уже сказал, эта машина классика. Когда ей плохо, мне тоже плохо. Я мог бы исправить эту утечку для тебя, если хочешь.

Он сбрасывает капюшон.

— Почему это мы вдруг стали друзьями? — спрашиваю я. Мне больше не хочется быть беззаботной. Не после истории Селены.

Тени прогоняют веселье с его лица.

— Потому что мне нужно, чтобы ты мне доверяла, — тихо говорит он. — И, судя по твоим утренним визитам, я думаю, что, возможно, ты начинаешь понимать, почему.

— Что я начинаю понимать, так это то, что у тебя много секретов. Все это было бы намного проще, если бы ты просто сказал мне правду.

— Ах. Правду.

Его тон насмешливый, глаза прикрыты. Я вздыхаю и тянусь, чтобы положить сумку на заднее сиденье.

Когда я оборачиваюсь, он встает прямо передо мной, положив одну руку на крышу машины, так что я почти в его объятиях.

— И в чем же заключается правда?

— Ты задаешь много вопросов.

Он слишком близко, его глаза темные и тревожные. От него пахнет кедром и кипарисом, и я едва могу дышать.

— А ты не отвечаешь ни на один из них.

— Возможно, это потому, что я думаю, что для тебя будет безопаснее, если я этого не сделаю.

— Мне не нужно, чтобы ты оберегал меня.

Свободной рукой он касается шрама на моем торсе, слегка проводя по нему через футболку. Я замираю, едва в состоянии дышать, невыносимо ощущая его прикосновение через хлопчатобумажный топ. — Я бы поспорил с этим.

Его рука замирает, и он смотрит мне в глаза. — Пожалуйста, Харпер, на этот раз просто доверься мне. Самое безопасное для тебя — оставить всё и продать мне особняк.

Я качаю головой и поворачиваюсь, так что он вынужден отступить. Когда он убирает руку с Мустанга и поворачивается, его рубашка слегка приподнимается, открывая татуировку прямо у основания позвоночника. Я останавливаюсь с поднятой рукой в воздухе, в шоке уставившись на нее. Он оглядывается и хмурится, когда видит мое лицо.

— В чем дело?

— Твоя татуировка.

Мой голос дрожит.

— Фигня. Глупая подростковая выходка, — коротко говорит он. Его лицо закрылось, как выключенный экран.

— Нет.

Я поднимаю свой телефон, чтобы он мог увидеть снимок экрана, который я сделала ранее. — Это тотем, который натчезы подарили твоей семье.

— Ты реально сделала свою домашнюю работу, — говорит он категорично.

— Что это значит?

Он на мгновение отворачивается, как бы собираясь с мыслями. Когда он снова встречается со мной взглядом, его лицо безучастно. — Это значит, что раньше я был идиотом, который хотел произвести впечатление на девушек, с семьей, которая, как оказалось, определенно не стоила таких хлопот.

Он улыбается с легким весельем, все следы беспокойства исчезли. — И если ты реально заинтересована в истории, библиотека — лучший выбор, чем местный магазин хиппи.

Он подмигивает мне, и я чувствую себя полной дурой. С пылающим лицом я рывком открываю дверцу машины и сажусь на водительское сиденье. Он закрывает ее за мной. Даже несмотря на то, что я не смотрю на него, я чувствую его веселье, и это приводит меня в ярость.

— Хорошо, — говорю я, держа обе руки на руле и не глядя на него. — Смейся, если хочешь. Но те парни на вечеринке не стали бы врезаться в дерево без твоей помощи. И не может быть, чтобы все они получили какое-то групповое сотрясение мозга, которое заставило их забыть, кто я.

Я пристально смотрю на него и испытываю удовлетворение, видя, как исчезает его улыбка. — Тебе разбили бутылку о голову, — продолжаю я низким и сердитым голосом, — но у тебя нет ни единой царапины. Пешком ты передвигаешься так же быстро, как я на машине. И почти три столетия назад ваша семья получила какую-то магию в тотеме, которую ты вытатуировал у себя на спине. Тотем, который должен защищать людей от того, что ты спрятал в моем подвале. Я становлюсь еще ближе?

Он задумчиво смотрит на меня. — Ты думаешь, что у тебя все получилось, не так ли, Харпер?

— Почему двери подвала зацементированы и закрыты?

Его лицо напрягается. — Не ищи там больше ответов. Ты не найдешь ничего, что имело бы для тебя смысл.

— Ты говоришь, что пытаешься уберечь меня.

Я раздраженно качаю головой. — Но я буквально живу над тем, что опасно, и ты не говоришь мне, что я могу сделать, чтобы защитить себя.

— Я уже говорил тебе.

Он больше не притворяется веселым. Глаза Антуана блестят, а рот сжат в жесткую линию. — Продай дом и уходи. Вот и все, Харпер. Это единственное, что ты можешь сделать

— И что я должна сказать своему брату? Что мне придётся продать его мечту, потому что какая-то женщина, которой не существует, шепчет мне из-за стальной двери в конце секретного прохода?

В следующее мгновение он хватается за дверцу машины и наклоняется, его лицо мрачно и яростно. — Скажи мне, что ты не спускалась туда.

— Конечно, я спустилась туда!

Я так расстроена, что готова закричать. — Ты знал, что я могу ее слышать. Это она, то лицо, которое я нарисовала, не так ли? Чей шёпот я слышу?

Его пальцы сжаты, и я могу поклясться, что металл действительно прогибается под его хваткой. Он смотрит вниз и резко отпускает пальцы, как будто только что понял то же самое. Я смотрю на то место, где только что была его рука. Есть четкий отпечаток его пальцев, вдавленных в металл так аккуратно, как будто это было сделано на заводе.

Мое сердце замирает, время, кажется, замедляется вокруг меня. Я не могу сразу понять, что означает этот отпечаток, только то, что он подтверждает, что я не сумасшедшая. Антуан Мариньи — это нечто большее, чем просто фасад, который он представляет миру. Эти отпечатки — неопровержимое доказательство.

— Это ничего, да?

Я поднимаю на него глаза. Я не уверена, чего я ожидаю, но когда он просто мрачно смотрит на меня, я поворачиваю ключ в двигателе. — У меня нет на это времени.

Я включила задний ход, слишком расстроенная и злая, чтобы слушать еще одну ложь.

— Подожди.

В том, как он это говорит, есть что-то такое, что заставляет меня остановиться. — Почка, которую ты отдала своей сестре. Тесса.

Каким-то образом тот факт, что он помнит ее имя, трогает меня. Костяшки моих пальцев сжимают руль. Я не отвечаю ему, но и не уезжаю.

— Это не спасло ее.

Он говорит это как утверждение, а не как вопрос.

— Не спасло.

Мое сердце сжимается. — Никогда не было шанса, что это поможет.

— Она хотела, чтобы ты пожертвовала ее?

Я сглатываю. — Нет. Она не хотела.

— Но ты все равно это сделала.

— Да.

Он медленно кивает. Он смотрит на отпечаток своих пальцев, затем снова на меня.

— Давать тебе ответы, — тихо говорит он, — это как та почка. Они не помогут. Не станут лекарством от того, что неправильно. Это такое знание, которое принесет только боль, и я думаю, что у тебя уже было достаточно боли в твоей жизни. Я не хочу причинять тебе больше.

— Это не твой выбор. Никто другой не может выбирать, с чем кто-то может или не может справиться.

Я смотрю на пустую улицу, вспоминая бледное, испуганное лицо Тессы, молчаливое отчаяние Коннора. — Я бы сделала это снова, для Тессы, — шепчу я. — Я бы приняла такое же решение в мгновение ока.

Его глаза ищут мои. Мне кажется, что он видит меня насквозь, до того времени, когда я сидела в больничной палате, зная, что какой бы страх я ни испытывала, он был бесконечно предпочтительнее, чем провести остаток своей жизни, гадая, что если.

Наконец он кивает, покорным, коротким жестом. — Я скажу тебе то, что ты хочешь знать. Все, о чем я прошу, это подождать до полудня понедельника. Ты подождёшь?

Я изучаю его лицо. — Ты все еще будешь здесь в понедельник?

Он кивает. — Я обещаю.

— И ты ответишь на любые мои вопросы? Хоть какие?

— Даю тебе слово.

— И на данный момент, — говорю я, — мы с братом в безопасности?

— До тех пор, пока вы не приблизитесь к этому подвалу. И ты должна пообещать мне не делать этого, Харпер. Пожалуйста.

Я барабаню пальцами по рулю. — Хорошо, — наконец говорю я. — По рукам. Но в понедельник, если ты не будешь ждать меня после уроков, я пойду прямо домой и выбью эту дверь, даже если мне придется купить отбойный молоток, чтобы сделать это.

Глава 13

Довоенный

Я не могу вынести мысли о еще двух бессонных ночах в особняке, но я также не могу вынести мысли о том, что Коннор будет там один, даже если ему не снились те же сны, что и мне. Я нахожу его в хозяйственном магазине и жду, пока он закончит.

— Я тут подумала, — говорю я. — Без электричества или воды ты не сможешь выполнить много работы, и, по крайней мере, до понедельника подключения ждать не стоит.

Он начинает протестовать, я поднимаю руку. — Подожди. Я подумала, что мы могли бы, может быть, прогуляться, хотя бы до утра понедельника. Ты надеешься выиграть контракт на реставрацию довоенной эпохи по всей исторической тропе, верно? Ну, сегодня утром я была в историческом обществе и нашла это.

Я поднимаю книгу, которую купила по дороге. — В ней есть истории всех первоначальных особняков, а также их планы этажей и первичные отчеты людей, которые останавливались в них в период их расцвета. Я подумала, что мы могли бы проехать вниз по реке и остановиться в каждом из них, начиная с сегодняшнего дня. Мы могли бы переночевать в гостинице и позавтракать по дороге, провести завтрашнюю ночь в Батон-Руже, а затем вернуться в понедельник рано утром, чтобы успеть в школу.

Коннор уже качает головой.

— Я пытаюсь организовать оборудование, чтобы завтра попасть в подвал.

Мой пульс учащается, и я изо всех сил стараюсь сохранить спокойное выражение лица. Мне нужно положить этому конец, прямо сейчас. — Я знаю, звучит неубедительно.

Я хватаюсь за первое, что приходит мне в голову. — Но я действительно скучаю по маме и Тессе. Я надеялась, что мы сможем съездить в Батон-Руж, посетить их мемориал. Я знаю, мы говорили, что сделаем полный перерыв. Я просто чувствую, что не попрощалась должным образом.

Это удар ниже пояса, и я внутренне морщусь от обмана, но это также единственное, что работает.

— Конечно.

Лицо Коннора сразу смягчается. — Я бы тоже хотел посетить.

В конце концов Эйвери и Касс тоже решают прийти, чтобы пройтись по магазинам. Я подозреваю, глядя на лицо Эйвери, когда она смотрит на Коннора, что ею движет нечто большее, чем шоппинг, но полагаю, что если это означает, что мой брат не сможет выкопать проклятие трехвековой давности, я не против.

К тому времени, как мы собираемся и отправляемся в путь, у нас остаётся время только на то, чтобы осмотреть два особняка, прежде чем подъехать к величественному старому гостевому дому, который рекомендовала мама Касс. Коннор разыгрывает роль старшего брата и, к явному разочарованию Эйвери, отправляет нас всех спать пораньше, что, учитывая, насколько я устала, на самом деле идеально. На следующий день я просыпаюсь после своего первого полноценного ночного сна, который кажется вечностью, и мы уходим рано.

Бродить по старым особнякам на самом деле намного интереснее, чем я себе представляла. У этого также есть дополнительный бонус: я отвлекаюсь от Антуана Мариньи и от того, что я чувствую, когда он рядом со мной, не говоря уже о его секретах.

Коннор так взволнован, что на этот раз не может произнести свои слова достаточно быстро, что, похоже, совсем не беспокоит Эйвери, судя по тому, как она цепляется за каждое из них. Мы с Касс бродим позади них, часто просто бездельничая в заросших садах под величественными старыми деревьями.

— Мама сказала, что ты приходила к ней в магазин, — говорит Касс, когда мы остаемся одни. Это идиллический день, и мы сидим у огромного дуба. — Она сказала, что ты казалась очень расстроенной из-за истории с особняком.

— А ты бы не испугалась?

Я бросаю травинку, с которой играю, на землю и срываю другую.

— Я не знаю.

Касс задумчиво наклоняет голову. — Ты из города, так что, может быть, тебе это кажется плохим. Но в Дипуотер — на самом деле, во всем этом районе — у каждого дома есть своя история. Призрак, убийство, скандал, ведьма. Буквально с каждым зданием связано какое-нибудь скандальное событие.

— И это никого не беспокоит?

Трудно скрыть недоверие на моем лице. — Я не могу представить, чтобы кто-то был счастлив жить в доме с проклятием или призраком.

Или другие сверхъестественные существа, которые ходят вокруг, притворяясь нормальными. Я беру лист и разрываю его с особой силой.

— Ну, может быть.

К счастью, Касс не замечает, как яростно срываю листья. — Но если бы все запаниковали из-за этих историй, нам всем пришлось бы переехать. Я думаю, ты просто привыкаешь к этому. И кроме того, истории о особняке Мариньи довольно крутые, если подумать.

— Довольно крутые?

Теперь я смотрю на нее с нескрываемым изумлением. — Как, черт возьми, они могут быть крутыми?

— Ну, ты знаешь. Все эти вампирские штучки. Я имею в виду, вампирская поп-культура в наши дни так популярна, что удивительно, как половина девочек в школе не набрасывается на тебя с просьбой пригласить их в твой дом просто на случай, если их могут укусить.

Она смеется, но смех исчезает, когда она видит мое лицо. — О, — говорит она, морщась. — Я так понимаю, мама пропустила эту часть.

— Э — э… да. Она пропустила.

Я использую сарказм, чтобы скрыть свое потрясение. — Вампиры.

Я откидываю голову назад и закатываю глаза. — Идеально.

За исключением того, что мое сердце теперь бьется быстрее, чем отбойный молоток.

— Это просто…

— Истории.

Я использую цинизм в попытке скрыть дрожь в своем голосе. — Да, я знаю.

Видя, как она удручена, я пытаюсь улыбнуться. — Так что там насчет вампиров? Я переключаю свое внимание на то, чтобы старательно оторвать еще один лист. — Как они вписываются во все это?

— Ты уверена, что хочешь, чтобы я тебе сказала?

Я беззаботно машу листом, и она продолжает. — Ну, скажи мне остановиться, если тебе станет некомфортно.

Я подавляю смех. Комфорт на самом деле не объясняет того, что я чувствую.

— В древних историях упоминается болезнь среди рабов, но мамины семейные легенды не называют это болезнью. Они говорят, что тела были обескровлены и покрыты укусами. И они говорят, что демоны были невероятно быстрыми и обладали неестественной силой.

— Серьезно?

Я смотрю на нее. — И это все? Был ли когда-нибудь воображаемый монстр, который не был бы сильным или быстрым?

Кого ты пытаешься убедить, Харпер? Я бросаю скомканный лист на ветер и беру другой. Несмотря на все мои усилия, я вижу, как на улице появляется Антуан Мариньи, отпечатки на дверце машины. Невероятно быстрый. Неестественная сила.

— Ну, это еще не все, — говорит Касс, защищаясь. — В историях также говорится, что демоны могли зачаровывать людей, заставлять их выполнять свои приказы, как будто они были в трансе. Это одна из причин, по которой они были так опасны — они могли контролировать сознание людей. И, — она торжествующе поднимает палец, — во всех историях говорится, что демоны не могли выйти на солнечный свет без специальных вещей, чтобы защитить их.

Я помню блестящую коричневую кожу Антуана, то, как солнце отражается в его глазах. Я не могу представить, чтобы кто-то меньше боялся дневного света, чем он. Нелепо.

Но что если…

Неохотно мой разум начинает бросать в меня случайные вещи. Бутылка разбилась о его голову, не оставив никаких следов. Люди на складе. Зачаровывать людей….как если бы они были в трансе.

Несмотря на это. У парней могло быть множество причин для потери коллективной памяти, наиболее вероятной из которых было то, что Антуан Мариньи, в типично высокомерной манере, откупился от них. И в любом случае — демоны, или кем бы они ни были, были запечатаны под моим домом. В это я действительно верю, если верить моим снам.

— Значит, я живу в доме, в котором вампиры заперты в моем подвале?

Явно испытав облегчение от моего легкого тона, Касс грозит мне пальцем. — Не просто заперт в подвале. Люди говорят, что Мариньи сами стали вампирами. Вот почему они все ушли. И почему именно бедные родственники оказались владельцами особняка.

— Теперь это не имеет абсолютно никакого смысла. Если бы все Мариньи были вампирами, зачем бы им заманивать себе подобных в ловушку в подвале? И если бы ты собиралась жить вечно, разве ты не позаботилась бы о своем доме?

— Ты слишком логична.

Касс качает головой в притворном раздражении. — Как ты вообще надеешься вписаться, если высмеиваешь все наши истории о привидениях? Туризм здесь, знаешь ли, основан на Южной готике! Прояви немного уважения.

Весело болтая, Касс продолжает рассказывать мне о некоторых других запутанных историях местных особняков.

Но я больше вообще не слушаю. Мои собственные слова эхом отдаются в моей голове: Если бы ты собиралась жить вечно, разве ты не позаботилась бы о своем доме?

Я сижу под деревом, пока Касс продолжает говорить, слова снова и снова прокручиваются у меня в голове, складывая воедино кусочки настолько тревожные, что я почти пропускаю, когда Коннор говорит, что пора уходить.

Глава 14

Ответы

Остальная часть путешествия проходит как в тумане. Даже наш визит к мемориальной табличке Тессы и мамы приглушен, как будто что-то заставило мои эмоции остановиться. Алая магнолия, которую я посадила над их объединенным пеплом, выросла до моего роста. Я рада, что настояла на том, чтобы мы ее посадили, даже если ее было трудно достать. Только когда Эйвери и Касс смотрят на даты на табличке, а затем на меня, я понимаю, что никогда не рассказывала им о Тессе.

— Я знала, что твоя мама умерла и что твоего отца не было рядом, — говорит Эйвери, беря меня за руку. — Но я никогда не знала о твоей сестре.

— Они были близнецами.

Это говорит Коннор, и я благодарна, потому что сдержанные эмоции или нет, не думаю, что смогла бы произнести эти слова. — Тесса родилась с врожденным дефектом, который повлиял на ее почки.

Он искоса смотрит на меня, и я киваю, что он может им сказать. — Тесса сильно заболела, и у нее отказали обе почки. Поскольку они были близняшками, Харпер подходила как никто другой, и поэтому она пожертвовала свою почку. К сожалению, почка заразилась.

— О, Харпер.

Касс тянется к другой руке. — Мне так жаль.

Несмотря на все, что происходит, и тот факт, что весь мой мир, кажется, перевернулся с ног на голову, странно приятно, что они со мной, особенно когда я вижу, как Касс вкладывает другую руку в руку Коннора. — Ты тоже ее потерял, — бормочет она, и вместо того, чтобы отстраниться, как обычно делает Коннор, когда упоминают Тессу, он просто стоит и позволяет Касс держать его за руку.

Я смотрю на табличку, пока она не расплывается у меня перед глазами. Я никогда не чувствовала, что Тесса жила здесь. Несмотря на то, что она умерла до того, как мы купили особняк Мариньи, странно, что именно там я чувствую ее присутствие, в знойном речном бризе и мягком аромате магнолий. Это место просто напоминает мне о жизни, которую я рада оставить позади, о времени боли и одиночества. Без мамы и Тессы Батон-Руж — просто еще один бездушный город. Этот визит кажется последним прощанием.

Воскресной ночью в Батон-Руже я снова проваливаюсь в глубокий сон без сновидений, как будто моему разуму нужно сделать перерыв. Мы уезжаем до рассвета и возвращаемся в сонной тишине, Коннор потягивает кофе, а остальные всю дорогу дремлют.

У меня такое чувство, будто я пробираюсь сквозь туман, направляясь к месту назначения, которое я не совсем вижу. Все кажется немного нереальным, даже течение времени. Я знаю, что есть вещи, которых я не понимаю. Но каждый раз, когда я пытаюсь разобраться в них, туман снова опускается, скрывая правду, которую я не уверена, что хочу найти. Я знаю, что Антуан встретит меня после школы. Не уверена, то ли мне не терпится услышать его историю, то ли я хочу, чтобы она просто растворилась в тумане, зачаровывая меня по ходу дела, так что я ничего из этого не запомню.

Я прохожу занятия, притворяясь, что забочусь о них. Джереми приходит на урок английского, но занимает свободную парту как можно дальше от меня. Я пытаюсь поймать его взгляд, но он старательно игнорирует меня, и когда я иду поговорить с ним после урока, он смотрит прямо на меня и хмурится с такой неприязнью, что я опешила. Он грубо протискивается мимо меня и, не оглядываясь, уходит по коридору.

Пытаясь понять причину его враждебности, я вспоминаю, как мы виделись в последний раз. Вечеринка в Пьерду, кажется, что это было целую вечность назад, хотя прошло всего три дня. Тогда Джереми помог мне, встав между мной и людьми из бухты. Он посоветовал мне выслушать Антуана, а не осуждать его. Нет никакого смысла в том, что теперь он будет сердиться из-за нашего с Антуаном разговора сегодня днем. Это если Антуан вообще рассказал ему об этом. Я действительно не могу представить Антуана как человека, способного делиться.

Я добавляю очевидный гнев Джереми к длинному списку вещей, которых не понимаю.

К концу дня я разрываюсь между страхом и облегчением оттого, что наконец-то получу ответы на некоторые вопросы.

Я не вижу Антуана, когда выхожу из класса. Только когда я добираюсь до стоянки, я понимаю, что он на самом деле находится под моим Мустангом, что-то прикручивая на место. Я смотрю на обтянутые джинсами ноги и прижимаю книги к груди.

— Что ты делаешь?

— Я же сказал тебе. У твоего Мустанга течет масло.

Он выскальзывает из-под машины, и я стараюсь не смотреть туда, где задирается его рубашка, открывая точеный торс, который, вероятно, добавится ко многим вещам, не дающим мне спать по ночам.

— Текло, — поправляет он, вытирая руки о край рубашки. — Теперь это исправлено, и я могу слушать, как ты ведешь машину, не морщась от сочувствия.

Я смотрю на него в изумлении. — Мы собираемся поговорить о многовековом проклятии, и ты выбираешь этот момент, чтобы починить мою машину?

— Я беспокоился, что после сегодняшнего у меня может не быть другого шанса. И мне было бы больно уезжать из города, зная, что он неисправен.

Он криво улыбается мне и указывает на свой пикап. — Ну что?

— Я поеду на своей.

Я еще крепче прижимаю свои книги к груди. Мне не нравится мысль застрять с ним где-нибудь наедине, если этот разговор закончится плохо. Он поднимает брови, как будто точно знает, о чем я думаю.

— Достаточно справедливо. Значит, у тебя дома?

Я киваю. Коннор все равно будет работать допоздна. Антуан ждет, пока я выйду, а затем следует за мной всю дорогу до дома, пока я репетирую то, что собираюсь сказать. Когда мы приезжаем, он следует за мной на крыльцо, а затем останавливается у двери.

— Возможно, будет лучше, если мы поговорим здесь.

— Хорошо.

Я замолкаю, не уверенная, стоит ли мне предложить ему выпить. Вряд ли существует этикет для такой ситуации. Он решает эту проблему, прислонившись к ионической колонне у лестницы на крыльцо, такой же гибкий и без усилий элегантный, как всегда, такой смуглый, сильный и жизнерадостный, что каждая из моих странных мыслей о прошлых днях кажется совершенно нелепой. Я сажусь на скамейку у стены, лицом к нему.

— Почему бы тебе для начала не задать мне вопрос, — говорит он, — и я отвечу на него.

Я балансирую на краю пропасти, боюсь прыгнуть, но не могу удержаться на краю. Я делаю глубокий вдох и прыгаю.

— Хорошо.

Я смотрю ему прямо в глаза. — Что спрятано в нашем подвале?

Часть меня ожидает, что он предложит еще больше полуправды.

— Два тела.

Его тон спокоен и деловит, и его глаза не отрываются от моего лица. — Женщина по имени Кезия и мужчина по имени Калеб.

Я проглатываю свой шок.

— Эти имена звучат…древне.

Я так ошарашена его ответом, что это единственная связная мысль, которая у меня есть.

— Кезия и Калеб были очень старыми. Они выдавали себя за рабов, но они ими не были.

— Кем они были?

— Ах.

Он наклоняет голову набок. — Вот тут история становится довольно сложной.

Я делаю глубокий вдох. — Они были вампирами?

Он не двигается, но его глаза закрыты и приобрели жесткий сланцевый цвет, который, как я узнаю, означает, что я коснулся опасной темы.

— Да. И опять же — нет.

Видя, как я хмурюсь, он говорит:

— Вампиров можно убить. Кол в сердце,

например. Огонь. Солнечный свет.

— Похоже, ты много об этом знаешь.

— Это вопрос?

Он многозначительно поднимает брови. После паузы я качаю головой. — Харпер, — тихо говорит он, — отсюда пути назад нет. Ты понимаешь? Ты собираешься пойти по темному и опасному пути. Прежде чем ты это сделаешь, я хочу, чтобы ты выслушала меня очень внимательно: ты все еще можешь продать этот дом и уйти из него. Возьми деньги, которые я тебе предлагаю, и иди, буквально куда угодно, только не сюда. Ты только что получила представление о том, к чему ведет эта история. Прежде чем я скажу еще одно слово, хорошенько подумай, хочешь ли ты следовать по этому пути до конца.

Я отвожу от него взгляд. В конце крыльца с крыши свисают белые качели, яркие среди выцветших бревен, крепкие и сильные, опавшие лепестки алой магнолии лежат на ней в малиновых брызгах. Я думаю о Конноре, сидящем на ней и пьющем пиво в нашу первую ночь здесь, с удовлетворением на лице, когда он сказал: — У нас будет лучшая жизнь, Харпер.

— Скажи мне, говорю я, воспоминание сжимает мое сердце. — Просто скажи мне правду.

Антуан скрещивает свои длинные ноги в лодыжках и на мгновение опускает голову, словно ощущая тяжесть того, что он собирается сказать. Но когда он снова поднимает глаза, они отстраненные и его голос приобретает нейтральность рассказчика.

— История начинается в 1731 году, — говорит он. Он делает паузу, оценивая мою реакцию, затем продолжает. — Антуан Жак Мариньи был французским владельцем плантаций, одним из первых в этой части Миссисипи. Ходили слухи, что он был брошенным младшим сыном французского аристократа, который бежал с родины после того, как его авантюры стали слишком темными, чтобы его семья могла их скрыть. В любом случае, он был жестоким хозяином, которого боялись его рабы. Но потом он принял двух гостей, и дикость усилилась. Новоприбывшие сами выглядели как рабы, с чертами лица, не отличающимися от тех, кто прибыл с островов Карибского моря, но они одевались в наряды, чтобы соперничать с самим хозяином, и обедали с семьей на равных. Женщина была необычайно красива. Антуан Мариньи, казалось, был очарован ею, как и его сыновья.

Когда начали появляться первые обескровленные тела, среди рабов были те, кто знал, кто они такие, кто знал таких существ раньше. Эти рабы устроили засаду и попытались убить Кезию и Калеба, как учила легенда: колом, огнем и солнечным светом. Но хотя тела падали, а их костры сжигали существ дотла, пара не могла быть по-настоящему убита. Они поднимались снова, нетронутые, в течение дня. И хотя они предпочитали ночь, Кезия и Калеб спокойно гуляли на солнце. Когда Антуан Мариньи, казалось, не был обеспокоен такой темной магией, рабы по-настоящему испугались.

— Но зачем семье было их развлекать? Наверняка они подозревали, кто они такие?

Я не могу заставить себя произнести имя Антуана, как будто это разрушит чары его истории.

— Отвечая на твой первый вопрос: сначала я полагаю, что семья, возможно, была вынуждена. Эти существа обладали способностью подчинять человеческий разум своей воле. Что касается твоего второго вопроса: через некоторое время, я полагаю, они были настолько очарованы, что их больше не волновало, что это за существа.

Его глаза такие темные, что мне кажется, будто они поглотили свет.

— Некоторые из семьи Мариньи сбежали, когда поняли, что поселилось среди них. Но Антуан Мариньи с женой, дочерью и двумя из трех своих сыновей остался. Антуан видел в их темных гостях возможность получить преимущество в месте, где человеку требовалось каждое преимущество, которое он мог получить. Он думал, что он и его семья будут жить вечно, будут непобедимы. Его жена и дочь, однако, боялись этих существ. Его жена впала в безумие, дочь осталась заботиться о ней.

Антуану и его сыновьям было все равно. Они пили кровь этих существ, и это делало их сильнее других людей, быстрее, умнее. Но это также сделало их более опасными, более жестокими, чем они когда-либо были, — Антуан Мариньи был опасным, и жестоким задолго до того, как он или двое его сыновей выпили кровь.

Его лицо искажается от отвращения.

— Плантация превратилась в оргию крови и насилия. Рабы не могли жаловаться, потому что кто бы их послушал? Другие хозяева не стали бы вмешиваться между одним из своих и его собственностью. Но однажды Кезия и Калеб оказались настолько глупы, что вышли за пределы своих земель и вторглись в земли народа Натчез. Они убили многих и забрали других — женщин — для собственного удовольствия. Это была их ошибка. И их падение.

Я захвачена его историей, не в силах ничего сделать, кроме как просто слушать.

— Вождя натчезов звали Великое Солнце. Его жена, Ацила, была самой могущественной знахаркой племени, потомком другого Великого Солнца. Она знала магию, которой не знали рабы, древние секреты поклонения солнцу, которые правили землей.

В отместку за то, что сделали Калеб и Кезия, Натчезы захватили мужчин семьи Мариньи и выдвинули им ультиматум: если они помогут натчезам захватить существ, им будет предложена магия, столь же мощная, как и кровь существ, и им будет разрешено использовать ее для успеха плантации. Но если они откажутся, сказали Натчезы, семья Мариньи будет уничтожена.

Его голос изменился, стал медленнее и более болезненным, и когда он продолжает, я понимаю, что он больше меня не видит.

— Семья Мариньи совершила ужасный поступок. Они подписали соглашение с натчезами, но потом предали их. Они пошли к Кезии и Калебу и рассказали им, что задумали натчезы. В ту ночь твари набросились как на рабов, так и на натчезов, обезумев от ярости и мести. Они сожгли кварталы рабов и деревню Натчез, в которой жило Великое Солнце — выжили только Ацила и горстка других. Они сожгли поля и леса, оставив только особняк, стоящий посреди разрушений.

У натчезов, которые сделали все возможное, чтобы заключить мир, не осталось иного выбора, кроме как использовать свою самую мощную магию для защиты своей земли и народа.

Натчезы заключили союз с Сэмюэлем, одним из рабов, который знал магию крови. Они надеялись, что их собственная связь с землей в сочетании с магией крови Сэмюэля сможет ограничить силу существ и удержать их в одном месте. Но для того, чтобы по-настоящему содержать существ в доме, месте, созданном белым человеком, натчезы знали, что им нужен третий элемент — магия белого человека. Магия, содержащаяся на пергаменте, написана пером и чернилами. Ни рабу, ни Натчезу не разрешалось владеть землей или титулом. Чтобы привязать существ к самому особняку, им нужна была кровь белого человека, которому разрешалось.

Натчезы выследили старшего сына Антуана Мариньи, который сбежал после прибытия Кезии и Калеба. Они убедили его вернуться. Затем они использовали его кровь, чтобы навсегда связать дом с именем Мариньи на документе.

Натчезы атаковали. Они поместили Кезию и Калеба в дом, под дом. Магия натчезов текла между солнцем и землей, и их способность владеть ею ослабла, как только существа оказались внутри дома, построенного и принадлежащего белым людям.

Именно тогда вмешался Сэмюэль, сплетя магию крови с магией натчезов, чтобы связать двух существ на месте. Наконец, дверь была запечатана, и вместе с ней вступила в силу заключительная часть связывания, магия на деле. Антуан Мариньи и его младшие сыновья были уничтожены, но его жена и дочь продолжали жить. Завещание Мариньи гарантировало, что особняк останется семье, независимо от того, унаследован ли он женщиной или мужчиной. До тех пор, пока дом принадлежал живому владельцу фамилии Мариньи, по браку или происхождению, связанному с кровью, капавшей на этот документ, привязка будет оставаться прочной. Но если дом когда-нибудь выйдет за пределы семьи, привязка будет снята, и существа внутри смогут освободиться. Были Натчезы, которые поклялись защищать связующее, точно так же, как Сэмюэль поклялся от имени своего народа. Как хранители документа, семья Мариньи стала хранителями привязки, якорем, к которому была привязана магия. Но натчезам не суждено было долго продержаться под властью Франции. Довольно скоро связывание стало единственным бременем семьи Мариньи.

Когда его глаза находят мои, они пустые, выжженные, полные боли. — Это то, что лежит под твоим домом, — просто говорит он. — Два самых опасных и кровожадных существа, которых когда-либо знал мир. Они не мертвы, Харпер. Их нельзя убить. Они являются…дремлющими. Им нужна только кровь, чтобы вернуть их к жизни. Они не могут искать ее, пока они все еще связаны в подвале, и пока двери, запечатанные кровью, остаются закрытыми, они не могут убежать. Раньше дверь просто нельзя было открыть. Теперь, когда связь разорвана, никакая магия не помешает кому-то открыть ее, и ничто не помешает Кезии и Калебу уйти, как только они выпьют крови, чтобы восстановить свои силы.

Мои пальцы сжимают сиденье скамейки достаточно крепко, чтобы оставить следы. Старое дерево кажется якорем нормальности. — А сны?

Мой голос звучит хрипло для моих собственных ушей.

— Сны — это трюк Кезии. Она использовала его на протяжении веков, на женщинах, которые жили в этом доме

Его лицо искажается.

— Возможно, ты слышала рассказы о безумии в семье Мариньи. Это не слухи, и они не преувеличены. Кезия шепчет тем, кто находится в доме, особенно женщинам. Она умоляет их. Не одна сошла с ума, пытаясь заглушить ее голос.

Он молча наблюдает за мной. Я смотрю на свой «Мустанг», желая сесть в него и уехать от всего этого, оставить его позади навсегда. Но я знаю, что не могу. Может быть, я знала это в тот день, когда мы с Коннором впервые покинули Батон-Руж и сказали друг другу, что начнем новую жизнь, свободную от горя и боли. Может быть, я уже тогда знала, что мы не сможем убежать от своей судьбы.

И кроме того, я сама напросилась на это. Настояла на этом. Точно так же, как почка, которую я отдала Тессе, я не могу забрать ее обратно просто потому, что мне не нравится результат.

Я заставляю себя отпустить скамейку и встретиться с ним взглядом. — Когда ты в первый раз попросил меня продать дом обратно Джереми, все, что я слышала, было о проклятии. Даже позже, когда стало очевидно, что что-то явно не так, я не подумала о том факте, что на этих бумагах было имя Джереми. Даже когда Селена рассказала мне о вашей семейной истории, я все равно не уловила связи.

Он пристально смотрит на меня, но ничего не говорит. — Затем вчера я вспомнила кое-что, что она сказала: что привязка будет действовать только в том случае, если дело совершено от имени живого Мариньи. Я удерживаю его взгляд. " Живой Мариньи, " тихо повторяю я.

Он все еще не двигается.

— Ты мог бы просто купить дом сам. У тебя есть деньги, чтобы обеспечить его вечное хранение, даже восстановить его былую славу. Но ты этого не сделал.

Его кулаки сжимаются, а мышцы предплечий напрягаются. Его глаза горят темными дырами, каждый его нерв сосредоточен на моем лице.

— Ты не купил его, потому что не можешь.

Я смотрю ему прямо в глаза. — Потому что ты знаешь, что если поставишь свое имя на этом документе, связь разорвётся, и Кезия с Калебом будут освобождены.

— Почему?

Его голос низкий и напряженный, и он бросает это слово в меня, как оружие.

— Скажи мне, почему, Харпер. Почему я не могу поставить свое имя на документе?

Я пристально смотрю на него. — Потому что ты не живой.

Он ждет, читая по моему лицу, его глаза призывают меня закончить предложение. Я закрываю глаза, затем снова открываю их и смотрю прямо на него.

— Потому что ты вампир, — говорю я.

Глава 15

Ответы

Ты вампир.

Слова подобны камням, перепрыгивающим реку, подпрыгивающим в тихом послеполуденном свете, затем погружающимся под поверхность. Я больше не могу сидеть спокойно. Поднявшись на ноги, я беспокойно спускаюсь с крыльца, стоя к нему спиной. Когда я оборачиваюсь, он все еще прислоняется к колонне, наблюдая за мной, неподвижный, как статуя.

— Сколько тебе лет?

Из всех вопросов, которые я могла бы задать, этот кажется самым простым.

— Мне было двадцать три, когда я стал таким, какой я есть.

Из ниоткуда у меня возникла мысль, что Коннору не понравилась бы мысль о том, что я встречаюсь с кем-то на шесть лет старше меня. Затем я задаюсь вопросом, откуда в моем мысленном разговоре появилась идея встречаться. Через мгновение после этого я понимаю, что говорю о том, что Антуан вампир, и думаю, что и вопрос о свиданиях, и разница в возрасте более чем незначительны. Я чувствую на себе его взгляд, но у меня сейчас нет сил задавать какие-либо вопросы.

— Я пью кровь, чтобы выжить, так же, как Кезия и Калеб.

Я странно благодарна ему за то, что он добровольно поделился этой информацией без моего запроса. — Я могу есть или пить все, что вы можете, но мое тело в этом не нуждается и не питается этим.

Я не уверена, чего я ожидала. Возможно, эту его сводящую с ума полуулыбку, веселый смех при одной мысли о том, что он вампир. Может быть, грифельно-серый взгляд и хмурый рот. Даже, возможно, грубый ответ и резкий уход.

Но не эту мягкую, простую констатацию факта, обыденность того, кем он является, а не признание полного безумия этого. Это похоже на то, как если бы кто-то взял меня на Луну, затем объяснил внутреннюю работу ракетного корабля. И самым ошеломляющим из всего этого является тот факт, что это Антуан, отполированный бронзовый человек с прикосновением, которое заставляет меня дрожать, и чье лицо, нравится мне это или нет, преследует меня в часы бодрствования почти так же, как Кезия преследует меня во сне.

Его глаза темные, непроницаемые. Я хочу видеть за ними ту опасность, которая таится внутри, как будто, поступая так, я буду знать, может ли он причинить мне боль. Интересно, почему я задаю этот вопрос, учитывая все, что он только что сказал.

Антуан — вампир. Конечно, он опасен.

Простая реальность такова, что он может убить меня прямо сейчас, и у меня едва ли будет время подумать о том, чтобы дать отпор. Единственная причина, по которой он этого не сделал, тупо думаю я, заключается в том, что я все еще служу определенной цели.

Не по какой-либо другой причине.

Интересно, почему это должно меня огорчать?

— Кто унаследовал особняк после того, как ты… Я жестикулирую, не в силах произнести слово «умер». Кажется невозможным, чтобы человек, излучающий столько жизни, мог быть мертв.

— Моя сестра. Женщины из рода Мариньи в наши дни славятся тем, что сохраняют свое собственное имя после замужества. Это было прощено как причуда старой аристократической французской семьи.

— Чего я не понимаю, — говорю я, — так это почему, если ты способен «воздействовать» на умы других, как ты выразился, ты просто не заставил меня продать дом?

— Я пытался.

— Значит, ты не отрицаешь этого.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам. Я ловлю себя на том, что ищу повод разозлиться. Я хочу как-то отреагировать, найти что-то, вокруг чего можно было бы повернуть эмоции, слишком бурные, чтобы иметь смысл.

— Ты действительно ожидала, что я буду это отрицать?

Он не ждет моего ответа. — Я пытался заставить тебя. В тот первый день, на пристани, когда сказал тебе, что ты должна подписать бумаги.

Он наблюдает, как я прокручиваю в голове разговор. — Ты спросила, работает ли этот подход обычно для меня. Помнишь?

«Это обычно работает? Появляешься в доме незнакомцев в сумерках и просто приказываешь им делать то, что ты хочешь?»

— Ты сказал мне, что я должна пересмотреть свое решение.

Он кивает. — И я сказал тебе, что мой подход в целом работает.

Его губы подергиваются. В темных глазах мелькает искорка веселья, и, несмотря ни на что, я рад это видеть, и это снова злит меня.

— Тогда почему это не сработало на мне?

В какой-то момент мне кажется, что я вижу неуверенность в его глазах, но он звучит достаточно уверенно, когда отвечает.

— Потому что на документе стоит твое имя. Я думаю, это делает тебя частью магии иначе, чем Мариньи, которые жили здесь на протяжении многих лет. Владелец особняка обычно невосприимчив к снам, хотя другие члены семьи часто сходили с ума от видений Кезии и звука ее голоса. Обычно владелец одновременно связан проклятием и управляется им. Если они не хотели подчиняться, я всегда мог бы заставить их, если необходимо.

Его рот кривится в усмешке. — Хотя мне это редко требовалось.

— Тогда чем это отличается для меня?

Его улыбка исчезает.

— У тебя нет защиты имени Мариньи — или магии, которая связывает нас с землей и домом. Это означает, что Кезия вольна принуждать тебя, устанавливать свой собственный контроль над твоим разумом. Даже такая ослабленная, как она, Кезия обладает необычной силой. Я полагаю, что она блокирует мою способность принуждать тебя, стремясь подчинить тебя своей воле.

Он отталкивается от крыльца и внезапно оказывается прямо передо мной, его глаза ищут мои. — Ты обнаружила, что тебя тянет на звук ее голоса? Вынуждая идти к ней?

Я думаю о той ночи, когда я вошла в библиотеку, следуя по тайному проходу вниз, следуя за ее шепотом. Он видит это в моих глазах и кивает. — Я так и думал. Она чувствует, что проклятие исчезло. Раньше она могла мучить обитателей дома, разглагольствовать перед ними — но не контролировать их. Однако ты — совсем другое дело. Удивительно, что тебе удавалось так долго сопротивляться ей. Он убирает выбившийся локон волос с моей щеки, и я удивленно поднимаю глаза, обнаруживая, что он наблюдает за мной, и в его глазах мелькают какие-то эмоции, которые я не совсем понимаю. Он резко отступает назад. — Ты можешь понять, почему так важно вытащить вас отсюда как можно быстрее.

Теплота, которая была мгновение назад, исчезла, его тон снова стал жестким. — Если Кезия может управлять твоим разумом, то это только вопрос времени, когда она заставит тебя отпустить ее. Честно говоря, я удивлен, что она не пыталась до сих пор.

Я не думаю, что разумно упоминать, что она уже пыталась. Вместо этого я говорю: — Если я продам дом обратно Джереми, и документ будет переведен обратно на имя Мариньи, Кезия снова будет связана?

Он кивает.

— Дверь в подвал остается запечатанной кровью. Пока он остается закрытым, ничто не может войти или выйти из подвала. Но твое имя на документе ослабило настоящую магию земли. Кезия сильна, и она стара. Она почувствовала перемену. Ее способности к контролю над разумом будут продолжать расти. Если случайно дверь откроется, оковы не будут достаточно прочными, чтобы удержать ее на земле Мариньи. Даже с именем Мариньи на документе, потребовалась бы кровь Натчеза, чтобы закрыть дверь и снова запечатать ее. Но если имя Мариньи вернется в документ до того, как эта дверь будет открыта, привязка вернется к своей прежней силе, сделав владельца невосприимчивым к шепоту Кезии, хотя другие жители дома таковыми не являются.

— Ты говоришь очень уверенно.

Он наклонил голову.

— Я сделал свою домашку.

— Так вот где ты был последние два дня? Делал домашку?

— Это. И… другие вещи.

Он смотрит на меня и вздыхает. — Я знаю, что после этого разговора мое пребывание в Дипуотер будет коротким. Я хотел организовать все, что мне нужно, чтобы я мог уехать, как только мы все уладим.

— Ты уезжаешь?

Слова вылетают прежде, чем я успеваю их уловить. Его глаза сужаются.

— Я предполагал, что ты именно этого и хотела.

— Так и есть.

Я холодно смотрю на него. — И когда ты закончишь «исправлять это», ты просто уйдешь и никогда не вернешься?

— Не при твоей жизни, — тихо говорит он.

— И я ничего не буду помнить об этом, не так ли?

Сейчас мне не нужен никакой повод, чтобы злиться. Разочарование накатывает горячей волной.

— В тот момент, когда дом будет возвращен на имя Джереми, ты заставишь меня и моего брата забыть всё. У нас будет новый особняк, который Коннор должен восстановить, но он потеряет выигранный грант. Ты не можешь стереть память целому комитету или СМИ, которые печатали об этом. Его репутация, возможность для него выигрывать контракты на протяжении всего исторического пути, воплощать свои мечты в реальность — все это исчезнет, и мы даже не вспомним, почему.

— Ты будешь в безопасности.

На его лице написано смирение. Он потирает рукой подбородок и отводит от меня взгляд.

Я невидящим взглядом смотрю на мох, свисающий с живых дубов вдоль подъездной дорожки. Вся информация, которую я узнала за последние несколько дней, оседает в моей голове, как кусочки темной головоломки. Я слышу голос Селены в своей голове: Мариньи были садистами. Они были известны как бессердечные хозяева, которые ужасно издевались над своими рабами… Женщина Натчез запечатала магию внутри самого мальчика Мариньи, но она не была уничтожена. Это сводило его с ума, делало его худшим из них всех.

Я помню, как спросила ее, что произойдет, если связь будет разорвана.

Тогда не останется ничего, что могло бы удержать тьму в плену. Она свободна, чтобы сбежать.

И убивать людей. Как родителей Джереми. Моя внутренняя реакция на Селену расставляет последние кусочки головоломки на свои места, формируя тошнотворную картину того, до какой степени Антуан Мариньи пойдет на защиту своего темного наследия.

— Не притворяйся, что речь идет о моей безопасности.

Мой гнев теперь стал праведной силой, такой сильной, что я едва могу смотреть на него. — Джереми будет связан проклятием, которое он никогда не сможет разрушить. Коннор потеряет свою мечту. Кезия и Калеб все еще будут там, внизу, не мертвые, не живые, просто ожидающие другой возможности, подобной этой. И ты просто уедешь в своем прекрасно отреставрированном «Шевроле» в свою нетронутую, бессмертную жизнь, где никто не знает, что ты такой же монстр, как и те, кого ты был создан уничтожить.

Он не вздрагивает от моих слов. Его бесстрастие раздражает меня.

— Ты предал людей, которые верили в тебя. Тебя тоже должны были запереть в том подвале. Это было частью соглашения, которое вы заключили с натчезами, не так ли? Но вместо того, чтобы смириться со своей тюрьмой, ты обманом проложил себе путь к свободе. Они говорят, что ты стал сумасшедшим, хуже, чем когда-либо была твоя семья. И теперь ты собираешься делать то же самое снова и снова.

Я презрительно качаю головой.

— Ты убил родителей Джереми, чтобы напугать нас, Коннора и меня? Или в качестве мести? Или просто чтобы заставить людей снова заговорить о проклятии?

Мой вопрос встречает жесткое молчание и глаза, которые ничего не выдают. Я жду, не желая оставлять вопрос без ответа.

— Я действительно сошёл с ума, — тихо говорит он, — хуже, чем когда-либо моя семья. И да, меня следовало запереть в том подвале.

Он не отводит глаз от моего взгляда, но я не могу видеть за маской, скрывающей его, и после еще одной минуты молчания я знаю, что он не скажет мне то, что я хочу знать. Я не уверена, то ли это потому, что он виновен, то ли он просто хочет, чтобы я поверила в худшее о нем. В любом случае, я расстроена и больше ничего не хочу слышать.

— Я не знаю, как Джереми может выносить твой вид.

Я отворачиваюсь от него и иду к двери, затем останавливаюсь на пороге.

— Истории о том, что вампиров нужно приглашать — они правдивы?

Он медленно кивает.

— Если дом принадлежит человеку, тогда да, вампир не может войти без приглашения.

— Ну, как владелец этого дома, я не приглашаю тебя войти. Я никогда этого не сделаю.

Я скрещиваю руки на груди, не уверенная, говорю ли я это для его пользы или для себя. — И если ты думаешь, что я продам этот дом Джереми, ты можешь подумать еще раз.

Он удивленно вскидывает голову.

— После всего, что ты только что услышала, — напряженно говорит он, — ты же не серьезно, Харпер.

— Я ещё никогда в жизни не была более серьезной.

Я смотрю на него с другой стороны порога, держась за свой гнев, как раньше за деревянную скамейку, как за якорь, чтобы не упасть. — Пока я владею этим домом, ты не можешь заставить меня покинуть его или стереть память, что ты лживый психопат без совести, который использует людей в своих интересах. Ты поможешь мне найти способ убить твоих дружков в подвале и уничтожить то, что заражает их тьмой. Когда мы это сделаем, я заставлю тебя соблюдать соглашение, которое ты подписал с натчезами много лет назад, чтобы проклятие больше никому не причинило вреда. Соглашение, которое ты явно никогда не собирался соблюдать. Ты, наверное, думал, что натчезы ничем не лучше рабов, которых ты пытал и убивал.

Я слышу, как дрожит мой голос, но мне все равно. — Времена изменились, Антуан. Ты больше не владелец плантаций, вольный использовать людей для собственной выгоды, как считаешь нужным. Возможно, я не смогу рассказать людям, кто ты такой. Но я позабочусь о том, чтоб ты больше никогда никому не причинил вреда, особенно Джереми.

Пока я говорю, его лицо темнеет. К тому времени, как я заканчиваю, на его лице не остается и следа эмоций, только холодная, древняя неподвижность, которая заставляет меня непроизвольно отступить назад.

— Если ты останешься владельцем этого дома, — категорично говорит он, — ты умрешь. Это может занять неделю или месяц — но вы умрете. Кезия и Калеб спасутся. И все, что ты говоришь, что хочешь предотвратить, произойдет, только хуже, намного хуже, чем ты можешь себе представить.

— Я знаю, что мое имя не может остаться в документе. Я не собираюсь позволять Кезии или кому-либо еще контролировать мой разум.

Он хмурится. Один палец нетерпеливо постукивает по колонке. — Тогда что именно ты планируешь делать, Харпер? Ты не можешь передать дом своему брату. Если ты продашь его, то обречёшь кого-то другого на свою собственную судьбу, и почему-то я сомневаюсь, что ты это сделаешь.

Алый цветок магнолии опускается и ложится на деревянные доски крыльца, его мягкие ароматные лепестки болезненно контрастируют с жестким напряжением между нами. Я поднимаю глаза от него обратно к Антуану.

Ты женишься на мне.

Я смотрю прямо на него. — И дашь мне фамилию Мариньи.

Глава 16

Решение

— Жениться на тебе?

Антуан смотрит на меня с полным недоверием. — Я не могу жениться на тебе.

— Да, ты можешь.

Теперь, когда я приняла решение, все кажется очень ясным. — Мы поедем в Джексон в среду.

Он ошеломленно моргает. — Ты несовершеннолетняя.

— А ты вампир.

Я пристально смотрю на него. — В Миссисипи несовершеннолетним разрешено вступать в брак с согласия родителей. Ты заставишь судью подписать форму согласия и любого другого должностного лица сделать то, что нам нужно.

Я поднимаю брови и многозначительно смотрю на него. — Как будто ты уже не заставил половину чиновников в городе прекратить подачу воды и электричества. О, погоди.

Я смотрю в небо, как будто на меня только что снизошло озарение.

— Я думаю, что они только что осознали свою оплошность и почувствовали внезапное желание заняться подключением особняка Мариньи в качестве своего главного приоритета.

Я наклоняю голову и складываю руки на груди. — Я ожидаю, что завтра приму горячий душ с включенным светом.

— Ты не можешь выйти за меня замуж.

— Ты слышал, что я только что сказала о воде и электроэнергии?

Я начинаю испытывать дикое удовлетворение, видя его обычное самообладание таким взъерошенным.

— Нет никакой гарантии, что это вообще сработает.

— Сработает. Проклятие требует имени Мариньи, по браку или происхождению. Я определенно жива, и после среды я стану Мариньи по браку. Ты заставишь нужных чиновников, мы меняем имя в документе, и вуаля.

Я щелкаю пальцами. — Сделано.

— Это самая нелепая идея, которую я когда-либо слышал.

Он подходит ближе к двери, как будто ему ничего так не хочется, как протянуть руку и придушить меня. Я стою прямо за порогом, скрестив руки на груди, и мило улыбаюсь. Он кладет одну руку высоко по обе стороны дверного проема и смотрит на меня взглядом, который он, без сомнения, считает угрожающим. — Что ты собираешься сказать своему брату?

— Абсолютно ничего. И ты тоже не скажешь. Джереми тоже. Это между тобой, мной и адвокатом, которого ты заставишь изменить имя в документах дома.

— Джереми.

Он с удовлетворением набрасывается на это имя. — Если ты намерена совершить что-то настолько безумное, ты можешь выйти за него замуж.

— Нет.

Я опускаю свой легкий тон и твердо встречаюсь с ним взглядом. — Ты сделал более чем достаточно, чтобы разрушить жизнь Джереми. Он потерял родителей и, вероятно, большую часть своего рассудка. Я больше не буду заставлять его проходить через это. Я хочу, чтобы он был свободен от этого дома и проклятия на нем, — я делаю паузу, мои глаза сужаются. — И пока мы обсуждаем эту тему — когда все закончится, и ты навсегда покинешь Дипуотер, ты больше никогда не приблизишься к Джереми. Никогда. Ты понимаешь?

Я вспоминаю прежний гнев Джереми и морщусь. Неудивительно, что он ненавидит меня. Он уже потерял своих родителей. Теперь у него есть вампир в качестве стража, и он попал в ловушку, из которой только я могу его освободить.

Антуан все еще сжимает дверной косяк надо мной, так сильно, что я почти слышу скрип дерева, его лицо мрачно, когда он смотрит на меня. Я смотрю прямо на него. Наконец, его голова опускается, трясясь от раздражения. — Это смешно, — снова бормочет он.

— Но ты сделаешь это, — решительно говорю я. — У тебя нет выбора. Ты не можете заставить меня уйти, и если дом останется на моей девичьей фамилии, это только вопрос времени, пока Кезия не заставит меня освободить ее, как ты сказал. Это единственный способ, и ты это знаешь.

Он трясет дверной косяк и отталкивается, взволнованно расхаживая по крыльцу.

— Зачем тебе это?

Он бросает мне эти слова с явным разочарованием. В отличие от его прежнего самообладания, он беспокойный, неспособный стоять на месте. Его глаза сверкают странным, яростным светом.

— Даже если бы мы были одного времени, я все равно был бы на шесть лет старше тебя.

— Учитывая столетия, разделяющие нас, не говоря уже о причине нашего брака, я не вижу смысла обсуждать это.

— Ты не видишь смысла?

Он перестает расхаживать и разочарованно проводит рукой по волосам. — Брак — это… это не то, к чему можно относиться легкомысленно.

— Как и мечта моего брата. Или будущее, которое мы планировали вместе.

Я встречаю его разочарование своим собственным гневом.

— Ты рискуешь своей жизнью. Жизнью твоего брата. И все потому, что Коннор выиграл грант на ремонт этого дома?

— Коннор выбрал этот дом. Он приехал сюда из Батон-Ружа и осмотрел все руины вдоль исторической тропы. Днем он работал на стройке, а ночью сидел до тех пор, пока его глаза не скосятся, рисуя и перерисовывая планы.

Я качаю головой, вспоминая мрачные дни, когда Тесса была больна, дни после ее смерти. — Не говори со мной о том, что я делаю или к чему отношусь легкомысленно. Вся моя жизнь прошла в тени смерти. Как думаешь, возраст определяет этот опыт?

Антуан останавливается и смотрит на меня с тем тревожным вниманием, которое всегда заставляет меня чувствовать себя так, словно я нахожусь под увеличительным стеклом. Когда он не перебивает, я продолжаю, высказывая то, что я думала, но никогда никому открыто не говорила.

— Тесса, Коннор и я были вынуждены повзрослеть задолго до того, как мы были готовы. Мы научились принимать трудные решения — а затем отстаивать их. Все, чего Коннор когда-либо хотел, — это стать архитектором. Он не обязан был оставаться после смерти мамы, чтобы присматривать за Тессой и мной. Коннор даже не мой родной брат. Его отец был просто парнем, с которым жила моя мама, когда мы были маленькими.

— Он не твой брат?

Антуан выглядит удивленным. — У вас одна фамилия.

— Коннор изменил ее перед тем, как мы переехали сюда. Никто из нас не хотел привлекать к себе внимания. Он сказал, что мама была лучшим родителем, который у него когда-либо был, и что Тесса и я были его семьей, независимо от фамилии. Он выиграл стипендию на изучение архитектуры в штате Луизиана, но когда мама заболела раком, он бросил колледж и вернулся, чтобы помогать, занимаясь по ночам. Когда Тесса заболела год спустя, он работал на трех работах, чтобы оплатить медицинские счета, пока не пришли деньги от маминой страховки. Он отвозил меня в школу и делал всё, чтобы на столе всегда была еда. Он сидел с Тессой, когда она была в больнице, и разговаривал с врачами, когда меня не хотели пускать. Коннор — единственная причина, по которой мы с Тессой не отправились в детский дом. Если бы не он…моя жизнь была бы разрушена. А потом, несмотря ни на что, и несмотря на то, что он был студентом без опыта, он выиграл конкурс штата. Основываясь на планах, которые он рисовал — для этого дома.

Я смотрю на Антуана. — Этот особняк — его мечта, — тихо говорю я. — Шанс для него оставить позади своего пьяного отца и все, что пошло не так, чтобы создать новую жизнь для себя. Я не отниму это у него. Неважно, что мне придется сделать

— Даже если придётся выйти замуж за монстра.

В голосе Антуана звучит странная нотка, и когда я поднимаю на него глаза, он смотрит на меня с тем же выражением, которое я помню с первого дня нашей встречи на причале, как будто я загадка, которую он не может разгадать.

— Да, — говорю я. — Даже если так.

Он поджимает губы и отводит взгляд. Когда поворачивается, он выглядит смирившимся. — Мы поедем в Джексон в среду.

Он сурово смотрит на меня. — Ты изменишь фамилию в документе в тот же день.

Я киваю. — А пока ты останешься в доме Эйвери.

Я начинаю спорить, и он поднимает руку.

— Это не подлежит обсуждению. Кезия слишком опасна.

— Что мне сказать Коннору?

— Что погода становится холоднее и тебе нужен горячий душ. Я прослежу, чтобы электричество и вода были подключены.

Он поворачивается, чтобы спуститься по ступенькам, все еще качая головой.

— Подожди. — Он делает паузу, но не оборачивается.

— Что?

Я почти уверена, что он говорит сквозь стиснутые зубы, и я испытываю мрачное удовлетворение, видя, как его руки вытягиваются, как будто ему приходится стараться не сжимать их в отчаянии.

— В тот момент, когда все это закончится, — говорю я, — и проклятие будет снято, ты обещаешь уйти и никогда не возвращаться? Никогда больше не беспокоить никого из нас, включая Джереми?

Наступает затянувшаяся тишина. Я чувствую напряжение в своем теле, пока жду, когда он заговорит. Наконец, его плечи, кажется, слегка опускаются, и он говорит тихим голосом: — Да, Харпер. Если нам удастся найти способ обойти проклятие и убить Кезию с Калебом, и если это то, чего ты хочешь — тогда да. Я обещаю уйти. И никогда не возвращайся.

— Это то, чего я хочу.

— Отлично.

Он неуклюже идет к грузовику, не оглядываясь. Я чувствую укол вины и сразу же раздражаюсь. С какой стати я должна чувствовать себя виноватой за то, что хочу, чтобы вампир-садист был подальше от моей жизни и от тех людей, которые мне небезразличны? Он открывает дверцу машины и смотрит туда, где я стою, все еще стоя у двери в дом.

— Тогда до среды, — говорит он.

Я холодно киваю, но не отвечаю. Он садится в «шевроле» и уезжает.

На этот раз я не смотрю, как он уходит.

Глава 17

Цветы

В тот момент, когда он уходит, я погружаюсь в лихорадочную деятельность, чтобы не думать обо всем, что только что произошло.

Я оставляю Коннору записку, в которой говорю, что я у Эйвери. Я знаю, что он увидел бы меня насквозь, если бы мы встретились лицом к лицу. Через мгновение я добавляю к записке строчку, в которой говорится, что я хочу, чтобы он подождал, пока мы не соберемся вместе, чтобы использовать оборудование для открытия подвала. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Я бросаю кое-какую одежду в сумку, потом понимаю, что мне понадобится что-то, в чем я смогу выйти замуж.

Каков дресс-код для фальшивой свадьбы с вампиром трехсотлетней давности?

Я качаю головой и роюсь в коробке с надписью «МАСКАРАД», одной из многих, которую я еще не распаковала. Тесса занималась дизайном и шила много вещей для нас. Некоторые из них безумны, некоторые настолько красивы, что кажутся пришедшими из другого времени и места. С тех пор как она заболела, я не надевала ни одного платья, которое она сделала для меня. Просто это слишком больно. Мгновение спустя я сдаюсь, понимая, что все еще не готова. Интересно, буду ли я когда-нибудь готовой.

Кажется, нет особого смысла открывать коробки с одеждой, которую я никогда не надену, когда нет даже шкафа, чтобы разложить ее. Я нахожу изумрудное шелковое платье, которое купила, чтобы надеть на выпускной, пока Тесса не заболела. На нем все еще есть бирка. Я запихиваю его в свою сумку с другими вещами и останавливаюсь у двери своей спальни. Лицо Кезии смотрит на меня с моего мольберта. Я хмуро смотрю на неё.

Помоги мне.

— Уфф, иди к черту, — огрызаюсь я вслух.

Эйвери очень понимающая, учитывая, что мы только недавно провели два дня вместе, и ей, наверное, надоело мое лицо. — Ты можешь оставаться в свободной комнате столько, сколько захочешь, — говорит она, после того как я начинаю бессвязно болтать о грязной воде и жуках. — Ты уверена, что Коннор будет в порядке там один?

Я делаю ставку на то, что до сих пор у него, похоже, не было плохих снов и что его имени нет в документах, когда я уверяю ее, что это так. — Я все равно могла бы съездить туда, чтобы повидаться с ним, — говорит она. — Отнести ему немного печенья или чего-нибудь еще.

Я готова поспорить, что ее желание накормить моего брата имеет очень мало общего с благотворительностью и гораздо больше с тем, как она смотрела на него во время нашей поездки, но я ничего не комментирую, просто что это звучит как хорошая идея. Кто я, чтобы судить?

Я надеюсь поболтать с Джереми в школе, но на следующий день он не появляется, и я стараюсь не представлять все ужасные способы, которыми Антуан мог бы выместить свою злость. Я успокаиваю себя мыслью, что я очень ясно дала понять, что Джереми должен оставаться в стороне от всего этого бреда. Почему-то я не думаю, что Антуан пойдет против моих желаний. По крайней мере, пока проклятие еще не снято.

Я отталкиваю другие, более тревожные мысли, которые переполняют мой разум, когда я думаю об Антуане, являющемся вампиром. Даже это слово вертится у меня в голове, кажется не совсем реальным. Почему-то образ вампиров, который у меня сложился, больше подходит Джереми, чем Антуану — худой и бледный, выглядит измученным. Антуан совсем не такой. Он сильный и жизнерадостный, и когда он не мрачен и не зол, его глаза такие яркие, что, кажется, пронзают сам свет. Он, кажется, рожден для улицы, а не для темноты, как будто он носит в себе солнце, а не боится его. Я хмурюсь, внезапно осознав, что до сих пор не знаю, как он разгуливает при дневном свете. Есть так много вещей, о которых я забыла его спросить, и так много вещей, которые я сказала, что никогда не думала говорить кому-либо, не говоря уже о нем. В его смертельной неподвижности есть что-то такое, какая-то напряженная сосредоточенность, которая, кажется, выводит мои самые сокровенные чувства на поверхность, заставляя меня довериться вещами, о которых я едва ли даже знаю, что чувствую, пока они не будут сказаны. Это странная близость. Я никогда не была болтушкой в своей семье, предпочитая тщательно скрывать то, что чувствую. Обнажать душу — не мой стиль. Я встревожена тем, как много я раскрыла. Я продолжаю видеть его лицо, то, как он спокойно наблюдал за мной, пока я говорила, казалось, впитывая каждое слово, как будто он действительно вслушивался. Слышал меня.

Затем я возвращаюсь к успокаивающей безопасности гнева и ругаю себя за то, что представляю пронзительные глаза и мощное тело Антуана Мариньи, когда ненавижу в нем все. Я напоминаю себе, что больше всего на свете хочу, чтобы он ушел и никогда не возвращался, чтобы моя жизнь вернулась в нормальное русло. Ну, что бы ни было нормальным в моей жизни.

Проблема в том, что, несмотря на все, что Селена рассказала мне и в чем он сам признался, я к своему ужасу осознаю, что на самом деле не ненавижу Антуана.

Я нахожу невозможным совместить человека со злой полуулыбкой, который хочет устранить поломку в моей машине, с сумасшедшим, который пытал рабов и, возможно, убил родителей Джереми. Правда в том, что я просто не знаю, чему верить. И если быть совершенно честной с собой…Я так же очарована Антуаном Мариньи, как никогда.

Я не очень-то люблю себя за это. Почему-то я чувствую, что у меня должно быть больше моральных сил. Никогда не понимала девушек, которые влюбляются в Плохих Парней. Немного подумав об этом, я всегда считала, что герои должны быть твердо отлиты в благородной, надежной форме, а не в форме опасности. Не уверена, что насчёт меня, то что несмотря на все, что я знаю о прошлом Антуана, его глаза, кажется, все еще преследуют меня в каждый момент бодрствования.

В тот вечер Эйвери печет печенье и говорит мне, что планирует отнести его Коннору в среду, что меня вполне устраивает. — Я собираюсь кое-что сделать для своего художественного проекта, — говорю я ей. — Я поеду на своей машине. Могу немного опоздать с возвращением. За городом есть местечко, где я хочу попробовать сделать набросок в сумерках.

Она закатывает глаза и говорит мне, что я арт задрот, что меня вполне устраивает. Я получаю сообщение перед тем, как лечь спать, с незнакомого номера с адресом и временем, и я понимаю, что Антуан, должно быть, взял мои данные с телефона Джереми. «Ты можете оставить свою машину у дома Джереми», говорится в нем. «Мы поедем на моей».

В среду я жду, пока все уйдут из дома, прежде чем одеться. У меня есть момент, когда я смотрю на одежду, разложенную на кровати, и задаюсь вопросом, не следует ли мне просто выбросить ее в мусорное ведро и появиться в джинсах и футболке. Но какая-то глубокая, гордая часть меня восстает против этого. Я сделала выбор, и я буду его придерживаться. И я не буду давать свои свадебные клятвы в джинсах, как будто это какой-то полуночный побег из Вегаса. Независимо от того, за какого монстра я выхожу замуж, это мое решение, и я буду носить его с гордостью. Я собираю волосы в свободный узел, который позволяет локонам падать на мое лицо, накладываю макияж и надеваю серьги с жемчужными каплями, которые мама оставила мне. Что-то заимствованное, думаю я, и мое сердце сжимается. Изумрудное шелковое платье подходит к моим глазам, отчего они кажутся больше, чем обычно. У меня есть туфли на каблуках с ремешками, которые я изначально купила к платью, и когда я наконец смотрю в зеркало, мне кажется, что маме и Тессе не было бы стыдно, если бы они увидели меня.

Когда я паркуюсь у дома Джереми, на мгновение мне кажется, что я ошиблась адресом. Это современное двухэтажное здание, построенное из дерева и стекла, выступающее над водой, с причалом, построенным под ним. Когда я узнаю лодку, привязанную там, как ту, на которой плыл Антуан в день нашей встречи, я уверена, что нахожусь в нужном месте. Это тихое и красивое место, окруженное кизилом и красным бутоном, с кипарисами на болотистой почве под домом. У меня сложилось впечатление, что у родителей Джереми вообще не было денег. Я и не думала, что он будет жить в таком красивом доме. Я иду открывать дверцу машины, надеясь, что у меня будет возможность поговорить с Джереми, но когда я тянусь к ручке, Антуан выходит из дома и закрывает за собой входную дверь.

Я стараюсь не пялиться.

Он одет в черный костюм и белую рубашку, но на этом условности заканчиваются. Пиджак от костюма расстегнут, как и рубашка у шеи. Контраст между его блестящей кожей и тонким белым хлопком разителен. То, как брюки от костюма свисают с его стройной фигуры, — мечта модели подиума. С его взъерошенными волосами и легкой щетиной он умудряется выглядеть задумчивым, растрепанным и невероятно элегантным одновременно. Он замечает, что я наблюдаю за ним, и его глаза слегка вспыхивают. Я чувствую, как нежелательный румянец заливает мое лицо. Я выхожу из машины, чтобы скрыть свой дискомфорт. Когда я оглядываюсь назад, он вообще не двигается. Он смотрит на меня, его рот слегка приоткрыт, и его глаза, кажется, оставляют след на моей коже.

Я неловко пожимаю плечами. — Я действительно не знала, что надеть, — бормочу я, а затем думаю, как нелепо даже думать о таких вещах в данных обстоятельствах.

— Ты сногсшибательна.

Его голос немного грубоват, и он все еще не двигается. Когда я краснею еще сильнее и тянусь за своей сумкой, он, кажется, приходит в себя, и указывает на гараж слева. — Я за машиной.

Я бросаю взгляд на «шевроле», припаркованный рядом, но он нажимает кнопку, и дверь гаража поднимается, открывая гладкий черный «мерседес».

— Я подумал, так будет удобнее, — говорит он почти извиняющимся тоном. Когда он открывает передо мной дверь, чтобы я могла войти, я чувствую тайное облегчение, что я постаралась. В этом костюме есть что-то такое мрачно притягательное в нем, я знаю, что чувствовала бы себя ужасно, одетой во что-нибудь повседневное.

Он закрывает дверь, и я смотрю прямо перед собой, не желая смотреть на него, чтобы он не увидел, насколько я растеряна всей этой ситуацией. Выйти за него замуж казалось такой идеальной, простой идеей, когда она у меня появилась. Изящное решение сложной проблемы, которое имело дополнительное преимущество в том, что гарантированно раздражало самого Антуана до чертиков. Но теперь, когда я сижу на кожаном сиденье рядом с его безмолвной фигурой, едущей по шоссе в сторону мэрии Джексона, мне интересно, о чем, черт возьми, я думала. Я ловлю себя на том, что с грустью думаю о своей маме и Тессе, а затем еще более виновато о Конноре.

Я мысленно встряхиваюсь. Это не моя свадьба. Это временная мера, которая спасет Коннора и, надеюсь, освободит Джереми от многовекового проклятия. И вообще, что такое свадьба? Не более чем несколько слов на клочке бумаги. Это ничего не значит. Почти.

— Я знаю, что это не по-настоящему.

Антуан смотрит прямо перед собой. Его голос низкий и, как я понимаю, слегка неуверенный. — Но я подумал, что, поскольку это все-таки свадьба, у тебя должны быть цветы.

Он кивает в сторону заднего сиденья. Я поворачиваюсь и нахожу букет из васильков, георгинов, лавандовых роз, розовой астильбы и амаранта, перевязанный старинным кружевом. Это дико и в разброс, но каким-то образом совершенно идеально. — Это напомнило мне о тебе, — говорит он, а затем резко замолкает, как будто сказал слишком много.

— Спасибо. Это прекрасно.

— Я также взял на себя смелость купить кольца.

Он бросает на меня короткий косой взгляд. — На церемонии их попросят, и я подумал, что будет неловко, если бы у нас их не будет.

— Конечно.

Трудно активно ненавидеть кого-то, когда он так заботлив. — Ты, наверное, проходил через всё это раньше.

Я прикусываю губу, сожалея о словах, как только я их произношу. Наступает короткая пауза.

— Вообще-то, нет, — тихо говорит он. — Не проходил.

Он все еще смотрит вперед и не встречается со мной взглядом. Над воротником его рубашки под кожей бьется пульс, странное напоминание о том, что, кем бы он ни стал после смерти, у него все еще есть сердце. Эта мысль странно успокаивает. Я понимаю, что по-своему Антуан сегодня так же неуверен в себе, как и я. Осознание этого настолько ново, что заставляет меня замолчать. Я откидываюсь на спинку сиденья и поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно, не понимая, почему кто-то настолько могущественный по своей природе может в одно и то же время казаться мне таким необычайно уязвимым.

Глава 18

клятвы

Мы в пятидесяти милях к северу от Дипуотер, когда Антуан бросает на меня косой взгляд. — Могу я тебе кое-что показать?

— Во сколько у нас… назначена встреча?

Я снова чувствую румянец на своем лице. Я не могу заставить себя сказать «свадьба».

— Не в течение нескольких часов. У нас полно времени. Когда я киваю, он сворачивает на боковую дорогу, затем через ворота с надписью «Частная собственность».

— Ты уверен, что нам сюда можно?

Я нервно оглядываюсь по сторонам, но Антуан лишь слегка улыбается и продолжает вести машину. Грунтовая дорога выходит на широкое, несколько заросшее поле. В центре его, окруженная корявыми дубами, поросшими мхом, стоит старая маленькая каменная церковь с арочными окнами и башенками. Это очаровательно, как тайный замок из сказки. Прямо у двери в полном цвету пылает алая магнолия, несмотря на позднее время года. Антуан паркуется под деревом, и мы выходим. Воздух неподвижен, тих и полон сладкого аромата магнолии. Дверь в церковь открыта.

— Что это за место?

Я оглядываюсь, почти ожидая увидеть разгневанного фермера с винтовкой.

— Это старая церковь. Она была построена в 1839 году на месте более ранней церкви, построенной моим другом столетием раньше.

Антуан протягивает руку и нежно касается теплого камня, прослеживая год, который там выгравирован. — Я всегда думал, что было бы… хорошо… пожениться здесь.

— Я вижу.

Часть меня хочет просто остаться здесь, в гостеприимном покое, предлагаемом открытой дверью церкви. Когда я думаю о шумном офисе в мэрии, чувствую только тягучее чувство страха. Я беру себя в руки. Это не настоящая свадьба, и в этом нет ничего романтического. Мэрия — это именно то место, где можно сделать это официально, твердо говорю я себе. Все остальное было бы ложью. Независимо от того, какое внутреннее замешательство я могу испытывать, этот брак на самом деле не тот, о котором мы оба просили, и притворяться, что это не так, граничит с опасной фантазией.

— Нам, наверное, пора.

Я поворачиваюсь к машине, мое сердце сжимается от странного сожаления. Эта церковь прекрасна. Если бы все было по-другому…если бы это не было фарсом, все было бы идеально. Я чувствую себя так, словно плыву в альтернативной реальности. Есть правда, которую я знаю, где Антуан — вампир, за которого я вынуждена выйти замуж, чтобы спасти свой дом и брата от разрушения. А еще есть реальность, которую чувствует мое сердце, когда я стою на залитом солнцем церковном дворе среди цветов, рядом с самым потрясающим мужчиной, которого я когда-либо видела, который, кажется, понимает меня так, как никто никогда не понимал.

— Подожди.

Рука Антуана сжимает мою. Я чувствую слабый шок. Его глаза изменились, стали как-то мягче, его лицо сияет в солнечном свете. — Мы могли бы пожениться здесь, если хочешь.

— Здесь? Как?

Я в замешательстве оглядываюсь по сторонам.

Он жестикулирует внутри церкви, и уголки его рта приподнимаются. — Внутри есть священник, — признается он. — Я нашел его вчера. И у меня есть лицензия.

Он похлопывает себя по карману, и я уже собираюсь спросить, как ему удалось получить разрешение на брак, когда понимаю, что бесполезно задавать такой вопрос вампиру, обладающему способностью контролировать разум. Вместо этого я спрашиваю: —Что именно сделал бы священник, если бы мы никогда не появились?

— Подождал бы до полудня, потом решил бы, что хорошо провел день, и пошел домой.

Он ухмыляется, я прикусываю губу и отворачиваюсь. — Осторожнее.

Он протягивает руку и касается моей щеки. — Ты выглядела так, будто почти улыбнулась.

Мое сознание говорит мне немедленно вернуться в машину и направиться прямо в Джексон. Проведу пять скучных минут в бежевом офисе, зажатой в очереди между другими парами, с лицензией в руке, затем поеду домой, подпишу все необходимые бумаги и забуду, что весь этот фарс когда-либо происходил.

Затем я смотрю на Антуана, такого потрясающе красивого, что я едва могу дышать, когда он рядом. Его взгляд, устремленный на меня, полон чего-то, чего я не понимаю и о чем не хочу думать. Его пристальный взгляд заставляет меня чувствовать себя сильной и взволнованной одновременно, как будто я спускаюсь со скалы в неизвестное море безрассудной заброшенности, что является одновременно самой волнующей вещью, которую я могу себе представить, и самой ужасающей перспективой, с которой я когда-либо сталкивалась.

— Ну?

Его глаза ищут мои. — Чего ты хочешь, Харпер?

Я открываю дверцу машины и тянусь за букетом. — Я, вероятно, пожалею об этом.

— Я очень надеюсь, что не пожалеешь.

Он придерживает дверь открытой, когда я встаю.

— Антуан.

Я останавливаюсь, нахмурившись, и он вопросительно смотрит на меня. — Как твое второе имя?

Уголки его рта слегка изгибаются. — Жак.

— А у меня Эбигейл.

Я прикусываю губу и отвожу взгляд. — Я просто подумала, что мы должны знать. Ну, знаешь, перед…

Я пожимаю плечами, мои слова замолкают.

Его глаза темные и тревожные, но рот все еще слегка изогнут. — Хорошо, — тихо говорит он. — Я рад, что мы с этим разобрались.

Он протягивает руку. — Ты готова?

Через мгновение я киваю. Я беру его под руку, и мы входим в церковь.

Внутри пахнет магнолиями и старым деревом, и это заставляет меня думать о семье, истории и обо всем, что меня всегда волновало. Мы идем по неровному каменному полу, и священник приветливо улыбается нам, ведя себя так, словно наша свадьба — самая нормальная вещь, которую только можно себе представить.

— Он знает? — шепчу я уголком рта.

— Понятия не имею.

Глаза Антуана искрятся озорством, и на этот раз я не могу сдержать неохотной улыбки. Его собственная становится шире. — Это, — бормочет он, — самое прекрасное, что я видел за весь день.

Он улыбается мне так, что у меня сводит живот, и мы вместе смотрим в лицо священнику.

Слова накатывают на меня. Все, что я чувствую, — это рука Антуана под моей ладонью, его энергетика рядом со мной странно успокаивает. Когда священник просит кольца, Антуан лезет в карман. Взяв меня за руку, он нежно надевает мне на палец изящное серебряное кольцо филигранной работы. В центре оправлен изумруд изысканной огранки, окруженный крошечными бриллиантами, и когда я смотрю на него, в его глазах есть что-то серьезное, что заставляет мое сердце учащенно биться, а глаза не могут отвести взгляд.

— Во имя Господа, — тихо говорит он, — я беру тебя, Харпер Эбигейл Эллори, в жены. Чтобы заботиться и оберегать с этого дня и впредь, в печали и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и в здравии. Любить и лелеять, пока смерть не разлучит нас. Это моя священная клятва.

Он протягивает мне другое кольцо, простое серебряное кольцо. Внезапно забеспокоившись, что не смогу говорить, я надеваю его на палец, этот акт кажется таким интимным, что потрясает меня до глубины души.

— Во имя Господа, — говорю я слегка дрожащим голосом, — я беру тебя, Антуан Жак Мариньи, в мужья. Чтобы заботиться и оберегать с этого дня и впредь, в печали и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии. Любить и лелеять, пока смерть не разлучит нас.

Я поднимаю на него глаза на последнем слове и обнаруживаю, что он смотрит на меня с такой силой, что я чувствую слова на своих губах, как ласку. — Это моя священная клятва, — тихо говорю я.

Антуан держит обе мои руки в своих, так близко, что я вижу каждую золотую искорку в его глазах и чувствую ровный пульс его сердца, как если бы оно было моим собственным.

— Вы можете поцеловать невесту, — говорит священник.

Я планировала поцеловать его в щеку, или вообще не целовать его, или даже не думать об этом. Но затем клятвы произнесены, и он здесь, смотрит на меня, такой живой и реальный, так близко, что, прежде чем я осознаю, что делаю, я качаюсь вперед, и мои глаза закрываются, а затем его губы оказываются на моих.

Возможно, это могло быть мимолетной вещью, мимолетной лаской, которую мы избегали. Так все и начинается — легкое прикосновение, удивление. Но затем его рука поднимается, чтобы обнять мое лицо, я прижимаюсь к нему, и поцелуй больше не мимолетный, а горячий, сладкий и полный чего-то, что заставляет мое сердце сжиматься от тоски, а тело болеть. Он пахнет кедром и солнечным светом и ощущается как солнце, церковь и священник исчезают, пока не остаются только его губы на моих и мир между нами.

Когда это, наконец, заканчивается, я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня так, что огонь пробегает по моим венам, а священник сияет, глядя на нас, как будто это самый счастливый день в его жизни.

Мы расписываемся в книге регистрации, и священник вручает Антуану сертификат. Антуан смотрит на него. — Теперь ты можешь идти, — говорит он низким и повелительным голосом. — Тебя здесь никогда не было. Пока я не скажу иначе, ты не помнишь, как мы поженились. Повтори.

— Теперь я могу идти.

Священник пристально смотрит на него. — Меня здесь никогда не было. Я не помню, как вы поженились.

Антуан берет меня под руку, и мы выходим из темной церкви на солнечный свет, соединенные до самой смерти как муж и жена, в глазах Бога.

Глава 19

Сломанный

Все, что связано с возвращением в Дипуотер, кажется, происходит сквозь золотистую дымку. Солнечный свет пробивается сквозь деревья на обочине дороги. По радио играет старый блюз, который напоминает о более счастливых днях, и когда я немного опускаю окно, воздух пахнет кипарисами и магнолиями.

Мы почти не разговаривали с тех пор, как вышли из церкви. Я осознаю, что Антуан развалился на водительском сиденье, одна рука свободно лежит на руле, его новое обручальное кольцо блестит на солнце. Другая его рука лежит достаточно близко, чтобы можно было дотронуться. Я боюсь того, как сильно я этого хочу.

— Мы должны пойти прямо в суд.

Антуан нарушает молчание, когда мы подъезжаем к городу. Его голос слегка хриплый. Его глаза касаются моего лица, а затем быстро отводят взгляд, как будто боится смотреть на меня слишком долго.

— Процесс изменения фамилии обычно занимает недели, но я могу ускорить процесс. Однако тебе нужно будет там присутствовать.

— Конечно.

Я опускаю взгляд на изумруд, сияющий среди бриллиантов на моем пальце. Я хочу прикоснуться к нему, и хочу вернуть его ему. Я знаю, как все это неправильно. Я разрываюсь между презрением к себе и странным, ползучим чувством удивления.

Мы женаты. Теперь я Харпер Мариньи.

— Надеюсь, тебе нравится.

Он смотрит на изумруд.

— Я верну его, — быстро говорю я, протягивая руку за ним.

— Нет.

Он говорит это так решительно, что я останавливаюсь на полпути. Он прочищает горло. — То есть — носи его или нет, как хочешь. Но это твое. Я бы хотел, чтобы ты сохранила его.

— А как насчет тебя?

Мой голос немного хриплый. — Ты будешь носить своё?

Мы въезжаем на стоянку перед офисом суда. Он останавливает машину и смотрит мне прямо в глаза впервые с тех пор, как мы вышли из церкви. — Всегда, — говорит он, и это слово так наполнено смыслом, что все, что я могу сделать, это уставиться на него. Он долго смотрит мне в глаза. Затем он выходит и обходит вокруг, чтобы открыть мою дверь. Он протягивает мне руку, и когда я встаю, я оказываюсь прямо перед ним, так близко, что мои ноги касаются его, и он все еще держит меня за руку. Он криво улыбается мне, и его глаза ласкают мое лицо так, что мой желудок превращается в кашу. — Вы готовы сделать это, миссис Мариньи?

Он не ждет ответа. Он держит меня за руку, когда мы входим, и я не убираю ее.

В конце концов, на то, чтобы сменить мою фамилию уходит меньше получаса. Я слышу, как телефон Антуана гудит снова и снова, но он переключает его на беззвучный режим и игнорирует его. Мы выходим из кабинета секретаря и идем к адвокатам. Через час после этого ошеломленный адвокат перерисовал документ, и я сижу, держа ручку над ним, глядя на Антуана. Он слегка кивает мне, его глаза темные и серьезные.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на изумруд, поблескивающий на моей руке. Затем, в третий раз за этот день, я подписываюсь своей новой фамилией: Харпер Мариньи.

Возможно, дело только в том, что я знаю, что означает эта подпись. Возможно, это не более чем реакция на события дня. Но в тот момент, когда ручка покидает страницу, я чувствую странный стук внутри, как будто что-то сдвинулось. Я удивленно поднимаю глаза и вижу, как Антуан слегка хмурится, как будто он тоже это почувствовал. Мгновение спустя его телефон звонит снова. Он смотрит на него, и его хмурый взгляд становится еще более глубоким. Он бормочет извинения, затем выносит телефон из комнаты. Я заканчиваю разговор с адвокатом и выхожу на улицу, чтобы увидеть, как он отключается. Он смотрит на меня с суровым выражением лица.

— Мы опоздали.

Он берет меня за локоть и ведет к машине.

— Что значит «мы опоздали»?

Он открывает дверь и ждет, пока я сяду, затем обходит меня с другой стороны со сверхъестественной скоростью, которую он обычно скрывает на публике. Машина с урчанием заводится, и он выезжает.

— Джереми позвонили с телефона Коннора час назад, когда мы все еще были в здании суда. Он ответил, но на другом конце провода ничего не было слышно, только неясные звуки, дыхание. Он подождал, но звонок не отключился. Он забеспокоился, поэтому поехал к тебе домой.

Я чувствую, как страх пронизывает мое тело в холодной тени, высасывая солнечный свет из дня.

— Твой брат открыл потайной ход в библиотеке. Джереми спустился туда.

Антуан смотрит на меня с мрачным выражением лица. — Дверь в подвал была открыта. Он нашел Коннора и Эйвери лежащими на земле без сознания.

— Это невозможно.

Я поворачиваюсь к нему лицом, мой разум отказывается воспринимать то, что он говорит. — Коннор не мог открыть эту дверь. Он так и сказал. У него нет инструментов.

— Джереми звучал уверенно.

Антуан мчится по дороге к нашему дому, делая каждый поворот так быстро, что обычно это приводило меня в ужас. Сегодня все, чего я хочу, это чтобы он двигался быстрее. — Это еще не все.

Он заводит машину в дубовый туннель нашей подъездной дорожки. — Гробы, в которых лежали Кезия и Калеб, открыты.

Он с ревом мчится по подъездной дорожке и останавливается в облаке пыли. — Мы опоздали, Харпер. Мы изменили договор слишком поздно. Они сбежали из подвала, когда дом еще был на твою девичью фамилию, теперь они свободны.

Глава 20

ОсвобождĄнные

Пикап Коннора припаркован под лестницей, в кузове у него отбойный молоток. Мое сердце замирает, пока я не вижу, что бирка на молотке все еще держит молнию закрытой. Значит, они сбежали не так.

Джереми встречает нас под крыльцом, его лицо бледное и напряженное. — Я закрыл дверь подвала на случай, если они вернутся, — говорит Джереми Антуану вместо приветствия. — И притащил Коннора с Эйвери в библиотеку. Он смотрит между нами. — Почему вы вместе?

Его брови сходятся на переносице. — И почему ты так одет?

— Ты объясни, — говорю я Антуану, в пару прыжков поднимаюсь по лестнице и вхожу в дом. — И что ты имеешь в виду, когда говоришь, что притащил Коннора с Эйвери в библиотеку? С ними все в порядке?

— Харпер.

Я оглядываюсь назад, туда, где Антуан стоит сразу за дверью. — Ты должна пригласить меня войти. Кезия и Калеб могут быть где угодно. Эта дверь больше не может их удерживать.

Я колеблюсь. Всего пару дней назад я стояла прямо там, где он сейчас, и поклялась, что никогда не приглашу его войти. Даже сейчас мысль о том, чтобы позволить ему войти в наш дом, кажется опасной, как будто однажды сделанное уже никогда не будет прежним. Изумруд на моей руке поблескивает в солнечном свете. Ничто никогда не будет прежним, несмотря ни на что. Антуан наблюдает за мной, постукивая пальцем по дверному косяку, выдавая свое напряжение. Затем я думаю о Конноре и Эйвери, и все мои страхи сменяются гораздо худшими.

— Войди.

Антуан внутри и проносится мимо меня в потоке воздуха, исчезает. Я спешу за ним через весь дом в библиотеку в задней части дома. Коннор и Эйвери лежат бок о бок на полу. Следы в пыли показывают, куда Джереми затащил их в комнату. Антуан склоняется над ними, и когда я вхожу, он говорит приглушенным тоном: — Не подходи ближе, Харпер.

Я не собираюсь его слушать и продолжаю идти.

— Джереми!

Голос Антуана звучит грубо, затем я чувствую, как руки Джереми, на удивление сильные, обнимают меня. — Выведи ее наружу.

— Нет!

Я сердито сопротивляюсь. — Отпусти меня. Что не так с Коннором?

Я слышу страх в своем голосе, делающий его пронзительным. — Отпусти меня!

— Коннор и Эйвери оба будут в порядке. Но ты не можешь быть здесь.

Я прижимаюсь к Джереми достаточно сильно, чтобы развернуться и увидеть Коннора, бледного и безжизненного, с зияющей раной на шее, которая пугает меня. Антуан держит запястье над лицом Коннора. Он быстро отворачивает голову в сторону, скрываясь из виду, но не раньше, чем я замечаю кровь у него на губах и жесткий бронзовый блеск в глазах. — Что ты делаешь? — шепчу я. Антуан не смотрит на меня. — Что ты с ним сделал?

— Он помогает им, Харпер, — говорит Джереми позади меня. — Рана на шее Коннора была сделана не Антуаном.

Антуан все еще отвернулся от меня. — Уведи ее отсюда, — грубо говорит он.

— Ты кормишь его своей кровью?

Я так возмущена, что чувствую себя физически больной.

— Все в порядке, Харпер.

Джереми пытается оттащить меня. — Его кровь исцелит их. Пожалуйста, доверься мне.

— Я не оставлю здесь своего брата.

Я вырываюсь из рук Джереми. Мой голос теперь спокойнее, холоднее. — Ты можешь делать, что хочешь, но я не оставлю Коннора.

Антуан склонился над Эйвери, все еще отвернувшись от меня. — Это правда?

Я прошу его повернутся. — Твоя кровь исцелит их?

Он кивает, но не смотрит на меня. — Займёт некоторое время. Они оба потеряли много крови.

Он поворачивает голову вбок, но все еще в сторону от меня, глядя в сторону лестницы. — Когда я спущусь, оставь лестничную клетку открытой. Кезия и Калеб не могут выйти на дневной свет. Здесь ты будешь в безопасности — до наступления ночи.

— Если они не могут выйти на дневной свет, тогда где они?

Я в замешательстве.

— В туннелях для рабов.

Голос Антуана мрачен. — Они знают каждый туннель под этой собственностью. Но все выходы, которые они когда-то знали, заблокированы. Они не смогут сбежать. В конце концов им придется вернуться в подвал. Если они это сделают, мы сможем снова заманить их в ловушку.

— Ты уверен?

Я не хочу прямо спрашивать его о моем имени на документе в присутствии Джереми.

— Привязка вернулась на место. Я почувствовал это.

Антуан встает. — Если мы сможем затащить Кезию и Калеба в подвал, я думаю, что знаю, как снова закрыть дверь.

Он бросает взгляд на Эйвери. — Когда она проснется, спроси Эйвери, что именно произошло, когда они открыли эту дверь.

Когда он поворачивается, он выглядит как всегда, но на рукаве его пиджака темное пятно там, где он вытер кровь с лица.

Я вздрагиваю. Его зрачки расширяются, затем сужаются. Только когда возвращается жесткая маска, я понимаю, что мужчина, за которого я вышла замуж сегодня, просто исчез и был заменен холодным, отстраненным незнакомцем.

Антуан отворачивается.

— Что бы ни случилось, — говорит он, обращаясь скорее к Джереми, чем ко мне, — вы не должны спускаться в этот подвал. Кезия и Калеб будут голодать. Это чудо, что они не убили Эйвери и Коннора. Даже запаха крови будет достаточно, чтобы привлечь их отовсюду в этих туннелях, а внизу, в подвале и туннелях за его пределами, вы — добыча. Если они найдут тебя, они убьют вас. Вы должны это понять.

Он не смотрит на меня, когда говорит. Когда Джереми кивает, Антуан поворачивается к книжной полке и нажимает кнопку, чтобы открыть ее. Я бросаюсь к Коннору и опускаюсь на колени рядом с ним, в ужасе уставившись на зияющую рану на его шее. Я не могу себе представить, как кто-то мог пережить такую ужасную травму; половина его горла была оторвана. У Эйвери, с другой стороны, рана гораздо меньше, хотя она выглядит такой же бледной и безжизненной, как и Коннор.

— А как насчет тебя?

Я слышу, как Джереми говорит позади меня. — Ты не можешь спуститься туда, Антуан. Они убьют тебя.

— Со мной все будет в порядке.

— Нет!

Я оборачиваюсь и вижу Джереми, стоящего со сжатыми кулаками, с глазами, блестящими от непролитых слез.

— Пожалуйста, — говорит он, его голос срывается на этом слове. — Антуан. Не ходи туда.

— Все в порядке, Джереми.

В голосе Антуана есть что-то нежное, доброта, которая так не сочетается с отстраненным незнакомцем, каким он был минуту назад, что я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него, но все, что я вижу, — это взмах черного пиджака, когда он поворачивает на лестницу и уходит.

Я оглядываюсь на Джереми, замечая его лихорадочный цвет лица, вздымающуюся грудь и выражение абсолютного опустошения, когда он смотрит вслед Антуану. Он медленно поворачивается ко мне, и страдание на его лице темнеет.

— Это твоя вина, — говорит он низким, сердитым голосом. — Он умрет из-за тебя. И если он это случится, — говорит он, яростно сверля меня взглядом, — я никогда тебя не прощу.

Глава 21

Монстры

Джереми падает на пол, прислоняется спиной к стене, руки свободно лежат на коленях, голова опущена. — С твоим братом и Эйвери все будет в порядке.

Его голос ровный, и он не смотрит на меня. — Займёт некоторое время, чтобы это сработало, но они поправятся, поверь мне.

— Откуда ты знаешь?

Я все еще потрясена его гневом мгновение назад, но трудно думать о чем-то другом, кроме Коннора и Эйвери, пока они лежат на полу. Если не считать того, как поднимается и опускается их грудь, они выглядят так, словно мертвы.

— Потому что Антуан спас меня.

Джереми смотрит на меня, затем снова отводит взгляд. — В ночь, когда умерли мои родители.

— Так вот почему ты защищаешь его — потому что он не убил тебя?

Мое сердце болит от сочувствия. — Джереми, я знаю, что кажется будто Антуан помогает нам прямо сейчас. Но не забывай, что он сделал — кто он такой.

Я качаю головой, гадая, к кому я обращаюсь — к Джереми или к себе. — Он вампир, Джереми. Он пьет кровь, чтобы выжить.

Это первый раз, когда я говорю это вслух, и когда я это делаю, холодная реальность этого капает с моего языка, как кислота.

— Он убил твоих родителей, Джереми. Как ты можешь простить его за это?

Лицо Джереми темнеет по мере того, как я говорю, и к тому времени, когда я заканчиваю, он выглядит почти таким же безумным, каким, по рассказам, стали его предки. — Антуан не убивал их. В ту ночь, когда они умерли, мои родители были пьяны, Харпер. Они посадили меня с собой в машину. Они так разбились, что съехали с шоссе и погибли мгновенно. Я бы тоже умер, если бы Антуан не нашел меня.

— Я этого не знала.

Я пытаюсь скрыть свое удивление, удивляясь, почему Антуан позволил мне поверить в обратное. Не знаю, как много сказать Джереми или о чем его спросить.

— Я рада, что он спас тебя. Но ты многого не знаешь об Антуане Мариньи, Джереми. Давным-давно он совершал ужасные поступки. Он убивал людей, пытал их. И спасение тебя было сделано не по доброте душевной. Он спас тебя, потому что ты последний живой Мариньи. Он нуждался в тебе, Джереми, чтобы обезопасить себя.

Джереми хмуро смотрит на меня. — Ты все неправильно поняла, — говорит он, качая головой. — Честно говоря, Харпер, ты ничего не понимаешь.

— О, действительно.

Раздражённая, я смотрю на него. — Поверь мне, если ты хочешь узнать большего, я могу дать рассказать тебе.

Он отводит взгляд и издает пренебрежительный звук, затем шаркает по земле.

— Не имеет значения, — бормочет он.

— Подожди минутку.

Мои глаза сужаются. — Антуан сказал тебе не говорить со мной об этом?

Его молчание — достаточное подтверждение. — Чего я не понимаю? Джереми, скажи мне.

Он обиженно смотрит мне в глаза. — Если я скажу тебе, ты позволишь ему остаться?

Я ошеломлен. — Почему ты хочешь, чтобы он остался?

— Ты была у нас этим утром.

Его голос не совсем ровный. — Думаешь, я всегда жил в таком доме, Харпер? Настоящий дом, с холодильником, который был заполнен, и кухней, которая использовалась для приготовления чего-то другого, кроме наркоты?

Я поднимаю брови, но он продолжает, прежде чем я что-то говорю. — Потому что я не жил. Я вырос в трейлере так далеко, на другой стороне города, что люди едва ли знали о его существовании, если только не приходили за метамфетамином. Единственное, что волновало моих родителей, — это следующая трубка, которую они выкурили. Они не заботились о семье и не выполняли свой долг перед Антуаном.

— Какой долг? — растерянно спрашиваю я.

— Я Мариньи, Харпер.

Он швыряет слова, как камни. — Нас с колыбели учат истории нашей семьи. И я не последний живой Мариньи. Есть и другие, в основном за границей. Я пытался разыскать их до того, как умерли мои родители, чтобы попросить их стать владельцами особняка.

Он смотрит на меня. — Наша история записана в конце старой семейной библии. Я покажу тебе как-нибудь, если хочешь. Каждому поколению владельцев рассказывают эту историю в детстве, затем напоминают об этом снова и снова. Мы должны подписать Библию, когда достигнем совершеннолетия, сказав, что понимаем то, что прочитали, и что мы выполним наше обещание хранить тайну в безопасности, связанную магией. Мой отец подписал эту книгу, — с горечью говорит он. — Он знал, что произойдет, если он продаст дом. Но он все равно сделал это, даже зная, что это означало развязывание ада. Он продал особняк всего лишь за выпивку и метамфетамин. Я даже не знал, пока мои родители не забрали меня из школы на новой машине со всеми нашими вещами и не сказали, что мы уезжаем из города. Они пили весь день, покупая выпивку для всех в городе, празднуя свою крупную выплату. Именно тогда я позвонил по номеру Антуана, который у нас был, и попросил его вернуться.

— Ты попросил его вернуться?

Джереми кивает. — Он уже был в пути. Позже он сказал мне, что почувствовал, когда связь была разорвана.

Я помню, как ранее в тот день, когда я подписал свое имя на документе, в воздухе произошло странное изменение, похожее на невидимый глухой удар. Да, он бы это почувствовал.

— Несмотря ни на что, — говорю я, — ничто из этого не меняет того, что он сделал. Если ты читал эту историю, то знаешь, каким он был, какой была вся семья. Ты знаешь, что он пытал рабов и заключил сделку, чтобы спасти свою собственную семью, а затем нарушил ее.

— Я думаю, что это ты не понимаешь, что он сделал.

Джереми пристально смотрит мне в глаза. — Антуан ушел от своей семьи, когда был едва старше нас сейчас. Он ненавидел своего отца и братьев еще до того, как пришли Кезия и Калеб и превратили их в зло, которым они уже были, в монстров, о которых ты говоришь. Антуан отправился в глубь страны, работая с охотниками-индейцами. Он купил лодку, основал торговую компанию, которая не имела никакого отношения ни к хлопку, ни к рабам, ни к его семье вообще.

Я смотрю на него с недоверием. — Тогда почему в договоре его имя?

— Кезия и Калеб не могли разгуливать днем без посторонней помощи, — сказал Джереми. — Это был один из рабов, Сэмюэль, который узнал символ на талисманах, которые они носили, как магию, которая защищала их. Без своих талисманов они сгорели бы на солнце — даже если бы снова восстали из пепла, как это было после предыдущих попыток убить их. Если бы можно было украсть талисманы, сказал Сэмюэль, тогда Кезию и Калеба можно было бы захватить в доме, и он мог бы связать их там — но чтобы заманить их в ловушку, ему пришлось создать такого же сильного монстра. Для этого ему понадобилась кровь семьи Мариньи, поскольку они владели землей. Ацила, жена вождя натчезов, Великого Солнца, обладала могущественной магией. Она могла защитить монстра, которого создал Сэмюэль, дать ему возможность ходить на солнце. Натчезы знали Антуана. Они торговали с ним, знали, что он за человек. Они спросили, отдаст ли он свою кровь, чтобы помочь связать магию — если он станет их монстром.

Я уже почти не замечаю комнату или даже неподвижные тела Коннора и Эйвери, лежащие рядом со мной. Каждое слово, сказанное Джереми, кажется, раскалывает меня, заставляя свет и тьму смешиваться. Линия, которую я четко представляла себе в уме, между хорошим с одной стороны и плохим с другой, размыта и нечетка.

— Антуан отказался. Он ненавидел свою семью и все, что с ними связано.

Лицо Джереми темнеет. — Плантация была в руинах, поля вокруг нее горели на многие мили. Кезия и Калеб захватили семью Антуана. Они кормили их кровью, слишком много крови. Их кровь может исцелять — но если ее слишком много, она действует как наркотик, делая пьющего невероятно сильным и быстрым. И диким, — добавляет он, глядя на меня. — Все, чего хотели отец и братья Антуана, — это убивать и разрушать. Кровь также сделала их чувствительными к свету. Ночи в особняке стали адскими, жестокими. Отец и братья Антуана приводили рабынь в дом и…играли с ними.

Он неловко прочищает горло, его лицо краснеет, прежде чем продолжить. — Кезия и Халев пили у рабов столько, сколько хотели; всегда можно было купить больше рабов. И все же Антуан ушел. Он презирал своего отца и братьев. Но натчезы, которые были в отчаянии, взяли в плен его сестру. Они сказали, что им нужно больше, чем просто кровь Мариньи — чтобы быть уверенными, что это сработает, они должны были связать магию внутри настоящего тела Мариньи. Антуану был предоставлен выбор.

— Его сестра или он, — шепчу я — Они шантажировали его.

Джереми кивнул. — Антуан был в ярости. Но он сделал это. Как старший сын, особняк автоматически перейдет к нему после смерти отца, так что это также сделало магию более мощной. Он составил завещание, завещав особняк своей сестре после своей смерти. Затем он притворился, что вернулся в семью, и подружился с Кезией и Калебом, а также со своим отцом и братьями. В течение нескольких дней, недель он делал вид, что играет в их садистские игры — натчезы сказали ему, что он может стать вампиром только после того, как выпьет кровь Кезии, и потребовалось время, прежде чем она доверила ему это. Его отец и братья не знали, как стать вампирами. Кезия и Калеб держали это в секрете, соблазняя их обещанием бессмертия. Но Сэмюэль знал, и он рассказал натчезам. Они подождали, пока Антуан выпьет, и не один раз, а несколько, пока Кезия не доверится ему. В последний раз, когда он пил, он выпил больше обычного, и когда Кезия повернулась спиной, он выплюнул это в банку и запечатал. В ту ночь, после того как Кезия и Калеб вернулись в свой подвал незадолго до рассвета, Антуан ударил ножом собственного отца, убил его и автоматически передал право собственности на особняк на свое имя. Затем он направил нож на себя.

Джереми серьезно смотрит мне в глаза.

— Антуану пришлось позволить полностью обескровить свое тело, почти до смерти. Натчез наблюдал за ним, пока он это делал, а затем напоил его кровью Кезии, которую он спас. Никто из них не знал наверняка, сработает это или нет. Он мог умереть прямо в тот момент.

Я задыхаюсь, моя рука непроизвольно поднимается, чтобы прикрыть рот. Я не могу представить, сколько сил потребовалось бы, чтобы сделать это с самим собой, зная, что ты либо умрешь навсегда, либо возродишься как монстр.

— Натчез охранял его в течение всего дня и ночи, которые потребовались ему для перехода, скрывая тело своего отца и Антуана от Кезии и Калеба. Затем, в последние мгновения перед тем, как Антуан изменил форму, с первыми лучами рассвета Ацила, жена вождя Натчезов, применила свою солнечную магию к телу Антуана.

— Тотем, — говорю я. — Тот, что вытатуирован у основания позвоночника.

— Да. В тот день он стал бессмертным — питаясь женщиной Натчез, которая создала магию, самой Ацилой, осушив ее до смерти. Это была жертва Натчезов магии: жизнь величайшего из них.

— Почему?

Я не могу себе представить, зачем кому-то предлагать себя таким образом. — Почему натчезы пошли на такую жертву?

— Они тоже пострадали, не забывай. И в одиночку у них не было сил удержать Кезию и Калеба. Я думаю, они хотели обеспечить безопасность своих людей — не то чтобы это помогло, в конце концов.

Джереми качает головой, хмурясь. — Есть какая-то история о сестре Антуана и мужчине из Натчеза, но когда я спросил, Антуан не стал говорить об этом, а мои родители не знали так много. Все, что я знаю наверняка, это то, что натчез держал ее в безопасности, пока все не закончилось.

Калеб и Кезия не знали, что он обратился, — продолжает Джереми. — Он ходил при дневном свете, как обычно, без какого-либо талисмана. У них не было причин подозревать его. Он застал их врасплох и украл их талисманы, затем отвел их в подвал и держал там. Новоиспеченные вампиры сильнее, по крайней мере на какое-то время, чем другие. Антуан знал, что если связывание сработает, ему придется оставаться в подвале, держа их, пока оно не будет завершено.

Джереми мрачно смотрит на меня, его лицо странно напоминает лицо Антуана в таком же настроении. — Он пошел в тот подвал, зная, что застрянет там навсегда, высыхая рядом с монстрами, которые уничтожили его семью.

— Как? — шепчу я. — Как он сбежал?

— Его братья.

Джереми кивает на лестницу. — Подвал был запечатан натчезами с их тотемом с обеих сторон, запирая магию внутри. Они также заблокировали туннели на случай, если что-нибудь случится, чтобы разорвать связь с подвалом. Но братья Антуана были в ярости. Их отец был мертв, а у их сестры было завещание, в котором говорилось, что она унаследует плантацию. Они были обмануты, как они это понимали, как в отношении их собственности, так и в отношении их шанса на бессмертие. Даже не выпив больше крови вампиров, они были достаточно жестоки. Они выследили знахаря, который наложил связывающее заклинание, и мучили его в течение нескольких дней, пока, наконец, не заставили его согласиться разорвать его. Братья вырыли яму в подвал с поля и дождались ночи, чтобы взломать дверь подвала.

Антуан мог слышать, как они приближаются. Он знал, что произойдет, если их план удастся. Зная, что Калеб и Кезия не смогут сбежать днем, он сам разорвал печать до наступления ночи. Тогда прошло несколько недель с тех пор, как он в последний раз ел. Он был наполовину безумен от жажды, когда вышел, и разорвал своих собственных братьев на куски. Натчез и знахарь снова закрыли печать до наступления темноты, поймав в ловушку Кезию и Калеба, но на этот раз с Антуаном на другой стороне. Но нарушение обязательств имело последствия.

— Кезия нашла выход, — шепчу я, едва в состоянии представить даже половину истории, которую я только что услышала.

— Она нашла способ проникать в умы других.

— Да. Антуан не монстр, Харпер. Он был вынужден стать тем, кто он есть. И даже если он сделал это неохотно, он все равно сделал это и потерял все в процессе. Он убил своего собственного отца и своих братьев, чтобы спасти сестру и остановить зло, которое, как он знал, иначе никогда не было бы остановлено. Вот почему каждого Мариньи, унаследовавшего этот особняк, учат исполнять свой долг. Антуан заплатил большую цену, чем кто-либо когда-либо должен был заплатить. Он несет этот груз, это бессмертное проклятие, чтобы следить за связыванием и гарантировать, что эти существа никогда больше не сбегут.

Его лицо поникает. — Мои родители не справились с этой обязанностью. Это наша вина, что ему пришлось вернуться сюда. Все это моя вина.

Глава 22

Тотем

— Нет.

Я тянусь к руке Джереми, мое сердце разрывается от горя и гнева в его голосе.

— Это не твоя вина, Джереми.

Но он отворачивается от меня, его лицо краснеет от гнева и стыда.

На полу шевелится Эйвери. Она стонет, а затем открывает глаза и смотрит на меня.

— Харпер? — Слабо бормочет она.

— Эйвери?

Я наклоняюсь над ней, поднимая ее, чтобы дать ей попить воды. — Не пытайся встать. Ты все еще слаба.

Затем я вопросительно смотрю на Джереми. — Верно ведь? Она все еще слаба?

Я понятия не имею, как кровь вампира действует как лекарство. Он кивает.

— Пройдет несколько часов, прежде чем она вернется в нормальное состояние.

— Харпер.

Эйвери сжимает мою руку, ее красивые миндалевидные глаза широко раскрыты и полны тревоги. — Нам нужно уходить! В подвале что-то есть, что-то плохое. Оно напало на Коннора… — Она бросает взгляд в сторону и видит Коннора, лежащего рядом с ней. — Коннор!

Она перекатывается на бок, прикасаясь к крови на его шее, ее лицо в ужасе. Однако за то время, пока мы с Джереми разговаривали, его рана полностью зажила, и ее рука осталась сухой. Облегчение проходит через меня с такой интенсивностью, что у меня почти кружится голова. Я нерешительно прикасаюсь к Коннору, мне нужно самой пощупать его пульс. На мгновение мне кажется, что я действительно упаду в обморок впервые в своей жизни. Я понимаю, что где-то между телефонным звонком Джереми и этим моментом я начала заглядывать в бездну жизни без Коннора. Мне было так невероятно одиноко и холодно, что теперь я чувствую себя неуверенно, как будто мое тело собрали заново в новой форме.

Я явно не единственная, кто так думает, хотя и по другим причинам. Выглядя смущенной, Эйвери касается своей шеи, где ее рана тоже зажила. — Я думала…

Она качает головой, затем неуверенно улыбается. — Должно быть, я действительно была не в себе. Откуда взялась вся эта кровь?

Я помню, что сказал Антуан перед уходом, узнать у неё, что произошло.

— Эйвери. Я стараюсь говорить ободряюще, все еще отклоняя ее вопрос. — Что ты помнишь о том, что случилось?

— Я пришла повидаться с Коннором. Я испекла немного печенья.

Я ободряюще киваю. Она смотрит на меня и краснеет. — Это было что-то вроде особого печенья, — бормочет она.

— Особое?

Джереми закатывает глаза. — Я думал, ты городская. Печенье с травкой, Харпер.

— Оу. Точно.

Я смотрю на Коннора. — И мой брат съел их?

Коннор всегда ненавидел наркотики любого рода, главным образом потому, что его отец так их любит.

— Не совсем.

Она мрачнеет. — Ну, я не сказала ему, что в них было, — говорит она, опуская глаза.

— Хорошо.

Я даже не хочу думать о том, почему она решила, что одурманить моего брата без его ведома было хорошей идеей, но сейчас нет смысла зацикливаться на этом. — Так что же произошло потом?

— Это была действительно сильная штука. Мы немного разошлись. Потом я начала слышать голоса.

Она выглядит пристыженной.

— Ну, по крайней мере, так мне показалось.

Я хочу сказать ей, что точно знаю, что она имеет в виду, но думаю, что это будет неразумно. — В любом случае, Коннор был немного расслаблен, поэтому я пошла прогуляться по дому. Я просто была так уверена, что слышу, как кто-то зовет меня, понимаешь? Это было странно. Потом Коннор, должно быть, пришёл в себя, потому что внезапно он оказался со мной в библиотеке. Он сказал, что хочет показать мне кое-что классное. Он нажал кнопку или что-то в этом роде, и эта книжная полка открылась. Коннор сказал, что нам не следует спускаться по лестнице, но я уже довольно далеко зашла, так что все равно пошла. Он был позади меня, смеялся и говорил мне подняться, но потом я споткнулась и порезала руку.

Она поворачивает руку ладонью вверх и хмурится. — Ну, я думала, что порезала, — неуверенно говорит она.

— Ты была не в себе, Эйвери. Тебе, наверное, показалось.

Я не могу смотреть на Джереми.

— Может быть.

Она все еще выглядит неубежденной. — Всё было так странно, теперь это похоже на сон. Я почти ничего не помню, кроме двери у подножия лестницы. Она была большой и тяжёлой, и в середине был какой-то символ.

Она качает головой. — Все, о чем я могла думать, это прикоснуться к этому символу. Как будто он звал меня.

Она смотрит на меня извиняющимся взглядом. — Я реально была не в себе.

— Это не имеет значения.

Я стараюсь не звучать нетерпеливо. — Ты помнишь, что произошло дальше?

— Ну, я прикоснулась к нему. А потом что-то случилось. Не знаю, что это было. Думаю, у меня, должно быть, были галлюцинации или что-то в этом роде. Как будто символ начал двигаться и светиться, затем дверь начала открываться. Коннор кричал позади меня, и что-то внутри подвала пошевелилось — и все.

Она качает головой. — Это все, что я помню. Следующее, что я помню, это то, что я проснулась здесь, на полу, а ты склонилась надо мной.

Она смотрит на меня так, как будто впервые видит меня по-настоящему. — Почему ты так одета? И почему тебя сегодня не было в школе?

Мы с Джереми обмениваемся взглядами.

— Это из-за меня, — говорит он, улыбаясь ей.

— Харпер должна была прийти в офис адвоката вместе со мной и Антуаном, чтобы подписать кое-какие бумаги о доме. Я отвез Харпер домой, и мы увидели этот книжный шкаф открытым. Когда я спустился по лестнице, я нашел тебя и Коннора под какими-то старыми бревнами. Они, должно быть, вырубили вас. Мне пришлось стащить их с вас и оттащить вас наверх. Немного окровавился в процессе, я думаю. Сожалею об этом.

Эйвери смотрит на забрызганное кровью тело Коннора и свое собственное, также обильно забрызганное. — О, — неуверенно произносит она. — Воу. Должно быть, я немного того.

— Почему бы тебе не подняться в мою комнату?

Я представляю, как она возвращается к родителям, вся в крови, и морщусь. — Ты можешь помыться в ванной. На вешалке висят свежие футболки. Наверное, будет лучше, если ты оставишь это здесь, я постираю.

— А как насчет Коннора?

Она с тревогой смотрит на него. — Разве он не должен быть в больнице или вроде того?

— Он в порядке. Он проснулся совсем недавно, — вру я. — Ему просто нужно немного отдохнуть.

— Он будет так зол на меня.

— Он, вероятно, ничего из этого не вспомнит.

Я улыбаюсь, избегая взгляда Джереми. Это единственный раз, когда я определенно поддержу использование принуждения. Последнее, что мне нужно, это чтобы обкуренный мозг Эйвери восстановил ее воспоминания.

Я жду, пока она уйдет, затем поворачиваюсь к Джереми. — Нам нужно вытащить ее отсюда. Ты можешь отвезти ее домой?

Он качает головой. — Будет лучше, если ты заберешь ее. Вам обеим будет безопаснее.

— Я не оставлю Коннора.

Я бросаю взгляд на окно. Тени сгущаются, но до сумерек еще далеко. — И еще есть достаточно времени, чтобы уйти и вернуться до наступления темноты.

Он выглядит неуверенным, но затем Эйвери спускается вниз, закусив губу. По крайней мере, я с облегчением вижу, что она умылась и переоделась. — Может быть, мне просто стоит спуститься вниз. Должно быть, я все еще не пришла в себя. Я готова поклясться, что снова слышу этот голос.

Джереми вскакивает на ноги. — Пошли, — Он заставляет себя улыбнуться. — Я отвезу тебя домой на твоей машине.

Эйвери смотрит на меня извиняющимся взглядом. — Я так сожалею обо всем этом, Харпер.

Она неуверенно смеется. — Моя личная жизнь действительно является зоной бедствия.

— Не беспокойся об этом. Просто позволь Джереми отвезти тебя домой и отдохни. Я позабочусь о Конноре.

— Спасибо.

Она бросает последний растерянный взгляд на открытый книжный шкаф и зияющую лестницу за ним и заметно дрожит. — Тебе, наверное, стоит закрыть эту штуку. Там опасно.

— Да.

Я слегка машу ей на прощание. — Уже начинаю это понимать.

Глава 23

Печать

В доме тихо, когда Джереми и Эйвери ушли. Коннор всё еще не очнулся. Я думаю, что чем хуже травмы, тем больше времени требуется, чтобы лекарство крови подействовало.

Все, что сказал мне Джереми, кружится в тихой комнате среди аромата магнолий и света, мерцающего от изумруда на моей руке.

Я думала, что вышла замуж за монстра. Почему-то мне легче было примириться с этим, чем с браком с человеком, которого описал Джереми. Что мне делать с этим человеком? Как я должна отказаться от него? Просить Антуана уйти означает лишить Джереми семьи, которой он явно жаждет.

Я не хочу думать о других причинах, по которым я не хочу, чтобы он уходил. Это слишком сложно, чтобы даже начать представлять. Я думаю о том, как он поцеловал меня в церкви, как посмотрел на меня, когда я спросила его, будет ли он носить своё обручальное кольцо.

Всегда.

Я дрожу, когда представляю, что «всегда» может значить для вампира, который уже прожил столетия.

Мой телефон вибрирует, и, увидев номер Антуана, я хватаю его. — Харпер.

Линия плохая, и его голос неразборчив.

— Они сбежали. Тебе нужно…

остальные его слова теряются в помехах.

— Антуан.

Я проверяю сеть, но у меня все в порядке. — Ты все еще под землей? Я тебя не слышу.

— Когда Эйвери проснется…

— Антуан!

Линия снова шумит и обрывается. Я смотрю на пустой экран, и через мгновение приходит сообщение: Они идут. Скажи Эйвери, чтобы закрыла дверь до наступления темноты.

Я отвечаю: Как?

И смотрю на телефон, ожидая ответа. Жду.

Ничего не приходит. Я подумываю о том, чтобы позвонить Джереми и попросить его вернуть Эйвери. Но она все равно не понимала, как открыла дверь, и, вспоминая ее лицо, ошеломленное и расстроенное, я не могу представить, как бы я начала объяснять, что мне нужно, чтобы она сделала, или почему. Я возвращаюсь мыслями к подписанному соглашению. Я вспоминаю, как мама Касс рассказывала мне о проклятии: пока особняк принадлежит живому Мариньи, и кровь Натчеза запечатывает его. .

Эйвери — это Натчез, я думаю. Должно быть, поэтому она смогла открыть дверь. Именно человек Натчез открывает дверь — или просто кровь Натчеза?

Я слышу шум внизу и замираю, прислушиваясь. Он раздается снова, безошибочный звук движения. Затем голос: — Помоги мне…

Холодный страх сжимает мне горло. Я бросаю взгляд на Коннора, все еще без сознания. Снаружи день еще продолжается, но небо сменилось на сверкающее золото сумерек. Скоро наступит ночь. И как только это произойдет, Кезия и Калеб смогут свободно подняться наверх, в дом. Брать любого, кого они выберут.

— Помоги мне.

Я вспоминаю, как Эйвери сказала, что слышала голос. Я достаю свой телефон и нажимаю на приложение для записи.

— Кто там?

Я записываю, наблюдая, как линия в голосовом приложении делает неровные всплески в ответ.

— Помоги мне.

Строка в приложении вспыхивает. Голос больше не звучит в моем сознании. Кезия обращается ко мне.

Эта мысль успокаивает мою кровь до медленного, сильного пульса, который почти причиняет боль в моих венах.

— Кезия? Это ты?

— Нам нужна твоя помощь.

Ее голос мягкий и соблазнительный, ласкающий. Я тупо смотрю на стену, желая, чтобы мой мозг заработал, чтобы что-нибудь придумать.

— Что мне нужно сделать? — спрашиваю я. — Я читала историю, Кезия. Я знаю, что ты в ловушке против своей воли. Скажи мне, как тебе помочь.

Я пытаюсь задержать ее, чтобы выиграть время.

— Спускайся, — говорит она. — Спустись, чтобы я могла тебя видеть.

Голос Кезии звучит яснее, чем раньше. Я слышу ее, как будто она внутри меня, ее слова, кажется, существуют рядом с моими собственными мыслями, как два притока реки, разделенные полоской землей. Я не думаю, что она может читать мои мысли, если только я не обращаюсь к ней. Надеюсь, что не может.

— Я боюсь.

Я снимаю каблуки, пока говорю. Взглянув на Коннора, я крадучись выхожу из комнаты и поднимаюсь по лестнице, молясь, чтобы Эйвери была слишком ошеломлена, чтобы собрать всю свою одежду.

— Я не понимаю, каким образом ты со мной говоришь.

— Ты наверху, — говорит ее голос в моей голове. — Почему? Мы здесь, внизу.

Я почти вздыхаю с облегчением, когда вижу окровавленную футболку Эйвери на полу. Я беру ее и крадучись спускаюсь по лестнице в библиотеку.

— Я же сказала тебе, — я останавливаюсь рядом с Коннором. — Я боюсь.

Я открываю свое приложение для обмена текстовыми сообщениями. «Заблокируй подвал от тунней», я отправляю сообщение на телефон Антуана. Я молюсь, чтобы он понял.

— Не бойся, — ее голос снова становится мягким. — Освободи нас, и ты будешь жить жизнью, о которой могла только мечтать. Бессмертная жизнь.

— Как мне освободить тебя?

Я направляюсь к лестнице. — Что мне сделать?

— Туннели заблокированы.

Ее голос меняется, становится резче. — И у нас есть враг, который бродит по ним, разыскивая нас.

Антуан. Я думаю об этом, затем расширяю мысль и позволяю ей услышать это.

— Он предал нас.

Голос Кезии сердито шипит. — Теперь он хочет убить нас. Ты должна разблокировать один из туннелей.

Она определенно не услышит меня, если я не отвечу ей. Я помню, как Антуан говорил, что пытался принудить меня в тот день на причале. Может быть, то же самое и с Кезией — она может говорить со мной, но не контролировать меня.

— Я не могу этого сделать, — говорю я. — Это займет недели — месяцы. Поднимайся по лестнице. Здесь нет никого, кто причинит тебе боль.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал взволнованно. — Я видел эта твое лицо в своих снах. Я рисовала тебя.

— Мы не можем войти в подвал.

Я слышу напряжение в ее голосе.

— Почему нет? — спрашиваю я. Наступает короткая пауза, и я слышу тихий свистящий шепот. Я мрачно улыбаюсь.

— Мы боимся его.

Кезия делает свой голос робким. — Мы были заперты в нем долгое время.

— Дверь открыта.

Я понимаю, что подражаю старомодной интонации ее речи. — Вам нужно только пройти через подвал, чтобы подняться наверх.

Я бросаю взгляд на окно. — Наступает ночь. Вам ничто не причинит вреда.

— Мы не так легко доверяем. Ты дашь мне свою кровь, — говорит она тихим голосом. В ее словах звучит повелительная нотка, которая напоминает мне об Антуане, разговаривающем со священником. Она пытается заставить меня. Я чувствую это. — Позволь нам пить из тебя, пока ты не умрешь. Тогда мы будем свободны.

Я думаю о священнике в церкви, повторяющем слова Антуана, и делаю глубокий вдох. — Я дам тебе свою кровь, — говорю я, стараясь говорить ровным тоном. — Я позволю вам пить из меня, пока я не умру. Тогда вы будете свободы.

— Хорошо.

Я слышу торжествующую нотку в ее голосе и напрягаюсь, сжимая футболку в руке. — А теперь, — говорит Кезия, — спускайся по лестнице, чтобы я могла тебя видеть.

Мои руки дрожат, когда я обматываю рубашку вокруг, убеждаясь, что наиболее пропитанный кровью материал лежит на моей ладони. Я понятия не имею, верна ли моя догадка. Если я ошибаюсь, эти шаги, скорее всего, будут моими последними. У меня нет времени думать об этом, и часть меня знает, что если я начну размышлять, то никогда не найду в себе сил продолжить. Вместо этого я ставлю одну ногу перед другой, стараясь не представлять себе ничего, кроме следующего шага.

По мере того как я спускаюсь, запах гари становится сильнее, воздух холоднее. Я переступаю через лестничную площадку, и передо мной зияет подвал, такой темный, что моим глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть. Затем я вижу белое мерцание в дальнем конце.

— Кезия.

Я медленно спускаюсь по лестнице. — Меня зовут Харпер. Я помогу тебе.

— Да. Я уже чувствовала тебя раньше.

Белое мерцание — это сгнившая полоска блузки, которая разрывает темноту, когда она выходит из туннеля в подвал. — Подойди ближе, Харпер. Помни о своем обещании.

Ее тон низкий и убедительный.

— Я подойду ближе, — машинально повторяю я. — Я помню свое обещание. Когда мои глаза привыкают к полумраку, я вижу только одну фигуру. Я напрягаюсь. Если Калеб все еще в туннеле, Антуан в опасности. Я все еще спускаюсь по лестнице, сохраняя нейтральное выражение лица и рассеянный взгляд, но начинаю беспокоиться. Кезия поворачивается ко мне, и я впервые вижу ее лицо, как я его нарисовала. Она снова оглядывается. Мне нужно сделать три шага. — Пойдем, Калеб, — говорит она повелительно.

Я вижу, как вторая тень проскальзывает в комнату, затем тишина взрывается действием.

— Давай сейчас!

Это голос Антуана, и Кезия поворачивается, рыча от ярости. Тем же движением она бросается к двери с моей стороны, как только я закрываю ее, бросаясь на нее с окровавленной рубашкой, прижатой к рельефному тотему на двери. Она захлопывается как раз в тот момент, когда ее тело тяжело приземляется. Я чувствую, как тяжелая, нечеловеческая сила сотрясает дверь, и знаю, что не смогу устоять перед ней, но затем тотем начинает светиться и корчиться на железе. Дверь втягивается внутрь с силой, прижимается ко мне и сливается со стеной, снова запирая подвал.

— Антуан!

Я зову, но из подвала ничего не слышно. Как будто весь звук был засосан за печать. Последнее железо со щелчком встает на место, свечение гаснет, и в подвале становится тихо, как будто Кезии никогда и не было.

Глава 24

Туннели

Я бегу наверх, меня тошнит от страха и напряжения. Коннор полулежит на полу, потирая лицо рукой. — Харпер.

Он ошеломленно качает головой. — Я не знаю, что случилось.

Он смотрит на свою рубашку. — Почему я весь в крови?

— Эйвери накормила тебя печеньем с травкой и одурманила тебя. Ты упал с лестницы.

Я присаживаюсь на корточки рядом с ним. — Коннор. Тот отбойный молоток, который ты взял напрокат. Как думаешь, ты сможешь им воспользоваться?

— Отбойный молоток?

Он смотрит на меня в замешательстве. — Что происходит?

Он оглядывается по сторонам. — Где Эйвери?

— Эйвери в порядке. Джереми отвез ее домой. Коннор, я знаю, что это сбивает с толку, но кое-кто попал в беду, и мне нужна твоя помощь. У меня нет времени все объяснять, но я это сделаю, обещаю.

Я внутренне морщусь, зная, что это, по крайней мере, ложь. Я не могу представить себе день, когда смогу отдаленно объяснить что-либо из этого своему брату. Я отбрасываю свои опасения в сторону. — Ты можешь использовать отбойный молоток или нет?

Он смотрит в окно.

— Ночью?

Затем, увидев мое лицо: — Да, Харпер. Я могу использовать.

— Хорошо.

Я поднимаю его на ноги. Он оглядывает меня с ног до головы.

— Почему ты так одета?

Я иду на кухню и тянусь за старыми ботинками, прислоненными к дверному проему. — Я начинаю уставать, — бормочу я, натягивая их, — от людей, задающих мне этот вопрос.

Я хватаю фонарик, когда фары освещают дорогу, и Джереми вываливается из машины Эйвери со спортивной сумкой в руках. — Они в подвале, — коротко говорю я, когда он подбегает. — Но Антуан все еще в туннелях.

— Антуан?

Брови Коннора опускаются. — Что происходит, Харпер?

— Помнишь то бетонное покрытие, которое ты мне показывал, сбоку от дома? Нам нужно прорваться через него, чтобы я могла попасть в туннели, ведущие в подвал урагана. Сейчас.

Я встречаюсь взглядом с братом. — Ты доверяешь мне, Коннор?

Он изучает мое лицо, затем кивает.

— Конечно доверяю.

— Тогда, пожалуйста, — говорю я. — Помоги нам.

Пикап подпрыгивает на неровной земле. Коннор паркуется так, чтобы свет фар падал на бетон, и мы выгружаем отбойный молоток с заднего сиденья. Джереми с беспокойством смотрит на него.

— Ты уже делал это раньше?

Коннор пожимает плечами. — Ну, я видел как делают.

Джереми глухо смеется. — Обнадеживает.

Я наклоняюсь, прижимая ухо к бетону.

— Антуан! — Я зову. — У нас есть молот. Мы собираемся вытащить тебя оттуда.

Джереми берет меня за руку и тянет вверх. — Харпер, — говорит он низким голосом. — Что, если из этого туннеля выйдет больше, чем Антуан?

— Я закрыла дверь со своей стороны. И я думаю, что Антуан запечатал ее от своей. Но если нет, то он заперт там, внизу, вместе с ними. В любом случае, он не может там оставаться, Джереми.

Он смотрит на меня, потом на бетон.

— Что ж, нам лучше подготовиться ко всему, что оттуда выйдет.

Он вытаскивает спортивную сумку из багажника пикапа и открывает ее, показывая связку деревянных кольев.

Я качаю головой. — Они их не убьют.

— Они их замедлят, — мрачно говорит Джереми.

Коннор натягивает перчатки. Он смотрит на сумку, потом на меня, как будто никогда раньше меня не видел. — Пожалуйста, Коннор, — лгу я. — Я обещаю, что объясню, когда это будет сделано.

Он качает головой и демонстративно вставляет затычки в уши. Он подтаскивает отбойный молоток к бетонному покрытию входа в туннели и включает его. Шум оглушительный. Коннор опускает защитную маску и сверлит. Мы с Джереми стоим в стороне, каждый держит по колу. Кажется, это длится целую вечность, фары ловят бетонную пыль в воздухе. Коннор держит его ровно, напрягая каждый мускул. В какой-то момент он делает паузу и смотрит мне в лицо, затем качает головой и начинает снова. Постепенно сверло прорезает бетон и камень, пока не открывается более темный слой. Коннор выключает молоток. Отступив назад, он поднимает маску. — Я не могу расширить дыру без разных инструментов.

Он смотрит на меня. — Что произойдет, когда я пробью, Харпер?

— Пожалуйста.

Я смотрю на бетон. — Антуан там, внизу, Коннор.

— Может быть, там ему и место.

Его взгляд переходит на Джереми, затем снова на меня. — Я на самом деле не падал ни с какой лестницы, не так ли? Что вышло из того подвала, Харпер?

— Антуан не такой, как тот, что вышел из подвала.

Джереми делает шаг вперед. — Ты должен пробиться, Коннор. Если они нашли Антуана, он уже может быть близок к смерти.

— Спусти меня туда.

Я смотрю на дыру в бетоне. Он там, внизу, один где-то в этих туннелях. Или, что еще хуже, в подвале. Я вздрагиваю. Я не могу думать об этом.

Коннор поджимает губы. Он крадется к пикапу и берет пилу. — Как бы то ни было, — бормочет он, проходя мимо меня, — думаю, что это плохая идея.

— Просто сделай это, Коннор. Пожалуйста.

Взгляд, которым он одаривает меня, мог бы сделать это за него, но он все равно опускается на колени и принимается за работу.

— Харпер.

Джереми отводит меня в сторону. — Антуан услышал бы, как мы сверлим за милю. Если бы он был невредим, он бы пробил бетон насквозь.

— Тогда он пострадал.

Я стряхиваю его руку. — Я спущусь туда.

— Нет. Я пойду.

— Джереми.

Я смотрю на него. — Ты здесь единственный живой Мариньи.

Он многозначительно смотрит на кольцо на моей руке. Я краснею. Я так понимаю, что Джереми теперь причастен к нашей тайне. — Ты слишком важен, — говорю я. — Антуан не хотел бы, чтобы ты там был, я знаю это. И даже если ты пойдешь, я все равно пойду. Пожалуйста, позволь мне сделать это.

Он смотрит мне в глаза, затем притягивает меня для короткого, крепкого объятия.

— Верни его, — хрипло говорит он.

Я киваю. — Я верну.

Коннор отступает назад. Я присаживаюсь на корточки и начинаю расчищать завалы. Дыра едва ли достаточно велика, чтобы я могла проскользнуть в нее. Я опускаю ноги, упираясь в бока, но, взглянув вниз, понимаю, что падение слишком далеко. Я протягиваю руку Коннору. — Спусти меня вниз.

Он хватает меня за руки, и я соскальзываю вниз. Земля едва ли на фут ниже. — Хорошо, — говорю я. Коннор не отпускает меня. Я поднимаю глаза. — Коннор. Отпусти меня.

Он сжимает мои руки так сильно, что мне больно. — Я не могу потерять тебя, Харпер, — грубо говорит он. — Пожалуйста, не делай этого.

Я знаю его страх. Я сама почувствовал это совсем недавно, когда подумала, что он мертв. Но, к моему удивлению, страх, который я испытываю за Антуана, не менее глубок. Я действительно этого не понимаю. Я знаю только, что с того момента, как я поцеловала его в той церкви, Антуан стал частью меня, как и Коннор. Я не могу оставить его там умирать, как не могла оставить Тессу, не попытавшись, по крайней мере, спасти ее.

— Я должна.

Я сжимаю его пальцы и заставляю себя улыбнуться. — Я не могу оставить его, Коннор. Я не смогу жить после этого. Пожалуйста.

Я смотрю на него, пока он не отводит взгляд, смирение темнеет в его глазах. — Отпусти меня, Коннор.

Он качает головой, его губы сжаты, но он делает, как я прошу. Я падаю на землю.

В туннеле темно и тихо. В воздухе витает слабый запах обугленного, потухшего огня. — Антуан?

Я жду, пока мои глаза привыкнут к свету. — Где ты?

В воздухе царит тишина. Я ничего не слышу. Я поворачиваюсь в сторону подвала и, спотыкаясь, иду по узкому проходу. Он совершенно черный. Я отскакиваю от скал с обеих сторон, с ужасом осознавая, что издаю достаточно шума, чтобы предупредить любого хищника, скрывающегося в темноте. Я была так уверена, что Антуан закрыл другую дверь, но теперь я сомневаюсь в том, что я видела. Конечно, если бы он был в туннелях, он бы услышал, как я зову его.

Вонь обуглившегося становится сильнее. Я приближаюсь к подвалу. Воздух вокруг меня, как в могиле. Я чувствую, как подвал приближается, как мрачный холод тянется ко мне, и страх сжимает мою грудь. Моя нога ударяется обо что-то, и я падаю. Я слышу стон боли и наклоняюсь. — Антуан? — шепчу я. — Это ты?

— Харпер.

Его рука обвивается вокруг моего лица. — Я думал, что сплю. Тебе не следует быть здесь.

Его голос охрип от боли.

— Мы просверлили бетон насквозь. Я забираю тебя отсюда.

Я наклоняюсь и кладу его руку себе на плечо. — Тут недалеко.

— Нет.

Он отказывается вставать. — Ты должна оставить меня здесь.

— Что?

Я присаживаюсь перед ним на корточки, пытаясь заглянуть ему в глаза, но темнота настолько непроницаема, что я не могу их разглядеть.

— Я должен был умереть здесь.

Его рука держит мое лицо. — Я хотел умереть здесь, Харпер. Мне не следовало сбегать.

— Но ты сбежал.

Я нахожу твердую плоскость его челюсти, теплую и живую под моим прикосновением. — Ты был создан с солнцем внутри тебя. Ты никогда не должен был умирать в темноте, Антуан.

— Как ты запечатала подвал?

Его большой палец гладит мою скулу.

— Футболка Эйвери.

Я улыбаюсь под его прикосновением. — Я накрутила ее себе на руку. Крови было достаточно, чтобы закрыть печать.

— Я был в ужасе, когда увидел тебя там.

— Когда ты сказал мне закрыть ее, я поняла, что ты имел в виду.

Я чувствую шершавость его щетины под своей рукой. — Джереми сказал мне, что ты был создан, выпив кровь женщины Натчез. Это означает, что ты тоже можешь активировать печать.

— Я не был уверен.

Его рука накрывает мою. — Я не знал, течёт ли во мне эта кровь или исчезла. И я не знал, поймёшь ли ты, что я имел в виду, когда сказал, что Эйвери закроет ее.

— Я тоже не была уверен.

Я неуверенно смеюсь. — Но это сработало, Антуан. Они заперты внутри.

Я утыкаюсь лицом в его руку. — Почему ты не рассказал мне настоящую историю? — шепчу я. — Почему ты позволил мне поверить, что все те ужасные вещи, в которых я тебя обвиняла, были правдой?

— Потому что это не имеет значения. Ничто из этого не меняет того, кто я есть.

Я качаю головой в его руке. — Конечно, это имеет значение. Это все меняет.

— Харпер.

Я чувствую краешек его рта на своей руке. — Эти ужасные истории, возможно, не были правдой с самого начала. Но все они были правдивы в последующие годы. Я знаю, кто я такой. Тебе тоже нужно это понять.

Его губы прижимаются к моей руке, как будто он собирается с духом, чтобы что-то сказать. — Все книги и фильмы лгут, Харпер. Мы не сияем на солнце. Мы не живем за счет животных, банков крови или других вампиров. Возможно, нам и не нужно убивать, но нам нужна человеческая кровь, чтобы выжить.

— Мы можем поговорить об этом позже. Нам нужно убираться отсюда.

— Нет.

Его голос слабый. Его голова упирается в мою руку. — Ты, — шепчет он. — Ты можешь идти.

— Мы идем вместе.

— Харпер.

Он едва слышно шепчет. — Она укусила меня. Кезия. Она почти осушила меня.

Его челюсть напрягается от моего прикосновения. — Я изголодался по крови, — выдыхает он. — Ты не в безопасности со мной. Я все равно что мертв, а тебе нужно уходить.

— Ты вампир. Ты не можешь умереть.

Я чувствую, как он улыбается под моей рукой. — Я могу исчезнуть, Харпер. Стать дремлющим. Оставь меня здесь. Я могу быть тем, кем должен был быть с самого начала — их охранником и хранителем. Я могу обеспечить твою безопасность.

— Значит, ты просто собираешься сдаться?

Я встаю. — Спустя почти три столетия, Антуан, вот как ты умрешь?

— Это мой выбор, Харпер.

Гнев бурлит во мне, как болезнь.

— Моя мама умерла от рака, Антуан. Моя сестра умерла, потому что подхватила дурацкую инфекцию. Мой отец умер еще до того, как я его узнала. Но ты просто ляжешь в туннеле и умрешь, не потому, что не можешь жить, а потому, что тебе не хочется жить.

Эти слова горьки у меня во рту.

— Если ты пьешь кровь, Антуан, ты не можешь «исчезнуть», как ты выразился, верно? Что, если я сделаю так?

Я царапаю рукой зазубренную точку в туннеле, и соленый металлический запах крови наполняет неподвижный воздух. Я начинаю уходить. — А так?

Я царапаю другую, оставляя за собой кровавый след. — Что ты теперь будешь делать, Антуан?

— Харпер.

Он хрипло произносит мое имя. — Если я прикоснусь к тебе, я осушу тебя. Неужели ты не понимаешь? Я умираю с голоду.

— Мы поклялись перед Богом, Антуан. Пока смерть не разлучит нас.

— Но смерть уже разлучила.

Он прямо за мной, так близко, что я чувствую жар его дыхание. — Я уже давно мертв, Харпер. Отпусти меня.

Я поворачиваюсь и поднимаю руку, обнажая открытый порез. — Нет.

— Уходи, Харпер. Его голос становится глубже, он теряет контроль.

— Пей.

Я подхожу ближе, чувствую его тепло рядом с собой.

— Не могу.

Я слышу последние нотки сдержанности в его голосе. — Я убью тебя.

— Нет. Не убьешь, Антуан. Я знаю, что ты этого не сделаешь.

Я делаю последний шаг вперед и слышу, как он резко вдыхает, чувствую, как он нависает надо мной, его рука едва касается моего горла, как будто он едва осмеливается прикоснуться к нему, мою кожу покалывает от странного напряжения.

— Сделай это, — говорю я.

Глава 25

Принуждение

Одна рука обнимает меня за затылок, а другая лежит у основания позвоночника. Он притягивает меня к себе, когда его зубы впиваются в мою шею, и я задыхаюсь от шока. Затем все это становится ощущением: моя голова падает в его руку, его ладонь лежит на моей пояснице, наши тела сплетаются в медленном, чувственном танце, когда все, чем я являюсь, перетекает в него. Я чувствую это, не так болезненно, как я думала, но что-то более глубокое и элементарное, моя сущность втягивается в его тело, и что-то от него перетекает в мое. Я начинаю проваливаться в нее, в теплую, гостеприимную тьму, в которой я хочу затеряться. Затем он высвобождается, запрокидывает голову, задыхаясь от усилия разорвать связь, и разворачивает меня, вонзая зубы в свое запястье и поднося его к моему рту. — Пей, — хрипло говорит он, и я, все еще захваченная его магией делаю, как он приказывает, чувствуя, как его тепло ударяет по моему телу в экзотическом, опьяняющем порыве. Это не кровь, какой я ее знаю, а что-то густое и сладкое, мрачно соблазнительное.

Он прижимает меня к себе, его рука обхватывает мое лицо, я прижимаюсь спиной к его груди, он гладит мои волосы. Я слышу, как он задыхается, когда я впитываю его. — Хватит, — говорит он тихим голосом через несколько мгновений, убирая его от моего рта. — Слишком много — плохо. Я разворачиваюсь, его кровь течет по моим венам, запечатывая порезы на моей руке и шее, врываясь в каждую клетку, заставляя мою кожу покалывать и чувства кружиться. Я протягиваю руку, и он встречает мой рот своим, постанывая, когда берет его. Его рука запуталась в моих волосах, и он дергает заколку, удерживающую ее, так что она падает на шелковое платье. Он прижимает меня к себе, обнимая, как делал, когда пил из меня, его большая теплая рука чувствуется сквозь тонкий материал. Я так потерялась в ощущениях, что прижимаюсь ближе, выгибаясь к нему, так что он издает грубый горловой звук и приподнимает меня к стене, подтягивая мою ногу и обхватывая изгиб моей спины, его другая рука вплетена в мою на холодном камне выше.

Я слышу, как кто-то зовет меня по имени, постепенно становясь все более настойчивым. Я игнорирую это, пока Антуан не отстраняется от меня. Я издаю звук протеста.

— Харпер!

Голос Коннора доносится издалека, резкий от беспокойства. — Где ты? Ты в порядке?

— Ты должна ответить ему, — хрипло говорит Антуан мне в шею.

— Я в порядке, Коннор, — выдыхаю я.

— Звучит неубедительно. Я спускаюсь туда.

Антуан откидывает голову назад, его тело все еще крепко прижато к моему. — Нам нужно уходить, — говорит он грубым голосом.

— Я знаю, — шепчу я.

Я с трудом сглатываю. — Коннор!

Я кричу.

— Я в порядке, правда. Не спускайся сюда. Мы в пути.

Мы медленно идем по туннелю, руки Антуана сзади на моих бедрах, его губы скользят по моему затылку, когда мы идем. — Ты понимаешь, — бормочет он, — что технически это наша брачная ночь?

В поле зрения появляется дыра в крыше туннеля, и я останавливаюсь прямо за пределами досягаемости любопытных глаз. — Что произойдет, — шепчу я, — когда мы покинем этот туннель?

Позади меня он собирает мои волосы в одну большую руку и скручивает их, так что они падают мне на плечо, его руки скользят по моей талии и притягивают меня обратно к нему. — Что ты хочешь, чтобы произошло? — Он шепчет мне на ухо.

— Харпер!

Коннор наклоняется в туннель, и я отскакиваю от Антуана, как будто меня ударило током, внезапно осознав, насколько растрепанной я, должно быть, выгляжу, мои волосы в диком беспорядке, окровавленное платье грязное и порванное местами. Я оглядываюсь на Антуана. — У есть меня кровь на лице?

Он качает головой. Бледный свет, струящийся с открытого неба над головой, показывает его в мятой рубашке, рукава закатаны, руки засунуты в карманы, а глаза блестят от жара, который заставляет мою кровь снова биться быстрее. — Не смотри на меня так, — бормочу я, отворачиваясь от него. Я слышу его низкий смех и чувствую, как краска заливает мои щеки. Я никогда не смогу встретиться с Коннором в таком состоянии.

Я делаю глубокий вдох и вхожу в поле зрения Коннора. — Видишь? — говорю я, мой голос все еще слегка дрожит. — Всё хорошо, как я и сказала.

Коннор смотрит мне за спину на Антуана, и его лицо темнеет. — Помоги ей подняться, — приказывает он.

Антуан кивает, хотя его рот слегка скривился в усмешке. — Твой брат не одобряет, — бормочет он, наклоняясь, чтобы поднять меня. Я пытаюсь игнорировать тот факт, что его руки находятся прямо под моей задницей, а его лицо уткнулось мне в живот, и я клянусь, что он в полной мере использует эту ситуацию, когда руки Коннора сжимают мои. Руки Антуана лениво скользят по моему телу, когда Коннор вытаскивает меня из туннеля, оставляя огненную линию прямо до кончиков моих ног, и мое дыхание становится прерывистым к тому времени, когда я выхожу и стою на прохладной траве. Коннор снова поворачивается к дыре, словно раздумывая, возвращаться или нет. Антуан решает проблему, просто вскакивая и подтягиваясь, легко приземляясь на землю рядом с Коннором, его глаза блестели от веселья при виде видимого шока Коннора. — Я думаю, что уже немного поздно притворяться, — спокойно говорит он. — Разве ты не согласна?

Коннор смотрит на него с нескрываемой враждебностью. — Я думаю, тебе нужно многое объяснить. Ничего из этого я не хочу слышать прямо сейчас.

Антуан вежливо наклоняет голову, но слабая улыбка, притаившаяся в уголках его рта, никак не уменьшает хмурого взгляда Коннора. Мой брат поворачивается ко мне. — Ты вернешься со мной в дом.

Он хмурится и поворачивается к Антуану. — То есть, — говорит он, — предполагая, что нам безопасно входить внутрь?

Улыбка Антуана исчезает, его глаза слегка сужаются и поворачиваются ко мне, словно пытаясь понять, как много он может сказать.

— Так и есть, — поспешно отвечаю я, затем задаюсь вопросом, что же, черт возьми, я собираюсь сказать своему брату.

— Но что бы там ни было, — говорит Коннор, глядя вниз на вход в туннель, — оно не останется запертым навсегда, не так ли?

Я открываю рот, чтобы ответить, но вижу, как Антуан все больше хмурится, и снова закрываю его. Что мне сказать Коннору? Что Кезия и Калеб больше никогда не будут угрожать нам? Независимо от того, что произошло сегодня, независимо от того, насколько хорошо сработала печать на двери подвала, часть меня в глубине души знает, что это не сделано. Я чувствую, как Антуан изучает меня, пока я взвешиваю свой ответ.

— Мы сделали все возможное, чтобы они не смогли сбежать, — тихо говорю я.

— Они, — категорично повторяет Коннор. — Там, внизу, больше, чем кто-то один?

Когда я не отвечаю, его рот сжимается в мрачную линию. Он переводит взгляд с Антуана на меня. — И под «мы», я так понимаю, ты имеешь в виду его.

— Коннор.

Я начинаю говорить, но он протискивается мимо меня и вместо этого обращается к Антуану.

— Я не знаю, кто ты, — медленно говорит он, — но что бы это ни было, моей сестре это не нужно в ее жизни, и мне тоже.

Он смотрит на Антуана достаточно долго, чтобы его смысл был совершенно ясен, затем поворачивается ко мне. — Мы уходим, — коротко говорит он. — Мы не останемся еще на одну ночь в этом доме.

Я вздрагиваю. Антуан стоит позади Коннора, скрестив руки на груди, наблюдает за мной, приподняв брови, и задает безмолвный вопрос. Я знаю, что мне следует делать. Но Коннор — мой брат, единственная семья, которая у меня осталась. Мысль о том, чтобы солгать ему, не просто причиняет боль. Это разрывает меня на части.

— Нет, — говорю я, хватая его за руку.

— Пожалуйста, Коннор. Я позаботилась об этом. Я позаботилась о том, чтобы ты все еще мог восстановить особняк, сделать все, о чем мечтал. С нами все будет в порядке.

— Позаботилась об этом?

Коннор нетерпеливо жестикулирует, оценивая мой оборванный вид, кровь на моем платье. — Харпер, ты выглядишь так, словно побывала в зоне боевых действий. Последнее, что я помню, это то, как какой-то монстр вонзил зубы в шею Эйвери. Я проснулся на полу, весь в крови, и чувствовал себя так, словно меня накачали самым мощным наркотиком, который никогда не изобретали, чтобы затем использовать отбойный молоток, чтобы выбить туннель, к которому всего несколько дней назад ты заставила меня поклясться не прикасаться.

Он хватает меня за руку и поднимает ее. Лунный свет падает на изумруд, заставляя его мерцать зеленым огнем. — Теперь ты носишь кольцо на своем безымянном пальце, которое, как мне довелось узнать, поскольку я исследовал каждый аспект этого дома, является давно потерянным изумрудом Мариньи, стоящим больше, чем сам проклятый особняк, и не так много, чтобы мельком увидеть за более чем двести лет.

Он мрачно смотрит на меня.

— Ты все еще собираешься сказать мне, что «позаботилась» обо всем, Харпер? Потому что мне кажется, что ты настолько не в себе, что вот-вот утонешь.

Каждое слово поражает болезненной ясностью правды, вгоняя осколки льда в жар, который всего несколько мгновений назад струился по моим венам. Я знаю, что он прав. Я знаю, что ситуация вышла из-под контроля. Мы приехали сюда за лучшей жизнью, за новым началом, а вместо этого я нашла нам смерть, разрушение и дом, полный монстров, за одним из которых я на самом деле замужем.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на Антуана. — Сделай это, — тихо говорю я.

— Ты уверена?

Антуан пристально смотрит на меня, игнорируя хмурое лицо Коннора. Я киваю. Я чувствую, как наворачиваются слезы, и не могу смотреть на Коннора. — Тебе не обязательно на это смотреть, — говорит Антуан.

— Смотреть на что?

Глаза Коннора темнеют. Он направляется к Антуану с убийственным взглядом.

— Сделай это, — шепчу я, и Антуан берет Коннора за плечи.

— Успокойся и слушай.

Коннор немедленно замирает. Его глаза стекленеют, становятся расфокусированными.

Джереми нежно берет меня за руку. — Он прав, Харпер, — тихо говорит он. — Тебе не обязательно смотреть.

— Да, я знаю, — шепчу я, уставившись на своего брата. — Я должна смотреть.

Лицо Антуана темное и застывшее. — Вы с Эйвери обкурились, повеселились, — говорит он Коннору. — Ты показал ей потайную лестницу, и она частично обрушилась на вас обоих. Сейчас вы чувствуете себя немного глупо, потому что знаете, что в подвале нет ничего интересного и что лестница опасна, поэтому после сегодняшнего дня ты закроешь лестницу и никогда больше не откроешь книжный шкаф, не подойдёшь к нему и не упомянешь об этом никому, никогда. Мы с Джереми случайно проделали дыру в туннель, но мы починим это сегодня, и тебе не придется беспокоиться об этом. Ты никогда больше не подумаешь о том, чтобы сунуться в какой-нибудь из туннелей.

Он смотрит на меня через плечо Коннора. Когда его глаза медленно скользят по моему разорванному платью и окровавленной коже, последний намек на огонь в них исчезает, и грифельная тень возвращается, мрачная и неприступная. — Ты никогда не слышал об изумруде Мариньи.

Он обращается к Коннору, но эти слова для меня, и они разбивают мне сердце. — Кольцо на руке твоей сестры — семейная реликвия, которую она носит в честь своей матери.

Он смотрит на меня через плечо Коннора, на тихие слезы, катящиеся по моим щекам. Мрачная тень застывает в строгих, холодных линиях. — Ты не будешь узнавать обо мне так или иначе, — говорит он категорично. — Иногда ты заглядываешь к Джереми в дом у озера. Вы знаете меня только как родственника, который иногда заезжает, возможно, раз в несколько лет, не чаще.

Я чувствую, как Джереми напрягается рядом со мной. — Нет, — бормочет он, уставившись на Антуана. — Не делай этого.

Но безжалостный голос Антуана продолжает безжалостно терзать мое существо, разрывая меня на части так же сильно, как и то, как он стирает память Коннора. — Ты меня почти совсем не помнишь, — тихо говорит он. — И после сегодняшнего вечера тебе больше никогда не придется меня видеть.

Глава 26

Исчезнувший

Привет, Тесса.

Уже смеркается, прошла неделя с той ночи в туннелях, и я пишу это, лежа на своей большой кровати с балдахином. Электричество подключили, но я все еще пользуюсь своими гирляндами. Они делают мою спалю волшебной. Мне нужно напоминать себе, что магия существует.

Внизу, за пристанью, течет густая река. Каждый раз, когда я смотрю на неё, я почти ожидаю увидеть, как он выпрыгивает из своей лодки, как в тот первый день, когда мы встретились.

Но Антуана больше нет.

Он не попрощался. В последний раз я видела его, когда он заставил Коннора забыть все, что произошло. Должно быть, он сделал то же самое с Эйвери, потому что, когда я увидела ее в школе, она пробормотала что-то о том, как она надеется, что Коннор не подумает о ней плохо, но ничего не сказала об открытии странной железной двери с помощью магии. Это не та вещь, которую кто-то просто забывает от печений с травкой.

Джереми сказал мне, что Антуан уехал в Оклахому, где живут потомки натчезов. Он отправился на поиски чего-нибудь, что могло бы помочь нам убедиться, что связка остается закрытой. Я больше ничего не услышала от Джереми с того разговора, на следующий день после моей свадьбы. Коннор упомянул, что поехал в дом у озера, чтобы проведать его, но никто не открыл дверь. Я знаю, что Джереми винит меня в уходе Антуана. Из-за меня он потерял единственную настоящую семью, которая у него была, в то время как я сохранила свою. Я скучаю по Джереми почти так же сильно, как по Антуану. Без него не с кем вспоминать. Некому заверить меня, что мне просто не приснился сам Антуан. И все, что произошло после того, как я встретила его.

Единственными напоминаниями о месте Антуана в моей жизни являются кольцо на моей левой руке и свидетельство о браке, которое я нашла под подушкой на следующее утро после того, что должно было быть нашей первой брачной ночью. Я знаю, что он, должно быть, положил его туда, пока я спал. Думаю, мне снился он, смотрящий на меня сверху вниз своими яркими и сияющими глазами, какими они были, когда он смотрел на меня в церкви. Я проснулась со слезами на щеках, и мою кожу все еще покалывало от воспоминаний о его прикосновении, и когда я нашла свидетельство, я перечитывала его снова и снова, как будто запечатление слов в моем сознании могло вернуть его и сделать все это снова реальным.

С тех пор — ничего.

Я знаю, почему он это сделал. И часть меня знает, что это было правильно. Коннор счастливее, чем я когда-либо его знала, он работает каждую свободную минуту над особняком, настолько полон идей и волнения, что даже улыбается, когда Эйвери приходит — что она часто делает. Та часть меня, которая понимает его решение, думает обо всех причинах, по которым это правильно для нас обоих. Логические причины, такие как тот факт, что три столетия — это невозможная разница в возрасте по любым стандартам, и что разрушение древнего проклятия вряд ли является основой для долгосрочных отношений. Или что сама концепция «пока смерть не разлучит нас» совершенно нелепа, когда один из нас, как сказал сам Антуан, уже мертв.

Но в такие вечера, как этот, когда я закрываю глаза, я чувствую аромат летних магнолий и кедра. Я вижу, как солнечный свет превращает его глаза в расплавленное золото, когда мы стояли в церкви. Я помню, каково это — быть прижатой к нему так близко, что мы слиты воедино. Я помню, что я чувствовала, когда он пил из меня, как будто я падала в него, туда, где существовали только он и я, и ничто больше не могло причинить нам вреда. Я думаю о первом дне нашей встречи и о том, как он убрал мои волосы с лица. Затем я позволяю воспоминаниям быстро и густо обволакивать меня и стараюсь не чувствовать себя обманутой при мысли о том, что у меня осталось всего несколько воспоминаний о мужчине, который будет жить, чтобы превратить их в вечность.

Внизу я слышу, как Касс и Эйвери вываливаются из машины Касс. Они пришли на ужин. Коннор жарит стейки на веранде, и я слышу его сухое поддразнивание и хихиканье Эйвери, звон бутылок. Я кручу кольцо с изумрудом и чувствую призрачное прикосновение Антуана, когда он надевает его мне на палец.

Если я закрою глаза, то смогу увидеть его, прислонившегося к своему старому бирюзовому шевроле, его глаза похожи на штормовое море.

Всегда.

Занавеска на окне колышется от порыва ветра, и далеко внизу, на пристани, на мгновение мне кажется, что я вижу высокую худощавую фигуру, и мое сердце подпрыгивает. Но когда я оглядываюсь назад, все исчезает, просто игра света.

Я не знаю, что ты думаешь обо всем этом, Тесса. Все, что я знаю, это то, что теперь я буду писать тебе гораздо больше.

Я думаю, это хорошо.

Твоя близняшка, Харпер