На рассвете Серайя, жена трактирщика, проснулась, и обведя взглядом комнату поняла, что Элаха, ...

На рассвете Серайя, жена трактирщика, проснулась, и обведя взглядом комнату поняла, что Элаха, её мужа, рядом с ней не было. Она вздохнула и несколько мгновений лежала неподвижно, ожидая нового дня, снова ощущая тяжесть печали, камнем лежавшей на её сердце. Она думала о беспорядках в Иудее, о том, что исчезли последние остатки свободы, о людях, угнетённых жестоким правлением римского прокуратора, вынужденных поклоняться, как идолам, изображениям обожествлённого императора, установленным в храме. По всей стране, между безразличием и безрассудством, распространилась болезнь, разбои и грабежи стали обычным делом, зараза морального разложения, святотатства и насилия висела в воздухе. Неужели ничто, спрашивала она себя, не изменит этого? Но прежде всего, с нарастающей тревогой она думала о своих собственных трудностях и о мучительной проблеме, которая под её собственным кровом все больше и больше довлела над ней.

Утро было серым и безрадостным, с горы Хермон дул резкий ветер, но, побуждаемая чувством долга, она потянулась, встала и начала одеваться, слегка дрожа, потому что Вифлеем лежал высоко, на продуваемом всеми ветрами отроге, а воздух в это время года был резким и холодным. Несмотря на свои сорок с лишним лет, она всё ещё была миловидной женщиной, невысокой и подтянутой, с открытым лицом, отмеченным добрыми чертами. Её спокойное лицо выражало приятное спокойствие. Её серые глаза, под стать строгому оттенку платья, которое она сейчас подпоясывала, имели в своей глубине взгляд человека, видящего несколько больше, чем просто внешние вещи, человека, который, возможно по необходимости, создал в себе свою собственную внутреннюю жизнь.

Она закончила одеваться и, в последний раз оглядев комнату, чтобы убедиться, что всё находится в должном порядке, уже собиралась уходить, когда дверь медленно и осторожно приоткрылась. Это был её муж.

Явно смущенный тем, что она не спит, он нерешительно замешкался на пороге, затем слишком поспешно пустился в объяснения своего отсутствия: он спустился вниз в ранний час, чтобы приготовиться к толпе гостей, которые должны были сегодня собраться в трактире; и во внезапном приступе раздражения, которое недавно овладело им, начал ворчать на дополнительную работу, которую им придётся выполнять из-за большого наплыва людей, прибывающих чтобы зарегистрироваться в переписи, назначенной Иродом Антипой. Когда он замолчал, словно ожидая ответа, она тихо сказала:

-Не похоже на тебя, жаловаться на торговлю, Элах.

-Не на торговлю, нет - возразил он, - но толпа сегодня будет самая разнообразная.

- Зачем же из-за этого так волноваться... ты, должно быть, сегодня встал ещё затемно, и потому не выспался?

Он заметно покраснел под её пристальным взглядом.

- Кому-то придётся всё организовать... да-да, кто-то должен это сделать... так почему бы мне не...?

В то время пока он болтал без умолку, всё больше смущаясь, она отвечала редко, сочувствуя его слабости и стыду, но всё же находя в этих явных чувствах и в его испытующих косых взглядах, слабое утешение, что он всё ещё хоть немножко заботится о ней.

Когда она спустилась вниз, было уже светло, на кухне слышалась возня двух её преданных добрых служанок, Рахили и Аталии, уже начавших многочисленные приготовления к этому напряжённому дню. Кастрюли с чечевицей уже стояли на огне, вода была взята из колодца, козье мясо жарилось на вертеле, как и положено по закону Моисея. Рахили, месившей тёмную ячменную муку на каменной мельнице, Серайя сказала:

- Сегодня мы должны сделать дополнительную партию хлебов… а также особый соус из масла и молока, для мяса. А тыкву дополнительно украсьте маслинами.

- Но, госпожа, - Рахиль, невысокая темноволосая женщина, обладавшая чувством юмора, шутливо подняла голову, - если весь мир будет обложен налогами, у наших гостей может и не быть аппетита.

- Они будут есть, - сказала Серайя со слабой улыбкой, - хотя бы для того, чтобы унять своё горе. Затем Аталии: - Когда хлеб будет в печи, сходи и проследи, чтобы верхние комнаты были готовы.

Серайя с облегчением отметила, что Мальтес ещё не появилась. Она и в самом деле, из-за природной лени, и тщательности своего туалета, который часто занимал её на час или больше, всегда опаздывала, но её брат Задок был во дворе. Серайя слышала, как он дразнил конюхов и кричал, чтобы принесли кувшины с вином, как будто он был хозяином этого места, а не известным мошенником с длинным списком проступков, которого несколько лет назад, в его родной Лидде, публично выпороли за воровство.

Грубый голос Задока и мысли о его сестре наверху, лениво наряжающейся перед своим зеркалом, пронзали мечом сердце Серайи, но она с усилием выпрямилась и приступила к своим домашним делам. Во многом благодаря собственной компетентности она умело компенсировала вялость и вспыльчивость, которыми отличался её муж с тех пор, как Мальтес и Задок пришли в гостиницу, сначала в качестве слуг, но вскоре их значимость неуклонно возрастала, и причиной тому была слепая увлечённость Элаха женщиной.

Мальтес появилась только после десяти, о чём возвестил её громкий смех, она была в богатом плетёном платье, которое, как знала Серайя, подарил ей Элах. Ворвавшись на кухню с видом лукавой собственницы, и с тем дерзким нахальством, которое жестоко ранило Серайю, она воскликнула:

- Этот день обещает нам солидную прибыль. На дороге уже полно путешественников!

- Несомненно: - Серайя стояла над дымящимся вертелом с ложкой в руке, - но не все будут такими богатыми и щедрыми, как бы Вам хотелось.

- Элах будет выбирать только богатых. - Понимающе засмеялся Задок. - Это я вам обещаю.

Хотя нервы её дрожали, Серайя заставила себя ответить спокойно: - Значит, Вы считаете, что можете говорить за него?

- А почему бы и нет? - Возразила Мальтес, тряхнув серьгами. Уперев руки в бока, она приняла позу танцовщицы. - Скажи, тебе нравится моё платье?

Серайя заметила, что служанки смотрят на неё с тайным сочувствием, и это ещё больше усилило чувство унижения. Но, сделав над собой усилие, она сохранила спокойствие и ответила служанке:

- Да, оно красивое... и, несомненно, дорогое.

- Что делает его весьма подходящим для сегодняшнего дня. Волнений и беспокойства сегодня будет в избытке, прежде чем день закончится.

Действительно, как и сказала Мальтес, вскоре началось великое волнение снаружи и великое волнение внутри. Поскольку трактир располагался среди оливковых рощ на главной дороге в Вифлеем, которая лежала, опоясанная и укреплённая великой стеной Ровоама, всего в четверти лиги от него, всё движение в город и из города проходило мимо него. Основанный дедом Элаха, человеком высокой честности и членом совета зелотов, о котором говорили, что он скорее потеряет десять талантов, чем завысит цену хоть на один шекель, трактир в те дни пользовался высокой и честной репутацией.

Теперь, в руках Элаха, популярность заведения поубавилась, но он сделал пристройки, добавив большой атриум, освещённый сверху, на римский манер, и с этим и другими современными новшествами по-прежнему пользовался обильным, хотя, возможно, и менее исключительным покровительством.

Таким образом, ещё до того, как день продвинулся далеко вперёд, зал был заполнен до отказа, все комнаты заняты или забронированы заранее, длинный атриум заполнен шумной толпой, которая ела и пила, некоторые яростно спорили, другие, забывая о неудобствах своего вынужденного путешествия и мрачной перспективе новых римских налогов, веселились.

Среди них деловито суетился Элах, браня кухарок и мешая официантам, но всегда зорко следя за возможностью обогатиться - Серайе казалось, что его любовь к наживе, выросшая за последние месяцы, никогда ещё не была так очевидна. Да и Мальтес и Задок никогда не казались ему ближе, всегда были рядом с ним, улыбались, подсказывали, ублажали, но обменивались взглядами, которые не предвещали Серайе ничего хорошего.

Действительно, в жене трактирщика, по мере того, как проходил гнетущий полдень и тянулся долгий шумный день, начало назревать и обретать форму странное чувство личностного кризиса. Чем, спрашивала она себя, всё это закончится? Она верила, что Элах по-прежнему уважает её, но, казалось, он всё больше и больше находится под властью Мальтес. После двадцати лет брака она знала своего мужа, знала, что он доброжелателен во многих отношениях, скорее мягок по натуре, чем суров, человек, поглощённый коммерцией, который, несмотря на свою неуверенность в характере, в целом был внимателен к ней в прошлом. Но в последнее время он изменился и, одержимый материальными ценностями, которые для неё не имели большого значения, впал в то потакание своим слабостям, которое распространяли свободные идеи и более свободный образ жизни имперских хозяев.

В одном она была уверена - если бы их ребёнок был жив, этого бы не случилось… да, это связывало бы их. Но на то была воля Всевышнего, чтобы забрать их сына, и теперь, когда этот узел развязан, и ничто не может его удержать, на что может быть способен Элах? Она задрожала при мысли, которая долго мучила её. Он был не первым, кто бросил свою законную жену и взял рабыню к себе в постель. Она молилась, чтобы этого не случилось, но такие вещи были обычным делом в эти злые дни, когда безнравственность была в изобилии, а язычество охватило страну.

Именно тогда, около пяти часов, Серайя, размышлявшая таким образом, и помогая служанкам отмывать горы посуды, принесённые из столовой, вдруг услышала во дворе сердитый голос мужа. Выглянув в окно, она увидела, что к задней двери трактира подошли двое - мужчина преклонных лет и молодая женщина, запылённые и запачканные в дороге.

- Говорю вам, у нас все комнаты заняты, - повысил голос Элах. - Отправляйтесь в какое-нибудь другое место.

-Но, сэр, - взмолился старик, - мы искали повсюду в Вифлееме, и там тоже не нашли никакого жилья.

Серайя подошла ближе к открытому окну, вытирая руки о фартук, и заметила усталое выражение на лице молодой женщины изможденность её спутника, опиравшегося на посох. Теперь он смиренно и глубоко взволнованным голосом снова умолял Элаха пересмотреть свой отказ. Они пришли издалека, взмолился он; его имя, добавил он с трогательной простотой, было Иосиф, а Мария, его молодая жена, уже сейчас ожидала рождения первенца. Только указ прокуратора Ирода заставил их отправиться в путь в такое время - в таком положении им просто необходимо найти хоть какое-то пристанище.

- Смилуйтесь, - заключил он, - не могли бы вы выделить нам уголок под вашей крышей?

- У меня даже нет чердака, - почти выкрикнул Элах. - Неужели вы не понимаете, что гостиница переполнена? А если бы это было и не так, то для таких, как вы, всё равно не нашлось бы места.

Когда трактирщик отвернулся, отвергнутые путешественники стояли молча: Мария с опущенными глазами, а её муж так склонился в беспокойном недоумении, что было ясно: он не знает, что делать. Тем временем Задок и один из официантов, стоявшие рядом, нашли возможность продемонстрировать своё остроумие слишком хорошей, чтобы упустить её

-Ай-ай-ай, как жаль, что вы попали в беду, - начал Задок с притворным беспокойством. - Если бы мы знали о вашем почтенном приезде, то, конечно, приготовили бы нашу лучшую комнату… украсили бы её парчой из Дамаска, богатыми коврами из Персии, мебелью из сандалового дерева, инкрустированной слоновой костью и перламутром ... Его смех прорвался наружу, и, поощряемый хихиканьем своего союзника, лениво прислонившись к стене, он продолжал издеваться над двумя путниками.

На эти насмешки Иосиф ничего не ответил, но, взяв Марию под руку, медленно отвернулся. Задетая, в своём великодушном сердце, Серайя больше не могла этого выносить. Она не должна, не может позволить им уйти. Импульсивно она выбежала из кухни и схватила Марию за пыльный рукав платья. Из-за Элаха она не осмеливалась взять их в дом. Возможно, он и сейчас наблюдает за ней, готовый запретить и упрекнуть. Она поспешно провела их через двор к невысоким хозяйственным постройкам на противоположной стороне и, толкнув незапертую дверь, втянула их в защитную темноту конюшни. Это было не более чем глубокое углубление, вырезанное в гребне красной вулканической земли, отмечавшей границу двора, но оно было облицовано высушенным солнцем кирпичом и крыто толстыми ивами. Сзади смутно виднелись бык и молодой осёл, лежавшие вместе в стойле.

Видит Бог, здесь неуютно, неудобно, — сказала Серайя, учащённо дыша от нервозности и спешки, — но это всё, что я могу предложить. Ещё… здесь, по крайней мере, есть крыша и стены, защищающие от пронизывающего ветра и чистая подстилка из соломы, на которой можно отдохнуть.

- Мы благодарны ... очень благодарны, - сказал Иосиф, пристально глядя на неё. - да благословят тебя Небеса за твою доброту.

-Вы не будете возражать против животных? Спросила Серайя с тревожной заботой. - Это тихие звери.

- Мы деревенские люди… мы будем с ними, как дома, - ответил Иосиф. Затем, повернувшись к Марии, он пожал ей руку и ободряюще прошептал: Это сбылось... сбылось в точности как в моём сне.

Эти странные слова, произнесённые вполголоса, были отчётливо слышны жене трактирщика. Они удивили и смутили её. Так же, как и спокойный и смиренный вид, с которым путешественники приняли это временное убежище, в котором они оказались. Поспешно, почти смущённо, она сказала:

-Я принесу вам чего-нибудь освежающего. И как только Иосиф начал благодарить её, она поспешила прочь. Было нелегко раздобыть еду под бдительным оком мужа, но и здесь она добилась успеха и через несколько минут вернулась с ячменным хлебом, ломтями козьего сыра и полной миской молока. И её возвращение было как раз вовремя. Оба были слабы от недостатка пищи, но помимо этого она увидела, что Мария, измученная до потери сознания, уже тихо страдала от мук родов. И вот, со всё возрастающим состраданием, жена трактирщика бросилась ей на помощь.

Полдень сменился вечером, на небе разошлись тучи, оставив небеса купаться в странных прозрачных сумерках, и Серайя, в перерывах между своими обязанностями по гостинице, много раз пересекала двор. Благодаря помощи своей доброй служанки Рахиль, она до сих пор успешно выполняла все эти задания незамеченной - предзнаменование, приносившее большое облегчение, ибо теперь она стояла так глубоко погружённая в свои мысли, что боялась разоблачения Элаха. И всё же, что бы ни случилось, она должна идти дальше. Начатая в благотворительности, эта работа человеческой доброты незаметно приняла для неё другой характер, таинственный и важный, даже пугающий. Это были не обычные бродяги. Иосиф, когда его спросили, сказал, что он из дома Давида - царского рода. Так далеко продвинувшись в годах против своей юной невесты, притом такой нежной, он казался скорее опекуном, чем мужем. А Мария, помимо своей скромности и красоты, обладала достоинством, поразительным в такой юной особе. По той безропотной безмятежности, с которой она подчинялась скромным обстоятельствам своего заключения, казалось, что она знала, что они предопределены. Это небо, теперь безветренное и неземной чистоты, в котором внезапно появилась огромная звезда, далёкая, но яркая, усилило чувство страшного удивления Серайи. Она спросила себя, не участвует ли она в каком-то великом событии, сама не зная в каком, и тут ей пришла в голову чудесная мысль. Повинуясь порыву отдать самое дорогое своему сердцу, она поднялась на чердак трактира. Здесь, под деревом крыши, в кедровом сундуке были аккуратно сложены пелёнки, которые десять лет назад она сшила любящими пальцами для своего собственного ребенка. Серайя с болью и нежностью смотрела на них, вдыхая аромат кедра, с тоской размышляя о своей собственной потере, обо всем, что могло бы быть, и о странном, невообразимом использовании, для которого теперь, с радостью, она наденет эти мягкие, давно любимые одежды. Она быстро взяла их.

Но когда она спускалась вниз, неся пелёнки, предвкушая, как укутает в них младенца, она резко остановилась.

Там, у подножия лестницы, её ждал Элах, его взгляд был полон гнева и негодования. В тени коридора позади него виднелась Мальтес.

- Какого чёрта ты творишь, женщина? - Взорвался он. - Разве я не отправил этих двух нищих восвояси? Но мне сказали, что ты дала им и пищу, и кров. А теперь, - он в ярости наклонился вперёд и показал на пелёнки, - вот это.

Она побледнела, поняв, что женщина шпионила, а затем донесла на неё. Но она храбро ответила тоном, в котором решимость смешивалась с мольбой:

- Их нужда велика, Элах, как иначе я могу помочь им? Прошу тебя, не вмешивайся. В этом есть... что-то за пределами нашего понимания.

- За пределами чьего понимания? заорал он.

-Разве ты не видел великую звезду… взошедшую... там, на Востоке? Это знак, Элах.

- Что за чушь ты несешь? Раз и навсегда я запрещаю тебе продолжать эту ... эту... расточительную глупость.

На мгновение воцарилось молчание, долгое и абсолютное, пока Серайя, опустив глаза, выдерживала взгляды мужа и Мальтес. Затем она подняла голову и пристально взглянула на него.

-Нет, Элах, я должна это сделать.

Совершенно ошеломлённый, он стоял, разинув рот, но только на мгновение.

-Что… ты открыто ослушаешься меня? И в порыве ярости он поднял руку и ударил её по лицу.

Сила и неожиданность удара отбросили Серайю назад. Однако она не упала и, резко вдохнув, пришла в себя. Опустив голову и не говоря ни слова, она поспешила во двор.

- Вот видишь, - пробормотала Мальтес, подходя ближе, - как мало она тебя уважает. Не ты ли здесь хозяин? Почему ты должен поднимать на кого-то руку, когда есть другие, готовые подчиниться твоему малейшему желанию? - И она соблазнительно прильнула к нему.

Но на этот раз Элах не ответил. Хотя он и был зол на Серайю, но теперь, благодаря быстрой переменчивости настроения, ещё больше он злился на самого себя. Казалось невероятным, что он ударил её. Никогда прежде он не применял к ней насилия. Это было необъяснимо. И всё же она заслужила это. Подойдя к двери, он увидел удаляющуюся фигуру жены, которая впервые в жизни пренебрегла его властью.

Зачем она это сделала? И что означали те странные слова, которые она произнесла? Именно в этот момент, невольно взглянув на небо, он увидел звезду, которая, хотя и была далеко, казалось, будто она движется к трактиру. Сверкая в зыбком полумраке мерцающей искоркой, она поймала и держала его неподвижно, пока он внезапно не отвёл взгляд. Встревоженный и нерешительный, он беспокойно повернулся к Мальтес.

-Пойдем, выпьем вина, - сказал он. - Мне до смерти надоели эти разговоры о знаках и предзнаменованиях.

Они подошли к комнатке, выходящей из вестибюля, которую он использовал, как свой кабинет, где в прохладном кувшине хранился сладкий марочный напиток, который, поскольку она его любила, он специально получил от Петра, и налил две большие порции. Эта привычка поначалу очень его развлекала: он урывал передышку от будничной суеты в любовных утехах, забавляясь её праздной болтовней и ласками, которыми она щедро осыпала его. Но теперь в этом было мало удовольствия. Почему-то вино не освежило его, а лесть женщины не улучшила его дурного настроения. Он оставался угрюмым и молчаливым и после короткой паузы встал и вышел в вестибюль. Там уже собралось большинство гостей, которые вернулись из пунктов регистрации и ожидали ужина. Смешавшись с ними, Элах почувствовал себя лучше, взял на себя обязанности хозяина, присоединился к общему разговору, обсуждая перепись и римский налог, который должен был последовать за ней. В этом серьёзном разговоре о деньгах и налогах никто и не упомянул ни о чём столь тривиальном и бездоходном, как звезда. Однако час спустя, когда Элах вышел, уже успокоившись, в коридоре его ждала Серайя, напомнившая ему своим восторженным восклицанием всю эту неприятную историю:

-Ребенок родился!

Её лицо просветлело, взгляд почти сиял, удар, который он нанес ей, казалось, выветрился из её памяти, и, не переводя дыхания, она добавила:

- А я... я держала его на руках!

- Ну и что с того? - сказал он сердито, высвобождаясь из её рук, которыми она схватила его. - Ты всё это сделала вопреки моей воле.

- Но послушай меня, Элах, - настаивала она, нисколько не смущённая его отпором. - Конечно, места не было, но, знаешь, что я сделала?! Я взяла свежей соломы, сделала в яслях маленькую постельку и уложила его в неё. Сначала бык испугался, но потом подошёл и лизнул его маленькую ножку. Пойдём, Элах, пойдём, сам посмотришь. Умоляю тебя. Такое зрелище нельзя пропустить!

- Оставь меня в покое, - Осадил он её. - Я не собираюсь в этом участвовать, в твоих словах нет никакого резона.

- Я не буду говорить ни о резонах, ни о том, что это может быть за ребёнок… только это… когда я держала его на руках, сердце моё словно трепетало и пело во мне.

Одна его часть хотела ответить невольным признанием её доброты, но его другое "я" подавило это желание. Из-за этой внутренней борьбы, из-за того, что он винил её, как причину этого, он выискивал слова побольней, чтобы посильнее ранить её.

-Какая же ты дура, - сказал он, - несёшь какую-то околесицу из-за незнакомого мальчишки. И к тому же надоедливая дура... норовящая навязать мне свою волю. Пойди и проверь, всё ли в порядке с ужином.

Когда она ушла, он почувствовал себя удовлетворённым её покорностью, снова став хозяином положения. Однако это ощущение длилось недолго, потому что вскоре это раздражающее и необычное происшествие снова начало беспокоить его. Не в силах стряхнуть с себя эти мысли, неудержимо влекомый, словно против своей воли, он вновь очутился во дворе, беспокойно поглядывая вверх краем глаза. Однако звезда всё ещё была там и всё ещё приближалась, больше и ярче, чем прежде. Может быть, это и в самом деле предзнаменование? Пока он раздумывал над этим вопросом, вдруг, к своему удивлению, увидел, что к постоялому двору приближаются пастухи с соседних полей. В столь поздний час у них здесь не могло быть никаких дел, но всё же они пришли, в своих мохнатых шерстяных плащах и штанах на подтяжках, группа из семи или восьми человек во главе со старым Иоавом, который наигрывал на дудочке мелодию, с помощью которой он возвращал домой своё стадо. Старый Иоав был странным человеком, которого одни считали мудрым, а другие простодушным, человеком, который знал травы и их применение, предсказывал погоду, изучал небеса и даже объяснял сны. Отшельник, который жил один, пас своих овец и не искал ничьей компании. Тем не менее, многие искали его, потому что он мог исцелять больных и, по слухам, делать предсказания, которые сбывались. Когда его спрашивали об этих силах, он отвечал, что у него нет никаких особенных сил, но что иногда на широких просторах пустыни он слышит голоса. Конечно, в глазах ученых, он был всего лишь недоумком, слабоумным от рождения.

Когда Элах окликнул его, спросив о причине прихода, тот сначала доиграл свою мелодию, а затем весело ответил такой нелепицей:

-Мы пришли, хозяин, отдать честь новорожденному Младенцу.

- Ты что, совсем спятил, старый клоун? - крикнул в ответ трактирщик.

- Если так, то это от радости, хозяин. Это день, которого давно ждали, и который надолго запомнится".

И тотчас же он собрал свою группу вокруг конюшни, и, не обращая внимания на сердитые выкрики, приложил дудочку к губам и заиграл мелодию, сопровождаемую песнью прославления и восхваления.

Закусив губу, Элах стоял и с раздражением слушал. Это неожиданное представление было выше его понимания, как и вся последовательность событий, которые были будто бы подстроены и разыграны на самом пороге его трактира.

Для какой-то незаурядной женщины незаметно вынашивать ребенка в путешествии это, несомненно, было обычным делом. Почему же тогда его жена потеряла рассудок в пылу набожности, почему эти идиоты-колядники припёрлись сюда со своих полей, чтобы стоять здесь и стенать под пронзительную мелодию. И прежде всего, что это за необыкновенная, невероятная звезда? Элаху всей душой хотелось пересечь двор, свой двор, распахнуть дверь конюшни, свою дверь, и проникнуть в самую сердцевину головоломки. Он не мог этого сделать: упрямство, гордость и что-то ещё - смутный страх перед неизвестным, перед тем, что он может обнаружить себе на погибель, - всё это удерживало его. Вместо этого он повернулся и вернулся в трактир. При этом он чуть не споткнулся о фигуру Задока, сидевшего в тёмном углу коридора, одурманенного вином и громко храпевшего. Зрелище, хотя и не было для него в новинку, еще больше угнетало Элаха. Он толкнул пьяницу ногой, но разбудить его не сумел и после минутного мрачного раздумья отправился в свой кабинет, где начал готовить расчёты к завтрашнему дню.

Когда он закончил, ужин, наконец, был подан, более того, почти закончен.

Угрюмо наблюдая за тем, как убирают последние тарелки, Элах вспомнил, что и ему пора идти регистрироваться. Будучи одним из самых влиятельных людей в округе и близким другом мытаря Аммона, который, помимо должности местного сборщика налогов, теперь исполнял обязанности главного переписчика, у Элаха не было необходимости простаивать огромные очереди, он мог спокойно прийти в пункт регистрации и после официальных часов работы. Аммон действительно был многим обязан ему: мешок муки здесь, бочонок вина там, доставленный из трактира после наступления темноты, создали прочное взаимопонимание между ними, и Элах хорошо знал, что он получит весьма неплохие послабления при новом налоге.

Перспектива этого визита и, мысль о том, что он на время покинет трактир, принесли ему облегчение. Вскоре он был готов и, отправляясь в Вифлеем, надеялся, что перемена обстановки и вечерняя прогулка рассеют нависшее над ним облако. Но это было не так. Чем быстрее и дальше он шёл, тем более безучастными становились его мысли. В городе, в довершение ко всему, он обнаружил, что поражённые звездой пастухи ушли раньше него. Всё ещё находясь в возвышенном состоянии, даже сейчас расхаживали они по улицам, распевая свои безумные гимны, возвещая весть о великой радости для всех людей, громко крича, что свет пришел в мир, что слава Господня окружила их.

Избегая этих безумцев, Элах провёл час в тесном и доверительном общении с Аммоном, затем зашёл к другому знакомому, приказал доставить кое-какие припасы на следующий день, но всё это время он был сам не свой, не было удовольствия ни в его торге, ни в самой выгодной встрече с мытарем.

Когда он вернулся в трактир, окна были темны, шум долгого дня стих. Теперь, может быть, он обретёт покой. Но когда он бросился на кровать, сон его был прерывистым и тревожным. Он встал не отдохнувшим и встретил утро угрюмым хмурым взглядом. И действительно, весь этот день, и последующие дни, трактирщик пребывал в страшном замешательстве. Хотя сейчас он не предпринимал решительно никаких действий чтобы вмешаться, исподтишка, с задумчивым беспокойством, он наблюдал за приходами и уходами своей жены, ухаживавшей за матерью и ребёнком. И всё это время великая звезда приближалась. Он чувствовал, что больше не может этого выносить. И вот однажды поздно вечером, когда он, взяв ключи, обходил свое заведение, готовясь запереть его, внезапный стук копыт заставил его обернуться. Три богато одетых смуглых всадника въезжали во двор, подгоняя лошадей лёгким галопом, словно бы, наконец, увидели перед собой цель своего путешествия.

Будучи знатоком общественного строя с большим опытом, Элах сразу понял, что это были люди самого высокого ранга, может быть, даже — судя по драгоценностям, которые они носили, их покачивающимся ятаганам и пёстрым тюрбанам — монархи с Востока. Инстинктивно, когда они подъезжали, привычка и мысль о наживе погнали его вперёд, кланяясь и расшаркиваясь, он раболепно предлагал своё гостеприимство.

- Добро пожаловать, добрые господа… ваши превосходительства. Я вижу, вы приехали издалека. Позвольте мне взять ваших лошадей. Вы получите самое лучшее, что может предложить мой дом.

Поняли ли они его? Слышали ли они его вообще? К его огорчению, они проигнорировали его - мимолетный взгляд, спокойный и отстраненный, вот всё, что он получил в ответ. Затем один из них сказал с властным видом, но неуклюже и с иностранным акцентом:

- Мы не остаёмся. Только смотри, чтобы нас никто не побеспокоил, пока мы здесь.

Спешившись, они отстегнули седельные сумки и отряхнули пыль с одежды, затем, пока Элах стоял, подавленный и ошеломлённый, они посмотрели вверх, на звезду, которая теперь неподвижно сияла прямо над ними, тихо переговорили между собой и вошли в конюшню.

И действительно, хозяин гостиницы больше не мог сдерживаться. Боязливое любопытство подавило его упорное сопротивление, пересилило страх обнаружить в неведомом нечто такое, что по самой своей природе причинит ему боль и унизит его. Медленно, шаг за шагом, словно влекомый какой-то невидимой и непреодолимой силой, он последовал за тремя незнакомцами и, остановившись у полуоткрытой двери, заглянул внутрь.

Внутри было тускло, освещался только неглубокий сосуд с маслом, в котором мерцал фитиль из плетёного тростника, отбрасывая мягкие тени в углы пещеры и на голые балки, поддерживавшие ивовую крышу. Тем не менее, сцена была ясно видна, ярко и отчётливо, словно нарисованная кистью какого-то великого мастера. Мария, мать, полулежа на соломенном тюфяке, крепко держала Младенца на руках, а Иосиф, поднявшись, чтобы поприветствовать гостей, теперь стоял в отдалении, закутанный в свой серый плащ. Позади в полумраке стойла мирно лежали бык и осёл. Все это Элах мог предвидеть, хотя и не мог предвидеть его простоты и красоты. Что поразило и ошеломило его, так это поведение трех высокопоставленных людей, этих богатых и могущественных правителей Востока. Он собственными глазами видел, как они, каждый по очереди, вышли вперёд, благоговейно преклонили колени на земляном полу и поклонились новорожденному Младенцу, а затем, поклонившись, смиренно протянули по подарку. Вытянув шею вперёд, Элах затаил дыхание, увидев редкость подношений — смирну, ладан и золото. Всё это Мария, мать, принимала молча, просто, робко и с каким-то благоговением, как будто подчиняясь ритуалу, ещё, может быть, не вполне ей понятному, но для которого, как она знала в глубине души, она была предопределена. Младенец, прижавшийся к ее груди, тоже, казалось, сознавал разыгравшуюся перед Ним церемонию, потому что Его взгляд, задержавшийся на трёх посетителях, следил за их движениями со странной и трогательной торжественностью.

Для трактирщика всё это настолько выходило за рамки понимания, что он начал сомневаться в собственном здравомыслии, ударяя себя по лбу костяшками пальцев, как бы рассеивая мираж самообмана. Он был пьян или ему приснилось? Нищий ребенок, случайно рождённый в этой конюшне, почитаемый, да, обоготворяемый тремя высокородными королями. Он, как разумный человек, не мог найти этому объяснения. Ах да… разумный человек… он уцепился за эту фразу, как пловец в глубокой воде, превозмогая себя, цепляется за мысль об установлении нового рекорда. Разве он не был практичным, разумным и проницательным реалистом, приверженцем здравой логики, светским человеком, чей скептический взгляд много раз пронзал фальшивую схему или состряпанную историю? Было безумием кричать о славе и великой радости, о свете, который осияет мир, когда должна существовать какая-то разумная материальная причина, и она будет найдена, чтобы объяснить это лицемерие.

Но внезапно, когда он отверг всю таинственность этого загадочного события, песни пастухов, посещение королей и предзнаменование звезды, ребёнок на руках матери слегка пошевелился и устремил на него свой пристальный взгляд. Когда один-единственный взгляд этих невинных безукоризненных глаз, исполненный такой нежности и благодати, упал на трактирщика, он не смог выдержать его. Он был потрясён, его собственный взгляд уткнулся в землю. Инстинктивно он отвернулся и, как человек, стремящийся только к бегству, пошёл обратно через двор, точно преследуемый.

В трактире стало тихо, слуги и гости разошлись на ночь. Но в передней, когда вошел Элах, один огонёк оставался не погашенным, и там, в одиночестве сидела Мальтес. На ней был свободный халат без пояса, щеки раскраснелись от какого-то горячительного напитка, а распущенные тёмные волосы рассыпались по плечам. Улыбка, которой она приветствовала его, была тёплой и приглашающей.

- Где ты был? Я уже начала волноваться, что ты не придёшь. И это после такого-то дня, когда я успела перекинуться с тобой всего лишь одним словечком. - Она протянула к нему руку.

- Подойди, присядь и выпей со мной. Скажи мне, какая я умница, что дождалась тебя. А затем скажи, как сильно ты меня любишь.

Ошеломлённый светом, её неожиданным появлением, и прежде всего, сумятицей в мыслях, Элах провёл рукой по глазам, а другой опёрся о дверной косяк.

- Что с тобой? Тебе нехорошо? - Затем она многозначительно рассмеялась. - Неужели, это потребность во мне делает тебя таким слабым?

Он не ответил. Она была последним человеком, которого он хотел видеть. Смеявшаяся над его чувствами она была в этот момент противна ему. Но он стыдился выказать перед ней свою слабость.

— Я, наверное, устал, — пробормотал он. «Сама знаешь, день был долгим».

- «Тогда садись рядом со мной, и я освежу тебя». Она повторила свой приглашающий жест.

— Нет… — отвернув голову, он стал искать оправдание. «Я действительно устал, Мальтес… у меня было столько дел… сегодня вечером мне необходимо отдохнуть».

Её лицо изменилось, ожесточилось - не столько от самих слов, сколько от тона, каким они были сказаны.

-Перестань, Элах, - резко крикнула она, - ты не можешь так со мной обращаться...

Но прежде чем она успела продолжить, он повернулся и ушёл.

По правде говоря, на него навалилась страшная усталость, и он тяжело, словно каждая нога налилась свинцом, поднялся по крутой лестнице в свою комнату. Он думал застать жену спящей, но, несмотря на поздний час, она ещё не легла. Сидя на низком табурете у открытого окна, задумчивая, одинокая фигура на фоне яркого неба, она смотрела наружу, такая тихая и погруженная в себя, что, казалось, не заметила, как он вошёл. Что-то в её позе или в его собственном душевном состоянии остановило его, и, хотя он хотел заговорить, он не мог подобрать слов. И вдруг его потянуло к ней с такой остротой чувств, какой он не испытывал уже много лет, с тех самых первых дней, когда, будучи неуклюжим юнцом, он искал её расположения. В теперешнем смятении своих мыслей он страстно желал поговорить с ней, открыть ей своё сердце и довериться ей. Но это была близость, которую он потерял за последние месяцы, и осознание того, что вина лежит на нём, оставляло его скованным и немым. И всё же он должен был заговорить, это была необходимость, которую нельзя было отрицать, и, наконец, с усилием воли он нарушил молчание.

-Не пора ли тебе спать? Последние дни выдались тяжёлыми.

- Они не показались мне тяжелыми, - ответила она, не двигаясь с места. - Для меня это было время радости.

-Тогда не испорть его лихорадкой. Ты же знаешь, что ночной воздух тебе вреден. Опусти ставни, я зажгу лампу.

- А она нужна тебе? - спросила она тихим голосом. - Разве снаружи недостаточно света от звезды?

- Да, звезда, - ответил он и замолчал. Затем, чтобы не выдать себя, он слабо попытался придать своему тону лёгкость. - В последнее время здесь происходят странные вещи... и сегодня тоже. Когда я пошёл запирать, появились трое высокородных незнакомцев… надменная троица, скажу я тебе... ни до кого из нас им и дела не было... не возьму в толк, что они тут делали?

- Они ушли, - тихо сказала она. - Я видела, как они пришли, и видела, как они уходили всего минуту назад, так что, без сомнения, они сделали то, зачем пришли.

Он видел, что она смотрит вниз, на ряд хозяйственных построек, окутанных теперь совершенной тишиной, и более чем когда-либо испытывал настоятельную потребность открыться ей, найти в её мудром опыте объяснение этой невероятной загадки, которая от начала и до конца так непрестанно мучила его. Но прежде чем он успел осознать это, момент прошел - со вздохом она встала и отправилась закрывать окно, говоря:

-Я лучше выключу свет, иначе ты не уснешь.

В молчании они начали раздеваться и вскоре улеглись, чтобы отдохнуть. Но как он ни устал, как ни старался, Элах так и не мог предаться сну, которого так жаждал. Никогда ещё он не знал такой душевной болезни, такого жалкого опустошения души, такого сокрушительного чувства собственной никчёмности. Он словно впервые увидел себя со стороны, глазами правды. Фундамент, на котором он строил свою жизнь, вся удобная структура его существования были подорваны последовательностью событий, которые ознаменовали эти последние дни. В этот момент просветления и самораскрытия, всё, чего он так жадно искал и к чему стремился, - прибыль и выгода, мирской успех, чувственные наслаждения - все теперь казалось тщетным и грязным. Особенно ясно он видел в истинном свете глупость и опасность своей связи с Мальтес. Он никогда не любил ее. Это было не более чем увлечение, капитуляция перед лестью и соблазнами человека, чья молодость в самом зените.

Теперь же, напротив, его мысли обратились к Серайе, его жене, которая столько лет шла с ним рядом по жизни, работала вместе с ним, терпела его раздражительные слова, его капризы и эгоизм, безропотно сносила зной и тяготы дня. Как он мог принимать всё это как должное, не сказав ни слова благодарности? Терпение и доброта, любовь к ближнему, стремление делать добро, и прежде всего, неизменное бескорыстие, — вот её качества, доселе непризнанные им, и они вознеслись над ним, чтобы противостоять и обвинять его. Лоб его покрылся испариной. Этот неземной свет, проникая сквозь щели ставен, отбрасывал светлые полосы на стены, казалось, заключал его в тюрьму за его беззаконие. Охваченный волной раскаяния и угрызениями совести, он повернулся к ней.

- Серайя… ты не спишь?

Она тотчас ответила ему: она тоже не могла уснуть. Между ними повисла напряжённая тишина, затем, ниточки его языка, наконец, развязались. Срывающимся голосом, безудержным потоком слов, свидетельствующих о его смятенном духе, он признался в неверности, выразил своё сожаление, попросил у нее прощения. Завтра он порвёт с Мальтес, и отошлёт её вместе с братом. Она, молча, слушала его, сжимая его руку в знак моральной поддержки, а когда он умолкал, утешала его спокойными и ласковыми словами.

После освобождения от всего того, что было у него на душе, он почувствовал огромное облегчение. Он как будто сбросил с себя бремя, и с возобновившейся близостью он стал говорить свободно, доверительно, даже в какой-то степени экстравагантно, так как именно такова была его натура, что, вынырнув из глубин, он должен был воспарить до противоположной крайности.

«Скажи мне, Серайя… дорогая жена… всё, что произошло… что ты думаешь об этом?»

"Я не знаю. Но в одном я уверена: в том, чему мы здесь были свидетелями, заключена небесная тайна".

- «С моей стороны, — размышлял он, — стараясь сложить факты воедино, — а ты знаешь, что я всегда был человеком логичным, — этот малый вполне мог бы быть сыном какой-нибудь важной высокопоставленной особы — августейшего лица… один Господь знает кого». ... тем не менее, этот кто-то, по известным лишь ему причинам, пожелал скрыть происхождение ребенка. Все обстоятельства, особенно безвестность рождения - хотя смысл этого не совсем понятен мне - указывают на это.

Так он говорил несколько минут, импровизируя, а затем заключил: - Как бы то ни было, я должен признаться, что мне стыдно за мою бесчувственность - настолько, что я с готовностью загладил бы вину.

Трактирщик замолчал. С тех пор как взгляд Младенца проник в его сердце, в нём зародилось страстное желание, рождённое неожиданной любовью и взращенное инстинктом обладания. Так, с оттенком прежней важности, он продолжал:

- Я тут подумал, дорогая жена… если возможно… мы могли бы предложить забрать младенца себе.

С минуту она не отвечала. Потом медленно, но уверенно покачала головой.

-Нет, Элах, это невозможно. Какая мать откажется от материнства?

- Но подумай, какие преимущества мы можем предложить. Мы богаты... по крайней мере, - осторожно вставил он, - умеренно… Я вполне могу позволить себе быть великодушным и добрым.

Последовало короткое молчание, затем она серьёзно сказала:

- Сегодня днём я разговаривала с Иосифом. Он сказал мне, что завтра они должны уехать.

"Завтра!" - Воскликнул Элах. - Это невозможно.

- Это возможно. Мать молода и сильна. И если её ребёнку угрожает опасность, она не станет медлить.

-Опасность?

- Прокуратор Ирод намерен причинить зло этому малышу.

- Ах, перестань, моя добрая жена, мне кажется, ты преувеличиваешь. Какие у вас есть доказательства этого? Иосиф сказал, от кого пришло предупреждение?

- От одного человека, Элах… одного из избранных… из тех, кто не руководствуется голосами мира. Таковы были пророки… и таков он… хотя он и не пророчествует, но это хороший человек. Уверяю тебя, они должны покинуть нас и на некоторое время уехать подальше отсюда.

Он хотел что-то сказать, но сдержался. Придерживаясь своего мнения, он, тем не менее, не хотел противоречить ей, досаждать ей спорами или навязывать свою волю. Его чувство к ней было слишком сладостным, его успокоение - слишком полным. Он просто сказал с непривычной для него мягкостью:

"Завтра я встану пораньше, поговорю с твоим достойным Иосифом, образумлю его по-доброму, и уговорю его… вот увидишь".

Она поняла, что он уловил лишь слабый отблеск того, что для неё было ясно, как небесный свет, что, хотя он и дивился этой тайне, но мог видеть её лишь поверхностно. И всё же, счастье от их примирения наполнило её душу миром. И в мире они уснули.

И в самом деле, когда наступило утро, Элах, проснувшись первым, был полностью сосредоточен на своей цели. Он разбудил Серайю, велел ей быстро одеться и спуститься вниз вместе с ним. Она улыбнулась его настойчивому тону, но с удовольствием подыграла ему. Минуя кухню, когда служанки уже принялись за работу, они прошли боковым проходом в задние помещения. Всходило солнце, стены и крыши Вифлеема, очерченные на фоне пятнистого неба, были охвачены румянцем зари. Воздух казался прохладным и свежим, а над оливковыми рощами, раскинувшимися на склонах, уже кружили дикие голуби. Элах взял жену под руку, когда они шли через двор. Хотя она заранее знала, что они должны найти, Серайя, надеясь вопреки всему, почувствовала, как болезненно забилось её сердце, когда Элах постучал, а затем распахнул дверь конюшни.

Да, они ушли. Если не считать быка и осла, маленькая хижина была пуста. Медленно вошел трактирщик, за ним его жена, разочарованно оглядываясь по сторонам, как будто ища что-то, какой-то след его обитателей, что мог бы ещё остаться. Дом был аккуратно прибран, пол очищен от соломы и тщательно подметён, всё действительно было приведено в порядок лучше, чем раньше. В воздухе слабо витал смешанный аромат мирры и ладана, а на краю яслей, где лежал Младенец, остался кусок золота.

— Видишь, — Серайя не удержалась от упрёка, — Мария заплатила за свое жилье.

Элах густо покраснел: золото действительно десятикратно покрыло бы стоимость его лучшей комнаты. Он поднял драгоценный металл, который оказался не монетой, а куском странной формы, сохранившим, без сомнения, форму, в которой он был доставлен из шахты или из русла какой-то далекой реки. Долгое время он молча его изучал, а потом, как ни странно для человека, обычно столь жадного, передал его жене.

«Возьми… это твое».

Серайя взяла кусок. Она тоже с удивлением отметила его необычные очертания. Он имел грубую форму креста.

- А теперь, - Элах взял себя в руки, - мне предстоит многое сделать. Я молю тебя, оставь меня, пока я не управлюсь с делами. С высоко поднятой головой он повернулся и пошёл впереди неё к трактиру.

Вернувшись в свою комнату, Серайя некоторое время стояла в тревожном раздумье. Выполнит ли Элах своё решение отослать Мальтес и её брата? Как часто в прошлом он высказывал свои добрые намерения и, в конце концов, не смог их осуществить. Она знала его непостоянную натуру, знала также, что слабодушие не излечивается в одночасье. И всё же на этот раз она надеялась, да, она была полностью уверена, что его попытка искупить свою вину увенчается успехом.

Волна счастья захлестнула её. Вспомнив о тонкой филигранной цепочке, которую много лет назад подарил ей Элах при помолвке, она поискала её и, наконец, нашла в забытой шкатулке, спрятанной в ящике стола. Затем, нанизав свой маленький крестик на цепочку, она надела её себе на шею.

Начинался обычный трактирный день - на кухне побулькивали котелки, гости сновали по коридорам, шумели, и цокали каблучками по булыжникам двора. Были ли когда-нибудь эти дни чудес? Всё это могло бы показаться сном, если бы не крест, который лежал у неё на груди. Но для Серайи это был не сон. Мысленным взором она видела, как маленькая семья храбро движется дальше… Мария, Иосиф и Младенец… вечно продвигаясь по предопределенному пути, терпя лишения и гонения, исполняя свое небесное предназначение. Слезы увлажнили её глаза, когда она вспомнила неописуемое счастье - держать Младенца на руках. Он будет великим, подумала она… и это я видела Его, и держала в тот день, когда Он родился. Почувствуют ли другие, сейчас или в будущем, сладость этого благословенного дня? Этого она не могла сказать, но, перебирая пальцами крест, она поклялась: каждый год, пока я жива, даже если я одна во всём мире делаю это, я буду отмечать день рождения этого Младенца, и, храня его в своём сердце, я познаю счастье. Затем, тихо-тихо, она пробормотала то имя, которое, как сказала ей Мария, Ему дадут.

THE END

First published in 1958 by Hearst Publishing Co, Inc.