Никола Ренделл "Сногсшибательная Мэри" Серия: вне серии

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Переводчики: Кнопка, Terra d’amore

Редактор-сверщик: Марина Ушакова

Обложка: Мария Суркаева

Оформление: Eva_Ber

Глава 1

Джимми

У неё чертовски сильный хук² левой. Трудно сказать, как она выглядит на самом деле без этих больших голубых резиновых кап между зубов и чёрного мягкого шлема, охватывающего её челюсти и щёки. Но я точно хочу, чтобы мои руки получили доступ к этому телу. Её розовая футболка с низким вырезом плотно прилегает к коже, а на груди красуется надпись: «НИЧЬЯ КОШЕЧКА».

Холодный сквозняк дует из окна, посылая мурашки вверх по её рукам. Тонкая струйка пота стекает вниз в её декольте, и я вижу, как напрягаются её соски. Господи. Маленькими прыжками она направляется обратно в свой угол и наклоняется за бутылкой воды. Эластичные чёрные легинсы, и нет контуров белья.

Чёёёёрт.

Звенит зуммер, и мы готовы к бою.

Девушка держит перчатки перед лицом, готовая начать. Её перчатки цвета розовой жвачки с белыми манжетами — это самое девчачье оружие, которое я когда-либо видел.

Но меня беспокоят не перчатки, а её глаза, смотрящие на меня. Дерьмо, эти глаза. Этот сумасшедший тёмно-зеленый. Зелёные, как листья. Как зелёный самолет. Как наличка. Цвет, который может свести парня с ума.

Неожиданно я получаю удар в живот и сгибаюсь, ощущая вкус «Геторэйда»³, который пил час назад. До того, как мне удается сделать вдох или хотя бы поднять перчатки, чтобы её замедлить, девушка с силой ударяет мне под рёбра, выбивая весь воздух из моих лёгких. Я задыхаюсь и отшатываюсь назад на канаты.

— Иисус Христос, — стону я. — Кто ты?

Её глаза освещаются улыбкой. Эта грёбаная прекрасная улыбка, которая сразу западает мне в душу. Потом девушка подпрыгивает на носочках и ударяет перед собой перчатки друг о друга. Хлоп, хлоп.

— Я Мэри! — говорит она через капы. — И ты медленный!

Мило, но, да… нет. Ещё никто не говорил со мной так. Никто. Я отталкиваюсь от канатов, оказываясь перед лицом Мэри в центре ринга, нос к носу. Я нажимаю на её плечо с сексуальными бицепсами. Я на взводе, но размышляю, смогу ли ударить девушку?

Нет. Чёрт, нет.

Поэтому я вытягиваю свою руку между нами, и моя перчатка оказывается прямо под её ключицей. Она замахивается на меня, но я на фут выше и у неё нет шансов.

— Придурок!

Разумеется.

С другой стороны, теперь я могу хорошенько рассмотреть её вблизи, но не настолько близко, чтобы она избила меня. У Мэри крепкие ноги, и небольшой изгиб её тазовых костей едва виден через легинсы. Я позволяю своим глазам проследить за линией от пота на внутренней поверхности её бёдер, которая тянется до влажного и жаркого места, где соединяются её ноги. Бл*дь. Я хочу, чтобы мои руки оказались там. Я хочу почувствовать мягкость и силу. Я хочу узнать вкус этого пота. То, как эта мягкость будет ощущаться под моим языком.

Зуммер издает звон. Я отталкиваю Мэри, мягко ударяя тыльной стороной перчатки в её плечо. Она разворачивается и уходит в свой угол, как и я.

Схватив свою бутылку с водой, я лью её в рот, не отрывая глаз от девушки. Она чертовски красива. Чертовски великолепна. Женщина мечты. Фантазия.

Мэри делает один большой глоток из розовой бутылки Nalgene⁴, и немного воды попадает мимо её рта, скользя каплями вниз по шее. Она смотрит прямо мне в глаза. Её грудь вздымается. Глаза вспыхивают. Губы сжимаются. И тогда что-то в ней меняется. Она резко снимает футболку и кидает её на пол, так что единственное слово, которое теперь видно на сброшенной футболке, — «КОШЕЧКА».

Дзинь.

Её тело чертовски совершенно. Я имею в виду идеально. Сквозь защиту с моих губ срывается стон, и я оглядываю девушку сверху вниз. Худощавая, но не тощая. Сексуальная и сильная. Тело бойца. Женское тело. Тело, достаточно сильное, чтобы принять всё, что я хочу ей дать. И даже больше.

Она поворачивается, чтобы поставить бутылку с водой, сгибаясь в талии. И в тот момент я вижу её. Татуировку. Это лента из чёрного кружева, которая бежит красивой, женственной линией вниз по её спине от правого плеча до левого бедра, изгибаясь вниз и скрываясь под штанами. Сильная, как чёрт, и красивая, как ожившая фантазия. И с самой сексуальной татуировкой, которую я когда-либо видел в своей жизни.

Воткните в меня долбанную вилку. С меня хватит.

— Красивая татуировка, — говорю я ей, когда мы опять готовы к бою.

— Спасибо, — отвечает Мэри, наклонившись к моему плечу.

— Я никогда не видел ничего подобного.

Я снова обнимаю девушку своей рукой и притягиваю к себе. Я чувствую запах чего-то знакомого, но не могу определить, что это. Эта женщина свободно выскальзывает из объятий и движется за моей спиной. Через секунду всё, что я могу слышать, — это стук её ботинок о маты.

— Я взбунтовалась, когда мне исполнилось тридцать. Либо это, либо клеймо проститутки.

— О чём ты? — я резко обернулся, оказавшись лицом к лицу с девушкой.

— Порхай как бабочка, жаль как пчела, — она натянуто улыбается через капу во рту. Её перчатка рассекает воздух, разрезая шум в тренажёрном зале. Вууух.

Я поднимаю правую руку вверх как раз вовремя, чтобы блокировать её удар и не дать ударить себя в челюсть. Кажется, что от удара мое предплечье превратилось в желе.

Уклонившись от еще одного отличного удара, и я проскальзываю девушке за спину. Волосы на её затылке вьющиеся и влажные, длинной тёмной косой спускающиеся вниз по спине. Полоска влажной ткани в верхней части её штанов потемнела от пота.

— Почему мы дерёмся? — рычу я, когда оказываюсь ближе. — Почему бы нам не пойти выпить? Ищем неприятностей? Валяем дурака? Позволь мне увести тебя.

Она поворачивается ко мне лицом с широко распахнутыми от удивления глазами.

— Ты хочешь выпить со мной?

— Чёрт, да, хочу. И ещё много других вещей.

— Хочешь меня? Тогда борись со мной.

Она выстреливает своими баблгамовскими⁵ розовыми пушками в мой живот несколькими комбинациями, которые заставляют меня почувствовать себя 283-фунтовым⁶ тяжёлым мешком.

Я стараюсь уйти влево, но она намного быстрее. Удар достигает моей черепной коробки, сотрясая мозг.

— Пошла ты, — огрызаюсь я.

— Молодец, мальчик!

Ну уж нет. Никто не говорил мне «молодец, мальчик». Я Джимми Гуддамнед⁷ Фалькони. Я не мальчик. Ни за что.

— Молодец, девочка!

Я толкаю её в плечо грудью, когда девушка произносит сквозь капу:

— Ты дерёшься, как будто увяз в сиропе. Но ты сильный. Ты какой-то спортсмен?

Сначала мне хочется рассмеяться. Примерно в ту же секунду я думаю, что попал на шоу «Подстава» или что-то в этом роде. Потому что я не могу сходить в туалет в самолёте без того, чтобы кто-нибудь не попросил меня подписать салфетку. Я не могу пройти через «Костко»⁸, чтобы кто-нибудь не попросил меня подписать их список покупок. Какой-то спортсмен?

Я Джимми «Сокол» Фалькони. Квотербэк⁹ «Чикагских-чёртовых-медведей». Я не кто-то.

Но в её глазах никакого узнавания. Никакой фанатской вспышки. Никаких признаков, что она претворяется — Мэри совершенно спокойна. Для неё я просто парень, получающий по заднице от девушки в розовых перчатках.

— Алло? — она давит на мой подбородок медленным апперкотом¹⁰ справа.

Очухавшись, я даже не знаю, как ей ответить. Я играю нападающим за «Медведей». Может, она даже никогда не слышала о них? Она, вообще, слышала что-нибудь о футболе? Игре американцев? Бл*дь. Я даже не знаю, как начать. Мне никогда не нужно было это объяснять. Люди просто знали.

— Да, мне нравится заниматься.

— Тогда докажи это, — говорит она, полная энергии, и вставляет капу назад в рот.

Бум! Удар приходится мне в живот. Бах! Еще один прямо в мой бицепс. Я оборачиваю одну руку вокруг девушки и подтягиваю её ближе, зацепив шею согнутой в локте рукой. Я тяну её к себе, обернув обе руки вокруг, чтобы ощутить ее тело, прижатое к моему… но также, чтобы дать себе чёртов перерыв.

Она немного сопротивляется, пытаясь освободиться, но я вижу улыбку на её лице и небольшие морщинки на коже вокруг глаз.

Я притягиваю её голову ближе к своей. Я, должно быть, в два раза тяжелее неё, поэтому сейчас у этой красотки нет ни одного шанса освободиться. Мы в полусреднем и супертяжёлом весе. Абсолютно неправильный класс. Но потом она упирается своим лбом в мою грудь. Я смотрю на неё сверху, её бицепсы сокращаются и… бум-бум-бум.

Каждый раз, когда она прикасается ко мне, я теряю немного воздуха и стону.

— Чёрт-чёрт-чёрт.

— Молодец, мальчик.

Бл*дь.

Я держу Мэри прижатой к себе, и она начинает бить меня сильнее, отчего мне хочется обнять её еще крепче. Я прижимаю нос к её голове и чувствую запах шампуня и кондиционера от её густых каштановых волос. Кокос.

Пока я отвлёкся на этот запах, думая о солнцезащитном креме, музыке укулеле¹¹, напитках с зонтиками и этой женщине на пляже, она выскальзывает из-под моих рук и появляется перед моим лицом.

Вот дерьмо.

— Что, цыплёнок, струсил? Собираешься ударить меня в ответ? Или хочешь кружить по рингу целый час? Мне не сложно это сделать. Но я должна идти домой, чтобы покормить собаку.

Хлоп, хлоп — она снова стучит перчатками друг о друга.

О нет, ни за что. Я не собираюсь позволять хорошенькой девушке так говорить со мной. Я тяжело вздыхаю и собираюсь с духом.

Я наношу ей удар. Хук. Перекрёстный.

И она блокирует меня каждый чёртов раз. Блокирует меня также уверенно, как до этого била. Как будто она наперед знает все мои атаки.

Пам, пам, её перчатки движутся в мою сторону и бьют. Кажется, я чувствую их в селезёнке. Достаточно. Достаточно. Гнев вскипает во мне, как дешёвая водка после долгой ночи.

Я Джимми Фалькони. И я хочу, чтобы эта девушка знала моё имя.

Я разминаю свою шею и становлюсь серьёзным. Втягивая воздух через отверстие в капе, я держу кулаки наготове и зажимаю Мэри в угол, отчего её глаза вспыхивают. Она сильно потеет, её тушь размазалась, волосы спутались, а кожа стала скользкой. Это делает её опасной. Сердитой. Я бы хотел ещё немного размазать эту тушь. В постели. Немедленно. Но для начала, я собираюсь показать этой женщине, кто тут главный.

Чем больше она двигается, тем горячее становится. В этот момент что-то бросается мне в глаза. Это надпись на белых манжетах её перчаток. Слова расплывчато выведены чёрным маркером.

На правой перчатке: «СЕЙЧАС БУДУТ…»

На левой: «…НЕПРИЯТНОСТИ!»

Хлоп.

Она пригвождает меня неожиданным ударом в челюсть, и мои зубы стучат о капу.

— Да пошла ты, — рычу я на неё сквозь свою перчатку, прижатую сбоку к лицу.

Девушка соединяет свои перчатки и опускает подбородок.

— У нас спарринг или болтовня? Ударь меня! — отскок, отскок, отскок. Бабочка, пчела. Хлоп, хлоп, хлоп. — Я не сломаюсь!

Я несколько раз разрабатываю свою челюсть, открывая и закрывая её, и размышляю. Ладно! Хорошо. Хорошо. Я не думал, что всё будет так происходить, но определенно смогу справиться с вражеской защитой. Это не в первый раз. Я изображаю «старый лифт», осматривая её — вверх, вниз, опять вверх, и останавливаюсь на уровне пупка Мэри немного дольше, чем следовало. Но потом у меня возникает план. Я полагаю, что могу ударить её в живот. Не слишком сильно, чтобы причинить ей боль, но достаточно, чтобы дать ей знать, кто тут главный.

Это буду я. Я, котёнок. Я.

Подталкивая её в плечо перчаткой, я вытесняю девушку назад. Наши глаза встречаются, и сквозь меня проходят… искры.

Эта женщина.

Вот эта. Прямо здесь.

Я хочу её. Это чертовски плохо.

Чёртов тренажёрный зал с его десятью телефонами, играющими мариачи¹², не замолкая. Ребята рядом с кулером подзадоривают её своими комментариями. Но на ринге только я, она и пот, покрывающий наши тела. Мягкая кожа, блестящие глаза. Она пахнет как летний день и смотрит на меня так, как не смотрела ни одна женщина. Никогда.

Как будто она собирается овладеть мной.

Но это же полная чушь.

Красавица немного приподнимает подбородок и растягивает губы вокруг капы. Вытирает нос своей перчаткой и затем опускает голову.

— Давай! Ты собираешься драться или только валять дурака?

Я слегка ударяю её в живот своей левой рукой. Правой делаю хук в челюсть. Я поднимаю её подбородок своей перчаткой так, что её глаза встречаются с моими. Потом притягиваю её ближе, и моя рука снова оказывается у задней части её шеи.

— Ты хочешь повалять дурака? — произношу ей на ухо.

Бам, ещё один удар в живот.

— Я даже ещё не начинала, — отвечает девушка.

Чёрт возьми.

Она хочет поиграть? Чтоб меня. Я буду играть. Я буду играть жёстко. Я расквитаюсь. Но мне нужны её глаза. Глаза чемпиона. Глаза победителя. Самые дерзкие глаза, которые я когда-либо видел. Том Бреди¹³ — ничто по сравнению с таким дерзким взглядом. Мне повезло, что эта девушка не какой-то АБЧ чемпион¹⁴. Господи.

Но я могу победить эту женщину. Да, конечно, я уверен, что, чёрт подери, могу.

Возможно.

Я решаю нанести прямой удар, который планирую сделать настолько сильным, чтобы заставить её задуматься, но чтобы не причинить ей боль и не травмировать её. Я знаю свою мощь. Этот удар всегда срабатывает в драках в баре и потасовках на поле. Всеамериканский ход. Как только я появляюсь, всё замедляется. Во мне 6 футов 6 дюймов, 283 фунта¹⁵, и я зарабатываю деньги, играя в мяч. Когда я совершаю этот прямой удар, Мэри чертовски молниеносно уворачивается. Смазано. Элегантно. Стремительно. Так что, когда моя рука пролетает по воздуху, она попадает в 12-унциевые¹⁶ тренировочные перчатки, которые девушка выставляет перед собой.

Эти глаза опять сверкают, и она так сильно улыбается, что я могу видеть её ямочки на щеках.

Ямочки. О, чёрт.

Я смотрю, как напрягается её плечо, трицепс сжимается, и тогда девушка позволяет мне почувствовать её настоящий удар.

Он идёт слева направо, блокируя мне обзор. Я не вижу мексиканский флаг на стене. Я не вижу граффити над окнами. Нет. Вселенная превращается в розовый баблгам.

Это не больно, по крайней мере, не в начале. Я лечу назад, и у меня есть достаточно времени, чтобы подумать — так вот как ощущается нокаутирующий удар …

Потом всё становится чёрным.

______________________

Примечания:

1 — другое название книги «Святая Мария» — сущ. 1. Футбол. Очень длинный пас, сделанный в отчаянной попытке набрать очки в конце игры. 2. Любая попытка с небольшим шансом на успех. Происхождение: 15 век. Перевод средневекового латинского «Ave Maria».

2 — Хук — классический фланговый удар из традиционного бокса. «Хук» в переводе с английского означает «крюк», что совпадает с традиционным русским названием этого удара.

3 — «Геторэйд» — название спортивного энергетического напитка.

4 — Nalgene — компания, занимающаяся производством пластиковых бутылок, фляг и прочих емкостей для напитков и еды.

5 — «Бабл гам», что в переводе значит «резина для пузырей», это название одного из видов жевательной резинки, который отличается своей способностью надуваться, как пузырь.

6 — 128 кг

7 — «Гуддамнед» в переводе проклятый.

8 — «Коско» — крупнейшая в мире сеть складов самообслуживания клубного типа и пятое по величине продаж розничное торговое предприятие в США.

9 — Квотербэк — нападающий.

10 — Апперкот — классический удар из традиционного бокса; наносится кулаком по внутренней траектории, при этом кулак повёрнут на себя.

11 — Укулеле — гавайский четырёхструнный щипковый музыкальный инструмент.

12 — Мариачи — один из самых распространённых жанров мексиканской народной музыки.

13 — Том Бреди — игрок в американский футбол , распасовщик ( квотербек ) команды « Нью-Ингленд Пэтриотс », выступающей в Национальной футбольной лиге (НФЛ). Брэди выступал за Мичиганский университет . В 2000 году он был выбран на драфте в шестом раунде. Брэди добился выдающихся успехов и считается одним из лучших игроков в истории американского футбола. Он неоднократно выигрывал Супербоул , становился лучшим игроком этих матчей, участвовал в Про Боуле . Рядом изданий признавался «Спортсменом года».

14 — Абсолютный бойцовский чемпионат (АБЧ) — спортивная организация, базирующаяся в Лас-Вегасе, США, и проводящая бои по смешанным правилам (также известные как ММА.

15 — 201 см, 128 кг

16 — 0,3 кг

Глава 2

Мэри

Я вовсе не хотела бить его по лицу, но он медленно дерётся, словно большой неповоротливый бык. И он даже не повернулся, подставив тем самым щеку для скользящего удара. Так что сейчас он здесь, в виде большой мускулистой кучи на полу. Очень сексуальной мускулистой кучи, с распростёртыми объятиями и слегка приоткрытым ртом.

Я падаю на колени, снимаю перчатки и шлем и бросаю свою каппу в сторону. Я щипаю большие бычьи щёки, чувствуя его щетину под кончиками своих пальцев.

Я была в тесном контакте с большим количеством парней на этом ринге. Большие, худые, средние, маленькие. Ребята прямо из окружной тюрьмы Кук. Ребята, которые тренируются в спортзале круглосуточно. Но я никогда не была так близко к кому-то такому…

Просто…

Невероятно...

Горячему.

Сняв его шлем и вытащив капу изо рта, я понимаю, что все еще хуже. Он не просто горячий, не просто красивый и не просто аппетитный. Парень прекрасен. Челюстно-дробильно прекрасен. Как парень, который должен рекламировать фланель и футболки для L.L. Bean¹ или, возможно, сниматься в рекламе для бритв с пятью лезвиями, потирая свою сексуальную челюсть и глядя в зеркало. Так и вижу: «Джилет». (Модель мужественно потирает свою челюсть, а затем сексуально улыбается.) «Для идеального мужчины».

Ага. Это лицо.

Владелец клуба, Мэнни, перешагивает через канаты и бросает несколько пачек нюхательных солей на грудь «Джилету». Они похожи на маленькие солевые пакетики, которые вы можете получить «У Венди»².

— Мэри, — хмурится Мэнни. — Мы уже говорили об этом. Ты должна перестать вырубать платёжеспособных клиентов. Я тут пытаюсь вести бизнес. Понимаешь меня?

Я трясу Джилета. Буду использовать соли только в крайнем случае. Сама не знаю, но слышала, что это ужасный способ, чтобы очнуться.

— Прошло целых две недели, Мэнни. Сделай мне небольшую поблажку.

Мэнни поднимает массивную руку Джилета, а затем с грохотом опускает её на маты, как люди делают с трупами в шоу о преступлениях.

— Не думаю, что у меня есть достаточно большой пластиковый пакет. Придется съездить за ним в магазин стройматериалов «Dexter-style».

Прижав своё ухо к телу Джилета, я слышу сильный стук его сердца.

— Он не мёртв, — я снова щипаю его великолепное лицо, чувствуя сильные, сексуальные мышцы челюсти под своими пальцами. — Он просто... отдыхает.

— Да, конечно. Как Аль Капоне. Как Че Гевара. Как мой дядя Фелипе. Отдыхает. Пффф, — Мэнни подходит к телу большого парня и делает первый снимок полароидом для нокаут-стены, который падает на его грудь. — Я пойду, замешаю немного бетона. Озеро ещё не замёрзло. Никто не узнает. Я переговорю с парочкой знакомых копов.

Немного тревожно. К настоящему времени здоровяк уже определённо должен подавать хоть какие-то признаки жизни. Например, движения глаз. Бровей. Но ничего нет.

— Он не кажется тебе знакомым? — спрашивает Мэнни, наклоняясь, когда третья фотография приземляется лицевой стороной на грудь парня. Мэнни поворачивает его лицо в одну сторону, потом в другую. — Может быть, он снимается в кино?

Я не думаю, что он такой знаменитый.

— В рекламе бритвы «Джилет». Я уверена, — я вскрываю маленький пакет нюхательных солей, из-за чего мои собственные глаза начинают усиленно слезиться.

Я взмахиваю им у него под носом. Вообще никакой реакции.

Ой-ой.

— Думаю, это не лучший способ познакомиться с мужчиной. Почему ты не можешь зайти в Интернет, как делают все нормальные девушки? — спрашивает Мэнни.

Я вскрываю вторую пачку солей и пытаюсь опробовать её.

Ничего. Либо этот парень невосприимчив, либо его контракт с «Джилет» привёл к серьёзной травме головы. Что бы это ни было, это не очень хорошо.

Мэнни наклоняется вниз.

— Как обычно? Ты делаешь компрессию, а я буду дуть ему в рот?

Это стандартная процедура работы. Но потом я смотрю на эту челюсть. Эти губы. Это лицо.

— На этот раз ты делаешь компрессию.

Мэнни тянет.

— М-м-м, окей.

В последний раз, прежде чем мы серьёзно начнем отрабатывать реанимационные приёмы 911 на этом прекрасном мужчине, я трясу его голову на своих коленях и снова подношу нюхательные соли ему под нос. Ладно, хорошо. Возможно, я держала их там так долго, что почти потеряла в его ноздре.

— Давай, красавчик, — шепчу я. — Вставай. Пожалуйста. Я отведу тебя выпить. Просто открой глаза… — я делаю глубокий вдох и даю ему пощёчину. — У Мэнни нет страховки на такие случаи. Пожалуйста.

После этих слов его веки трепещут, а сам он начинает глубоко дышать. Я приготовилась к обычной рутине возвращения сознания — пострадавшие обычно барахтаются, как петухи, или вскакивают стрелой вверх, как сделала Ума Турман после того, как ей вогнали шприц в самое сердце в «Криминальном чтиве».

Этот парень, однако, отличается от всех остальных. Он не дёргается, не пугается, он просто просыпается — ленивый, мечтательный, знойный, медленный и сексуальный. Как большой лев, дремавший в тени.

— Привет, киска, — говорит он, улыбаясь мне и прикладывая руку к своему лбу, демонстрируя невероятно красивый трицепс.

Ооооох, мальчик.

— Здравствуй.

— А у тебя есть сила в этих пушках.

— Мне очень жаль, — я укладываю его голову так, что она лежала по центру моих коленей.

— Я был уверен, что ты уйдёшь…

Его взгляд перемещается с моих глаз на губы. На моё декольте. На мой живот. И потом опять поднимается наверх.

— Не жалей. Ты предупредила меня.

Боже, то, как он смотрит на меня. Мои бёдра сжимаются, как будто он дёргает меня за верёвочку.

— Разве?

Он кивает.

— Да. Примерно так: сейчас будет неприятность, — он поднимает бровь. — И вот ты здесь.

____________________

Примечания:

1 — L.L. Bean — обувная марка.

2 — Wendy's (дословно — «У Венди»; офиц. рус. «Вендис») — американская сеть ресторанов быстрого питания, принадлежащая The Wendy's Company.

Глава 3

Джимми

Джо Нэмет сказал: «Когда ты побеждаешь, ничего не болит».

Пусть я лежу на спине с головной болью, как будто слишком быстро умял смузи, но я чертовски в выигрыше. Просто посмотрите на её личико. Оно великолепное. Эти веснушки, эти губы. Всё. У этой девушки чертовски горячее тело, но её лицо по красоте затмевает даже его.

Кроме того, какие сиськи. Я стону и притворяюсь, что потираю свои виски. На самом деле я смотрю на изгиб её живота. Край её татуировки просто обвивается вокруг, подчеркивая линию талии. Боже, да.

— Мне очень жаль, — говорит она. — Мне больше не разрешают драться со своей весовой категорией, но я подумала, что ты выдержишь.

— Ауч.

— О, нет, — красотка прижала руку ко рту. — Я имела в виду... извини. Просто... Мне очень жаль.

Я знаю, что она лжет. Ни черта ей не жаль. Вероятно, она оставила за собой след из парней в отключке отсюда и куда бы она ни шла, но я не гордый. Я буду следующим мужчиной в очереди. Я точно это сделаю.

— Сколько ты весишь? Пятьдесят пять? И ты вырубила меня?

— Пятьдесят семь! — она говорит это с гордостью, и мне это нравится. Лот пятьдесят семь. Продано.

— Ты умеешь бить, — я изучаю урон своим языком. Горячий металлический вкус крови наполняет рот, и слюна жжёт порез на моей нижней губе.

Я оглядываюсь вокруг. Никто не обращает внимания. Ещё одно доказательство того, что она делала это раньше.

— Извини. Я не подумала. Позволь мне... — она прижимает к моей губе кусок ткани. Я чувствую запах пота, соли и жары. Резкий стойкий запах аммиака ударяет мне в ноздри. Капля пота бежит вниз по её шее и с хлопком подает на мою грудь.

Она обхватывает моё лицо руками и смотрит мне в глаза.

— Я не думаю, что у тебя сотрясение.

Окей. Возможно, я не знаю всего, но точно могу сказать, когда получил сотрясение. Но сейчас я не собираюсь разбираться с этим один, потому что хочу, чтобы она и дальше сидела именно в таком положении.

— Может быть, — я слежу за ней глазами. — Травма головы может быть очень сложной.

Её губы растягиваются в медленной улыбке, от чего на щеках появляются маленькие ямочки.

— Твои зрачки выглядят нормально.

Кокос. Я чувствую его запах. Определенно, кокосовый орех. Хорошо, что я уже лежу на спине. Она поднимает один палец и перемещает его из стороны в сторону перед моими глазами. Я не следую за ним, сосредоточившись взглядом на коричневом пятне на её левой радужке.

— Если ты не можешь следовать за моим пальцем, то думаю, нам нужно позвонить в 911...

Я принюхиваюсь — мой нос все еще горит от аммиака.

— Если я позволю тебе снова отправить меня в нокаут, то мы будем продолжать делать это всю ночь?

Она обижается и сжимает в кулак свою перевязанную руку.

— Позволишь мне? Позволишь мне отправить тебя в нокаут?

— О, да. Позволю тебе.

Она приподнимает голову, и в её глазах явно читается: «Враньё!»

— Чёрт, да, я позволил меня вырубить. Иногда нужно проиграть, чтобы получить то, что ты хочешь.

Мэри позволяет моему лицу опуститься, положив мою голову обратно себе на колени. Изгиб её бедра поддерживает мне шею. Она снова награждает меня тем же взглядом, который я заметил прямо перед тем, как провалился в темноту.

— Да? И что ты хочешь?

— Думаю, ты знаешь, — и я позволяю своему взгляду опуститься на её декольте.

Она сжимает губы, как будто не может поверить, что я действительно это сказал.

Ха. Ну и кто теперь главный?

Я срываю липучку манжеты с перчатки на правой руке и стряхиваю её.

— Я Джимми, — говорю я, протягивая ей свою руку. Мэри мягко пожимает её, усиливая хватку и поднимая меня в сидячее положение на середине ринга. Всё еще держа свою правую руку в моей, красотка мягко поддерживает меня за спину другой рукой.

— Мне очень жаль, что так получилось.

— Я всё равно буду всё отрицать.

— Были свидетели, — она оглядывается через плечо на несколько групп парней в спортзале.

— Ты знакома с этими грубиянами?

— Они делали фотографии. Для Стены нокаутов, — говорит она, усмехаясь.

Сволочи. Великолепно. Просто замечательно. «ДЖИММИ ФАЛЬКОНИ ВЫРУБЛЕН ДЕВУШКОЙ В РОЗОВЫХ ПЕРЧАТКАХ». Я уже вижу это на Bleacherreport.com¹.

— Снимки хорошо горят.

Теперь она по-настоящему улыбается и, чёрт возьми, она хорошенькая. Нет, она потрясающе великолепна. Как нокаут с последующим сокрушительным падением.

— Я рада, что ты в порядке. Если бы ты не очнулся, было бы много бумажной работы.

Я смеюсь, отчего чувствую боль в боку из-за нескольких комбинаций, которые эта красотка проделала ранее с моей селезёнкой. Я хватаюсь за живот и плюхаюсь назад на мат.

— Нужен лед?

— Дай мне умереть с достоинством.

Она становится строгой.

— Отлично. Мы будем вспоминать тебя с теплотой, — и она отдаёт мне честь.

Забавно, она ещё и весёлая?

Хорошо, Фалькони. Время отправиться в очковую зону². Время вернуть Суперкубок домой.

— Хорошо. Я дам тебе победить, если ты позволишь мне купить тебе ужин.

Её глаза скользят по моему лицу.

— Ужин? Приближается метель. Кроме того, тебе возможно придется наложить шов на губу.

— Ни за что. Я возьму какой-нибудь суперклей. К чёрту метель. Пойдём со мной.

— Крутой парень.

Я изучаю впадинку у основания её горла, а затем встречаюсь с её глазами, стараясь удержать её взгляд.

— Ужин и напитки.

Мэри встаёт и протягивает мне замотанную руку. Мы стоим лицом к лицу, и она оценивает меня, как будто мы находимся на каком-то матче по АРМ-реслингу в полный рост. Иисусе.

И она до сих пор не сказала: «Разве ты не играешь за...», как это делают все остальные. Поэтому я спрашиваю:

— Тебе нравятся другие виды спорта, помимо нокаутирования ничего не подозревающих незнакомцев? Может быть... футбол?

Я приподнимаю для неё канаты, и девушка наклоняется, чтобы выйти из ринга. Чёрт возьми, эти бёдра. Эта кожа. Изгиб её талии. Лепестки кружев, которые едва касаются её позвоночника. В моей голове тут же вырисовывается образ о том, куда идёт татуировка и насколько сексуальны эти чернила на коже её задницы.

— Не-а. Это проблема? — спрашивает она. — Собираешься внести неразбериху в наш разговор, чемпион?

— Нет, ничего такого, — неважно, знает ли она меня или нет. Потому что я планирую, что довольно скоро она будет произносить моё имя снова и снова.

____________________

Примечания:

1 — Bleacherreport.com — веб-сайт, который специализируется на спортивной культуре. 

2 — Очковая зона — 10-ярдовая зона в американском футболе, которая находится между линией цели и границей поля.

Глава 4

Мэри

Джимми брызгает себе в рот немного воды, затем берет футболку со скамейки и вытирает лицо. Он вздрагивает, когда прикасается к разбитой губе, но пытается скрыть это, улыбаясь мне.

И подмигивая.

Вы можете много узнать о парне, наблюдая, как он ведет себя в первые минуты после возвращения в сознание из нокаута. Это похоже на дурацкие уровни в тесте в каком-нибудь журнале. И этот парень ведет себя очень мило на всех уровнях. Честно говоря, я действительно не чувствую вины за то, что отправила его в нокаут. Я поднимаю снимок, который Мэнни оставил возле моей сумки, и протягиваю его ему.

— Для твоего фотоальбома.

Он вздрагивает и стонет.

— Не напоминай мне. Давай, Мэри. Просто обед и выпивка. Что может случиться? — он улыбается.

— Не могу даже представить, — я разматываю бинты для спарринга на левой руке и возвращаюсь к событиям на ринге. Хочешь еще один раунд?

— Не можешь представить?

Хотя нет, я ещё как могу. Я поняла, что может произойти, когда он обнял меня. Такой близкий жар, этот гнев, это восхитительное напряжение, которое может снять только одно.

— Не-а.

— А я могу, — рычит он.

— Мне нужно принять душ, — говорю я. — А утром на работу.

В знак капитуляции Джимми поднимает вверх руки, и я ловлю себя на разглядывании его косых V-образных мышц живота, выделяющихся под спортивными шортами. Господи, о боже, о боже. Я чувствую напряжение глубоко между моих бёдер.

Теперь настала моя очередь впрыскивать в рот немного воды. Я вытираю пот с глаз и снова смотрю на мышцы. Несравненный вид.

— Послушай, я не собираюсь тебя похищать. Я всего лишь хочу тебя пригласить. И если я слишком сильно давлю, то мы оба знаем, что ты можешь оставить меня на тротуаре пускать слюни. Так что ты теряешь?

Я честно не знаю, почему заставляю его усиленно меня обрабатывать. Конечно, я собираюсь сказать да. Было бы безумием отказываться, но в нём есть некая самовлюбленность, которую я нахожу немного раздражающей. Эта дерзкая, стареющая слава победителя, от которой я хочу его немного избавить. Заставить его поработать. Поэтому вместо «Да» я говорю:

— Хмммм. Где?

Джимми окидывает меня взглядом с ног до головы. Могу с уверенностью сказать, что он мечется между тем, чтобы обидеться — эта девушка действительно собирается меня отшить? — или слегка сойти с ума. Он внимательно смотрит на меня. Этот похотливый, агрессивный взгляд. Боже, он такой сексуальный.

— Ребрышки. Я приглашаю тебя на ребрышки и пиво.

О, парень. Да. Да, пожалуйста. То, что нужно.

— Гриль? Там может быть немного грязно...

Он делает шаг вперед, оттесняя меня к кулеру с водой. Я отхожу в сторону и сужаю глаза, смеясь и глядя на него. Затем делаю шаг назад и еще один, но Джимми не отступает. Он прижимает меня к стене из шлакоблоков, которая такая холодная по сравнению с моей потной, голой спиной.

— Липко. Грязно. Нам потребуется много времени. Может уйти вся ночь. У тебя проблема с этим? — его голос грубый и тихий. Такая уверенность не нарабатывается перед боксёрской грушей. Такая наглость идёт из самой глубины души.

Я вдыхаю, пялясь на его пресс. Он пахнет как мужчина. Хороший, старомодный, здоровый мужчина. Мыло, чистое бельё и пот. Одной рукой он прижимает меня к стене. Грудные мышцы напряжены, а на животе такие кубики, которых я никогда не видела в своей жизни.

Я закусываю губу, и он наблюдает, как я это делаю. Я наклоняюсь к его уху и сбиваю его своим лучшим ударом.

— Всю ночь? Обещаешь?

— Чёрт.

Глава 5

Джимми

Я раздеваюсь, принимаю быстрый душ и жду её за пределами раздевалки. Не буду врать — я прислушиваюсь к едва уловимому звуку воды, падающей на её тело. Я представляю, как мыльная пена стекает по её изгибам, покрывая все тело. Тёплое, сексуальное и гладкое тело, покрытое кокосовым гелем для душа, или, возможно, каким-нибудь другим причудливым мылом с овсяной мукой или морской солью, которое очищает кожу, оставляя её разгоряченной и свежей. Обнаженная, с прелестными волосами, спадающими мокрой волной вниз…

Боже.

Я запускаю руку в волосы и в этот момент слышу что-то ещё.

Она поёт. Негромко.

Благодаря моей работе, я очень чертовски хорошо фильтрую фоновые шумы. В последний раз таким шумом были 70 000 человек, кричащие различные вариации на тему: «Пошел ты, Фалькони!». У меня не займет много времени, чтобы сосредоточиться на песне.

Не может быть. Сначала я думаю, что ослышался. Просто моё воображение играет со мной, заставляя услышать то, что я хочу. Например, как когда я стоял лицом к лицу с рефери в игре против «Пиратов». Он сказал: «Пенальти подтверждено!», а я услышал: «Пенальти отменено». Самообман, парень, это плохая штука.

Но нет. Это не принятие желаемого за действительное. Она начинает петь громче. Ебена мать. Я был прав:

Деф Леппард «Насыпь на меня немного сахара».

Я зажимаю себе рот рукой и отворачиваюсь от раздевалок. Эта девушка настоящая?

И в это момент я замечаю Стену нокаутов.

Она очень массивная и на ней около тысячи снимков, приклеенных клейкой лентой. На каждом из них маркером написаны дата, имя и подпись бойца, совершившего нокаут.

Среди множества различных имен — Дж. Завала, Т. Хесус де Мария, Г. Нгуен, А. Уайт — одно попадается чаще всего, на выстроенных в ряд снимках в углу:

М. Монахан

М. Монахан

М. Монахан

М. Монахан

М. Монахан

М. Монахан

М. Монахан

М. Монахан

М. Монахан

М. Монахан

М. Монахан

М. Монахан

Чёрт возьми... Возможно, это она? Мои сомнения развеивает маленькая надпись «xoxo!», нацарапанная розовым маркером в углу каждого из снимков. У меня отвисает челюсть.

Деф Леппард, розовые перчатки и всё остальное. Она настоящая находка. Это уж точно, черт возьми.

Жертвы нокаута варьируются от массивных до крошечных. Первый снимок датирован тремя годами ранее. Похоже, с тех пор она постоянно вырубала кого-нибудь. Некоторые из парней серьезно избиты, с черными глазами и сломанными носами. Некоторые выглядят так, будто они спят. Один из парней пытается закрыть перчаткой камеру.

Но я не вижу ни одного снимка с Мэри. Примерно на одну секунду я думаю, что ни один из этих ублюдков не решился вырубить женщину...

Хотя нет, я ошибся. Среди наклеенных фотографий есть снимки женщин. Немного, но есть.

Но Мэри среди них нет. Я не вижу её красивого личика с веснушками и губами, настолько совершенными, что у меня сжимаются яйца.

Я выглядываю из окна и осматриваю улицу. Уже вовсю идёт снег, и снегоочиститель сгребает его на обочину, разбрасывая песок позади себя. Засунув руки в карманы, я брожу по спортзалу и замечаю пару парней, смотрящих ESPN¹ в углу. Один из них держит у лица пакет с замороженной кукурузой и окровавленное полотенце в руке. Еще один ест рамен². На экране показывают клип игры «Медведей» с прошлой недели — меня так эффектно сносят, что шлем слетает с головы. Когда я приземляюсь на дёрн, все ребята из спортзала издают сочувствующие звуки, сопереживая моей боли.

Но они понятия не имеют, что я чувствую. Ни малейшего. Как однажды сказал Фридж³: «Играть в профессиональный футбол — это как сбивать бетономешалки на выживание».

И на сладкое, на экране начинают повторять кадры из послеигрового интервью. Я ненавижу их. Что я должен отвечать? Журналисты обычно спрашивают: «Как вы победили?» В этом случае всегда говорят: «Командная работа», если только вы не полный придурок, который ответит: «Потому что я потрясающий, и это не мой стиль». Еще часто спрашивают: «Что там произошло?»

Обычно этот вопрос про те эпизоды, которые потом крутят в повторах. Посторонний репортер, супертонкая маленькая штучка в синей юбке и на каблуках, которые заставляют её шататься, как фламинго, спрашивает: «Джимми, что там произошло?» Ветер раздувает её светлые волосы, поднимая их, как солому. Она держит микрофон у моего лица. Позади меня пара парней из «Пиратов» рычит: «Хорошая работа, Фалькони. Мы рады, что ты помогаешь нашей команде».

Это не совсем то, что вы хотели бы услышать от защитников другой команды. Добро пожаловать в мою жизнь. Это был сезон дерьма. В четвертой игре Катлеру надрали задницу, и, наконец, пришла моя очередь сойти со скамейки запасных. После нескольких лет игры в запасных я стал лидирующим квотербеком.

И с тех пор я проиграл каждую чертову игру.

Сейчас счёт 4:5. Если я не смогу повернуть это дерьмо в нашу пользу, то мой пятилетний план придётся серьёзно пересмотреть. Например, найти себе новую работу.

На экране я снимаю свой шлем, и всё моё лицо блестит от пота. Солнце светит мне глаза, поэтому я выгляжу не только измученным, но и смущенным. Но я не был смущён. Я помню, что хотел сказать: «Мы все, кроме Валдеса, стоим в наступательной линии, так что, как ты думаешь, там произошло? И что тут не так с фанатами? В меня попала резиновая курица в двадцатиочковой зоне. Ты прикалываешься надо мной?

Но я этого не сказал.

Вместо этого я наблюдаю, как провожу рукой по своим потным волосам и говорю:

— Просто плохой день, Тамми.

Она подносит микрофон ко рту.

— Там были проблемы с проникновением... — произносит репортёрша и замолкает. Кажется, будто она говорит об эректильной дисфункции, что вполне может быть. Для полноты картины сразу позади неё находится реклама Сиалиса⁴. Чертова игра.

— Мы просто играли теми картами, которые у нас были, — говорю я ей. Когда вы не знаете, что ответить, прибегайте к старым изречениям. Небольшие высказывания не создают много проблем, и очень мало шансов вставить случайный мат.

Тамми грустно смотрит на меня.

— Надеюсь, у тебя все наладится, Джимми.

Чёрт. Пусть уже всё начинает становиться лучше и желательно побыстрее.

— Готов? — произносит голос за спиной. Я поворачиваюсь.

Свист вырывается из моего рта, прежде чем я успеваю остановить его.

Бл*дь. Она раскрасневшаяся, со всё еще влажными после душа волосами. Её длинные ресницы выглядят мягкими, несмотря на тёмную тушь. Блин. Она и раньше выглядела достаточно озорной, но теперь, в добавок, у неё в носу сверкает симпатичный бриллиант. Это превосходно. И я снова вижу её кружевную татуировку. Сладкая грешница. Я в деле, чёрт возьми.

— Ты уверена, что хочешь рёбрышки?

Она выглядит возмущенной.

— Не иди на попятную.

— Нет, ты просто...

— Что? — она поднимает нахмуренное лицо. — Ты думаешь, я слишком деликатная для ребрышек?

Деликатная? Не-а. Милая. Красивая. Элегантная. И в сексуальном свитере-водолазке. Я хочу, чтобы мой рот чертовски порочно целовал эту шею...

Мэри убирает волосы на одно плечо. На безымянном пальце её правой руки надето одно из ирландских колец. Я не знаю, как оно называется, но я видел такие раньше. Это старое серебряное кольцо с сердцем, расположенным между двух рук. Сердце обращено ко мне. Возможно, я не ирландец, но я уже достаточно понюхал пороху, чтобы понять, что это значит.

Игра началась.

— Ты была выносливее во время спарринга, — говорю я, изучая, как её волосы касаются её груди. — А теперь ты...

Мэри наклоняется и улыбается.

— Закончи это предложение правильно, и первый раунд будет за мной.

Иисус Христос, она переворачивает всё с ног на голову. Я немного подтягиваю штаны и фокусируюсь на формировании полных предложений.

— Я отвезу тебя в Иль Форно. У них отличное вино...

Мэри качает головой и сбрасывает с плеча свою сумку, с ремня которой свисают розовые перчатки.

— Слишком изыскано. Всё или ничего! Купи мне пиво или убей меня! — говорит она и толкает локтем мою руку.

Вау.

С крючка на стене она снимает серую куртку с искусственным мехом на капюшоне и застегивает молнию. Затем достает серую шапку и соответствующие рукавицы из своего кармана. Мэри натягивает шапку на голову. Эта восхитительно безобразная вещь ей немного велика. Видимо её связал кто-то, кого Мэри очень любит, и теперь ей приходится носить эту шапку, чтобы никого не огорчить.

Она застегивает куртку, и я чувствую запах свежего кокоса.

— Собираешься сказать что-нибудь или будешь просто пялиться на меня? Я как бы совсем не против, только хочу знать наш дальнейший план...

Я кашляю.

— Не валяй дурака, — я отвожу от неё глаза и бросаю взгляд на Стену нокаутов.

— О! — Мэри подходит к стене, надевая рукавицы. На ней надеты милые коричневые сапоги, которые почти доходят до колен и имеют пятна соли на каблуках. Джинсы. Обтягивающие джинсы. Мой ум сразу же переключается на то, какого цвета бельё на ней надето, и я думаю, что розовое. Чёрт, надеюсь, оно розовое. Она заводит одну ногу за другую, стоя с перекрещенными ногами и сложив руки. Чистое чёртово наслаждение видеть, как она любуется доказательствами своей власти.

— Так-так. Неплохо. Вот эта.

Она стучит по фотографии одного из парней рукавицей.

— Он был почти такой же большой, как и ты, — она поднимает взгляд на меня. — Почти. Ты, наверное, ростом 6 футов 5 дюймов и весишь 280 фунтов?

Чёрт, а она знает своё дело.

— 6'6" и 283.

— На самом деле? — она так сильно усмехается, что её нос морщится.

Я поднимаю голову, когда мы направляемся к ступенькам.

— Да. А почему ты спрашиваешь?

Я думаю, что сейчас она скажет что-то вроде: «Ты зверь», или «Ты огромный», или «Правда ли, что говорят о корреляции между размером обуви и...»

Но вместо этого она говорит:

— Значит, ты самый большой парень, с которым я когда-либо ужинала! — и она подбрасывает одну варежку в воздух. — Гип, гип! Ура!

____________________

Примечания:

1 — ESPN (Entertainment and Sports Programming Network ) —  американский кабельный спортивный телевизионный канал.

2 — Рамен —  японское блюдо с пшеничной лапшой.

3 — Фридж («The Fridge») — Уильям Энтони Перри, бывший американский профессиональный футболист, который был защитником в Национальной футбольной лиге (НФЛ) в течение десяти сезонов в 1980-х и 1990-х годах. Из-за его внушительных размеров он был широко известен как «The Refrigerator» или сокращенно «The Fridge» — «Холодильник».

4 — Сиалис (CIALIS) — средство для лечения эректильной дисфункции (импотенции, расстройств эрекции) у мужчин.

Глава 6

Мэри

Джимми привёл меня в маленький ресторанчик за углом. Точнее, к двери в стене, которую я никогда не замечала раньше, хотя сто раз проходила мимо. Она оказалась расположена между парикмахерской с одной стороны и метро с другой и выглядела как служебный вход — окрашенная в синий цвет сталь, проржавевшая снизу. Присмотревшись, я увидела, что на уровне глаз на ней крошечными буквами было написано «Милый дядюшка Эрл».

— Ты раньше бывала здесь? — спрашивает Джимми, стуча костяшками правой руки по металлу в определенной последовательности — ра-та-тат-тат-тат.

Он на полном серьёзе стучит в дверь!

— Похоже на ночной клуб, — говорю я. — Я никогда не была в месте, где нужно стучать, чтобы попасть внутрь. А руку пожимать придётся?

Джимми шмыгает носом от холода.

— Только не мне, киска. Не мне.

О Боже, я нахожу эту уверенность такой горячей. Я притворяюсь, что совсем не взволнована, и поправляю свою шляпу. Не хочу показаться Джимми слишком доступной простушкой, поэтому бросаю на него притворно свирепый взгляд и фыркаю.

— Я «ничья киска», и ты знаешь об этом.

— Жаль, потому что я определенно втюрился в это прозвище.

Я фыркаю. Мои возмущения просто для галочки. Мне тоже оно нравится, особенно когда этот парень его произносит.

Джимми согревает руки своим дыханием, улыбаясь в сжатые ладони, отчего вокруг его глаз появляются морщинки, и повторяет в кулак: «Киска».

Дверь распахивается с противным скрипом. Нас окутывает поток горячего воздуха с ароматами копченого мяса, от которого у меня сразу начинается слюноотделение. В дверном проёме стоит старик в белом фартуке, забрызганном соусом, с надписью «БАРБЕКЮ — МОЯ РЕЛИГИЯ». Лицо старика освещается теплом, когда он видит Джимми, что это заставляет меня задуматься, а не является ли этот парень чем-то большим, чем просто модель Gillette.

— Заходи, чемпион! Только что забросил свежую партию в коптильню.

Когда мы входим, в зале начинается какая-то чикагская вариация приветствия. Все радостно восклицают: «А вот и он!», входящему внутрь Джимми. Я почти бессознательно освобождаю путь, чтобы Джимми мог первым пройти в комнату, но он помещает меня прямо перед собой, кладя руки на мои плечи, как будто хочет показать всем, что сегодня я на первом месте для него. Старик за барной стойкой касается своей шляпы и улыбается нам. Пухлая дама в крошечном фартуке целует его в щеку и горячо похлопывает меня по руке.

Однако вместо Джимми они все называют его «Сокол»¹, что немного странно.

— Это что, название твоей улицы? — спрашиваю я, когда мы пробираемся к тускло освещённой кабинке. — Сокол?

Джимми молча ждёт, пока я разденусь, положив кончики пальцев на стол и наклонив голову.

Я снимаю шляпу.

— Ты типа «Скала»? Дуэйн, как его там? Как он? — я раскручиваю свой шарф и кладу его в сумочку.

Джимми кивает, берёт у меня пальто и вешает его на крючок между кабинками.

— Что-то вроде того.

Он садится, от чего скамья скрипит под его весом, и ударяется коленом об стол, заставляя свечу мерцать внутри держателя в виде консервной банки. Он такой массивный мужчина. Массивный, сексуальный, восхитительный и... В моей голове возникает образ, как мы с ним ломаем мою кровать. Треск, грохот, удары.

Официантка подходит к нам с маленьким и очень помятым блокнотом в руке. Я заказываю пиво, но полагаюсь на Джимми насчёт рёбрышек. Он заказывает две порции с кукурузой и картофелем для нас обоих.

Прошло уже лет сто с тех пор, как кто-то в последний раз заказывал что-то для меня. К большому удивлению, мне действительно это нравится. Это так захватывающе и сексуально. Никакого бормотания и мямленья на тему: «Пожалуйста, заказывай всё, что пожелаешь, кроме, может быть, рибая², потому что я не печатаю деньги». Ничего из этого. Просто раз, два, три — и теперь продолжим шоу.

Джимми-шоу.

Дело в том, что последнее время у меня на личном фронте небольшое затишье. Около года назад я разорвала помолвку с мужчиной, которого с тех пор не видела. И я счастлива. Счастлива как никогда. Последние несколько месяцев я снова начала ходить на свидания, но у меня не очень получалось. Парни, которые мне попадались, были либо на грани развода с расплывчатым ярлыком «разведены» в своих профилях на Match.com³ (лжецы!), либо просто намного старше меня, так что единственное, что у них на уме, — брак и дети. В моём возрасте окружающие начинают смотреть так, будто на их глазах моя матка начинает сжиматься, как чернослив, и все непременно хотят сообщить мне об этом.

Но когда дело доходит до разговора о детях, я начинаю думать, что со мной что-то не так. И это вполне возможно. Когда я вижу маленьких детей на улице или в своем Facebook, который теперь засорен фотографиями детей моих друзей, то пытаюсь найти внутри себя хоть какое-то небольшое пламя тепла, интереса или обожания. Я сморю на их пухлые щеки и маленькие носики и стараюсь почувствовать хотя бы что-нибудь, но всё напрасно. Я знаю, что у меня много любви, которую можно подарить, — стоит только показать мне собаку в жилетке-свитере, и я ничего не могу с собой поделать.

Как будто по команде в сумочке гудит мой телефон.

— Ты не против, если я проверю свои смски?

Джимми ошеломлённо смотрит на меня.

— Я не могу поверить, что ты спросила об этом...

— Ну, не хочу быть грубой, — я улыбаюсь. — Ты вытащил меня сюда, да и вообще.

Он быстро почти смущённо моргает.

— Конечно, да, конечно.

Я лезу в сумку и нахожу телефон на самом дне. На экране сообщение от моей лучшей подруги Бриджит. На отправленном фото она очень знойная с новым макияжем «смоки айс», а на коленях у неё сидит Фрэнки Наклз⁴. Технически, он её собака. Технически. Под фотографией подпись:

Мамуля Мэри, где ты?

Повернув экран к Джимми, я говорю:

— Моя соседка по комнате пытается вызвать у меня чувство вины за то, что я не иду домой.

Я внимательно наблюдаю за реакцией Джимми, ожидая от него вполне понятного интереса, когда он увидит Бриджит. Парень просто человек, а Бриджит, как известно, заставляла водителей автобусов забыть о том, куда они едут. Но что удивительно, он смотрит на неё без особого интереса. Явно не так, как он смотрит на меня.

Что, знаете ли, фантастика.

— Чёрт возьми, — Джимми протягивает руку и растягивает изображение морды Фрэнки. — Он похож на эвока⁵.

Парень наклоняется, кладя свои огромные локти на стол, и все предметы начинают двигаться, как при морской качке. Я прижимаю руку к своей стороне стола и пытаюсь остановить образовавшийся хаос. Победа! Ни одна капля пива не пролилась.

— Его зовут Фрэнки Наклз.

— Господи, — фыркнув, говорит он, глядя на картинку. — Какой задира.

Ну, не совсем. Он весит 13 фунтов⁶, у него аллергия на пшеницу, он боится алюминиевой фольги и носит повсюду с собой наполовину набитого медвежонка-панду.

— Ты любишь собак? — спрашиваю я настолько небрежно, насколько могу.

В моей голове, клянусь Богом, я слышу главную тему из «Леопардов»⁷. Это момент истины. Не знаю, увижу ли я когда-нибудь снова этого парня, но мне бы хотелось. Не знаю, почувствую ли я когда-нибудь его губы на своих, но определенно хочу этого. И этот «собачий вопрос» может всё испортить. Я обнаружила, что люди, которые не любят собак, очень подозрительны. Однажды я узнала, что Тед Банди⁸ не любил собак, и подумала: «Не сомневаюсь, что так оно и было». Но этот парень, Джимми, настолько совершенен, что его ответ может привести к катастрофе. С моей удачливостью, он вполне может ответить: «у меня аллергия, или у меня двадцать девять кошек, или я больше люблю змей».

Пожалуйста, только не это!

— Я чертовски люблю собак.

И толпа сходит с ума!

— Я тоже, — говорю я, улыбаясь. Это преуменьшение, но я пока не буду называть себя сумасшедшей любительницей собак. Нежирным пальцем я набираю пароль. — Он брюссельский гриффон⁹. И все говорят, что он похож на эвока, но на самом деле я никогда не видела «Звездных войн», поэтому не могу подтвердить этого.

Джимми почесывает голову и бросает быстрый взгляд на бар.

— Никогда?

— Никогда.

Он прочищает горло.

— Не хочу показаться грубым, но ты живешь под каким-то камнем? Ты отшельница? Потому что я легко мог бы увлечься, но ты знаешь, лучше заранее получить полную информацию…

О, боже. «Я мог бы увлечься».

Я тяжело сглатываю.

Подождите. Какова была остальная часть этого предложения?

Верно. «Звездные войны».

— Я не смотрела этот фильм в юности, и теперь это что-то вроде пунктика. Я морально не против Дарта Вейдера или чего-то ещё. Просто... никогда не было на это времени.

Джимми пожимает своими массивными, сексуальными плечами. Он в тёмно-синих штанах и серой толстовке «Медведей», застёгнутой наполовину. Я почти уверена, что могу почувствовать запах кондиционера для белья «Баунс», смешанного с запахом мыла «Айвори». Трудно сказать из-за дыма. Думаю, потребуется тщательное расследование вблизи. И я определенно согласна на это.

— Достаточно справедливо, — говорит он. — Думаю, что это возможно — никогда не смотреть «Звездные войны». Или нет? Ты выросла среди амишей¹⁰?

Я захихикала.

— Я выросла в основном в Вермонте. Моя тётя была пчеловодом.

Я сразу чувствую себя идиоткой. Он, вероятно, думает, что я проверяю его словарный запас...

— Чёрт возьми. Пчёлы?

И толпа снова сходит с ума!

— Очень много пчёл. У нас не было кабельного, но я могу рассказать тебе много всего о мёде.

Джимми сдвигает нижнюю челюсть в сторону и осматривает меня с ног до головы.

— О мёде, значит?

Я хватаю своё пиво и делаю глоток.

Он улыбается.

— Ладно, ты не смотрела «Звездные войны», я понял. А я никогда не видел «Принцессу-невесту»¹¹.

— Ну, это смешно. Даже у нас была эта видеокассета. Тётя Шерил сказала, что это феминистский фильм. Ей кажется, что Лютик была вдохновлена Гертрудой Стайн¹².

Джимми хихикает в своё пиво. Он только что посмеялся над второй волной феминистского обращения? Я уже люблю его.

В этот момент к нам подходит сам Милый дядя Эрл с корзиной дымящейся картошкой и пожимает руку Джимми. Я не совсем уверена, почему они все так сильно его любят, но если это означает бесплатную картошку, то я определенно не против. Они жмут друг другу руки, что я нахожу невероятно сексуальным, но затем Милый дядя Эрл что-то говорит об игре, и я отключаюсь.

Как можно быстрее я отвечаю Бриджит:

Занята. На ужине. Ребрышки!

Без меня?

Вот как. Дружбе конец.

Думаю, я подам документы на развод через Legal Zoom¹³.

Очень жаль!

Пароль b3stfriends4ever

ОK.

Ты с кем?

Он милый?

Ты можешь остановиться?

Сейчас Мовембер¹⁴. Ты же знаешь, что это значит…

Да. Я знаю, что это значит, потому что живу с Бриджит. И я знаю, что у неё есть определенная склонность к волосам на мужском лице. Склонность, граничащая с фетишем.

Он очень хорошенький

Но у него нет влажной боли

Влажная боль

УСЫ¹⁵

Ты научилась читать по-британски?

Влажная боль ЛОЛ

Усы. Это УСЫ.

«Влажная боль» веселит меня так сильно, что я порываюсь рассказать Джимми об этом, но вовремя вспоминаю, что нужно сначала подумать, а потом говорить. Влажная боль. Думаю, ещё слишком рано делиться подобным. Люди странно относятся к слову «влажный», если это не связано с пирожными, и я не уверена, что Джимми нужно знать, что он уже получил себе прозвище.

Всё нормально. Мы тут смотрим «Очень странные дела»¹⁶.

Она худшая лучшая подруга, которая только может быть.

Хорошо, что у меня есть Legal Zoom на моём телефоне.

ЛОЛ.

Будь осторожна. Дороги чертовски ужасные.

Повеселись с влажной болью <3

Когда я поднимаю взгляд от телефона, то вижу, что Дядя Эрл ушёл, и Джимми наблюдает за мной. Обогреватель в углу определенно неисправен, потому что я бесконтрольно краснею. По тому, как горят мои щёки, я понимаю, что, видимо, до сих пор улыбаюсь, как безумная. Спрятав улыбку, я кладу телефон в сумку, беру пиво и делаю большой глоток. Джимми качает головой, и я снова чувствую жар на щеках. Поставив свой стакан, полный только на половину, что неудивительно, я говорю:

— Чем ты зарабатываешь на жизнь? — я чувствую, что у меня осталась пена на губах, и быстро слизываю её.

И снова Джимми странно смотрит на меня. Он бросает взгляд на телевизор за стойкой бара, где показывают несколько футбольных клипов. Парень с мячом получает очень сильный удар от игрока в футболке другого цвета. Заголовок гласит: «Будет ли у Фалькони шанс отыграться?»

Пока Джимми переводит взгляд с экрана на меня и обратно, наступает долгая пауза, поэтому я достаю из корзины картофелину и разрезаю её на две части. Для кого-то настолько сексуального, он слишком стеснительный, и мне это нравится. Это очень мило.

— Я занимаюсь… спортом? — наконец говорит он.

Странно, что его ответ прозвучал с вопросительной интонацией, но, возможно, у него несколько работ. Может быть, он модель спортивной одежды. Я представляю тускло освещенную фотосьёмку, и Джимми делает отжимания в пустом спортзале, пока с него капает пот и скрипят зубы.

Стон.

— Ты знаешь, — я делаю ещё один глоток пива, — ты выглядишь как парень, который рекламирует бритвенные станки с пятью лезвиями Gillette.

Он начинает смеяться, глядя на меня сквозь дно своего стакана.

— Это потому что так и есть.

Я хлопаю своим пивом по столу.

— Я знала это! Когда я размахивала этими пахучими солями перед твоим лицом, я просто знала, что видела тебя где-то раньше.

Джимми снова поднимает голову и смотрит на телевизор. Прежде чем я успеваю что-то сказать по этому поводу — например, возможно, ты хочешь сесть в баре, чтобы лучше видеть телевизор? — он говорит:

— А ты? Чем ты занимаешься?

Пока я жую свою картошку, на лице Джимми появляется восхитительная улыбка, а затем он делает глоток пива. Я наблюдаю, как двигается его адамово яблоко, и чувствую небольшое головокружение.

Я указываю на свой полный рот, а затем поднимаю один палец в воздух. Джимми протягивает руку и берёт оставшуюся половину картофеля с моей тарелки. За то время, которое у меня ушло на глотание, он уже съел его и вернулся к своей кружке пива.

— Я физиотерапевт, — говорю я, вытирая рот. — Но мне нравится использовать комплексный подход. Связь между разумом и телом очень сильна.

Джимми кашляет сквозь смех и отводит взгляд. Стараясь не засмеяться вслед за ним, я ощущаю, как волна возбуждения проходит сквозь моё тело, и ёрзаю на скамейке.

— Ум — тело. Интересно, — говорит он, улыбаясь в свои бумажные салфетки.

Я киваю.

— Иногда мы мыслим определенным образом, что приводит к ухудшению физической травмы. Поэтому мне нравится помогать моим пациентам разрушать эти схемы, если это возможно.

Невероятно, но он выглядит очень заинтересованным и даже удивленным.

— С кем ты работаешь?

— С разными людьми, — говорю я, обдумывая свой список клиентов. — Людьми с хронической болью, пожилыми людьми, людьми с острыми травмами, спортсменами…

В этот момент, по какой-то причине, Джимми начинает кашлять, подавившись своим светлым элем.

____________________________

Примечания:

1 — «The Falcon» — «Сокол» прозвище главного героя, образованное от его фамилии Falconi.

2 — Рибай (Ribeye) — наиболее известный стейк в мире.

3 — Match.com — это сервис онлайн-знакомств.

4 — Фрэнки Наклз — американский диджей, музыкант и продюсер.

5 — Эвоки — вымышленная раса существ из фантастической саги «Звёздные войны».

6 — около 6 кг.

7 — Jeopardy! — популярная американская телеигра, придуманная Мервом Гриффином. В каждом раунде, кроме финального, 30 вопросов, поделенных на 6 категорий, по 5 вопросов в каждой. Каждый вопрос сформулирован в виде утверждения, где искомое понятие заменено местоимением «это».

8 — Теодо́р Ба́нди — американский серийный убийца, действовавший в 1970-е годы.

9 — декоративная порода собак, происходящая от маленькой жесткошерстной собачки, встречавшейся издавна в окрестностях Брюсселя.

10 — А́миши — религиозное движение, зародившееся как самое консервативное направление в меннонитстве. Амиши отличаются простотой жизни и одежды, нежеланием принимать многие современные технологии и удобства.

11 — «Принцесса-невеста» — романтический фильм, снятый режиссёром Робом Райнером по мотивам одноимённого романа американского писателя Уильяма Голдмана

12 — американская писательница, организатор «литературного кружка» для молодых писателей.

13 — LegalZoom.com, Inc. — компания, занимающаяся юридическими технологиями онлайн, которая помогает своим клиентам создавать множество юридических документов без необходимости нанимать адвоката.

14 — Мовембер — вид фандрайзинга, зародившегося в Австралии, при котором мужчины ежегодно в ноябре отращивают усы и в течение месяца делают пожертвования на изучение и борьбу с раком простаты и другими мужскими болезнями.

15 — Игра слов: Moist ache (влажная боль) — MOUSTACHE (усы)

16 — «Очень странные дела» — американский научно-фантастический сериал.

Глава 7

Джимми

Барбекю — это полноконтактный вид спорта. Между нами стопка салфеток, высотой около четырех дюймов, и маленькая пластиковая корзина влажных салфеток у свечи. Мне пришлось снять толстовку, чтобы не замарать её, но каким-то образом — и я даже не знаю как, потому что Бог свидетель, я пристально слежу за ней — Мэри удаётся брать ребро за ребром и при этом ни разу не капнуть соусом на свой свитер.

Мне кажется, это признак настоящей задиры. Женщина в белом свитере с капюшоном, которая может без проблем провести ночь в «Милом дядюшке Эрле». Это чертовски невероятно.

И мы разговариваем. Как незнакомцы, которые пытаются лучше узнать друг друга. Мэри выглядит просто восхитительно, когда обдумывает свои ответы, глядя куда-то поверх моего плеча. Первые раз или два это заставляло меня оглянуться, но потом я привыкаю и использую эти паузы, чтобы повнимательней изучить её волосы, изгиб плеча, полноту губ. Проклятье.

В дополнение к красивой внешности, Мэри оказалась ещё и отличным собеседником. Разговор идёт легко и размеренно, вообще не затрагивая тему футбола. Все свидания, которые у меня были в последнее время, посвящались футболу. Или деньгам. Или деньгам в футболе.

Что приводит меня к вопросу: кто я без денег и футбола?

Господи, может, стоит взять ещё одно рёбрышко? У меня, чёрт подери, закончились темы для беседы. Совсем.

— Ты читал что-нибудь хорошее в последнее время? — спрашивает она.

Я впиваюсь зубами в мясо, и большая капля соуса падает на мой картофельный салат. Не верится, что Мэри заговорила о книгах. Не помню, чтобы кто-то за последние двадцать лет спрашивал меня, что я люблю читать. Но ответ у меня готов. Что ж, терять нечего.

— На самом деле, я только что закончил «Американского льва»¹.

Она деликатно закрывает лицо.

— Оооо! Классная книга, да? Ещё мне очень понравился «Американский сфинкс». Там даже есть глава про Джефферсона! А недавно я увидела книгу «Шесть фрегатов», которая тоже выглядит очень интересной…

Серьезно, я близок к тому, чтобы предложить Мэри поделится своей учетной записью Kindle², чтобы мы могли переписываться о Джеймсе Мэдисоне весь день.

— Женщина, ты вообще настоящая?

Мэри дарит мне сияющую улыбку.

— О, да. Я всё люблю читать. Художественная литература. Документальная литература. Хотя больше всего я люблю свой телевизор, — она пожимает плечами, и её глаза мерцают. — Моя соседка по комнате и я смотрим его постоянно.

В этом я плохо разбираюсь. Мой просмотр телевизора ограничивается ЕСПН³ и…

— Я очень много смотрю «Как это работает?»⁴ с моей племянницей.

Слегка раскрыв губы, она смотрит на меня так, будто я блефую за покерным столом.

— Нет.

— Да? — говорю я. Возможно, я только что выставил себя полнейшим ботаном.

Но затем она прикрывает глаза и, держа ребрышко между пальцами, произносит:

— Сегодня в «Как это работает?»: пластиковые сушилки для макаронных изделий, жевательные резинки, охотничьи ножи… и…

О, господи, она восхитительна! Я застываю с салфеткой в ​​руке. Мэри поднимает вверх палец от рёбрышка, призывая меня подождать...

— …яблочные пироги без глютена!

Это так точно и идеально, что из моего рта вырывается громкий смех, который наполняет комнату. Милый дядя Эрл бросает на меня взгляд из сквозного отверстия на кухне и произносит:

— Мужик! Посмотри на себя! — и улыбается.

— Они всегда добавляют что-нибудь из еды в конец программы, — я облизываю соус с пальцев. — Это меня добивает. Я хочу узнать, как выращивают бананы, а получаю постное мясо или какое-то подобное дерьмо.

Мэри смеётся и откусывает кусочек от своего рёбрышка.

Она жует терпеливо и осторожно, смакуя каждый кусочек. Это действительно мило. Я привык есть с парнями, которые ведут себя так, будто их обед вот-вот закончится. Но Мэри наслаждается каждым кусочком.

Когда девушка глотает последний кусочек картофельного салата, я вижу, что у неё осталось пятнышко соуса на губе, и указываю ей на него. Мэри пытается слизнуть соус языком, но промахивается. Поэтому я кладу своё ребрышко и беру влажную салфетку из пакета. Затем я наклоняюсь и промакиваю ей губы. Пока я это делаю, глаза Мэри следят за моими пальцами, и я задерживаю руку у её губ дольше, чем необходимо.

— Я в порядке? — спрашивает она, после того как я держу руку у её лица настолько долго, что чувствую, как высыхают влажные салфетки.

Я сжимаю салфетки в ладони, но всё ещё прикасаюсь большим пальцем к щеке Мэри, когда говорю:

— Да. Ты идеальная.

_____________________

Примечания:

1 — «Американский лев» — книга Иона Мичама о 7-ом американском президенте Эндрю Джексоне.

2 — Kindle — онлайн-магазин электронных книг.

3 — ESPN — американский кабельный спортивный телевизионный канал.

4 — «Как это работает?» — документальный телесериал на канале Discovery Channel. В передаче показываются все стадии промышленного производства различных предметов и пищевых продуктов, в каждом выпуске рассказывают о четырёх предметах.

Глава 8

Мэри

После двух кружек пива и полного набор рёбрышек Джимми платит наличными и предлагает свою руку, чтобы помочь выйти из кабины. Он не отпускает меня, когда я встаю, а держит крепко, сплетая свои большие, сексуальные пальцы с моими. Моё сердце начинает трепетать, и жар снова поднимается к щекам. Когда мы идем к двери, все кричат: «Удачи, Сокол!», и вторая рука Джимми скользит по моей спине, твердо направляя меня вперед. Его рука словно припечаталась к моей спине, а ноги крепко прижимаются к моим. Это не мило, не круто и не по-джентельменски. Электричество зарождается глубоко внутри меня. Джимми отпускает мою руку ровно на столько, чтобы помочь мне с пальто, а затем снова крепко сжимает её в своей.

Мы выходим под мягко падающий снег.

— Спасибо за ужин.

Он качает головой.

— Я ещё не закончил с тобой.

Мне говорили, что я дерзкая, но этот парень может лишить меня слов одним взглядом.

— Нет? — спрашиваю я, сдвигая руку вверх, чтобы наши ладони оказались на одном уровне.

Моя рука просто крошечная рядом с его, мои пальцы едва доходят до второго ряда костяшек пальцев Джимми, а ладонь полностью помещается в его.

— Чёрт, нет. Мы только начали, Мэри. Я даже ещё не поцеловал тебя...

Боже мой.

Но прежде чем я успею отреагировать, например, упасть в обморок прямо в его объятия или томно вздохнуть: «Где же ты был всю мою жизнь?» — снегоочиститель начинает спускаться к Кларку со скоростью примерно семьдесят миль в час. Рев двигателя наполняет воздух, и мигающие желтые огни сияют сквозь падающий снег.

Изгиб очистителя таков, что весь снег направляется на правую сторону, где припаркована только одна машина: мой старый Вранглер.

Это вишнёво-красный, оригинальный седан 1989 года с очень сомнительной системой охлаждения. Но я люблю мой автомобиль, пусть даже у него и 199,997 миль пробега, а двигатель до сих пор не развалился в основном за счёт различных видов скотча.

И теперь мою машину вот-вот похоронят.

Знаю, что ничего нельзя сделать, чтобы предотвратить это. Но, я никогда не была женщиной, которая просто спокойно наблюдает за происходящим, поэтому начинаю идти вниз по улице, говоря: «Нет, нет, нет, нет, нет!» и «Стоп, стоп, стоп!», наблюдая за дорогой сквозь полуприкрытые веки.

Рука Джимми оборачивается вокруг моей, когда снегоочиститель закапывает борт моей машины примерно в три фута¹ грязного снега, усеянного кусочками асфальта, похожего на шоколадную крошку. Куча толстая, твёрдая и доходит прямо до дверной ручки.

— Дерьмо!

— О, чёрт! Это твоя?

— Джимми! Зачем? Каждый проклятый шторм! Почему? — я толкаю его в грудь, а он притворно спотыкается.

— Ты должна парковаться на противоположной стороне во время штормов. Я постоянно получаю уведомления об этом на свой телефон.

Я беру его за массивные руки.

— Какая противоположная сторона? Противоположная сторона чего?

Джимми смеется.

— Понятия не имею. Я паркуюсь в гараже.

Я с усилием трясу Джимми. Сначала он вообще не двигается с места, но затем расслабляется и позволяет мне встряхивать его так, что его голова медленно качается вперед-назад. Даже его горло сексуально. Наконец, я перестаю его трясти и просто стою, сжимая его плечи. Интересно, смог ли бы он пройти через дверной проём моей квартиры?

— Что мне делать? — тихо говорю я. — Не думаю, что «Убер»²...

Но я замолкаю, потому что он выглядит так... восхитительно здесь, под уличным фонарем, со снегом, падающим на его щеки и ресницы. На наших куртках снежинки оставляют мягкие узоры, и на холоде его глаза кажутся ещё более голубыми. Взгляд Джимми движется вверх и вниз по моему лицу, и он подталкивает меня назад к кирпичному фасаду здания. Я не успела застегнуть куртку, и он в полной мере использует это преимущество, обхватывая меня за талию и цепляя одним пальцем поясную петлю моих джинсов. Джимми прижимает свои бедра ко мне, и неожиданно мои руки оказываются засунутыми в задние карманы его джинсов, причем пальцы моей правой руки располагаются под его кошельком, прямо против твердой, сильной, крепкой задницы.

— Ты так чертовски сексуальна, Мэри.

Я тяжело сглатываю. Моя сумка соскальзывает по руке, сползая по ткани парки, и теперь болтается где-то в районе локтя. Второй рукой Джимми касается моего лица, и его большой палец медленно двигается вверх и вниз по моей щеке.

— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь со мной сейчас?

— Думаю, тебе лучше показать мне, — я прижимаюсь к нему как можно ближе.

В этот момент он наклоняется, подталкивая мой лоб своим, как мы делали на ринге, но в то же время совсем по-другому — мягко и нежно. И всё же это ощущается так же интенсивно. Его щетина царапает край моей щеки, и я закрываю глаза.

Джимми шепчет мне на ухо:

— Приготовься, потому что я тебя поцелую.

— Я готова, — я беру пуговицы его куртки в кулак и притягиваю ближе.

— Тебе лучше быть готовой.

Тяжело дыша возле моей щеки, Джимми прикладывает большой палец к моей челюсти, удерживая моё лицо в своей огромной тёплой руке, и сильнее прижимает меня к стене. Я позволяю своей сумке упасть на заснеженный тротуар, чтобы я могла притянуть его к себе обеими руками. Через полузакрытые глаза я замечаю, что светофор становится желтым, а затем красным, пока он целует меня всё сильнее и сильнее. Поцелуй говорит: «Вот кто я». Я сжимаю ладонями голову Джимми, пока его пальцы пробираются в мои трусики вниз по пояснице. Поток холодного воздуха посылает иголки по позвоночнику.

Джимми не заботится о своей разбитой губе, как будто не чувствует ничего, кроме меня, кроме этого, кроме нас, посреди снежной бури на углу улицы. Когда светофор загорается зелёным, я чувствую себя просто сказочно. Я забываю, как дышать. Это поцелуй, забирающий твоё дыхание и заставляющий забыть, где ты находишься. Наконец, я делаю вдох, но не прерываю поцелуй. Я кладу одну руку Джимми на затылок. Под своими холодными пальцами я чувствую короткие волосы и тепло его кожи по краю воротника.

Наконец он отрывается от меня, и я теряю дар речи, теряюсь в его руках. На секунду мы просто смотрим друг на друга. Затем он притягивает меня к своей груди, укрывая от холода.

Я прижимаюсь к Джимми щекой, ощущая кожей швы его термобелья. Легким движением большого пальца он поднимает моё лицо, и я смотрю прямо на него. Эти голубые глаза сверкают в неоновых огнях здания позади меня.

— Меня никогда так не целовали.

Джимми глубоко вдыхает, и его хватка на моём теле становится крепче. Затем он наклоняется ближе и проводит языком по краю моего уха.

— Я заставлю тебя почувствовать много вещей, которых ты никогда раньше не чувствовала.

Боже мой.

Когда я снова могу говорить, то шепчу в ответ:

— Может быть. Нельзя сказать наверняка. Может быть, мы могли бы научить друг друга парочке вещей.

Я поднимаюсь на цыпочки и провожу языком вдоль края его уха к тому месту, где оно встречается с челюстью. Я чувствую слабый намёк на одеколон и чистый, резкий, древесный запах, не похожий ни на что в этом мире.

— Чёрт, Мэри, — стонет он. — Ты мне нравишься, ты это знаешь?

Это так просто, так красиво, что я даже не знаю, как ответить. Я думаю, это то, что называют химией. Взрывоопасной, ядерной химией. Я снова притягиваю его рот к себе и теряюсь в очередном раунде зелёно-жёлто-красного. Его предплечье поддерживает изгиб моей спины, и он немного рычит, прижимая мои бедра к стене своими. Он опьяняет. Двойное индийское светлое пиво блекнет рядом с Джимми.

Когда он снова отпускает меня, то берёт мое лицо в свои руки, как делала я, когда пыталась привести его в сознание.

— Я сейчас отвезу тебя домой. И мы будем заниматься любовью. Ты должна будешь загладить свою вину за то, что отправила меня в нокаут. Ты позволишь мне сделать то, что мне нужно, — он ткнулся мне в щёку своим носом. — Ты со мной?

Моё тело охватывает дрожь, которая начинается в моих бедрах и заканчивается на кончиках пальцев.

— Пожалуйста. Сделай это. Всё это.

— Обязательно, — он кусает мою нижнюю губу, а затем добавляет: — Я собирался повести себя как джентльмен и сказать, что приеду с лопатой сегодня вечером. Но я не буду.

— Правда? — шепчу я.

— Конечно, нет. Единственная, кем я буду занят сегодня вечером, это ты.

_____________________

Примечания:

1 — три фута — примерно 90 см.

2 — «Убер» — такси

Глава 9

Джимми

Держа её руку в своей, я ловлю такси в Фуллертон. Мэри не болтлива, и мне это нравится. Мне нравится общаться с ней, подшучивать и наблюдать, как она теряет дар речи. Но я планирую заставить её забыть намного больше, чем просто возможность говорить, когда закончу с ней. Я хочу, чтобы она забыла обо всём со мной. Вот такой гребаный план.

Таксист останавливается на другой стороне дороги и сигналит, чтобы мы поторапливались. Когда мы подходим к пешеходному переходу, я пытаюсь отодвинуть с дороги снежный занос, оставленный снегоочистителем, но переход все равно ледяной и скользкий. Мэри начинает скользить и крепче сжимает мою руку.

— Ну всё, с меня хватит, — говорю я Мэри и подхватываю её на руки, будто мы новобрачные.

Она визжит и крепче цепляется за меня. Эта девушка как будто создана для моих рук, и мне нравится, когда ее тело крепко прижато к моему. Пальцы Мэри скользят по моему воротнику и осторожно прикасаются к шее.

— Вообще-то, я могу ходить, — говорит она где-то напротив моего рта. — Просто тут скользко.

Я не отвечаю ей сразу — не хочу слишком спешить. Я не собираюсь пугать её, но хочу, чтобы Мэри правильно поняла мои намерения на ее счет, и то, как именно я планирую достичь желаемого.

— Я знаю, что можешь. Уверен, ты можешь делать почти всё.

Её глаза начинают блестеть, и я поднимаю Мэри чуть-чуть выше. Сигнал светофора начинает мигать, когда мы подходим к бордюру на другой стороне улицы.

— Я не из робких.

— Хорошо. Потому что сегодня ночью мне нужна именно такая девушка.

Её тело реагирует раньше, чем лицо, и её спина напрягается, образуя нежный изгиб под моей ладонью.

— Это будет многократно и громко.

Мэри прижимается лицом к моей груди и стонет, бормоча что-то похожее на: «Да кто ты такой?»

— И ты расскажешь мне, что тебе нравится и как. Мы не будем ходить вокруг да около. Общение, киска, — это ключ ко всему.

В ответ девушка снова бормочет что-то еле различимое. Я начинаю узнавать этот её стеклянный взгляд, дезориентированный желанием.

— А что насчет тебя? — спрашивает Мэри.

Мы уже стоим возле такси, но у меня есть ещё кое-что, что она должна знать.

— Я не кончу, пока ты этого не сделаешь. По крайней мере, дважды.

Мэри ничего не отвечает, поэтому я поднимаю её подбородок, вытягивая красивую шею, и кладу большой палец на её челюсть.

— Ты меня слышишь?

Она кивает, глубоко дыша.

— Вот как это будет происходить.

— Думаю, я справлюсь с этим.

Я смеюсь, выпуская струйку пара из носа. Эта девушка понятия не имеет, как сильно я хочу её. Как сильно она мне нужна. Как чертовски сильно я хочу проникнуть в неё.

— Да? Ты так думаешь? Ты думаешь, что справишься со мной?

Её глаза немного расширяются.

— Я так думаю, — шепчет она.

Я позволяю Мэри, которая выглядит такой чертовски смущённой, выскользнуть из моих рук и открываю ей дверь машины. Когда она садится в такси — с безопасной стороны — я говорю ей на ухо: «Это мы ещё посмотрим».

***

Я живу в старом переоборудованном складе, который занимает целый квартал. Я перестроил его, разбив на квартиры, которые недавно отремонтировали. Мои ребята сказали, что нужно дать немного затвердеть бетонным полам, прежде чем они нанесут последний слой герметика. В остальном всё практически прекрасно.

За исключением лифта.

Это старый промышленный кусок дерьма, который за десять секунд поднимается всего на один фут. Парни, которые делали тут ремонт, называли его «ретро». Я называю его «адский ужас» и не горжусь этим. Я сделал закладки «Необычные шумы в лифте», «Должны ли лифты трястись без причины?» и «Гибель людей в лифте» на каждом устройстве, которое у меня есть. Обычно я поднимаюсь по лестнице, но не сегодня. Этим вечером мне нужно как можно быстрее прижать Мэри к стене. Одной рукой придерживая её за спину, я достаю ключи из кармана, вставляю универсальный ключ в лифт и откидываю старую металлическую роллерную дверь. Затем я вталкиваю девушку внутрь и прижимаю к стене, одновременно вжимая кулак в число «4» и целуя её.

Дверь захлопывается. Одинокая лампочка Эдисона раскачивается вперед и назад. Маленькие руки Мэри скользят вниз по моей рубашке, и вот она уже возится с моим ремнём. Я отстраняюсь, чтобы увидеть, как она выглядит, когда очень жаждет чего-то.

В глазах Мэри алчность, а щеки покраснели. Я прижимаюсь к ней немного сильнее и говорю:

— Коснись меня там, и уже ничто меня не остановит…

Она расстегивает пряжку, не говоря ни слова. Ее взгляд говорит за неё. В этих прекрасных больших зеленых глазах светится ответ: «Это отличная идея».

Я настолько возбужден, что, когда Мэри расстегивает молнию, мой член сразу вырывается на свободу. Я стону и стучу кулаком по стальной стене над её головой. Девушка переводит взгляд на мою руку, а потом снова на меня. В нем плещется немного страха, и мне это нравится. Мэри не смотрит вниз, чтобы проверить обрезан ли я, какой у меня размер члена и не капает ли уже с него сперма, — хотя все три предположения верны — а просто ​​сжимает меня в своей сильной маленькой руке.

— Я хочу, чтобы ты взял меня здесь.

— Мы не собираемся заниматься сексом на лифте в первый раз, Мэри.

Она смеётся. Её глаза сужаются, а затем Мэри бьет кулаком по панели с кнопками. Лифт останавливается.

— Чёрт, киска.

— Вот так, хороший мальчик, — говорит она, подняв бровь и явно нарываясь на неприятности.

Что за женщина.

— Чем больше ты меня подначиваешь, тем сильнее я тебя оттрахаю. Просто знай это.

Она снимает с меня ремень, поднимает взгляд и снова шепчет:

— Хороший мальчик.

Потребность оказаться в ней настолько сильна, что я почти ничего не вижу перед собой. Я кладу одну руку на старую стальную панель, а другой разминаю её задницу, которая идеально вписывается в мою руку, будто создана для меня.

Мэри цепляется одним холодным пальцем за край моих боксеров.

— Но прежде, чем я позволю тебе войти в меня…

То, как она говорит, заводит меня. Позволит мне. Как будто она еще не принадлежит мне. Я сильнее сжимаю её зад.

— …я думаю, что должна узнать твою фамилию.

Её слова действуют, как ведро ледяной воды на голову. Это должно было случиться когда-нибудь, но у меня в планах не было обсуждать мою фамилию прямо сейчас. Как бы то ни было, я просто вышибу из неё всю дурь поцелуем, если она начнет говорить о футболе. Я закрываю глаза и говорю: «Фалькони».

Всё ещё ничего. Узнавание вообще отсутствует. И я чертовски рад, потому что последняя проклятая вещь, о которой я хочу поговорить, когда эти сексуальные бедра обернуты вокруг меня, это футбол. У нас есть гораздо более важные дела. Я передвигаю девушку в угол лифта и беру свой член в руку.

— Подожди… — Мэри наклоняет голову. — Джимми Фалькони… почему я…

О, чёрт. Я впиваюсь в ее губы, и наши зубы сталкиваются. Я целую её так сильно, что прижимаю головой к металлическим панелям, заставляя весь лифт греметь, как огромная консервная банка.

Мэри отодвигает лицо, изучая меня.

— Почему я знаю это имя?

Я готовлюсь к столкновению. Мне почему-то нравится, что она понятия не имеет, кто я. Ужин был потрясающим — просто два человека, поедающие рёбрышки, болтающие о книгах и флиртующие друг с другом. Не знаю, кто я, если не футболист, но с этой девушкой мне захотелось узнать это.

Кажется, Мэри запуталась. Она щурится, похоже, что она наконец-то меня узнала.

— Итак, ты модель. Может быть у тебя есть автосалон?

Я подавляю смех. Автосалон? Я воспользуюсь этим.

— Может быть, — я целую её ещё сильнее, а затем нажимаю на кнопку лифта, чтобы он снова начал двигаться.

***

Я несу Мэри в квартиру, сильно прижимая к двери и давая почувствовать пульсацию между моих ног. Не глядя, я вставляю ключ в замок. Дверь распахивается, мы заходим, и я пинком закрываю её.

— Теперь ты вся моя.

— Или ты весь мой, — говорит она, хихикая и кусая губу. Её волосы щекочут мое предплечье, пока она смотрит на меня с улыбкой.

Чёрт, да. Я прижимаю Мэри к стене для еще одного поцелуя. Ещё один, прежде чем я позволю её ногам коснуться пола. Потому что она нужна мне голая, прямо сейчас.

Как только девушка встаёт на ноги, я снимаю её свитер через голову и стягиваю джинсы с её задницы. Но не нижнее бельё. Его я оставляю, потому что оно розовое, как я и надеялся, и такое чертовски сексуальное. В бельё вставлена чёрная ленточка. Мне нравится, что Мэри носит такие сексуальные трусики без причины, только для себя. Мне это чертовски нравится. Я трачу секунду, чтобы оценить, как кружевной край белья подчеркивает ее живот. Затем я становлюсь на колени, расстегиваю молнию на её ботинках, срываю с неё носки и снимаю сексуальные джинсы с этого идеального тела. Она стягивает с меня толстовку и термокофту через голову, а затем я снова встаю перед ней. Теперь очередь Мэри встать на колени, на маленькую кучку из её собственной одежды. Она развязывает шнурки на моих ботинках и стягивает их с меня, все время глядя на моё тело с таким чёртовым обожанием, необходимостью и желанием.

Дерьмо, теперь моя очередь терять дар речи.

— Как ты стала такой чертовски сексуальной? — спрашиваю я Мэри, когда она выпрямляется. Я перекидываю её волосы через плечо, чтобы они упали ей на спину. Её грудь полная и кремово-белая. Я обнимаю Мэри и расстегиваю бюстгальтер, чтобы освободить её грудь. Опять вставая на колени, я беру её левый сосок в рот и смотрю на её шею.

Мэри стонет и говорит в потолок: «А ты не так уж и плох».

Её кожа шелковая под моим языком. Я уже чувствую её запах, и этот запах — глубокий и влажный — взывает к чему-то внутри меня. Этот запах заставляет человека чувствовать себя живым. Заставляет чувствовать себя непобедимым. Мудрый человек сказал бы: «Я не верю в Бога, но я верю в киску». Но эта киска? Это тело? Эта женщина? Первобытная инстинктивная необходимость.

Взяв её за задницу, я поднимаю Мэри и усаживаю на стол у двери. Настольная лампа начинает раскачиваться, и её глаза удивленно смотрят на меня.

— Упс.

— Чёрт, — говорю я прямо ей в губы. — Мы можем сломать каждую вещь в этой квартире, и я не буду переживать из-за этого. Потому что сейчас нет ничего важнее, чем это...

Я ввожу в неё два пальца, пока она сжимает меня в ладони. Она тугая, мокрая и самая лучшая на земле.

Лицо Мэри немного расслабляется, пока она мурлыкает всё сильнее и сильнее, и я вижу, что её язык прижат к верхнему нёбу. Когда я глубже погружаюсь в неё, находя её точку G, её язык снова опускается.

— О, Боже, Джимми. Да... просто... да...

Мне нравится, как Мэри стонет эти слова. Но мне нужно, чтобы она потеряла дар речи. Так что я засовываю пальцы немного глубже. Когда я касаюсь её, стенки немного сжимаются, и я чувствую каждый ее секретный изгиб. Это прекрасно. Там мягко. Жарко. И я точно знаю одно: мне нужно, чтобы мой член оказался там.

— Я не хочу тебя трогать, Мэри. Я хочу трахнуть тебя.

Она немного задыхается. Я позволяю моим словам повиснуть между нами.

Одну секунду я держу Мэри в напряжении, затем снимаю её со стола, переворачиваю и прижимаю к стене, словно собираюсь обыскать. Что я, черт возьми, и делаю.

Когда ее голова мягко опускается между руками, а волосы падают на стену, я ласкаю ее всю сверху до низу. Её задницу, её киску, её живот, её соски. Прикасаясь к Мэри, я наблюдаю, как её руки скользят вниз по стене, пока ладони не оказываются на уровне груди с согнутыми локтями. Мэри смотрит на меня через плечо. Глаза у нее широкие, возбужденные и полные ожидания. Она не смеется, не хихикает. Она так же серьёзно относится к этому, как и я.

Расположившись напротив, я не спешу проникать в неё. Я спрашиваю, склонившись к её уху:

— Мы будем заниматься сексом в презервативе, или ты позволишь мне войти в себя так, как мне хочется?

Небольшой вздох удивления практически бесценен.

Она вытягивает шею, разворачиваясь лицом ко мне, и дважды моргает. Мэри смотрит на мой член в руке, наблюдая, как я поглаживаю себя.

— Он у тебя есть?

Я прижимаю свой член между её ягодицами, чувствуя её влажность на своём стволе. Я облизываю ей ухо, а затем прикусываю шею.

— Конечно, он у меня есть.

Я почти слышу, как вращаются колесики у нее в голове.

— Мы должны…

— К чёрту должны… — я переворачиваю Мэри на спину, лицом ко мне, так, что её тело со шлепком ударяется о стену.

— Что ты хочешь делать? — я удерживаю её рукой и прижимаю к стене своим телом.

Её дыхание становится медленным и глубоким. Мэри сжимает мой член у основания, держа мои яйца так, как мне нравится.

— Чёрт возьми, Мэри, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, скользя щетиной по её щеке.

— Если ты не знаешь, чего я хочу, — наконец говорит она, и её голос напрягается, — то я всё делаю неправильно.

Её хватка усиливается, и я чуть больше раздвигаю её ноги коленом.

— Я знаю. Но мне нужно, чтобы ты это сказала.

— Сделай это. Пожалуйста, — Мэри отпускает мой член и медленно обнимает мои бедра, пока мой зад не оказывается в её руках. Она настолько меньше меня, что мой член прижимается к её животу, мягко скользя возле её пупка.

— Ты уверена? — спрашиваю я её, чертовски одержимый тем, как мой член смотрится возле её пресса.

Она сглатывает.

— Да.

Я отвожу взгляд от того, что происходит между нами, и смотрю в её глаза.

— Держись крепче, — говорю я, кладя руки ей на задницу. Когда я снова поднимаю её, в каждой руке держу по одной прекрасной мягкой половинке ягодиц, а её ноги обвиваются вокруг меня.

— Пожалуйста, — шепчет Мэри. — Именно так.

Я вхожу в нее настолько осторожно, насколько могу, замедляясь, когда она напрягается, ускоряясь, когда расслабляется. Проникновение гладкое, легкое, скользкое и идеальное, но на полпути Мэри бьется головой о стену и издает небольшой стон, в котором явно слышны нотки боли.

Я немедленно останавливаюсь.

— Ты в порядке?

— Ты огромен, Джимми, — она смотрит на наши соединённые тела, немного двигая бедрами из стороны в сторону, отчего мои пальцы впиваются глубже в её ягодицы. — Ты такой огромный.

Господи. Но я не хочу причинять ей боль.

— Я могу остановиться, если ты хочешь.

Мэри качает головой. Её ноги сильнее сжимаются вокруг моих бедер, а затем расслабляются.

— Не останавливайся. Войди полностью. Я смогу принять тебя.

Господи. Все. Могущий.

Дюйм за дюймом я проникаю в неё. Мэри как будто создана для меня, кажется, что она втягивает меня внутрь.

У меня было достаточно женщин, чтобы понять, что всё происходит чертовски идеально. Я никогда не был с женщиной, которая бы заставляла меня чувствовать себя так. Я убираю её волосы в сторону, когда мой член упирается в шейку её матки. Мэри снова вскрикивает, но теперь мягче. Темнее.

— Тебе хорошо? — спрашиваю я, целуя изгиб её шеи.

Мэри не отвечает, а просто облизывает губы кончиком языка, и длинный, медленный стон вырывается из её горла.

Будем считать, что это «Да».

Глава 10

Мэри

Джимми такой восхитительный...

Я рассматриваю его, пока он всё глубже и глубже проникает в такие места, где раньше никогда не бывал ни один мужчина, одновременно заставляя меня чувствовать то, чего раньше я никогда не чувствовала. Глаза Джимми закрыты, и его длинные ресницы слегка касаются веснушчатых щёк. Я сжимаю его изнутри, и он делает мощный толчок, который заставляет меня стонать его имя.

Доминирующий...

Вот подходящее слово. Но ещё...

...нежный.

— Кровать, — хныкаю я, почти цепляясь за него. — Я думаю, нам нужно перебраться в постель.

— Черт, я же говорил, — выдыхает Джимми и выходит из меня, забрасывая на плечо в стиле пожарного и своей большой рукой обхватывая мою талию. Теперь у меня открывается прекрасный вид на его аппетитную, скульптурную задницу и мясистые, твёрдые бедра.

Коридор длинный и чистый с простым синим восточным ковром на полированном бетоне. Джимми поворачивает налево, и я вижу кусочек кухни. Затем его руки поднимаются к моей грудной клетке, и он бросает меня на кровать.

Тёмно-синие простыни. Очень холостяцкие. Я снова чувствую этот запах, но теперь он намного лучше, чем Баунс (прим. Баунс — марка кондиционера для белья). На одной из стен спальни в ряд находятся окна, и Джимми ударяет по прикроватному столику, отчего с потолка на окна разворачиваются панели тёмного оттенка.

Затем он подтаскивает меня к краю кровати, беря по одной лодыжке в каждую руку, кладет мои пятки себе на плечи и сгибает мои колени. Джимми полностью контролирует наши тела, смотря на меня всё время, пока входит. Он одновременно грубый и нежный.

— Вот так, вот так, — бормочет он до тех пор, пока его бедра не впечатываются в мои.

Затем Джимми нежно целует мою голень.

— Я хочу дать тебе немного больше, чем ты хочешь. Но никак не больше, чем ты можешь принять. Понимаешь? — говорит он, проталкиваясь немного глубже.

Я киваю, но мои волосы прижаты к матрацу моей спиной, поэтому кивок вызывает лёгкий приступ боли.

Он делает паузу, расположившись полностью внутри меня.

— Сегодня мы трахаемся, — он входит резко и глубоко, врезаясь в шейку матки и заставляя меня стонать. — Мы трахаемся, как животные. Мы трахаемся, чтобы узнать друг друга. Мы трахаемся, чтобы найти общий язык. Но завтра…

Джимми медленно, почти полностью выходит из меня, отчего я хныкаю и хватаюсь за него, чтобы он вернулся назад. Затем он возвращается, проникая в меня так сильно, что я приподнимаюсь над кроватью. Позади меня изголовье кровати стучит о стену, и он упирается коленом в края матраца, придвигая кровать королевского размера и меня на ней к стене. Мягкий стук каркаса кровати о стену прекращается.

— Что насчет завтра… — я задыхаюсь, сжимая его предплечья и чувствуя, как напрягается спина Джимми над моими бедрами, когда он прижимает мои ноги ближе к моей груди своими плечами.

— Завтра… — он прерывается, когда мои ноги раскрываются перед ним. Глаза Джимми скользят по моему телу, а губы слегка раздвигаются, когда он проводит взглядом длинную линию от моих ключиц до пупка.

Никто никогда не смотрел на меня с таким чистым, ясным желанием. Хотя он уже во мне, я хочу большего, намного большего. Больше, чем даже могу себе представить.

— Давай, Джилет. Не теряйся сейчас, — мягко говорю я.

Джимми не отрывает от меня взгляда, когда опускается и снова врывается в меня. На этот раз резче. Так сильно, что я кусаю его за плечо. И затем говорит мне на ухо своим напряженным, сексуальным, деловым голосом:

— Знаешь что? К чёрту завтра. Отдай мне всё, что у тебя есть, сегодня вечером.

***

Выносливость. У этого человека невероятная выносливость.

Когда он трахает меня, я сжимаю его изнутри как можно сильнее, показывая, что, хоть я и на спине, извивающаяся и просящая, но не слабая. Я не пассивная Я хочу использовать против него его же оружие и заставить почувствовать этого парня то же, что и я.

Джимми входит и выходит, но затем, неожиданно, начинает замедляться и через секунду останавливается, пробормотав: «Чёрт». Он слегка отворачивает от меня голову, прижимаясь щекой к подушкам. Я пытаюсь заглянуть ему в лицо, чтобы увидеть его эмоции и понять, как он себя чувствует.

Но он не позволяет мне заглянуть ему в глаза. Всё, что я вижу, — это подёргивание мышц его челюсти. Джимми стонет и остается во мне.

— С тобой всё в порядке? — шепчу я, пробежав пальцами по его коротким волосам.

— Просто пытаюсь предотвратить оргазм — вот и всё, — грубо говорит он. — Ты занимаешься йогой? Потому что, Матерь Божья, это невероятно.

Я улыбаюсь в потолок, запустив пальцы ему в волосы.

— Ты уже у финиша? Я почти сломала жеребца?

Джимми хихикает и бормочет: «Да иди ты», еще раз целуя меня в грудь.

— Это нормально, быть открытым в этих вопросах. Хорошо, когда можно поговорить, верно?

Он снова хихикает.

— Да иди ты дважды.

Я не беспокоюсь из-за его остановки. Мне он даже нравится таким, как сейчас — мягким и ранимым. И, на самом деле, это лестно, когда такой мощный парень, как Джимми, внезапно становится слабым и неподвижным. Поэтому я наслаждаюсь моментом, ощущением его щетины на моей груди, его губ на моей коже, его большим телом, расслабляющимся на мне. Я привыкаю к ​​тому, как он дышит возле меня, и начинаю дышать в унисон с ним.

Через мгновение Джимми восстанавливает контроль и приподнимается надо мной. Он соединяет мои бедра вместе, располагая свои ноги по бокам от меня. Это дает совершенно другие ощущения, более тёплые и мягкие, а каждое его движение отзывается эхом в моём клиторе.

— Ты в порядке? — шепчу я, проводя пальцем по задней части его бедра.

— Да. Просто перестань сжимать меня, киска. Я не могу выдержать это, чёрт возьми.

Я стараюсь расслабиться. Я действительно пытаюсь. Но, честно говоря, это ощущается так хорошо...

— Ты убиваешь меня, — Джимми улыбается, но затем совершает толчок, который заставляет меня вскрикнуть. — Тебе придется заплатить за это.

Затем он ускоряется, обрушиваясь на меня с настойчивостью и агрессией, которую я никогда не видела прежде. Джимми протягивает руку к моему горлу и сжимает его, но осторожно, стараясь не напугать меня.

Больше, чем ты хочешь, но не больше, чем ты можешь принять.

— Ты пытаешься наказать меня? — шепчу я.

— Чёрт, да. Ты не можешь быть такой горячей и не поплатиться за это.

Обхватив его шею руками, словно рычаг, я приближаю свои губы к его.

— Заставь меня заплатить, Джимми Фалькони. Заставь меня заплатить, — говорю я и одновременно крепко сжимаю его своими внутренними мышцами.

— Иисус Христос, — стонет Джимми и выходит из меня.

Я нахожу это забавным, что выкрикиваю:

— Ты чуть не кончил снова!

— Перестань, — говорит он с широкой улыбкой. — Но, чёрт возьми, это было близко.

Джимми качает головой, скрипя зубами. Я наблюдаю, как поднимается и опускается его грудь, как напряжены его бицепсы, как выпирают вены от его живота до паха.

Запомни это, Мэри. Это самый сексуальный мужчина, с которым ты когда-либо была, и ты знаешь это.

Джимми встаёт на колени, оседлав меня. Его задница касается моих бедер, и я кожей ощущаю тяжесть и тепло его мошонки. Затем он берет свой член в руку. Осторожно и медленно он подводит его к моему клитору.

Я смотрю вниз и вижу, как капля спермы собирается выскользнуть из его отверстия. Глаза Джимми встречаются с моими, а затем снова опускаются вниз, когда он проводит своим членом вдоль меня так, что его сперма попадает точно в цель — прямо на мой клитор.

— Чёрт, это горячо, не правда ли? — говорит он.

— Посмотри на нас, — шепчу я.

Он смотрит на меня, всё ещё двигаясь.

— Чёрт. Именно так и должно быть. Всегда.

Джимми встает на колени между моих ног, продолжая ласкать меня своим членом. Его свободная рука двигается вверх по моему телу к груди, но он очень сосредоточен на том, что происходит между моими ногами. Именно в этот момент я чувствую это — первый ветерок перед ураганом, первую рябь на воде. Я прямо на краю.

Я беру Джимми за руку, и он поднимает на меня взгляд.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да. Я близко.

— Не торопись. Обещай, что просто позволишь этому случиться. У нас вся, чёрт возьми, ночь, и я хочу, чтобы ты достигла финиша вместе со мной, — говорит он, мягко прижимая мой клитор своим членом. — Обещаешь?

Я смотрю вниз на наши тела. Мне нравится, как смотрятся его огромные бедра по обе стороны от меня, и каким грубым и готовым выглядит его член.

— Обещаю.

Джимми проводит своим членом вниз до моей щели, а затем снова возвращается к клитору. Он пристально смотрит на меня, словно обдумывает тот новый язык, который, как он мне сказал, мы найдем. Затем он делает медленную, сфокусированную спираль по часовой стрелке кончиком своего члена, и я чувствую подступающую дрожь.

— Чёрт, да, вот так, — говорит он, с каждым словом даря мне всё больше наслаждения.

Я чувствую, что вибрации в моей голове идут напрямую от моего позвоночника, а напряжение моих внутренних стеночек означает, что я даже ближе к оргазму, чем думала.

— Я действительно близко, Джимми, — шепчу я. — Я действительно…

— Ты должна спросить разрешения.

То, как он говорит это, ещё больше возбуждает. Это затрагивает какую-то глубинную часть меня.

— Я всегда хотела, чтобы кто-то это сказал, — говорю я, крепко сжимая его руку. — Чтобы решал за меня.

Первая волна приближается, и тепло уже проникает во все клетки моего тела.

— Тебе никто никогда этого не говорил?

Я качаю головой, и мои волосы двигаются на подушке. Я вонзаю ногти в бедро Джимми и прижимаю голову к матрасу. Он прижимает свободную руку к моему животу, широко растопырив пальцы вокруг изгиба моей талии, одновременно лаская большим пальцем мой живот.

— Тебе нравится это? Тебе нравится, когда я так говорю?

— Да. Очень.

— Хорошая девочка. Так спроси. Черт, спроси моего разрешения.

— Что ты хочешь…, — выдыхаю я, когда он двигает головкой члена вверх и вниз вдоль моего клитора, — …чтобы я сказала…

— Всё, что поможет тебе, чёрт возьми. Вот, что я хочу услышать.

Комната начинает немного сужаться. Края мерцают серым.

— Пожалуйста, позволь мне кончить…

Джимми ускоряется, с усилием массируя мой клитор своим членом. Моё дыхание становится рваным, и я цепляюсь за него изо всех сил.

Но он не дает мне разрешение сразу. Джимми поднимает меня всё выше и выше, пока я не оказываюсь на вершине американских горок, и пути назад уже нет. Я знаю, что бормочу что-то, но не понимаю собственных слов.

— Пожалуйста, — умоляю я, изо всех сил пытаясь сделать то, о чём он просит меня. — Пожалуйста…

Затем, даже не направляя себя, Джимми сильно и быстро врезается в меня.

— Давай. Прямо, чёрт возьми, сейчас. На этом члене.

Я кричу, издавая звук, похожий на рыдание.

Джимми вколачивается в меня, вытягивая мой оргазм изнутри.

И где-то далеко, когда я падаю в темноту вместе с ним во мне, я слышу, как он говорит:

— Запомни, это только начало, киска. Только чёртово начало.

Глава 11

Джимми

Оргазм Мэри такой страстный, такой бесцеремонный, такой красивый, что я опускаюсь на неё сверху до того, как он заканчивается. Мне нужно быть ближе, лицом к лицу, поэтому я перехожу в старую добрую миссионерскую. Нет ничего лучше традиций, парень. Они непробиваемы.

— Да, да, да, да, — я скольжу в неё, — Джимми, Джимми, Джимми, — и её хватка на мне ослабевает.

Но вот в чем дело. Прямо сейчас хочу взорваться не из-за того, что она сжимает меня. Это из-за неё. Это из-за того, насколько Мэри красивая. Насколько сексуальная. Насколько пламенно-горячая. А эта киска?

Совершенство.

А когда я в ней, не знаю, осознаёт ли Мэри это или нет, но она полностью мной управляет.

Я пытаюсь замедлить дыхание и контролировать свой темп, но ничего не помогает. Я хочу кончить в неё так сильно, словно другая часть моего мозга кричит: Оплодотворять. Спариваться. Трахать. Пожирать. Её. Сейчас же.

Святое дерьмо.

Но мне нужно держаться. Я знаю, что смогу продержаться, но потребность кончить растёт слишком быстро. Самое время применить тяжёлую артиллерию. Я представляю в голове схему игры из старого доброго спортивного журнала, который я держал на журнальном столе. Мэри начинает обводить языком моё ухо, и я покрепче стискиваю зубы. Книга «Кровью, потом и мелом»¹. Я представляю, как открываю её и перелистываю страницы.

Молниеносный обход Дикий кот². Простейшая, но безжалостно рациональная комбинация.

— О, Боже, Джимми. Джимми, Джимми… — дыхание Мэри превращается в горячие выдохи.

Что? Опять? Твою мать. Я отстраняюсь и смотрю на девушку. Ага, опять. Я шепчу ей на ухо:

— Продолжай. Не останавливайся, красотка. Отдай мне всё.

Я помещаю обе руки Мэри себе за спину, прижимая её тело к моему, и, схватив за задницу, вхожу в неё жёстче и жёстче.

С правой наступательной линии квотербэк принимает прицельный удар.

— Да, вот так, чччеерт… — Мэри жестко вонзает ногти в мою поясницу, проводит руками вверх, а затем опять назад, к бёдрам, оставляя за собой небольшие болезненные полоски. Я закрываю глаза и зарываюсь лицом в её волосы.

Квотербэк может атаковать обманным мячом по принимающему игроку…

Из меня вырывается сильный стон, когда она чуть сдвигает ноги, и моё зрение затуманивается. Я на подходе, но пока ещё держусь.

— Ты собираешься кончать? — спрашивает Мэри, повернувшись ко мне.

Я врезаюсь в неё вновь. Собираюсь ли я? Твою ж мать. Нет, нет. Давай, мужик. Затем, принимающий игрок запускает мяч за блокирующего стороны нападения…

— Пока нет, — рычу я в её ухо. — Пока я, бл*дь, не собираюсь.

— Пожалуйста. Пожалуйста. Не оставляй меня одну. Кончай вместе со мной.

— Твою ж мать, Мэри, — я пытаюсь сдержаться.

— Не останавливайся, — порочно и сексуально шипит она. — Сдавайся. Сделай это.

И делает мощное яйце-выжимательное сжатие.

Аааааув, хрен с ним. Кого я обманываю? Она меня сделала. Схватила за самые яйца.

— Я могу кончить в тебя?

Мэри незамедлительно кивает.

— Да. Всё хорошо. Не смей выходить. Не смей…

Черт.

Есть хренова туча вещей, которые я мог бы сказать, но все они рухнули под горяченными словами, которые когда-либо говорила мне женщина:

Не смей выходить.

Вот, как-то так.

Я не могу остановить это. Не могу этому сопротивляться. И не хочу. Сейчас есть я и она. Мой член в её киске. И моя сперма, стреляющая в её чертовски красивое тело снова и снова.

______________________________

Примечания:

¹ Blood, Sweat and Chalk — спортивная настольная книга автора Тима Лайдена, описывающая знаменитые схемы игр американских футбольных команд.

² Wildcat (Дикий кот; английская идиома, может иметь значение — авантюра) — нетипичный вариант построения нападения (формация), при котором в начале атаки мяч передается не квотербеку, а игроку другой позиции, как правило, бегущему.

Глава 12

Мэри

Я открываю глаза и вижу, как за окном валит снег. В комнате очень холодно, поэтому я натягиваю на себя одеяло, одновременно осознавая, что Джимми со мной рядом нет. Перекатываясь на другой бок, я кладу руку на матрас с той стороны, где он спал. На простынях остались очертания его тела, но матрас уже холодный.

Моё сердце начинает болеть, и я сажусь на кровати. Секс на одну ночь — это, конечно, не очень хорошо. Но когда от тебя сбегают с утра пораньше, то это уже слишком.

Правда, я замечаю, что Джимми оставил включённым газовый камин, который выглядит совсем как реальный.

И ещё я чувствую запах кофе. Затем я слышу сигнализацию на входной двери, датчик издаёт пищащий звук: бип-бип-бип.

— Надеюсь это Джимми, — я плотнее укутываюсь в одеяло. Понятия не имею, что скажу, если из-за угла появится женщина в униформе «Счастливой Служанки»¹. Совсем не так я представляла себе это утро.

Но тут в коридоре появляется он.

— Доброе утро, — улыбается Джимми.

Он скидывает заснеженные ботинки и стягивает свою сексуальную темно-синюю шапочку. Парень одет во фланелевые пижамные штаны, которые тоже покрыты снегом. В его руках пакет из крафт-бумаги, смятый сверху там, где он сжимал его. Он такой огромный, сексуальный, восхитительный…

Джимми смотрит на меня, на моё лицо, на мою шею, на моё тело, и выдаёт мне улыбочку. Абсолютно дерзкую, сказочную улыбку.

— Что?

— Ничего! — он цокает языком.

Я смотрю на Джимми. Есть подозрение, что он что-то замышляет. Или что-то знает. Это очень загадочно и очень мило. Я не беспокоюсь. Я вытяну это из него. Я смогу.

— Ты в этом выходил на улицу?

Он делает движение подбородком в стиле я-крутой-парень.

— Черт, да. Но не волнуйся, я всегда выхожу подготовленным.

Джимми стягивает пижамные штаны, под которыми обнаруживается термобелье.

— Ну? — он немного оборачивается и смотрит на меня через плечо, а затем поворачивается в другую сторону, как на подиуме. — Как думаешь? Сексуальненько, правда?

Вообще-то да. Очень. Это бельё, несомненно, создаёт эффектное зрелище, выделяя каждый изгиб, каждую маленькую деталь этой невероятной выпуклости. Его бёдра и зад такие мускулистые и вызывающие желание потрогать, что я ловлю себя на том, что сжимаю простыни, пока разглядываю его. Я щурюсь и смотрю на его пояс — Kirkland², фирмы Costco.

— Возвращайся уже в постель, ладно? — я сдвигаю покрывало с его стороны. — Мне нужно, чтобы ты согрел меня своим термобельём.

С пакетом из пекарни в руках Джимми запрыгивает в кровать — больше на меня, чем на свободную часть — и я визжу, когда он приземляется. Каркас кровати скрипит и изголовье вновь бьётся о стену.

— Я собираюсь положить туда войлок или какой-нибудь резиновый чехол.

— Потому что… — дразню я.

— Потому что, может не сегодня, может даже не завтра, но, когда-нибудь, я собираюсь вытрахать тебя и эту кровать прямо через стену, — говорит он, целуя меня.

Рот Джимми обжигает меня мятной прохладой, а кожа кажется ледяной по сравнению с моей. Я прижимаюсь ближе и вновь оборачиваю свои ноги вокруг него. Он выдыхает мне в щёку и стонет, а может, это делаю и я.

Я натягиваю покрывало на наши головы, и Джимми смеётся, целуя меня, прежде чем отстраниться.

— Это тебе, — он кладёт рядом со мной бумажный пакет в сооружённой нами палатке из стёганного одеяла.

Я разворачиваю верхушку тёплого на ощупь пакета и заглядываю внутрь.

Свежие, горячие, прекрасные пончики. Их два. Джимми берёт один и протягивает мне. Я вонзаю в него зубы, и мои глаза закрываются.

Глазурь сладкая, тесто идеальное. Из меня вырывается невольный стон, и я понимаю, что мой свеже-пончиковый стон очень даже схож со стоном из-за Джимми.

Его глаза движутся по моему лицу, и он тоже кусает пончик, а затем подносит большой палец к моей губе. Я чувствую крошки глазури на своей коже и пытаюсь их слизнуть. Видимо, у меня не выходит, потому что Джимми облизывает свой палец и стирает крошки за меня.

— Черт, ты красавица.

Мило, что он это сказал, но я чувствую, что должна почистить зубы, да на голове у меня творится непонятно что. Но из-за того, как Джимми смотрит на меня, я чувствую себя красивой. Очень красивой. Он откладывает пакет и крепко сжимает меня, переворачивая нас так, что я оказываюсь сверху. Мои спутанные волосы спадают на его грудь.

— Я откопал твою машину, — он улыбается, наблюдая за мной и проводя пальцем по моей ключице.

— Уже?

— И, — добавляет он, вытягиваясь чуть больше, так, что я вижу каждый секси-дюйм его пресса, — я свистнул твои ключи и пригнал её сюда. Кто сказал, что рыцарство вымерло?

— Ну, это была не я, — я провожу пальцами по его грудной клетке.

Джимми кивает, чуть наклоняя подбородок, чтобы лучше меня видеть.

— Знаешь, я тут подумал, так как сегодня будний день…

— О, Боже мой, — я цепляюсь за его грудь. — Который час?

— Около восьми, — отвечает он в своей развратной сексуальной манере, которая говорит мне о том, что у него есть планы. Множество планов, и ни один из них не включает взаимодействие с внешним миром.

— Чёрт, — я выпутываюсь из-под одеял и запихиваю остатки пончика в рот. — У меня работа. Мне нужно бежать.

Я собираю свои шмотки, которые он аккуратно сложил на стул у кровати. Сначала я хватаю трусики и натягиваю их на бёдра. Я даже не успеваю их как следует надеть, как уже держу в руках джинсы и втискиваюсь в них.

Джимми садится на кровати, расставив ноги и положив локти на бёдра. Его волосы в беспорядке. Он самое сексуальное создание на планете.

— Я увижу тебя снова? — спрашивает он.

Я замираю с пальцами в петлях ремня, в то время как мой рот всё ещё занят пережевыванием пончика.

— Если захочешь.

Джимми делает взмах своей большой рукой и хватает меня, утаскивая на кровать.

— Я даже не собираюсь отвечать на это. Настоящий вопрос: как сильно ты опаздываешь?

— Ты сможешь быть быстрым? — говорю я, крепко сжимая бесподобные V-образные мышцы.

— Ты бессердечная женщина.

Я впиваюсь в него руками. Работа есть работа, и я ненавижу опаздывать. Абсолютно ненавижу. Но думаю, я бы возненавидела ещё больше то, что мне пришлось бы уйти прямо сейчас.

— Серьезно. У меня две минуты.

— Чёрт возьми, да, я смогу быть быстрым. Я могу пробежать сорок ярдов за две секунды. Две минуты — это целая бесконечность.

Джимми снимает термобельё, а я скидываю джинсы.

Он уже твёрдый и ему даже не нужно направлять себя, когда он входит в меня. Когда он толкается, то приподнимает пальцем мой подбородок, чтобы я посмотрела на него.

— И да, я хочу снова увидеть тебя. Так скоро, как это возможно. Хотя, я должен тебя предупредить…

Мои глаза закатываются, когда он находит нужный ритм.

— Предупредить о чём?

— О том, что когда я вижу то, чего хочу, — он целует моё ухо, — я всегда получаю это. Всегда.

— И что же, это я? — говорю я, чуть сжимая его.

Джимми натягивает над нами одеяло.

— Совершенно верно, красотка. Это ты. Так что тебе и твоему доктору Кегелю³ лучше подготовиться к тому, что вас сметут с ног. Начиная с сегодняшнего ужина.

______________________

Примечания:

1 — Merry Maids (Счастливая служанка) — международный франчайзер, который продает и поддерживает услуги по уборке жилых помещений на всей территории США, Канады и Великобритании.

2 — «Kirkland Signature» — это частная марка Costco. Продаётся Costco на их вебсайте и складах, и является торговой маркой компании.

3 — Доктор Арнольд Кегель — американский гинеколог, известный, как составитель «Упражнений Кегеля», необходимых для укрепления интимных мышц.

Глава 13

Мэри

Я плетусь домой со скоростью миля в час, следуя прямо за большим красным снегоуборочным грузовиком с наклейкой «Медведей» на заднем стекле. Я словно плыву и всё ещё ощущаю на себе тепло рук Джимми, прокручивая в голове все те вещи, которые он со мной делал, то, как он делал, и то, что он мне при этом говорил.

Думаю, очень скоро мне понадобится ещё больше Джимми Фальконе.

Вообще-то, я так затерялась в мыслях о прошлой ночи, что почти забыла о важном для моего Вранглера моменте. Когда я смотрю на счётчик, то вижу на нём: 199.999. Мы как никогда близки к волшебной цифре.

— Мы сделали это, крошка, — говорю я, шлёпая по приборной панели. — Самое время для памятной фотографии.

Я оглядываюсь по сторонам и вижу безлюдную заправку «Mobil»¹, где снежные заносы обвивают топливные колонки. Я съезжаю на подъездную дорожку и достаю телефон. Из-за варежек на руках он немного скользит, поэтому я сильнее зажимаю его между пальцами. Впрочем, мы ещё не проехали нужное расстояние до заветного числа. Это очень важный момент, и я не хочу наткнуться на Холстеда и пропустить его, поэтому газую на жёлтый свет. Очень, очень медленно я кружу вокруг колонок, наблюдая, как шесть вращающихся счётчиков склоняются к шести новым цифрам. Из круглосуточного магазинчика за мной с открытым ртом наблюдает доброжелательный на вид пожилой сикх². Я делаю ещё кружок вокруг дизельной колонки и машу ему рукой. На следующем круге он нерешительно машет мне в ответ, как бы зависнув рукой в воздухе. И, прямо там, у заснеженной ледяной машины, это происходит.

Цифра на счётчике достигает 200,000.

Я делаю фотку.

— Юхууу!

Мужчина из круглосуточного магазинчика поднимает большой и указательный пальцы, соединяя их кончики в круг. Это универсальный жест, чтобы спросить всё ли в порядке?

Я поднимаю вверх большие пальцы, убираю телефон и уже собираюсь выезжать с заправки, когда замечаю его.

И, внезапно, всё становится очень плохо.

На нём серое пальто, из-под которого виднеется темно-серый костюм в тонкую полоску. Он потирает руки, обходя сбоку свой внедорожник «Lexus». Мой бывший.

Я мало чего боюсь, но от этого человека просто каменею.

Его зовут Эрик Кавано, и он биржевой маклер в Чикагской торговой палате³. Он проводит своей картой и что-то набирает на клавиатуре, но сейчас на улице дубак, а на планете не существует клавиатуры, способной нормально работать в такую погоду. На миллисекунду я вижу, как в нём загорается тот старый, парализующий гнев, когда он хлопает ладонью по стенке колонки с несоразмерной для этой ситуации гневом, и это как будто возвращает меня назад в прошлое.

Я съезжаю на сидении так низко, как могу, и опускаю голову, чтобы спрятаться. Я стараюсь взять себя в руки и считаю до двадцати, но это не помогает. Думаю о моём безопасном месте. Не помогает. Смотрю на свой брелок, пытаясь выкинуть бывшего из головы. Но это тоже не помогает. Страх берёт верх. Эрик уже начинает рычать на колонку, так же, как он рычал на меня. Я отлично помню эти оглушительные пьяные вопли у баров или в нашей квартире. Помню этот неуравновешенный, нестабильный взгляд человека, который снаружи выглядит самоуверенным, но внутри него закипает стихийное бедствие. Как перегретый лава-торт⁴, снаружи он прекрасен, но на самом деле, просто ждёт, чтобы отправить вас в отделение неотложки. Год назад я пожертвовала его обручальное кольцо Департаменту канализации и водоснабжения округа Кук с помощью высокоэффективного унитаза, и очень, очень, освободительного слива. Но страх? Остался до сих пор.

Я не видела Эрика с тех пор, как ушла от него. Не искала его на Facebook и не проезжала мимо нашей старой квартиры. Когда я ушла от него, я от него ушла, оборвав все нити. Я даже думала, что он, возможно, переехал, потому что ни разу не видела его в парке Линкольна.

Я выглядываю из-под руля. Эрик бы умер, если бы узнал, что я сделала татуировку. Он бы покачал головой и сказал: «Какой позор!» Пирсинг в носу его тоже смущал. А уж от бокса, я уверенна, этот парень был в ужасе. «Может ты лесбиянка?» — спросил он как-то после трёх виски и полбутылки вина. Люди уже рождаются с такой злобой, и она растет по мере их взросления.

Я выглядываю в щелку между рулём и сигналом, и вижу, как он спешит в направлении круглосуточного магазинчика, чтобы разнести в щепки день бедного продавца. Хорошо, что между ним и Эриком есть бронированное стекло и кнопка вызова 911. Потому что, видит Бог, она ему понадобится.

Как только Эрик скрывается внутри магазина, я давлю на газ и резко срываюсь с парковки, быстро поворачивая прямо на Клиборн и получая злой гудок от водителя такси. Я смотрю в зеркало заднего вида на безупречно выкрашенный «Lexus» Эрика в модном обвесе. В воспоминаниях сразу всплывает запах порошка гипсокартона в воздухе и звук крошащихся кусков, падающих между стойками.

Но, кое-чему я у него всё же научилась. Например, что если приложить кусочки холодного огурца к глазам на двадцать минут, то можно практически скрыть тот факт, что ты прорыдала всю ночь. А ещё, что соседи не станут звонить копам, независимо от того, насколько громкие крики идут из вашей квартиры. Чтобы залатать дыру, проделанную в гипсокартоне, нужно приложить сетку к герметику для заделки швов. И, что я больше ни за что на свете не позволю подобной ярости вернуться в мою жизнь.

Вся фигня в том, что от этой привычки было трудно избавиться. Мой отец, когда был жив, мог бы посоперничать с Эриком по темпераменту. Такой же грубый, жестокий, угрюмый. Я думала, что заслужила это. Я знала, как терпеть это. До тех пор, пока однажды, не стало…

Слишком. Всего этого. В этот день я появилась у двери Бриджит с чемоданом и не имела ни малейшего понятия, что делать дальше.

— Нахрен тебя, — рычу я в ответ на воспоминания о нём. — Больше ни за что на свете.

Но что будет с тем несчастным милым сикхом из круглосуточного магазина? Как я могу бросить его прямо в эпицентре бури? Я не позволю Эрику Черт-его-дери Кавано разорвать сердце ещё одному невинному человеку. Если я могу остановить его, то должна сделать это. Что ж, самое время покопаться в отбросах своих воспоминаний. Самое время до смерти его напугать и, в придачу, получить немного возмездия. Я осматриваю улицу и сворачиваю в автобусную зону. Схватив телефон, захожу в Гугл Карты, увеличиваю масштаб пальцами и нахожу станцию «Mobil». Жму на неё и нажимаю «вызов».

Первый гудок. Второй. Третий. Ещё до того, как мужчина говорит «Алло», я слышу рёв Эрика и чувствую желчь в горле.

— Станция «Mobil» на Харрисон, — кротко говорит продавец. — Меня зовут Ананд. Чем могу вам помочь?

На заднем фоне Эрик орёт:

— Ты, имбецильный сукин сын! Как люди должны заправляться? Твой автомат для карточек не работает, и у тебя нет банкомата? Ты, бл*ть сейчас прикалываешься надо мной?

Боже, как же я его ненавижу. Чтобы усмирить свой страх, я представляю себе его кольцо от Tiffany в огранке «Принцесса»⁵, которое мне никогда не нравилось, в огромной куче грязной туалетной бумаги на водоочистительном заводе у Военно-морского пирса. Это помогает. Немного. Затем, я беру себя в руки, потому что есть ужасный агрессивный парень, которого нужно напугать, и мне повезло, потому что я прекрасно знаю, как это сделать.

Я выпрямляюсь в кресле.

— Слушай внимательно, Ананд. Сохраняй спокойствие. Видишь парня, который орёт на тебя?

— Этот херов город кишит грёбаными неумёхами. И что за фигня у тебя на голове?

Нет. Всё кончено. Я снова чувствую в воздухе запах гипсокартона.

— Да, мэм, — говорит Ананд, и его голос дрожит. Это страх. Я узнаю страх.

Я тру нос рукавицей и, как можно спокойнее, объясняю:

— Скажи ему, что тебе жаль, но ты отвлёкся, потому что у вас проблемы с крысами.

— Мэм, но у нас…

— Ананд. Послушай меня. Я просто требую, чтобы ты сказал слово крысы. Можешь прокричать его, если захочешь. Без разницы. Просто сделай это, — я задерживаю дыхание, когда крики Эрика становятся громче. — Пожалуйста.

— Крысы, мэм? — говорит Ананд.

Мгновенно в круглосуточном магазинчике воцаряется тишина. Раз Миссисипи⁶. Два. И, наконец, Эрик воет:

— Что ты сказал? — но на целую октаву выше, чем до этого.

По коже мурашки, щеки покалывает, а на глаза наворачиваются слёзы. Очко в пользу девушки, с которой хватит.

А затем, как настоящий чемпион, Ананд говорит громче:

— Извините за неудобства, сэр, но я отвлёкся, потому что у нас очень, очень серьёзные проблемы с крысами. Вообще-то, я думаю, что одна может быть прямо у вас под ногами, сэр.

Всё затихает. Затем колокольчик у двери оповещает о славном побеге придурка Эрика.

— Да! — шепчу я. — Ананд! Да!

Ананд выдыхает.

— Спасибо, мэм.

Но мы пока ещё в опасности. Я видела, как он срывался на неодушевленные предметы, и, в идеале, это не должно произойти с колонкой номер три несчастного Ананда.

— Он ушёл?

— О, Боже… — говорит Ананд. И я почти слышу его улыбку. — Кажется, я забыл посыпать песком наледь, мэм.

— Он что, упал?

— И весьма эффектно! — хихикает Ананд. — Сейчас он снова встал. Бедолага порвал штаны. Да. Да, мэм, он ушёл.

Я закрываю глаза и позволяю нахлынуть облегчению и восторгу от того, что, наконец, смогла неожиданно ударить Эрика по уязвимому месту, как он много раз делал со мной. Прижавшись лбом к холодному рулю, я напоминаю себе, что это не более чем воспоминание. Я в безопасности, и всё в прошлом. Он ушёл навсегда, и я всегда буду свободной. Он просто пятно в моём прошлом. Я пережила это и стала сильнее, стала той, кто я есть.

— В самом деле. Спасибо вам, мэм. Пожалуйста, не стесняйтесь приезжать сюда в любое время, чтобы бесплатно заправиться. Или выпить кофе. У меня замечательный ароматный кофе. Я могу даже обеспечить вас кофе на всю жизнь. Крысы! — Ананд искренне хохочет. — Крысы. Благослови вас Господь, дорогая.

Я качаю головой, улыбаюсь и чувствую дорожки облегчения слёз на щеках.

— С удовольствием, Ананд. Благослови вас Господь тоже.

_________________________

Примечания:

1 — Mobil (Mobil Oil) — крупная американская нефтяная компания.

2 — Сикхи — этническая группа, основанная в Индии.

3 — Чикагская торговая палата — крупнейшая товарно-сырьевая биржа мира.

4 — Лава-торт (Шоколадный фондан) — шоколадный торт, плотный снаружи, а внутри жидкая шоколадная начинка.

5 — Огранка «Принцесса» — огранка бриллианта квадратной (реже прямоугольной) формы с острыми углами. Является второй по популярности формой после классического круга.

6 — Американская считалка, считается, что так можно отмерить нужное количество секунд, не пользуясь часами или секундомером. То есть произнесение слова «Миссисипи» обеспечивает секундную задержку между числами.

Глава 14

Джимми

После ухода Мэри я снова заваливаюсь в постель. У меня тоже нет времени валять дурака, но, вместе с тем, я не хочу ничего делать, кроме как лежать на том месте, где недавно были мы с Мэри. Я поваляюсь всего минуточку. Одну маленькую минуточку…

Мы вдвоём на пляже в Белизе¹. Мэри в бикини пьёт что-то из стакана с зонтиком. Лучи солнца сверкают на её теле, а маленькие песчинки подчёркивают изгиб её бёдра. Её бикини голубое в белую полоску, а её декольте словно видение. Я подхожу и размазываю немного солнцезащитного крема по её плечам.

Но потом всё становится как-то странно. Её красивый рот движется, но я не слышу ни слова.

— Что? — спрашиваю я её.

Она поднимает голову.

— Откуда, черт возьми, играет тема из «Футбол воскресным вечером»²? — говорю я, но опять же, не знаю, произнёс ли это вообще.

Мэри не отвечает. Вместо этого она берёт банан из чаши для фруктов, стоящей на столе между нами, и разворачивает его, медленно пробегая языком до самого кончика…

Ох. Бл*ть. Верно. Я сажусь на кровати и потираю лицо. Мой телефон звонит, вибрируя в моих штанах на полу.

Тан-да-Тан-данннннн. Та-Дан. Та-Дан.

Я высовываюсь из тёплой постели, подхватываю их и ощупываю карманы.

Дан-Дан. Та-дан.

Не удивлюсь, если это мой отец, хотя вряд ли. Скорее всего, это мой брат. Этот придурок постоянно звонит, чтобы сказать, что не сможет позаботиться о моей племяшке, потому что ему нужно играть в покер, или потому что ему нужно забрать машину со штраф-стоянки, или же он в запое, или занят тем, что просирает свою жизнь ради развлечений. И я был бы совершенно не против, чтобы он уже нашёл ей няню.

Нажав на кнопку ответа, я рычу:

— Какого хера, Майкл? Какой-то букмекер сломал тебе пальцы, поэтому ты не можешь прислать сообщение?

— Фалькони? — говорит голос. Не Майкла. Твою мать. Это же… — Это тренер Радович.

Блин. Я зажимаю переносицу пальцами.

— Простите. Да. Доброе утро, тренер. Я думал, это кое-кто другой. Как дела? — я скатываюсь с кровати и плетусь на кухню к кофеварке, прижимая руку ко лбу. С этого и надо начинать, Джимми. Отлично, мать твою.

Я слышу, как на том конце провода ложка дзинькает о кофейную чашку, а затем слышу фирменный звук, который принадлежит одному только Радовичу: шелест его через чур плотных и тёплых штанов, трущихся друг об друга между бёдрами. У меня есть теория, что он, возможно, даже спит в них.

— Ладно, Фалькони. В общем… — говорит Радович, но затем на линии слышится пиликанье, а потом какое-то шуршание. — Охх, черт, подожди. Звонок по другой линии. Никуда не уходи.

— Ага, да, конечно, — говорю я, только после этого осознавая, что говорю сам с собой.

Я наливаю в кружку кофе и добавляю полдюйма сливок. Затем сажусь на диван, закинув ноги на кофейный столик, и врубаю телик на канале ESPN³. На экране обычная утренняя фигня, подведение итогов выходных и понедельника. Бронкос выигрывают, и сейчас как раз показывают замедленный повтор убийственного пятидесятиярдового паса их нового квотербэка. Браунсы проигрывают, что только подтверждает одну непреложную истину об Американском футболе: Бог ненавидит спорт Кливленда. Блики, тени. Эффектный кадр, на котором Илай Мэннинг отлетает на пять ярдов назад и приземляется с чертовски изумительным ударом, как каскадёр.

— Дерьмооо, — шиплю я, чувствуя удар собственным позвоночником.

На всплывающей таблице внизу экрана, как обычно, есть список травмированных игроков и их замен. Этот парень ушёл с поля, этот пришёл на поле, это — резерв травмированных игроков. Перелом голени, сотрясение. Сломан большой палец. Этот перелом пальца — та ещё хрень.

В тишине я переношусь назад в прошлую ночь. Смотрю на лампу, которую скинул со стола, и слышу в своей голове, как Мэри повторяет: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Вспоминаю, как её плечо выглядело под моими пальцами, когда я брал её сзади. А этот быстрый перепихон сегодня утром? Господи Боже.

Смотрю на телефон, чтобы убедиться в том, что я всё ещё на линии, и вижу, как тикают секунды. Снова прикладываю его к уху и фокусируюсь на телевизоре.

Теперь там говорят о грядущих выходных. Внизу экрана всплывает объявление: «МЕДВЕДЯМ НЕОБХОДИМО МОЛИТЬСЯ О ВЫИГРЫШЕ, ЧТОБЫ ВЫЙТИ В ПЛЕЙОФФ».

Козлы.

Но, разумеется, они правы.

Если мы не отыграемся после счёта 4-5, то нам конец. Дело в том, что я играю не для шоу типа «Слава футбольных полей» и прочей ерунды. Вообще-то, это всё мои вложения и проекты для моей племянницы. У меня в компьютере есть таблица, в которой указанно, сколько нужно — на самом деле нужно — чтобы заботиться о ней до конца жизни. Ответ?

Чертовски много денег.

Иногда будущее мой племянницы — это единственная причина, по которой я всё ещё играю.

И это, определённо, причина того, что я закупаюсь в Costco. Это и жареная курица. Я не сдаюсь, даже несмотря на то, что уже не в самом рассвете сил. Хочу, чтобы с моей племяшкой было всё хорошо, и она была в безопасности. Чтобы дать ей то, что её бездельник, засранец, сукин сын отец ей дать не может.

Но не стану врать. Часть меня хочет, чтобы, глядя на себя в зеркало, я видел парня, который не просто терся в течение пятнадцати лет в грязи, получая сотрясения и ушибы, без всякого намёка на славу. Я бы хотел знать, что Джимми Фалькони на самом деле сделал что-то.

Типа выиграл кольцо Суперкубка для Медведей.

Последние четыре игры я чувствовал, будто бы у меня какой-то ментальный блок. Я прошел столько спортивных психологов, что сбился со счёта. И все они твердили, что: я слишком много думаю об этом/недостаточно думаю об этом, слишком повёрнут на этом/ недостаточно повёрнут на этом, все делаю верно/не верно. Меня исследовали вдоль и поперёк, меняли технику моего броска, даже гипнотизировали. Мозгоправы так и не нашли корень проблемы, но все согласны в одном: эта хрень может поставить крест на моей карьере.

«А ЧТО БУДЕТ С ДЖИММИ ФАЛЬКОНИ?» — гласит всплывающая табличка. Камера поворачивается к Крису Берману, который что-то говорит с жутким сомнением, а затем, что он делает? Пожимает плечами.

Господи.

Радович возвращается на линию и прочищает горло.

— Вот в чем дело, сынок. Мы привлекаем нового физиотерапевта, у которого может быть другой подход.

И это всё? Черт возьми, прошу, скажите мне что…

Динь-динь-динь исходит от чашки кофе.

— Но… — говорит Радович.

Я узнаю эту интонацию. Черт, черт, черт, черт…

— Но с новым физиотерапевтом или без него, у тебя есть ещё один шанс, — он отпивает чай, — в воскресенье. И если ты не сможешь выиграть, мы будем вынуждены тебя отпустить.

___________________________

Примечания:

¹ Белиз — государство на восточном побережье Центральной Америки.

² «Футбол воскресным вечером» — прямая телетрансляция еженедельных игр Национальной футбольной лиги на канале ESPN.

³ ESPN — американский кабельный телевизионный канал.

Глава 15

Мэри

Дом, в котором я живу, — это одно из тех мест, где причудливо-мрачное фойе дополняется встроенными в стены старомодными медными почтовыми ящиками с дешевыми переоборудованными замками, которые не очень-то и работают. Я решаю вызвать лифт, потому что мои бёдра всё ещё дрожат. До сих пор. Боже.

Лифт с медленным скрежетом взмывает вверх. Его стены покрыты обивкой. Представляю, как мы с Джимми могли бы тут повеселиться.

Как только я выхожу на своём этаже — на котором всегда пахнет курицей в соусе тикка-масала из-за очень милой индийской семьи, живущей в конце коридора — я слышу, как Фрэнки Наклз сопит под дверью нашей квартиры.

— Иду я, иду, — говорю я, спеша по коридору, и слышу, как пёс яростно бьёт когтями по двери.

С точно такими же звуками он пытается достать свой теннисный мячик, когда тот застревает под холодильником. Цап-цап-царап. Пауза. Цап-Царап-Цааааап.

Повозившись с ключом, я наконец-то вставляю его в замок, но прежде, чем успеваю повернуть ключ, дверь распахивается. На пороге стоит Бриджит в маске из зелёной глины, укорочённых джинсах и пушистых тапочках. Её рыжие волосы подвязаны красным платком, а синяя фланелевая рубашка завязана на талии. В этом образе есть очень толстые намеки на Клепальщицу Роузи¹.

Внизу у наших ног Фрэнки празднует мое возвращение в его маленький мир, будто я отсутствовала шесть месяцев, а не одну ночь. Он встает на задние лапки, вытягивая передние и дико вращаясь вокруг своей оси.

— Ну и как Влажная боль? — спрашивает Бриджит, вытирая кончиками пальцев зеленую глину вокруг глаз.

— О, Боже, Бридж, — я проскакиваю мимо нее, поднимая Фрэнки на руки. — Он был просто невероятен… А потом этим утром...

О нет, только не это. Не начинай, Мэри. Я не могу рассказать ей об Эрике. Бриджит как подруга — доберман. Она пойдет прямиком к нему домой и закидает дверь его квартиры яйцами. Нам это не нужно. Только не снова. Поэтому я говорю:

— Неважно. Я расскажу тебе позже. Мне нужно убираться отсюда к чертовой матери.

Я чмокаю Фрэнки в щеку, и он плюхается в мои объятия.

— Я скучала по тебе! — говорю я псу и выдуваю воздух в его живот. Он брыкается в воздухе и вытягивается, пока его маленькие задние лапки не становятся похожими на куриные ножки. Когда я почесываю его грудь, он одаривает меня своей фирменной улыбкой Фрэнки Наклза, которая демонстрирует сломанный зуб, поднимающий его правую щеку. — Прости, что не пришла домой. Мамочка Мэри была занята-а-а.

Фрэнки мотает головой то в одну, то в другую сторону, задевая свои виляющим хвостом мою руку. Я поднимаю пса на плечо, как ребенка.

— Я тебя умоляю, — Бриджит закрывает дверь. — У нас всё было хорошо. Сделали педикюр и всё такое.

О Господи. Я хватаю Фрэнки за переднюю лапку большим и указательным пальцами. И конечно же, у него на лапке один ноготь розовый.

— Ты просто невероятна. Что о нём скажут в детском саду для собак? Ты же знаешь, что он запал на ту Бишон-фризе²? Как он ей это объяснит? — поддразниваю я, хватая яблоко из миски на стойке.

Наша кухня похожа одновременно на химическую лабораторию и школу барменов. Бриджит любит крепкий мартини, натуральную косметику, и у нее есть ступка и пестик приблизительно с пятьюдесятью таблетками аспирина. Она постоянно делает аспириновые маски и тому подобную ерунду. Я уже не говорю про то, как она пыталась сделать себе воск для ног.

— А что такого? Он спал! Посмотри, как красивенько получилось, — она берет его лапу в руку и делает движение, ужасно напоминающее движения девушек из шоу «Верная цена»³.

— Надеюсь, в следующий раз, когда я оставлю вас вдвоем, ты не купишь ему ошейник из горного хрусталя.

Она подмигивает.

— Рождество бывает только раз в году!

Я ставлю Фрэнки на пол, и он неотрывно следует за мной по квартире. Пока мы идем, он хватает с пола свою наполовину набитую маленькую панду и подбрасывает её в воздух, чтобы в семитысячный раз уничтожить игрушку. Пёс яростно трясёт её и рычит в черно-белый плюш, щёлкая зубами о сломанный динамик. Оказавшись в моей комнате, Фрэнки запрыгивает на кровать и зарывает свою панду в моих подушках. Я разматываю шарф и бросаю его на пол, а затем роюсь в ящиках в поисках свежей одежды для работы. Это не совсем униформа, но что-то вроде того — мягкие, чистые штаны для йоги и футболка с длинными рукавами и названием компании, в которой я работаю: Healing Therapies LLC.

Затем я тянусь за косметикой, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Но взглянув в зеркало, замечаю, что у меня есть подарочек. Такой большой и фиолетовый подарочек в форме рта Джимми Фалькони.

Что ж, это объясняет его дурацкую ухмылочку, когда я еще лежала в постели.

Ублюдок!

Засос настолько отчётливый, что я могла бы снять отпечатки его зубов. Наклонившись, я аккуратно отодвигаю край футболки. О мой Бог.

— От этого есть какие-нибудь средства? — спрашиваю я, высовываясь в коридор и указывая на свое горло.

Лицо Бриджит загорается любопытством.

— Вот дерьмо! — у нее отвисает челюсть. — Гувер или Дайсон⁴? Потому что рот не может сделать такое…

Это был рот. Его рот. Определенный рот определенного мужчины. Я пытаюсь немного припудрить засос. Безуспешно. Бриджит вглядывается внимательнее.

— У него есть друг? Он этому обучался?

— Ну серьёзно. У тебя есть лекарства от всего. Помнишь, как я вывихнула палец, а ты сделала картофельную припарку? И ты говоришь мне, что не знаешь, как исправить это?

Бриджит наклоняется и качает головой.

— Я голосую за очень большую повязку, — она моргает около десяти раз, с сочувствием прикасаясь к моей шее, а затем по её лицу медленно расползается улыбка. — Кто он такой? Кто эта таинственная Влажная боль с волшебным ртом?

Мы жмемся друг к другу перед моим зеркалом. Это действительно поразительно и от одного взгляда на засос — на отпечаток рта Джимми на моей коже — меня снова бросает в дрожь.

— Может шарф? Кажется, это единственное решение проблемы.

Бриджит кивает.

— Какой-нибудь толстый и пушистый. Даже Maybelline тебе сейчас не поможет.

Я снова принимаюсь за дело, надевая свежий лифчик, свежее белье и свою рабочую униформу, а затем сажусь на кровать и надеваю пару очень толстых носков.

Что было огромной ошибкой, потому что в мире Фрэнки Наклза носки означают прогулку. Я стараюсь не обращать внимания и не смотреть на пса, но уже слишком поздно.

Фрэнки смотрит, как я разворачиваю второй носок, и поднимает свой зад в воздух.

— Нет, малыш, мы не…

Его хвост виляет так медленно, что почти не шевелится.

— Фрэнки. Успокойся, — я использую успокаивающий и низкий, как у Сизара Миллана⁵, голос. — Пора спать. Не...

Но птичка уже вылетела из гнезда. Секретный носочный сигнал уже зарегистрирован его крошечным, как орех, мозгом, и я ничего не могу поделать, чтобы изменить это.

Позвякивая ошейником, он выбегает из моей комнаты, издавая какие-то сумасшедшие звуки, и скользит по деревянному полу, безрезультатно двигая ногами. Затем пёс поворачивается на 180 градусов и несётся к ванной. Я слышу, как он бьётся о ванну и бежит в обратную сторону, совершенно безумный.

Обожебожеонанаделасвоиноскивремягуляяять!

Я роняю лицо в ладони.

— Ты же знаешь, что должна надевать носки в одиночестве, — говорит Бриджит.

Я смотрю на неё сквозь пальцы и вижу, как она пялится на меня с хмурым видом. Хмурый взгляд настолько драматичен, что маска на её лице слегка трескается.

— Ты можешь взять его с собой?

— Бриджит. Мы это уже обсуждали.

— Прооошууу.

— Он просто невозможен. И ты это знаешь.

— Я же знаю, что хочешь!

Конечно, я хочу, но Фрэнки — единственная известная мне собака-терапевт, которой пришлось бросить школу из-за патологического страха перед Кроксами⁶. Но у него есть жилет, который очень пригождается на Хэллоуин и изредка во время затруднительных ситуаций, связанных с уходом за собаками. Бриджит складывает руки на груди.

— Он скучал по тебе. Возьми его с собой. Его лапы сейчас так пахнут кукурузными чипсами...

Боже. Я так сильно люблю эту собаку. Но мы уже не раз через это проходили.

— Я даже не знаю, куда иду. Знаешь, что произойдёт, если ничего не подозревающий незнакомец наденет обувь? Ты хоть представляешь, что с ним творится, когда мы проходим мимо обувного магазина? — на заднем плане Фрэнки несётся обратно в ванную, а затем снова приближается к кухне. Я слышу, как он ударяется о мусорную корзину.

Бриджит завязывает в узел уголок своей фланелевой рубашки.

— Ну, пожалуйста!

Пёс бежит обратно в ванную и появляется, волоча за собой большое банное полотенце. Однако что-то идёт не так, как планировалось, и в итоге Фрэнки заворачивается в него, словно буррито.

— Ладно, да, хорошо, — говорю я, разворачивая собаку из полотенца.

Фрэнки тут же хватает его, чтобы начать игру в перетягивание каната.

Бриджит хлопает в ладоши, и маленький кусочек глины слетает с её лица и падает на пол.

— Но, если он начнет рычать на моих клиентов, я позвоню тебе. Это плохо для бизнеса. Многие мои клиенты считают, что Кроксы помогают при подошвенном фасциите⁷.

Бриджет подхватывает пса и пеленает его в полотенце, а затем вытаскивает его лапу, чтобы помахать ею мне. Она делает свой Фрэнки-голос, который звучит ужасно похоже на её представление Опры⁸:

— Спасибо, мама Мэри. Спасииииибо тебе. Кстати, как зовут твоего парня?

Бриджит всегда такая. Она всегда задает важные вопросы используя собаку. Мы похожи на старую супружескую пару, препирающуюся из-за брюссельского грифона.

— Влажная Боль. Но ты и так это знаешь, — говорю я, доставая из шкафа дорожную сумку Фрэнки.

Вообще это большой ридикюль с небольшой модификацией с одной стороны, чтобы собака могла высунуть голову. На полной скорости Фрэнки влетает в неё, поворачивается и высовывает голову, тяжело дыша. Я протягиваю ему его панду.

— Джимми, — я прочищаю горло, понимая, что слегка охрипла. — Его зовут Джимми, — и я вновь чувствую, как меня бросает в жар.

Кричи, пока не охрипнешь. И вот я здесь.

Бриджит издает звук пшш.

— Ну и как я могу преследовать его в интернете с этой информацией?

Фамилия?

Фрэнки располагает голову над краем его переноски, тяжело дыша в его панду. Я перекидываю сумку через руку и хватаю еще одно яблоко в дорогу.

— Джимми Фалькони.

Я вонзаю зубы в яблоко. Бриджет открывает рот в тот самый момент, когда её красивые рыжие волосы, собранные палочками для еды, выпадают из пучка. Я понятия не имею, откуда этот удивленный взгляд. Я затягиваю шарф, надеваю шапку и направляюсь к двери, а когда мчусь по коридору с Фрэнки, подпрыгивающим рядом со мной, я почти уверена, что слышу, как она говорит:

— Джимми Фалькони?

***

Только я опускаю руку на дверную ручку, чтобы выйти на улицу, у меня щебечет телефон. Я достаю его из кармана и вижу на экране лицо доктора Курта Кертиса, моего босса и владельца компании Healing Therapies LLC. Он уже двадцать лет как уволился из армии, но до сих пор потрясает своей стрижкой, линией подбородка и ярой любовью к планшетам. Полковник единожды — полковник навсегда. Независимо от того, о чем мы говорим, Кертис всегда общается так, будто находится на поле боя.

Я нажимаю «ПРИНЯТЬ».

— Мэри, каково расчетное время твоего прибытия? — гремит его голос из телефона.

Я пытаюсь уменьшить громкость. Раньше я пыталась объяснить Кертису, что нет необходимости говорить так, будто он отдает приказы по рации, но до него не дошло.

Стойте-ка. Каково мое расчетное время прибытия? Это хороший вопрос, учитывая, что я даже не знаю, куда направляюсь.

— У меня были небольшие проблемы с машиной, — я откусываю кусочек яблока для Фрэнки, плечом толкая входную дверь нашего многоквартирного дома.

Почтальон с вытянутыми руками скользит мимо, едва не задев меня, и делает круг около парковочного счетчика.

— Я только вышла!

— Господи! — гремит он.

Это его любимое слово. Господи. Универсальное восклицание. Хорошие новости? Господи! Плохие новости? Господи. Действительно плохие новости? Гоооосподи. Зависит от момента.

— У меня была долгая ночь! — я иду к своей машине по посыпанному солью, но всё ещё обледенелому тротуару. — Куда мне направляться?

— К новому пациенту. Мне позвонили только вчера днём. Проблемы с плечом. Взглянув в карту, я решил, что тебе нужно его взять. Может быть, есть небольшая связь между разумом и телом, как ты любишь говорить.

Доктор Кертис не очень склонен верить в подобные вещи. Самое большее, что он принимает из какого-либо целостного подхода к чему-либо — это палочка сельдерея в его Кровавой Мэри. Так что иногда, всего один раз во время голубой луны, есть вероятность, что он, возможно, сможет понять, что иногда пациенту нужно несколько большее, чем просто терапевтические полоски и растяжки.

— Роджер, — говорю я с легким волнением, — просто скажи мне, куда я направляюсь.

— Солджер Филд. Я отправлю тебе файл по электронной почте. Ты знаешь, как туда добраться?

— Солджер Филд, — медленно повторяю я. — Бейсбольное поле? То, что на юге?

Кертис стонет:

— Футбольный стадион, где играют Медведи. Знаешь Медведей?

— О! Точно! Конечно! — вообще-то понятия не имею.

Я знаю команду «Медведи». Конечно, я знаю. Но где они играют? Без понятия.

Я почти слышу, как Кертис хлопает себя по лбу. Он невероятный фанат Медведей. У него есть постоянный резерв на две дюжины крылышек Буффало на каждый игровой день, а на его дворе есть флаг, который гласит:

ВО МНЕ ТЕЧЁТ ГОЛУБАЯ КРОВЬ МЕДВЕДЕЙ. А В ТЕБЕ?

Обычно я уточняю информацию о пациенте, травме и прогнозе лечения. Но файл уже в пути, а у меня серьёзные проблемы с запотевшим лобовым стеклом.

— Возникли некоторые оперативные проблемы, полковник. Доложу на базу после прибытия.

Он делает паузу, ожидая, когда я завершу вызов.

Но я этого не делаю. Вместо этого я решаю позвонить в, своего рода, гонг дня. Потому что ранее при разговоре с Анандом это звучало так правильно, так почему не сказать это сейчас.

— Благослови Вас Господь.

— Я не понимаю тебя, Мэри! Повтори, — кричит Кертис.

Ладно, хорошо. На самом деле это не во вкусе полковника, поэтому я использую старое проверенное:

— Конец связи, полковник! — и завершаю разговор.

Пристегивая Фрэнки ремнём безопасности, я говорю своему телефону:

— Ок, Google! Отведи меня на Солджер Филд

Голос из телефона пищит:

— Солджер Филд — домашнее поле чикагских Медведей. Медведи соревнуются в Национальной футбольной лиге (НФЛ) в качестве клуба-члена Национальной футбольной конференции лиги (NFC) северного дивизиона. Их главный тренер — Майк Радович и их нынешний квотербек...

— Нет, Гугл! Открой Карты. Дорожные. Карты! Покажи мне дорогу, — рявкаю я в телефон, пытаясь произнести как можно больше своими почти замерзшими губами. — Направление движения!

Буль-бип.

Наконец, мой телефон подключается к программе, и Google Maps чирикает в ответ:

— Найден самый быстрый маршрут. Вы прибудете через 20 минут.

И мы выезжаем.

_____________________________

Примечания:

¹ Клепальщица Роузи — картина американского художника и иллюстратора Нормана Роквелла, написанная в 1943 году.

² Бишон-фризе — французская порода маленьких собак; в переводе с французского означает – кучерявая болонка.

³ The Price is Right — американская телевикторина.

⁴ Hoover, Dyson — компании, занимающиеся производством техники; в данном случае имеются ввиду пылесосы.

⁵ Сизар Миллан — мексикано-американский профессиональный тренер собак, широко известен своим телесериалом «Переводчик с собачьего».

⁶ Кроксы — обувь американской компании, производимая из поролоновой массы.

⁷ Подошвенный фасциит — это заболевание, обусловленное воспалительно-дегенеративными изменениями плантарной (подошвенной) фасции. Является наиболее распространённой причиной боли в пятках.

⁸ Опра Гэйл Уи́нфри — американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри».

Глава 16

Джимми

Я в гараже устанавливаю противоскользящие цепи¹ к шинам моей старой Toyota 4Runner. Для такого дня, как сегодня, я определенно мог бы взять Юкон, но нет ничего лучше, чем тащить свой зад вниз по Лейк Шор² на цепях. Жаль только, что я не успел надеть цепи на Wrangler Мэри, но всему своё время.

Этот грузовик — мой любимый, и я чертовски привязан к старой наклейке ДЖО МОНТАНА В ПРЕЗИДЕНТЫ. Я налепил её на заднее стекло, когда был ребенком, и поэтому не собираюсь её убирать. Сначала грузовик принадлежал моему отцу, а потом мне. День, когда я получил от него ключи, возможно, и положил начало всей этой фигне между мной и моим братом. Хотя, подозреваю, это началось намного раньше. Скажем так: с рождения. А, может быть, он уже «ломал мне яйца» в утробе матери. Это как раз в его духе. Говнюк.

Этот 4Runner — часть меня, напоминание о том, кем я был до того, как стал Соколом. А был я всего лишь ребенком из нищей семьи нефтедобытчиков Пермианского месторождения. Думаю, я всё ещё им и являюсь — некоторые парни чувствуют себя комфортно, зарабатывая много денег, но со мной такого никогда не было. И никогда не будет.

Если только это не означает, что я могу испортить жизнь одной определённой женщине.

Прикрепляя цепи, я одновременно посылаю Мэри кучу сообщений. Писать первому для меня непривычно, раньше я никогда ничего подобного не делал. И сейчас я не прикалываюсь, отправляя что-то типа: «Эй. Спасибо за прошлую ночь». Ни за что. В этот раз я ныряю по самые яйца, разговаривая с Мэри так, будто она рядом со мной:

Куда мне пригласить тебя на ужин? Итальянский ресторан?

Греческий.

Опять на ребрышки?

Я могу сделать тебе омлет. Это почти все, что я умею делать.

Но я и из этого могу сделать дерьмо. Сыр и всё такое. Авокадо?

Но все мои сообщения остаются без ответа, и не понятно, прочла ли она их вообще. Я подумываю написать ей что-нибудь грязное. Нет, это неправильно. Не будь мудаком, Джимми. Она ушла меньше часа назад, а ты уже собираешься забросать её сообщениями? Держи. Себя. В руках. Эта девушка — золото.

Неужели я только что об этом подумал?

О Господи.

Да, подумал.

Но я не могу выбросить её из головы, что, кстати, необычно для меня. Я не совсем плейбой... Ладно, хорошо, я такой. Вроде как. Во всяком случае, серийный первосвиданец. Но она другая, и я это чувствую. Возможно, всё это исходит от моего члена, хотя раньше он себе ничего такого не позволял. Эти оргазмы... Черт бы меня побрал. Между нами есть искра, химия, что бы это ни было. Это неоспоримо. Я никогда не чувствовал такого раньше, и это чертовски удивительно.

Когда я вешаю цепь на заднее колесо, мой телефон жужжит в кармане. Это она.

За рулем!

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь своему телефону, водя большим пальцем по сообщению. Смотрите-ка, даже я могу по достоинству оценить её ответ. Это заведомо охренительно опасно, но и приятно. Мило. Очень деликатно. Сладко.

Одной рукой я открываю люк, бросаю сумку в багажник и запрыгиваю на водительское сиденье. Направляясь к двери гаража, я слышу скрежет цепей по сухому бетону. Но когда я выезжаю на дорогу, всё окупается. Я наблюдаю, как парня на Тесле заносит в пожарный гидрант, нанося достаточно повреждений, чтобы испоганить его день, но недостаточно, чтобы использовать страховку. Ужас.

Я выезжаю из города, пробираясь мимо сугробов и снегоуборочных машин, съехавших на обочину дороги. Включаю печку и радио на полную мощность. Я выезжаю на шоссе и мчу в сторону Солджер Филд.

Навстречу работе. Навстречу игре.

Самое удивительно в проведённом с Мэри времени было то, что я оказался полностью за пределами всего этого. На несколько часов у меня был перерыв. Я был совершенно свободен для того, чтобы просто... быть. Чтобы затеряться в ней, чтобы уйти от всего. Кажется, у меня внутри снова начинают порхать бабочки, хотя это больше похоже на шар для боулинга, сбивающий все кегли в моем животе.

На шоссе мой телефон снова жужжит, и я кладу его на ногу. На этот раз это не от Мэри. Это от Майкла. Придурка с моей ДНК.

С нетерпением жду, когда ты снова облажаешься в воскресенье, Джеймс.

Я зарабатываю деньги, держа тебя подальше от моей фантастической футбольной команды.

Если мы Инь и Ян, то Майкл темный. Обратная сторона. Ребенок, который вечно попадает в неприятности; тот, кто слишком жесток, чтобы играть в команде. И если бы это был кто-то другой, а не мой идентичный близнец, я бы давно послал его на хрен. Однако, быть близнецами сложно.

Очень сложно. Особенно из-за Энни.

Я перевез их обоих с собой в Чикаго, потому что не мог оставить Майкла растить Энни без моего присмотра. Если бы моя мама была жива, то смогла помочь, но её нет уже много лет. А мой отец так же плох, как и Майкл. Так что всё сводится ко мне.

Я смотрю на маленькую фотографию моей племяшки на экране телефона, которая стоит на заставке ее номера. Боже. Эта малышка может звонить мне в любое время. На ней маленькая диадема, которую я для неё купил, а на лице видны прилипшие макарошки. Это самое симпатичное безобразие, которое я когда-либо видел. Как, Христа ради, такая милашка могла родиться у такого абсолютного мудака?..

Я перечитал сообщения.

Как же я его ненавижу, чёрт возьми.

Этот парень, без долбанных исключений, заставляет меня чувствовать себя полнейшим слабаком и неудачником. Никто на этой планете не может заставить меня чувствовать себя пятилетним, кроме Майкла. Этот мудак и бездельник всегда точно знает, как меня достать. Я не ревную. Мне не нужна его жизнь: вспыльчивый характер, проблемы с азартными играми и медленно подкрадывающаяся вероятность серьезного алкоголизма. Но я завидую ему из-за того, что у него есть Энни.

Обычно на такие сообщения я советую Майклу заняться чем-нибудь, что он умеет лучше всего: Джим Бим (прим. вид бурбона) и просаживание денег в автоматах. Но это никогда не срабатывает. Особенно когда ты проигрывающий в конце своей карьеры квотербэк. Сейчас у Майкла на руках нескончаемый перечень дешевых подколов.

Но сегодня у меня другой ответ. И мне чертовски приятно его отправить.

За рулём.

***

Когда я добираюсь до раздевалки, то вижу Вальдеса, сидящего на скамейке перед моим шкафчиком и закинувшего ногу на стул.

Мы вместе учились в Университете Огайо. Размером он приблизительно с белого медведя, а ещё обладатель самой неудачной в мире татуировки. После шести сезонов, сыгранных за Рейдеров, он совершил решительный шаг и сделал татуировку с огромным числом 18 на спине. Чертовски огромным. Это число даже больше, чем был номер на его майке. Возможно, он сделал эту тату во время нашей безумной поездки в Вегас, но мы не говорим об этом, потому что примерно через шесть секунд после того, как они выключили татуировочную машинку, он был продан Медведям. С одной стороны, это означало, что мы наконец-то снова сыграем в одной команде. С другой стороны, номер 18 теперь был не доступен. Так что он номер 81. Как-то я сказал ему: «По крайней мере, они оба кратны девяти».

Не думаю, что до Вальдеса дошло, что я имел в виду. Он, как обычно, кивнул, но я практически уверен, что это было выше его понимания. Впрочем, это нормально. У него золотое сердце, он жесток, как черт, и любит Angry Birds. А ещё он выглядит как медведь, ест как медведь, поэтому мы называем его медведем.

— Чувак, что за херня? — говорит он, сквозь крики в его iPad’е: Куку-у-у-у!

Я роняю сумку.

— Что?

— Вчера вечером мы должны были играть в дартс. Ты так и не появился, — птицы на его экране раздраженно ворчат, и он поднимает свой огромный палец в воздух.

— Бл*, — я сажусь рядом с ним. — Я... блин. Прости, чувак. Я был немного занят.

Вальдес морщит свое массивное лицо и чешет за ухом. Затем он протягивает руку и хватает свою самую любимую закуску — медовую палочку — которую открывает зубами и сжимает во рту. Он рассматривает меня, посасывая мед и медленно моргая. Серьёзно. Его медвежьи повадки в самом деле трудно игнорировать.

— Ты встречаешься с кем-то?

Вот ещё одна вещь о Вальдесе. Его мама — хиромант из Гватемалы, и ничто и никогда не проходит мимо него.

— Чувак, прекрати. Ладно? Мне вполне нормально быть холостяком.

Настолько нормально, что я отклонил приглашение участвовать в «Холостяке».

— Пфффффф, — он шевелит татуированным безымянным пальцем. — Жена – это лучшее, что может случиться с парнем. После детей.

Я мало что понимаю в этом, но Вальдес – истинно правоверный. Этот парень выглядит как бандит, но он практически самый благоразумный в команде. Никогда не взглянет на другую женщину и никогда не пропускает ужин дома, если он в городе. Его единственное исключение – дартс со мной за кувшин Old Style³. И я продинамил его.

— Я чувствую себя полным придурком.

— Я не собирался этого говорить, приятель. Но да. Ты полнейший придурок, — он высасывает немного меда из палочки и грызет кончик. — Я могу простить это только в том случае, если это связано с хорошей женщиной.

Господи. Помимо прочих занятий Вальдеса, включающих сбор денег для общества защиты прав человека округа Кук и обслуживания в столовой в Ривердейле по субботам, он просто умирает от желания женить меня. Он абсолютно одержим тем, чтобы увидеть, как я иду по проходу, любому проходу, даже если это коридор в мэрии. Он и его жена навязали мне больше свиданий, чем я могу сосчитать. Все женщины были милые. Некоторые с длинными волосами, некоторые с короткими. С большими сиськами и маленькими сиськами. Вроде, как и неплохие. Очень милые. Но все они недостаточно правильные.

Вероятно, потому что никто из них не сразил меня наповал, прежде чем они узнавали мое имя. Мой тип, должно быть, один на миллион.

— Я заснул на диване, — объясняю я, потому что не хочу втягивать в это Мэри.

Если бы я рассказал Вальдесу, что она заставляет меня чувствовать, то он сразу же заказал бы фотографа и спросил меня, может ли он быть крестным отцом ребенка, которого у нас даже нет. У Вальдеса есть только одна скорость отношений: запредельная.

Но мы с Мэри новички. Мы только начали. Слишком рано про нас объявлять, но не слишком рано надеяться. Я возвращаюсь к прошлой ночи: к Мэри на моём конце; как я брал её во второй раз, стоя на коленях; как она сжимала мое предплечье, когда кончала; как её голова упала на подушку; как она, вздрогнув, всхлипнула.

Чёрт.

Нахрен приглашение на ужин. Мы возьмем еду на вынос, и я смогу кормить её виноградом и слизывать взбитые сливки с её сосков.

— Херня, — Вальдес проводит языком по губам, а потом вгрызается в пластиковую соломинку. — Я вижу в тебе это. Типа свечение.

Я смотрю на себя в зеркало на другой стороне комнаты. И вообще-то, я тоже вроде как его вижу. Странно. Я не знаю, что это, но я выгляжу... счастливым? Я, как правило, счастлив. Но сейчас, чёрт возьми, я почти сияю.

— Новое мыло, — говорю я ему.

Вальдес запускает пеликанью бомбардировку⁴.

— Да лаааадно. У тебя шестьсот кусков мыла Ivory⁵, и ты говоришь про новое мыло? Ладно, Мистер Костко. Окей. Ладно.

Этот парень беспощаден и, как обычно, видит меня насквозь. В конце концов мне придётся всё рассказать ему, поэтому я пытаюсь выстроить историю в своей голове. Я ходил в тот боксерский зал, ты знаешь тот, где все парни с татуировками на шее? И там была эта девушка, которая меня расплющила...

Смотрите-ка, это же...

Мы говорили о биографиях американских президентов, и она изобразила заставку из «Как это работает?»...

Мммм...

Она съела половину ребрышек так же быстро, как и я...

А это, кстати, действительно может стать решающим для Вальдеса.

Но прежде чем я успеваю начать рассказ, я слышу звон ключей и женский голос, который говорит: «Я ищу мистера...»

Я замираю. Я узнаю этот голос, потому что он напрочь застрял в моей голове. Джимми, Джимми, пожалуйста, пожалуйста... И её голос сейчас немного резкий от того, что она выкрикивала моё имя.

Медленней, чем когда-либо, я перевожу взгляд на ближайшее зеркало. Вот Мэри, в дверях, листает что-то в своем телефоне. На ней зимние ботинки с красными шнурками, а штаны для йоги заправлены в голенища. Сегодня она одета в мягкий короткий жилет, так что я могу видеть каждый дюйм её чертовски идеальных ног. И это прекрасное Y между ними. Благослови Господь штаны для йоги. Намасте⁶, мать вашу. Намасте.

Но подождите-ка. Что я делаю, опять теряясь в этих ногах? Вопрос вот в чем: какого черта она здесь делает?

Её глаза бегают по раздевалке, и Мэри поправляет свой шарф. Это моя вина, что она так туго затянула его вокруг горла. Моя. Полностью моя.

Господи Иисусе, эта женщина превращает меня в животное.

Она не может меня увидеть, но я вижу её; это место полно зеркал, и я использую преимущество этой комнаты смеха.

Она расстегивает молнию на своем жилете, и я пытаюсь прочитать надпись на её рубашке задом наперёд. Это просто чертова путаница. SLL SEIPAREHT GNILAEH.

Что происходит? Что, черт возьми, вообще это значит? Это по-английски? Я пытаюсь это озвучить. Позвоните В Отдельную Гинлею. Нет. Чего?

Я выхожу из-за угла и скольжу взглядом вдоль шкафчиков, теперь находясь на прямой видимости. HEALING THERAPIES LLS.

Оо-оу.

Глаза Мэри встречаются с моими. Я почти вижу мысли, которые вращаются в её голове. Почему модель, которая продает Форды и Фиаты в раздевалке Медведей? Он преследует меня?

Фантастика.

У нее отвисла челюсть. Как, к чертям собачьим, я это объясню? Мне нравилось быть анонимным, и я ни с кем не говорил о книгах со времен отбора. К тому же, ты была такой милой, не имея ни малейшего понятия, о том, кто я такой, что я решил ничего не говорить, но планировал сделать это сегодня за ужином.

Плавно. Очень плавно.

Я делаю шаг к Мэри, потом ещё один, не глядя, куда иду, и... Попадаю в серьезную ситуацию. Мои ноги путаются в чьей-то спортивной сумке. Я пытаюсь сделать широкий шаг, чтобы восстановить равновесие, но ремень затягивается, и сумка застревает под одной из скамеек. Она тянет мою ногу назад, и дальше происходит полнейшее дерьмо. Словно в замедленной съемке я чувствую, как падаю, раскинув руки и хватаясь за воздух, как мумия из «Дома с привидениями».

Рукавичка Мэри взлетает ко рту. Моё плечо рикошетом отбивается от угла шкафчика. Теперь я падаю, поворачиваюсь и размахиваю руками...

Где-то позади меня я слышу, как кричит Вальдес:

— Посторонись! Спасайся! Квотербек падает!

Прямо за Мэри мой охранник, Маклин, складывает руки лодочкой у рта и говорит:

— Вот дерьмоооо!

С помощью второй ноги я пытаюсь снова встать на твердую поверхность, но умудряюсь наступить на другую лямку и снова падаю, пока я не врезаюсь со всей дури в фабричный ковёр с логотипом Медведей, вплетенным миллион раз в нейлоновый ворс.

Бум.

Я тяжело приземляюсь, выбивая воздух из лёгких. К травме добавляется унижение от того, что я, как идиот, задыхаюсь на полу, потому что запутался в ремне спортивной сумки. И ещё я чувствую старую знакомую боль в паху, которой не было уже много лет.

— Б*яяяя, — говорю я в ковер.

Покрытые снегом ботинки Мэри оказываются в нескольких дюймах от меня, а затем она опускается рядом. Её рука касается моей спины, и она шепчет:

— Джимми?

— Я в порядке, — я засасываю обратно в рот немного слюны. Я действительно заслужил это. Полностью.

Фрэнки Наклз подходит, чтобы посмотреть на меня, проверить признаки жизни, тыкаясь носом в мое ухо, и обдаёт меня холодным, влажным чихом. Я хочу повернуться к нему лицом, но как только пытаюсь пошевелиться, то чувствую такую боль в моих яйцах, будто к ним приложились раскалённой кочергой. Я реву в ковер.

— Ты ранен?

— Пах, — рычу я.

— О нет.

Я пытаюсь перевернуться, но мои ноги связаны, так что я просто остаюсь на месте, чувствуя легкую жгучую боль от ковра на моей щеке. Интересно, может ли человек реально умереть от смущения? Я смотрю на Мэри и её волосы, спадающие на плечи. Собака глядит на меня сверху вниз, в нескольких дюймах от моих глаз.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я её. Когда я это делаю, клянусь Богом, брови собаки опускаются, будто бы я говорю с ним.

Она моргает.

— Я... Думаю, я твой новый физиотерапевт?

Что ж. Прибейте меня.

Но в этот момент в раздевалку входит Радович, его тренировочные штаны свистят, а синие кроксы издают под ногами негромкие пукающие звуки. Он верит в три вещи: в то, что пропуск отжиманий — это преступление, в кроксы и Red Bull. И он обладает абсолютным даром констатировать очевидное.

— Фалькони. Ты лежишь на полу.

Говорю же вам.

В это же время Фрэнки Наклз поворачивает свою неряшливую голову, чтобы посмотреть на Радовича и на отверстия на его обуви, а после совершенно слетает с катушек.

_____________________________

Примечания:

¹Цепь противоскольжения — представляет собой конструкцию, надевающуюся на колеса транспортного средства с целью улучшения его проходимости.

²Лейк-Шор-Драйв — скоростная автомагистраль, которая проходит вдоль береговой линии озера Мичиган через город Чикаго, штат Иллинойс.

³Old style — английское темное пиво.

⁴ «Пеликанья бомбардировка» —Пеликан Blue Bird из игры Angry Birds.

⁵Ivory — мыло, созданное компанией Procter & Gamble в 1879 году и популярное в начале XX века. Известно своей способностью плавать на воде.

⁶Намасте’ — индийское и непальское приветствие, произошедшее от слов «намах» — поклон, «те» — тебе.

Глава 17

Мэри

— Эта собака-терапевт — отвратительная, — говорит тренер Радович, стоя посреди раздевалки в носках и посасывая Red Bull из банки.

Мне удалось стащить с его ног кроксы, прежде чем он остался с изувеченными лодыжками, и спрятать их на верхней полке шкафчика Джимми. Сейчас я слышу хруст его пальцев и звуки отрыжки у себя за спиной. Есть что-то такое в его глазах, отчего мне кажется, что тренер далеко не семи пядей во лбу. Я почти уверена, что этого парня не из НАСА позаимствовали. Радович делает большой глоток Red Bull, но не глотает, а будто полоскает напитком свой раздутый рот.

Я подвожу Джимми к массажному столу и помогаю ему сесть. Из-за размеров этого парня стол становится похожим на детский надувной матрасик. Его ноги свисают с нижней части, голова с верхней, а плечи чуть ли не на пять дюймов шире обеих сторон. Джимми смотрит на меня своим озорным взглядом, который заставляет меня плавиться.

Оставайся профессионалом, Мэри. Делай свою работу.

Я настраиваю подголовник на максимальную длину и кладу на него голову Джимми, позволяя своим пальцам задержаться на его сексуальных, густых, идеально подстриженных волосах...

Мэри!

Я в курсе, что я тут из-за его плеча, но паховая травма неотложна. Я не могу игнорировать её. И этот пах.

О, Боже, это катастрофа.

Сосредоточься. Он просто пациент. Вот и все. Всё просто. Пациент с травмой паха, которую он получил, потому что упал, пытаясь добраться до тебя в раздевалке Чикагских, мать их, Медведей. Просто обычное утро.

— Может быть, стоит уложить тебя на пол, — говорю я ему. — Из-за плеча.

Джимми ворчит себе под нос что-то вроде: «Звучит неплохо».

Эй, Бог, ты здесь? Это я, Мэри…

Но я вижу, что ему больно, и не уверена, что лежание на полу поможет.

— Дай-ка мне взглянуть на твой пах.

Глаза Джимми встречаются с моими. Радович стоит так близко, что я слышу, как с тихим свистом вырывается воздух из его носа и отдается эхом в верхней части алюминиевой банки в его руке. Этому парню определенно стоит промыть себе нос.

— Тренер, кажется, Докинз хотел поговорить с вами, — говорит Джимми, поворачивая голову, чтобы посмотреть мимо меня, и одновременно открывая восхитительный вид на вены и мышцы на шее.

Этот парень — просто чистая сексуальность. Восхитительные двести восемьдесят три фунта под кончиками моих пальцев.

Радович уходит прочь, крича: «Докинз!» во всю мощь своих легких.

Теперь мы одни. Джимми закидывает одну руку за голову, точно так же, как сегодня утром в постели, и улыбается мне. Он в спортивных штанах, толстовке и поношенной теннисной обуви, а его волосы в восхитительном беспорядке.

— Ну. Еще раз здравствуй.

— По крайней мере, это объясняет, почему я думала, что видела тебя раньше, — шепчу я, делая вид, что занята своим планшетом. Это старый армейский трюк, которому научил меня полковник Кертис. Планшеты заставляют всех выглядеть официально. Он сказал, что именно так его повысили до сержанта. Или что-то типа того. — Так значит, ты не просто модель «Gillette», — я притворяюсь, что что-то записываю, хотя на самом деле, просто пишу его имя на бланке очень-очень медленно. — А автосалон?

— «Фалькони Форд» и «Фиат», — улыбается он. И подмигивает.

Внезапно у меня перед глазами всплывает скоростная автострада Дэна Райана. Так вот чьё это лицо.

— Ты на рекламных щитах! Подмигиваешь вот так.

Он фыркает.

— Возможно.

— Не могу поверить, что не узнала тебя, — шепчу я. — Ты, вообще-то, знаменит!

Он качает головой.

— Это было потрясающе. Я бы хотел, чтобы ты и сейчас не знала.

Но я знаю. Тут уж ничего не поделаешь. Джеймс Фалькони, 34 года, 128 килограмм, 2 метра ростом — мой пациент.

«Кодекс этики физиотерапевта, пункт 4Е: физиотерапевты не должны вступать в какие-либо сексуальные отношения с пациентом…»

О, Боже. Но все будет хорошо. Всего один сеанс, а потом передам его доктору Кертису. Мы сможем держать руки подальше друг от друга в течение одного сеанса и притворимся, что прошлой ночью ничего не произошло. Возможно.

— Милый шарфик, — говорит Джимми, проводя языком по зубам.

Я широко, до боли, открываю глаза, и моргаю, глядя на него и крепче прижимая шарф к шее.

— Моя соседка по комнате спросила, не напал ли на меня пылесос. Она пыталась угадать марку!

Джимми улыбается, и у него на щеках появляются те самые очаровательные ямочки. Затем он сдвигает руку вниз за голову и чешет шею, а потом, будто бы случайно, проводит пальцами по моим бедрам.

Не случайно. Я издаю тихий всхлип.

Потом прочищаю горло. Я наклоняюсь и достаю из сумки жвачку, разворачивая её осторожно и сосредоточенно. Как будто, только я положу жвачку в рот, настанет время приступить к делу.

Ладно. Делу время, как говорят «Летучие конкорды»¹. Условия идеальные. Я кладу освежающую Джуси Фрут² на язык и расправляю плечи.

— Хорошо, Мистер Фалькони, — я смотрю на свой планшет, который прикрепила к форме для заметок, и читаю вслух: — Повторяющиеся повреждения плечевой мышцы, влияющие на качество работы?

Джимми, явно смущённый, тяжело сглатывает.

— Да, — говорит он, морщась и держась за ногу. — Но прямо сейчас мне чертовски больно в другом месте, — его рука скользит вниз к бедру, а огромный большой палец лежит на яйцах.

Мысленно я успокаиваю себя. Я работала с самыми разными пациентами и могу быть объективной. Я могу быть профессионалом. Это всего лишь пах.

Я смотрю на его брюки. Нет, это не просто пах, и я знаю это по собственному опыту. Это тот ещё пах. Я разрываюсь между желанием помочь Джимми и стремлением броситься к двери. Интересно, смогу ли я сбежать отсюда хоть на время, чтобы взять себя в руки. Может быть, я скажу, что у меня пищевое отравление, или Фрэнки сделает мне одолжение и начнет задыхаться из-за набивки панды, которую съел. Это может произойти в любую минуту.

Только вот ничего не происходит. Мы здесь. Я здесь. Он здесь. Фрэнки отсыпается от своей кроксо-ярости. И если я сейчас сбегу, доктор Кертис никогда мне этого не простит.

Держась одной рукой за плечо Джимми, я протягиваю руку и тащу тележку, полную терапевтического оборудования — ленты, бинты, шарики, кремы, лосьоны, к столу.

— Давай посмотрим, — говорю я, ощупывая повреждение через штаны.

Глаза Джимми встречаются с моими, и я делаю глубокий успокаивающий вдох, держась за его руку.

— Я должна, — шепчу я.

— Чёрт. Я знаю, — он смотрит мимо меня, проверяя, чисто ли на горизонте. — Это горячо? Это тебя заводит?

— Прекрати сейчас же, — я с силой жую свою Джуси Фрут. — Но да.

— Господи, — он поправляет свои яйца таким образом, что просто источает мужественность. Альфа-волк. — Я не могу выбросить тебя из головы.

— Два часа прошло!

— Этого времени дохрена, чтобы зациклиться на тебе.

Ну и как я намереваюсь проверять его пах, если он так бесстыже флиртует, что я краснею? Невозможная ситуация. Но другого выбора у меня действительно нет.

— Ты не мог бы подвинуть свои... — я многозначительно кашляю и опускаю взгляд на его выпуклость.

Джимми опускает руку в штаны и обхватывает себя руками, отодвигая свой... свой свёрток... в сторону. Это единственное подходящее слово.

Поехали, Мэри. Будь профессионалом и просто делай свою работу. Сосредоточься на своей подготовке. Это всего лишь пах.

Пальцами я деликатно осматриваю проблемное место и чувствую, что это спазм мышц, а не разрыв. Но через одежду сложно определить наверняка.

— Ничего, если я спущусь на слой ниже? — спрашиваю я.

Джимми делает вид, что кашляет в свой локоть, и я почти уверена, что слышу, как он рычит: «Черт, да, очень даже ничего» в свою руку.

Я беру с тележки баночку крема из арники и зачерпываю ложкой в ладонь, разогревая его. Джимми поднимает пояс своих боксеров, освобождая мне место. Я вижу, что они, как и тренировочные штаны, любезно предоставлены Costco. В совершенно слабой попытке завязать разговор, я говорю:

— Я сама девушка Costco.

Я двигаю вверх боксеры с его правой ноги к паху, чтобы прикоснуться к коже.

Темно-синие глаза Джимми провожают взглядом каждое мое движение. Я поджимаю губы, чтобы не сказать ему: «Прекрати». Он смотрит прямо на меня. «Прекратить что?»

Черт, я хочу этого мужчину.

Джимми принюхивается и одаривает меня нахальным взглядом.

— Я фанат оптовых магазинов. Мне нравятся большие вещи. Но иногда в моей квартире тесновато.

Боже. Я втираю крем в его огромное бедро, на этот раз очень отчётливо чувствуя дрожь спазма под моими пальцами.

— Чёрт, — стонет он и опускает голову на массажный стол.

— Больно?

Джимми не отвечает, по крайней мере, сначала. Позади меня какая-то суматоха, игроки из-за чего-то шумят, над чем-то подтрунивают, и Джимми пользуется случаем, чтобы сказать:

— Осторожней. Ты знаешь, что делаешь со мной.

Если раньше я не знала, что именно, то теперь вижу. Это медленно растет в его спортивных штанах, показывая мне, чего именно он хочет.

— Ты, вероятно, должна принести мне полотенце, — мягко говорит он. — Потому что этот поезд отходит от станции…

В самом деле. Хорошая мысль. Я хватаю свежее белое полотенце из кучи слева от меня, и Джимми небрежно кидает его на колени.

Наши глаза вновь встречаются. В это время я расширяю область для нанесения арники. Глаза Джимми закрываются, и он вздрагивает, поэтому я слегка смягчаю силу нажатия. Но тут тыльная сторона моей ладони касается его стояка.

Джимми стонет:

— Ох, чёрт…

Его глаза встречаются с моими. Я бросаю взгляд на полотенце, и, не смотря на наши профилактические меры, там начинает формироваться махровая палатка большого размера. Джимми раздувает ноздри, а я перестаю двигать рукой и задерживаю дыхание.

Сейчас у него тот же напряженный, сосредоточенный взгляд, который я видела прошлой ночью, когда он был внутри меня, пытаясь не кончить. Но на этот раз Джимми использует свои силы, чтобы не выдать нас обоих, что само по себе невероятно сексуально. Медленно флагшток опускается до половины штаба.

— Молодец, — шепчу я, осторожно исследуя мышцы.

Я прижимаюсь всем телом к столу, чтобы чуть глубже обследовать болезненную точку. Не думаю, что там есть разрыв, но... я провожу пальцами вниз между его ног, вдоль промежности.

— Блин, ты не облегчаешь мне задачу.

— Прости.

— Не смей извиняться.

Я отвожу взгляд от его красивого лица и поднимаю глаза к флуоресцентным лампам надо мной. Находиться так близко к Джимми опьяняет. Это неэтично, но очень возбуждает.

У меня появляется неожиданная, но отнюдь не неприятная фантазия, о том, как я прошу всех оставить нас в покое, а затем забираюсь сверху на этот стол.

Мэри!

— Кажется, мышца спазмирована, но не разорвана, — говорю я ему. — Это хорошо. Значит, ты сможешь относительно быстро поправиться, если не сделаешь что-то, чтобы усугубить это…

— А ты хочешь немного усугубить ситуацию?

Я не стану отвечать на этот вопрос. Я не могу. Потому что я хочу. Я хочу со всей яростью и агрессией. Я хочу его прямо сейчас. Но вместо того, чтобы позволить себе все это, я проглатываю собственный стон, беру пакет со льдом из тележки позади меня и заворачиваю его в полотенце.

— Ты не положишь это в штаны вместо меня?

Кивнув, Джимми берет полотенце в свою огромную ладонь. Наши пальцы соприкасаются, и он снова рычит. Когда он приподнимает резинку своих спортивных штанов, и я вижу, что головка его члена выглядывает из боксеров, которые, вероятно, приходят по двенадцать штук в пачке, и каждая сексуальнее, чем предыдущая…

Боже.

Джимми что-то бурчит, а потом вставляет пакет со льдом в штаны и опускает пояс. Со стола я беру четыре таблетки Адвила и бутылку воды. Я помогаю ему сесть и смотрю, как он пьет, полностью накрыв губами горлышко бутылки. Эти губы, которые отметили меня. Этот рот, который оставил засос.

— Думаю, всё будет в порядке, — говорю я Джимми. — Но тебе необходимо дать ноге отдохнуть, прежде чем мы сможем что-нибудь сделать с твоим плечом.

Темным, низким и требовательным голосом он говорит:

— Отдохни со мной.

Мои колени дрожат, и мне приходится опереться на край стола.

— Тебе, наверное, пора домой.

Одним пальцем он проводит линию вверх по тыльной стороне моей ладони.

— Идём домой со мной.

Боже мой. Этот парень. Какое-то безумие. И все же, я не могу. В нём, лежащем на этом столе, есть что-то уязвимое, но также и невероятно сексуальное. На одну секунду это сбивает моего внутреннего зверя с ног.

— Я собираюсь передать твою карту доктору Кертису, — тихо говорю я ему. — Я не смогу работать в таком состоянии. Это неправильно. Это против всех правил.

Джимми смотрит мимо меня на Радовича, которого я вижу в зеркале.

— Ты должна мне помочь, Мэри, — низко рычит Джимми. — Мне крышка, если я не буду играть. Нарушь правила ради меня. Пожалуйста.

Я отрицательно качаю головой.

— Ни в коем случае, Джимми.

Он грустно и немного обиженно смотрит мне в глаза, и это разбивает моё сердце.

Однако, этот момент вскоре разрушается Радовичем, который бросает свою банку Red Bull на пол и расплющивает её под ногой. Этот парень – скотина. Он напоминает мне дикого кабана. Фрэнки Наклз выскакивает из переноски и издаёт длинный предупреждающий рык.

— Мисс Монахан, — громыхает Радович, доставая из поясной сумки еще одну банку. — Я только что говорил с Кертисом по телефону.

— О, хорошо, — говорю я, поправляя рубашку. — Он хорошо позаботится о мистере Фалькони. Я в этом уверена.

Но Радович качает головой.

— Он говорит, что вы будете работать с Джимми до конца сезона. Так что добро пожаловать в чертовы «Чикагские медведи».

***

— Ну, если я еду домой, то меня необходимо подвезти. Мне слишком больно, чтобы садиться за руль, — Джимми улыбается мне своей американской улыбкой короля бала. — У вас есть машина, мисс Монахан?

Это происходит на самом деле? Я не сплю? Неужели «Чикагские медведи» только что, без моего согласия, украли меня из Healing Therapies LLC?

Мой планшет издает звуковой сигнал, и загорается сообщение от доктора Кертиса:

Отлично!

Целый сезон с…

МЕДВЕДЯМИ!

Затем следует поток футбольных смайликов. Ответ? Да. Я сделала это. Вчера все было так просто. Все имело смысл. У меня была моя обычная работа, и я еще не сбила с ног огромного Бога секса. Мой мир не был потрясен человеком, который совершает покупки в Costco. Я не молила о пощаде в постели. Вчера я была главной. Теперь я нахожусь во власти капризов футбольных богов и глаз Джимми Фалькони.

— Отдохни со мной. Поехали домой со мной.

— Я не думаю, что ты поместишься, — говорю я ему, принимая во внимание размер его ног. Обхват. Длину... — мой Wrangler не привык к парням твоего размера.

— Мой Wrangler. Звучит довольно двусмысленно, — говорит Джимми, садясь и кладя свою огромную руку мне на плечо. — Но сегодня утром я пригнал твой Wrangler, киска. Или ты уже забыла?

Это утверждение с подвохом. Я не смогу сбежать.

— Давай, — умоляет он, соскальзывая со стола. — Прогуляй работу со мной. Это же лучше, чем хотеть потрахаться на публике и не иметь возможности ничего с этим поделать. Правда же?

***

Абсолютная правда. Джимми такой соблазнительный, сексуальный, милый и горячий. И все же это абсолютно запрещено.

Его глаза дразнят меня ещё больше. Но на его лице гримаса боли из-за травмы паха. И эта боль притягивает меня к нему больше, чем вся его сексуальность и двусмысленные разговоры. Я хочу помочь ему. Я хочу быть с ним. И теперь он мой единственный пациент.

Прежде всего Джимми должен дать отдых ноге. Не имеет значения, что происходит между ним и мной, как и то, что он делает со мной. Ему надо отдохнуть. Вот что сейчас важно.

— Давай. Я отвезу тебя домой.

— Черт, да, — рычит он.

Я обхватываю его живот ладонью. Его щетина касается моей щеки, а пальцы сжимаются на моем плече.

Пока мы идём по коридору звучат различные возгласы от «Пошёл ты к чёрту, Фалькони!» до «Поправляйся скорее, парень». Фрэнки бежит рядом с нами, а Джимми забирает у меня пустую сумку и перекидывает её через плечо. Это очень мило, и заставляет меня сразу же подумать о том, как он будет выглядеть, держа сумку с подгузниками.

Мэри!

На полпути к двери мы встречаем парня, который выглядит точь-в-точь как медведь гризли, весом килограмм так под двести. На его толстовке написано имя ВАЛЬДЕС.

— Знаете, если вы двое собираетесь притворяться, что не знаете друг друга, вам следует перестать так много улыбаться, — говорит он и выдавливает немного меда из палочки в рот.

Фалькони хватает несколько палочек из его руки и засовывает их в карман своей толстовки.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, Вальдес. — говорит Джимми, наклоняясь ко мне еще немного ближе.

— Разумеется, Костко. Конечно. Просто... — Вальдес оглядывает меня с ног до головы, потом снова поворачивается к Джимми. — Не делай ничего такого, чего не сделал бы я.

И уносится прочь.

Джимми тянет меня к себе, прижимаясь губами к моему уху.

— Он женился на своей жене спустя целую неделю после знакомства. Вот как он поступил бы.

Я смотрю на него снизу вверх.

— Ты просто часть моей работы, Сокол.

— Воу, воу! — сияет он. — Ну вот, теперь ты знаешь.

Фрэнки идет рядом с Джимми с видом самого крутого парня в кампусе.

— У меня есть Кодекс этики, Джимми, — говорю я, глядя на него снизу вверх. На его грудь, шею и подбородок, Господи, Боже мой.

Он притягивает меня ближе, как будто ему нужна дополнительная поддержка.

— Мне нравится, когда ты произносишь мое имя.

Я чувствую, что моя защита слабеет, но я остаюсь сильной. Да. Я должна.

— Я не сплю с пациентами.

Джимми нажимает кнопку автоматического открытия на стене, и двойные двери раздвигаются. Снаружи дует холодный ветер с маленькими хлопьями снега. Фрэнки подпрыгивает и атакует сугроб.

— Спать? — спрашивает Джимми, снова и снова вертя в пальцах одну из медовых палочек, как это делают с карандашами. Я нахожу это действие завораживающим, гипнотическим и теряюсь в размерах его рук. — А кто говорит о сне?

__________________________

Примечания:

¹ Летучие конкорды — ТВ-шоу, вышедшее на канале 2х2, про двух музыкантов Брэда и Джамая, приехавших в США из Новой Зеландии, чтобы попытать удачи со своей группой «Летучие конкорды»).

² Juicy Fruit — фруктовая жевательная резинка фирмы Wrigley.

Глава 18

Джимми

Мэри вся такая деловая. Помогает мне сесть в машину и вообще ничего не говорит. Я почти слышу, как вращаются шестеренки в её голове. Скрежещут.

Перетирают.

Бл*дь. Ну что за женщина?

Помимо прочего, кажется, что она нервничает. Вероятно, даже немного зла. Не это она сейчас должна чувствовать. Совсем не это. Я с хлопком открываю медовую палочку и выдавливаю чуть-чуть жидкости себе на язык.

У меня на ногах сидит Фрэнки Наклз, передними лапами опираясь о мои колени. Когда мы выбираемся на шоссе, я помогаю ему смотреть в окно, удерживая рукой его маленькую грудь и делая так, чтобы он мог поставить лапы на дверцу машины. Мы объезжаем грузовик, медленно едущий плечом к плечу с нами. Сбоку на нем — бульдог, просто логотип, но Фрэнки это не нравится. Он издает низкий тихий рык и морщит губы. На холодном стекле появляется небольшое облачко пара от его горячего дыхания. Я вытираю его рукой, и пес снова рычит на проезжающего мимо бульдога. Мэри хватает панду из своей сумки и смотрит на меня, передавая игрушку. Она выглядит невероятно взволнованной, и это не то состояние, в котором я хочу её видеть. Есть большая разница между тем, чтобы быть на взводе и быть на грани.

Я кладу руку на её бедро.

— Мэри, никто ничего не узнает. Я, блин, обещаю.

— Но ты же знаешь! И я знаю! — она хлопает себя по груди рукой в перчатке. — Достаточно того, что я сбила тебя с ног — такого физиотерапевт никогда не должен делать со своим пациентом! Боже! — затем, словно в знак протеста, она включает дворники на полную мощность, и они скрипят, счищая снег с лобового стекла.

— Тогда я не был твоим пациентом, как и прошлой ночью.

— Но теперь ты мой пациент! И как физиотерапевт, я бы очень рекомендовала тебе ничего не повреждать, Джимми. У тебя проблемы с плечом, и ты тренируешься в боксерском зале?

Я вздрагиваю.

— Эти тренировки непостоянны. На самом деле плечо чувствует себя офигенно до момента игры.

Взгляд Мэри скользит в мою сторону, но она не смотрит прямо на меня, а вместо этого включает обогреватель и кутается в шарф.

Правильно. Я знаю, что всё не идеально. Но есть одна вещь, которую я узнал как полу-успешный, стареющий квотербэк НФЛ — ты должен полностью подстроиться под любую ситуацию, хорошую и плохую. И как только ты увидишь просвет, ты, блин, должен воспользоваться им.

— Я ни за что не позволю тебе ускользнуть от меня. И, держу пари, ты сможешь вылечить мое плечо. Никто никогда не лечил мое плечо. — Я прокручиваю сустав. Самое странное, что плечо чувствует себя прекрасно.

— Джимми! Я же не механик! А ты не Хонда! Я не могу так запросто все исправить, — говорит Мэри, пытаясь щелкнуть пальцами в перчатках. Она чуть рычит, а затем сжимает руль. — Это моя работа. Я отношусь к ней очень серьезно.

— Что я, бл*дь, полностью уважаю.

Снова стирая пар со стекла для Фрэнки, я даю Мэри секунду остыть. Я знаю её не так хорошо, но понимаю, что просто сломал все её расписание, а это разозлило бы любого. Но она крепкий орешек. Возможно, ей не нравится, что кто-то хочет заботиться о ней, или присматривать за ней, или защищать её, или надевать цепи на её шины, и это чертовски плохо. Потому что если я добьюсь своего, то именно этим и займусь. Я открываю вторую медовую палочку и подношу к её рту.

— Не хочу я никакого меда, — огрызается она.

— Злись сколько хочешь, киска, но не отказывайся от хороших вещей.

Она фыркает, а потом выхватывает зубами палочку из моих пальцев.

Я не обманщик. Я играю чисто, но это другой вид игры. Это обходной манёвр, секретный бросок. Чёрт, я знаю, что мы можем выйти сухими из воды, если Мэри будет со мной заодно.

— Ладно. Давай будем логичными. Ты собираешься кому-нибудь рассказать?

Девушка снова оглядывается и крепче сжимает руль перчатками.

— Нет, — она скрежещет концом медовой соломинки.

— А я кому-нибудь скажу?

Её красивые большие глаза, глядя на дорогу, слегка прищуриваются, и она откидывает волосы в сторону, играя с заколкой, которая удерживает её челку от лица.

Тишина чертовски оглушает.

— Ты думаешь, я всё испорчу? Подозреваю, что не выгляжу особо умным, но ты думаешь, что я совсем идиот?

Её плечи немного расслабляются.

— Нет, — отвечает она, держась одной рукой за руль, а другой выдавливая в рот еще немного меда.

Боже, о, Боже, эти губы. Я обожаю смотреть, как эти губы сосут. Господи.

— Тогда расслабься, — я сжимаю её бедро чуть сильнее.

— Это безумие. — Мэри берёт соломинку двумя пальцами и вытягивает мёд зубами.

Черт, я дал ей медовую палочку, чтобы отвлечь, а теперь даже не могу нормально построить предложение.

— Язык проглотил? — говорит она, искоса поглядывая на меня.

— Нет, просто... ты многих мужчин лишала дара речи?

Мэри медленно поворачивается ко мне, улыбаясь и покусывая соломинку своими коренными зубами.

— Сотни. Даже тысячи, — она закатывает глаза.

Фрэнки крутится у меня на коленях. Я беру его панду и устраиваю для него маленькое кукольное представление, заставляя игрушку перемещаться вверх и вниз по моей ноге. Его хвост шуршит по моей куртке.

Рядом со мной Мэри тяжело сглатывает, и я слышу этот звук сквозь шум обогревателя. Сомнение. Нерешительность. Неопределенность.

— Я не сдаюсь, Мэри. Пока что нет. — Я заставляю панду танцевать над коробкой передач на её ноге.

— Ты невозможен.

Я продолжаю кукольное представление панды и заставляю её танцевать вверх и вниз, оживляя пальцами, так что её голова подпрыгивает назад и вперед. Обычно я делаю то же самое для Энни с её фиолетовым жирафом.

Мэри смотрит на меня, потом на собаку и снова на меня. Потом опять фокусируется на дороге, но теперь её взгляд становится мягче — не такой испуганный и напряженный.

— Ну вот, сейчас. Видишь? Именно такой я и хочу тебя, — говорю я Мэри, проводя ладонью по её ноге.

— Да? Какой же?

— Я хочу, чтобы ты успокоилась. Я хочу, чтобы ты была готова. Я хочу, чтобы ты была моей.

***

Подъехав к дому, я направляю Мэри к гаражу и нажимаю кнопку на своих ключах. Она заезжает внутрь осторожно, так, будто она пару раз помяла перекладину на нижнем уровне.

— А где все? Где все машины? — спрашивает она, спускаясь по пандусу, когда дверь захлопывается.

— Здесь только мы, — говорю я ей, наблюдая за реакцией.

— Ты надо мной издеваешься.

Я беру пустую соломинку из её рта.

— Нет. Это место принадлежит мне. Хочешь переехать?

Девушка снова одаривает меня тем «ты невозможен» взглядом.

— Можешь выбрать. Почти уверен, что квартиры шесть и девять абсолютно свободны.

Мэри отвечает на это парализующим ударом рукой.

Я притворяюсь, что смертельно ранен, а она бросает в меня косой взгляд и ухмыляется, затем вплотную подъезжает к моему Юкону и глушит мотор.

— Всё это здание принадлежит тебе?

— Да. Ещё одна инвестиция.

Она хмурится, глядя на меня.

— Ты много инвестируешь.

— Ага-а-а. Никогда не знаешь, что произойдёт. Возможно, я встречу кого-то, к кому захочу относиться серьезно. Возможно, ты захочешь съездить на выходные в Белиз.

Бум.

Я даже не жду ответа, а просто открываю свою дверь и издаю супер драматичные стоны, «пытаясь» выбраться из Wrangler’а, и через несколько секунд Мэри подбегает, чтобы помочь мне. Её рука скользит вокруг моей талии, а её ладонь снова касается моего пресса. Идеально. Я притягиваю её к себе и чувствую на своем подбородке шерсть её шапки.

Я чувствую небольшой укол совести из-за этой сцены. Вроде как. Всё же я не очень привык играть в слабака. Но это кажется оправданным, если помогает приблизить Мэри к себе. Как только мы входим в лифт, и Фрэнки забегает за нами, я прижимаю девушку к стене и зацепляю пальцем её шарф, чтобы оценить нанесённый мной ущерб.

— Чёёёрт, — шепчу я.

— Не могу поверить, что ты сделал это со мной, — она слегка касается засоса. — Я даже не в курсе, когда это произошло.

Ох, а я знаю. Я чертовски точно помню это. Это заняло у меня почти минуту.

— Когда ты кончала во второй раз, — говорю я ей. — Вот тогда. Думаю, где-то между «нет, нет, нет» и «Джимми, о, Боже, Джимми».

Ещё один удар в плечо, но на этот раз слабее, чем первый. Мэри кладет ладонь на мой бицепс, и я сгибаю для неё руку. Она тихо стонет, чертовски неудачно пытаясь проглотить стон.

Засос охрененно эпичен, потому что я не только целовал и сосал, а ещё и кусался.

— Мне немного неловко, что я порчу красоту.

Смех вырывается изо рта Мэри мягким и теплым дыханием.

— Нет, тебе это нравится. Я точно могу сказать, — говорит она и прижимается бедрами к моему члену.

Да, черт возьми, мне это нравится. И я хотел бы поставить ей еще несколько. Но это только начало сезона, и у нас много времени для игр.

— Ты поправишься, — я снова облизываю пятно. — Я вылечу тебя.

Звук, вырвавшийся при этом из Мэри, похож на тот, который издают женщины, когда откусывают первый кусочек чего-то, что они обожают. Я люблю этот звук.

Дверь лифта открывается, и первым выбегает Фрэнки, обнюхивая плинтусы в коридоре и необъяснимо рыча на розетку.

Мэри не обращает на него внимания, как и я. Я веду её спиной к двери одной из пустых квартир, держа за бедра и зацепившись пальцами за пояс её брюк.

— Это тот момент, когда ты начинаешь говорить мне, что мы будем делать? — говорит она, проводя пальцем по моей шее, подбородку, а потом по краю уха. — Потому что мне это очень и очень нравится.

Чёрт возьми, да. Я прижимаюсь к ней чуть ближе, чуть сильнее, чуть более властно.

— Да. Это тот самый момент.

Мэри тихонько стонет, прижимаясь к моей груди, и я чувствую, как её пальцы скользят вдоль резинки моих боксеров и согреваются от тепла моего тела. Я провожу рукой по её волосам и убираю их за ухо. Я целую место над её подбородком.

— Прошлой ночью мы трахались. Но сегодня всё будет по-другому. Сегодня я голоден…

Я снова вижу, как бьется жилка на шее, эта легкая пульсирующая дрожь крови, бегущей по венам.

— Голоден до чего? — говорит Мэри все тише и соблазнительнее.

Мне нравится оставлять её в подвешенном состоянии, не отвечая на вопросы. Сжимая её челюсть в своей руке, я наклоняю её голову в сторону и кладу ладонь на ее киску поверх одежды. Клянусь Богом, я чувствую её влажность прямо отсюда. Говорю вам, эта женщина — чертовка…

— Прошлой ночью я был так охеренно увлечен тобой, что забыл, где нахожусь. — Я обхватываю её бедро, сжимая губы и чувствуя шов её трусиков на своей ладони. — Тебе придется заплатить за это.

Рот Мэри слегка приоткрывается, а глаза блестят. Я провожу ладонью вверх по её животу и снова опускаюсь вниз, на этот раз минуя одежду и касаясь только её кожи. Когда я провожу средним пальцем вдоль её промежности, она крепче обнимает меня, а её бедра немного отклоняются назад, но затем расслабляются. Больше не нервничает. Не злится. Просто готовая и влажная, именно такая, какой и должна быть.

— Что ты собираешься со мной сделать?

— У меня имеется список, — я стучу себе по лбу. — Он называется «Всё, что я пожелаю».

И вот тогда я целую Мэри. Целую её со всей страстью, забирая все слова, вопросы и даже воздух. Её губа зажата между нашими зубами, поэтому я целую сильнее и позволяю себе чуть укусить. Я провожу рукой по её шее. Чем дольше я её целую, тем лучше. Тем больше она растворяется. Тем больше маленькая дикая кошка в ней приручается.

— Я сделаю тебя своей, Мэри Монахэн. Что бы ты ни говорила о правилах, работе или прочем подобном дерьме. Потому что между нами что-то происходит, и я знаю, что ты тоже это чувствуешь.

Мэри кладет руку мне за голову и проводит пальцами по моим волосам.

— Это ведь будет не просто так, правда? Ты и я? — говорит она почти со стоном. Ты и я. Чёрт возьми. Я действительно чувствую, как дрожь пробегает по её телу и проникает в мое.

— Не совершай долбанную ошибку. Не гадай, когда я сделаю тебе больно или если я сделаю тебе больно, — говорю я ей, — вот он я. Боготворю тебя.

— Господи, Джимми…

Мне нужно войти в неё. Я слишком далеко зашёл. Она гребаный наркотик, а я подсел.

— Земля будет вращаться вокруг этого. Солнце взойдет и сядет из-за этого.

Дыхание Мэри становится тяжелее, а зрачки расширяются, не смотря на яркие лампы над нами. Её хватка на моем боку становится чуть сильнее, и она притягивает меня ещё ближе.

— Что ты делаешь со мной, — говорит она, когда я ввожу в неё ещё один палец, и она шипит мне в ухо. — И как ты это делаешь.

— Прошлая ночь даже близко не была тем, что мы можем сделать, Мэри. Мы можем заставить мир исчезнуть. Мы можем сделать всё остальное просто шепотом.

Её ресницы трепещут, и Мэри откидывает голову на дверь, открывая мне шею. Я облизываю губами то место, где оставил засос, а потом провожу языком вниз к впадинке на её шее.

Глубоко в моем члене я чувствую давление и потребность в этой девушке. Мэри не какая-то чирлидерша, которую я больше никогда не увижу. Она не какая-то фанатка. Наши жизни пересеклись друг с другом, и этот знак кажется вполне хорошим, чтобы сделать решительный шаг. Посмотрим, что получится. Посмотрим, куда приведёт это чувство.

— У тебя есть только один шанс уйти от меня, Мэри. Всего один. Скажи мне прямо сейчас, и я отпущу тебя.

Но она ничего не говорит. Вместо этого девушка прижимается ко мне тазом и роняет сумку на пол. И это все да, которые мне нужны.

— Я отведу тебя в квартиру и покажу, что ты со мной делаешь. Здесь, в этом мире, мы нормальные. Но там, за закрытой дверью, знаешь, что происходит?

Она качает головой.

— Нет.

— Ты становишься моей. Полностью моей. Каждый дюйм, каждый вскрик, каждая потребность. Всё, что ты хочешь, я тебе дам. Всё, что нужно мне, — моё.

Мэри не стонет и не кивает. Она, черт возьми, симулирует тысячу слов, не сказав ни единого. Пожалуйста, спасибо и многие другие. Все самые сексуальные слова на каждом чертовом языке.

— Хорошая девочка, — говорю я, вставляя в неё третий палец и крепко вцепляясь в точку G. — Чертовски хорошая девочка.

— О, Боже мой.

По коридору туда-сюда носится Фрэнки Наклз, до сих пор принюхиваясь. Да, он мне нравится. Вроде как, даже сильно. Но сейчас нам нужно серьезно поговорить.

— Для начала позвони своей соседке, чтобы она забрала эту собаку, — говорю я ей, проводя кончиком пальца по ее киске.

— Хорошо, — шепчет Мэри, не открывая глаз.

— Потому что до завтрашнего восхода солнца в этом мире нет ничего, кроме тебя и меня.

Глава 19

Мэри

Положив ладонь мне на поясницу, Джимми впускает меня в свою квартиру. Он расстегивает мой жилет и запирает за нами дверь. Фрэнки отправляется на разведку, а Джимми прижимает меня к двери.

— Позвони ей. Сейчас же. Ты, блин, не отвертишься.

— Хорошо, — говорю я, роясь в сумочке и не отрывая от него глаз.

Я не могу отвести взгляд — ни от глаз Джимми, ни от его лица, ни тогда, когда он держит мой подбородок своими пальцами. Моё сердцебиение учащается, и я чувствую, что становлюсь все более влажной. Мои колени по-настоящему ослабли, и я позволяю его телу поддерживать меня.

— Но тебе нужно слезть с моей ноги.

Он кивает, а затем приближает свои губы к моим. Поцелуй сильный, бескомпромиссный, прямой. После того, как своим поцелуем этот парень заставляет меня забыть обо всём, он добавляет:

— Это план. В итоге.

Джимми идет по коридору, позволяя своей куртке упасть на пол. Он лишь слегка прихрамывает, но двигается легко и шагает уверенней, чем любой другой мужчина, которого я когда-либо видела. Король мира, и он знает об этом. Завернув за угол коридора и направляясь на кухню, он снимает рубашку. В свете, льющемся из окон, я получаю некоторое удовлетворение, в компенсацию за то, что он сделал с моей шеей — его спина исполосована следами моих ногтей, ведущими назад и вперед, вверх и вниз, из стороны в сторону.

— Выглядишь так, будто тебя растерзали, — говорю я ему.

Джимми поворачивается и смотрит на меня через плечо, вздернув подбородок.

— Так и есть, киска.

И пальцы моих ног совершенно непроизвольно сжимаются в ботинках.

Когда мне удается сфокусировать взгляд, я посылаю сообщение Бриджит.

Нужна помощь.

Бридж.

Помоги.

Эй, ты там?

Бридж.

Господи! Я писала.

Какая помощь?

Приди и забери Фрэнки .

За этим следует очень многозначительная пауза, во время которой я вижу, как Бридж начинает набирать сообщение, а затем останавливается. Вместо сообщения на экране появляется фотография Джимми. Он в форме, улыбается в камеру, и на его щеках краска. Светит солнце, его волосы в беспорядке, на майке пятно от травы, а на руках грязь. И он потный в белых штанах, так что я могу видеть только очертания его ракушки.

— О, Боже, — шепчу я.

Если он так выглядит во время игры, я определенно буду смотреть.

Из-за этого?

Да.

Сучка.

Люблю тебя!

*смайлик с рожками*

Где ты?

Ещё один хороший вопрос. Я расстегиваю свои заснеженные ботинки и снимаю их, ковыляя в носках на кухню по кафельному полу с подогревом. Снаружи настоящий снегопад — большие хлопья снега падают размеренно и медленно, отчего кажется, что мы находимся внутри снежного шара.

Джимми кухне. На столе перед ним стоит бутылка мёда, и он зачерпывает немного белого сахара из пакета в маленькую миску.

— Что ты делаешь? — двухкилограммовый пакет сахара в его руке выглядит не больше банки содовой. Он такой большой.

Он обхватывает меня рукой и притягивает к своему бедру.

— Я здесь главный, красавица. Ты просто наслаждаешься.

Дрожь пробегает по моему животу и проходит сквозь пальцы. Это происходит со мной, когда я возбуждена или нервничаю. Я в какой-то степени дрожу всем телом.

— Замёрзла?

— Нет, — говорю я, когда он кормит меня виноградиной. — Не замёрзла. Просто... взволнована.

Джимми тихо присвистывает.

— Это сексуально. Я могу заставить тебя так дрожать, даже не прикасаясь к тебе?

Его глаза напрягаются, будто он тренирует свою суперсилу. И это происходит опять.

— Чёрт! — он кормит меня ещё одной виноградиной, позволяя своему большому пальцу остаться между моими губами.

Я обхватываю его руками.

— Бриджит приедет за Фрэнки. Мне нужен твой адрес.

Он берет у меня телефон и набирает номер. Но, к моему сожалению, его собственная физиономия улыбается ему из окна сообщения.

— Кто-то вынюхивает, — говорит он, выглядя вполне довольным.

— Не я. Моя соседка. Она фанатка. Я рекомендую тебе залечь на дно, если не хочешь давать автограф.

Обнимая меня одной рукой, он отвечает Бриджит, печатая большим пальцем. Этот телефон похож на лопату, когда его держу я, но в руках Джимми он просто крошечный. Он набирает адрес и возвращает мне телефон.

— Никаких автографов, — говорит он, подталкивая меня к стойке. — Потому что сегодня единственная, на ком я оставлю свою метку, — это ты.

***

Когда Бриджит подъезжает к дому Джимми и останавливается в грязном сугробе, я запихиваю Фрэнки на пассажирское сиденье, где у неё есть небольшая лежанка, прикреплённая к подголовнику. Я пристегиваю его ремнем безопасности, а когда поднимаю глаза, то встречаюсь лицом к лицу с её телефоном.

На его экране интернет-мем с заголовком:

ПРИВЕТ, ДЕВОЧКА. ТВОЁ ИМЯ ГУГЛ?

Под ним фотография Джимми, льющего себе на лицо воду из бутылки во время игры, проводящего рукой по волосам и улыбающегося. Позади него все выглядят совершенно взбешенными, по-королевски сердитыми — парни размером с тяжеловоз хмуро смотрят на что-то вдалеке. У одного из них на шлеме висит огромный кусок покрытия для поля. Но Джимми, улыбаясь в камеру, выглядит настолько свежим, насколько это возможно.

ПОТОМУ ЧТО У ТЕБЯ ИМЕЕТСЯ ВСЁ, ЧТО Я ИЩУ.

— Никогда тебе этого не прощу, — говорит Бриджит, поправляя свои очки Джеки О¹ и мрачно качая головой, глядя на заснеженную улицу. — Джимми Фалькони! И ты даже не в курсе, что забила гол с штрафной линии.

— Он очень милый, Бридж. Он тебе понравится. Он делает покупки в Costco и совершает разумные вложения. А ещё он любит собак.

Опустив очки на нос, она пристально смотрит на меня.

— Есть ли шанс, что я сбегаю за автогр…

Я отрицательно качаю головой.

— Уже спросила его. Нет.

Она стонет и включает обогреватель.

— Повеселись. Не забеременей.

— Совет века, — говорю я ей и захлопываю дверь.

Затем она уезжает. Я возвращаюсь в здание, в его здание, удивляясь тому, как много здесь квартир. Я насчитала двадцать почтовых ящиков и прикинула, что это, вероятно, по четыре квартиры на этаже. В самом сердце Линкольн-парка. Боже мой.

Так как я все ещё чувствую себя слегка опьяненной Джимми, то принимаю решение воспользоваться лифтом. Мотор скрипит, пока я поднимаюсь на первый этаж, потом на второй, затем на третий. Когда двери открываются, по моему телу, от внутренней стороны бедер до кончиков пальцев, пробегает дрожь предвкушения.

Однако, дойдя до конца коридора, я вижу, что к двери приклеена записка. Мое сердце падает. Меня не было и пяти минут, и что? Он был вынужден уйти?

Но когда я подхожу ближе, то могу разобрать слова. И они определенно не говорят, что он ушел. Вместо этого в записке говорится:

ГОЛАЯ. СЕЙЧАС.

Я прижимаю пальцы к словам, к его четкому и уверенному почерку, и под напором моего прикосновения дверь открывается. Внутри я слышу музыку, что-то знойное и низкое. Я снова поражена этим блуждающим, опьяняющим чувством, как будто я сплю. Только я знаю, что это не так. Это реальность. Этот мужчина добьется своего, и мне необходимо, чтобы он сделал это. Открыв дверь, я переступаю порог и вижу ещё одно послание — оно на полу.

СЕЙЧАС ЖЕ.

Я делаю то, что он хочет, потому что это так легко, так восхитительно заманчиво, для разнообразия, слушаться кого-то другого. Позволять ему командовать. Делать именно то, что мне говорят. Я снимаю брюки и рубашку.

И остаюсь стоять в нижнем белье и носках.

Теперь, примерно в двух шагах передо мной на полпути по коридору, меня встречает ещё одна записка.

НОСКИ ТОЖЕ.

Я смеюсь и выхожу из них, зацепившись пальцами ног за верхушки.

ЛИФЧИК.

Он падает на пол.

ТРУСИКИ.

Они падают вслед за лифчиком.

Я делаю всё в точности, как говорит Джимми, сбрасывая каждый клочок одежды в соответствии с записками.

И вот она я, голая, если не считать мурашек на коже. Джимми выходит из спальни, берет меня за руку и тянет к кровати.

— Ты чертовски красивая, — одним пальцем он проводит длинную линию вверх по моей руке, через ключицу, а затем медленно вниз по другой руке, мимо сгиба локтя, вниз к ладони. Он подходит сзади и притягивает меня к себе, положив ладонь мне на живот.

— Расслабься.

— Уже, — шепчу я.

Мой голос немного дрожит. Я позволяю себе откинуться назад на него, оперевшись на пятки. Когда я почти полностью оказываюсь в его руках, он слегка поворачивает меня лицом к большому зеркалу в углу спальни. Он возвышается надо мной, его плечи намного шире моих, а руки намного больше. Контраст поразительный, ошеломляющий. И красивый. Все ещё крепко держа меня, он шепчет:

— Прикоснись к себе.

Я смотрю на него в зеркало.

— Здесь?

— Да. Прямо там. Я держу тебя.

В зеркале есть что-то такое, что заставляет меня чувствовать себя почти уязвимой и незащищенной. Джимми проводит вверх и вниз по моим пальцам.

— Не думаю, что смогу сделать это стоя.

— Я просто хочу посмотреть на тебя, — говорит он, подталкивая меня вперед. — Пожалуйста, Мэри. Просто дай мне посмотреть на тебя. Позволь мне держать тебя. Дай мне почувствовать это.

Я сосредотачиваюсь на силе его спины. Его взгляд встречается с моими в зеркале — обнадеживающий, открытый, любопытный. Медленно я веду пальцами вниз по животу и остро ощущаю его твердость на своем бедре.

— Я хочу, чтобы ты был внутри меня.

В ответ Джимми слегка вжимается в меня, плотно прижимаясь к моей заднице. Это заставляет его глаза закрыться и замедлить дыхание. Но он остается сильным.

— Ещё не время. Просто сделай это для меня... — он кладет свою руку поверх моей и направляет мои пальцы вниз, ниже и ниже, к моему клитору.

Мы начинаем медленно. Он наклоняется и кладет подбородок мне на плечо. Его щетина прижимается к изгибу моей шеи, и я чувствую его дыхание, легкое и сладкое, согревающее мою кожу. Я делаю небольшой круг вокруг своего клитора и понимаю, что он заставляет меня учить его тому, что именно мне нравится. Когда я позволяю своей руке скользнуть глубже, чтобы коснуться себя внутри, и одновременно я тру свой клитор ладонью, Джимми стонет мне в ухо. Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня. Наблюдет за всем.

Его левая рука вырывается из объятий, и он хватает меня за бедро. Я откидываюсь на изгиб его груди, позволяя своей голове упасть на его плечо. Я вспоминаю прошлую ночь, как он заставил меня кончить головкой своего члена. То, как его сперма капала на меня. Мысль об этом заставляет меня снова содрогнуться — чистое удовольствие и жар. Он крепче прижимает меня к себе и говорит:

— Я держу тебя. Продолжай.

Я позволяю себе потеряться в новых фантазиях о нём. Джимми везет меня на заднем сиденье Wrangler’a куда-нибудь на пляж или в лес. В душ. Боже, как я люблю душ. Я стону в его бицепс, и мои колени начинают дрожать. Крепко обнимая меня, Джимми ведет меня назад и садится в большое кожаное кресло в углу комнаты. Мы всё ещё видим себя в зеркале, но теперь он сажает меня на колени, раздвинув ноги, но не настолько широко, чтобы я проскользнула между ними. Я позволяю себе обмякнуть в его объятиях и продолжаю двигаться.

— Ты кончишь для меня? Вот так?

— Не знаю, смогу ли. — Я так привыкла к своему вибратору, к своей кровати, к своему распорядку дня. Прошлая ночь казалась неуместной. Я не думаю, что молния ударяет дважды.

— Просто попробуй. Давай. Для меня. — Джимми смотрит на меня сверху вниз таким собственническим, напряженным взглядом, что я готова отдать ему все. Он слегка приподнимает меня со своих колен, и я чувствую, как он прижимается сзади к моей промежности. Он скользит в меня медленно, нежно, опуская меня на свой член, пока я не оказываюсь в его объятиях и не чувствую его глубоко внутри своего тела.

— Боже…

— Да? — тихо говорит он, слегка приподнимая бедра, чтобы войти в меня еще глубже. — Так лучше?

Не то слово. Подходящее слово — рай.

Угол невероятный, давление на мою точку G совершенно новое и неожиданное. И самое прекрасное, что я нахожусь в этих больших руках, и то, что он внутри меня тоже.

— Обожаю это, — прижавшись спиной к его плечу, я позволяю своему телу расслабиться.

— Бл*дь. Я тоже, — Джимми целует край моего уха, мочку, обводя языком изгиб раковины.

— Я могла бы заниматься этим весь день напролёт, — шепчу я ему в челюсть.

— Это идея. Тебе не обязательно кончать, просто дай мне смотреть на тебя. Дай мне чувствовать тебя вот так.

Я дразню свой клитор ладонью, раздвигая свои первые два пальца вокруг него, легонько прикасаясь к его яйцам ниже.

Он рычит мне в ухо:

— Мне нравится быть внутри тебя, Мэри Монахан. Это так чертовски легко, понимаешь?

Боже. Да. Это так просто. Это основа. Это неотложно.

— Вот так. Отпусти. Дай мне чувствовать тебя. Дай мне почувствовать всю твою силу.

Когда Джимми целует меня, я стону ему в рот, что я близко, очень близко. Он не отстраняется от поцелуя, но вместо этого кивает и обхватывает мою голову рукой сзади, целуя меня еще сильнее, чтобы сказать: Отпусти себя.

И я отпускаю.

Наши глаза открыты, когда я кончаю, и он улыбается в поцелуе. Но не я. Я же хнычу и стону, пока Джимми целует меня все глубже и глубже, и я просто уже не могу держать глаза открытыми. Не знаю, как долго я прихожу в себя. Я слышу, как мой собственный голос эхом разносится по спальне, а Джимми говорит мне, что я прекрасна, так чертовски красива, пока проникает еще глубже в меня, усиливая оргазм еще больше.

Прежде чем я успеваю прийти в себя, он поднимает меня и ставит на колени на кресло, задрав вверх мою задницу. Он толкает меня вперед, так что мой торс опускается на спинку, а колени согнуты под прямым углом. Джимми медленно входит в меня сзади, говоря:

— Да, именно так. Бл*, да.

Затем Джимми берет меня за бедра и начинает вколачиваться так сильно, так невероятно сильно, что я ничего не могу поделать, кроме как вновь позволить всему повториться. Он просто трахает меня: безжалостно, грубо и первобытно.

— Ты не можешь сжимать меня после того, как кончила. Заметила? — говорит Джимми, снова врезаясь в меня.

Я поворачиваюсь и смотрю на него через плечо. Всё вокруг ещё мерцает и колеблется, кроме него. Он кристально ясен.

— Нет?

Он качает головой с таким удовлетворением и самодовольством.

— Не-а.

Что ж. Я ему покажу. Я сдавливаю его член всем своим телом с такой силой, что сжимаю подушки на кресле. Его лицо становится злым, темным и почти суровым, и он рычит:

— Прекращай это дерьмо, красавица, — и входит в меня ещё сильнее, сжимая мои бёдра, впиваясь в них пальцами. — И дай мне трахнуть тебя так, как я хочу.

Дерьмо. Черт, черт, черт, это так невероятно сексуально.

— Давай же, — он делает ещё один толчок. — Прямо сейчас.

— Что? — шепчу я в ответ.

— Просто сделай это, черт возьми. Сдайся, — говорит он, врезаясь в меня. — Уступи. Позволь мне взять тебя.

Я отворачиваюсь от него. Всю свою жизнь я боролась, договаривалась, добивалась того, чего хотела. Я никогда не доверяла достаточно для того, чтобы отпустить. Я никогда не хотела знать, каково это.

— Я уже держу тебя. Но позволь мне взять тебя.

Я хочу знать, каково это — быть полностью чьей-то. Быть ничем иным, как удовольствием для кого-то. Не биться, не бороться, не дразнить. Но только…

Я отпускаю. Открываюсь. Принадлежу ему.

— Вот, хорошая девочка, — говорит он мне, когда я ещё больше смягчаюсь, и он вбивается сильнее, так что кресло подо мной качается взад и вперед.

— Ты моя?

— Да.

— Ты позволишь мне?

Я сосредотачиваюсь на нем внутри себя. Только он. Не я. Ни кресло, ни комната, ни окружающий мир. Только он. И это происходит. Я просто отдаю ему все. Я позволяю своей спине слегка наклониться. Мои руки расслабляются. Он поддерживает мое тело и берёт меня именно так, как мне нужно.

— Я твоя.

Наконец, входя настолько грубо, что я задыхаюсь, он сжимает ладони на моей заднице и стонет:

— О, Чё-ёёёрт…

Он кончает в голос, издавая первобытный рёв, а затем сжимая мои волосы в своих пальцах. Мое лицо отрывается от спинки кресла. Моя шея изгибается назад, и он входит в меня снова и снова.

— Вот так... — говорит он и наконец останавливается глубоко внутри меня.

Прижавшись щекой к коже, я переплетаю свои пальцы с его, и мы оба тяжело дышим, я — в изгиб своего плеча, наблюдая за ним, а он — в сжатый кулак, который поднес ко рту, наблюдая за мной.

— Чёрт возьми, Мэри, — он делает быстрый, тяжелый вдох, моргает и трясёт головой. — Чёрт.

Спустя несколько минут Джимми немного теряет твердость и выходит из меня. Он протягивает мне руку, и я её принимаю. Он подводит меня к кровати и укладывает. Ложится рядом со мной и натягивает на нас одеяло, а затем просовывает руку мне под талию и притягивает мое тело к себе. Я как чайная ложка в ковше. Я принадлежу ему, а он мне. Я слушаю, как его дыхание замедляется, становясь размеренным. Я смотрю, как снаружи падает снег, и шепчу:

— Это было потрясающе…

Джимми не отвечает. Я слегка поворачиваю голову и вижу, что его лицо расслаблено, а глаза закрыты. Его губы нежно прижаты к моему плечу. Но он крепко спит. Измотанный. И крепко меня обнимает.

___________________

Примечание:

¹ Джеки О — коллекция очков фирмы Ray-Ban, вдохновлённая образом Жаклин Кеннеди.

Глава 20

Джимми

Небольшой кратковременный сон всегда хорош. Но дремать, держа Мэри в своих объятьях, — это просто обалденно.

— Я же говорил, что только немного отдохну, — шепчу я ей на ухо.

— Привет, — она протягивает руку и проводит по моим волосам, мягко касаясь моей щеки большим пальцем.

— Извини, что заснул на тебе. Но этот оргазм, — бормочу я в чернила её татуировки. — Я даже толком ничего не видел. И это всё, — я прижимаюсь губами к её шее, а потом проделываю длинную дорожку поцелуев вниз по этой кружевной полоске, — твоя вина.

Мэри смеется, и я чувствую это своей рукой, лежащей на её животе. Я вдыхаю и чувствую легкий запах ванили с кокосом. Часть меня хочет остаться с ней в постели навсегда. Просто так.

Но у другой моей части… есть планы.

Я наслаждаюсь нашими объятиями еще несколько секунд, а затем перекатываюсь на бок и протягиваю руку.

— Ты. Кухня. Сейчас же.

Мэри приподнимается на локтях над кроватью, и её рука скользит вниз между моих ног, мягко нажимая на мое бедро.

— Отдохни.

— Мне уже гораздо лучше. — Я даже не лгу. — Не знаю, что было в том креме, которым ты меня намазала. А может быть, все дело в твоих волшебных прикосновениях.

Она закатывает глаза и тянет меня к кровати, но я не двигаюсь с места.

— Это всего лишь арника, и в ней нет ничего волшебного. Говори, что хочешь, но травма не такая уж и пустяковая.

Я сгибаю своё бедро, и её руки немного сдвигаются вслед за моей ногой. Боль и спазм прошли.

— Я предпочитаю думать, что у тебя волшебные пальчики.

Вместо ответа Мэри слегка сжимает мою ногу.

Крепче взяв её за другую руку, я помогаю Мэри подняться с кровати и веду на кухню. Я чувствую её нерешительность, неуверенность.

Что ты задумал?

Я почти слышу этот вопрос в её осторожных шагах по голому полу. Я поднимаю Мэри на руки и прижимаю к краю обеденного стола так крепко, что она практически сидится на него.

— Ложись.

Секунду она колеблется, переводя взгляд с мёда на сахар.

— Парень должен есть, не так ли? — я переворачиваю бутылку с мёдом и позволяю ему стекать по горлышку к закрытой крышке.

Глаза Мэри расширяются.

— Ага.

— А я большой парень...

— Точно, — говорит она, глядя на мой член. И моё тело. — Да. Ты большой.

— Так что залезай на этот стол. Потому что, как я уже говорил, — я голоден.

Мэри ложится на дубовую столешницу и придвигается к краю, упираясь руками и скользя по ней всем телом. Сначала она держит голову поднятой, наблюдая, но когда я открываю крышку бутылки с мёдом, она опускает её, и я слышу тихое, совершенное и взволнованное:

— Боже. Мой.

Я начинаю с её рта и лью несколько капель между её приоткрытыми губами. Затем я наклоняюсь и целую её, собирая сладость с её губ, пока Мэри вновь не становится жадной, разогретой и нуждающейся. Такой, какой она мне нравится.

Затем, проведя пальцем по её животу, я двигаюсь к киске. Я раздвигаю губы пальцами, обнажая её клитор. Она вздрагивает, и я спрашиваю:

— Готова?

Прежде чем Мэри успевает ответить, у неё перехватывает дыхание, и она нервно сглатывает.

— Да. Готова.

Я улыбаюсь про себя, глядя, как она сжимает столешницу своими маленькими пальчиками, готовясь к холоду.

Мэри задыхается, когда я капаю мёдом на её промежность, позволяя ему скользить по её губам и стекать ниже. Затем я придвигаю стул, сажусь между её ног, обхватываю её колени своими руками и притягиваю к себе так, что её волосы образуют длинную темную полосу на дубовой столешнице позади головы.

Она и без мёда была как рай, но теперь это гребаный передоз. Это солёная, горячая, совершенная сладость. Бл*дь, Бл*дь, Бл*дь.

Мэри поднимает голову, чтобы наблюдать за мной, немного приподнимаясь над столом, и сексуальный изгиб её живота напрягается.

Я кладу руку ей на грудь и толкаю её обратно вниз.

Языком я погружаюсь в неё, где на вкус она больше терпкая, чем сладкая. Как обалденно хороший шоколад, такой солоноватый и насыщенный.

Мысль о том, что моя сперма всё ещё внутри неё, сводит меня с ума. Так жарко, так грязно, так первобытно. Я широко раскрываю её двумя пальцами, посасывая сильнее. Её рука взлетает в воздух и хлопает меня по затылку. Я засовываю свой язык в неё чуть глубже. Она чертовски мокрая, из-за меня и из-за себя, настолько влажная, что влага стекает вниз по её бедрам. Так что я слизываю и это тоже, отчего она вся становится липкой.

— Боже, как горячо, — Мэри крепко держится за моё плечо.

Её предплечье прижимается к моей щеке, и её кожа кажется прохладной и нежной по сравнению с моей шершавой.

Затем я отстраняюсь от неё всего на дюйм и позволяю своему дыханию согреть её клитор. Мне нравится этот вид. Я вижу женственную пульсацию её пресса, когда Мэри выдыхает. Её груди слегка сдвинулись к бокам, так что мне виден изгиб её шеи и горла. Когда мой язык касается её клитора, я начинаю медленно двигаться против часовой стрелки. Сначала Мэри сопротивляется, потому что до сих пор чувствительна. Её бедра сжимаются в попытке оттолкнуть меня, но я ей этого не позволяю. Легкими движениями языка я вновь разогреваю её. Хватка на моем лице ослабевает, и Мэри немного приподнимает бедра. Прошлой ночью, когда я делал это, пальцы на её ногах поджались после трех вращений.

Да! Чертовски великолепно. На этот раз это происходит всего лишь после двух.

Если её клитор похож на часы, то она вздрагивает в два часа, а сдаётся — в семь.

На третьем обороте её спина отрывается от стола, а соски напрягаются всё больше и больше. Я отодвигаюсь от её киски, чтобы провести языком длинную линию вдоль каждого бедра, вконец обалдев от мягкости её кожи. Я движусь круг за кругом, пока не чувствую, что Мэри опять приближается к краю. Вот тогда я останавливаюсь и встаю.

— Нет, нет, нет, не останавливайся, — умоляет она, хватаясь за меня. — Пожалуйста. Джимми. Не…

— Мне нравится слушать, как ты умоляешь, но знаешь, что мне нравится еще больше? — Мэри одаривает меня вопросительным взглядом исподлобья. — Заставлять тебя умолять, — говорю я, отступая.

Когда я отхожу, она приподнимается на локтях, чтобы проследить за мной. Я иду к холодильнику и беру из дверцы бутылку шампанского с ярко-желтой этикеткой. Она ледяная и пролежала там по меньшей мере год.

Снова заняв свое место между ног Мэри, я раздвигаю их ещё немного и ставлю бутылку на расстоянии нескольких сантиметров от её киски. Медленно я двигаю бутылку ближе, ближе и ближе к ней, пока она едва её не касается. Но не совсем.

Подняв голову, Мэри приподнимается на локтях. Я открываю её губы пальцами и прижимаю к ней бутылку, убеждаясь, что холодное зеленое стекло находится прямо напротив её клитора. Она откидывает голову назад и сжимает моё предплечье левой рукой.

— О, Боже, это так приятно.

Там, где её бедра касаются бутылки, образуются маленькие капельки конденсата. Я ненадолго задерживаю бутылку, а затем слегка сдвигаю, чтобы Мэри не замерзла и не нервничала.

Зубами я отрываю длинную полоску фольги от крышки бутылки и бросаю на пол. Я снимаю проволоку и начинаю вытаскивать пробку, слегка вращая бутылку в ладони, пока она не высвобождается. Каждый раз, когда бутылка сдвигается, Мэри стонет. Каждый раз, когда новое холодное пятно на стекле касается ее клитора, ее тело немного дергается. Я сжимаю пробку в руке и медленно вытаскиваю её, каждым небольшим движением все больше подталкивая Мэри к краю. Комнату заполняет звук хлопка, и в воздухе разливается облачко газа. Я забираю бутылку от её киски, и девушка издает долгий, сексуальный, отчаянный стон. Но я ей не поддаюсь, пока что нет. Вместо этого я делаю большой глоток, а также даю выпить Мэри, стараясь придержать её голову. Её язык задерживается на бутылке, она наблюдает за мной, а затем отстраняется.

— Пью шампанское в полдень, — говорит она с улыбкой. — Я могу и привыкнуть к такому.

— И это еще не всё, — я размещаю бутылку прямо над её грудью и позволяю тонкой струйке стекать по её телу. Долгими, осторожными облизываниями я очищаю её. Почти. Оставляю лужицу в её пупке, а затем двигаю к самому краю столешницы, так что её попка почти свисает с нее.

Я опускаю бутылку между её ног и поворачиваю горлышко к промежности. Мэри переводит взгляд с меня на бутылку и обратно.

Вот та дрожь.

Схватив бутылку за этикетку, я подношу горлышко к её промежности и позволяю гладкому стеклянному ободку скользнуть вниз по её губам.

— О чёрт, — говорит она, приподнимаясь чуть выше и наблюдая. — Джимми...

Я вставляю горлышко ещё на полдюйма, так что верхняя часть бутылки, где была проволока, находится внутри неё.

Глаза Мэри широко раскрыты, почти испуганные.

— Ты хочешь ещё? — спрашиваю я её.

Пальцы на ногах выдают её, сжимаясь, прежде чем она отвечает:

— Да.

Поэтому я даю ей ещё немного, и ещё, и вместе мы наблюдаем, как горлышко бутылки, это зеленое стекло, такое гладкое, холодное и твердое, исчезает прямо в ней.

Ещё глубже. Так грешно, так чертовски сексуально. Святое дерьмо, это горячо. Я ввожу так далеко, как только могу, пока всё горлышко бутылки не оказывается внутри неё, и её губы широко раскрываются у его основания.

— Это самая горячая вещь, которую я когда-либо видел в своей гребаной жизни, — я приближаю свой рот к её киске, крепко держа бутылку, и уделяю немного внимания её клитору. Этот запах чертовски сводит с ума. Шампанское, мёд и её влага — всё смешалось.

Я вжимаю бутылку немного глубже, и она рычит этим грязным, непристойным рычанием и сжимает моё плечо ногтями.

— Не могу поверить, что ты делаешь это со мной.

Я наклоняю бутылку вверх, потом вниз и немного в сторону. Я нажимаю чуть сильнее. Она слишком тугая, чтобы проникнуть в нее еще глубже, но это уже охрененно прекрасно.

— Ты заставляешь меня делать с тобой ужасные вещи, киска.

Мэри смеется.

— Делай их.

Бл*дь.

Бл*дь.

Я раскачиваю бутылку туда-сюда. Немного раскручиваю. Я слушаю, как она шипит и задыхается. Но прежде чем она успевает привыкнуть к этому — пока её пальцы всё ещё сжаты — я медленно вынимаю из неё бутылку. Стеклянное горлышко горячее на ощупь. Держа его перед ней, я говорю:

— Почувствуй, как ты ощущаешься внутри.

Её ладонь обхватывает горлышко. Мэри сжимает её и отпускает, отчего её глаза сверкают.

— О, Боже мой!

— Видишь? Я же говорил тебе, — я качаю головой. — Горячо.

Я засовываю большой палец в горлышко бутылки и слегка встряхиваю её. Держа бутылку в одной руке, а другой раздвигая ей губы, я пускаю тонкую пенистую струйку вниз по её животу, которая течет между складок. Как только пузырьки достигают её клитора, тело Мэри напрягается, и она издает свой самый сексуальный стон, прижимая язык к небу. Как я люблю.

— В старших классах, я делал такое с Pop Rocks¹, — говорю я ей. — Но это намного лучше.

Мэри даже не может говорить, а только кивает. Костяшки её пальцев белеют, когда она сильнее сжимает ладонями край столешницы. Все её великолепные изгибы: ключицы, плечи, грудная клетка — теперь блестящие и сверкающие от шампанского. Я опускаю лицо между её ног и продолжаю лить, ловя немного на свой язык, в то время как большая часть шампанского образовывает лужицу ниже её киски на столе.

Я делаю небольшой колодец языком под ее клитором и превращаю шампанское в пену. Когда я это делаю, её руки крепко сжимаются в кулаки.

— Джимммммииииии.

Вместо того, чтобы кружить языком, я мягко щиплю её клитор пальцами, отодвигая его. Я чувствовал, как Мэри делала это ранее на кресле. И тут она со стоном падает обратно на стол.

— Я заставлю тебя кончить снова, — говорю я ей, слизывая её влагу и шампанское с губ. — Просто чтобы наш план был ясен.

— Не думаю, что смогу, не так быстро…

— Игры разума, чушь собачья. Да, ты можешь.

Мэри наклоняет голову и хмурит свои красивые брови.

— Я думаю, что это…

— Прекрати. Предоставь это мне. Я знаю, что ты можешь.

Она слегка улыбается.

— Окей. Ради тебя я постараюсь.

Боже, она так хорошо выглядит. Эта розовая плоть, её клитор, такой набухший и готовый для меня. Такой желанный.

— Но если это слишком, скажи мне, что ты там собиралась сказать…

Она моргает, глядя на меня.

— Скажи мне пару слов, Мэри. Так, чтоб я знал, если ты не можешь больше вынести.

Я слышу, как она сглатывает. Её глаза бегают по сторонам, как будто она ищет слово на полу.

— Смилуйся.

Ага. Видите? Все, что делает эта женщина, так чертовски сексуально, так чертовски идеально.

— Смилуйся?

Она кивает.

Я снова погружаюсь в неё, следуя за языком первым и вторым пальцами.

Смилуйся?

— Люди говорят это Богу, ты же знаешь.

Руки Мэри вновь напрягаются на моем плече.

— Знаю, — шепчет она.

Черт возьми, да.

***

Оргазм Мэри долгий и спокойный, но заставляющий дрожать мышцы её бедер у моих щёк. Когда она находится в самом его окончании, то пытается меня оттолкнуть, бьется и шепчет:

— Смилуйся. Прошу.

Я тут же отстраняюсь. Мой рот покрыт ею, и этот запах, чёрт, этот запах. Положив руку ей на живот, я чувствую её дыхание, быстрое и возбужденное.

— Не двигайся.

— Не оставляй меня, — её глаза влажные.

Она выглядит так, будто вот-вот расплачется, такая открытая и ранимая, что мне хочется встать на колени. К чёрту стул. Я хочу встать на бетон ради этой женщины.

Но не сейчас. Пока нет, чёрт возьми.

Прежде чем я успеваю сказать ей, чего хочу, Мэри уже делает это. Она поворачивается на бок, держа основание моего члена руками, берёт головку глубоко в рот и одновременно обхватывает мои яйца. Это гребаная перегрузка. Она смотрит на меня снизу вверх, и я ей киваю.

— Да, — я провожу рукой по её спине. — Да, черт возьми.

Начиная с головки, она опускается вниз, нежно целуя меня. С каждым поцелуем Мэри чуть больше касается меня языком, пока не возвращается обратно и не берет меня в рот снова. Глубоко. Ещё глубже.

Наши глаза встречаются.

Глубочайше.

Конец моего члена находится в отверстии её горла, полностью внутри. И чёрт возьми, он остается там. Её тело откидывается назад, но он остается там. На одну секунду, на две. Я смотрю в потолок и закрываю глаза. Три секунды. Она отстраняется, но возвращается за добавкой после судорожного вдоха.

— Б*яяяяя, — в свете камина я вижу свой профиль и изгиб тела Мэри, лежащего на боку перпендикулярно моему.

Её язык движется вверх и вниз по моему члену, долго и влажно всасывая меня, и она сжимает кулак там, где мои яйца встречаются с членом. А потом, чёрт возьми, она берет мое левое яйцо в рот. На всю мою длину. На всю мою чувствительную длину.

Я не знаю, как долго она это делает. Сколько времени нужно парню, чтобы умереть и возродиться? Десять секунд? Минуту? Сколько бы там ни было, у меня ещё куча времени, чтобы сойти с ума. Наконец Мэри отстраняется и говорит тихо, почти шепотом:

— Мёд. Пожалуйста.

Я слепо тянусь к бутылке, протягивая её ей, но она её не берёт.

— Сделай это для меня, красавчик.

Не сводя с нее глаз, я открываю крышку и капля сбегает вниз к верхушке моего ствола.

Мэри садится чуть выше, переводя взгляд с меня на него и обратно, и вытягивает руку, глядя на мёд.

— Мы можем сделать кое-что получше.

Я протягиваю ей бутылку, но Мэри не льёт мёд прямо на меня, нет. Вместо этого она набирает его на пальцы, а затем наносит на мои яйца, втирая в меня липкую сладость.

Затем она тянет руку в сторону кухни, улыбаясь моему члену и яйцам.

— Сахар, пожалуйста.

Твою мать.

Мэри посыпает меня сахаром, и он прилипает к моим яйцам и основанию члена, а остальное падает на пол.

— Деф Леппард¹ ни за что не предвидел этого, — говорю я ей.

Это хихиканье. Это милое тихое хихиканье. В этот момент я чертовски влюбился в эту женщину.

Чередуя мой член и яйца, она очищает меня, мёд и сахар собираются на её губах, гранулы сахара немного царапают меня, когда она слизывает их. Я чувствую сахар под ступнями, качаясь назад. И снова я думаю о ней на пляже. Летом. Но мёд и сахар зимой? Пока это сдерживает меня.

Эта женщина чертовски великолепна. Здесь идеальный свет. Её волосы так охрененно идеальны — этот густой, темный беспорядок. Угол её носа, изгиб подбородка. Это лицо. Это лицо. У меня возникает одна идея, которая почти заманивает меня в ловушку одержимостью двигаться быстрее. Сделать то, чего я никогда не делал, даже не хотел делать.

— Ты позволишь мне кончить на тебя?

Её глаза впиваются в мои.

— Я лучше тебя проглочу.

Проклятье.

— На лицо. Мне нужно оставить себя на этих щеках. Мне нужно видеть, как ты истекаешь мной.

Язык Мэри медленно скользит по моей уздечке. А потом она вытаскивает меня изо рта.

— Почему же? — говорит она, и низ её языка скользит по кончику моего члена.

Чтобы пометить её, осквернить, поклониться ей.

— Потому что ты чертовски красивая. Я должен тебя немного испортить.

Глаза Мэри закрыты, ресницы прижаты к щекам, и она улыбается своей красивой, нокаутирующей улыбкой.

Что же Мэри делает потом?

Она, блин, кивает, заставляя мой член трястись у нее во рту.

— Да?

Кивает снова.

Я собираю её длинные, прохладные волосы в свою руку, убирая их с её лица в импровизированный хвост. Другой рукой я ввожу свой член ей в рот. Все сильнее и сильнее. В первый раз я кончил так чертовски сильно, что мне необходимо немного времени, чтобы найти в себе силы снова. Но я нахожу. В глубине этих глаз.

Мэри опускает лицо ниже моего члена, слегка приоткрыв рот.

Ждёт.

Потребность пометить её быстро и сильно проходит сквозь меня. Оставить своё семя на этом лице, заставить её носить меня, сделать её влажной из-за меня, покрыть эту красоту самой своей сердцевиной.

Я начинаю гладить себя, будто я в одиночестве. Я крепко сжимаю кулак, так же крепко, как когда дрочу в душе. Даже крепче. Ещё агрессивней.

Её глаза расширяются, и Мэри улыбается.

— Посмотри на себя. Такой брутальный.

Я всё продолжаю и продолжаю, ускоряясь и воображая, что это вовсе не моя рука, а её тело. Её чрево. Её лоно. Её влагалище.

Твою мать.

Губы Мэри приоткрываются, а язык выскальзывает наружу в ожидании. Её рука обхватывает мои яйца, и она нежно проводит пальцами между ними.

И это поражает меня. Я стою здесь, полагая, что я главный?

А вот и нет.

Я — ничто. Она — всё. Она, блин, схватила меня за самые яйца. Полностью.

— Ты уверена? — спрашиваю я, сгибаясь пополам.

Она кивает, и её волосы скользят по моему бедру.

— Кончай на мои щеки. И мои губы. Кончай везде.

Оргазм приближается. Я чувствую, как он подступает внизу живота.

Затем Мэри смотрит вверх на моё тело и сжимает руками мой пресс, вонзая ногти мне в кожу.

— Закрой глаза, — говорю я ей.

Она незамедлительно делает это.

— Джимми. Пожалуйста.

Как только слова слетают с её губ, я освобождаюсь. Я кончаю в три тяжелых всплеска на её веки, непрерывными энергичными толчками, которые орошают её красивые щеки моей спермой. Третий выстрел — самый сильный и интенсивный, настолько сильный, что мне приходится опереться на стол.

Но я ещё не закончил. Приближается ещё одна волна, и то, что я вижу, лишь подпитывает потребность наполнить её ещё большим количеством меня. Я толкаю Мэри обратно на стол, прижимая ладонь к груди, и вхожу в неё. Её макияж течет, и её охерительное лицо измазано мной, и теперь я снова заполняю её собой. С четвертым выстрелом и пятым я осознаю, что могу кончать несколько часов, и этого никогда не будет достаточно. Никогда.

_________________

Примечания:

¹ Rock Pops — взрывная карамель, шипучка, патентованное наименование конфет, выделяющих газ во рту.

² Def Leppard — британская рок-группа. Это отсылка к их песне «Pour some sugar on me », что в дословном переводе означает: «вылей на меня сахар».

Глава 21

Мэри

Некоторое время я не двигаюсь, просто обнимая Джимми. Я высовываю язык и пробую его на вкус, втягивая зубами свою верхнюю губу в рот. Джимми остаётся неподвижным, прижимая меня к себе скрещенными руками. Я притягиваю нас друг к другу ногами, обёрнутыми вокруг его талии, и замираю, сохраняя совершенную неподвижность.

Он бормочет «Спасибо» в мою грудь, когда его дыхание замедляется.

— Большое тебе, чёрт возьми, спасибо.

— Думаю, мне следует поблагодарить тебя, — говорю я.

У меня не хватает слов, чтобы выразить, сколько для меня значит то, когда тебя так принимают. Никаких правил и разрешений, просто страсть, какую я никогда раньше не испытывала.

Мои глаза всё еще закрыты, и его сперма начинает высыхать. Но, прежде чем я успеваю попросить Джимми очистить мое лицо, он выходит из меня. Его рука остается в моей, и я слышу, как включается кран.

Я знаю, что произошедшее должно считаться унизительным, но это не так. Это красиво. Джимми рассказал мне о своём желании, и я позволила ему осуществиться. И мне очень, очень нравится, какие чувства это вызывает во мне.

Я чувствую на щеке теплое мягкое сложенное полотенце. Медленными, осторожными поглаживаниями Джимми отчищает меня, периодически переворачивая ткань на чистую сторону. Он проводит полотенцем по моими глазами и векам, вниз по носу и щекам. Мне так нравится эта нежность, что я не открываю глаза, пока он не говорит: «Вот и всё. Отлично».

Я вижу улыбающееся лицо Джимми в нескольких дюймах от моего.

— Серьёзно. Спасибо, — он целует меня. Это не сексуальный и дикий поцелуй, как раньше. Он мягкий, медленный и добрый. — Можешь кончить ещё раз? Мне нужно увидеть это снова.

— Дай мне передышку, животное. Кажется, я всё ещё кончаю.

И я не лгу. Я всё ещё чувствую пульсацию. Это не большие волны удовольствия, а, скорее, прилив эндорфинов, тепла и жара. Кажется, у моего клитора есть свой пульс.

— Позволь мне позаботиться о тебе, — говорит Джимми, с осторожностью очищая мед и шампанское с моего тела. — Просто скажи мне, что тебе нравится. И это всё твоё.

Я отвечаю не сразу, растягивая удовольствие.

Джимми подхватывает меня, усаживая на стол.

— Вам нужно дать отдых ноге, мистер, — предупреждаю я его.

— Я не чувствую никакой боли.

— Джимми.

Он притягивает меня ближе и крепче сжимает.

— Просто скажи мне, что ты хочешь, и я сделаю это. Тогда я отдохну.

Честно говоря, я хочу залезть с ним в кровать. Именно так. Просто быть рядом и в тепле.

— Хочешь, чтобы я заказал еду на вынос? Пиццу?

— Да, определенно, но сначала, — говорю я, — мы можем принять ванну?

Снова эта улыбка.

— Значит, ванну.

— Ванну с пеной, — говорю я ему. — С большим количеством пузырей. У тебя есть пена для ванной?

Джимми кивает.

— Да. Есть «Мистер Бабл». Подойдет?

Конечно, подойдёт, но это немного... ну, это восхитительно. Я думала, что с пеной он сталкивался только при мытье тела с каким-нибудь мужским гелем для душа.

— Что ты делаешь с мистером Баблом?

— Иногда здесь останавливается моя племянница. Она его фанат. Это странно, что у меня есть «Мистер Бабл»? Или что мы собираемся использовать «Мистера Бабла»?

Я не привередлива, но считаю себя знатоком пены для ванны. И, по моему опыту, у «Мистера Бабла» не самые лучшие пузыри.

— Думаю, все будет хорошо, — говорю я с улыбкой.

— Фантастика, — говорит Джимми и уносит меня в ванную, заключая в свои объятия, где, как оказалось, мне очень нравится быть.

***

Главная ванная комната аккуратная и организованная. На стойке располагаются бутылка одеколона, зубная щетка и лосьон для чувствительной кожи.

Пока Джимми проверяет воду, я заглядываю в бельевой шкаф. Всё аккуратно сложено, и в корзине на полу лежит около дюжины рулонов туалетной бумаги Costco. На обратной стороне двери на крючке висит халат для маленькой девочки, розовый с вышитыми пингвинами.

— Сколько лет твоей племяннице? — спрашиваю я его.

Джимми поворачивается ко мне лицом, всё ещё держа руку в воде. Его улыбка такая тёплая и счастливая, что я сразу понимаю, как сильно он её обожает.

— Ей три года. Её зовут Энни. Она самый милый человек на планете.

Он открывает шкафчик под раковиной и достает очень большую бутылку «Мистера Бабла». Еще в шкафчике стоит розовая пластиковая корзина, в которой я замечаю резиновую уточку, осьминога с мотором и большой пушистый шарик ярко-фиолетового цвета.

— А у тебя нет детей? — спрашиваю я.

Я задала этот вопрос не из-за страха, а потому что это кажется естественным. Я легко могу представить его в роли папы.

Джимми смотрит мне прямо в глаза и протягивает руку.

— Еще нет. А у тебя?

Я качаю головой и наблюдаю за наполнением ванны.

— Я еще не определилась.

Джимми фыркает от смеха.

— Я знаю. Не думаю, что я был бы так близок с Энни, если бы мой брат не был таким дерьмом, — в его голосе слышится рычание. — Но я рад, что мы близки. Она — настоящее сокровище.

Джимми выливает в ванну приличное количество «Мистера Бабла», отчего звук воды, падающей в ванну, меняется на мягкую пенистую тишину.

После он чего сразу говорит:

— Так, ты идёшь первой.

Я смотрю на ванну. Она не наполнена даже на четверть. Покрытая пеной, но всё же, едва заполненная. Я озадаченно смотрю на него.

— Я за сохранение воды, но…

Джимми улыбается.

— Я большой парень и затапливал эту ванную столько раз, что стыдно признаться. Всегда можно добавить ещё воды, но лучше начать с меньшего объёма. Мне, может, и принадлежит это здание, но затопление — настоящая проблема. После тебя, — он протягивает мне руки, словно помогает выйти из кареты.

Я вхожу в огромную роскошную ванну, и вода доходит мне до колен. Я опускаюсь на корточки, едва скрытая водой.

Но затем входит Джимми, и линия воды поднимается вверх, когда он оказывается позади меня. Сейчас, как никогда, я осознаю, насколько он массивный. Его водоизмещение, думаю, так это называется, просто удивительно. Прежде чем скользнуть в его объятия, мне приходится поменять положение ног.

— Тебе удобно? — спрашиваю я, поворачиваясь, чтобы проверить.

Кажется, ему не очень удобно. Ультрасовременный кран врезается в его плечо, но Джимми просто улыбается и притягивает меня ближе.

— Лучше не бывало.

И там, в ванне, мы разговариваем так же легко и непринуждённо, как за ужином прошлой ночью. Мы говорим о его травме в паховой области, о плече. Джимми рассказывает мне о домашней игре в воскресенье против «Джетс». А потом о выездной игре на следующей неделе, которая пройдёт с Денвером.

— Это значит в Денвере? — спрашиваю я, наблюдая за ним через плечо.

— Верно, — говорит он, гордо глядя на меня. — Ты начинаешь понимать. В Денвере Они всегда ставят команду гостей на первое место. Медведи с Денвером.

В этом есть смысл. Я не знаю, как у них там все устроено, но это нормально. Футбол — это совершенно новый язык, и если Джимми разбирается в нем, то я тоже с радостью его выучу.

Я позволяю своему телу расслабиться в его объятиях, и руки Джимми обвиваются вокруг моей талии под водой, притягивая меня ближе. Я кладу немного мыльной пены на его колено и сдуваю.

— Мне нравится быть с тобой. Очень, — все мое тело замирает. — Я действительно ни с кем давно не был. Ни с кем серьезно.

Одна из рук Джимми поднимается по моему телу и прижимает мою голову обратно к его груди. Он мягко и с теплотой целует меня в голову и глубоко вздыхает.

— Ты мне нравишься, Мэри, — говорит он в мои волосы. — Я хочу, чтобы ты это знала.

Я смеюсь, что заставляет пузырьки взлетать с его колена.

— Я знаю тебя только... — я разворачиваюсь к нему лицом, и моя кожа скрипит из-за трения о ванную. — …один день?

Джимми дарит мне своего рода дерзкий кивок.

— Конечно. Но ты знаешь, куда можно дойти за один день?

Я качаю головой. В тишине я почти слышу его и своё сердцебиение, сквозь шипение лопающихся пузырей.

— До самой Луны.

Глава 22

Джимми

Уже второй день подряд я просыпаюсь рядом с Мэри. Сейчас она спит, свернувшись калачиком, с одеялом, зажатым в кулаке. Я протягиваю руку и убираю волосы с её лба.

Прошлой ночью в ванной я сказал чистую правду — у меня есть к ней чувства. Это что-то волнующее, из-за чего ноет моё сердце. Я знаю, что всё слишком быстро, но чувства есть. С тех пор как я встретил Мэри, она почти не выходила у меня из головы, и я ни разу не подумал: мне хотелось бы, чтобы эта девушка пошла домой, или она действует мне на нервы, или она ест как птичка, или почему она говорит во время кино? На самом деле, всё было наоборот. Вчера вечером мы уснули на диване перед телевизором, между нами стояла миска с попкорном — я с пакетом льда на ноге, а она в толстовке с капюшоном. Она спокойная, милая, веселая. Умная и сексуальная.

Мэри что-то стонет в подушку и кивает во сне. Она слегка улыбается в изгиб ее руки, а затем говорит сонным и страстным голосом.

— Ещё дорогой. Пожалуйста. Прямо там.

Я опускаюсь обратно на подушку.

Пошло всё к черту. Разве это может быть настолько здорово?

Я осторожно вылезаю из кровати и надеваю пижамные штаны. Включив камин, я варю кофе, заглядываю в холодильник и думаю о том, какой завтрак можно приготовить для нас. Оглядываясь вокруг, я впервые задумываюсь, а есть ли у меня поднос, чтобы подать на нем завтрак? Кажется, нет. Что за фигня!

«Amazon Prime¹, я иду», — думаю я и хватаю свой телефон. Я набираю поднос для завтрака, и на экране появляется список. Я сосредоточиваюсь на самом лучшем — четвертом сверху, вишнёвом и с изогнутыми ручками подносе. Но прежде, чем я успеваю нажать «КУПИТЬ СЕЙЧАС», дверной звонок нарушает тишину. Причем это не короткий, а безостановочный звонок, как будто кто-то жмет на кнопку не отрывая палец. И я знаю только одного человека, который так звонит.

Я тороплюсь в коридор, и, вздохнув, нажимаю кнопку «Ответить».

— Да.

— Это я, дебил, — говорит, к сожалению, знакомый мне голос.

Это Майкл. Его голос можно было бы спутать с моим, если бы я имел социопатические наклонности, криминальное прошлое и выкуривал пачку сигарет в день.

— Что ты хочешь? Сейчас семь утра.

— Собираешься оставить нас здесь на морозе или как?

На самом деле, да. Возможно, именно это мне и нужно сделать, потому что я не хочу, чтобы Майкл поднялся сюда и всё испортил. Этот парень похож на бесшумный ураган. Кажется, всё будет хорошо, пока не становится слишком поздно, чтобы спасаться.

Поэтому я смотрю на домофон и прижимаюсь лбом к стене.

Подожди, он сказал нас?

Ох, блин. Он там с Энни.

Я нажимаю большим пальцем на кнопку «Дверь», держу её в течение трех секунд, а затем открываю входную дверь в квартиру. Я убираю стикеры, которые оставил вчера, и начинаю по-быстрому избавляться от каких-либо доказательств того, что мы делали с Мэри. Мне нечего стесняться, но Майкл использует любой повод, чтобы заставить меня чувствовать себя дерьмом, и наличие женского нижнего белья на полу, когда он приходит сюда с моей племянницей, станет чертовски хорошим поводом.

С одеждой Мэри в руках я захожу в спальню. Она стонет и выглядывает из-под одеяла.

— Который сейчас час?

— Рано. Мой брат пришёл. Просто останься тут.

Она моргает

— Твой брат?

— Да, я от него избавлюсь. С ним Энни. Я не знаю, чего он хочет. Извини.

Мэри снова моргает и протирает глаза кончиками пальцев.

— Ладно. Я не против встретиться с ними, хотя...

— Просто оставайся там, где ты есть. Ладно? Он не... просто оставайся здесь.

Я закрываю за собой дверь и слышу шаги Майкла в холле. Раздаётся стук кулаком в дверь, и я открываю её.

— Было не заперто, — говорю я, оказываясь лицом к лицу с братом. — Как всегда. Не заперто. Сколько раз я должен тебе говорить?

— Много. Я не очень умный, помнишь? — говорит он отрепетированным скрипучим голосом, который доводит меня до ручки.

Общаться с Майклом — это как смотреть на худшую часть себя. Тёмную и злую часть, которая проявляется, когда дела совсем плохи. Именно из-за этого я мало пью и, чёрт побери, медитирую. Я не хотел бы знать, что она существует, но не могу игнорировать её из-за своего брата.

Энни держит Майкла за руку и выглядит замёрзшей и маленькой. Пальто, в которое она одета, слишком лёгкое для такой погоды. На ней нет шапки и перчаток. И я точно знаю, что он плохо кормит её. До того, как её мама разбилась, щеки Энни были кругленькими и пухлыми, а сейчас они почти впали. Я поднимаю её с пола, и малышка автоматически обнимает меня за шею. Она ничего не говорит, но сильно и долго сжимает меня.

Это разбивает мне сердце.

— Как дела у моей маленькой мармеладки? — спрашиваю я, разглаживая её спутанные волосы.

Энни свисает с моей шеи и вытирает нос. Пожимает плечами. Не говорит ни слова.

Обычно это прозвище заставляет её смеяться. Но не сегодня. Сегодня Энни выглядит испуганной и уставшей. Её волосы и лицо немного грязные, как будто она вспотела, пока спала.

Я не приглашаю Майкла в квартиру, потому что он и так войдёт, независимо от того, приглашу я его или нет. Повернувшись, я проношу малышку по коридору.

— Как твои дела? Как тот кукольный дом, который я купил для тебя?

Энни всё ещё молчит, поэтому я просто ещё сильнее сжимаю её руку и прижимаю лицо к своему плечу. Я несу её на кухню, открываю холодильник и отодвигаю в сторону молоко, чтобы добраться до йогуртов. Они все повышенной жирности, как я люблю. Именно такой йогурт сейчас нужен Энни. Её ноги свисают с моей руки, на которой девочка сидит, как на импровизированном стуле, и смотрит на меня.

— Какой вкус ты хочешь, мармеладка? — мы делаем это каждый раз. Ей нравится только один — самый дорогой в магазине: банановый пирог с кремом.

— Банан? — спрашивает она.

— Держи, этот с бананом.

Я сажу её на один из стульев и снимаю фольгу с контейнера. Пока Энни занята своим йогуртом, используя маленькую детскую ложку с пластиковым покрытием, которую я купил специально для неё, я спрашиваю Майкла.

— Что ты хочешь?

Он бродит по кухне. Открывает ящик, затем шкаф.

— Деньги. Что же ещё?

Я закрываю глаза. Помимо того, что мой брат-мудак пьёт, он ещё и серьёзный игрок. Хоть он и на две минуты младше, но всегда заставляет меня чувствовать себя пятилетним. Но я не хочу, чтобы у него на хвосте сидели букмекеры, потому что такое дерьмо может перевернуть жизнь Энни с ног на голову.

Этот парень прирожденный нарушитель спокойствия. Майкл не работал ни дня в своей жизни и никогда не учился в колледже. И я знаю, что это моя вина. Я был хорошим сыном, а он — плохим. Чем больше я увлекался футболом, тем хуже становился он. Пока не стал таким, как сейчас.

— Сколько?

— Давай десять.

«Чёрт тебя побери», одними губами говорю я ему, чтобы Энни не слышала.

Майкл смеётся.

— Не притворяйся, что у тебя их нет. Хотя ты хреново играешь, но я знаю, что они платят тебе зарплату.

Повернувшись к нему спиной, я вынимаю банан из миски и нарезаю его на тарелку, которую ставлю перед Энни. Когда она берёт один кусочек пальцами, я хватаю Майкла за руку и тяну его за угол. Теперь мы стоим лицом к лицу напротив термостата.

— Знаешь что? Нет. Я задолбался. Пошёл ты! Разбирайся с букмекерами сам.

Но Майкл только улыбается.

— Да? Как думаешь, что будет с твоей мармеладкой, когда я лишусь дома? Как ты будешь себя чувствовать?

Взглянув на кухню, я наблюдаю, как малышка кладёт небольшую порцию йогурта на кусочек банана и пытается засунуть его в рот. К сожалению, он падает на гранитную стойку.

— Я могу позаботиться об Энни. Разбирайся со своими проблемами сам, Майкл.

Он снова качает головой.

— Я её отец, придурок. У меня есть права. Мы уже прошли через это, или ты не помнишь?

Да, я чертовски хорошо помню. Это случилось, когда её мама ушла навсегда, а Майкл отправился в недельный запой. Я пытался получить опеку, но у меня недостаточно прав на Энни. Я дядя, а он — папа. И отсутствие у Майкла сердца никогда не станет для социальных служб достаточной причиной, чтобы забрать малышку. Чёртова система. Для чего она тогда вообще существует, если от нее нет никакого толку.

— И ей нужно к стоматологу.

Ненавижу его. Мой брат — мастер гребаной манипуляции и знает, что эта маленькая девочка — моё слабое место. Он знает это и вгоняет в меня нож.

Я наливаю себе чашку кофе, не спрашивая, хочет ли он.

— Я должен сходить в банк. Могу тебя удивить, но у меня нет 10 кусков, разбросанных вокруг, как будто я занимаюсь отмыванием денег.

Майкл пожимает плечами.

— Хорошо. Без разницы. Я подожду здесь. Возьму пиво, — он заглядывает в холодильник через моё плечо.

— Сейчас семь утра.

— А где-то сейчас пять, — он отталкивает меня в сторону, чтобы взять холодное пиво с полки.

Майкл открывает эту проклятую банку зубами, как варвар, а затем падает на диван и кладёт ноги на кофейный столик.

Я не религиозный парень, но я, чёрт побери, смотрю на светильник над собой и думаю: Господи, не позволь ей выйти. Не сейчас. Он всё испортит. Он всегда всё портит. Она хорошая, идеальная. Он увидит нас и сделает всё возможное, чтобы разрушить это.

— Слушай, — говорю я, стоя между братом и телевизором. — Я получу деньги и принесу их тебе сегодня.

— Чёрт, конечно, принесёшь, — Майкл нажимает кнопку включения, и телевизор оживает. — Подвинь свою задницу, Джеймс. Мне нужно посмотреть покер.

В этот момент я слышу звук открывающейся двери спальни, и моё сердце падает. Мэри не знает, во что вляпывается, а я ничего не могу сделать. Майкл способен на самые ужасные и оскорбительные реплики. Она почти робко выходит из коридора, словно не хочет прерывать нас. Я протягиваю руку, и Мэри подходит ко мне. К счастью, она одета, но совершенно очевидно, что между нами происходит. Взгляд Майкла переходит от неё ко мне и обратно, и на его лице появляется эта ужасная улыбка, когда он осматривает её сверху вниз.

Я посылаю ему взгляд через её плечо. Не облажайся, кусок дерьма.

Мэри смотрит на меня, ожидая представления, и выглядит смущенной. Она изучает Энни с какой-то паникой в ​​глазах, как будто не знает, что сказать.

— Это Энни, — говорю я ей. — Моя племянница.

Мэри, всё ещё явно сбитая с толку и обеспокоенная висящим в воздухе напряжением, широко улыбается.

— Энни, это Мэри.

Энни тупо смотрит на неё и жуёт любимый йогурт.

И Мэри говорит: «Привет», протягивая руку. Это так мило, так неловко, что заставляет меня влюбиться в неё ещё немножко сильнее.

Энни тоже протягивает руку с нечитаемым выражением лица. Её ладонь в йогурте, но Мэри не обращает на это внимание и тепло трясет её, улыбаясь.

Но моё внимание сосредоточено на Майкле. Этот парень проницательный и холодный, как лёд. Я вижу, как он осматривает кухню и обеденный стол. Затем поднимает с кофейного столика контейнер с ледяной крошкой, смотрит на пустую миску попкорна и растаявший пакет со льдом. Он встает с дивана и входит на кухню, подбрасывая теплый пакет в руке.

— Привет, — говорит Мэри, милая, добрая и вежливая. Всё, что Майкл любит разрушать. — Я Мэри.

Майкл позволяет её руке повиснуть в воздухе холодной и нетронутой. Он распахивает холодильник, беря второе пиво из двери. Затем он смотрит на неё, захлопывает холодильник и говорит:

— Мне всё равно, кто вы. Он играет в семью со всеми ними. Я перестал пытаться запомнить имена много лет назад.

________________________

Примечание:

¹ Amazon Prime — это сервис онлайн-магазина Амазон, открывающий пользователям бесплатную двухдневную доставку на все товары, которые продает сам Амазон, а также на небольшую часть того, что продают на Амазоне сторонние торговцы.

Глава 23

Мэри

Я в ужасе. С первого взгляда понятно, что этот парень — брат Джимми. Те же самые глаза и линия волос, похожее телосложение, но он выглядит скорее как драчун, а не атлет. Жестоким, а не добрым.

И его слова выбивают воздух из моих лёгких. Я смотрю на Джимми, который закрыл лицо руками, а затем наблюдаю, как его брат подносит бутылку пива ко рту и открывает её зубами.

Конечно, у меня в жизни были напряженные ситуации. Я не понимаю, что здесь происходит, но определенно хочу убежать от брата Джимми. Немедленно. Не нужно быть дрессированной канарейкой, чтобы обнаружить аварию в шахте.

Я возвращаюсь в спальню, и Джимми следует за мной, закрывая за собой дверь.

— Игнорируй его, — говорит он. — Он мудак.

Но слова его брата заставляют меня чувствовать себя одной из длинной череды «Барби». В голове возникает образ бесконечной очереди из женщин, стоящих вдоль всего коридора вплоть до самой улицы.

— Знаешь, я позволю вам двоим самостоятельно разобраться, — я начинаю собирать свои вещи. — Всё равно мне нужно домой, чтобы покормить Фрэнки.

Джимми морщится.

— Позволь мне объяснить.

— У тебя много женщин?

— Больше нет.

— Но были?

Его вздох длинный, мучительный и медленный.

— Люди меняются, Мэри. Но я сделал несколько ошибок. Да.

Я смотрю на Джимми, и туман последних дней начинает рассеиваться. Я вообще знаю этого парня? Я «играю в домик», как сказал его брат. Как Джимми убедил меня играть по его правилам? Конфликт интересов, отсутствие представления о том, что я делаю, и медленно закипающая паника — это очень и очень плохая смесь.

— Не спеши с выводами, — говорит Джимми. — Ладно? Пока я не смогу всё объяснить.

— Конечно, я не буду, — говорю я, пытаясь подавить растущую панику. — Увидимся позже в бейсбольном парке…

Джимми улыбается.

— Стадионе, — поправляет он.

— Верно, — я стараюсь улыбнуться, пытаясь изо всех сил не приходить в ужас от того, насколько близким он казался мне прошлой ночью и каким далёким стал сейчас. — Стадион. Увидимся там.

С сумкой через плечо я подхожу к входной двери и обуваю в ботинки, которые Джимми спрятал в шкафу. Все это заставляет меня чувствовать себя очень неловко и почти испытывать стыд. Скрывать отношения плохо само по себе, но сохранять секретность даже здесь, в его собственном доме, особенно ужасно. Я слышу тихие голоса Джимми и его брата, говорящих в гостиной. Я оглядываюсь на них через плечо, надевая пальто, и вижу обеспокоенные и грустные глаза Джимми, наблюдающие за мной.

— Позвони мне, — произносит он беззвучно.

— Конечно, — отвечаю я, наблюдая, как он берет маленькую Энни на руки.

Девочка крепко цепляется за него, пряча лицо в его рубашке. Брат что-то говорит о деньгах, ипотеке и ставках. В глазах и напряженных чертах лица Джимми я вижу столько ненависти и гнева, что это заставляет моё сердце упасть.

Конечно, он сложнее, чем я себе представляла. Никто не может быть таким милым всё время. Кто он на самом деле? Какой он? Или он слишком хороший, чтобы быть настоящим?

Все эти вопросы остаются без ответа, что вызывает во мне всё больше и больше сомнений. Кажется, я слишком быстро открыла своё сердце. Я была глупа и снова доверила кому-то самую хрупкую часть себя, которую следовало оставить защищенной.

Но, к счастью, Джимми не обычный человек. Он знаменитость. О нём должна быть информация, я уверена. Выйдя за двери, я хватаю телефон, давлю на кнопку, чтобы открыть лифт, и захожу внутрь. Нажав G для гаража, я говорю: «Окей, Google. Кто такой Джимми Фалькони?

***

Джеймс Теодор «Джимми» Фалькони (34 года) по прозвищу «Сокол» — защитник в американском футболе. Он играл в НФЛ в течение 12 сезонов. После победы на национальном чемпионате колледжа в Университете штата Огайо Фалькони начал свою карьеру в НФЛ у «Аризонских кардиналов», где он играл в течение следующих пяти сезонов. После травмы плеча он был продан и провел пять лет с «Далласскими Ковбоями». Находясь с «кардиналами», он проиграл три чемпионата NFC West и с тех пор страдает от травм.

Я пролистываю вниз страницу Википедии мимо целого ряда непонятных статистических данных, большинству из которых почти десять лет.

Молодость: Фалькони родился у Фрэнка Джозефа Фалькони и покойной Сары Ли Замбриси Фалькони в Одессе, штат Техас. У Фалькони есть брат-близнец, Майкл Стивен Фалькони.

Его мама умерла. Моё сердце сжимается в груди, потому что я слишком хорошо знаю эту ужасную боль. Что касается Майкла, с первого взгляда я бы не назвала их близнецами, но теперь понимаю, что это так. Один жил довольно хорошо. Другой? Наверное, совсем наоборот, и это видно — отсутствие воспитания, пивной животик и злость, которая меня пугает.

Фалькони рано проявил интерес к спорту, и его отец, рабочий на буровой шахте, записал его в молодежный футбол.

Дальше идёт ещё больше статистики и удивительно подробное объяснение того, какие игры он проиграл, какие выиграл и как. Я понятия не имею, как разбираться в этой информации, и поражена её огромным количеством. Футбольные фанаты — настоящие мастера. Думаю, доктор Кертис мог бы рассказать мне всё это почти дословно, если бы я спросила.

Когда я прокручиваю страницу немного дальше, в моих ушах начинает звенеть. В конце концов, именно это я и искала, но теперь увиденное вызывает у меня панику. Странно осознавать, что у человека, который мне интересен — ладно, хорошо, ОЧЕНЬ интересен — есть раздел «Личная жизнь» на его странице в Википедии. «Я иду», — говорю я и глубоко вздыхаю, словно ныряя в бассейн.

Личная жизнь: Фалькони был вовлечен в различные отношения с болельщицами,...

…актрисами...

Почему, ну почему я читаю это?

...и супермоделями.

Я закрываю глаза. Мне следует закрыть это окно прямо сейчас и позволить ему объясниться. Я не должна спешить с выводами. Но здесь всё: вся его жизнь в одном движении пальца... Я с трудом открываю один глаз, чтобы прочитать:

Фалькони открыто говорил о желании остаться холостяком, утверждая, что он слишком сильно любит женщин, чтобы выбрать какую-то одну.

Я душу хриплый вскрик, готовый сорваться с моих губ. Его брат, хоть он и выглядит как Раскольников, не шутил. Вероятно, множество очень красивых девушек постоянно штурмуют его фан-страницу в Фейсбуке.

Я запихиваю себя во Вранглер. Внутри меня назревает что-то среднее между ужасом, страхом и желанием заплакать. Он выглядел таким милым. Он казался таким искренним. Я переключаюсь на Facebook и Twitter. На каждой странице стоит маленький синий флажок рядом с его именем. Я прокручиваю его ленту и вижу целую кучу хэштегов в твитах от женщин-фанатов: #GoDeep. #GreatpAss. #AGameOfInches.

Что я делаю? Что, ради всего святого, я делаю? Зачем я проверяю социальные сети знаменитости и читаю фанатские хэштеги? Я сошла с ума? Я просто Мэри Монахан, физиотерапевт. А это Джимми «Сокол» Фалькони. О чём я думала? Я пролистываю фотографии. Там целая серия супер-сексуальных кадров, в которых он ловит и бросает мячи, и в целом выглядит просто великолепно. С этими фото создано огромное количество мемов с подписями, например:

«ЭЙ, ДЕВУШКА… Я СВОБОДЕН ПОСЛЕ ИГРЫ. ХОЧЕШЬ ПОСМОТРЕТЬ NETFLIX И РАССЛАБИТЬСЯ?»

Это пост насчитывает шесть тысяч лайков.

Но есть также несколько фотографий, где Джимми с разными женщинами. Одна девушка одета в убийственное чёрное платье с V-образным вырезом, который практически доходит до её пупка, и она такая стройная, такая красивая… Я внимательнее смотрю на экран.

Боже ты мой. Это Кейт Мосс.

Я хлопаю своим телефоном по коленям и позволяю голове удариться о сиденье позади меня. Я не могу соревноваться с ней. Я не могу соревноваться с международными супермоделями за любовь «Бога». Я не могу. Я просто не могу. Это как яблоки и... Я даже не знаю. Изюм. Яблоки и изюм. Нет, не то. Это оба фрукты. Яблоки и кунжутные палочки. Яблоки и куриный суп. Во мне нет ничего такого, что есть в них. Вообще ничего.

Но затем, будто потеряв самообладание, что, конечно, у меня иногда бывает, я снова беру в руки телефон, возвращаясь в Википедию. Моё лицо горит, а злость нарастает.

В 2013 году он отказался от участия в программе «Холостяк» ABC, заявив, что участие в шоу не только отвлечёт, но и будет означать: «Мне нужно выбрать одну женщину. А у меня нет планов это делать».

Мои губы начинают немного дрожать, когда я завожу Вранглер. Глупая Мэри. Такая, такая глупая. Ты идиотка. Сначала ты подумала, что он модель Gillette. Потом ты подумала, что он модель Gillette с автосалоном. Потом ты подумала, что он профессиональный спортсмен, отличный парень! Что со мной не так? О чем я только думала? Холостяк! Конечно, он плейбой. Конечно, именно так. Просто посмотрите на него. Ни одна смертная женщина не смогла бы устоять. Конечно, он из тех парней. Он владеет целым зданием и бегает в обтягивающих белых штанах. Я уверена, что женщины постоянно бросаются к его ногам, прося, чтобы он подписал их майки, или подержал их бутылки с водой или любой другой ужасный эвфемизм, который они могут придумать. Я пытаюсь тронуться, забыв включить передачу, и двигатель Вранглера издает нервый гул.

— О, я слышу тебя, — рычу я и ставлю машину на первую передачу.

Я выезжаю с парковки, визжа шинами по сухому бетону, и с грохотом ударяюсь в гаражную дверь.

Почему. Почему моя жизнь такая? Почему?

Я застряла здесь, в его гараже, в его здании. Я смотрю на свой телефон, на вчерашние смски Джимми и на секунду задумываюсь, а не отправить ли ему сообщение.

Но я не могу. Я чувствую себя отвратительно. Я чувствую себя ужасно. Я не могу подняться на эти четыре этажа, чтобы попросить о помощи.

Я кладу голову на руль и дышу. Я не могу с ним встретиться. Не сейчас. Возможно, я не смогу вообще никогда. Мой телефон немного скользит, и на странице появляется новый мем. Джимми держит два футбольных мяча в ладонях, приподняв их вверх, как гантели. И подпись?

ЭЙ, ДЕВУШКА…

ХОЧЕШЬ ПОДЕРЖАТЬ МОИ ШАРЫ?

Нет. Только не это. Я должна выбраться отсюда. Я смотрю на закрытую дверь и сильнее сжимаю руль.

Есть только одно решение. Я распахиваю дверь плечом и обхожу багажник.

— Я скажу тебе, чего я не собираюсь делать, — бормочу я себе под нос, стягивая покрытие с запасного колеса. — Я не пойду на этот стадион сегодня. Ни в коем случае этого не будет. — А потом я беру отвертку в одну руку и домкрат в другую.

***

Вернувшись в спортзал, я осторожно обматываю свои руки, пытаясь обрести спокойствие и простить себя за мысли о том, что у такого парня, как он, и такой женщины, как я, был какой-либо шанс на отношения, чёрт подери. Я собираю волосы в хвост, регулирую высоту мешка и начинаю работать.

Примерно через минуту после начала моей тренировки Мэнни подходит и встаёт с другой стороны мешка, наблюдая за мной и жуя кусок вяленой говядины, посыпанный красным перцем.

— Малыш, ты разозлилась, — говорит он, наблюдая за мешком, пока я вхожу в ритм, и мешок отскакивает от моих ударов, делая три прыжка за раз.

— Нет.

— Пфффффт, — Мэнни запихивает остатки говядины в рот огромным похожим на сосиску пальцем. — Ты так избиваешь мешок только в период уплаты налогов, или когда у тебя было действительно плохое свидание. Это был парень с ринга? Большой гринго с бицепсами?

Это сбивает меня с ритма, и я так сильно бью по мешку, что он рикошетит от рамы полдюжины раз. Вытирая нос краем повязки на руке, я отхожу и беру бутылку с водой. Тыльной стороной предплечья я вытираю пот со лба.

— Это точно не налоги, — говорю я Мэнни.

Он садится на скамейку рядом со мной. От него слегка пахнет лосьоном после бритья, и я замечаю порез на его щеке.

— Он забрался тебе под кожу, не так ли?

Я делаю несколько глотков воды.

— Немного.

Мэнни открывает пакет с сэндвичем и предлагает мне кусочек. Кончиками пальцев я достаю один. Он такой же мягкий, как кровельная черепица, и настолько острый, что у меня щиплет в носу.

— Боже ты мой.

— Сегодня супер острый, — говорит он. — Неплохо, правда?

Мой нос жжёт, я икаю, и кажется, что мой желудок сейчас вывернет. Что, во имя Господа Бога, ты сделал со мной?

Когда начинают течь слезы, я смотрю на большие часы за окном. Джимми и его плечо ждут меня через час, но я не собираюсь туда. Поэтому я открываю свой телефон и звоню доктору Кертису.

— Ух! — ревет он. — Доброе утро. Как дела?

Я глотаю вяленую говядину, закрываю глаза и прощаюсь с маленьким проблеском надежды и заблудшим безумием, которое было у меня последние несколько дней.

— Полковник. Мне нужно изменить план битвы. Варианты?

Глава 24

Джимми

Поездка в банк похожа на эпизод из передачи «Закон и порядок». Пока мы стоим в очереди, Майкл так усиленно нависает над моим плечом, что я замечаю, как охранник кладёт руку на оружие. Когда мы подходим к окну, атмосфера вокруг становится настолько напряжённой, что леди по другую сторону стекла говорит ему: «Сэр, пожалуйста, сделайте шаг назад», убирая руку под стол, где находится тревожная кнопка.

Майкл не новичок по ту сторону закона, и он знает, что значит это движение так же хорошо, как и я. Вот только мне это стало известно из передачи «Час суда», а ему благодаря неблагополучному опыту, полученному в 20 лет. Мы не обсуждаем это между собой — знание есть знание. Поэтому он делает шаг назад, сердито выгребая горсть бесплатных леденцов на палочке из конфетницы, и уходит к креслам в зоне ожидания, где оставил Энни. Я смотрю, как девочка выжидательно смотрит на леденцы на палочке, но что делает Майкл? Пихает их все в карман и садится в кресло.

Мудак. Мой брат — полный, абсолютный мудак.

Энни опускает голову, и её ноги обмякают, свисая со стула. Подтаявший снег капает с ее ботинок на линолеум, и я слышу, как Майкл кусает леденец, как кубик льда. Ненавижу его. Я так сильно ненавижу этого ублюдка.

Майкл никогда не работал в офисе, потому что не умеет ладить с людьми, и зарабатывал себе на жизнь, будучи вышибалой. То есть был тем самым парнем, который выводит пьяных на улицу и говорит им, чтобы они никогда не возвращались, если только не хотят нарваться на неприятности. Самая подходящая работа для моего братца.

Кассир поправляет очки и говорит:

— Подождите минутку, сэр. Мне нужно войти в систему. Сегодня утром компьютеры работают медленно.

Согласно бейджу её зовут МАРДЖ. Весь её облик – это просто взрыв жёлтого цвета. Желтые дужки очков, жёлтая рубашка, жёлтые серьги, жёлтые волосы и накрашенные жёлтые ногти.

Я беру несколько леденцов — один «Dum Dum» для Энни (прим. «Dum Dum» — название карамели на палочке с разными вкусами компании Spangler Candy Company), один с клубникой и один для себя. Мой леденец оказывается с секретным вкусом. Наблюдая, как кассир заходит в программу, я кладу конфету себе в рот.

Кокос.

Боже, помоги мне.

Этим утром произошла катастрофа. Можно было физически почувствовать, как нарастает холодность между мной и Мэри. Но сейчас я здесь, ем леденец с кокосом, который совсем не приближает меня к ней.

Пытаясь отвлечься от грустных мыслей, я сосредоточиваюсь на кассире, которая заканчивает набирать что-то.

— Чем я могу вам помочь сегодня? — говорит она, перебирая нитку желтых бусин, которые украшают её цепочку на очках.

— Мардж, мне нужно снять десять тысяч долларов.

Она смотрит на Майкла через комнату и шепчет.

— Если вы оказались в заложниках, моргните один раз, сэр.

Я вращаю леденец во рту. Это заставляет меня снова вспомнить о Мэри и о том, как бы мне сейчас хотелось оказаться с ней в теплой постели. А Майкл просто бы исчез навсегда.

— Я в порядке. Он мой брат.

— Сэр. Здесь безопасно. Я прошла обучение, — она указывает на свой бейдж с именем, обращая особое внимание на небольшую часть с надписью МЕНЕДЖЕР.

— Спасибо, но у нас всё хорошо. Без шуток. Мне нужно десять тысяч, и я оставлю вас в покое.

В этот момент кассирша кивает, трогая свои хрустящие кудри, и говорит.

— Семейное, да?

Нет. Чёрт.

Мардж выполнят мою просьбу, но всё равно незаметно передаёт мне свою визитную карточку:

— Если что-то пойдёт не так.

Затем она протягивает мне десять штук в белом конверте, и мы уходим.

Выйдя на улицу, я отдаю Майклу деньги. Он не говорит: «Спасибо» или «Извини, что я испортил твой день». Он просто вышагивает вниз по улице Дамен, словно выиграл в лотерею. Энни бежит за ним, пытаясь поймать его раскачивающуюся руку. После трех попыток он наконец замечает её и позволяет взять себя за руку. Но Майкл не сжимает её, не берет на руки и не прижимает к себе. Вместо этого он достает телефон другой рукой, и они исчезают за углом.

С комком в горле и гневом внутри я возвращаюсь домой, всю дорогу хрустя пальцами. Меня мало кто может разозлить, но, черт возьми, Майкла я просто ненавижу. И я застрял, привязанный к нему ДНК, кровью и больше всего Энни. Нельзя просто послать парня, когда вы единственный взрослый на тысячу миль, который любит его ребенка. По крайней мере, я не могу. Я пробовал.

Вместо того, чтобы ехать на лифте — потому что я просто не могу быть там без Мэри, по крайней мере не так скоро после вчерашнего дня и сегодняшней катастрофы — я иду по лестнице, переступая через две ступеньки за раз. Я прохожу прямо в спальню, и, прежде взять свои тренировочные кроссовки, на одну долгую секунду прижимаюсь лицом к подушке, на которой спала Мэри. После ухода она не написала мне ни слова, и я чувствую себя ужасно.

Но я успокаиваю себя тем, что увижу её на работе.

Спускаясь на машине к выезду из гаража, я медленно приближаюсь к двери и думаю: Боже, что за хрень здесь произошла?

Первая панель загнута наружу. Перед электрическим датчиком воткнут свернутый лист бумаги, блокирующий лазерный луч. Вверху дверь была разобрана, кажется, ломом. Стержни согнуты, и панель поднята только на половину. У меня уходит минута, чтобы собрать всё воедино. Чёрт. Достаточно высоко, чтобы Вранглер мог проехать под ней.

Ну, это всё объясняет. Сначала я отпугнул Мэри, а потом ей пришлось вырываться из проклятого гаража. Я официально мудак.

Я опускаю голову на подголовник. Что за чёртов день.

В парке гудит телефон, и я пытаюсь быстро найти его, похлопывая себя по карманам. Это сообщение от Мэри, в котором написано:

Доктор Кертис сегодня проведёт физиотерапию.

Я думаю, что мы с тобой должны сделать небольшой шаг назад.

Чёрт.

Глава 25

Мэри

Возвращаясь в свою квартиру, я поднимаюсь по лестнице, чувствуя себя разбитой, усталой и отчаянно нуждающейся в душе. Внутри я вижу, что Бриджит прибралась. Я нахожу её на диване с хлопковыми шариками, зажатыми между пальцами ног. У нее на ногах надеты гетры, и она очень похожа на Пэт Бенатар¹ 1981 года.

— Привет! — говорит она, когда я вхожу. Затем она видит моё лицо. — Ой-ой.

Я шмыгаю носом. Я нахожусь в той кратковременной стадии расстройства, когда у меня звенит в ушах, а рукав весь покрыт слезами и грязью.

— Почему ты не сказала мне, что он плейбой? Ты моя лучшая подруга. Ты должна предупреждать меня о таком. Потому что, по-видимому, я не знаю, как устроен мир.

Бриджит поднимает голову.

— Ну, потому что он не плейбой.

Фрэнки рисует восьмерку вокруг моих ног, пытаясь привлечь внимание. Я поднимаю его и прижимаю к себе, и он немедленно приступает к чистке моего лица от слёз. Бриджит сделала ему стрижку, и его шерсть стала гладкой и мягкой, но его морда влажная из-за плескания в чашке с водой.

— Google не согласен. Абсолютно! Как и Википедия, — говорю я, пытаясь повернуть голову, чтобы Фрэнки не засунул язык мне в нос. Это не помогает, так что, в конце концов я позволяю ему облизать всё моё лицо.

— Да ладно! Ты не можешь верить всему, что пишут в Интернете!

— И это говорит девушка, которая планирует свой день на основе ленты BuzzFeed²! — я отпускаю Фрэнки и бросаю ему панду, но без особого энтузиазма. Пес атакует игрушку со всей присущей ему энергией.

Из двери холодильника я беру бутылку апельсинового сока, а затем стакан из шкафа.

— Я видела его с Кейт Мосс, Бридж. Кейт Мосс. С её тощим телом и с её… — я жестикулирую перед глазами. — ...скулами. Чёртова Кейт Мосс! Я не могу соревноваться с этим дерьмом. Я пользуюсь шампунем Suave. Я покупаю свою одежду в Marshalls. Мы играем в разных лигах.

Решив, что мне не так уж и нужен стакан, я выпиваю сок прямо из пластиковой бутылки. Бриджит смотрит на меня, как на сумасшедшую.

Примерно к третьему глотку я понимаю почему. Я шиплю и всасываю воздух сквозь зубы, кашляя со словами:

— Что-то не так с этим апельсиновым соком.

Она берет у меня бутылку и показывает этикетку. На кусочке ленты написано «ОТВЕРТКА» её аккуратным девчачьим подчерком.

Этот день начинается бурно.

Когда водка ударяет в голову, я пытаюсь разместиться за стойкой не уронив миску с яблоками. Могу сказать, что Смирнофф не такой уж и плохой выбор для 8 утра, учитывая, как я себя чувствую.

Бриджит кладет руки на столешницу и поднимается, чтобы сесть ближе ко мне, скрестив ноги и поставив одну пятку на другую. На ней надеты леггинсы с диким рисунком в виде старомодных вигвамов, и, конечно, Бриджит, будучи Бриджит, заставляет их выглядеть чертовски восхитительно. Волосы на её голове собраны в причёску в виде ананаса, и она явно пробует новый оттенок розовой помады. В моей голове начинает звучать песня «Ударь меня своим лучшим выстрелом»³.

Бриджит снимает свой телефон с зарядки у тостера и говорит:

— Господи. Интернет-следователь из тебя просто никакой.

Я фыркаю. Поскольку я девушка типа «Назвался груздем полезай в кузов», то делаю ещё один глоток отвертки. А затем Бриджит поднимает свой телефон.

«ЧЕЛОВЕК ГОДА ПО ВЕРСИИ ESPN⁴» — гласит заголовок.

— Ну еще бы! В каком году? Контекст, Бриджит. Контекст! — я вытираю рот тыльной стороной ладони.

— В этом! — она несколько раз стучит по телефону, увеличивая улыбающееся фото Джимми на экране.

При взгляде на него глубоко внутри меня что-то сжимается. Я чувствую потребность в нём. Это желание такое переполняющее и одновременно простое, что я… Подождите. Что это он там держит?

Я сильнее вглядываюсь, прижимая бутылку «Тропиканы» к груди.

О, вы не поверите. Это крошечный щенок в костюме шмеля.

— Я хочу знать, как они решают такие вещи. Он заплатил за статус Человека Года?

— Они голосуют.

— Кто они? — спрашиваю я. — Что ты знаешь об этом?

— Просто прочитай это, ладно? — Бриджит снова проводит пальцем по экрану, и появляется новое изображение.

Во-первых, я не беру у нее телефон. Я просто наклоняюсь и прищуриваюсь.

Джимми в смокинге с Энни на плечах. Лицо девочки замазано, но видно, что она одета в розовый костюм балерины и у нее короткие ножки, которые напоминают мне о тесте для выпечки.

Затем Бриджит прокручивает ленту, и я вижу такие слова, как «пожертвования на благотворительность» и «Полумарафон в пользу лечения рака костей».

— И он настоящая знаменитость Pinterest⁵. Открой приложение! Его псевдоним «Сокол».

Я так сильно качаю головой, что длинные пряди волос, выбиваются из моей косы, поэтому мне приходится смахивать их с лица.

— Нет. Довольно. Слишком много данных.

— Прекрррррасно, но ты должна увидеть его тыкву, — Бриджит свистит. — У него есть вкус. Парень, который так выглядит и увлекается сезонным декором? Я не знаю, какого еще мужчину может желать девушка.

Во-первых, мужчину, у которого нет ужасающего брата. Во-вторых, мужчину, которого не просили участвовать в шоу «Холостяк». И, в-третьих, мужчину, который не учувствует в публичных мероприятиях и не прогуливается по красной ковровой дорожке с Кейт Мосс.

Но я не могу отрицать, что в нём что-то есть. Что-то прекрасное. Или, может быть, я просто хочу рискнуть всем именно с Джимми Фалькони. Я не знаю, во что верить. Я не знаю, что я делаю. Всё начинает двоиться, и комната начинает немного вращаться. С «Тропиканой» в руке я соскальзываю на пол, чувствуя, как ручки ящиков врезаются в мою спину.

Бриджит качает головой глядя на меня и скрещивает ноги.

— Я сделаю тебе яичницу, боксёр. Напилась в восемь утра. Что скажут люди?

Я разжимаю пальцы и прокручиваю ленту к фото, где Джимми стоит со щенком в костюме шмеля. Несколько фактов проникают сквозь Смирноффа в мой разум. Первое: мужчина восхитителен. Второе: мужчина огромная знаменитость. Третье…

Я поворачиваю крышку «Тропиканы» и смотрю Pinterest. Сокол. 381K подписчиков.

Этот человек не для меня.

***

Миссис Фридлендер лежит на полу на коврике для йоги. Она самый хрупкий, самый милый и маленький человек из всех, которого я когда-либо встречала. Словно крошечная раненая птичка. Она говорит, что ей 80 лет, но я почти уверена, что она старше. На ней старые пурпурные спортивные штаны, которые раньше продавались в магазине «Мервин и Таргет». На ней надеты толстые носки, подвёрнутые вдвое, и толстовка большего размера, на которой спереди изображена Дороти Зборнак из «Золотых девочек»⁶ с надписью заглавными буквами «НЕ ЗАСТАВЛЯЙ МЕНЯ ЗВАТЬ ШЭДИ ПАЙНС!

По телевизору, как обычно, идут «Золотые девочки». У миссис Фридлендер почти сверхъестественное чувство для поиска повторов. Я видела, как она ищет нужный канал, нависая своими старыми скрюченными пальцами над пультом, словно ярмарочная цыганка над хрустальным шаром. Затем она выдает что-то вроде «Целая жизнь!» или «Отличительный признак!» и вводит номер канала.

— Сегодня ты выглядишь немного грустной, милая, — говорит миссис Фридлендер.

Я осторожно помогаю ей прижать колено к телу. До того, как я начала с ней работать, она была настолько подавлена из-за проблем со здоровьем, что на нее было больно смотреть. Но сейчас она шустрая, здоровая и способна почти дотронуться до пальцев ног, что с удовольствием демонстрирует всем своим посетителям.

— Я в порядке, — вздыхаю я. — В самом деле.

— Не обманывай! — она смеется.

По телевизору Бланш влетает в гостиную, одетая в многочисленные слои ткани, и говорит: «Как я выгляжу?»

— Что тебя беспокоит? — спрашивает она, когда мы переходим к другой ноге.

Поскольку я занимаюсь лечебной терапией, то строго придерживаюсь правила никогда не говорить о своей личной жизни с пациентами. Нельзя сказать, что это запрещено. Возможно, доктор Кертис рассказывает свои истории о Вьетнаме каждому пациенту, которому посчастливилось попасть в список наших клиентов. Я пыталась объяснить ему, что пациенты не очень хотят знать все мельчайшие подробности падения Сайгона, но это нормально. Это его дело. Для меня жизнь и работа оставались раздельными.

До Джимми.

До сегодняшнего дня.

— Я встретила кое-кого, миссис Фридлендер.

Я смотрю на ряды её совместных с мужем фотографий на каминной полке, сделанных задолго до того, как она стала молодой вдовой.

— Что ж, поздравляю!

Я потираю нос рукавом.

— У меня плохое предчувствие. Я думаю, что мне не стоит с ним связываться.

Она глубоко дышит, когда я вытягиваю ее ногу.

— Мой Гарольд был немного плохим парнем, — говорит миссис Фридлендер через какое-то время. — Заталкивал сигареты в рукав рубашки, как Джеймс Дин, — а потом она улыбается. — Плохие парни плохи не навсегда. Мужчины могут измениться, дорогая. Я уверена. Ты никогда не встречала такого милого человека, как мой Гарольд. Он сказал, что я была тем, кто приручил его. Как дикого зверя.

И она замолкает, улыбаясь и затерявшись в воспоминаниях, которые окружают ее каждый день, везде.

На экране Дороти разговаривает со Стэном. Он показывает ей свой новый парик. Думаю, что это отличное доказательство правильности моего взгляда на вещи. Мужчины как Стэн — они такие, какие есть, и хотят, чтобы их принимали со всем хорошим, плохим и даже с ужасным париком. Я не верю в перемены. Мой папа не изменился. Эрик не изменился. Доктор Кертис не изменился. Они никогда не изменятся. Это как твердый как кусок мрамора — неизменный от начала и до конца. И Джимми Фалькони, кем бы он ни был, является человеком. Огромным, сексуальным, вкусным, дерзким, одержимым Pinterest человеком. Наверное, стоит взглянуть на его страницу с тыквой. Кажется, она заставит ревновать даже Марту Стюарт.

— Тебе он нравится, этот новый красавчик?

Она щекочет меня тем старомодным способом, каким умеет только она.

— Я так думала. Пока я не узнала кое-что о нем.

— Позволь дать тебе небольшой совет, — говорит миссис Фридлендер, держа меня за руку. — Не верь ничему, дорогая, если только ты не увидишь это сама.

Я пристально смотрю ей в глаза и наклоняюсь, чтобы помочь ей вытянуть руку вдоль.

— Я хочу любить его, миссис Фридлендер. Очень.

— Милая, мир предложит тебе множество идей. Но вот здесь, — она ​​тычет мне в грудь дрожащим пальцем, — то, за чем ты должна двигаться даже тогда, когда ни в чем не уверена.

____________________

Примечания:

1 — Пэт Бенатар — американская певица, четырёхкратная обладательница премии Грэмми.

2 — BuzzFeed — новостная интернет медиа-компания, основанная в 2006 году в Нью-Йорке.

3 — «Hit Me With Your Best Shot» - одна из песен Пэт Бенатар.

4 — ESPN — американский кабельный спортивный телевизионный канал.

5 — Pinterest — социальный интернет-сервис, фотохостинг, позволяющий пользователям добавлять в режиме онлайн изображения, помещать их в тематические коллекции и делиться ими с другими пользователями.

6 — «Золотые девочки» — американский телесериал канала NBC, созданный Сьюзан Харрис и произведенный компанией «Touchstone Television». В США выходил в эфир с 14 сентября 1985 до 9 мая 1992. Сюжет сериала сосредоточен вокруг четырех пожилых женщин, проживающих вместе в доме в Майами, Флорида.

Глава 26

Джимми

За свою жизнь я поработал с разными жестокими ублюдками, но этот парень, полковник Кертис, словно герой фильма «Апокалипсис сегодня»¹. Пока я смотрю на него, лёжа на полу, то понимаю, что у парня даже фамилия созвучна с главным злодеем фильма. Полковник Курц. Полковник Кертис. Боже. Кертис пахнет, словно живет на фабрике Old Spice, и у него настолько дурацкая высокая и ровная стрижка, будто он поправляет ее каждое утро у парикмахера. Или же он один из тех парней, которые принимают душ одновременно моя лицо и голову. Это просто жесть.

Этот мужик заставляет меня делать гребаные упражнения из терапевтической группы, которые настолько скучные и отупляющие, что я вынужден сопротивляться желанию заснуть. Я бы уже вырубился, если бы не нервничал из-за Мэри. Я отправил ей несколько сообщений с утра. Несмотря на то, что я написал:

Пожалуйста. Мэри. Дай мне шанс.

Мой брат — мудак эпических размеров.

Он так разговаривает со всеми.

Никаких женщин. У меня нет других женщин.

Не сейчас.

Только ты.

Мэри?

Да ладно!

Ничего. Ни слова. Ни подтверждение прочтения, ни мигающего знака ввода. Ни даже эмоджи с поднятым средним пальцем. Тишина.

Кертис смотрит на меня сверху вниз и хватает синюю эластичную спортивную ленту, заменяя её на зеленую чуть толще.

— Сделай еще десять.

— Не думаю, что это помогает, — я могу делать жим двести двадцать фунтов, а этот парень заставляет меня делать растяжку груди с резинкой. — Это не проблема силы, полковник Курц.

— Кертис!

— Кертис, я могу бросать, просто иногда у меня не получается.

— Это ваше профессиональное мнение? Потому что это просто гениальное изречение. Иногда вы можете. Иногда не можете. Я почти уверен, что видел подобное в «Журнале по физиотерапии».

Я делаю ещё несколько повторений и смотрю на идеально ровные бакенбарды Кертиса. Интересно, он ровняет их по линейке?

— У тебя своя работа, а у меня своя, — он ударяет ручкой по блокноту.

— Да, — отвечаю я и закрываю глаза. — Понял.

Я широко растягиваю полосу и чувствую, как напрягаются мои грудные мышцы. С того места, где я лежу, видно, что под штанами у Кертиса носки придерживают специальные подтяжки. Этот парень просто помешан на правилах. А еще он смотрит документальные фильмы об оружии Второй мировой войны для развлечения.

— Где Мэри? — спрашиваю я.

— Секретная информация, мистер Фалькони, — лает полковник и смотрит на меня пронзительным взглядом, по которому сразу понятно, что он знает о ситуации намного больше, чем позволительно. И что он очень недоволен.

— Ты с ней разговаривал? — я заканчиваю девятый повтор и снова развожу руки.

Кертис скрипит зубами.

— Я не могу сказать, — рычит он, опускаясь на корточки. — Но считаю, что Google мог сообщить ей некоторые неприятные вещи.

Ох, блин. Отлично. Ну, это объясняет радиомолчание. Я даже не представляю, что она думает сейчас. Плохо. Это действительно плохо. Вероятно, Мэри догадывается, что было время, когда-то, о чем говорил Майкл, действительно имело место быть. Но не сейчас. Это было тогда, но она этого не знает. Однажды мудак, всегда мудак, по крайней мере в Интернете.

Кертис несколько раз сжимает и разжимает челюсти. Я вижу по выражению его лица, что он хочет сказать мне что-то личное, но слишком профессионален, чтобы делать это. Его глаза-бусинки быстро оценивают обстановку, и он тихо ворчит:

— Позвольте мне сказать вам кое-что, молодой человек. Эта девушка мне как дочь.

Я моргаю, глядя на него и держа полоску, растянутую до максимума.

— Понял, — говорю я и обнаруживаю, что добавляю «сэр».

Он быстро сердито кивает мне и вручает футбольный мяч.

— Пожалуйста, встаньте в позицию для броска.

Я переворачиваюсь на бок и встаю. Выставляя ногу, я кладу мяч в правую руку и крепко держу его левой. Кертис встает позади меня, как будто мы танцуем танго, и я чувствую запах Листерина. Он кладет руку мне на плечо, когда я медленно двигаю рукой, имитируя бросок.

Но затем Кертис крепче сжимает мою руку и наклоняется прямо к моему уху.

— И если ты разобьешь ей сердце, — я слышу бурю эмоций в его голосе, — то я отобью твои яйца так быстро, что ты не поймёшь, что произошло.

***

Как только Кертис заканчивает с «тренировками», которые любой другой физиотерапевт на планете назвал бы «упражнениями», я направляюсь в тренажерный зал. Я встаю на тренажер для жима ногами и поднимаю вес в пять фунтов только правой ногой, которая чувствует себя намного лучше, чем вчера. Но было бы ещё лучше, если бы Мэри была здесь, чтобы натереть её чем-нибудь. А потом я делаю то, чего не делал тысячу лет. Я гуглю себя, набирая в поисковике д...

Джимми Джонс

Джимми Джонсон

Джимми Фаллон

Джимми Фалко

Джимми Фалконе

Джимми Фалькони

Я нажимаю на своё имя.

Все всплывающие новости в значительной степени представляют собой худшие моменты и воспоминания о моей жизни. Даже мое чертово сердце взрывается. Я не заглядывал сюда годами по одной очень важной причине. Если собрать воедино все новости, статьи и посты обо мне, то общая картина вырисовывается за считанные секунды:

Джимми Фалькони — самовлюбленный бабник.

Я пролистываю изображения и чувствую себя больным. Я был в этой лиге долгое время. В сети много моих фотографий с большим количеством разных женщин. Но они старые. Они были сделаны давным-давно, задолго до того, как родилась Энни. Раньше у меня не было никого, о ком бы я заботился настолько, чтобы стремиться быть лучше. Но я изменился для Энни, как только она появилась. Но с тех пор прошло всего три года. Похоже, в Интернете я до сих пор остаюсь самовлюбленным бабником.

Я прокручиваю результаты поиска и вижу много обсуждений на спортивных форумах, где меня называют одним из худших защитников за всю историю. В самом деле? Худший из худших? По всей видимости. И это расстраивает меня так сильно, что мои внутренности сжимаются. Меня поставили в один ряд с ублюдками Кайлом Боллером и Марком Санчесом.

Но такова эта игра. Проведи команду на Суперкубок, и ты герой. Пропусти пять национальных чемпионатов подряд и ты — худший.

Я закрываю вкладку с обсуждением и решаю набрать сведений для самозащиты.

«Физиотерапевт Мэри Монахан, Чикаго» — вбиваю я в поисковик.

Первое, что я вижу — это ссылка на ее работу. Профессионально сделанная фотография, на которой она с поролоновым валиком в красивых руках так сильно улыбается в камеру, что ее нос немного сморщен. Вторая ссылка на ее страницу в Фейсбуке. Я пролистываю каждую фотографию. Мэри с Фрэнки Наклзом. Мэри с кем-то, кто может быть ее мамой или тетей. Мэри с девушкой, которая помечена как «Бриджит». Они вместе на пляже, где-то в рыбном ресторане. У Мэри в руках клешня лобстера, и она смеется так сильно, что я чувствую радость прямо через свой телефон. Они вместе с Фрэнки пытаются сделать снежного ангела. Я замечаю, что нет никаких фотографий, где она с парнями, за исключением нескольких с полковником. На одной из них она держит торт. На другой она в фартуке с надписью «Овощная молитва» на груди. Ниже изображен салат ромен с ореолом над головой. Изображение за изображением заставляет меня влюбляться в нее немного больше, немного сильнее. Я хотел бы быть с ней, когда она готовит. Я бы хотел делать с ней снежных ангелов. Я бы хотел пойти поесть лобстеров. Все очень плохо.

Только сейчас я до конца осознаю, что разница между нами огромна. У Мэри милая, честная, спокойная жизнь.

Моя чертовски зрелищная.

Но я больше, чем это. Я знаю. Я больше, чем футбол, и больше, чем информация обо мне в Интернете. Мне просто нужно доказать это ей. И быстро. До того, как она решит, что я ей не подхожу.

Поэтому я бегу обратно в комнату тренера и делаю вид, что выполняю растяжку на стене. Когда никто не смотрит, я хватаю блокнот, в который наш персонал вчера записывал адрес Мэри и информацию для оплаты. Лист с вчерашними записями уже вырван, но страница, которая была под ним, все еще там. Да благословит Бог леди из HR за то, что она так скрупулёзно все записала, и, вероятнее всего, она — серийный разрушитель шариковых ручек. Я вижу расплывчатые, но все еще очень заметные тени от адреса, выдавленные на бумаге.

Позади я слышу, как Радович пьет Red Bull, поэтому убираю страницу в штаны и говорю: «Черт!», хлопая рукой по паху.

Радович разворачивается, и Red Bull выплескивается из банки.

— Иди домой, Фалькони. Ради всего святого. Иди отдохни. Будь здесь в десять завтра, — он качает головой. — Помни, что я сказал, хотя… — он пристально смотрит на меня. — Хрен с этим, и все готово.

Он хрустит банкой.

Я собираю свои вещи и хромаю на парковку. Моя нога в самом деле серьезно повреждена, но у меня есть куда более важные проблемы, чем приседания, о которых нужно беспокоиться сегодня.

Я мог бы дать Мэри пространство. Я мог бы дать ей время. Я мог бы оставить ее в покое.

Но это может означать, что я потеряю ее. Мэри уже думает, что я «первоклассный игрок». (Кто, черт возьми, придумывает эти интернет-мемы? Я никогда в своей жизни не говорил слова «Эй, девочка. Боже».)

И я не собираюсь ее терять. Не так.

Так что я набираю в Google «цветочный магазин» и нажимаю на тот, у которого самые высокие оценки и стоит статус СЕЙЧАС ОТКРЫТ. Мужчина отвечает: «Цветы по сезону. Могу я вам чем-нибудь помочь?»

Я прочищаю горло.

— Я хочу купить все розы, которые у вас есть.

— Сэр?

— Все розы. Красные. Длинный стебель. Никаких гипсофил, зелени и прочей ерунды.

— Это будет очень дорого, сэр... Пять долларов за штуку.

— Подходит, — говорю я. — Сколько у вас в магазине?

Раздается шелест.

— Тридцать шесть.

Ну, для начала сойдет. Я подтверждаю заказ и затем возвращаюсь к списку цветочных магазинов.

Звонок. Заказ. Повторение. Повторение. Повторение.

____________________

Примечание:

1 — «Апокалипсис сегодня» — художественный фильм, построенный на теме войны во Вьетнаме, снятый Фрэнсисом Фордом Копполой. Главная сюжетная линия фильма — рассказ о капитане спецназа Уилларде, посланном в джунгли Камбоджи, чтобы устранить сошедшего с ума полковника Курца, который командует отрядом из местных жителей и обвиняется в убийстве нескольких нужных американскому правительству вьетнамцев.

Глава 27

Мэри

Закончив свою работу у миссис Фридлендер, я иду на встречу с новой клиенткой, которую мне порекомендовала Бриджит. Она пациентка доктора Кёртиса, но пока он работает с Джимми, я заменяю его. Новую пациентку зовут Мириам. У нее пятеро детей, и никто из них еще не ходит. Кажется, она замечает, как я с удивлением смотрю на них, тщетно пытаясь сделать подсчёт в уме.

— Близнецы и тройня. И еще одна пара близнецов здесь, — она поглаживает живот.

— Очень много детей, — я в растерянности и не знаю, что еще сказать.

Даже один ребенок — это огромный источник беспокойства для меня, но семь детей? Эта женщина должно быть святая.

— Я не спала три года, — говорит она с почти пугающей улыбкой на лице, словно практиковала её у зеркала.

О, черт. Я пытаюсь придать своему лицу сочувствующее выражение, но не совсем уверена, что у меня это получается. Один из самых маленьких детей пытается вскарабкаться по ступенькам лестницы, как обезьяна, и застревает ножкой в перилах, отчего начинает истерически кричать и метаться. Не тратя ни секунды, Мириам берёт тюбик Криско¹ из кладовой, выдавливает немного себе на руку, срывает с ребёнка носок и смазывает его пухлую ножку. Потом освобождает его ногу из плена перил и надевает носок обратно.

— У вас есть дети? — спрашивает она, а я в ужасе смотрю на маленького ребенка, который уже снял носок и облизывает ногу.

— Нет, — выпаливаю я автоматически. — У меня нет. — Я пытаюсь умерить свой энтузиазм. — У меня есть собака. Вроде. Половина собаки.

Мириам озадаченно смотрит на меня.

— У нас общая собака с соседкой по комнате. Давайте посмотрим, что у вас с шеей?

У женщины снова появляется безучастное выражение лица, и она тупо смотрит на меня. Кажется, я знаю, что Мириам сейчас скажет.

— Могу поспорить, что вы станете прекрасной матерью!

Ну вот, пожалуйста.

— Не уверена, — улыбаюсь я. — Я едва помню о том, чтобы купить достаточно яиц на неделю.

— Я тоже так думала, но вы справитесь, — говорит она. — Подождите минутку, я только включу детям «Дору-путешественницу». Они вот-вот должны заснуть. Я дала им Бенадрил.

О Боже. Это не та информация о детях, которая мне нужна. Я оглядываюсь на окружающий меня хаос и слышу крик ребенка в задней комнате. Говорят, когда у тебя появляется собственный малыш, то всё воспринимается по-другому. Но я не уверена, что подхожу для материнства. По крайней мере, не для такого, как здесь.

В сумке звенит мой телефон. Я знаю, что это Джимми. Он звонил весь день. Я достаю сотовый и читаю начало его сообщений в окне предварительного просмотра: «Ужин. Пожалуйста. Позволь мне объяснить. Не я автор всех этих мемов»... И следом: «Кейт Мосс и я просто друзья!»

Я зажмуриваюсь.

Почему это происходит именно со мной?

Возвращается Мириам с радионяней в руке и жесткой, как доска, шеей. Выключая телефон, я замечаю на экране еще одно новое сообщение: «Хорошо. Сейчас я оставлю тебя в покое. Пожалуйста, не игнорируй меня вечно».

— Готовы? — спрашиваю Мириам.

Она пытается кивнуть, но не может, потому что ее шея сведена спазмом. Поэтому вместо этого она улыбается своей отстранённой улыбкой и тихо говорит:

— Знаете, Мэри, я люблю своих детей, но основательно подумайте, прежде чем заводить их.

— У меня даже нет парня, — говорю я ей и обнаруживаю, что улыбаюсь той же натянутой улыбкой, которую она дарила мне всё это время.

***

По возвращении домой на улице возле подъезда я вижу Бриджит с Фрэнки Наклсом, который находится на самых ранних стадиях своего танца перед походом в туалет. Это сложный повторяющийся ритуал, который может длиться около пяти минут. Все зависит от того, не прервут ли его, дует ли ветер или, не дай Бог, в пределах пятидесяти ярдов появится другая собака. Фрэнки с серьезным видом исследует маленькое пространство возле безлистного куста в горшке. Назад и вперед, назад и вперед. Снова и снова. Чтобы пес не замерз, Бриджит одела его в толстовку с капюшоном, которую украсила надписью «# 1 ПОТРЯСАЮЩИЙ».

На Бриджит парка, но я вижу, что под ней скрывается крутой прикид. На ногах у нее ботинки для верховой езды, которые означают серьезные намеренья. Или свидание. Моя подруга относится к поиску мужчины так же, как большинство женщин относится к поиску нового бюстгальтера. Надо примерить их все, и желательно поносить какое-то время, чтобы принять решение. Я же, напротив, предпочитаю один идеальный бюстгальтер, предназначенный именно для меня. И как оказалось, что это спортивный бюстгальтер от GapBody.

Что касается мужчин... Я смотрю на мой выключенный телефон и оставляю его выключенным.

— Куда-то собираешься? — спрашиваю я и достаю рулон с пакетами из сумки для собачьих угощений, которая торчит из кармана Бриджит, готовясь к финалу балета Фрэнки Наклса.

— Погулять. Ты как?

Я пытаюсь оторвать пакет от рулона, но в рукавицах это просто невозможно. Поэтому я стаскиваю одну зубами и говорю:

— Дерьмово. Но миссис Фридлендер лучше.

Бриджит кивает. А потом неожиданно выдает.

— Думаю, ты должна дать ему шанс.

— Ты так говоришь, потому что поклонница «Медведей». И он подходит под твой тип парней.

— Пффф. Нет. Как ты знаешь, я предпочитаю слегка растрепанных и бородатых метросексуалов. Просто он перевернул весь твой мир с ног на голову. Я никогда не видела тебя такой. Это должно что-то значить.

Ну, нет, я не поведусь на это дерьмо.

— Это настоящая жизнь, Бриджит. Люди не влюбляются через два дня. Инста-любви не существует.

Она качает головой, глядя на меня, а затем смотрит на уличные фонари.

— У тебя мало веры.

Я собираю какашки Фрэнки и бросаю их в мусорку прямо на коробку из-под пиццы.

— Я в порядке, как всегда. Да, он сексуальный. Да, он милый. Да, он владеет недвижимостью. Да, он проводит благотворительные полумарафоны для общества защиты животных…

— И это твой список минусов? Может у него хотя бы есть герпес? Я не понимаю проблемы...

Я поднимаю палец.

— Конец разговора. У нас был потрясающий секс, но мы плохие партнеры. Это было небольшое безумие. Всё кончено.

Бриджит вынимает свою помаду и поправляет макияж, смотрясь в окно соседнего ресторана «Кабоб».

— Ну, если ты так уверена, пошли со мной, — говорит она, отрывая Фрэнки от пустого пакета из-под сметаны и луковых чипсов. — Сегодня.

— Караоке? — спрашиваю я, хлопая в ладоши. — Это точно поднимет мне настроение. Ты, я, начос с халапеньо и «Backstreet Boys»? Будет здорово.

Она вытягивает губы и бросает помаду обратно в сумочку.

— Экспресс свидания. Давай. Бросишься с головой в омут свиданий. И после этого посмотрим, действительно ли быть с Джимми Фалькони такая… — она смотрит на дымящийся пакет на поверхности корзины для мусора в углу. — Такая плохая идея.

Экспресс свидания. Я никогда этого не делала. Но, наблюдая, как Фрэнки гоняет замёрзший мусор на улице, я решаю, что стоит попробовать.

***

«Большое событие» проходит в баре, который, к сожалению, посвящен Чарльзу Буковски. На всех стенах написаны отнюдь не романтичные цитаты, вроде: «Я НЕ НЕНАВИЖУ ЛЮДЕЙ. Я просто чувствую себя лучше, когда их нет вокруг», или «Любовь ломает мои кости, и я смеюсь».

Очаровательно.

Как я и опасалась, экспресс свидания — это довольно странное мероприятие и напоминает игру «Займи стульчик». Построить нормальный диалог здесь практически невозможно, так как звонок, сигнализирующий о смене собеседника, прерывает вас на середине разговора. Бриджит, конечно, королева бала. Она часто бывает на таких мероприятиях, поэтому успевает проверять Facebook между раундами, в то время как я пью тоник с водкой и пихаю кешью в рот. Перед Бриджит стоит несколько бесплатных бокалов вина в форме стрелки, указывающей на неё. Это такой пассивно-агрессивный невербальный обмен сообщениями, в котором она действительно хороша. Например, как-то она переложила мои сырные палочки — идеальные для приготовления сыра на гриле — на верхнюю полку в холодильнике написав: «Это было в ящике для сыра».

В настоящее время я сижу за столом №7 с коктейлем из водки с тоником в руках и разговариваю с человеком по имени Оуэн, который специализируется на изучении пескаря обыкновенного. Я не знаю как, но ему удалось оказаться за моим столом во второй раз. И теперь он сразу переходит к делу.

— Ты знаешь, как выглядит пескарь? — говорит он, открывая книгу, которую принёс собой — Пескарь Обыкновенный — и достает закладку. С обыкновенным пескарём.

— На самом деле, нет, — я улыбаюсь. — Это очень красивая рыба.

Оуэн протягивает мне закладку через стол.

— Вот. Это маленький подарок. Пескари очень интересные и сложные. Они являются показателем общего экологического состояния. Когда количество пескаря начинает снижаться, все снижается. Как пчелы. Что ты знаешь о пчёлах?

«Даже не начинай говорить про пчёл, Оуэн». Я просто не могу рассказать этому парню, что моя тётя была пчеловодом. Вероятно, он сразу встанет на колени и поклянется мне в вечной любви во имя пескаря.

— Я немного аллергик. Но я люблю мед.

О Боже. Что со мной не так?

Оуэн, Человек-Пескарь, продолжает, и продолжает, и продолжает говорить о пескарях, стуча льдом о стенки своего стакана с коктейлем «Ширли Темпл», пока не звучит зуммер.

Бриджит смотрит на меня сквозь стакан каберне через всю комнату.

Я закатываю глаза.

В ее глазах легко читается фраза: «Что я тебе говорила?»

Следующий парень достаточно симпатичный, с грубой темной щетиной, которая разбавлена небольшой сединой возле челюсти и рта, но с тусклым взглядом. Я даю ему шанс, надеясь, что, возможно, у него ранняя катаракта.

Но это не катаракта. Это туповатая грубость, которая начинается с того, что он спрашивает меня: «Итак, как тебе это нравится?»

Я так ошеломлена, что мой рот открывается.

— Как мне нравится, что?

— Это, — говорит он, делая резкое движение пальцем в кулак. — Жестко? Мягко? У тебя есть фетиши? — он отпивает свой «Old Style»² из банки. — Потому что я отлично разбираюсь во всем этом. Может перья? — он показывает мне большие пальцы. — Или меховые пробки? — теперь он, будто изображая Цезаря, держит большой палец параллельно земле, а затем очень-очень медленно поднимает его вверх. — Я снизу. Можем попробовать что угодно. Ты можешь просто лежать, если хочешь.

Оооо, нет, не может быть, что он это сказал. Я сжимаю руку и на мгновение позволяю себе представить, каково это — ударить его прямо между слишком близко посаженных глаз. У моей тети была одна простая теория: «Никогда не доверяй человеку, чьи глаза расположены слишком близко друг к другу». Тем не менее я не могу убить этого парня посреди экспресс свиданий.

— Сверху или снизу? — спрашивает он.

Или могу?

Итак, пришло время для смены темы. Не задумываясь, я говорю первое, что приходит мне в голову:

— Тебе нравится футбол?

Что? Мэри! Почему футбол? Почему? Почему?

Он вспыхивает.

— Футбол. Какого хрена ты хочешь поговорить о футболе? Разве мы здесь не для того, чтобы перепихнуться? — парень смотрит по сторонам, как будто проверяет, на тот ли вечер он пришел.

Я прижимаю носок ботинка к ножке стола, чтобы не ударить его по голени.

— Что ты думаешь насчет «Медведей»…

— Чёртовы «Медведи», — говорит он, делая еще один глоток. — Чёртов Джимми проклятый Фалькони.

Гнев вспыхивает во мне мгновенно, будто я дотронулась до незаземленного выключателя света в своей голове. Ощущение, будто по всему телу пронесся разряд тока, как в тот раз, когда я пыталась зажечь свет сломанным выключателем в своей старой квартире. Гнев — нехарактерная для меня эмоция, совсем нет. Он заставляет мои глаза бегать, лицо становится горячим, а ноздри сильно и быстро раздуваются.

— Он старается изо всех сил.

— Мудак он! Я с ребятами на работе заключили пари, что эта игра станет его последней. И это будет прекрасное гребаное избавление!

Он сильно бьет кулаком по столу точно, как делал Эрик. Это вызывает такой внезапный прилив ярости и страха, что я сжимаю пальцы на бедрах и начинаю считать с двадцати.

— У меня даже есть наклейка на бампере с надписью: «Чёртов Фалькони», — фыркает он. — Неплохо, правда?

Время успокоиться. Бывает время для тишины. Бывает время для медитации. Но сейчас наступило время для чего-то абсолютно другого.

Итак, одним плавным движением я скрещиваю ноги, кладя правое бедро на левое, втискивая ногу между коленом и столом. Затем я опрокидываю его «Old Style», мой водочный тоник, корзину с хлебом и маленькую миску масла с острым перцем прямо парню на колени.

— Что за хрень! — ревёт он, отскакивая от стола так, что его стул с грохотом падает, приземляясь в середине комнаты. Все неловкие разговоры вокруг нас внезапно прекращаются.

— Извини! — я притворно ужасаюсь. — Мне так жаль!

Масло с острым перцем впитывается в его штаны, оставляя большое маслянистое пятно прямо над его ширинкой.

Я вскакиваю из-за стола.

— Пойду принесу бумажные полотенца, — но, проходя мимо него, я говорю: — Знаешь, что? Я думаю, что Фалькони делает всё отлично. Он играет с травмой. Люди меняются. Игроки начинают играть лучше. Я думаю, что нам повезло с ним.

Грубиян не отвечает. Просто поднимает свой стул, поправляет его и садится обратно, глядя на мой пустой стул с таким же выражением лица, как и когда я была там. Ни как на кого-то особенного или необычного, а просто как на очередную женщину на другом стуле.

Другими словами, как раз в противоположность тому, как Джимми Фалькони смотрит на меня даже в самые спокойные моменты. Или даже когда он приходил в сознание на ринге.

Я бросаю взгляд на Бриджит и иду в уборную. К счастью, в этой комнате нет бумажных полотенец — только высокоскоростные сушилки для рук — так что парню с близкопосаженными глазами придется с этим смириться. Я пытаюсь заставить свой гнев утихнуть, опираясь пальцами на стену и касаясь линий между плитками, которыми обшита стена. Я слегка опускаю голову и глубоко дышу, сосредоточившись на тишине в ванной комнате. Я замечаю, что моё лицо в двух дюймах от слова «Чёртов», изящно написанного на гипсокартоне на уровне глаз. Завитки и закрутки «f» роскошны и старомодны, а хвост «g» похож на знак бесконечности. Самый элегантный шрифт, который я когда-либо видела. Я отступаю на шаг и вижу цитату:

«Перестаньте настаивать на очищении головы. ВМЕСТО ЭТОГО ОЧИСТИТЕ ВАШЕ ЧЕРТОВОЕ СЕРДЦЕ».

Я прижимаю лоб к стене и дышу.

Буковски прав. Он абсолютно прав.

Потому что, хотя это безумие, эти два дня, наполненные страстью и желанием, запали мне в сердце. Это имеет смысл, хотя и не должно. Это то, чего я хочу, и то, что мне нужно. Я буду вечно корить себя, если сейчас откажусь от этого.

Я поворачиваюсь, смотрю в зеркало и задумываюсь о том, что я чувствовала, когда «Old Style» оскорбил Джимми. Я, не задумываясь, бросилась защищать его. Я верила в Джимми.

Да, его брат был в ярости и напугал меня. Но я не позволю такому парню как он, встать между нами. Придурки уже достаточно отняли у меня. Я не позволю Джимми Фалькони присоединиться к списку вещей, которые я потеряла.

Я достаю телефон из кармана, открываю окно чата, где он писал мне весь день, и набираю:

Я хочу посмотреть, что у нас получится.

Извини, я испугалась.

Я бы хотела сказать так много, но не знаю как. Не здесь. Не так. Сейчас я могу сказать только это.

Как только я кладу палец на кнопку «ОТПРАВИТЬ», в мою кабинку врывается женщина, ее юбка на половину спущена и нейлон собран на бедрах.

— Извините! — кричит она во все легкие.

И мой телефон падает в унитаз.

***

С моим телефоном в пластиковом пакете, который дала мне официантка, мы с Бриджит несемся домой сквозь сугробы. План действий понятен: мешок риса, теплый свет и горстка молитв богам iPhone. Это единственный выход. Но как только мы поднимаемся на лестничную клетку, я чувствую запах роз, пробивающийся даже сквозь аромат тикка-масала.

Я смотрю на Бриджит, думая, что запах исходит от неё. Но она не использует духи с ароматом розы. Я помню, как однажды она сказала, что чувствует себя выставленной в похоронном бюро, если от нее пахнет розами.

Проверяя почтовый ящик, Бриджит болтает об «Old Style» и Человеке-Пескаре, а также о парне Дилане, с которым познакомилась сегодня вечером. Он занимается графическим дизайном и «фактически отращивает бороду для Movember». Когда мы поднимаемся по ступенькам, запах становится сильнее.

— Ты чувствуешь это? Розы?

Бриджит отрывает взгляд от нашего счета за электричество.

— Нет. Я чувствую запах горящих денег. Нам нужно инвестировать в большее количество одеял. Это возмутительно.

Я глубоко вдыхаю. И затем, когда я открываю дверь в наш коридор, то вижу их. Сотни, сотни и сотни роз в вазах, заполнивших коридор вплоть до нашей двери.

Бриджит и я просто стоим не двигаясь, затем я медленно поворачиваюсь к ней. Она смотрит на меня с выражением «я же тебе говорила» на лице. Я становлюсь на колени и беру открытку с ближайшего букета. В ней написано:

Мэри

Дай мне шанс.

Пожалуйста.

Джимми

— Это должно что-то значить! — Бриджит прижимает букет к своей груди. — Я могу продать его на eBay. Знаешь, возможно, это компенсирует счет за электричество.

Розы великолепны, ошеломительны и красивы. Здесь должно быть... Я пытаюсь сделать быстрый расчет. Как минимум десять букетов, по два десятка роз в каждом. Сотни.

Но это еще не все. Перед нашей дверью я вижу «горшок с чикагским золотом», которое просто обожаю. Это 5-галлонное оловянное ведро попкорна Гарретта.

Я заглядываю под крышку и вижу смесь 50/50 карамельной кукурузы и сырной кукурузы. Я хлопаю крышкой вниз.

— Что там? — спрашивает Бриджит, широко раскрыв глаза в ожидании.

— Смесь, — отвечаю я.

Бриджит визжит.

— Я буду подружкой невесты! — она стаскивает свои кожаные перчатки зубами и вонзает руку в карамель.

Срывая свою варежку, я копаюсь в сыре. Нет ничего лучше в мире, чем сыр Гарретта. Мои глаза почти невольно закрываются в каком-то кулинарном оргазме. Я прислоняюсь к двери и беру ещё одну горсть. Я жую и возвращаюсь к реальности. Я достаю маленькую блестящую золотую карточку, украшенную логотипом Гарретта спереди. Это письмо от Джимми. Я помню его почерк по стикерам.

Мэри

Сыр и карамель идут вместе.

Как ты и я.

Обед. Завтра. 7. Алинэ.

— «Алинэ»? — говорит Бриджит, её рот полон карамельной кукурузы. — Черт возьми.

Он хотел сбить меня с ног.

Я бы сказала, что уже в воздухе.

____________________

Примечания:

1 — Crisco — растительный жир, который можно использовать для кондитерских изделий.

2 — марка пива.

Глава 28

Мэри

Я схожу на станции Белмонт¹, затягиваю потуже шарф, прячась от холода, и спускаюсь вниз по кварталу мимо бистро с единственной посетительницей за барной стойкой и окрашенного в салатовый цвет магазина кексов.

Здание Джимми представляет собой кирпичное строение с окнами и пустыми магазинчиками на первом этаже, над которыми виднеются вывески «Лапша TOKYO NOODLE» или «Скоро открытие». Я иду к входной двери. Его входной двери. Это всё его.

У Эрика было достаточно денег. У многих людей есть деньги. Но это совершенно другое. Джимми купил здание, отремонтировал и арендует его, и это более ценно, чем, скажем, иметь пентхаус стоимостью в четыре миллиона долларов на Золотом Побережье. Он отремонтировал старое здание, чтобы оно стало чем-то важным для него и других людей. Он принес пользу всей улице, а не только заботился о собственном благополучии.

Я стою у входа и нервничаю, глядя на звонок. Не успев как следует обдумать, что или как буду говорить Джимми, я нажимаю кнопку номер четыре на домофоне, рядом с которой есть небольшая табличка «Владелец дома». Тут нет даже его имени, просто надпись, сделанная уверенным подчерком, который мне хорошо знаком.

Мое сердце бешено колотится в груди. Несколько машин проезжают позади меня, брызгая слякотью на сугробы.

Никто не отвечает.

Я снова нажимаю на звонок, на этот раз чувствуя себя ещё более взволнованной, потому что теперь точно знаю, чего хочу. Я вечно корила бы себя, если бы не пришла сюда сегодня.

Всё ещё нет ответа. Я выхожу на тротуар и смотрю на его окна. Они все темные. Никого нет дома.

Я достаю маленький бумажный ежедневник и отрываю заднюю страницу, на которой мелким шрифтом напечатан календарь. Выудив ручку со дна кошелька, я стаскиваю колпачок зубами и оставляю записку.

Джимми

Возникли проблемы с телефоном. Спасибо за подарки. Я чувствую себя ужасно разбалованной. Увидимся завтра на стадионе. И я согласна поужинать.

Xxoo

Я складываю записку пополам, засовываю в дверь и сгибаю края, чтобы они стали параллельными к двери, как квадратные крылья бумажной бабочки, и Джимми обязательно увидел записку. Я рисую маленькое сердце в правом нижнем углу, а затем ухожу.

Пока я иду обратно к станции, холодный ветер бьет мне в лицо. Мои глаза болят от холода, а выхлоп от проезжающий мимо автобусов окутывает меня как туманное облако. На пешеходном переходе я помогаю невысокому старику с тростью пройти по неровному льду, который еще вчера был слякотью.

Впереди меня грохочет чикагское метро, и я проверяю свой пропуск в кармане, чтобы пройти через турникет. Но вдруг мне в глаза бросается маленький бутик, расположенный справа. У него в витрине стоит два манекена в великолепных коктейльных платьях, которые освещают свисающие с потолка старомодные лампочки, такие же как у Джимми в лифте. Я наблюдаю за входящими в магазин девчонками, одна из которых держит стаканчик из «Starbucks» и смеётся. Снег мягко падает на мои ресницы и щеки, наполняя воздух тем же волшебством, которое было вокруг нас, когда я и Джимми впервые целовались.

На самом деле я уже очень давно не посещала такие магазины. В прошлом году у меня не было причин вообще куда-либо выходить. После того как я ушла от Эрика, я пожертвовала все платья, которые он купил для меня, в проект «Стеклянная туфля»², чтобы девочки могли использовать их для выпускных балов, встреч выпускников или просто походов в кино. Я никогда не думала, что мне снова понадобится коктейльное платье.

До этого момента.

Эти платья в витрине дерзкие и сексуальные. Они не для загородного клуба. К таким платьям больше подходят кожаные манжеты, чем жемчужная нить. Они элегантные. Знойные. Непослушные. Дерзкие. Безумно красивые.

Я открываю дверь магазина, и меня встречает запах дорогих ароматических свечей, мускусных и тёплых. Сандал и сосна. Хаус-музыка звучит из колонок наверху, а девушки-консультанты поворачиваются и улыбаются мне. Одна из них выходит вперед и говорит: «Привет». Камушек пирсинга над её губой блестит на свету.

Я снимаю шапку и варежки и кладу их в сумочку.

— Я хотела бы примерить платье из витрины, если это возможно.

Её глаза немного расширяются, когда она наклоняется, смотря мне в лицо.

— Зелёное?

Я смотрю на платье. На самом деле я имела в виду чёрное. Но зеленый, глубокий и насыщенный зеленый, ещё более дерзкий. Оно без спинки. Это рискованно. Это авантюра.

— Давайте попробуем.

____________________

Примечания:

1 — одна из станций наземного метро в Чикаго.

2 — проект «Glass Slipper» — крупнейшая благотворительная организация в США, которая каждую весну раздает сотни платьев для выпускных.

Глава 29

Джимми

Я приехал в «Алинэ» раньше, чем нужно — в 6:30, но я так нервничаю, что не знал, чем себя занять оставшееся время. Последний раз я так волновался перед свиданием, когда шёл на выпускной с капитаншей команды чирлидерш, чей отец был известен тем, что выводил парней из игры дробовиком, заряженным пулями для медведя. А ведь она мне даже не нравилась. Но в этот раз все по-другому. Это Мэри Монахан заставляет меня понервничать, а в голове всё время крутится: «Она особенная, Джимми Фалькони. Так что не смей облажаться».

Я помылся, побрился и надел свой лучший костюм и туфли. На этот раз я взял Юкон¹ и на секунду осмотрелся, чтобы убедиться, что в салоне чисто и опрятно. Я даже собрал мелочь из подстаканника и убрал её в бардачок. Парковщик у ресторана забирает мои ключи, и я кладу маленькую карточку с номером в карман, где до сих пор хранится записка Мэри с прошлой ночи. Сегодня мы не общались, и поэтому мне довольно тяжело. Мне нравится, что я могу прикоснуться к Мэри в любой момент, но наше расставание дало нам обоим некоторое пространство, чтобы разобраться со своими чувствами. По крайней мере, у меня появилось время тщательно все продумать и сделать так, чтобы у нас с Мэри всё «закрутилось». Для меня важно установить правильный тон, чтобы Мэри поняла, что она не просто очередная девушка.

В глазах официантки у стойки регистрации я вижу хорошо знакомый проблеск узнавания. Но это место чертовски классное, и она достаточно вежлива, чтобы не заострять на этом внимание. Она смотрит в книгу бронирования, а затем на меня.

— Место для двоих на имя Фалькони? — она спрашивает.

Я приглаживаю свой пиджак.

— Да.

На этот раз я воспользовался связями. Обычно бронь в этом месте приходится ждать шесть месяцев, но хозяин — фанат футбола. На самом деле, я здесь никогда не был, но однажды он сказал мне: «Слушай, дружище, если тебе когда-нибудь понадобится столик…»

Итак, сегодня он мне понадобился. Я вытащил карточку защитника, и вот мы здесь. Ну, пока ещё я один здесь. И страшно нервничаю.

— Вас устраивает этот столик? — спрашивает официантка, выдвигая мне стул.

— Полностью, — но я собираюсь сесть с другой стороны, чтобы видеть Мэри, когда она войдёт.

Улыбаясь, официантка выдвигает другой стул, и я сажусь. Затем она аккуратно ставит второй стул на место и уходит.

Передо мной за сверкающими столами под галогенными люстрами собрались самые разные группы людей. Несколько парней среднего возраста разговаривают серьезно и спокойно. Возможно, они обсуждают бизнес или политику. Немного поодаль сидят отец и дочь. Я решил, что они родственники по небольшой идентичной горбинке на носу у каждого из них. За соседним столом пожилая пара. Короткие белые волосы у женщины идеально уложены, и весь ее внешний вид говорит о том, что она заслужила право быть тем, кем захочет.

Один из поваров в белой униформе выходит в зал и начинает сервировать их стол прямо на голом мраморе. Сначала соусами, а потом крошечными размером с палец порциями. Я чертовски загипнотизирован этим. К тому времени, когда повар закончит сервировку, это будет больше похоже на картину Поллака, чем на еду.

Чёрт. Меня только что осенило. Возможно, это место совсем не подойдёт Мэри. «Дай мне пива или убей», — были её слова. А теперь я пригласил её туда, где подают искусство вместо еды.

Шеф-повар что-то говорит об омарах, приготовленных на медленном огне в масле, и о башне из спаржи и трюфелей.

Проклятье. Как я мог так промахнуться. Есть большая разница между желанием побаловать девушку и тем, чтобы заставить ее чувствовать себя не в своей тарелке.

Я потираю лоб. Если Мэри будет хоть немного неловко, мы уберемся отсюда к чёрту. Если ей покажется, что она чувствует себя не на своём месте, то я заставлю ее съесть ребрышки так быстро, что она навсегда забудет о неловкости.

Но тут открывается входная дверь, колышутся длинные темные шторы, и у меня перехватывает дыхание.

Макияж Мэри более насыщенный, чем обычно, а волосы гладкие и красивые, длинные и блестящие. Официантка заходит ей за спину и помогает снять пальто. Я смотрю, как на ее блестящие темные волосы падает свет, когда пальто скользит по её плечам.

— Чёрт, — стону я.

Все в зале замолкают. Падает вилка. Стучит сковорода. Потому что Мэри Монахан — это видение. На ней темно-зеленое атласное платье без спинки, разрез которого выполнен в виде длинной дразнящей буквы V и демонстрирует красивую, элегантную, необычную татуировку и ее обнаженную спину.

Официантка что-то говорит, Мэри поворачивается и идёт ко мне. На ней сексуальные черные туфли на каблуке, а волосы ниспадают на плечи.

Раньше я задавался вопросом, каково это быть в невесомости, каково быть парящим на высоте тысячи миль над землей, где нет никаких правил, где все по-другому и чертовски ново. Где шампанское плавает каплями, а ноги не касаются пола.

Ну, теперь я знаю.

Когда Мэри приближается к столу, я встаю и выдвигаю ей стул. Её тело скользит вдоль моего пиджака, и я чувствую тепло её кожи на своей груди через рубашку. Сегодня она не пахнет кокосом, нет. Это что-то цветочное и тёплое.

— Привет, — говорит она, её голос всё ещё немного хриплый.

Я не могу ничего с собой поделать и провожу рукой по атласной ткани, чувствуя изгиб её тела, пока она садится. Когда Мэри придвигается на стуле, я заглядываю за этот атласный рай и вижу самый верх ее попки, скрытый от мира. Но не от меня.

— Ты выглядишь чертовски эффектно.

Она смотрит на меня через плечо, и я вижу, как её щеки краснеют.

— Это не слишком?

Слишком? Да ладно. А я беспокоился о том, что она почувствует себя не в своей тарелке.

— Ты слышала, как упала вилка, когда ты вошла?

Она застенчиво смотрит в сторону, разворачивая салфетку, пока я сажусь напротив нее.

— Это было случайное совпадение.

Уверен, она осознаёт, какое впечатление производит. И это мне нравится. Мэри — зрелище, которое заставляет раскошелиться и похищает мысли. «Только моя кошечка».

Я не могу оторвать от неё глаз.

— Я думаю об этом каждый раз, когда вижу тебя, но ты действительно самая красивая женщина в мире.

Мэри смущенно закрывает глаза. Спереди её платье выглядит ещё более сексуально, чем сзади, из-за невероятно игривого тонкого кожаного колье. А засос либо зажил, либо она сотворила мега-макияж, потому что я его вообще не вижу. Её шея и грудь — море кремово-белой, идеальной, безупречной кожи. И глубокий вырез, который меня губит.

— Где ты была всю мою жизнь? — говорю я, теряясь в изгибе ее декольте и в том, как этот зеленый цвет платья заставляет её глаза сиять, как настоящие изумруды.

Мэри возится с салфеткой, глядя себе на колени. А потом её глаза встречаются с моими, когда она говорит всего два идеальных слова.

— Ждала тебя.

Да. Сто гребаных тысяч раз. Да.

— Это действительно просто... потрясающе, Джимми, — она оглядывается и, сжимая губы, слегка смеется. — Так необычно.

Я беру её за руку.

— Хозяин однажды сказал мне, что здесь можно играть с едой. Я подумал, что мы можем это сделать, не так ли?

Она сжимает мою руку, и её бедро прижимается к моему под столом. Я вижу, как на её щеках появляется этот знакомый мне розовый румянец.

— Да. Я думаю, что мы определенно можем.

***

За ужином она рассказывает мне о том, где и как росла. Её воспитывала тетя, которая, по её словам, лесбиянка и считала, что женщинам нужны мужчины так же, как рыбам велосипедные школы.

— Но я думаю, что ты ей понравишься, — она потягивает белое вино из огромного элегантного бокала, который делает ее руки очень сексуальными.

— Да?

Мэри кивает и смотрит на меня сквозь бокал, а её смех отзывается лёгким эхом.

— Она большая фанатка «Медведей». Думаю, она простит тебе то, что ты мужчина, раз уж ты «Медведь».

— А твои родители?

Посмотрев вниз, она поправляет салфетку на коленях.

Чёрт.

— Мне жаль.

Мэри качает головой.

— Нет, нет, — говорит она, касаясь края стола. — Я никогда не знала свою маму. Или отца. — Она вздыхает, и её веки дрожат. — Он был немного похож на Майкла.

— Я понял. Не Человек года?

— Именно. Мне чертовски повезло, что у меня есть тетя, — теперь ее глаза немного блестят. — И я думаю, что Энни чертовски повезло с тобой. Даже если ты настоящая интернет-знаменитость. Твоя страница с тыквами, Джимми. — Она качает головой. — Не совсем то, что я ожидала от футболиста. Твои миниатюрные тыквы заставляют задуматься о ловкости твоих рук.

Мое фырканье заставляет пожилую пару взглянуть на меня.

— Ты следила за мной в Pinterest?

— Я следила за тобой везде.

Вот чёрт. Да. Мне нравится это. Очень.

— Что ж, будем надеяться, что я стою твоих навыков преследования после воскресенья.

Ее глаза становятся серьезными и обеспокоенными.

— Ты правда думаешь, что тебя уволят? Не понимаю, насколько это справедливо. Или возможно.

Я знаю, что это несправедливо, но это более чем возможно.

— Нам просто нужно подождать. Но сейчас не о чем беспокоиться, — говорю я, улыбаясь ей.

У меня большой опыт убеждения людей в том, что всё будет хорошо, когда на самом деле ничего, кроме дерьмовой кучи неприятностей, нам не светит. Такими были почти все напутственные разговоры, которые я произносил в последних пяти играх.

Но Мэри не продолжает эту тему. Мы не зацикливаемся на работе, и я ценю это. Чертовски сильно.

— Если бы ты могла что-нибудь сделать, — спрашиваю я её, когда официант заканчивает расставлять закуски, — что бы это было?

Она задумчиво смотрит на стол, на разбросанные крошечные башенки с едой.

— Я не знаю. — Мэри поднимает на меня глаза. — Я и так очень счастлива. Однако Мэнни ищет партнера для своего спортзала, так что я хотела бы помочь ему с этим. Если бы у меня были деньги.

Боже, тренажерный зал. Кажется, это было так давно, но прошло всего несколько дней. Вот что сделает с парнем резкое и быстрое падение. Искореняет время полностью. И я не против.

— Как насчет тебя? — спрашивает она и накалывает на вилку половину перепелиного яйца.

Она кладет его в рот. Все, что Мэри делает, кажется сексуальнее предыдущего.

— Выиграть Суперкубок и уйти к черту с поля.

Впервые с тех пор, как я ее знаю, она пытается говорить с набитым ртом достаточно долго, чтобы сказать: «Да?»

— Может быть, у нас будут семьи, — добавляю я. — Знаешь. Однажды.

Это как будто застаёт Мэри врасплох. Она промокает губы салфеткой.

— Дети?

— Да. Дети. Может быть. Однажды. Если найду подходящего человека. Однажды, — я смотрю прямо на неё.

Я мог выразиться еще яснее, только если бы выложил слово в Scrabble² или провел пальцем по соусу на тарелке и написал слово «ТЫ». Но Мэри выглядит немного нервной. Так что я сбавляю обороты.

Вскоре один из бизнесменов начинает вести себя агрессивно. Ничего безумного, ничего выходящего из-под контроля, но когда он начинает повышать голос, я смотрю, как Мэри напрягается на стуле и сжимает руки в кулаки на коленях. Её глаза продолжают метаться, широко распахнутые и испуганные. Однако через несколько минут приходит официант и что-то говорит парню на ухо, вероятно: «Это не бар, сэр, и мы просим вас уйти». Парень бьет рукой по столу так сильно, что бокал с вином падает. Чисто рефлекторно я встаю, и мой стул скрипит об пол. Но у официанта все под контролем и парень уходит прежде, чем успевает создать какие-либо проблемы.

Однако, Мэри потрясена. Её вино дрожит в бокале, и она крепко сжимает край стола.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, снова садясь.

Её глаза мечутся от двери ко мне.

— Я просто не могу выносить такие вещи, Джимми. Как будто я замерзаю внутри.

— Гнев, ты имеешь в виду?

Она кивает.

— Гнев, насилие. Преследование, — она дрожит, сильно моргает, а затем поднимает на меня глаза. — Мой бывший был таким. Я не могу этого снова допустить.

Мысль об этом — ей больно, ей грозит опасность — сводит меня с ума. Кем бы он ни был, чертовски хорошо, что его сейчас здесь нет.

— Со мной тебе не о чём беспокоиться, кошечка.

— Я знаю, — мягко говорит она, улыбаясь и поворачивая свой стакан за ножку на четверть оборота. — И я действительно очень рада.

***

Когда приносят счет, я убеждаюсь, что сумма скрыта за свечой. Что-то мне подсказывает, что Мэри убила бы меня за то, что я потратил такие деньги на обед. Но, насколько мне известно, деньги существуют именно для таких ночей.

Сунув бумажник обратно в куртку, я вытаскиваю белый конверт и протягиваю его ей через стол.

Она кладет на него палец и недоуменно смотрит на меня.

— Что это?

Я пододвигаю его ближе.

— Открой.

На самом деле мне бы очень хотелось, чтобы там были два билета в Белиз, но я не могу провернуть такой фокус до межсезонья, так что пока приходится довольствоваться этим.

Мэри открывает конверт, все время наблюдая за мной, и достает два билета на воскресный матч.

— Приехать к тебе? — её улыбка яркая и широкая.

— Если ты хочешь. Если ты не против.

— Да! — говорит она. — Конечно! Я бы такое ни за что не пропустила.

Она кладет билеты и накрывает мою руку своей.

— Мне правда жаль, что я сбежала, когда у тебя был твой брат. Этому нет оправдания. И мне жаль, что я сломала дверь твоего гаража.

— Подожди, — я похлопываю по пиджаку и нахожу ещё один сюрприз, который приготовил для неё. Вытянув руку через стол, я кладу перед Мэри запасной ключ от своей квартиры и гаража.

Она смотрит на меня, даря дружелюбный взгляд.

— Возьми это. Тебе даже не обязательно использовать его. Но, по крайней мере, он у тебя будет. Хорошо?

Мэри переводит взгляд на стол. Она касается края ключа и кнопки открывателя, просто осторожно проводя кончиком пальца по выступу наверху.

— Я возьму это, — говорит она, беря открыватель для гаража. — Но не ключ.

Ключ остаётся лежать на столе между нами. Мне хочется прижать его к ее ладони, заставить ее оставить его себе, но я этого не делаю. Я беру ключ обратно, кладу в карман и снова протягиваю ей руку.

— По рукам. Итак, вот что будет дальше.

Мэри становится серьезной и кладет билеты себе на колени. Ее грудь поднимается и опускается от нетерпения. Я хочу прикоснуться языком к её ключице. Мне нужны руки на этой коже.

Но нет. Нет. Я помню этот текст, как будто он врезался в мой мозг. Нам нужно сделать шаг назад.

— Мы не будем вместе ложиться в постель. Я собираюсь проводить тебя домой. Я тебя поцелую, прежде чем ты уйдешь. А потом мы увидимся завтра.

Её пальцы прижимаются к моим. Она глубоко вздыхает и кивает.

— Спасибо, — шепчет она. Затем она наклоняется вперед, заставляя свечу мерцать от дыхания. Я смотрю, как ткань её платья шевелится на животе.

Она понятия не имеет, как она меня подавляет. Из-за этого платья я чувствую, что у меня сотрясение мозга.

— Могу я просто спросить, какого цвета нижнее белье на тебе?

Она опускает свои красивые глаза и колеблется.

— Никакого. Что тебе хорошо известно. Потому что я видела, как ты смотрел на моё платье. И здесь нет места для бюстгальтера, так что я голая, как ты понимаешь.

Чёрт возьми.

— Я тебя хочу. Так сильно, — говорю я сквозь рычание, которое, кажется, может исторгнуть из меня только она.

— Джимми, — она слегка наклоняет голову. — Помедленнее.

Боже. Складывая салфетку, я прихожу в себя.

— Я знаю. Со мной всё в порядке. Просто это был момент слабости. Я всего лишь человек.

Мэри улыбается, и я вижу, как её пальцы движутся по краю стола, кончиками заходя за самый угол, точно так же, как когда она касалась меня. Если она хочет двигаться медленно, то пусть будет медленно. Мучительно медленно. Пытки. Я сделаю это. Для неё.

Я встаю и протягиваю руку, и Мэри берет её. Опять же, когда мы уходим, все замолкают.

— Это не имеет ко мне никакого отношения, — шепчу я ей на ухо.

Снаружи я передаю парковщику мою карточку с номером, и он уходит за машиной. Но я замечаю беспокойство в глазах Мэрии.

— Думаю, я поеду домой на такси. Мы с тобой одни в машине. Мы знаем, как это заканчивается.

Я беру её лицо в ладони и касаюсь пальцами задней части красивой тонкой шеи. Я крепко целую Мэри, и она отвечает мне тем же. Я хочу её. Она нужна мне. Внутри неё, над ней. Где угодно. Но ещё нет. Не сейчас. Мне понадобилось больше самоконтроля, чем я думал, чтобы отпустить ее, но я это сделал. Я отпускаю её, как только такси въезжает на парковку.

— Спасибо, что пришла сегодня вечером. Это было действительно…

Боже, я даже не могу подобрать слова. Потрясающе? Великолепно? Прекрасно? Говорил ли я когда-нибудь вслух слово «прекрасный»? Я открываю Мэри дверь, и она скользит на заднее сиденье.

— Это было прекрасно, — говорит она, заканчивая мое предложение и улыбаясь. — Просто идеально. Увидимся завтра?

— Я буду искать тебя на трибуне. Я буду парнем под номером 6, — говорю я ей, затем закрываю дверь и стучу кулаком по крыше такси.

____________________

Примечания:

1 — Yukon — марка внедорожника. Производится компанией General Motors.

2 — Скрэббл — настольная игра, в которой от двух до четырёх играющих соревнуются в образовании слов с использованием буквенных деревянных плиток на доске, разбитой на 225 квадратов. В русскоязычной среде известна также под названиями «Эрудит» или «Словодел».

Глава 30

Мэри

На моей щеке временная татуировка Bears, а в руке крендель с пармезаном. Я следую за Бриджит по паутине лестниц и туннелей через стадион, пока мы не находим свои места, которые располагаются сразу за местами для игроков «Медведей» в первом ряду. Мы так близко, что, кажется, будто находимся прямо на поле.

— Эх, если бы у меня был мужчина, который хотя бы на половину так меня баловал… — говорит Бриджит, жуя свою ярко-синюю сахарную вату. — Тебе чертовски повезло.

Конечно, я так и не сказала Бриджит и Джимми, что никогда раньше не видела ни одного футбольного матча. Я не знаю вообще ничего об этом виде спорта, что, видимо, делает меня совершенно не американкой, но теперь ничего уже не поделаешь.

— Домашние игры — это отпад. Все игроки надевают эти обтягивающие белые штаны, — Бриджит жует сладкую вату. — Посмотри на эти задницы. Боже.

И правда, вид довольно захватывающий. Но того, кто мне действительно интересен, я пока не вижу. Я осматриваю край поля, по которому слоняется множество крепких и мускулистых мужчин. Некоторые из них растягиваются, другие разговаривают или пьют воду из крошечных стаканчиков. Неподалеку расхаживает Радович. Он в тех же спортивных штанах, но вместо кроссовок сегодня на нем ботинки. Его огромное пальто дополнено меховой шапкой на затылке, отчего лоб выглядит огромным.

— А где Джимми? — спрашиваю я Бриджит.

Она перестает жевать, и сахарная вата облаком вылетает из её рта.

— Ты такая милая. Он большой человек в университетском городке. Ты узнаешь, когда он сюда приедет. Обещаю.

Через несколько секунд предсказание Бриджит подтверждается, поскольку дымовые машины начинают создавать дымку вокруг одного из туннелей, ведущих к полю. Он окружен аркой воздушных шаров, окрашенных в сине-оранжевый цвет «Медведей».

Объявляют одного игрока за другим, и их появление на поле встречается громким ревом, аплодисментами и овациями. А затем диктор произносит: «И номер 6. Защитник Джимми Фалькони!»

Но это объявление не встречает одобрения. Нет. Вместо этого стадион наполняется низким бухуууууу.

Я смотрю на Бриджит.

— Что происходит? Почему они свистят?

Она наклоняется ко мне.

— Фанаты любят его, когда он побеждает, и ненавидят, когда проигрывает.

Гнев внутри меня настолько силен, что мне приходится на секунду сесть. Придурки. Семьдесят тысяч придурков.

— Я не смогу на это смотреть.

Но затем Джимми пробегает мимо меня, поднимает глаза и подмигивает. В это мгновение в мире нет никого, кроме него и меня. Он выглядит очаровательным, сексуальным и красивым. И глубоко внутри я чувствую, как какой-то жадный, первобытный уголок моей души говорит: «Этот мужчина мой».

Он исчезает в толпе игроков. Я с трудом сглатываю и проверяю, не потекли ли у меня слюни. К счастью, нет. Пока.

— Успокойся, девочка, — говорит Бриджит, закутываясь в свою куртку. — Мы никуда не пойдем, пока одной из нас не захочется писать так сильно, что будет больно.

***

Больше всего в этой игре меня поражает шум от столкновения игроков друг с другом. Эта разрушающая кости, разрывающая мышцы, сжимающая лёгкие сила взрослых мужчин, которые бегут на полной скорости, с полным октановым числом тестостерона и сталкиваются друг с другом снова, снова и снова. Бриджит всё пытается объяснить мне правила, но она так увлечена игрой, что не может закончить ни единого содержательного предложения. А я все еще не понимаю, что происходит. Но каждый раз, когда начинается игра, и мужчины врезаются друг в друга, все, о чем я могу думать, — это растяжения, ушибы, переломы костей и разбитые мозги. Но больше всего я беспокоюсь о Джимми.

В какой-то момент, кажется, прошла уже треть всего игрового времени, Джимми возвращается, чтобы сделать бросок. Он жестами что-то показывает очень высокому парню с косами. Но прежде, чем он успевает бросить мяч, парень размером с Халка хватает его так злобно, что кажется, меня вот-вот вырвет.

Но Бриджит говорит, что это игра, это футбол. Так и должно быть.

— Если ты собираешься встречаться с квотербеком, тебе нужно научиться любить эту игру.

Встречаться? Я встречаюсь с Джимми? Я вижу, как он бежит по краю поля, чтобы посовещаться с Вальдесом. Я смотрю на его красивые «булочки» и узкую талию. Затем он снимает шлем и вытирает лицо полотенцем. После чего Джимми находит меня взглядом и улыбается своей фирменной улыбкой «ЭЙ, ДЕВУШКА» прямо мне.

Я сглатываю.

Да. Я встречаюсь с ним. Определенно.

Позже, когда «Джетс» нарушают правила, о чем просвещает меня Бриджит, я сажусь, достаю телефон и гуглю «ПРАВИЛА АМЕРИКАНСКОГО ФУТБОЛА».

И прокручиваю, прокручиваю и прокручиваю ленту.

— Эта игра безумная!

Я никогда в жизни не видела ничего подобного, кроме одного раза, когда наткнулась в Википедии на статью о Линии наследования британского престола. Но в этот раз всё намного хуже, потому что описание игры настолько переполнено жаргоном, что я вообще ничего не могу понять. А уж тем более найти какой-то смысл в этих диаграммах X и O¹.

Бриджит не обращает внимания на мои слова, потому что прямо перед нами на поле выходят «Медведи». Они занимают позицию — у которой явно есть какое-то официальное название — вдоль воображаемой и, видимо, очень важной линии. Здоровяк Вальдес бросает мяч между своих ног Джимми — это похоже на СОП², говоря языком Кертиса. Повсюду вокруг Джимми игроки начинают врезаться друг в друга.

А потом Джимми вдруг поворачивается с мячом в руке и смотрит на меня. Кажется, время на всей планете останавливается. Будто кто-то нажал на паузу в потоке реальности Netflix. Его глаза встречаются с моими, и я смотрю на него.

«Ты можешь это сделать. Ты знаешь, что можешь это сделать».

Мир внезапно оживает и снова набирает обороты. Джимми держит мяч у груди, а потом каким-то чудом обнаруживает в игроках брешь, через которую бежит. И бежит. И бежит.

Толпа сходит с ума, когда он мчится к финишу. Руки Бриджит взмывают вверх, и случайные незнакомцы повсюду обнимают друг друга с такой безмерной и чистой радостью, что у меня мурашки бегут по коже.

А «Медведи» вырываются вперед. 6:3 — значится на табло.

Толпа вокруг волнуется, а игроки на поле начинают занимать разные позиции. Но меня не интересует происходящее вокруг, потому что все мое внимание сосредоточено на огромном экране в конце стадиона, где в замедленном темпе воспроизводится бег Джимми. Я вижу, как его обалденное тело в белых штанах движется в замедленной съемке. Каждый раз, когда ступня Джимми касается земли, по его бедрам и заднице пробегает рябь. По той заднице, которую я хватала, царапала и сжимала руками.

Потом на поле выбегает довольно опрятный худощавый парень. У него другой шлем, и он выглядит тоньше и короче, чем остальные игроки, и не очень похож на обычного игрока американского футбола. Джимми нет на поле, но он ходит по боковой линии, наполовину накинув шлем. Я не вижу его лица, но могу сказать по его позе, что он нервничает. Его настроение сразу передается мне.

Стройный парень отбивает мяч с маленькой подставки, и тот летит к краю поля. Когда он проходит через большую металлическую букву U, трибуны снова взрываются от радости.

Я смотрю на табло, гордясь собой. Счёт будет 9:3, если за удар дают три очка. Так оно и было, когда это сделали «Джетс».

Но по необъяснимым причинам табло показывает 7:3.

— Какого! Я не понимаю... Удар стоит три очка!

Бриджит поворачивается ко мне с невозмутимым выражением на лице.

— И дополнительное очко неплохо.

— Дополнительное очко?

— Хейооооооо! — говорит она. — Да брось. За минуту до перерыва. Пойдем отольём.

***

Мы стоим в очереди в туалет возле стойки с жареными колбасками, от которых так хорошо пахнет, что мне приходится вытирать слюну салфеткой, вытащенной из кармана. Очередь огромная, но подвижная. Я смотрю, как мимо нас проходят разные люди в майках разных игроков.

По мере того как мы приближаемся к двери, Бриджит все сильнее сжимает колени, потому что ей очень хочется в туалет — я предупреждала её, чтобы она не пила столько горячего какао. Вдруг я слышу шум позади себя и оборачиваюсь.

Примерно на одну миллисекунду мне кажется, что это Джимми в пальто с фланелевой подкладкой и кепке Carhartt кричит на какого-то незнакомца.

Но это не так.

— Боже ты мой. Это брат Джимми, — шепчу я Бриджит на ухо.

— Черт, этому парню нужно взять несколько занятий по управлению гневом.

Майкл рычит на фаната «Медведей», а его друзья пытаются растащить их в разные стороны. Я замечаю, что парень одет в майку с надписью FALCONI. Тогда все понятно. Я не слышу, что они кричат, но у меня такое чувство, что всё, что говорит Майкл, не попадает в категорию братской любви.

В этот момент Майкл совершает удар кулаком, который, к моему крайнему удивлению, попадает в лицо парня в майке. Парень отшатывается, и из его носа льется струйка крови.

— Чёрт побери, — бормочет Бриджит, крепче сжимая мой локоть своей рукой. — Не вмешивайся.

Но пока Майкл готовится к очередному удару, я понимаю, что сейчас мне нужно беспокоиться совсем не о себе, Джимми или Майкле. Потому что, когда толпа расступается, чтобы освободить место для драки, я замечаю маленькую Энни, стоящую там и наблюдающую за всем этим. В суматохе её отбрасывает в сторону, и она приземляется на твердый, холодный бетон. Она не реагирует на боль, которую испытывает при падении, а просто круглыми глазами смотрит на отца. Фанат «Медведей» наносит прямой удар Майклу в живот, и Майкл кричит: «Ублюдок!» И тогда на глаза Энни наворачиваются слезы.

Я протискиваюсь через толпу, пробираясь сквозь потоки людей, идущих в обоих направлениях, которые в основном обходят драку, хотя некоторые останавливаются, чтобы подзадорить их. Энни находится в центре мира ног, сапог и штанов. Снега и тающего льда, соли и кошачьего туалета. Я становлюсь на колени на холодный бетон и поднимаю её. Когда я обнимаю её, Энни вздрагивает. Затем выражение её глаз смягчается, когда она узнает меня. Придерживая её у себя на бедре, я протягиваю вторую руку, чтобы не подпускать людей, и располагаюсь с ней у вышедшего из строя фонтана с водой.

— Привет, — говорю я. — Ты Энни, верно?

Она кивает.

— Я Мэри. Я видела тебя на днях утром в доме твоего дяди Джимми.

Она вообще не улыбается. Вместо этого она смотрит на отца, который бросается на поклонника «Медведей», лежащего на земле. Представляю, как ей ужасно видеть, как мужчину в майке с именем её дяди, бьет в лицо её отец. Я поворачиваюсь так, чтобы она не могла это видеть, и кладу руку на её маленькое костлявое плечо, которое кажется таким хрупким в тонком розовом пиджачке. Она зарывается головой в мой шарф и сжимает меня ногами. Я смотрю вниз и вижу, что ее колготки грязные, а на одном колене дыра. На ней розовые дутые сапоги, замотанные изолентой. Местами подошва отошла, и я вижу, как высовывается её мизинец. Я проглатываю свой ужас и прижимаюсь к её голове.

Ручонки Энни сжимаются вокруг меня.

— Всё нормально, — я нежно похлопываю её по бедру.

— Я не люблю, когда кричат, — говорит она мне на ухо. — Слишком громко.

Я прижимаю её к себе, сжимаю её крошечное тело, чтобы согреть и успокоить. У неё на лице видна заживающая ссадина под глазом и какое-то пятна в уголке рта.

— Я тоже не люблю, когда кричат.

Она прижимается лицом к моему шарфу, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как обстоят дела с этим бесполезным подобием человека, который выглядит так же, как Джимми.

У него не все хорошо, как и у его соперника. Лицо Майкла в крови, и его удерживают двое охранников. Он вообще ничего не говорит об Энни, но продолжает кричать о кровавом убийстве, и о том, что «Медведям никогда не выпадет грёбаный шанс».

А потом я вижу, как по вестибюлю спускаются четверо полицейских в форме. Двое из них уводят Майкла в одном направлении, а парень в майке с надписью FALCONI уносится в другом.

Ни на секунду, ни на мгновение Майкл не оборачивается, чтобы найти в толпе Энни. Ни один из копов не оглядывается. Как будто её здесь вообще не было. Энни фыркает и крепче обнимает меня.

— Ничего страшного, — говорю я ей. — Я позабочусь о тебе.

Я подхожу с Энни к очереди в туалет и представляю её Бриджит.

— Это племянница Джимми, — говорю я. — Энни.

Глаза Бриджит вспыхивают, а затем я вижу, как она в гневе закусывает губу. Я киваю, поднимая бровь. Бриджит качает головой. Ублюдок. Что за сволочь.

Энни может и напугана, но она сильная. И все же и для неё есть предел. Она переводит взгляд с меня на Бриджит — на двух совершенно не знакомых для нее людей — и начинает плакать. Сквозь рыдания она говорит: «Я хочу домой».

Я проверяю, чтобы перчатки Энни были натянуты, и снимаю шапку, чтобы надеть ей на голову. Она слишком большая для неё, но это хотя бы что-то.

— Я должна забрать её отсюда, — говорю я Бриджит, и она кивает, выглядя очень расстроенной, как и я.

Я не хочу, чтобы Джимми увидел пустое место там, где была я, но уверена, что не смогу подвергнуть эту маленькую девочку ещё большей травме. Ей нужно тихое место, может быть, выпить немного горячего какао и вздремнуть. Ей не нужно видеть, как её дядю бьют, как боксерскую грушу, или как на него кричит население среднего американского города.

На лице Бриджит беспокойство сменяется паникой, и она начинает ощупывать пиджак в поисках телефона. Она вытаскивает его из маленького переднего кармана, где обычно хранит его.

— Бл*, — стонет она, морщась, как только понимает, что только что выругалась перед Энни. Но я почти уверена, что она слышит это не в первый раз.

— Фадж, — говорит Бриджит. — У меня роженица. Мне нужно идти.

Бриджит моргает, глядя на меня. Что нам делать?

В моей голове мгновенно созревает план.

— Возьми «Убер». Они заберут тебя у входа. Они работают?

Бриджит рассеянно кивает, открывая приложение.

— Отлично.

— А мы, — тепло говорю я Энни, — едем домой. Что ты говоришь?

Она фыркает, а затем говорит: «Да, пожалуйста» возле моего уха.

Пока Энни цепляется за меня, я большим пальцем набираю короткое сообщение:

Твой брат подрался.

Энни со мной. Я отведу её к себе на квартиру.

Удачи, моя любовь. У тебя всё получится.

Далее следует смайлик. И сердце.

— Хочешь сказать что-нибудь своему дяде? Пожелать ему удачи?

Вот тогда Энни впервые немного улыбается. Она снимает перчатку и твердым крошечным пальцем с немного грязным ногтем нажимает на футбольный смайлик, а затем снова прижимает лицо к моей шее.

***

Я помню, что после того, как я переехала жить к своей тете, когда мои родители умерли, она всегда готовила печенье, когда мне было грустно. Если я впадала в истерику или плакала из-за чего-то, она говорила: «Ну, теперь ты не можешь плакать, букашечка. У нас же есть овсяное печенье с изюмом. Как насчет его?»

Энни цепляется за меня всю дорогу до парковки и не отпускает, пока я не усаживаю её на переднее сиденье. Стоп. Что, черт возьми, я делаю? Это неправильно. У меня в голове вспыхивает длинный поток новостей об опасности передних сидений для детей. Поэтому я снова беру её и опускаю на сиденье сзади. Она берет панду Фрэнки и сжимает её, но она не пищит. Просто щелкает.

— Это принадлежит моей собаке, — говорю я. — Он тебе обязательно понравится.

Энни с подозрением смотрит на меня. Кажется, она из тех детей, которые теряются в своих мыслях. Может быть, это очень похоже на меня.

— С твоим папой всё будет в порядке. Ему просто нужно разобраться с несколькими вещами.

Я почти уверена в этом так же, как и в тонкостях тюремной системы округа Кук. И, надеюсь, ему обеспечена ночь в вытрезвителе.

Я закрываю пассажирскую дверь и обхожу машину. Энни прижимает панду к груди и смотрит на меня как ястреб. Я запрыгиваю, пристегиваюсь и поворачиваюсь к ней.

— Знаешь, хорошо, что ты была сегодня там, потому что я собиралась пойти домой и испечь печенье.

— Печенье? — говорит Энни, её глаза широко распахиваются, и впервые она выглядит почти счастливой. Я тянусь назад и кладу руку на ее крошечное колено в крошечных грязных колготках.

— Да. С шоколадной крошкой. Что ты скажешь?

Затем я вижу эту очаровательную улыбку. Улыбку, которая действительно так похожа на улыбку Джимми, что захватывает дух. Энни снова сжимает панду, которая на этот раз каким-то чудом немного пищит. Она прижимает игрушку к груди.

— Хорошо? — спрашиваю я, заводя двигатель. — Печенье. Звучит неплохо?

Она сияет.

— Да.

Я включаю двигатель и регулирую зеркало заднего вида, чтобы видеть Энни. Я вспоминаю свое самое первое свидание с Джимми.

— И еще одна маленькая птичка сказала мне, что тебе нравится передача «Как это сделано». Это правда?

Ее глаза загораются и сверкают, и я чувствую что-то, чего никогда раньше не чувствовала — прямо под моим сердцем.

***

Фрэнки Наклз следует за Энни как её личный сторожевой пес и даже не пытается отобрать у неё панду.

— Ты ему нравишься, — говорю я, наклоняясь, чтобы поставить форму с печеньем в духовку. Она помогла мне сделать их — я всё смешивала, а Энни раскатывала тесто, так что наше печенье представляет собой очаровательно крошечные шарики. Размером с лилипута.

Но Энни не отвечает. Просто улыбается и стоит перед дверцей духовки, наблюдая, как шарики из теста блестят на жаре.

Я устанавливаю таймер, беру Энни за руку и веду в гостиную, где помогаю ей лечь на диван. Под своими ладонями я чувствую её тощее тело. Даже её ребра. У нее нет ни грамма лишнего жира. В этом возрасте я была такой пухлой, что когда села на дверцу посудомоечной машины, то сломала её. Но Энни просто перышко. Я не стала снимать с нее сапоги, потому что здесь холодно, а теперь беру одеяло со спинки дивана и закутываю её в него. Я снимаю с неё сапоги, и Энни автоматически поджимает ноги и дрожит.

Я вспоминаю, что моя тетя делала в очень холодные дни, когда я долго играла на улице. Я провожу руками вверх и вниз по её рукам, чтобы немного разогреть их. Сначала Энни напряжённая, как доска, но постепенно начинает расслабляться и немного улыбаться. В этот момент Фрэнки подскакивает к ней и подносит нос к её лицу для поцелуя. Из-за внезапного разряда статического электричества происходит щелчок, который вырывается в воздух. Фрэнки смотрит на нее, она смотрит на Фрэнки, и он чихает ей прямо в лицо.

Смех Энни прекрасен, заразителен и чист. И это заставляет Фрэнки лизать её ещё сильнее. Дюйм за дюймом, всё лицо, нос, веки. Когда он доходит до её ушей, Энни взвизгивает во все горло и плюхается на меня, хихикая так сильно, что едва может дышать.

Она бросает панду и обнимает Фрэнки за бочкообразную грудь. Он смотрит на меня с выражением: «Ну, вот и все, мама Мэри! Теперь я могу умереть счастливым!» А потом немного разворачивается, подставляя Энни живот.

У меня в кармане гудит телефон, и пока Энни занята с Фрэнки, я пользуюсь случаем, чтобы взглянуть на него. Это Джимми отвечает мне.

Она в порядке?

Он ублюдок.

Я делаю быстрый снимок, на котором она обнимает Фрэнки, и подписываю: «Все в порядке!» Я вижу, как он печатает, а потом приходит сообщение:

Большое спасибо, Мэри.

Чёрт.

Ты выиграл?

Я не знала, стоит ли ей смотреть тебя по телевизору.

Поэтому вместо этого мы сделали печенье.

Звенит таймер, и я торопливо возвращаюсь на кухню, вытаскивая печенье до того, как оно начнёт подгорать. Идеальное время, слава Богу. Бедняжка провела достаточно тяжелый день, не хватало еще срабатывания пожарной сигнализации. Я ставлю лист на решетку и снимаю прихватки. Мой телефон снова гудит.

Я должен внести за этого ублюдка залог.

И да. Мы выиграли!

Моё сердце настолько переполнено, настолько радуется за него, что я чуть не плачу.

Мы будем здесь.

Я знала, что ты выиграешь. Я просто знала это.

Xoxo

Заглянув в гостиную, я вижу, что в Энни есть немного от миссис Фридлендер, потому что она без всякой помощи нашла нужный канал с передачей «Как это сделано». На экране бесконечная линия леденцов заполняет конвейер, и я вижу, как Энни улыбается, притягивая Фрэнки немного ближе.

Я беру бутылку молока из холодильника и два стакана из шкафа. Откинувшись на спинку кресла рядом с диваном, я наливаю каждой из нас по стакану. Когда одна машина раскручивает леденцы, а другая накатывает обертки, её рот открывается. Девочка полностью, всецело поглощена этим зрелищем. Она больше не расстроена. Её окровавленный отец, лежащий на полу, больше не в её голове. Беспокойство и ужас, которые стали частью её жизни, на время забыты. На данный момент существуют только она, Фрэнки и леденцы. Я протягиваю ей стакан молока, и Энни берет его двумя руками и глотает, как будто это самое лучшее, что у нее когда-либо было.

— Спасибо, — говорит она, и ее великолепные молочные усы доходят до середины губ.

— Пожалуйста, — Я беру еще один плед с другого конца дивана и накидываю его на нее и Фрэнки.

Снова я чувствую эту боль в сердце. Это не какая-то маленькая девочка, ребенок незнакомца, клиента или даже друга. Эта маленькая девочка другая. Она тихая и задумчивая, и у нее глаза Джимми Фалькони.

И она мне очень, очень нравится.

Я снова устраиваюсь на кушетке вместе с ней под одеялом. Пока печенье остывает, солнце садится и ветер свистит в окнах, мы узнаем всё, что нужно знать о леденцах. И седлах. И садовых шлангах. И полностью натуральных буррито из веганской фасоли.

____________________

Примечания:

1 — В американском футболе это схематичное расположение игроков на поле, где О – обозначаются игроки защиты, а Х - нападения.

2 — стандартная отработанная подача.

Глава 31

Джимми

К тому времени, как я добираюсь до дома Мэри, уже стемнело, и я пребываю в омерзительно гадком настроении. Помещения исправительной системы округа Кук — совсем неподходящее место для празднования победы, но выбора у меня не было. Полицейские продержат Майкла всю ночь, чтобы он отоспался от одному только Богу известной комбинации «Джека» и «Файерболла»¹, которую он пил с самого завтрака.

И спасибо Богу за это.

Припарковавшись, я посылаю Мэри сообщение, что приехал. Пока я подхожу к дому, её голова высовывается из окна третьего этажа.

— Привет! — кричит она сверху. — Лови, чемпион! — и бросает свои ключи. Я так восхищен ею и рассеян, что не сразу понимаю, что нужно поймать ключи. Они приземляются в ближайшем сугробе, откуда я их и вытаскиваю.

Это первый раз, когда я дома у Мэри, и это кажется немного волшебным. Лестница, правда, немного мрачновата, но в остальном всё весьма волшебно. Потому что это её территория, и мне это очень нравится. Я поднимаюсь по ступенькам, представляя, как она смеется, пока я обнимаю её и целую на тесных лестничных площадках. Поднимаясь по ступенькам, я изучаю брелоки, прикреплённые к её ключам. Я вижу китайскую монетку с квадратным отверстием посередине, а ещё маленькую дюймовую фотографию её подруги Бриджит, прижимающей к себе Фрэнки Наклза в квадратной пластиковой рамке. Еще в связке есть ключ, кажется, от офисной двери, и ключ от шкафчика, наверное, для боксерского зала. А еще есть маленький серебряный кружок, на котором выгравированы слова: «Раскрой свой собственный миф» — Руми.

Я всё ещё многого не знаю о Мэри, но столько хочу узнать. Мне нужно столько всего узнать. Когда я посмотрел в её глаза сегодня, перед тем как побежал к тому тачдауну, у меня было ощущение, что мир остановился. Всё было точно так же, как в тот день, когда я впервые увидел Мэри в спортзале.

Дойдя до двери с надписью «3А», я тихонько стучу. За дверью слышны звуки телевизора и сопение Фрэнки. Мэри открывает, и я оказываюсь в раю. Она рядом, а вместе с ней приходит запах свежеиспеченного печенья. И повсюду розы. Вазы стоят на каждом столе и плоской поверхности, даже на разделочных досках и радиаторах.

— Должно быть, ты кому-то нравишься, — говорю я, обнимая ее.

— Очаровательные, правда? Он настоящий джентльмен. И он умеет бросать!

Мэри крепко сжимает меня в объятиях. Это не любовные обнимашки, а бесцеремонные медвежьих объятия, которые говорят сами за себя. «Поздравляю и сожалею, что твой брат — говнюк, и я так счастлива, что ты здесь».

Притянув Мэри к себе, я закрываю глаза и зарываюсь лицом в её волосы. Мое дерьмовое настроение мгновенно исчезает.

— Привет, — шепчет она мне на ухо.

Я будто бы немного растворяюсь в её объятиях, притягивая её ближе, чувствуя, как изгибается ее тело, прижимаясь к моему.

— Ну и денек! Как Энни?

— Хорошо! — тихо говорит Мэри, сморщив носик. — Мы нашли «Как это устроено», и всё стало лучше.

Я поворачиваю голову к телевизору и вижу, что Энни в отключке. Фрэнки рядом с ней устраивает себе гнездышко в одеялах, скребется, царапается и ходит кругами. Её рука соскальзывает с живота на его спину. Он замирает на полушаге и плюхается на диван, положив голову ей на ногу.

— Я так рада за сегодняшнюю игру, — говорит Мэри, притягивая меня ближе и сжимая мою рубашку. — Я знала, что ты сможешь это сделать.

Я веду Мэри назад, прижимаю к холодильнику и приближаю её губы к своим. Теперь настала её очередь немного раствориться, и она наклоняется вперед, позволяя своему весу опуститься на меня. Её руки скользят вверх по моим предплечьям, и Мэри хватается за меня, пока мы целуемся всё глубже и глубже. После долгого, долгого, долгого поцелуя она отстраняется и улыбается, и в свете телевизора ее глаза сияют.

Понизив голос, я говорю ей:

— Я так чертовски рад, что ты была там сегодня. — Я представляю, что могло бы быть. Служба по защите детей и семьи, а также долбанные катастрофы, которые влечет за собой эта система. — Было очень здорово видеть тебя на трибуне. — Я нежно целую Мэри в лоб, позволяя своим губам задержаться там, прежде чем положить подбородок ей на макушку. — Этот первый тачдаун исключительно для тебя. Я только взглянул на тебя — и бум! Магия. Я чувствовал себя таким…

Мэри улыбается мне, ожидая конца этой фразы.

Каким же я был? Счастливым. Возбужденным. Заботливым. Все те эмоции, которые я так давно не испытывал.

— ...я даже не знаю. Телепортированным к чёрту куда-то, где было тихо и тепло. Где я был счастлив. Где я мог бы сделать всё что угодно.

Встав на цыпочки, Мэри снова целует меня. Этот поцелуй сладкий и мягкий, губы к губам. Затем она опускается обратно и забирает у меня пальто. Она вешает его на крючок у двери, поверх куртки.

— Ну что ж, теперь телепортируйся на диван. — Она барабанит пальцами по моей груди. — А я приготовлю тебе жареный сыр.

Я направляюсь в гостиную. В квартире Мэри небольшой беспорядок в самом лучшем смысле этого слова. Немного хаоса, который почему-то позволяет чувствовать себя как дома. Квартира выглядит обжитой и одомашненной. На икеевских стенках висят фотографии маков в черных икеевских рамках. Тут и там лежат игрушки для собак, и повсюду ощущается очень успокаивающее присутствие Мэри. Я замечаю несколько вязальных спиц и пряжу в корзинке возле одного из стульев перед телевизором, а также экземпляр «Вязания для чайников», выглядывающий наружу. Я подхватываю Энни на руки и крепко прижимаю к себе.

Из кухни доносится шипение масла на сковороде и звук открывающегося и закрывающегося холодильника. На экране этикетки оливкового масла прилипают к вращающимся бутылкам.

Внезапно, я вспоминаю, что оставил Майкла в вытрезвителе. В моей голове всплывают образы, как он бил кулаками по прутьям, как хмурился, свирепел и ревел. По правде говоря, я, вероятно, мог бы вытащить его оттуда. Но я этого не сделал, потому что он заслуживает того, чтобы быть там, посреди рвоты и шума. Ни разу, ни разу он не спросил об Энни. В моих руках девочка переворачивается и засовывает большой палец в рот. Я убираю её волосы со лба пальцами и смотрю на шрам на её щеке. Внутри у меня всё переворачивается. Этот шрам у нее по моей вине — Энни получила его, когда маленький мяч для детского бейсбола, в который мы играли, отскочил от земли и ударил её в глаз. И когда это произошло, я помню, как подумал, что, возможно, соцслужбы решат, что это сделал Майкл. Может быть, детский сад, за который я плачу, наконец, поймет, на что похожа её жизнь, и что крики и вопли ранят её гораздо больше, чем любая царапина на коже.

Я слышу шаги Мэри и вижу, как она входит в гостиную, держа в руках тарелку с двумя бутербродами и маленькой миской кетчупа.

Кетчуп. Эта женщина точно знает меня, как облупленного.

Я макаю сэндвич в кетчуп и откусываю огромный кусок. С набитым ртом я говорю:

— Я устал, а когда я устаю, у меня нет фильтра. Поэтому, возможно, я слишком тороплюсь. — Я запихиваю в рот ещё один большой кусок. — Но раз уж ты приготовила для меня жареный сыр с кетчупом, я думаю, что мы должны быть вместе.

Мэри хихикает и сворачивается рядом калачиком, наблюдая за мной в мерцающем свете телевизора.

Часть меня понимает, что она, вероятно, собирается сказать что-то вроде «Полегче» или «О, Джимми, это так глупо».

Но Мэри берет себе половину сэндвича, обмакивает уголок в кетчуп и говорит:

— Может быть и так.

Чёрт. Я внимательно слежу, как на экране телевизора изготавливают резиновые уплотнители. Кажется, Мэри действительно только что это сказала. Просто взяла и сказала, что мы должны быть вместе. Я смотрю на неё, а потом на Энни, на «Как это устроено», и на печенье, которое она также принесла с собой из кухни.

— С ней всё было в порядке? — шепчу я. Я не вижу лица Мэри, потому что она прижимается ко мне, но чувствую, как она кивает у меня на плече.

Этот кивок. Этот сладкий, полный энтузиазма кивок.

— У меня нет большого опыта общения с детьми. Но она особенная. Я действительно хочу, чтобы ей было лучше, чем сейчас.

Господи. Я тоже. Я хочу быть её отцом во всех отношениях вместо Майкла. Но это не так, и поэтому я должен брать то, что могу получить.

— По крайней мере, сегодня она счастлива и в безопасности.

Мэри протягивает руку и крепко сжимает мою ладонь.

Боже мой. Счастлива не только Энни. Я тоже. Иметь возможность вернуться домой, к ней, — вот счастье. Это и есть безопасность. Это то, что мне было нужно. Этого мне не хватало.

Ничего особенного. Ничего безумного. Только она. Это. И мы.

______________________

Примечание:

1 — Fireball Cinnamon — смесь виски, корицы и подсластителя, производимая компанией Sazerac

Глава 32

Мэри

После утверждения Кёртисом нового плана занятий по физиотерапии и моих заверений, что Джимми не нужно проводить никаких дополнительных тренировок в ночное время, слава тебе, Господи, мои следующие два дня были полностью посвящены Джимми и футболу. Ровно в девять утра я отправляюсь на Солджер Филд и два часа работаю с Джимми. Мы делаем перерыв на обед, а после обеда — ещё два часа. Я изучаю его тренировочный режим, который абсолютно изнурителен. Я узнала, что он может пробежать сорок ярдов за 6,4 секунды, и, согласно некоторым показателям, которые я вообще не понимаю, это довольно медленно. Я узнаю, что когда он не беспокоится об Энни, которая теперь вернулась к своему отцу, он живет, ест и дышит футболом. Это непрекращающаяся, постоянная, почти навязчивая идея, которая может сделать человека абсолютно безумным. И он безжалостен к самому себе. На каждый пойманный мяч есть пропущенный, который Джимми помнит. Для отработки каждого тачдауна он сосредотачивается на перехватах.

Однако я заметила одну закономерность. Когда Джимми не думает об игре, когда он не напряжен и не измотан, то отлично совершает почти все передачи. Мне интересно, что произойдёт, если я смогу заставить его сосредоточиться на чем-то ещё. Мне интересно, улучшится ли ситуация, если я смогу вытащить его из круговорота мыслей.

После того, как я помогаю ему размять ноги — и это самое эротичное из всего, что я когда-либо делала, потому что эти бедра, Господи Боже, — я следую за ним на тренировочное поле. Толпа массивных парней толкает большие металлические и виниловые приспособления. Я пытаюсь воспроизвести страничку из Википедии у себя в голове. Кажется, они называются санями. Может быть. Выглядит достаточно бессмысленным, чтобы быть правдой. Стоя рядом с ним, я изучаю руку Джимми во время броска. Сейчас он без рубашки, и терапевтическая лента пересекает его повреждённое плечо.

— А о чем ты думаешь, когда бросаешь? — спрашиваю я.

Джимми поднимает голову и смотрит на меня.

— Ммм. Делая пасс? — он плавно и легко бросает мяч Вальдесу, а тот бросает его обратно. Я смотрю, как его огромные пальцы сжимают швы, когда он поворачивает мяч в руке, а затем готовится бросить его еще раз.

— Стой так, — говорю я и сажусь на газон, разглядывая его тело.

Он замирает с мячом в руке.

— Боже, ты такая сексуальная.

— Как и ты, солдат.

Джимми улыбается и снова бросает мяч тем же плавным, легким, красивым движением.

— Ладно, теперь реально брось его. Дай мне посмотреть, как работают эти «большие пушки».

Джимми слегка хихикает и говорит Вальдесу:

— Отойди дальше.

Боже.

Взяв мяч двумя руками, он возвращает его обратно. Я, наконец, понимаю, почему мышцы пресса называют стиральной доской. Его ноги идеально расставлены, плечи расправлены.

Как только он собирается бросить мяч, я говорю ему:

— Чемпионский момент, Джимми. Сделай это или умри…

И он, наконец, бросает.

— Ну, это был хреновый бросок.

Джимми кашляет и берет другой мяч.

Пока я смотрю на тело Джимми, которое мне так нравится, и его лицо, которое заставляет меня таять, в моей голове возникает неожиданная мысль.

А что, если проблема вовсе не в его плече. Джимми здоров и силен, и все рентгеновские снимки в его карте показывают, что его плечо прекрасно восстановилось после операции. Когда он был всего лишь запасным защитником, как сказала мне Бриджит, он мог совершить практически любую передачу, независимо от того, насколько сложна она была. Но потом Джимми стал квотербэком, и всё пошло к чертям.

Поэтому я встаю и делаю вид, что занята своим блокнотом. Мы говорим об обычных вещах. Например, что моему Вранглеру нужны новые шины. О том, что Джимми хочет купить мне новые шины. О том, что я не позволю ему купить мне новые шины. О том, что мы ещё посмотрим. На протяжении всего разговора, лишь наполовину сосредоточенный, Джимми делает серию смертельно точных, идеальных бросков, снова и снова.

Вот тогда-то я и устраиваю ему небольшое представление. Я сгибаюсь в талии и делаю вид, что роюсь в своей сумке. Но я вижу, что он наблюдает за мной с вот-же-ж-охренеть выражением лица, которое определённо меня распаляет. Ещё один прекрасный пас на Вальдеса. Шестьдесят ярдов — запросто.

Но тут я вижу Радовича. Он снова в кроксах, поэтому Фрэнки сегодня со мной не пришёл. Он сосредоточен на Джимми и давит свою банку.

Джимми готовится к броску, и я говорю:

— Ред Булл идет.

Джимми успокаивает себя, сосредотачивается, и на его лице появляется то выражение, которого не бывает даже тогда, когда он пытается сдержать оргазм. Такое сосредоточенное лицо у него бывает, когда он бросает под давлением. Когда все смотрят на него, и Джимми начинает сомневаться, удастся ли ему сделать хороший бросок…

Джимми бросает мяч. И все портит.

Еще один эксперимент.

— Ты не хочешь поужинать со мной? — спрашиваю я его.

Его хмурый взгляд от вида Радовича исчезает, и Джимми дарит мне свою огромную, широкую улыбку.

— Черт возьми, да.

Идеальный бросок.

Я киваю и застегиваю свою сумку. Под давлением мыслей, проносящихся в его голове, он психологически выходит из себя. Отвлекаясь, он справляется прекрасно. Каждый раз. Я смотрю, как на его кручёный мяч, который со свистом проносится по воздуху на расстояние семидесяти ярдов.

— Я приготовлю тебе ужин. Будь у меня в 7 часов.

Джимми тихонько стонет.

— Мне нравится, когда ты командуешь мной, — бормочет он и делает ещё один идеальный бросок.

Я сажусь рядом с ним и кладу руки ему на плечо, слегка массируя. Вальдес бросает мяч обратно, и Джимми ловит его легко и плавно. Я чувствую, как его бицепс вздувается под моей рукой, и на этот раз моя очередь стонать.

Но потом он замирает. Я вижу, как его глаза расширяются, и следую за его взглядом. В дальнем конце тренировочного поля через один из входов проходит молодой парень. Я не узнаю его, но Джимми уже понял, кто это.

— Твою мать, — говорит он, сжимая мяч в ладони.

— Кто это такой? — я прищуриваюсь.

Парень, которому не может быть больше 23 или 24 лет, пожимает руку Радовичу.

— Это Сэм Бреннер, звёздный квотербек из Северо-западного университета. — Джимми закрывает глаза. — Бл*дь.

Один из парней из ремонтной бригады подходит к нему, и тот дает ему автограф.

Интересно, что здесь делает студент колледжа? И глянь только, какой самоуверенный. Посмотрите-ка, как он расхаживает и ведет себя, будто это место принадлежит ему.

— И кто он такой?

— Он... — Джимми резко останавливается.

Потому что именно в этот момент Радович поворачивается и берет что-то с соседнего столика. Он разворачивает совершенно новую майку «Медведей». С номером четыре.

Джимми пристально смотрит мне в глаза.

— Это моя гребаная замена.

Глава 33

Джимми

Я стараюсь сохранять спокойствие и провожаю Мэри, говоря ей:

— Ладно, увидимся в семь.

А потом возвращаюсь в раздевалку. Там я нахожу Радовича, который ждет меня у моего шкафчика.

— Что, черт возьми, всё это значит? — спрашиваю я, глядя в сторону тренировочного поля. — Что здесь делает Бреннер?

Как будто я сам до сих пор ни хрена не понял.

Радович шмыгает носом и встает со скамейки. Я замечаю крошечную дырочку в одном из швов его спортивных штанов, которые всё время трутся друг о друга.

— Он только сегодня подписал контракт.

Так я и знал.

Но всё становится ещё хуже, когда Радович говорит:

— Мы берём его с собой в Денвер. — Он смотрит на моё плечо, потом на пах, а потом снова на плечо. — Он бесстрашный, и его рука как пулемёт. Он не сломается под давлением и слишком молод, чтобы бояться удара.

Другими словами, прямая противоположность мне.

Я где-то читал, что идеальный возраст для парня, отправляющегося на войну, — между восемнадцатью и двадцатью двумя годами, пока он еще полон тестостерона, не имеет ни малейшего понятия о последствиях своих действий, не несёт никакой ответственности и имеет лишь самое смутное представление о том, что я люблю называть будущим. Так что Бреннер, в отличие от меня, энергичен, самоуверен и ни о чём особо не думает. Его задача — вытрясти дерьмо из мяча и посмотреть, что получится. Идеальный игрок, по мнению Радовича.

Тренер совершенно неловко похлопывает меня по плечу, а потом устремляется прочь.

Я закрываю глаза и цепляюсь за дверцу своего шкафчика. Держусь так крепко, что слышу, как скрипят петли. С точки зрения стратегии это имеет смысл. Парнишку перехватили перед турниром. Его отец был «Медведем», тоже четвертым номером. Что для меня означает, что теперь бывший квотербек следит за моей работой, в ожидании своего часа. «Фантастика».

Вот в чем прикол этой лиги. Ты можешь выиграть игру, но ты должен продолжать выигрывать до тех пор, пока игр больше не останется. Недостаточно перевернуть всё с помощью ещё одной игры. Либо ты на коне, либо под конём.

Бреннер с важным видом входит в раздевалку и дергает подбородком в мою сторону.

— Привет, дедуля.

Мудак.

— Рад, что ты с нами. — Я даже не могу заставить себя улыбнуться. Я стягиваю через голову свою пропотевшую майку и бросаю её в шкафчик. В зеркале заднего вида я вижу, как Бреннер разглядывает ленту на моем плече.

— Это выглядит не очень хорошо, — говорит он. И, конечно же, поправляет свои яйца.

— Все нормально. — Я надеваю свежую рубашку, а потом толстовку.

— Да? Ты так думаешь? Судя по тому, что я слышал, не очень.

Вот ведь мелкий гадёныш. Я не собираюсь стоять здесь и оправдываться перед ним. Я слишком долго был в этой лиге, черт возьми, чтобы противостоять маленьким прыщавым засранцам в джинсах, которые спущены ниже их задницы. Я хватаю свою сумку, перекидываю её через плечо и направляюсь к двери. У меня есть возможность свалить, и сейчас самое время так и сделать. Это намного лучше, чем разнести лицо этого маленького мудака кулаком.

На пути к выходу я сталкиваюсь с Радовичем, который проходит мимо, как будто меня вообще не существует, и начинает обсуждать с Бреннером покупку для него нового шкафчика, проверку его обмундирования и включение в список на игру в воскресенье.

Ублюдки. Я им еще покажу. Но пока мне нужно успокоиться, черт возьми. Мне нужно найти свой Дзен.

Мне нужно съездить в «Костко».

***

Иногда я задаюсь вопросом, что произойдет, если подключить меня к кардиомонитору, когда я вхожу в парадные двери «Костко». Ускориться ли мое сердце или наоборот будет выдавать один удар в каждые три секунды, как будто я впал в транс? Потому что я чертовски люблю это место. Его запах, барахло, которое вам пытаются продать, образцы. Жареные цыплята. Всё это. Я показываю свою визитку парню на входе. Я прихожу сюда так часто, что на меня уже не обращают внимания, что довольно-таки фантастично. Я направляюсь в переднюю секцию, мимо лопат и подтаявшего льда, и засовываю бумажник обратно в карман. Толкая свою тележку вперед, я пытаюсь немного успокоиться. Конечно, они наняли Бреннера. Нужно быть идиотами, чтобы не сделать этого. Разумеется, его возьмут в тур. На данный момент наш третий квотербек играет ещё хуже, чем я. В самом деле, я даже не задумывался, почему руководство уже давно не наняло какого-нибудь выскочку. А мне следовало бы. Но это не так, и я очень зол. Я хватаю банку арахиса весом в два с половиной килограмма и бросаю её в свою тележку.

Иногда я ненавижу эту игру. Я просто чертовски ненавижу её.

Поэтому я сосредотачиваюсь на хорошем. На Энни, которая прекрасно справляется в детском саду, несмотря на своего отца. И на Мэри тоже.

Как только я думаю о ней, то чувствую себя лучше. Как будто всё в порядке. Как будто футбол — это не единственное, что имеет значение. Потому что теперь у меня есть она. Более важный объект для моего внимания.

Я толкаю тележку к полотенцам и замечаю красивый женский турецкий махровый халат, светло-розовый за $39,99.

Я беру его в руки, держу перед собой и на минуту задумываюсь. Интересно, что Мэри скажет, если бы я начну покупать ей шмотки в «Костко»?

Нахрен. Думаю, пришло время узнать ее реакцию, и бросаю халат поверх арахиса в свою тележку. Пока я пробираюсь по проходам, успокаивающее воздействие сыпучих продуктов проходит сквозь меня. Я прохожу мимо раздела с книгами, хватаю экземпляр «Линдон Джонсон и Американская мечта»¹ и продолжаю путь.

Дело в том, что мне не нужно много. У меня дома есть все необходимое, но к тому времени, когда я заканчиваю прогуливать между стеллажами, в моей в тележке есть все виды необходимой мне ерунды. Стопка бумаги для принтера, потому что Энни любит рисовать на чистых белых листах. Семьсот марок — опять же для Энни. Я беру три тюбика масла для тела — кокосового, ванильного и мангового — и кладу их рядом с халатом для Мэри.

А потом я добираюсь до кассы и выгружаю всё свое барахло на ленту.

Кассир всё подсчитывает. Я уже видел ее раньше, и она относится ко мне так же, как к той даме, что стояла в очереди передо мной. Я упаковываю свои вещи, и мы говорим о погоде и о шторме, который должен скоро начаться.

Затем я протягиваю ей свою дебетовую карточку.

Она бьет по «ИТОГО» и говорит:

— Извините, сэр. Она отклонена.

— Как это? — спрашиваю я её, пялясь на карточку. — Этого не может быть.

— Позвольте мне попробовать ещё раз. У нас было много проблем с новыми считывателями чипов. — Она что-то печатает своими длинными фиолетовыми ногтями и заново сканирует карту.

Но маленький синий экранчик говорит: «Отклонено».

Я смотрю на свои вещи, упакованные в коробку от тепличных огурцов, которую я сам выбрал из кучи других коробок. Это не может быть правдой. Я мысленно возвращаюсь к своему банковскому счету. У меня там тридцать тысяч, не считая мелочи.

За моей спиной выстраивается длинная очередь. Обычно здесь не случается подобного, потому что «Костко», как хорошо отлаженный механизм, в этой системе нет места для подобного дерьма.

Кассир ждёт, наблюдая за мной. Я лезу в бумажник и достаю свою кредитную карточку, которая без проблем проходит.

Девушка очень мила, но я могу точно сказать, что она думает: «Неужели Джимми Фалькони разорился?»

Господи.

Я отвожу свою тележку в сторону маленького ресторанчика и прислоняюсь к стене. Достаю телефон, открываю приложение Wells Fargo² и вхожу в систему. Я так взволнован, что в первый раз путаюсь с паролем, но со второй попытки ввожу его верно и жду, пока маленькое вращающееся колесико прогресса операции кружит и кружит на экране «ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИТЕ, ПОКА МЫ ПОЛУЧИМ ИНФОРМАЦИЮ О ВАШЕМ АККАУНТЕ».

Основной баланс текущего счета: $ 0.91

— Твою мать, — говорю я, нажимая на информацию об аккаунте.

И там, среди сотен транзакций, я вижу слова INTERNET GAMING и BETS-GRAND CAYMAN.

Майкл взломал мой счет.

— Вот ублюдок.

И обчистил меня.

____________________

Примечания:

1 — «Линдон Джонсон и Американская мечта» — книга американской писательницы, биографа, Дорис Кернс Гудвин о 36-м президенте США Линдоне Джонсоне.

2 — Wells Fargo – банковская компания, предоставляющая финансовые и страховые услуги.

Глава 34

Мэри

После нескольких раундов с самим Мэнни в тренажерном зале, что отдалённо напоминает борьбу с моим дедушкой — если бы мой дедушка был боксером без перчаток¹ в полусреднем весе родом из Мехико, — я прихожу домой в темную, тихую квартиру и нахожу записку от Бриджит, которая гласит: «Я у родителей: настраиваю их дурацкий wi-fi. Снова. Я совершу набег на их винный погреб и встречусь с тобой утром».

Я срываю с себя пропотевшую одежду, бросаю её в корзину для белья и прыгаю под душ. На этот раз я даже сушу волосы, что в значительной степени возводит Джимми в элитные ряды среди моих знакомых, о чём тот и не догадывается, так как сушка волос феном занимает так много времени, что мне приходится выкроить для этого часть моего дня. Но он того стоит. Определенно стоит.

Без четверти семь я слышу звуки шагов по коридору и замираю. В этом здании живет не так уж много людей, и ни один из них не ходит как снежный человек. Наверняка это Джимми.

Я смотрю в глазок, вытирая руки о фартук. Вот он, терпеливо ждет. Я открываю дверь, но забываю снять цепочку.

— Я и не знал, что ты меня слышишь. Я просто собирался подождать, пока не придет время.

— Стаканы в шкафчиках дрожали от твоих шагов. — Я слегка прикрываю дверь, чтобы снять цепочку, а затем широко распахиваю её.

Джимми заходит внутрь. Я сразу вижу, что что-то не так.

— Ну и что случилось потом?

Он снимает свое пальто и вешает его на крючок поверх моего.

— Самый ужасный гребаный день в моей жизни.

Я пристально смотрю на него.

— Пожалуйста, только не говори мне, что ты должен покинуть команду. Ещё нет. Ты выиграл на прошлой неделе и выиграешь снова. У этого мальчика из колледжа ничего нет против тебя.

Его взгляд темнеет.

— Если ты в это веришь, — говорит он, ведя меня вперёд спиной сквозь пальто и шарфы, — то это ещё не самое худшее. Но я не хочу об этом говорить. — Он толкает меня. — Ты мне нужна. Прямо сейчас. Мне нужно забыть весь сегодняшний день.

Я слышу, как за моей спиной закипает вода для пасты. Я чувствую запах фрикаделек, которые нужно перевернуть.

— Но у меня готовится ужин…

Джимми останавливает меня взглядом. Пронзительным, жестким, жадным взглядом.

— Мэри. Серьезно. Я нуждаюсь в тебе. В постели. Прямо сейчас.

— Да, сэр. — Ужин может и подождать.

— Чёрт. Вот что мне нужно было услышать. — Он тянет меня за штаны своими огромными руками, наклоняется и прижимается губами к моему уху. — А Бриджит дома?

Я отрицательно качаю головой.

— Нет. Она отправилась навестить своих родителей. Её не будет всю ночь.

— Хорошо, — говорит Джимми, прижимаясь ко мне и одновременно притягивая меня к себе. — Потому что прошло целых три чертовых дня с тех пор, как я был внутри тебя, и я не собираюсь ждать ни секунды дольше. Даже ради фрикаделек.

У меня подкашиваются колени, и если бы не пальто и шарфы за спиной, я, наверное, соскользнула бы прямо на землю.

— Как скажешь.

— Хорошая девочка. И мне понадобится твой вибратор.

***

В моей спальне, где лишь загадочный розоватый свет зимнего ночного неба проникает извне, Джимми кладет меня на кровать и смотрит на меня сверху вниз.

— Я чертовски скучал по тебе.

— Ты в порядке? — я протягиваю руку, чтобы притянуть его к себе и поцеловать. Его член прижимается к моему бедру, когда Джимми склоняется надо мной. Его рука ложится мне на затылок, а пальцы мягко путаются в моих волосах.

— Мне уже лучше, — говорит он, но его голос грубее обычного, более оборванный и усталый.

Оттолкнув ладонь Джимми, я беру его член в свои руки и поглаживаю. Я теряюсь в этой мягкой коже, в том, как вздуваются вены, в гладкости головки. Его рука скользит вверх по моему бедру, и его пальцы касаются моего входа. Касаясь моей влажной кожи, он стонет. Когда его палец кружит вдоль моего клитора, я выгибаюсь на кровати.

— Вибратор, — приказывает он. — Сейчас же.

Я перекатываюсь и лезу под кровать, цепляясь пальцем за удлинитель, чтобы вытащить его. Когда я это делаю, Джимми шлепает меня по заднице один раз, а потом ещё раз, в том же самом месте. Это ощущается примитивно, остро и горячо. Очертания отпечатка его руки начинают жечь.

— Боже, — выдыхаю я, и Джимми переворачивает меня на спину, забирается на меня сверху и сжимает мои руки над головой. Он входит прямо в меня, не спрашивая разрешения, без предварительных ласк, просто сильно и грубо толкается в меня, как будто я ему принадлежу.

Поначалу мне кажется, что его здесь вовсе нет. Его глаза закрыты, а затем, после трёх безумных толчков, заставляющих меня рычать в подушки, закрываются и мои. Одним плавным движением Джимми переворачивает меня так, что я сажусь на него сверху, а он ложится спиной на матрас.

— Включи его, — говорит Джимми, после того как я устраиваюсь на нём, перестав задыхаться и хныкать. — Кончи для меня. Но не останавливайтесь на одном разе.

Я беру «Хитачи» и включаю. Его головка жужжит в дюйме от моего клитора.

— И сколько же их будет?

Ещё один толчок в меня, более глубокий.

— А сколько ты сможешь мне дать?

Я наблюдаю за ним в полутьме.

— Не знаю.

— Я хочу начать с трех. — Джимми поднимает руки вверх к моей груди и слегка щиплет меня за оба соска, а затем направляет «Хитачи» к моему клитору.

Как только вибратор прикасается ко мне, я начинаю стонать.

— И я собираюсь оставаться внутри тебя всё это гребаное время. Буду трахать тебя в течение трёх оргазмов и потом сделаю это снова. Как тебе такое?

— Это звучит так…

Ну, внезапно, я действительно не знаю, как это звучит. Вибратор действует на меня своей магией, я таю и пульсирую, а Джимми снова и снова входит в меня.

— Ты даже не представляешь, как сильно я хочу увидеть, как ты кончаешь прямо сейчас, — говорит он, как раз когда я начинаю переваливаться через край. — Как сильно я хочу, чтобы ты отдалась мне.

— Как же?

— Я нуждаюсь в этом с той самой минуты, как ты ушла. С тех пор как я в последний раз был внутри тебя, — говорит Джимми, входя в меня и хватая за бедра. — Я думал об этом.

— О Боже... — я чувствую, как начинаются сокращения, волны удовольствия заставляют меня крепко обхватить его.

— Кончай. Дай мне почувствовать тебя. — Он поддерживает меня, положив ладонь мне между грудей, и я опускаю свой вес вниз и вперед.

— И мне можно кончить? — я тяжело дышу.

— Чёрт, да, можно.

Это происходит именно как в тот раз, когда я стояла на коленях. Оргазм огромный и всепоглощающий, и пока я кончаю, я слышу, как Джимми слегка смеется своим теплым, красивым смехом.

— Черт возьми, да. Ещё. Продолжай.

Затем он садится, заставляя меня соскользнуть к нему на колени. Я прижимаю вибратор к своему клитору, не сильно надавливая — потому что я очень чувствительна, — но оставляя его там, позволяя своим мягким губам быть своего рода буфером.

— Оргазмы подобны волнам, — шепчет он. — Просто отпусти его. Просто позволь ему случится.

И снова он входит в меня, заставляя закручиваться спираль удовольствия внутри меня точным прикосновением к моей точке G. Я изо всех сил сосредотачиваюсь на том, чтобы дать ему то, о чем он просит, второй оргазм, так скоро после первого.

— Кончай на этом члене, красавица. Сделай это. Черт возьми, сделай это прямо сейчас, — говорит Джимми с оттенком мрачности в голосе. — Помнишь, как ты уступила мне на стуле? Сделай это снова. Потому что ты вся моя. Всё это, чёрт возьми, мое. — Он обхватывает мои плечи сзади, притягивая ещё ниже на себя. — Ты же знаешь, что умеешь притворяться недотрогой. Ты знаешь, что можешь сказать мне отступить, но я не смогу. И не стану. И никогда этого не сделаю. Потому что ты, чёрт возьми, полостью моя, вот в чём дело.

Полностью, чёрт возьми, моя.

Я закрываю глаза. Я думаю о его члене внутри меня. Его пульсирующем, невероятно большом, великолепном…

— О черт, Джимми...

— Я же тебе говорил, — говорит он, ускоряясь.

— Кончаю, — тихо говорю я ему, когда всё вокруг начинает мерцать и дрожать. — Я уже кончаю.

Одним легким движением он заставляет меня снова лечь на кровать, прижав ладонь к моей груди. Когда я падаю на матрас, моя голова склоняется к полу, и оргазм каким-то образом расширяется, увеличивая глубину, угол и силу, сотрясающую кровать до дребезга мебели, силу того, что Джимми берет то, что хочет.

Кто ему принадлежит?

Я.

Я кричу его имя. Издаю рычания и стоны, о которых даже не подозревала.

— Вот так. Пусть всё чертово здание знает, что Джимми Фалькони внутри тебя.

Боже.

Пока я отхожу от второго оргазма, по моим щекам текут слезы. Как будто это был не просто оргазм, а что-то более личное. Слышать слова Джимми, которые он говорит без всякой осторожности, просто выкладывая все, что думает, — это разрушает меня.

— Я становлюсь такой эмоциональной из-за тебя, — говорю я ему, убирая вибратор с моего клитора. Одна из его больших рук смахивает мои слезы, и я целую его ладонь. — Это не просто секс.

— Нет, мать твою, это не просто секс. Только не между нами, — говорит Джимми. — Ты тоже это чувствуешь?

— Да. Чувствую, — мои слова едва слышны даже мне. Но он меня слышит, я точно знаю. — И это пугает меня до смерти.

— А ты не бойся, — его голос звучит грубо и уверенно. — Я так долго ждал встречи с кем-то, кто заставит меня чувствовать себя так, как я чувствую себя с тобой. Как будто я в безопасности, любим и необходим. И как будто я не так уж одинок, в конце то концов.

— Ты не…

— И ты тоже. Потому что я буду защищать тебя, заботиться о тебе и дам тебе всё, что тебе нужно. Осознание, что я буду с тобой, — это единственное, что было хорошего в сегодняшнем дне. Ты. Только ты. Поминаешь?

— Ты же знаешь, что понимаю.

— Я думаю, что мне придется тебе это показать. То, что я хочу. От тебя. Прямо сейчас. В глубине души я хочу только тебя…

Наши взгляды встречаются. Он врезается в меня и рычит.

— Чёрт, — выдыхаю я. Чистая человеческая потребность в этом настолько сильна, что я даже не в состоянии ему ответить.

— Если бы мы были просто волками в дикой местности, знаешь, что бы я всё время пытался сделать?

Джимми врезается в меня ещё глубже, и я со стоном выдыхаю:

— Знаю.

Потому что я очень и очень хочу этого. То, что он делает с моим мозгом, неразумно. То, что он делает с моим телом, происходит почти автоматически. Прямо сейчас мы далеки от логики. Мы пропитаны феромонами, потребностью и желанием.

— Я буду пытаться овладеть тобой при каждом гребаном удобном случае, Мэри Монахэн. Вот что ты делаешь со мной. Вот что творится у меня в голове.

Это именно то, что мне нужно услышать. Это фантазия, которую я похоронила, фантазия, которая было нелепой, неловкой и безумной. До этой поры.

— Скажи мне, что ты этого хочешь.

— Да. Я хочу этого. Мне это нужно.

— Хорошая девочка.

Я действительно хочу этого. Я чувствую себя разорванной, испуганной и удивленной. Я чувствую себя совершенно, невероятно свободной.

— Ты мне доверяешь? — говорит он, снова входя в меня, но на этот раз уже не так агрессивно. Тщательнее. Нежнее.

— Да. — Мне даже не нужно об этом думать.

И именно тогда его пальцы сжимаются вокруг моей шеи.

Это заставляет меня немного паниковать, но не сильно. Потому что я действительно ему доверяю. И я нуждаюсь во всём, что он может сделать.

— Я собираюсь перекрыть тебе воздух, совсем чуть-чуть, — говорит он мне на ухо. — Тогда, ты сможешь подарить мне третий.

— Вещи, которые ты говоришь, сводят меня с ума, Джимми, — мой голос звучит напряженно и хрипло.

— Отлично. Именно это я и хочу услышать. — Он крепче сжимает свою руку.

Я чувствую, как бьется мой пульс под его рукой. Джимми не отводит от меня взгляда, он серьезен и сосредоточен.

— Я хочу никогда не отпускать тебя, Мэри.

— Тебе и не нужно этого делать.

— Ты поедешь со мной в тур? — спрашивает он низким гортанным голосом.

Я с трудом сглатываю.

— Я тебе там не нужна.

— Нихрена подобного, — его хватка становится ещё крепче. — Я нуждаюсь в тебе больше, чем ты можешь себе представить. Мне нужно, чтобы ты была со мной. Я хочу, чтобы ты была со мной. Рядом со мной, чёрт возьми, в моей постели, в моей жизни. В туре. В самолёте. Не просто ради траха. И не только для грязных делишек. Мне нужно, чтобы ты позволила мне любить тебя. Мне нужно, чтобы ты позволила мне влюбиться в тебя. Я больше не могу любезничать по этому поводу.

Прямо сейчас, с этим огнём между нами, и его огромной рукой вокруг моего горла, я чувствую, как всё меняется. Он перестает быть тактичным, если вообще когда-нибудь таковым был. Все меняется. Я чувствую это, смотря в его глаза. Джимми очень серьезен. Я серьезна. Всё это очень серьезно.

Самый серьезный момент, в котором я когда-либо участвовала.

— Кончай ещё раз, — говорит он, придвигаясь ещё немного. Его ладонь упирается мне в грудину. — Позволь мне любить тебя. Не заставляй меня ждать.

Именно тогда это и происходит.

Самый жёсткий, самый возмутительный, самый фантастический оргазм в моей жизни. Я выкрикиваю его имя во всё горло, а он рычит:

— Отдай мне всю себя полностью.

______________________________

Примечание:

1 — Бокс голыми кулаками, бокс без перчаток (англ. bare-knuckle) — начальная стадия развития бокса, отделяющая современный бокс от кулачного боя.

Глава 35

Джимми

Субботним утром, поднявшись на борт самолета нашей команды, я нигде не вижу Мэри. Весь вчерашний день я потратил на то, чтобы поправить свое финансовое положение. Я, конечно, далек от разорения, но мой кошелёк стал на тридцать тысяч легче, а я ещё ближе к тому, чтобы выбить дерьмо из моего братца.

Я узнал, что случилось следующее: после моей победы в воскресенье, он ушел глубоко в минус благодаря своим букмекерам. Потом он напился и умудрился залезть в мои счета — что чертовски просто, когда знаешь чей-то номер социального страхования, день рождения, девичью фамилию матери и все остальное, что нужно знать о человеке. Но пока всё в порядке. Вроде как. Если ты брат Майкла, у которого полно денег, он счастлив, а Энни в безопасности.

Но нет никаких сомнений, что пришло время привлечь адвокатов и полицейских. Я не сделал этого вчера, потому что, когда запахнет жареным для Энни, я должен быть рядом, чтобы помочь. А я, откровенно говоря, не смогу сделать этого из Денвера. Однако мне удалось уговорить брата отпустить её на выходные к родителям Вальдеса, чтобы он мог поехать в Хорсшу-Хаммонд и потратить все мои деньги, которые он присвоил, но до сих пор не сознался в этом. Я сказал ему:

— Просто разреши ей провести выходные с мистером и миссис Вальдес. И тогда ты сможешь делать столько ставок, сколько пожелаешь. Даже снять шлюх. Мне на это наплевать. Просто оставь Энни в покое.

Так что, по крайней мере, об этом я могу не беспокоиться. Слава Богу.

Я осматриваю ряды сидений, минуя линейных нападающих, сидящих там, где обычно располагается первый класс, и защитников в «бизнесе». Прохожу в тренерскую зону и оглядываю проходы в поисках Мэри. Здесь ещё не все парни, но большинство. Я узнаю нашего фотографа по копне её светлых волос, собранных в тугой пучок на голове, и одного из врачей команды, сидящего в хвосте самолета. Он, как обычно, читает и поправляет очки. Но Мэри нет.

Бл*дь. Не знаю, что в прошлый раз на меня нашло в постели с ней, но я был абсолютно не в своем уме. После той херни, что я ей наговорил, уверен, что она чертовски напугана.

Но я ничего не мог с этим поделать. Я ничего не мог поделать с собой. Я не мог остановиться.

Я смотрю на часы. Тик-так, тик-так. Все ребята устраиваются, а Радович входит со своим халявным портфелем Дикс Спортинг Гудс¹, а его «Медвежьи» треники скомканы в районе промежности, словно пачка продуктовых пакетов.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает он, глядя на мою промежность.

— Прекрасно, тренер. Намного лучше.

Он наклоняется вперед, сжимая губы и глядя на мое плечо.

— Мхммм.

— Я в полном порядке, — говорю я, стараясь выглядеть абсолютно незаинтересованным в том, кто входит в дверь. — Моему паху никогда не было так хорошо.

Сидящий через несколько мест от меня Вальдес хихикает.

Мое сердце колотится в груди. Не знаю, сколько еще шансов смогу получить от Мэри, чтобы начать вести себя как джентльмен. Я, возможно, всё запорол. Но затем я замечаю её.

И, черт возьми.

Она так чертовски красива сегодня. Мэри всегда красивая, но сегодня она одета в сексуальную коричневую водолазку, которая подходит к её волосам, черные леггинсы и коричневые ботинки. Как только она ступает в самолет, все это чертово место погружается в тишину. Замолкает к чертям собачьим. Как будто она принцесса Уэльская, вошедшая на бал.

Мои глаза встречаются с её, и я смотрю на пустой ряд сидений передо мной. Пока она подходит ко мне, парни из команды здороваются и смотрят ей в глаза.

Ну уж нет, вы, гребаные волки. Нет. Она моя. Она полностью. Черт возьми. Моя.

Я пытаюсь стряхнуть с себя это чувство собственничества, но оно никуда не девается. Вообще. Во всяком случае, чем ближе Мэри подходит, тем хуже становится. И когда один из нападающих приподнимается и тихонько свистит в ей вслед, я сжимаю край своего сиденья так сильно, что скрипит пластик.

Мэри кладёт чемодан в верхний отсек, для чего ей приходится вытянуться и встать на цыпочки. Этот зад, это тело, и черт, она так хорошо пахнет. Каким-то образом мне удается вовремя опомниться и схватить её чемодан, запихнув его в верхний отсек.

— Привет, — говорю я.

Она улыбается мне.

— Привет.

Мэри устраивается на сидении в ряду передо мной, ее темные волосы пробиваются сквозь щель между спинками. Я тоже сажусь и наклоняюсь вперед, делая вид, что занят своими вещами. Она опускает подлокотник и поворачивает голову ко мне. Но на самом деле она не может повернуться полностью, так что у меня есть идеальный обзор её красивого профиля.

Эти. Губы.

Один из тренеров команды смотрит на нас, и я откидываюсь назад. Время для плана Б. Время для некоего секретного шифра, потому что она — сотрудник «Медведей», и я обещал, что буду защищать её. Что я и собираюсь сделать. Но, черт возьми, это заманчиво. Слишком заманчиво.

Из заднего кармана сиденья я достаю журнал, предлагаемый пассажирам. Это чартерный самолёт, а не наш, поэтому он снабжен обычными вещами для регулярного юго-западного рейса. Я перелистываю журнал и открываю кроссворд.

1 по вертикали: МИЛЯ

2 по горизонтали: ВЫСОТА

7 по вертикали: КЛУБ?

— Довольно приличная головоломка, мисс Монахан, — говорю я, — не хотите взглянуть?

Я вижу профиль Мэри, и мягкая кожа её      щеки настолько близко, что можно коснуться.

— Что?..

— Страница 85, — говорю я и просовываю журнал в щель между сидениями рядом с ней.

Я слышу, как страницы переворачиваются, переворачиваются, переворачиваются, а потом я почти уверен, что слышу её смех. Мэри протягивает руку и достает из сумочки ручку.

Игра.

Началась.

Стюардессы закрывают дверь, и все пристегиваются, что является очень серьезной технической операцией, так как около 80% парней в этом самолете нуждаются в удлинителях ремней безопасности. Но мы всегда путешествуем с одним и тем же экипажем, как и сейчас, и они ходят по проходам с сумками, полными необходимых принадлежностей. Мне удается с трудом застегнуть свой ремень, отодвинувшись назад и втянув живот. Но симпатичная стюардесса, которую я раньше вроде как клеил, всё равно дает мне один, говоря:

— Я бы не хотела, чтобы ваши колени пострадали, мистер Фалькони.

Внезапно в щели между сиденьями появляется разъяренный взгляд зеленых глаз. Я замечаю его боковым зрением, что довольно-таки неплохо. Не зря же меня называют Соколом.

— Я в порядке, Синди.

— Ооооокей, — она щелкает жвачкой. — Просто скажите мне, если что-нибудь понадобится... Джимми.

Зелёные глаза расширяются, когда Синди идет к следующему проходу. Ноздри Мэри раздуваются. И я буквально ничего не могу с собой поделать. Я снова наклоняюсь вперед и шепчу себе под нос:

— Тебе это не нравится, да, киска? — и Мэри резко отворачивает голову.

Как только мы взлетаем, и в салоне приглушают свет, кроссворд возвращается ко мне.

3 по горизонтали: ЖИВОТНОЕ.

Да, черт возьми, всё ради неё. Только для неё.

Поэтому я пишу:

11 по вертикали: Я СОСКУЧИЛСЯ

9 по горизонтали: ПО ТЕБЕ

Когда я протягиваю журнал обратно, Мэри откидывает голову на подголовник и на секунду замирает.

4 по вертикали: Я СОСКУЧИЛАСЬ

13 по горизонтали: ПО ТЕБЕ ТОЖЕ.

Но на полях она написала: Хотя прошёл всего лишь один день!

Боже, какая милашка.

Когда мы выравниваемся на высоте десяти тысяч футов, Бреннер, парень, который хочет получить мою работу, встает и подходит к её ряду. Это выражение глаз знает каждый парень — уверенный я хочу её взгляд.

— Привет, красотка, — говорит Бреннер, наклоняясь над её сиденьем.

— Здравствуйте, мистер Бреннер, — отвечает Мэри.

Я чувствую, как у меня внутри разгорается огонь. Я стискиваю зубы и смотрю на Бреннера, но парень вообще не обращает на меня внимания.

— Ваш полёт проходит хорошо?

— Да. Спасибо, — отвечает Мэри. Я вижу её улыбку и ощущаю все виды гнева. Не на неё, а на него. Потому что я хочу, чтобы эти улыбки были для меня, только для меня. Все для меня. Для одного меня.

Я впиваюсь ногтями в ладони и стараюсь подавить свою совершенно иррациональную ревность. Мэри просто поддерживает разговор, но Бреннер пытается играть. Парню 24 года, он дерзкий, и прямо сейчас опасно близок к тому, чтобы отхватить по яйцам. Если он сделает хоть одно движение…

Я представляю его распростертым на газоне Юго-Западного стадиона, засунутого головой под одно из сидений.

Они обсуждают Колорадо, высоту и прочее бла-бла-бла.

— Простите, что прерываю вас, мистер Бреннер, но мне нужно в туалет.

Его глаза загораются.

— Да? Нужна помощь?

Я рычу:

— Сядь, придурок.

Но, к счастью, моё рычание поглощает шум самолета. Это вовсе не то поведение, которое полагается капитану команды. Но Мэри услышала его, и её прелестная рука скользнула в щель. Она медленно вытягивает один палец, как бы говоря «Подожди».

— Я в порядке. — Она вскакивает со своего места и проскальзывает мимо него. Бреннер отступает в сторону и оглядывает её сверху вниз.

— О, вот ваш журнал, мистер Фалькони. — Мэри возвращает его мне.

Бреннер, явно нарывающийся, чтобы ему надрали задницу, возвращается на свое место, и спасибо тебе, Господи, за это. Я открываю журнал и вижу новую запись на 13-ти по горизонтали.

Мать твою.

СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ.

______________________________

Примечание:

1 — Dick’s Sporting Goods Park — футбольный стадион, расположенный в Денвере, штат Колорадо.

Глава 36

Мэри

      Мое сердце колотится, пока я смотрю на замок на двери. Ещё несколько ночей назад я никогда не забывала запирать дверь в ванную — ни нарочно, ни случайно. Но теперь это становится привычкой.

      Я прижимаю руки к коленям и не совсем понимаю, что делаю. Но я знаю одно: мне потребовались почти все силы, чтобы провести весь вчерашний день без Джимми, и не написать ему десять тысяч раз. Но я это сделала. Потому что у меня такое чувство, что если он сможет сосредоточиться на мне, отвлечься от игры, то сможет запросто прервать свою проигрышную серию в Денвере. В Денвере. Так что мне пришлось разыгрывать недотрогу в течение целого дня. Но у каждой девушки есть свой предел. А Клуб «Высотой в милю»¹ — мой предел.

      Знаю, что это безрассудно и рискованно, но он мне нужен. Я хочу его. Прямо сейчас.

      Я нервно стучу ногами по полу уборной и прислушиваюсь. Снаружи слышится какой-то шум, как будто экипаж раскалывает на мелкие куски глыбу льда. Но потом я слышу их. Его шаги.

      Однажды я видела документальный фильм о миллионах бабочек-монархов в Мексике, которые садились на деревья и превращались из зеленых в оранжевых, золотых и чёрных. Вот что я чувствую. Руки у меня холодные, лицо горит, а все тело трепещет миллионами редких бабочек Фалькони.

      Джимми что-то говорит стюардессе, этой Синди, с очень густым макияжем и слишком яркой помадой.

— Хочешь еще орешков, Джимми? — спрашивает она.

      Ох, уж эта женщина. Должна сказать, я позволила Бреннеру задержаться около меня чуть дольше, чем это было необходимо, чтобы Джимми тоже почувствовал, каково это. Думаю, все сработало. Я почувствовала, как он ударил коленом по спинке моего стула.

      Но истина проста. Это он и я. И никто другой значения не имеет. Это меня он хочет видеть в этой уборной на чартере «Медведей» 767.

      Я не знаю, во что превратилась моя жизнь, но она мне нравится.

      А потом Джимми открывает дверь и протискивается боком, потому что он слишком огромный. Я молчу, прижимаясь к стенке крошечной кабинки, чтобы впустить его. Его глаза сначала встречаются с моими в металлическом зеркале, а потом он запирает дверь.

— Привет, — шепчу я.

Он не отвечает сразу, просто берет моё лицо в свои руки и увлекает меня тяжелым, серьезным, властным поцелуем.

— Чёрт. Привет.

— Нам нужно поторопиться, — шепчу я ему на ухо.

— Часть меня просто хочет целовать тебя, целовать и целовать до тех пор, пока не загорится знак «Пристегните ремни».

Он такой милый, такой добрый и такой честный, что у меня дух захватывает.

— Меня бы это вполне устроило.

Джимми прищелкивает языком.

— Но это не то, чем мы собираемся заняться.

Воздух застревает в горле, и всё, что я могу сделать, это держаться за него.

Он осторожно наклоняет меня вперед, и теперь я вижу его в отражении зеркала. Я вижу, как он смотрит на замок, чтобы убедиться, что он закрыт.

Джимми снимает с меня леггинсы и стринги. Одной рукой он держит меня за голые бедра, а другой расстегивает ремень, пуговицу и ширинку. Он стягивает штаны ровно настолько, чтобы освободить член. Он и так уже твёрдый как камень. Он произносит одними губами:

— Готова?

Я киваю ему в ответ.

С этой сильной, медленной мощью он толкается в меня. Из моего рта вырывается стон, и он тут же прижимает руку к моим губам.

— Тихо, ладно?

Святая Матерь Божья, это так приятно. Мои колени начинают подгибаться, и он крепче сжимает мою руку. Но мне удается кивнуть, прижимаясь губами к его ладони.

— Ты можешь кончить тихо? — говорит он мне на ухо.

      Я снова киваю в его ладонь, сжимая край дозатора салфеток пальцами. Джимми немного замедляется. Я целую его пальцы. Да.

      Он входит в меня сначала медленно, мягко, но затем ускоряясь и становясь всё более настойчивым.

      Я слегка приподнимаюсь на цыпочки, чтобы дать ему лучший угол, и теперь он стонет. Совсем чуть-чуть.

      Я хватаюсь за всё что возможно, крепко держусь за дозатор мыла, за кран, за всё что угодно. Я позволяю своей голове упасть на грудь, и даю Джимми войти в меня так глубоко, так полно, что чувствую это всеми своими костями. Я сжимаю его руку на своем бедре и чувствую, как он впивается большими пальцами в мышцы моей задницы. Я поднимаю глаза и вижу, что он смотрит на меня сверху вниз, слегка наклонив голову и улыбаясь изгибам моего тела.

      Затем Джимми обхватывает меня одной массивной рукой за талию и тянет глубже. Я хватаю другую его руку и снова подношу ко рту. В зеркале я вижу, как он качает головой, глядя на мою задницу и произносит: Бл*дь.

      Его пальцы находят путь к моему клитору, и мои колени полностью подгибаются. Но он держит меня, и продолжает двигаться. И двигаться.

      Я кончаю резко и быстро, полностью захваченная страстью, исключительно исходящей от него, и я хнычу в его ладонь, стараясь быть настолько тихой, как никогда в своей жизни.

      Придя в себя, я смотрю на него через плечо.

      Но Джимми уже сдерживает оргазм, его глаза плотно закрыты, а шея слегка изогнута вниз. Я знаю это лицо. Мне нравится это лицо. Он так близко. Так близко.

      Загорается лампочка «Пристегните ремни», и уборная наполняется звоном. Но Джимми ничего не замечает, потому что тоже кончает.

______________________________

Примечание:

1 — Клуб «Высотой в милю» — это слэнговое название несуществующего официально клуба, который объединяет людей, занимавшихся сексом на высоте больше, чем одна миля (1,6 км).

Глава 37

Джимми

Мэри выходит из уборной первой, а я, подождав несколько минут, следую за ней. Половина парней в отключке, а другая половина наблюдает за тем, что происходит в их айпадах.

Я нахожу её в кресле, где она и сама уютно устроилась с айпадом, на экране которого я замечаю видео про девочку с бритой головой и кровоточащим носом. Мэри смотрит на меня и улыбается. Эта тайная, милая улыбка — только для меня. Вся моя. Только моя.

Я сажусь и достаю из сумки планшет. Сквозь щель между сиденьями я вижу мальчишку в кепке, который, кажется, играет в «Подземелья и драконы»¹. И тут я прищуриваюсь: на экране сквозь стену пробивается какое-то чудовище.

— Что это, черт возьми? — я прижимаюсь глазом к щели между сиденьями. Появляется лицо Мэри. Она вытаскивает наушники.

— «Очень странные дела»². Он очень классный, — говорит она, сияя. Эта чистая, честная радость. Такая офигенно заразительная.

Обычно я провёл бы весь полет, наблюдая за рокировками защитной линии Денвера. Это то, что я должен делать. Но эта женщина заставляет меня хотеть делать все иначе, чем я делал раньше.

Что я действительно хочу сделать, так это отстегнуть ремень безопасности, проскользнуть к ней на 14-й ряд и обнимать её, пока мы будем смотреть Netflix и тусоваться вместе. Но иногда нужно немного подождать желаемого.

Так что мне придется смириться. Я открываю Gogo wireless³, который находится на этом самолете в рекламных целях и называет себя официальным интернет-провайдером НФЛ. Узнав об этом, мы все закатывали глаза. Множество компаний претендует быть официальными представителями НФЛ, но Gogo — это полная хрень.

Я открываю его, а затем нахожу Netflix. Я выбираю «Очень странные дела» и смотрю на уменьшенное изображение. В течение пяти секунд я думаю: «Это что, Вайнона Райдер? Мне нужно работать. Это безумие». Потому что мне нужно изучать планы, защиту, чтобы разобраться с ней, и наступательную линию, которую разработали в нашем отделе IQ. Хорошие ребята, но не самые умные.

Но тут прямо перед собой я слышу испуганный писк Мэри. Я высовываюсь в проход и вижу её, обхватившую руками ноги, сияющую, счастливую, как никто из тех, кого я когда-либо видел. Одной рукой она прикрывает рот, а подбородок упирается в колено. И она совершенно не обращает внимания ни на меня, ни на весь мир.

Поэтому я нажимаю кнопку «play».

Я довольно скептически отношусь к большей части научно-фантастического дерьма. Кинокомпании никогда не делают всё правильно. И да, это может нравиться Мэри, но она даже не смотрела «Звездные войны», так что не знаю, могу ли я доверять её вкусу.

Но чувак...

Вообще-то.

Это охренительно.

Потрясающе.

Через две минуты я уже похлопываю её по плечу. Мэри поворачивается ко мне через щель, и я показываю ей свой планшет.

— Этот парень, с зубами? — говорю я ей. — Он мой герой.

— Боже, — говорит она, сияя. — Замечательный, правда?

Я смотрю на неё и на её руку, вцепившуюся в спинку сиденья. Эта рука, которую я держал, это тело, которое я обожаю. Это лицо, которое делает меня слабаком.

— Практически, блин, совершенен.

***

Я на секунду теряю Мэри из виду, когда мы добираемся до вполне стандартного отеля «DoubleTree» в городе под названием Аврора. Он расположен напротив офисов «Офисмакс», «Барнс энд Нобл» и «Панера». Американский, как яблочный пирог.

Кроме того, он дешевый и невероятно далекий от всего интересного дерьма в Денвере, которое может привести нас к серьезным проблемам, то есть баров и клубов. Или каких-то неприятностей, которые могут нас найти. Девочки. Поклонницы. Фанатики Бронкос с их дурацкими ниточными эмблемами.

Сквозь до одури обычный вестибюль я вижу её длинную красивую косу и это сексуальное тело. Она стоит рядом с Вальдесом, так что я пользуюсь тем, что, по крайней мере, до завтрашнего дня, я до сих пор и стартовый защитник, и капитан команды. Я спешу к началу очереди и занимаю свое место по другую сторону от него.

Гватемальский хиромант сегодня, кажется, в ударе, и он переводит взгляд с меня на неё и обратно. Потом Вальдес смотрит прямо перед собой на странную современную картину за стойкой регистрации и улыбается. Появляется свободное место, и Мэри говорит:

— Вперёд, «Медведь».

— После вас, сеньорита.

Вальдес в воздухе делает взмах массивной рукой. Она слегка смеется и шаркает вперёд, волоча за собой чемодан на колесиках. Он наклоняется и говорит:

— Я же говорил тебе, брат…

— Ш-ш-ш, — шиплю я, поднимая палец и прислушиваясь сквозь шум.

Управляющий ведёт с ней светскую беседу о погоде, о том, о сем, а потом протягивает ей ключ-карту и произносит волшебные слова:

— Комната 435, мисс Монахан. Наслаждайтесь пребыванием.

Я с улыбкой поворачиваюсь к Вальдесу.

— Что ты говорил?

— Я говорил, что правильная женщина может всё изменить…

Мэри уходит, оглядываясь на меня через плечо так, что всё моё гребаное тело с головы до пят светится, и я чувствую, что могу сделать всё что угодно.

— Да, чувак. Я думаю, что ты чертовски прав.

Затем я делаю шаг вперед. Я намеренно выбираю на ресепшене девушку справа, потому что мне придется немного пофлиртовать для того, чтобы получить то, что я хочу.

— Здравствуйте, — говорит она и очень медленно моргает.

— Приветик... — я наклоняюсь к ней. — Аманда.

— Привет!

— Как тебе известно, мы, футболисты, довольно суеверны. — Я беру ручку и верчу её в пальцах.

— Да! Я слышала! Я получила от одного из ваших друзей просьбу принести ему дюжину зеленых бананов к двери его номера в девять часов вечера.

Это был мой нападающий, Йоргенсен. Этот человек верит в бананы. Кто я такой, чтобы его судить?

— Правильно. Мое счастливое число — 437.

Абсолютная ложь. Я ни хрена не верю в удачу. Я верю в жёсткую работу, спортивную ленту и жирную краску. Но я могу быть суеверным хотя бы на минуту. Конечно же.

Она снова моргает и смотрит на меня немного непонимающе. Ей не может быть больше семнадцати, ни днём старше.

— Моё счастливое число — десять! — говорит она.

— Десять — это круто. Но 437 никогда не подводило меня. И если бы ты смогла поселить меня в комнату с этим номером, ты сделала бы меня самым счастливым человеком на планете.

______________________________

Примечания:

1 — Dungeons and Dragons (Подземелья и Драконы, D&D) — настольная ролевая игра, впервые изданная в 1974 году.

2 — Stranger Things (Очень странные дела, Загадочные события) — американский научно-фантастический сериал, выпущенный братьями Даффер для Netflix.

3 — Go Go Wireless — сервис, позволяющий использовать сеть Интернет на борту самолёта.

Глава 38

Мэри

      Когда я ставлю чемодан на полку в шкафу, то слышу стук. Я проверяю дверь в коридор, но там никого нет, поэтому запираю её на задвижку. Я расстегиваю молнию на чемодане и достаю одежду. Мы здесь всего на две ночи, но мне никогда не нравилось жить на чемоданах, не важно, как долго. Я кладу брюки и рубашку в ящик рядом с телефонной книгой за 2007 год и закрываю его.

      И опять слышу стук.

      Из-под двери, соединяющей мою комнату с соседней, появляется записка. Моё сердце начинает колотиться, выпрыгивая из груди с таким же восторгом, как в те моменты, когда мой школьный парень приезжал, чтобы забрать меня на свидание. Это внезапное, холодное, пугающее возбуждение.

      В записке говорится: «Это я. Открывай».

      Я отодвигаю засов и открываю дверь. И вижу Джимми, который стоит, прислонившись к дверному косяку, и улыбается.

— Как ты это сделал? — шепчу я. — Кого ты подкупил?

      Он прижимает палец к губам и качает головой. Затем он наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Никто не должен знать. Ладно?

Я киваю.

— Потому что это слишком против правил.

Я снова киваю.

— Но я не мог держаться от тебя подальше. И ни за что на свете я не окажусь на другом этаже.

      Джимми берет меня за руки и отводит назад, укладывая на кровать. Она большая, королевского размера, с хрустящими белыми простынями, гораздо более причудливая, чем я ожидала для такого места, как это. Пахнет отбеливателем и моющим средством, но сквозь все это я чувствую его запах. Этот глубокий, теплый запах — его и только его. Джимми говорит мне:

— Мне жаль, что в самолете всё было так поспешно. Я чертовски ненавижу это.

— Я тоже.

— Я до чёртиков рад, что ты здесь.

Он целует меня медленно и осторожно, прижимая мою челюсть рукой.

— У тебя есть планы на вечер? — спрашивает он, почти не выпуская изо рта воздух.

— Нет, — говорю я ему, улыбаясь. — А у тебя?

Языком Джимми исследует мою шею, ключицу, и то место, где он меня отметил.

— Обычно я смотрю игры. Иногда я не сплю полночи, наблюдая за ключевыми моментами. Но не сегодня.

— Именно это я и хотела услышать, — говорю я. — Я хочу завладеть всем твоим вниманием.

      Джимми слегка смеется.

— Собираешься заставить меня оторвать взгляд от приза?

      На самом деле, как раз наоборот. Просто небольшое отклонение от курса, чтобы держать его свободным, чтобы изменить его. Чтобы избавиться от этих старых стереотипов, которые так неоправданно усложняли для него всё. Я ни за что не позволю ему работать всю ночь.

— Нам нужно расслабиться, — говорю я ему. — Тебе нужно действовать медленно. Я не хочу, чтобы ты усугублял свое положение. — Я опускаю руку ему между ног. Его яйца огромны и тяжелы, и я слегка потягиваю их. Джимми тут же стонет мне в плечо, прижимаясь губами к моему свитеру. — Сделаешь это?

Он кивает и поднимает голову.

— Да.

— Потому что я официально работаю на «Медведей», Джимми Фалькони. Ты мой единственный пациент. Я отношусь к этому очень серьезно.

— Хочешь залезть со мной в ванну?

Я смотрю в окно на «Барнс энд Нобл»¹ на другой стороне улицы. Дело в том, что каждый раз, когда Джимми входит в меня, он ведет себя так, будто это последнее, что он когда-либо сделает. Настойчиво, яростно, агрессивно.

Но сегодня мы должны сделать это по-другому. Я хочу, чтобы он немного вышел из игры. Я хочу, чтобы это было как угодно, только не обычно. Как угодно, только не ожидаемо.

— Ты не можешь покинуть здание, да? — спрашиваю я его.

— Под чёртовым замком. Узники «DoubleTree».

— А что насчёт меня?

Джимми приподнимается на локтях и целует меня в подбородок.

— Ты сможешь уйти, я уверен. Но я этого не хочу.

Я снова смотрю на книжный магазин.

— Дай мне двадцать минут. Я приду к тебе в комнату.

— Что ты задумала? — спрашивает Джимми. — И почему я ещё не внутри тебя?

Боже мой.

Но я не отвечаю. Вместо этого я притягиваю его к себе для ещё одного поцелуя. Я чувствую, как он крепко прижимается ко мне, но мне нравится быть главной. Заставлять его ждать. Заставлять его стонать.

И он стонет мне в рот, крепко сжимая моё тело в своих руках.

Вопреки инстинктивной силе каждой клеточки внутри меня, мне удается оттолкнуться от Джимми и выскользнуть из его хватки.

— Я собираюсь кое-что купить. Я сейчас вернусь.

— Я буду здесь, — шепчет Джимми, а затем вытягивает своё сексуальное тело, перекидывая одну ногу за другой через край кровати. Он взбивает подушку и кладет её себе за голову, а потом тихо, очень тихо, говорит:

— Жду. Закажу еду в номер. Наберу пенную ванну.

      Я хватаю свою сумочку и наклоняюсь, чтобы поцеловать его, затем выхожу за дверь и бегу по коридору. Радович всего в нескольких комнатах от нас. Это будет непросто.

      И так трепетно.

      Бедром я открываю дверь на лестницу и бегу вниз на четыре этажа к боковому выходу, который выходит на огромную, почти пустую парковку.

      Иду в «Барнс энд Нобл», потому что нам нужны ресурсы. Нам нужен проводник. Нам нужно двигаться медленно.

      Я осознаю, что мне нужно намного больше знаний, и Интернет мне в этом не помощник. Пора обратиться к старой школе. Пора вернуться к истокам.

      Пришло время для тантры.

______________________________

Примечание:

1 — «Барнс энд Нобл» — крупнейшая в США компания по продаже книг.

Глава 39

Джимми

      Я вешаю табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» только на свою дверь. Если повесить такую же на дверь Мэри — это будет через чур подозрительно. Я смотрю в окно, но нигде её не вижу. Не теряя времени зря, я звоню в службу обслуживания номеров.

      Я заказываю два бургера, что для меня не является чем-то необычным. Никто на кухне не увидит ничего необычного в том, что профессиональный защитник ест за двоих. Я не могу заказать шампанское, что бесит, но могу заказать вазу с фруктами.

— И побольше клубники, — говорю я даме на другом конце провода. — Чем больше, тем лучше.

      А потом я жду. И жду. Но Мэри по-прежнему нет. Стук в мою дверь звучит официально, и я понимаю, что это сотрудник отеля, ещё до того, как парень по ту сторону двери кричит:

— Обслуживание номеров!

Я впускаю его. Он расставляет всё на столе. Я даю ему «пять» и выписываю чек.

— Удачи вам завтра, — говорит он себе под нос.

— Ты что, фанат? В стране «Бронкос»?

Он сияет.

— Я вырос в Нейпервилле. — Парень оглядывается вокруг, а затем делает несколько отборных ходов из перетасовки Суперкубка. — Я буду болеть за вас, ребята! — он пожимает мою ладонь двумя руками, после чего следует старое братское движение: пожатие плеч. Он достает из кармана маленький блокнот, открывает его на чистой странице и протягивает мне ручку. — Вы не возражаете?

Я царапаю свое имя поперек страницы, и он улыбается, пряча его обратно в куртку.

— Вперед, «Медведи»!

Мне это нравится. Хороший знак — находиться на вражеской территории и раздавать автографы болельщикам. Как сказала бы мама Вальдеса: «Это предвещает хорошее будущее».

      Когда парень из обслуживания уходит, я заглядываю под теплые салфетки и сразу же начинаю пускать слюни. Поэтому я вновь смотрю в окно.

      По-прежнему ничего.

      Вернемся к бургеру, по крайней мере, к моему. Они выглядят довольно-таки печально, потому что это специальное питание перед игрой — всего лишь половина булочки и печёный картофель вместо фри. Я знаю, что все становится с ног на голову, когда команда въезжает в отель. Сотрудники отеля опустошают все мини-бары и даже не дают нам доступ к порно. Но на самом деле меня это не волнует. Никогда особенно его не любил, а теперь уж точно не хочу, потому что у меня есть своё развлечение прямо по соседству.

      Только вот Мэри нет. Её до сих пор нигде не видно, а я жду. Всё ещё вне поля зрения, а я жду. Я смотрю в окно. Я её совсем не вижу. Я сажусь на кровать.

      Чёрт. Что, если с ней что-то случилось? Куда, черт возьми, она могла пойти?

      Я встаю, снова смотрю в окно и вдалеке замечаю Мэри. Я не собираюсь лгать, моё гребаное сердце переворачивается в груди. Высокая, стройная и такая красивая, с волосами, блестящими в лучах низкого зимнего солнца.

      Она рассеянно ходит туда-сюда по парковке, не обращая никакого внимания на внешний мир, но очень внимательно следя за тем, что написано в книге, которую она держит в руке. Когда Мэри подходит ближе, я вижу, что у неё с собой около десяти разных книг.

— Какого черта ты там делаешь? — спрашиваю я у окна.

Что бы она ни делала, это ей очень интересно, и Мэри полностью поглощена. Она подносит руку ко рту и улыбается. Её походка немного замедляется, и она сворачивает к каким-то припаркованным машинам. Я смотрю, как она переворачивает страницу, а потом откидывает волосы в сторону.

Её рука движется ко рту, как будто она думает.

«О чем ты думаешь Бога ради?»

— Просто вернись сюда, — говорю я стеклу. — Дай мне добраться до тебя своими гребаными руками.

      А потом, словно услышав меня, она поднимает глаза. Я тяну к ней руки, чтобы сказать: «Какого черта, красавица?»

      Мэри надевает сумочку на плечо, закрывает книгу и улыбается мне. Она постукивает пальцем по книге и направляется к боковому входу.

      Я внимательно прислушиваюсь. Её шаги приближаются по коридору, дверь открывается и захлопывается. Затем я слышу звук пластикового пакета на её кровати. Я хватаю миску с клубникой и открываю обе двери.

      По всей постели разбросаны книги. Поначалу до меня вообще не доходит что происходит. Это какая-то сумасшедшая мешанина спортивных образов и Камасутры. Я смотрю на названия и вижу такие слова, как «Чемпион» и «Сексуальное удовлетворение».

Мэри вылезает из пальто с озорным и дьявольским выражением в глазах.

— Ты мне доверяешь? — спрашивает она, протягивая руку и проводя ладонью по моей шее и волосам.

— Чёрт возьми, да.

— Я имею в виду, реально доверяешь мне?

      Я смотрю на книги и вижу лицо Пейтона Мэннинга поверх лица Будды.

— Хорошо, — шепчет она, прижимая меня к кровати. — Я знаю, что ты хочешь доминировать надо мной, заставить меня подчиниться... Оплодотворить меня…

О, чёрт, как это звучит... Я притягиваю Мэри ближе и цепляюсь большими пальцами за её брюки, чтобы начать их стягивать. Но она останавливает меня, хватая за запястья.

— Но сегодня я хочу сделать кое-что другое. Сегодня вечером. — шепчет она и прикладывает прелестный пальчик к моему виску. — Сегодня вечером я хочу попасть сюда.

— Мне нужно трахнуть тебя. Жестко. Прямо сейчас, мать твою, — говорю я ей тихо и злостно на ухо. — Я не хочу заниматься херней в стиле Нью-Эйдж¹. Я хочу, чтобы моя сперма была внутри тебя, как и обычно.

      Но она садится на меня верхом, стягивает водолазку и качает головой, прижимая пальцы к моей груди. Она опускает вес своего тела на моё, но мы оба всё ещё наполовину одеты, и это делает меня ещё более безумным.

      В глазах Мэри вспыхивает новый огонёк. И она шепчет:

— Ты мне не босс, Джимми Фалькони. Только не сегодня.

***

Мэри встает с моих колен и идет задернуть шторы. Комната погружается в полумрак, и тень от ее тела падает на моё. Словно читая мои мысли, Мэри подходит к двери и проверяет, заперта ли она, затем делает то же самое в моей комнате.

Когда она возвращается, то поднимает палец, призывая меня подождать. Она наклоняется к моему уху и шепчет:

— Я собираюсь раздеться для тебя. Но ты не сможешь ко мне прикоснуться.

— Я так, чёрт возьми, не могу. — Я провожу рукой по её заднице.

— Нет. Только не сегодня. Этой ночью ты повинуешься мне.

Слова застревают у меня в горле, и я с трудом сглатываю. Я притягиваю её к себе.

— Я не такой парень. Я не могу двигаться медленно. Не с тобой

— Всё ты можешь, Джимми. Ты можешь сделать всё, что пожелаешь.

Затем она отступает назад и хватает стул, стоящий за столом, кладет на него ногу и медленно — так чертовски медленно — расстегивает молнию на одном ботинке. Она проделывает то же самое с другой ногой, а затем медленно выскальзывает из носков.

      Свет заходящего солнца проникает сквозь щель в занавесках, посылая длинные, ясные солнечные лучи вверх по её телу, по её изгибам и впадинкам, подчеркивая идеальную линию её декольте. Стоя передо мной, Мэри начинает расстегивать мой ремень.

      В её глазах я вижу решимость, которая просто убивает меня. Как будто у неё имеется какой-то секрет, и мне придется потрудиться, чтобы узнать его.

      И вот, нежно, медленно, как она и просила, я прикасаюсь к ней. Кончиками пальцев вверх по изгибу её позвоночника. Мурашки бегут по телу, стягивая её кожу. И её соски.

— Черт, — шепчу я.

      И что же Мэри делает?

      Подмигивает.

      Держа руку на поясе, она указывает мне подняться и встать с кровати. Я делаю это, и наконец-то возвышаюсь над ней.

      Мэри расстегивает мою ширинку и стягивает брюки на пол. Но не трогает мой член, ни разу.

      Вместо этого она встает на цыпочки.

— В кровать. Сейчас же.

— Да, мэм.

— Хороший мальчик.

— К чёрту тебя.

— Ложись в постель. Ты же знаешь, что тебе это понравится. Так что просто сделай это, наконец.

      Да. Окей. Хорошо. Охрененно горячо. Я не думал, что мне это понравится, но с этой пульсацией в моих яйцах и члене не поспоришь.

      Это мне нравится. Поэтому я делаю именно то, что она говорит.

______________________________

Примечание:

1 — Нью-Эйдж — религии «нового века» — общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера.

Глава 40

Мэри

      К сожалению, у меня не было времени прочесть столько, сколько хотелось бы, но зато мне в голову пришла идея, которая плавно перетекла в продуманный план.

Сейчас мы оба голые, Джимми лежит на кровати, а я, стоя над ним на коленях, наклоняюсь вперед и целую его шею. Его щеку. Прикусываю его за губу зубами. Его руки, такие массивные и сильные, поднимаются к моей спине, но не удерживают меня. Он слушается. Это именно то, что мне и нужно.

      Член Джимми невероятно твердый в моей руке, а его кожа мягкая. Я прижимаю его к своему входу.

— Смысл всего этого не в том, чтобы кончить.

Я сказала это так тихо, что Джимми меня не услышал. Поэтому я наклоняюсь вперед и снова шепчу ему на ухо:

— Дело не в оргазме. Если ты кончишь, то все испортишь.

— К черту это.

— Просто попробуй. Пожалуйста.

Он прикусывает губу и впивается пальцами в мои бедра.

— Ладно.

      И тогда я начинаю опускаться на него.

      Миллиметр.

      За.

      Миллиметром.

      Мы вместе наблюдаем, как это происходит. Я слышу, как у Джимми перехватывает дыхание. Затем я поднимаю голову и вижу, как его глаза слегка закатываются за почти закрытыми веками. Еще миллиметр — он вновь стонет.

      Все это время я стараюсь быть максимально расслабленной.

— Ты знаешь, как я хочу сжать тебя, но не делаю этого.

— Хорошо, — выдыхает он, пытаясь притянуть меня к себе. Я очень хочу позволить ему сделать это, но еще больше я хочу сделать с ним нечто новое. Провести еще один день вдвоем, забывая о приличиях и остальном мире, окружающем нас. Кажется, этот моё новое любимое занятие.

      Через минуту внутри оказывается только его головка, а мои бедра горят, но это приятная боль. Я никогда не видела, чтобы Джимми выглядел таким беспомощным, но в то же время испытывал такое безграничное удовольствие. Он кладет руки мне на бедра и вместо того, чтобы потянуть, поддерживает меня. Держит меня, позволяя мне опускаться на него еще медленнее, чем раньше.

      Еще через тридцать секунд он начинает раздвигать мои стенки, и его руки хватают меня и начинают тянуть быстрее.

— Медленно, — говорю я.

Я чувствую его так, как никогда не чувствовала другого мужчину. Каждый дюйм его тела, каждый изгиб. Здесь нет трения, только связь.

— Господи Боже, Мэри.

— Я знаю, — шепчу я в ответ. О Боже, я знаю.

      Это противоположно тому безжалостному способу проникновения в меня, к которому я привыкла. И меня поражает, что вместо того, чтобы он брал меня, я медленно, мощно, осторожно беру его.

      Что очень, очень сексуально.

      Я пытаюсь вспомнить хоть что-то из прочитанного. О магнетизме и полярности. Я протягиваю руку и прикладываю ее к его сердцу. Взгляд Джимми скользит по моей руке, и он повторяет за мной, будто читал ту же самую книгу.

      Дыхание Джимми замедляется, и когда я уже на полпути вниз, он откидывает голову на подушки. Мышцы его грудной клетки напрягаются, а плеча растягиваются и изгибаются.

      Я прижимаюсь губами к его груди и нежно посасываю сосок. Джимми подносит руку к моей голове и удерживает меня. И всего лишь. Просто держит меня. Осторожно и тепло, абсолютно без всякой силы.

      Как только он входит в меня до конца, я позволяю своему весу полностью опустится на него. Инстинктивно Джимми начинает медленно входить в меня снизу, но я прижимаю руки к его бедрам, чтобы остановить.

— Просто будь внутри меня. Вот так.

      Я не прижимаю его к себе, но не дразню. И, о Боже, как же мне хорошо. Я позволяю себе расслабиться на нем, чтобы втянуть его так глубоко, как только смогу, без всякой спешки. Правда в том, что у нас действительно есть вся ночь. Если она нам понадобится.

      Когда проходит несколько секунд, и мы оба успокаиваемся, я смотрю ему в глаза.

— Мне нужно знать, чего ты боишься больше всего на свете.

      Джимми хмурит брови.

— Сейчас подходящее время для этого?

      Я киваю.

      Он становится серьезным, сосредоточенным и доверяет мне, как и обещал. Наконец, Джимми говорит:

— Я ничего не боюсь.

      Я наклоняюсь и сильно целую его, продолжая держать своё тело расслабленным поверх его. Так что мы — одно целое, он внутри меня, и я вокруг него. Он обхватывает меня руками за спину и медленно и глубоко вдыхает.

— Пожалуйста, скажи мне, — тихо прошу я. — Я хочу знать.

      Его суровое лицо становится немного застенчивым. Слегка уязвимый, Джимми смотрит на край кровати. Я наклоняю его лицо обратно ко мне, и его сильная челюсть покоится на кончиках моих пальцев.

— Я начну первой, — говорю я, заставляя себя немного расслабиться.

      Он кивает, на мгновение прищурившись, словно пытаясь понять, не шучу ли я.

— Да. Начинай первой.

      Чего ты больше всего боишься, Мэри?

      Скажи ему.

      Не лги, потому что он узнает.

      Скажи ему правду, как ты хочешь.

— Все в порядке. — Джимми перекидывает мою косу через плечо. — Что бы это ни было, все хорошо. — Он стягивает резинку и помогает моим волосам свободно упасть на плечи.

      Я позволяю себе потеряться в его глазах. В том, как он ощущается внутри меня. В том, как я себя чувствую рядом с ним. Нужно много мужества, чтобы сказать это. Это не то, о чем я хочу рассказывать, и не то, чем горжусь. И даже не то, о чем я в принципе желаю разговаривать. Но мне нужно ему сказать. И я хочу ему сказать. Если кто и должен об этом знать, так это Джимми.

      Поэтому, глубоко вздохнув, я говорю. Не приукрашиваю и не смеюсь, а просто говорю это. Сейчас, находясь в безопасности, насилие совсем не то, что пугает меня больше всего. Это намного глубже.

— Ты разозлишься, — говорю я, как будто это не мне пришла в голову идея начать такой разговор. Теперь я почти жалею об этом, почти пинаю себя за то, что вообще встала на эту дорожку. Но вот мы здесь. Если я сейчас совру ему, то все пропало.

      И я не позволю этому случиться.

      Поэтому я просто выпаливаю это, быстро и уверенно, как только могу.

— Я ужасно боюсь иметь детей.

      Я готовлюсь к неизбежному, к тому, что все люди любят твердить, к тому, что они считают наилучшим комплиментом. «Из тебя вышла бы замечательная мать».

      Джимми этого не говорит. Он просто изучает мое лицо и подносит большой палец к моей щеке.

— Но почему?

      Есть миллион причин, но только одна из них действительно звучит правдиво.

— Потому что я не хочу расставаться со своей жизнью.

      Он моргает. Его глаза мерцают.

      И снова готовлюсь к тому, что он скажет. «Ты можешь нанять няню!» Или «На всякий случай всегда есть детский сад».

      Прямо сейчас я чувствую себя слишком уязвимой и окаменевшей. Джимми тоже должен почувствовать, как я открыта перед ним. Как я только что добровольно разорвала себя на части.

      Выражение его лица меняется от смущенного к спокойному и умиротворенному, а затем он говорит:

— Я могу понять.

      Что за красивые и честные слова. Джимми держит мою руку в своей, все еще оставаясь твердым внутри меня.

— Это я понимаю.

— Правда?

— Да. Это действительно так.

      Я медленно выдыхаю.

— Разве это не проблема?

Не знаю, что со мной происходит, но мои губы начинают дрожать. Я думаю о том, что он сказал мне вчера вечером, и о том, как сильно я была увлечена этим, но сейчас все по-другому.

      — Для меня? Для нас? — Джимми качает головой без малейшего колебания. — Черт возьми, нет.

      Я позволяю себе погрузиться в Джимми чуть глубже. Думаю, что он все еще такой же жесткий, как и раньше, но теперь он стал частью меня, стал настолько един со мной, что трудно объяснить это словами. Мы просто здесь, вместе.

      — Как бы я ни старалась, эта мысль не укладывается у меня в голове. Дети кажутся мне концом света.

      Джимми снова кивает, но ничего не говорит. И мне приходится снова заполнять тишину.

— Ты, наверное, думаешь: Что за ужасные вещи ты говоришь? Что за женщина может так думать?

      Джимми улыбается.

— Знаешь, что я на самом деле думаю? — он слегка приподнимается, все еще оставаясь внутри меня. Я обхватываю его ногами, удивляясь тому, как это естественно. Не секс ради секса — чтобы кончить, кричать и стонать в подушку. А просто, чтобы быть вместе. Только мы. В середине дня. — Если ты не хочешь детей, значит, так тому и быть. Я полностью это понимаю.

      Без всякого предупреждения слезы начинают катиться по моим щекам. Я чувствую себя такой свободной, сказав это.

      — Дети и меня, бл*дь, пугают, — говорит Джимми, крепко обнимая меня. Он прижимается щекой между моих грудей, и я обнимаю его голову.

      Одна из слез падает с моей щеки и приземляется на тыльную сторону моего большого пальца, а затем скатывается в его волосы.

— Серьезно?

      Джимми кивает.

— Да. Пугают меня до смерти.

      Я улыбаюсь и провожу пальцами по его волосам.

      — Они как не социализированные взрослые. Жуткие. Энни — нет, но это только потому, что я ее знаю.

      Энни. О, черт. Я совсем забыла про Энни, рассказывая, как одна мысль о детях заставляет меня хотеть сбежать. Но сейчас мы должны быть честны друг с другом. Все дело в правде. И то, что я сказала — правда. Простая истина.

      — Женщины принимают на себя основную тяжесть, — говорит Джимми как ни в чем не бывало. — Им достается больше всех. Не имеет значения, что кто-то говорит.

      У меня снова начинаются течь слезы, но не от горя, а от восхитительного чувства облегчения. Джимми вытирает слезы с моих щек и шепчет:

— Теперь моя очередь.

      — Да.

      Он обнимает меня за талию, и я чувствую, как его пальцы касаются моего позвоночника.

— Знаешь, мне это нравиться. Чертовски сильно.

      — Мне тоже, — шепчу я в ответ. — Не думаю, что это было бы так с кем-то, кроме тебя.

      Он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Я чертовски боюсь, что завтра проиграю. Что вся моя карьера пойдет коту под хвост. Всю свою жизнь я беспокоился о завтрашнем дне и игре, которая может все изменить. Если мы завтра выиграем, то поедем на чемпионат. И если мы выиграем чемпионат, то попадем в Суперкубок. Я проиграл множество таких игр, Мэри. В моей голове и в прошлом. Другого шанса у меня не будет.

      — Ты думаешь, что проиграешь? — я слегка наклоняюсь вперед. При этом я непроизвольно сжимаюсь вокруг него, и Джимми стонет. Так что я расслабляюсь, расслабляюсь и снова расслабляюсь. Пока мы снова не станем единым целым.

      — Да, я думаю, что проиграю, — говорит он с затуманенными глазами. — Не смей никому об этом говорить, но я думаю, что проиграю.

      — Но почему?

— Я не знаю, — говорит Джимми, прижимаясь лбом к моей грудной клетке. — Потому что я ни хрена не помню, как побеждать.

      — Ты выиграл на прошлой неделе, — успокаиваю я его.

      Джимми смотрит на меня снизу вверх.

— Да.

      — И…

      — Это другое. Завтра игра важнее. Это еще хуже.

Такие мысли я уже слышала от него раньше. Джимми думает не о том, как праздновать победу, а беспокоится о возможности испортить все в следующем раунде. На самом деле многие люди всю жизнь больше беспокоиться о своем провале, чем о победе. Но если бы я могла стереть такой настрой из головы Джимми, то сделала бы это. Чтобы он увидел, какой он замечательный. Какой сладкий и талантливый.

      — А что будет, если ты выиграешь? — спрашиваю я. — А что будет, когда ты выиграешь?

      Джимми отрицательно качает головой.

— Этого не случится. Но не говори команде, что я так думаю.

      — Ничто из того, что ты мне скажешь, не выйдет за пределы этой комнаты. Когда-либо.

      Его ноздри раздуваются. Кажется, настала очередь Джимми плакать. Это разбивает мне сердце. Этот массивный мужчина, доведенный до слез в моих объятиях. Но и это большая честь. Это не секс.

      Это и есть любовь.

      Любовь, о которой я даже не подозревала.

      Иррациональная, внезапная, головокружительная любовь. Та любовь, которая заставляет людей жениться.

      Та любовь, которая меняет все.

      Навсегда.

      — Я думаю, что ты победишь. Уверена, что так и будет, — говорю я Джимми.

      Он быстро моргает несколько раз, чтобы смахнуть слезы.

— Ты, правда, так думаешь?

      — Да, я это знаю. — Я не вру. Не думаю, что смогу соврать, даже если попытаюсь. Только не так. Не сейчас. — В глубине души я верю, что ты можешь победить. Не знаю, почему ты тоже в это не веришь.

      Джимми снова сжимает губы и растворяется в моих объятиях.

— Я так боюсь облажаться, Мэри. Я так боюсь, что они собираются меня продать. Ведь я только что нашел тебя.

      — Знаю. — Я прижимаюсь лбом к его лбу. Он движется внутри меня, раздуваясь и давя на те части, о существовании которых я даже не подозревала. Чем больше мы говорим, чем больше мы делимся, тем ближе мы подходим к чему-то абсолютно совершенному. — Ты никуда не денешься. Тем более, если я имею к этому какое-то отношение. Ты просто должен в это поверить.

      — Да, — говорит Джимми. Но я вижу, что он на это не купился.

      — Поверь мне, Джимми Фалькони. Верь мне.

      Мы сидим не двигаясь очень долго, пока, наконец, Джимми не начинает медленно, очень медленно входить в меня снизу, в гипнотическом ритме, который отличается от любого другого опыта, который я когда-либо испытывала.

      — Мне это нравится, — говорит он, притягивая мою шею к себе для поцелуя.

      — Мне тоже.

      Один медленный, нежный толчок, затем еще один

— Так чертовски хорошо.

Глава 41

Джимми

      Когда мы просыпаемся, у меня нет обычного прилива адреналина, который я, как правило, испытываю в день игры. Вместо этого я чувствую себя спокойным, практически опьяненным. Ею.

      Удостоверившись в том, что Мэри укрыта, ей хорошо и уютно, я встаю и иду в ванную. Протираю сонные глаза и принимаюсь за душ. Опустив руку под воду, я даю ей прогреться. Я уже давно понял, что если ты хочешь принять горячий душ в день игры, лучше встать пораньше. На планете нет такого отеля, который мог бы поспеть за 60 парнями, убивающими время в душе, офигенно нервничающими и желающими скорейшего наступления завтрашнего дня. Я принимаю душ наспех, по привычке — ещё одно правило поведения в дороге, — а когда выхожу, Мэри уже ожидает меня с рулоном терапевтической ленты в одной руке и парой маникюрных ножниц в другой.

— Пошли, чемпион. Давай подготовим тебя к игре.

      После того как я вытираюсь, она совершает осторожные аккуратные движения, оборачивая ленту вокруг моих мышц. Заставляя меня поднимать и опускать руку, Мэри мягко, но настойчиво приклеивает ленту кончиками пальцев, пока мое плечо не покрывается паутиной перекрещенных лент.

      А потом она опускается на колени. Было время — не так уж и давно — когда я бы немного пошутил на этот счёт.…

      Но не сейчас. Из-за вчерашней ночи, чёрт бы её побрал. Прошлая ночь изменила всё.

      Она аккуратно накладывает ленту на внутреннюю сторону моего бедра тремя аккуратными полосками. Я смотрю, как она заботится обо мне, и просто теряю дар речи. Это делает меня слабым, из-за чего я вынужден держаться за раковину. Ее пальцы прижимают ленту к моей коже, а затем она смотрит на меня.

— Ну, как?

— Идеально.

      Мэри тянется за банкой Адвила и протягивает ее мне. Я кладу четыре таблетки на ладонь и проглатываю их без воды.

      Она качает головой, глядя снизу вверх.

— Как грубо.

— Но ты же знаешь, что я мягкий, — я прижимаю руку к груди. — Вот здесь.

Уголки ее глаз морщатся, когда она улыбается.

— Сегодня с тобой все будет в порядке. Я буду рядом с тобой.

Я убираю ее волосы со лба и обхватываю рукой подбородок.

— Да.

— А теперь последнее. Кто-нибудь еще увидит это место? — спрашивает Мэри, указывая на спортивную ленту высоко на моей ноге.

— Нет, только ты.

      Она поворачивается и достает из сумки тюбик губной помады. Аккуратно и густо накладывает её, глядя в зеркало, а затем, вновь опустившись на колени, оставляет нежный поцелуй на ленте с внутренней стороны моего бедра.

***

      Мэри первой направляется к автобусам, а я решаю выйти следом. Я забираю книги из ее комнаты и засовываю их в свой чемодан, который застегиваю на молнию и запихиваю в шкаф. Затем я смотрю на свой телефон. Прошла ровно одна минута.

      Поэтому я открываю свой чемодан, достаю том «Сердце тантрического секса» и листаю его. Это немного хипповая книжка, что мне очень даже нравится. Не слишком заумная и не слишком вычурная. Просто чертовски сексуальная.

      В этой книге есть место нежности, что мне тоже нравится. Я люблю порно так же сильно, как и любой другой парень, но это совсем другое дело.

      Она совсем другая.

      Иногда Вальдес проделывает что-то типа гадания, открывая книгу на случайной странице. По-моему, он называет это «библиомагией», не помню точно, но уверен, что как-то так. Он обычно делает это с Библией, потому что она его книга заклинаний. Словно хиромантия для книжного червя. Все ответы внутри книги, вы просто должны их найти.

      Так что я пробую.

      Закрываю глаза и опускаю палец на страницу. Мой палец приземляется на Главу 15 «Сила любви» и строчку «Любовь освободит тебя, если только ты ей позволишь».

      Черт. По моей руке пробегают мурашки.

      «Любовь преобразит твой мир, если ты поверишь, что это возможно».

      Я теряюсь в словах. В том, насколько они правдивы и насколько возможны, пока не раздается тяжелый стук в мою дверь и Вальдес не кричит: «Давай, приятель! У нас тут игра, которую нужно выиграть!»

      Как можно быстрее, я хватаю обложку «Сознания чемпиона», обматываю ею книгу по тантре и кладу в сумку. Но вдруг, кое-что на прикроватном столике привлекает мое внимание. Мэри оставила свое кольцо в моей комнате рядом с будильником. Я верчу его в пальцах. Эта штучка совсем крошечная, едва налезает на первый сустав моего мизинца.

      Я мог бы унести его обратно в ее комнату. Но я опаздываю, Вальдес ждет, а иметь талисман удачи никогда не помешает. Абсолютно никогда.

Глава 42

Джимми

Чертов Бронкос. Без шуток.

Мы начинаем неплохо, с приличным ответным ударом, который дает нам хорошую позицию на отметке сорок. Сегодня ясный, холодный осенний день. День победы. День для хороших чёртовых дел.

Но первое, что они делают, — это тачдаун. В первые двадцать секунд игры.

Придурки.

С такими мыслями в моей голове мы вновь выходим на поле. Я сосредотачиваюсь. Я успокаиваюсь. Я обдумываю это. Вальдес бросается ко мне, и защитник проходит между моим левым подкатом и защитой. Классический вишбоун. Тройной вариант…

Но потом, один за другим, все варианты, как говорится, отпадают. Сначала Вальдес вступает в быстро обостряющуюся драку с одним из защитников, которая начинается с того, что защитник кричит: «Чертовы гватемальцы!» в его лицевую маску, и с этого момента ситуация экспоненциально ухудшается. Потому что знаете, кто гватемалец? Мой грёбаный защитник.

Вот такие дела.

Мне нужно быстро решить, как немного изменить игру, ожидая, пока мой полузащитник появится слева от меня.

Но он этого не делает.

Потому что его жена гватемалка.

Бл*дь, бл*дь.

А второго моего полузащитника сбивает эффектный хомут, который происходит так чертовски быстро, что судьи даже не видят этого. Ублюдки.

Как будто вся моя наступательная линия внезапно превратилась в латиноамериканских воинов, сражающихся за социальную справедливость. Прежде, чем мы успеваем сделать первый тачдаун, защита противника охватывает меня, роясь, как огромные хищные сине-оранжевые шершни.

Когда я восстанавливаю некоторое подобие равновесия, в ярком холодном небе надо мной я слышу, как Радович в сторонке кричит: «Что? Бл*дь!». Я оглядываюсь и вижу, как он расплющивает еще одну банку Red Bull и смотрит на меня, раскинув руки в ярости, с таким красным лицом, какое под силу сделать только профессиональным главным тренерам. Будто у него осталось только две секунды до коронарного удара, но он слишком крепкий орешек, чтобы упасть замертво на поле.

Один из защитников противника помогает мне встать и шлепает меня по заднице. «Добро пожаловать в долбаный Майл Хай Сити, Фалькони. Кажется, мы чертовски тебя опустили».

Ублюдок.

Еще я охренеть как запыхался, потому что Радович заставляет меня идти в неподготовленное наступление, что чертовски не нормально, когда вы находитесь так высоко от уровня моря. Я почти не вижу здесь птиц. Пусть меня и называют Соколом, но даже мне нужен кислород, и это плохо.

И вот к концу первой четверти у меня возникает то давнее тревожное ощущение, что мы по-королевски, эпически, полностью, профессионально вы*баны. Когда нападающий Денвера медленно, но верно марширует по полю, Мэри появляется рядом со мной с баллоном кислорода, который накидывает мне на лицо. Она включает его на полную мощность, и внезапно мир начинает проясняться.

Но от ясности в голове мне становится только хуже. Наша линия защиты не выдерживает атаки. Ничего подобного я еще не видел. Складывается ощущение, что этих ублюдков из Бронкос накачали наркотиками, и я просто наблюдаю за игрой сквозь пальцы, не вмешиваясь в происходящее.

Мэри подходит и протягивает нам с Вальдесом бутылки воды. Она смотрит мне в глаза, раздувая ноздри и стискивая зубы.

— Что?! — говорю я. — Это не я!

— Джимми! — рычит она.

И бросает мою бутылку воды на скамейку, прежде чем уйти.

И тогда Вальдес издает смех Санта-Клауса.

— Заткнись, — говорю я, но его улыбка настолько заразительна, что я буквально ничего не могу с собой поделать.

— Вы такие милые, — смеется он. — Супер милые. У вас достаточно огня, чтобы оставаться в браке семьдесят лет.

— Ты просто...

— Ты знаешь, что я прав, чувак. Ты, блин, это знаешь.

Мы опять на поле и снова не везет. Одна блокированная атака за другой, одна неполная передача за другой. Одна нога за пределами поля при идеальном ответном ударе.

Проклятье.

На перерыве в раздевалке Радович произносит речь. Он пугающе спокоен, как умирающий или серийный убийца.

После короткой речи, которая воодушевляет, как удар по яйцам, я встаю и иду к своему шкафчику. Внутри записка. «КЛАДОВКА УБОРЩИЦЫ. СЕЙЧАС ЖЕ».

Я беру её, вытираю пот с лица и выхожу в коридор. Это, конечно, супермило, но Мэри совершенно ничего не знает о футболе. Поэтому мне придется объяснить ей, что двадцати минут недостаточно, чтобы перевести дух, и у меня просто нет времени на тайные связи в секретных кладовках, как бы чертовски сексуально это ни звучало. Я осматриваю коридор, но не вижу ничего похожего на кладовку.

Затем я замечаю ее симпатичный мизинец, торчащий из приоткрытой двери и подзывающий меня подойти ближе.

Я захожу в кладовку, пропахшую лизолом и заваленную таким количеством бумажных полотенец, что позавидует любой супермаркет «Костко». Я наклоняюсь к уху Мэри и говорю: «Нет времени…»

Но она целует меня прежде, чем я успеваю закончить это предложение. Обхватив меня ногами, притянув к себе за майку, она скользит рукой по задней части моих форменных штанов и хватает меня за задницу, глубоко вонзив ногти в мою кожу. Боже, она чертовски милая. Среди всего хаоса есть только она. И я. И, как я заметил, бесконечное множество швабр.

— Джимми, — она пристально смотрит мне в глаза.

Я вытираю след от краски с ее скулы.

— Мэри.

Мои ноздри раздуваются, как у бойца на ринге. Бля, я так сильно хочу ее. Я хочу, чтобы она была медленной, быстрой, грязной и мокрой. Я хочу, чтобы она была готова отдать мне все что угодно.

Но она мне ничего не дает. Мэри стискивает зубы, моргает и говорит: «Перестань так много думать», прежде чем толкнуть меня обратно за дверь.

***

Со вкусом сочных фруктов во рту и запахом кокоса в носу я снова выхожу на поле. И снова их гребанная защита убивает нас, но чудо из чудес, наша держится. После двухминутного предупреждения — 7:0, Бронкос ведут в счете.

Мы выходим на поле еще раз. Я оглядываюсь и вижу Мэри со сложенными как в молитве руками перед губами. Она смотрит прямо на меня, и сегодня ее волосы распущены, как вчера вечером. Она так красиво и неуместно выглядит там, в стороне. Не в спортивной экипировке, а в твидовой куртке. Не в теннисных туфлях, а в ботинках. Я достаточно близко, чтобы увидеть, как она вздохнула, а потом стала нервно покачивать ногой.

Перестань так много думать.

Ребята собираются в строй, и я вызываю 525 F Post Swing¹. Вальдес смотрит на меня между ног и быстро кивает. Это обоснованное решение. Это трудно и чертовски опасно, но должно сработать.

Любовь может все изменить, если вы ей позволите.

Последние несколько высказываний противников взбесили моих защитников, которые теперь выглядят как бешеные собаки, сдерживаемые цепью. Игроки Бронкос знают, что эта глупая история с Гватемалой задевает моих ребят — и они не откажутся от этого.

Поэтому, прежде чем дать команду к атаке, я импульсивно выкрикиваю: «Перестаньте так много думать, и да здравствует Гватемала!»

На меня так не похоже кричать подобное дерьмо, что защита приходит в движение и дает фальстарт.

Толпа вокруг нас ревёт, как один большой разъяренный зверь.

Я смотрю на Мэри. Она сияет, Радович ошеломлен, а его Red Bull взлетает в воздух. Его большие густые брови ползут на лоб, и он кивает мне, показывая, что я хорошо потрудился.

Мы продвигаемся по полю на пять ярдов.

Я призываю игроков бегать и атаковать, распределяя нападение, но защита слишком хороша и останавливает нас. Ничего не получается.

Я пытаюсь прочитать варианты, но ничего не выходит. Ублюдки. Защита сегодня на высоте. И мы возвращаемся назад.

Опять перестраиваемся. Тени становятся длиннее, мы находимся в тенистом, прохладном участке поля, все еще на территории Бронкос. Третий раунд, пятнадцать секунд, выиграть или умереть.

Я наклоняюсь вперед, глядя на своих ребят. Я вижу сомнение в их глазах, хотя они и не собираются этого показывать. И я их не виню.

Я вспоминаю прошлую ночь. Чего ты боишься, Джимми? Почему?

Проиграть. Облажаться.

Ты не проиграешь. Ее лицо. Эта нежность. То, как она держалась за меня.

Я закрываю глаза и даю себе две секунды, чтобы представить что-то кроме этой проклятой игры. Я вижу Мэри на моем диване у камина. Я вижу на улице снег, а она завернута в одеяло. Я вижу ее со мной не только на этой неделе, но и на следующей. В День Благодарения. И через неделю после этого. И еще через неделю после этого по бесконечному календарю на веки вечные.

Я открываю глаза.

Время игры сокращается. Радович рычит из-за боковой линии, и защитники начинают наступать нам на пятки.

Пора, Фалькони. Сейчас или никогда. Любовь изменит ваш мир, если вы верите, что это возможно.

Верю ли я в это?

Да, чёрт подери. Я чувствую её на кончиках пальцев. Я чувствую это в своей крови.

Я снова вызываю 525 F Post Swing, используя наши специальные жесты, но тактика та же. Если я прорвусь на десять ярдов вперед, мы победим. Нам это нужно. А потом я буду беспокоиться о том, что будет дальше.

Я произношу это вслух. Красиво и громко, но в конце я добавляю «Омаха!». Стиль Мэннинга, чтобы разозлить противника и заставить его понять, что пусть они и неплохо играли, но сейчас они ослы. Просто кучка второсортных игроков в подержанной одежде с неподходящими носками. Вот как они начали, и вот как я заставлю их почувствовать себя снова ...

Передача мяча хороша, но Бронкос взволнованы и злы, что заставляет защитников драться прямо передо мной в стиле регби.

Это именно то, что мне нужно.

Мой нападающий проходит небольшую защиту, а моя спина выпрямляется со скоростью, о которой я забыл, что когда-то имел. Я делаю обманный манёвр один раз, затем второй, и защитники сужают периметр.

Затем наш нападающий оказывается в конечной зоне, и солнце светит в его шлем.

Перестань так много думать.

Я смотрю на Мэри. Ее глаза говорят: «Сделай это».

Я не знаю, могу ли я быть хорошим мужем, отцом, или тем мужчиной, которым хочу быть. Но я знаю одно: я могу избавить футбол от дерьма. Так я и делаю. Я остаюсь на месте и пытаюсь сконцентрироваться. Я делаю то, для чего я здесь — чертовски сложный бросок, который принес мне мое прозвище: высокий, изогнутый пас, которого нет ни у кого в игре, и я не мог повторить его минимум год. Но теперь я могу.

Сокол вернулся.

Я отшатываюсь, когда линия защиты рассыпается вокруг меня. Все замирает. Толпа затихает в моей голове. Я хлопаю ладонями по шлему, наблюдая, как мяч летит по небу.

Миллисекунда превращается в минуту, а мяч пролетает 85 ярдов за время, необходимое мне, чтобы вдохнуть. Я слышу собственное дыхание и ее голос. Тот голос. Этот хриплый красивый голос, кричащий: «Да!» На самом-самом верху.

Да.

Пожалуйста, да.

Я смотрю, как Бенитес приседает, а затем прыгает в воздух, и все шесть футов пять дюймов его роста оказываются на три фута выше в небе. Его ноги болтаются в воздухе, как будто он подвешен. Его руки поднимаются вверх, вытянутые в ожидании мяча.

Я тоже жду.

Жду.

Я держу руки по бокам своего шлема.

Не думать так много.

Я сосредотачиваюсь на Бенитесе — его руках, перчатках и его языке, торчащем изо рта.

А потом мяч летит ему в руки.

И он ловит проклятый мяч.

Боже.

Дерьмо!

Я поворачиваюсь и вижу, как Мэри прыгает в объятия Радовича. Банка Red Bullа летит, поворачиваясь в воздухе.

В системе громкой связи звучит голос диктора: «Это Джимми Фалькони с тачдауном для Медведей».

Бл*, да.

______________________________

Примечание:

1 — 525 F Post Swing — одна из видов стратегии нападения в американском футболе.

Глава 43

Мэри

Американский футбол — это жестокий, громкий, агрессивный и грязный спорт, но к тому же совершенно потрясающий. Теперь, когда табло показывает 7:6, я слышу, как Радович что-то кричит одному из игроков. Затем они зовут Джимми, и все трое собираются в тесную кучу.

Игроки, находящиеся в стороне, молчат. Вальдес говорит мне:

— Ты хоть представляешь, что происходит?

Я смотрю на него. Сегодня он действительно выглядит в точности как медведь. Он так сильно вспотел, что черная, жирная краска потекла по его щекам, отчего вокруг его глаз образовались черные круги как у панды. Вальдес достает медовую палочку откуда-то изнутри своей майки.

— Без понятия. Вообще.

— Дело в том, что… — он открывает палочку и посасывает. Затем протягивает мне ещё одну, и я делаю то же самое. — …идея в том, что мы ударим в ту штуку. Если мы это сделаем, мы получим очко. Но, — говорит Вальдес, наклоняясь и делая вид, что завязывает уже завязанный шнурок. — Джимми попробует остановить их. Так что они позволят ему пойти на конверсию¹. Если мы это сделаем, мы выиграем. Если мы облажаемся, мы облажаемся.

В отчаянии я пытаюсь вспомнить фрагменты игры, которой меня научила Википедия.

— Два очка?

— Бинго. И теперь все зависит от твоего мужчины.

Я с силой грызу свою медовую палочку.

— Сможет ли он это сделать? — Вальдес подносит руку к уху и наклоняется ко мне. Я повторяю вопрос в его огромную, вспотевшую, грязную руку. — Он может это сделать?

Вальдес не смотрит на меня, расплющивая соломинку с медом.

— Их защита хороша, но я тебе кое-что скажу. Когда этот ублюдок в игре, — он смотрит на меня сверху вниз, — он в игре. — Я киваю.

А потом Вальдес хватает свой шлем и снова выбегает на поле.

Я сосредотачиваюсь на Джимми. В целом они выстроились по той же схеме, что и раньше. Близко к конечной зоне. Я чувствую, насколько напряжены мои нервы. Я смотрю, как громадный парень, должно быть, семи футов ростом и ни дюйма меньше, грызёт ногти. Я смотрю, как Бреннер, который был таким серьёзным в самолете, смотрит в небо и прижимает ладонь ко рту

Вальдес бросает мяч между ног, и Джимми ловит его. Его ноги медленно, уверенно, но осторожно идут назад, вдавливая дерн, когда он отступает. Противоборствующие игроки, самые большие, самые мощные, самые подлые, начинают двигаться за ним. О Боже, чертова игра. Конечно, это захватывающе, если только мужчина, которого вы любите, не тот парень, которого все пытаются обидеть.

Парень, который поймал тачдаун, что-то кричит Джимми из задней части зачетной зоны. Но он попадает под подкат сбоку и вылетает за пределы поля. И что же делает Джимми? Он смотрит на меня. Один взгляд. А затем хватает мяч и бежит. Его ягодицы двигаются, а квадрицепсы напряжены, он наклоняется, отчего его шлем оказывается впереди остального тела.

Бух.

Толпа мужчин нападает на него как волки. Он теряется в путанице ног, тел и маек. Я ничего не вижу и не понимаю, как вообще кто-то может что-то увидеть. Один из судей попадает прямо в клубок мужчин, и 70-тысячная толпа замолкает.

Медленно, тело за телом все высвобождаются. Пара игроков из «Медведей» вскидывают руки вверх в знак того, что, как я знаю, обозначает очки!

Толпа рычит на них, но судьи не вмешаются.

Еще больше тел отделяется от кучи. Неожиданно появляется туфля. Шлем. Человек за человеком отделяются от кучи. Внизу я вижу его.

Мой Джимми лежит, растянувшись на животе и раскинув руки, как будто собирается нырнуть в бассейн. В его огромных сексуальных руках в перчатках — мяч. Под ним ярко-оранжевая краска.

Напряжение вокруг меня превращается в самое чистое, самое заразительное счастье, которое я когда-либо видела. Взрослые мужчины заливаются слезами, а Радович высоко поднимает руки, заставляя взлететь его русскую меховую шапку. Табло это подтверждает — 7:8. «Медведи» побеждают!

***

В раздевалке царит радостный хаос. Я заглядываю в дверь, но внутрь не захожу. Это их время, их дело, их празднование после такой большой работы, такого количества игр и таких больших надежд. Я обнимаю себя и начинаю думать, как теперь вернуться в отель. Это пустое и грустное чувство — неплохое, но немного похоже на то, когда вы заканчиваете любимую книгу или фильм, и вам так хочется, чтобы вы могли испытать все это снова. Когда я направляюсь к указателю «Выход» в конце коридора, то слышу, как позади меня доносится тяжелый тук-тук-тук. Мое сердце бешено колотится, и я поворачиваюсь. Это Джимми в полном снаряжении — без шлема, но все еще в накладках и краске — бежит ко мне.

Его руки широко раскрыты, и он заключает меня в объятия. Он вспотевший, твердый и просто идеальный. Мои ноги кружатся в воздухе, и его щетина царапает мою щеку.

Не отпуская меня на пол, он бросается через боковой выход на пустой лестничный пролёт.

— Я говорила, что ты справишься, — говорю я, крепко целуя его в щеку. Под моими пальцами его руки скользкие от пота. — Я говорила тебе!

Счастье на его лице показывает мне, как он, должно быть, выглядел в детстве, та же самая невинная, абсолютная радость, которую испытывают дети. Такую испытывала Энни, когда я вручила ей теплое печенье.

— Ты знаешь, что случилось? Я перестал думать обо всем. Я сосредоточился на тебе. И мы выиграли эту гребаную игру, Мэри. Ты сделала это. Ты сделала это.

— Неееет, — я качаю ему головой. — Поверь мне. Я видела. Это всё ты.

В этот момент Джимми целует меня, задыхаясь и улыбаясь. Затем он отстраняется.

— И что теперь? Ты собираешься сбежать?

— Я возвращалась в отель, — говорю я, улыбаясь ему, — ты возвращайся в команду. Тебе нужно многое отпраздновать.

Он прижимает меня к стене, и струйка пота стекает по его горлу на майку.

— Нет, красавица. Я хочу отпраздновать это с тобой. Только ты. Я думаю, ты мой талисман на удачу.

— Стоп, — я чувствую румянец на щеках и слабость в коленях.

— Я не остановлюсь, — он толкает меня бедрами. Его накладки прижимаются к моим бедрам, а его манжета упирается в мой живот. Да благословит Бог того, кто создал эту форму. Благослови, благослови, благослови.

— Открою тебе секрет, — шепчу я ему на ухо. — Я действительно не хочу, чтобы ты останавливался. Больше никогда. Продолжай. Именно так.

Джимми смеется и еще раз целует меня. Мы слышим, как кто-то наверху выходит на лестницу, и он отступает от меня.

— Жди меня в своей комнате, — шепчет он. — Потому что в одной из купленных тобой книг есть глава, которую мы просто обязаны испробовать на себе.

— Но, Джимми, у тебя есть дела. Команда…

— Мэри Монахан. Просто позволь мне поступить по-своему. Ты, блин, знаешь, что, в конце концов, я это получу, — говорит он. — Восемь часов. Ты. В постели. Поняла?

Бабочки порхают внутри меня, подрагивая.

— Поняла.

Джимми подмигивает.

— Хорошая девочка.

А потом он уходит.

______________________________

Примечание:

1 — Экстрапоинт (также называемый: очко после тачдауна, одно-очковая конверсия) — действие команды нападения в американском и канадском футболе. Экстрапоинт — это филд-гол с очень короткого расстояния. Экстрапоинт хоть и стоит одно очко, но бывали случаи, когда из-за незабитого экстрапоинта команда проигрывала матч.

Глава 44

Джимми

Послематчевое интервью пролетает незаметно. Журналисты задают мне вопросы о том, как я это сделал, и я говорю: «Думаю, сегодня просто сосредоточился. Очень сосредоточился». Они спрашивают меня о возможности использования замены, и я говорю: «Посмотрим, что принесет следующая неделя». Меня спрашивают, что там произошло, что изменило ситуацию в середине игры, и я говорю: «Если бы я мог вам сказать, я бы сказал». И они смеются, хохочут от смеха, и я смеюсь в ответ, поправляя пуговицы на своей рубашке и касаясь ее кольца в кармане. Но дело в том, что я не шучу. Если бы я мог рассказать им о ней, я бы рассказал. Я бы сказал, что есть женщина, которая меня изменила. Есть женщина, которая заставляет меня смотреть на мир немного по-другому. Есть женщина, с которой я оказался на другой планете. И у меня нет никаких долбаных планов когда-нибудь снова вернуться на Землю.

И все это время я могу думать только об улыбке Мэри. Ее коже. Ее словах. Уверенности в её глазах, которые заставляют меня верить, действительно искренне верить, что я могу сделать все, что захочу, и даже больше.

Когда я возвращаюсь в отель, то делаю вид, что устал. Я говорю Радовичу, что собираюсь расслабиться, посмотреть немного «Очень странные дела» и завалиться спать.

— Более странных дел, чем что? — спрашивает Радович.

Я так устал, что у меня уходит целая секунда на то, чтобы понять его вопрос. Объяснение этого Капитану Очевидность займет больше времени, чем просто притвориться, что это не имеет значения.

— Да, нет, неважно.

В кармане гудит телефон. Я чертовски надеюсь, что это Мэри спрашивает, где я, и пишет, что ждет меня. Я достаю телефон так, чтобы убедиться, что Радович не увидит никаких сообщений — например, может быть, ее обнаженное селфи перед зеркалом.

Но не тут-то было.

Конечно, это Майкл.

Чертов ты мудак, Джимми.

Ставлю против тебя и что? Ты идешь и выигрываешь.

Сначала я чувствую прилив гнева и желание швырнуть телефон через всю комнату в долбанные поддельные деревья у окна. Но так же быстро я беру себя в руки. Надеюсь, он потерял свою гребаную рубашку в этой игре. Я надеюсь, что эти ублюдки забрали каждую чертову копейку из тех десяти тысяч, которые я ему дал, и, кроме того, каждую копейку, украденную у меня.

Я молча сую телефон обратно в карман.

Я снова смотрю на Радовича.

Он кивает и, черт возьми, улыбается, чего я никогда не видел. Это полностью меняет его лицо.

— Хорошо, сынок, — говорит он, хлопая меня по плечу. — Продолжай делать то, что делаешь. Что бы это ни было, это работает.

Это не что-то. Это она. Но на этот раз он прав.

— Это отличная идея.

Затем я направляюсь к лестнице.

***

Я вхожу в свою комнату, но там темно и тихо. На самом деле так темно и тихо, что я думаю, что Мэри здесь может вообще не быть. Затем я слышу сексуальный мягкий шелест простыней.

— Привет, — шепчет она.

Я закрываю дверь и запираю ее за собой, бросая сумку.

Звук зажигалки рассекает воздух, и вспыхивает небольшое пламя, освещающее лицо Мэри. Она берет свечу с тумбочки и зажигает ее. Я смотрю на ее улыбку при свечах, чертовски захватывающую и прекрасную. Затем на ее волосы и лицо.

— Привет, — шепчу я в ответ.

Она зажигает еще одну свечу, а затем еще одну.

— Где ты это взяла? — спрашиваю я, наблюдая, как ее лицо оживает в тени пламени.

— «Barnes & Noble» в некотором роде универсален. Нам даже принесли шоколада на потом. Так как насчет него?

— Как насчет вот этого, — я притягиваю Мэри к себе и ловлю в том месте, где ее ягодицы соединяются с ногами. Боже.

— Ты уверен, что тебе не следует быть с командой? — мягко говорит она. — Потому что я не против побыть одна.

К черту все.

— Ты не понимаешь? — спрашиваю я, беря простыню и одеяло в руку и медленно стягивая их с ее тела, чтобы она оказалась обнаженной на матрасе.

— Думаю, нет, — я слышу улыбку в ее голосе еще до того, как свет свечи позволяет мне ее увидеть.

— Нет такого места, где я бы сейчас предпочел быть, кроме как внутри тебя. Прямо здесь. Сегодня ночью.

Она перекатывается на колени на матрасе. Свет мерцает на ее профиле, отбрасывая великолепные тени по ее изгибам.

— Ты был таким потрясающим. Ты знаешь это? — я потом она начинает расстегивать пуговицы на моей рубашке. — И, кстати, ты выглядишь очень сексуально в костюме.

— Некоторые ребята после игры остаются в своей форме... Я не из тех парней, — я смотрю, как ее маленькие изящные пальцы расстегивают пуговицу за пуговицей, а затем ее рука скользит по моей груди.

Я беру ее за задницу и подтягиваю ее колени к краю кровати, чтобы мы были телом к телу.

— До тебя, Мэри Монахан, — говорю я, проводя пальцами по ее руке, — я был гребаной катастрофой. Я не мог сосредоточиться. Я не мог думать.

— Я вообще ничего не делала.

Я думаю, это не так. Я провожу пальцами по ее спине, провожу пальцем вниз по изгибу ее бедер, вниз по ее бедрам. Я чувствую ее запах, влажный и горячий, но не трогаю ее киску.

Я чертовски хочу этого, но не делаю.

Но уже скоро, черт возьми.

Глава 45

Мэри

Джимми падает передо мной на колени и начинает целовать моё тело дюйм за дюймом. Он начинает с кончиков пальцев моих ног и поднимается по ногам выше. Его глаза закрыты, лицо расслаблено, и пламя свечей освещает его красивую грудь, виднеющуюся из-под трех расстегнутых пуговиц, до которых я успела дотянуться.

Он целует моё колено, а затем бедро. Своим языком Джимми проводит линию по моим бедрам, целует мой пупок, и я притягиваю его к себе. Его язык медленно и осторожно движется под каждой грудью. Он нежно и благоговейно посасывает мои соски.

Я кладу руки ему на щеки, пытаясь заставить Джимми подняться и поцеловать меня по-настоящему, потому что мне отчаянно хочется снова ощутить вкус его поцелуя на своём языке. Но вместо того, чтобы двигаться вверх, Джимми прижимается лицом к моей груди и целует кончики моих пальцев, один за другим.

— Я не хочу, чтобы это закончилось. Никогда, — шепчет он, прежде чем перейти к моему безымянному пальцу. — Кстати, тебе не кажется, что здесь чего-то не хватает?

Боже мой, моё кольцо. Я пытаюсь вспомнить, где его оставила, но Джимми уже лезет в карман, достаёт кольцо и надевает его камнем наружу, так, как я его ношу.

Но это неправильно. Уже нет. Не сейчас.

— Переверни, — говорю я ему.

Глаза Джимми вспыхивают, и он сильнее сжимает мою руку.

— Да?

— Да, — говорю я, легонько пробегая пальцами по его волосам и задерживая свои руки у него на шее. — Потому что я тоже это чувствую, Джимми Фалькони.

— Ты уверена?

Я киваю ему и протягиваю руку.

— Я никуда не денусь.

— Обещаешь? — спрашивает он, поворачивая кольцо на моём пальце камнем ко мне.

Я никогда его так не носила. И я так счастлива, что мне хочется плакать.

— Обещаю.

И Джимми нежно целует центр моей ладони. Он выпрямляется у края кровати и долго смотрит на меня, проводя рукой по моему животу.

Сегодня вечером на нем не тот ремень, к которому я привыкла, а из блестящей черной кожи с матовой серебряной пряжкой. Я расстегиваю пуговицу на его брюках, и Джимми позволяет мне снова встать на колени. Я стягиваю с него штаны. Пряжка его ремня отскакивает от края кровати, наполняя комнату звуком, напоминающим мне перезвон ветра.

Эта его часть, эта уязвимая, тихая, чувствительная его часть — это то, что мне нравится больше всего. Он мне нравился и на ринге, и на кухонном столе, и на поле, но этот Джимми Фалькони — медленный, тихий, осознанный герой — этот человек мне нравится больше всего.

Теперь моя очередь покрыть его поцелуями. Я начинаю прямо над его боксерами, чувствуя его твердость и длину своей грудью. Я прохожу вверх и вниз по его прессу, а рука Джимми опускается мне на затылок. Не агрессивно, а просто расслаблено. Его кожа теплая после душа, мягкая и гладкая или грубая во всех нужных местах. Секс с ним — это не спутанные конечности и неловкие движения. Мы будто идеально подходим друг другу. Как будто мы всегда ждали, чтобы найти друг друга и во всем разобраться.

Я расстегиваю маленькую пуговицу на его боксерах и беру его яички в руки, сначала в левую, а затем в правую. Джимми упирается мне в плечо и отклоняет голову назад.

Но затем он осторожно кладёт меня обратно на кровать, поворачивает на бок и сгибает колени, обхватив лодыжки своей огромной твердой рукой.

Я слежу за каждым его движением. Его рубашка упала с плеч, и он взбирается на меня сверху, заставляя снова чувствовать себя такой крошечной.

Джимми прижимает меня рукой к талии и, не отрывая взгляда, толкается внутрь меня. Я сжимаю его предплечья, и он шепчет: «Давай вернемся к тому месту, где мы были прошлой ночью».

— С тобой так хорошо, — говорю я ему. — Очень хорошо. — Я уже трепещу внутри для него. Я пытаюсь это остановить, пытаюсь сбавить обороты, но ничего не могу с собой поделать. Потребность прожигает меня. Я хочу заставить его вспотеть. Я хочу заставить его застонать.

— Я хочу, чтобы тот жар и ярость, которые я видела на поле, были внутри меня. Прямо сейчас. Повсюду.

— Чёёёёёрт, — шепчет Джимми. — Я тоже хочу всего этого от тебя. Я хочу быть таким. — Он медленно входит в меня. — Я хочу, чтобы это длилось часами, но я также хочу трахать тебя до отупения на полу в ванной.

— Ты можешь получить все это. Я хочу, чтобы у тебя было все.

— Знаешь, о чем я думал сегодня на поле? — спрашивает он, опускаясь на меня и обхватив меня руками.

— О чём? — я позволяю своему языку задержаться на мочке его уха.

Джимми толкает меня носом.

— Ты. И я. На День Благодарения. У меня дома.

А потом входит немного глубже. Мы останавливаемся на долгую секунду, связанные, пока, наконец, я не нарушаю тишину.

— Мистер Фалькони, ты просишь меня провести с тобой каникулы?

Он нежно и сладко кивает мне в грудь.

— Я хочу немного традиций с тобой. И я не хочу ждать.

Глава 46

Джимми

Два дня спустя, вернувшись в Чикаго, мы с Вальдесом отправляемся в Costco. Сегодня вторник перед Днем благодарения, и здесь настоящий зоопарк. Абсолютное праздничное безумие и — что отлично подходит для нас обоих — рай для любителей порядка. Мы идем по главному проходу мимо телевизоров с плоским экраном, все они, словно в калейдоскопе, показывают красноносого оленя Рудольфа. Я беру упаковку стирального порошка. Пока Вальдес подъезжает к тележке с образцами соуса из красного перца, я беру кондиционер для одежды и обращаю внимание на розы.

Я выбираю красивые, почти антикварные розовые цветы, более темные по краям и светлые около стебля. Я уже осыпал Мэри красными розами, так что пора внести разнообразие.

Пока я кладу их в тележку, Вальдес возвращается ко мне с тремя упаковками красного перца. Он бросает одну из двух упаковок в мою тележку и направляется к копчёным колбаскам. Я смотрю, как парень в кепке «Медведей» говорит своей жене: «Ты знаешь, кто это?»

А потом взгляд парня падает на меня.

Бл*дь.

Но вместо того, чтобы стиснуть зубы, он расплывается в широкой улыбке и говорит: «Джимми Фалькони, черт возьми!»

Парень подходит ко мне, будто мы старые знакомые, и крепко пожимает руку.

— На прошлой неделе была хорошая игра, чемпион. Вы заставили нас всех гордиться собой. Я не знаю, что ты сделал, но, черт возьми, я надеюсь, что ты сможешь сделать это снова.

Я говорю банальные фразы, которые принято говорить в таких ситуациях, но на этот раз я имею их в виду. «Мне повезло. Всё сложилось удачно. Это был действительно хороший день». Но я не говорю, что всё дело в ней, это все она. По крайней мере, сейчас мне удаётся держать это при себе.

Парень прощается, а его жена сияет. Я маневрирую c тележкой к книгам, чувствуя себя каким-то новым человеком.

Глубоко вздохнув, я оглядываюсь и сосредотачиваюсь. Я мог бы потратить часть вчерашнего дня на чтение «Руми». Возможно. Ладно, хорошо, целый день. Это книга потрясающая. Чистая, абсолютная классика старой школы.

Так что, позволяя себе немного затеряться в этих мыслях, я возвращаюсь в настоящий момент.

Сегодня во главе стола не куриные грудки, протеиновый порошок или девять фунтов спаржи. И даже не игра. Сегодня все только о Мэри. И обо мне. И Дне благодарения.

Примерно 50% Дней благодарения, которые я провел с тех пор, как окончил колледж, я был на поле. Остальные 50% я был либо у Майкла, либо у Вальдеса. В прошлом году Майкл на День благодарения поставил пятьсот баксов на собачьих бегах и напился, пока мы с Энни смотрели «Моя маленькая пони». Однако в этом году я ничего о нем не слышал. Он зол из-за моей победы, и я ничего не могу сделать, чтобы это изменить.

Но я никогда не проводил День благодарения в одиночестве. Я, конечно, могу приготовить омлет, но теперь мне нужно научиться готовить индейку и все гарниры. Для нее.

Ведя тележку по проходу мимо книг, я замечаю «Удовольствие от кулинарии».

Дерьмо. Как будто Costco читает мои мысли.

Я беру книгу и открываю оглавление, чтобы найти рецепт приготовления индейки, и провожу пальцем по странице.

заправки для… (Может пригодиться.)

котлеты из (Чего?)

хэш, 263 (не думаю...)

рулет, приготовленный (о Боже!)

жаркое (Бинго!)

Все довольно просто, хотя некоторые из блюд вызывают вопросы. Мне нужно будет погуглить, но это нормально. В книге указано всё, что мне может понадобиться: решетка, сковорода и все остальное. Итак, я отправляюсь за индейкой.

Но когда я прохожу мимо прилавка с арахисовым маслом, мое внимание привлекает кое-что еще. Еще одно подсознательное сообщение Costco — шкатулка для украшений, полная сверкающих бриллиантов, а в центре ряды обручальных колец.

Сначала я не могу поверить, что эта мысль даже приходит мне в голову. Мне. Джимми Фалькони думает об этом?

Но потом все становится чертовски просто. Когда знаешь, то ты знаешь. И уже не можешь отрицать очевидное. Ты должен что-то сделать с этим дерьмом, чтобы оно стало реальностью.

Вальдес останавливается рядом со мной, держа в каждой руке по шоколадному трюфелю. Он кладет один в рот, а другой протягивает мне.

Но это не трюфель.

Это миндальное печенье в шоколаде. Конечно, что же еще.

— И что? — говорит Вальдес, и в уголках его рта виднеется немного растопленного шоколада. — Что ты думаешь?

Я смотрю на него и жую миндальное печенье, которое на вкус так похоже на Мэри, что внутри меня всё сходит с ума.

— Ты собираешься сделать ей предложение?

Я смотрю на кольца, аккуратно выстроенные в линию на серой бархатной стойке.

— Откуда я узнаю, когда нужно это сделать? — я тяжело сглатываю и вытираю рот большим и указательным пальцами.

Вальдес жует и смотрит на меня.

— Откуда ты знаешь, что хочешь пить? Как узнать, что ты голоден? Как узнать, что ты жив? Ты просто знаешь, мужик, — он толкает меня в грудь. — Ты просто знаешь.

Под стеклом блестит кольцо на вращающейся витрине. Красивое кольцо. Это действительно так. Но…

— Я не могу просить ее руки с бриллиантом из Costco, — говорю я Вальдесу.

— Черт возьми, конечно, нет.

Глава 47

Мэри

Когда я начинаю наливать в чашку сироп Каро¹ для моего пирога с орехами пекан, Бриджит говорит:

— Ты же понимаешь, что Джимми собирается попросить твоей руки, не так ли?

Это так меня пугает, что я застываю, ошеломленно глядя на нее, а сироп выливается из чашки на орехи пекан в миске.

Выйти за него?

Что?

— Да ладно, — говорю я, пытаясь исправить ситуацию с сиропом, которая сейчас серьезно вышла из-под контроля.

— Ну, нет. Ни за что! — ставлю липкую бутылку на столешницу и пытаюсь оценить, насколько сильно я переборщила с сиропом. Все плохо. Я очень надеюсь, что Джимми любит сладкий пирог с большим количеством сиропа.

— Ты шутишь, что ли? Наблюдать за вами — это как смотреть мыльную оперу. Если даже ты по уши втюрилась, я даже не могу представить, что происходит с Джимми. Так что, — говорит она, похищая орех пекан из миски, кладя его в рот и медленно пережёвывая, а затем понимающе кивает. — Запомни мои слова. — Она машет пальцем в воздухе. — Мама Бриджит всегда всё знает.

Это нелепо. Это импульсивно, быстро и ошеломляюще. Я вообще хочу выйти замуж? Я добавляю немного растопленного масла и коричневый сахар к орехам пекан.

— Это слишком быстро, — говорю я ей.

— Я знаю, — говорит Бриджит, соскальзывая со стойки и наполняя стакан водой из-под крана. — Но я чувствую это в воздухе. Как Фил Коллинз.

У моих ног терпеливо сидит Фрэнки Наклз. Я кладу ложку на край миски и достаю ему вяленое мясо с курицей из сумки у холодильника.

Фрэнки шаркает лапами и с надеждой смотрит на меня, как будто вполне возможно, что я в любую секунду брошу все со стойки на пол.

— Сядь, — говорю я ему.

Он поднимает лапу, чтобы дать пять.

И так каждый раз, черт возьми. Но на сегодня этого достаточно. Лучше, чем ничего. И я не могу устоять перед этой мордашкой. Никогда.

— Итак? — спрашивает Бриджит. — Какой план, леди? Если он воткнет тебе кольцо в начинку, что ты будешь делать?

Я ополаскиваю в раковине липкие пальцы и задумываюсь. Не буду лгать — я как маленькая школьница, влюбленная в своего первого парня, надеюсь, что он это сделает. Что он захочет это сделать. Однажды.

— Джимми даже не знает мой размера кольца, Бриджит, — говорю я, отмеряя два стакана муки.

Но подождите.

Когда мы были в постели, он снял мое кольцо и надел его на свой мизинец.

— Боже мой, да, он знает… — я откусываю сладкий орех пекан.

Бриджит прикусывает язык между зубов, подмигивает, а затем щипает меня за бок.

— Как думаешь, каково это быть миссис Джеймс Фалькони?

_______________________________

Примечание:

1 — Каро сироп — это определенная американская марка кукурузного сиропа. Сироп изготовляют из крахмала кукурузы, а используют его в основном в рецептах, когда необходимо предотвратить высыхание пищи и не допустить кристаллизации сахара

Глава 48

Джимми

Наступило утро Дня благодарения. Достав из холодильника птицу, которая всё ещё была твердой, как мрамор, я решил, что всё пропало.

Сейчас на часах 10 утра, а Мэри будет здесь в 4. Чёрт.

Почему на птице нет ни малейшего оттаявшего места? Я был уверен, что к сегодняшнему дню она каким-то образом должна оттаять. Прошло уже два дня с момента покупки. Что, люди по всей Америке начинают размораживать индюков за неделю до праздника?

Я стучу по грудине замороженной индейки. Видимо, да.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — говорю я птице в раковине, включая горячую воду, и от тушки начинает подниматься морозная дымка.

Проклятье.

Хорошо, что «Радость кулинарии»¹ оказалась способной помочь мне даже с этой проблемой.

Кажется, единственное, что спасёт меня от запекания куриных грудок и признания своей неспособности справиться с обыкновенной индейкой, это отметка на обратной стороне книги: НУЖНА ПОМОЩЬ? ЗВОНИТЕ 1-800-БАТТЕРБОЛ.

Что я и делаю. Просто потрясающе, что существует автоматизированное меню, которое, похоже, предназначено для таких горе-поваров, как я.

«Для запекания птицы нажмите или скажите «1». Если птица недоварена — нажмите или скажите «2». Для замороженной птицы нажмите или произнесите «3».

— Черт возьми! Три! — кричу я в телефон. Идет соединение, и в трубке играет рождественская тема Чарли Брауна, пока я жду.

И жду.

Всё ещё ожидая ответа, я накрываю на стол, аккуратно сворачиваю салфетки и кладу столовое серебро в правильном порядке. Я не совсем понимаю, что делать с ложкой, поэтому кладу ее горизонтально над тарелкой. Кажется, я видел такое в ресторанах. Может быть. Неважно. Мне нравится симметрия, и я собираюсь ее использовать. Я изучаю инструкцию на упаковке булочек и пытаюсь понять, как, ради всего святого, я должен готовить их при 375 градусах, в то время как птицу нужно готовить при 450, а картофель при 250.

Что.

За.

Чёрт.

Мне что, потребуется… три печи? Или одна духовка с тремя разными зонами нагрева. Такое вообще возможно?

В этот момент мрачная тема Чарли Брауна замолкает в моем ухе, и на линии раздается щелчок. Сначала я думаю, что звонок был сброшен.

— Привет? — говорю я немного громче, чем необходимо. — Привет? Баттербол, привет?

— Да, привет. Я Эдит. С Днем Благодарения от Баттербол.

— Эдит, — Я беру птицу за ручку на упаковке. — Я облажался.

Из трубки раздается лай собаки.

— Замороженная птица?

— Как после криогенной заморозки. Я не уверен, что это нормально. Может, я случайно купил выставочный образец, вместо настоящей птицы?

Эдит смеется.

— Такого не бывает, дорогой, и ты позвонил в нужное место, — я слышу стук посуды и хихиканье детей на заднем плане. Ого. Видимо, Эдит у себя на кухне отвечает на звонки таких же несчастных, как я. — Когда к вам прибывают гости?

— В четыре, — говорю я ей. — И это действительно очень важно. — Я открываю коробочку с кольцом и кладу ее в миску для фруктов. Это кольцо идеально подойдёт Мэри. Просто чертовски идеально. Два карата в розовом золоте. Лучшее, что есть у Lord’s Jewellers. — Всё должно быть идеально, вплоть до последней детали. Я хочу сделать девушке предложение, Эдит. Я не могу поставить на стол замороженную индейку. Вы понимаете меня?

— Поздравляю! — я слышу звон кубиков льда на том конце провода.

— Спасибо! Вы должны помочь мне. Я не могу приготовить курицу вместо индейки на День благодарения. Думаю, это не очень-то по-американски.

Эдит, однако, крутая, и с уверенностью, которая могла бы вызвать ревность у чертова Джо Монтаны², откашливается и говорит:

— Милый, в этой жизни есть много причин для паники, но замороженная индейка? Это ерунда.

***

В 14:30 звенит домофон. Я замираю с полотенцем в руках. Это не может быть Мэри. Она, конечно, пунктуальна, но прийти на полтора часа раньше? Это слишком даже для неё. Птица даже нет в духовке. И я не знаю, как сказать ей, что мы не будем есть до девяти.

Вот так Джимми Фалькони готовится ко Дню благодарения.

Я просто надеюсь, после этого она все же останется со мной.

Готовка — это чертова беда, и я до сих пор не решил, как сделать Мэри предложение, поэтому коробка с кольцом всё ещё лежит в миске для фруктов. Я хватаю её и прячу в ящик для салфеток. Подойдя к двери, я разглаживаю рубашку и отряхиваю муку с живота. Нажав кнопку внутренней связи, я говорю: «С Днем благодарения, красавица», и нажимаю на знак «ДВЕРЬ».

Взглянув на себя в зеркало у туалета, я замечаю, что выгляжу… нервным. Отлично. Я нервничаю. Я проверяю, что рукава на рубашке закатаны на одинаковую высоту с обеих сторон, и поправляю фартук. А потом я пытаюсь, черт возьми, успокоиться.

Мое сердце колотится в ушах. Сегодня все поменяется. Все начнётся прямо здесь.

Лифт с грохотом поднимается, жужжит и грохочет и, наконец, звенит, когда достигает моего этажа. Я слышу стук открывающейся двери.

Я расправляю плечи и жажду увидеть Мэри в конце коридора. И в начале нашей совместной жизни. Может, я сделаю ей предложение, когда мы сядем поесть. Или, может быть, когда перейдем к сыру и крекерам. Господи, может мне стоит просто прямо сейчас взять кольцо и встать на колено в дверном проеме.

Но прежде чем я успеваю придумать еще что-то более глупое, я вижу, что ко мне приближается не Мэри. Или Фрэнки. Или даже Майкл.

Это Энни в одиночестве шагает по коридору в своих розовых ботинках, держа в руках лилового жирафа. Её варежки свисают на шнурках из рукавов пальто, одна из них свисает намного ниже другой и почти волочится по полу.

Что ж, неудивительно, Майкл всегда заявляется без предупреждения.

— Привет, Мармеладка, — говорю я и опускаюсь на ее уровень, протягивая руку. Я жду, когда Майкл покажется в конце коридора, но вместо шума его шагов я слышу грохот захлопнувшейся двери лифта.

— Энни? Что происходит?

Но Энни не бежит ко мне и даже не улыбается. Она медленно идет по коридору, оставляя за собой грязный снежный след от ботинок. И только когда она почти вплотную подходит ко мне, то смотрит мне в глаза.

— Что случилось? — я беру ее на руки.

Малышка вытирает нос рукавом, её губы морщатся, а затем начинают дрожать. И слезы начинают течь по её щекам.

***

Я сажаю Энни на диван, закутав в одеяло, которое сшила моя мама перед своей смертью, и включаю марафон «Как это сделано» в честь Дня благодарения. Наконец, девочка начала улыбаться, наблюдая, как по конвейерной ленте катятся тысячи свежих ягод черники.

Мне с трудом удалось вытянуть из Энни историю о том, что случилось. Сначала она так сильно плакала, что вообще не могла говорить. Но потом она смогла рассказывать мне кусочек за кусочком. Сквозь рыдания я смог разобрать слова «драка» и «деньги». Я подумал, что, может быть, с Майклом что-то случилось, и Энни каким-то образом самостоятельно нашла дорогу сюда. Возможно, он попал в тюрьму из-за вождения в пьяном виде, и женщине, которая проводила время с ним в эти дни, хватило ума привести Энни ко мне. Но я сразу отмел эту мысль. И, наконец, Энни сказала: «Папа ушел».

Чертов гребаный бездельник.

Сдерживая гнев, я встаю и беру мандарин для Энни из вазы с фруктами. Она их очень любит, поэтому я их всегда покупаю. Я сердито вожу пальцем по мягкой и рыхлой кожуре. Сосредотачиваюсь на этой проклятой кожуре, я срываю ее, пытаясь дать выход своей ярости. Затем я снова успокаиваюсь и протягиваю Энни дольку. Я присаживаюсь на корточки перед диваном и проверяю, чтобы она вся была закутана в одеяло.

— Он сказал, когда вернется?

Малышка печально смотрит на меня и качает головой.

— Он только что бросил тебя? На улице?

Она медленно моргает.

— Он нажал на кнопку звонка.

Ярость настолько сильна, что я раздавливаю мандарин, и сок стекает с моего кулака. Когда мои руки попадет этот гребаный кусок дерьма...

Затем я замечаю, что Энни смотрит на меня. Если я разозлюсь, она совсем расклеится. Она похожа на крошечный эмоциональный барометр. Итак, как можно более спокойно я вытираю мандариновый сок со штанов, беру телефон с кофейного столика и отправляю Майклу текстовое сообщение.

Где ты, черт возьми?

Нет ответа. Ничего.

Она в безопасности, к твоему сведенью.

Ты говнюк.

По-прежнему ничего. Энни немного улыбается, и ее заплаканные щеки светлеют, когда в «Как это сделано» начинают показывать процесс изготовления теннисных мячей. От одного взгляда на нее у меня распирает сердце, оно наполняется такой любовью, что кружится голова. Она заслуживает гораздо большего, чем получила. Намного лучшего, чем есть у нее. Кого-то лучшего, чем Майкл в качестве отца. Дело в том, что мне плевать на своего брата. Не хотелось бы, конечно, чтобы он утонул, скажем, в озере Мичиган. Это было бы ужасно для Энни. Но прямо сейчас мне, честно говоря, плевать, где он и в порядке ли. Я просто хочу знать, что стало с Энни, и что мне делать дальше.

Ответь мне или я подам заявление о пропаже.

Ожидание 24 часа? Это фигня.

Они найдут твою задницу где угодно.

Внезапно все мои предыдущие сообщения отображаются как ПРОЧИТАННЫЕ, и я вижу, что Майкл печатает ответ. Во мне вспыхивает такая чертовски сильная ярость, что я не могу ни видеть, ни слышать, ни думать. Он жив. Он может печатать на своем гребаном телефоне. А это значит, что он специально бросил Энни.

Забери ее.

Я не могу о ней заботиться.

Ты, чёрт возьми, выиграл.

Ты не можешь этого сделать, Майкл.

Это уничтожит ее.

Это уже произошло.

С Богом, ублюдок.

Позаботься о ней.

Я знаю, что ты сможешь.

Я смотрю на сообщения. Не понимаю, как он может быть таким жестоким, ужасным и подлым. Но Майкл уже родился таким. За этого малыша наш священник молился чуть усерднее, чем за всех остальных. Что и не удивительно.

Легким движением пальца я перехожу к значку телефона и звоню брату.

Абонент, которому вы звоните, не может…

И тогда я просто понимаю, что его больше нет. Навсегда. Телефон отключен, и Энни свободна. Ему не из-за чего здесь оставаться. И я знаю, что больше никогда не увижу его лица. Для такого куска дерьма это хорошая новость.

Я нажимаю «отбой» и переворачиваю телефон. На экране телевизора сворачиваются в рулоны огромные куски ярко-зеленого фетра.

Логичная половина меня чертовски счастлива. Я пытался бороться за Энни в неудачной битве в семейном суде. Я хотел втемяшить Майклу, что заберу Энни, а он может продолжать напиваться и терять рубашку на собачьих боях или еще что-нибудь, черт возьми.

Но другая половина меня, половина, которая похожа на Майкла, моего отца, моих дядей и дедушку, так чертовски зла, так чертовски взбешена, так чертовски разъярена...

___________________

Примечания:

1 — The Joy of Cooking — американская кулинарная книга Ирмы Ромбауэр, изданная в 1931 году и ставшая бестселлером. Считается «кулинарной библией» США.

2 — Джо Монтана — профессиональный игрок в американский футбол, бывший квотербек команд «Сан-Франциско Форти Найнерс» и «Канзас-Сити Чифс», вошедший в Зал Славы профессиональных футболистов.

Глава 49

Мэри

Я нажимаю кнопку домофона один раз, затем второй, но вместо приветственного сигнала открывшейся двери я слышу, как у меня в сумочке вибрирует телефон. Положив пирог на щиток домофона, я вытаскиваю мобильный из бокового кармана.

Код 7441. Входи.

Мое сердце трепещет в груди, пока я набираю числа. Интересно, что, черт возьми, Джимми для меня запланировал. Что если Бриджит права? Что я скажу?

Я смотрю на свой безымянный палец на левой руке. Да. Единственное, что можно сказать — да. Потому что я его обожаю. Я люблю каждое мгновение, которое мы проводим вместе. И я хочу делить с Джимми каждую минуту, каждую секунду своего времени. Сегодня. Завтра. Всегда.

Поднявшись на лифте, я иду по коридору. Пройдя примерно футов десять, я замечаю, что дверь в квартиру приоткрыта, но стикера нет. Никаких сообщений. Ничего такого.

Внутри я слышу, как работает телевизор, но не чувствую запаха Дня благодарения. В квартире темно и очень тихо. Первое, что я вижу, — это сырая индейка на кухонном острове, а рядом с ней шесть очень-очень раздутых рулетов в виде полумесяца. В духовке горит свет, но она не работает.

Моё сердце замирает. Что здесь происходит? Что случилось? Я кладу пирог на стойку и поворачиваю за угол в гостиную. Там я вижу Джимми на диване с Энни на руках.

— Спит, — говорит он мне.

Его брата здесь нет, я чувствую это. Их всего двое. Его глаза смотрят на меня в мерцающем свете телевизора, и я вижу его суровое, усталое, серьезное лицо.

— Что случилось? — спрашиваю я в ответ.

Глядя на Энни, он немного распутывает ее волосы, и она сует большой палец в рот, свернувшись клубком. Джимми встает с ней на руках, а затем снова опускает ее, убедившись, что она укрыта, и проверяя, чтобы ее голова лежала на подушке. Он подает мне знак идти в сторону ванной, и я следую за ним. Когда я прохожу, Джимми уже держит дверную ручку в руке и закрывает за нами дверь.

— Что случилось? Она заболела?

Пощипывая переносицу, Джимми скрипит зубами.

— Этот ублюдок бросил ее.

— О, Энни. Бедняжка. Бедная милая девочка.

— С ней все в порядке, или будет, — говорит Джимми, хотя сам определенно не в порядке. Он начинает расхаживать по ванной комнате, как животное в клетке. — Она, бл*дь, пришла одна, а на ее куртке даже нет молнии. Ты, блин, можешь в это поверить? На улице пятнадцать градусов, а Энни ходит с болтающимися рукавицами и расстегнутой курткой. Ублюдок.

— С Майклом что-то случилось?

— К черту Майкла.

Я делаю шаг назад. Сейчас я ощущаю себя как укротитель, застрявший в клетке со львом. Разумом я понимаю, что в безопасности, но не чувствую этого. Потому что Джимми в ярости. В такой ярости, в которой я надеялась никогда не увидеть его.

Джимми качает головой, прикусывая губу.

— Он свалил. Наконец-то он это сделал. В гребаный День благодарения, — говорит Джимми, и его голос звучит как глубокое мрачное рычание. Он сильно хлопает кулаком по ладони. — Ты вообще можешь в это поверить?

Звук удар кулака по ладони пугает меня, и я отступаю еще дальше. Но Джимми так взволнован, что даже не замечает этого. Он снова начинает ходить по комнате, мускулы его челюсти подергиваются, шея напряжена.

Сейчас он вулкан, и в его глазах я вижу ярость, жар и гнев, которые никогда не хотела видеть снова, пока жива.

Мэри. Все нормально. Это не то же самое. Ты знаешь это. Это Джимми. Это просто Джимми.

Но это не тот Джимми, которого я знаю. Я никогда не видела такого Джимми.

И этот Джимми меня пугает.

Я беру его руки в свои.

— Все в порядке. Ты знаешь, я думаю, что Энни повезло с тобой.

Но ничего из того, что я говорю, не доходит до Джимми. Он, наверное, закипал уже в течение нескольких часов, не позволяя себе взорваться при Энни.

Напряжение. Нарастание. Взрыв.

Это не то же самое. Это другой человек. Ты другой. Все по-другому.

Джимми снова начинает ходить, сжимая руки в кулаки.

— Джимми, успокойся, — говорю я. — Всё будет хорошо.

Кажется, будто у него в голове что-то щелкает, Джимми делает два шага и оказывается перед моим лицом.

— К черту это, Мэри. Ничего не будет в порядке. Никогда. Не для этой маленькой девочки, — он указывает на гостиную. — Её отец бросил её. На долбанной улице. В День Благодарения. Когда ей было три года...

Джимми ударяет своей огромной рукой в стену, пробивая гипсокартон, и его мышцы натягивают ткань рубашки. Я слышу, как обломки штукатурки и гипсокартона рассыпаются между досками.

Комнату наполняет безошибочно узнаваемый порошкообразный минеральный запах гипса. Джимми извлекает окровавленную руку из отверстия в стене и поворачивается ко мне с такой яростью и гневом в глазах…

Теперь щелчок звучит уже в моей голове.

Меня охватывает такой внезапный, такой мгновенный, и в то же время такой примитивный и простой страх, что он кажется почти умиротворяющим. Я не буду в этом участвовать. Я не могу быть здесь. Меня здесь не будет. Будто со стороны я наблюдаю, как беру сумочку и выхожу из комнаты.

И набирая скорость, бегу по коридору.

***

Вернувшись домой, я поднимаюсь по ступенькам в ошеломленном тумане и провожу пальцами по рваным узорчатым обоям, направляясь к двери своей квартиры. Я нащупываю ключи и открываю замок, внезапно чувствуя себя слабой и отчаянно нуждающейся оказаться в своей постели.

По звукам телевизора и смутному запаху какой-то выпечки я понимаю, что Бриджит еще не ушла к своим родителям. Я прохожу через парадную дверь и бросаю сумочку на пол. Подруга выглядывает в коридор, ее волосы накручены на бигуди.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Именно в этот момент мои губы начинают дрожать, а мир становится нечетким и расплывчатым.

Она обнимает меня.

— Что случилось?

— Он так рассердился, Бридж, — говорю я в рукав ее кофты. — Он так разозлился, и я просто не могла оставаться там. — У меня сильно текут слезы. — Я просто не могла находиться с ним в той комнате. Он ударил…

Я вжимаюсь в слегка влажную махровую ткань ее кофты и падаю на пол.

— Он ударил тебя?

— Нет! — кричу я, рыдая. — Нет. Но Бриджит...

Она притягивает меня ближе и гладит мои волосы.

— Все в порядке. Я уверена, ты со всем этим справишься.

Но это не просто страх. Это всеобъемлющий ужас. Я так плачу, что едва могу дышать, и чувствую, как Бриджит ведет меня на кухню. Я скатываюсь по одному из шкафов на пол и сжимаюсь в клубок, и Фрэнки подходит ко мне и забирается на колени. Он кладет лапы мне на грудь и слизывает мои слезы.

— Давай, ты, — говорит она Фрэнки и дает ему кость. — Иди и займись вот этим. С ней все будет в порядке.

Я тяжело всхлипываю, так сильно, что издаю что-то вроде отвратительного гудка, а Фрэнки наклоняет голову и бьет меня лапкой по голени.

Бриджит тоже соскальзывает на пол и протягивает мне стакан с алкоголем. Я делаю большой глоток, а затем еще один.

Она кивает мне, как это делают медсестры, наблюдая за тем, как пациенты принимают лекарство.

— Выпей, — говорит она, снимая одну из бигудей, и длинный локон падает ей на плечо, как будто мы живем в другом веке. — И расскажи мне, что, черт возьми, происходит.

***

— Я не могу с этим справиться, Бриджит, — уже в который раз говорю я подруге. — Не могу быть с человеком, который так злится.

Бриджит поджимает губы, достает тарелку из одного из ближайших шкафов и снимает одну за другой бигуди, складывая их в тарелку, расположенную у нее на коленях.

— Я не могу оставить тебя здесь одну, — говорит Бриджит. — Я ни за что не пойду к маме и папе, когда ты в таком состоянии.

Я упираюсь лбом в колени.

— Я в порядке. Я буду смотреть «Очень странные дела» и плакать, пока не засну.

Даже этот сериал теперь будет напоминать мне о Джимми.

Этот ребенок с зубами — мой герой.

— Бриджит, я так сильно влюбилась в него. Как я могла быть такой глупой? Я его даже не знаю.

По кухне разносится звук телефонного гудка. На мгновение мне кажется, что Бриджит, должно быть, звонит Джимми, чтобы, как всегда, вмешаться и устроить беспорядок там, куда ей лезть не следует.

Вот только отвечает ее мама.

— Тебе лучше побыстрее сюда приехать, дорогая. Твой отец кружит над начинкой, и ты знаешь, что я не могу его удержать.

Мое сердце болит... Из-за начинки, которую я никогда не сделаю для Джимми, из-за пирогов с орехами пекан, которые я никогда не увижу, как он ест, из-за тыквенных пирогов, которые я никогда не сделаю для него. Я была так близко к тому, чтобы иметь это, но теперь все потеряно.

— Найдется место для еще одного человека? — спрашивает Бриджит.

— Не говори мне, что у тебя спустило колесо, и ты встретила мужчину. Снова, — говорит ее мама со своим странным резким австралийским акцентом.

— Мама! — Бриджит рычит. — Один раз. Один!

— Дважды, Бриджит Шоу. Дважды.

Бриджит раздувает ноздри.

— Это Мэри. Она в дерьмовом настроении, и я не могу оставить ее одну.

— Какого черта ты не сказала, что это Мэри? — спрашивает ее мама. — Конечно, мы ей рады. Конечно! Но поторопитесь, девочки. У меня здесь голодный мужчина, и он хочет вернуться к своему футболу. Скажи, Мэри, ты все еще встречаешься с этим ловким квотербеком?

Я тихо плачу.

Глава 50

Джимми

Пока Энни спит, я снова и снова пытаюсь дозвониться до Мэри. После шестой попытки во мне поднимается пламя гнева, и я бросаю свой телефон через диван. Что неудобно, потому что, если я решу позвонить ей в седьмой раз — а определенно так и будет — мне придется переместить Энни.

Поэтому я решаю просто ни о чем не думать хотя бы минуту. Начинается новый эпизод «Как это сделано», и, конечно же, поскольку я тот еще везунчик, в нем речь пойдет об ароматических свечах, замороженном апельсиновом соке, макаронах и... боксерских перчатках.

— Просто прекрасно, — шепчу я в экран, отчего Энни шевелится в моих объятиях. Я чувствую себя чертовски ужасно из-за произошедшего. Никогда в своей жизни я не бил кулаком в стену до сегодняшнего дня, пока этот ураган по имени Майкл не взорвал мою жизнь.

Ладонью я касаюсь лба малышки, чтобы проверить, не горячий ли он. Ей жарко — во сне Энни, как и мне, часто жарко, и теперь она похожа на горячий маленький комочек, — поэтому я снимаю с нее одно одеяло, а затем другое.

Мне все еще трудно уложить в своей голове происходящее. Я столько времени в разъездах, что у меня нет даже комнатного растения. А теперь у меня есть ребенок.

У меня есть ребенок.

Энни моя.

Бл*дь.

Всевозможные мысли — детали, идеи, планы, юридические формы — заполняют мою голову. Первое и самое главное — это законно усыновить её. Майкл ни в коем случае не заберет ее обратно, не будет дергать ее. Он причинил достаточно вреда. Вероятно, нужно как можно скорее обратиться к детскому психологу. Если есть хоть какой-то шанс минимизировать вред от ужасного воспитания моего брата и того факта, что ее бросила сначала мама, а потом папа, то чем скорее Энни начнет говорить об этом, тем лучше. А была ли она у обычного врача в этом году? Делали ли ей какие-нибудь прививки, все ли нормально у нее со здоровьем? Майкл никогда не кормил ее досыта, сколько бы денег я ему ни давал. Ублюдок.

Однако ничто из этого не является сейчас более важным, чем Мэри. Я знаю, что смогу позаботиться об Энни, но не хочу делать ничего без Мэри рядом со мной. И у меня никогда не будет другого шанса, если я потеряю ее сегодня.

Я откидываю голову на подушки дивана.

— Рабочий дважды прошивает швы боксерских перчаток...

Укачивая Энни, я протягиваю руку, чтобы взять свой телефон. У меня разбивается сердце, когда я вижу, что Мэри все еще не написала и не позвонила мне. Я увидел страх и ужас в ее глазах, когда вытащил руку из стены. Я помню, что она говорила мне за ужином о насилии и гневе. О ее бывшем. Я помню, как сказал: «Тебе не нужно беспокоиться об этом со мной». Но я солгал, сам того не желая. Гнев. Гребаный предохранитель Фалькони. Я так старался сдерживаться в течение стольких лет. Я выпиваю максимум две кружки пива из-за гнева. Я медитирую из-за гнева. Это дерьмо следует за мной повсюду, как пресловутый черный пес. Это часть меня, и я знаю, как с этим справиться. Но не сегодня, сегодня я не справился. А это значит, что я единственный, кто будет виноват в потере Мэри.

Я не могу позволить себе так думать. Не могу. Ещё нет. Сейчас я должен сосредоточиться на том, что передо мной, то есть на Энни и на завтрашней игре. Христос. Поэтому я беру телефон и звоню Вальдесу. На заднем плане слышится хаотичный шум, люди смеются и чокаются бокалами.

— Счастливого Дня благодарения, чувак! — говорит Вальдес.

— Медведь, мне нужна услуга.

— Андале, конечно. Что нужно?

Мысленным взором я вижу его маму. Пухленькая, хорошенькая леди с мягким голосом, которая однажды приготовила мне на день рождения четыре дюжины эмпанад. Мария Дель Кармен.

Мария.

Мэри.

Бл*дь.

Возможно, все вокруг будет вечно напоминать мне о ней.

— Мне нужно знать, сможет ли твоя мама присмотреть за Энни в эти выходные. Мне нужен кто-то, кто бы смог присмотреть за ней и немного побаловал, — говорю я. — Мне нужно знать, что она в безопасности.

Вальдес даже не спрашивает об этом маму.

— Конечно, бро. Конечно. Для нее это будет честью. Слушай, ты не хочешь приехать? Мы собираемся играть в «Парашюты и Лестницы».

Волна печали накатывает на меня из-за большой семьи, которая у него есть. Любовь. Хаос. Жена…

— Нет. Но спасибо.

— Ты в порядке? — спрашивает Вальдес.

Нет, это не так. Определенно, бл*дь, нет. Но я говорю, что да, и заканчиваю разговор.

Подхватив малышку на руки, я прижимаю Энни к груди, пока делаю для нее что-то вроде домика из одеял. Я укладываю ее внутрь и убеждаюсь, что ее голова снова лежит на подушке. Крепко спящая, она подносит большой палец ко рту. Я сажаю ее жирафа рядом с малышкой и накрываю ее. Оказавшись на кухне, я стараюсь не смотреть на индейку, булочки и жалкое подобие сладкого картофеля, которое я собирался попробовать приготовить. Вместо этого я достаю двухфунтовый пакет куриных наггетсов в форме динозавров и раскладываю их на тарелке. Засунув ее в микроволновку на тридцать секунд, я сажусь за стол и впадаю в задумчивость. И тогда я замечаю пирог, который оставила Мэри. Прекрасный пирог с горстью орехов пекан, расположенных сверху в виде сердца.

Я слышу шорох на диване и вижу, как Энни садится. Ее волосы растрепаны на макушке, и она сжимает одеяло в своих маленьких пальчиках, оглядываясь вокруг.

— Папочка?

Микроволновка звенит, и я открываю ее.

— Его сегодня здесь нет, Джеллибин.

Энни выглядит смущенной, но потом постепенно воспоминания возвращаются к ней. Я присаживаюсь перед малышкой на корточки, мои колени хрустят, и я стираю немного слюны с уголка ее рта.

— Ты останешься здесь. Со мной.

Она морщит лоб.

— А где Мэри?

Иисус Христос. Я не могу с этим справиться. Мой нос щиплет от навернувшихся слез. Я не буду плакать перед Энни. Я не растаю. Я качаю головой, и малышка хмурится так сильно, что у нее выпячивается нижняя губа.

Боль внутри меня подобна кровавой ране. Я знаю Мэри недостаточно долго, чтобы понять, как ее вернуть, но достаточно, чтобы уверенным в этой женщине больше, чем в чем-либо еще в своей жизни. Я беру крошечную ручку Энни в свою и вижу, как она изучает мой нахмуренный лоб.

— Почему ты грустишь, дядя Джимми?

Грустный. Черт возьми, да. Я печальный. Убитый горем в День благодарения. Я смотрю в ее серо-голубые глаза и заставляю себя солгать Энни для ее же блага в самый первый раз.

— Я в порядке, Джеллибин. Давай принесем тебе что-нибудь поесть.

Я поднимаю ее на руки, и она цепляется за мою шею, прижимаясь лицом к моей щеке. Одной свободной рукой я раскладываю ее наггетсы в форме динозавров на тарелке.

— Ты хочешь кетчуп?

Она откидывается назад и смотрит на тарелку, затем качает головой.

— Они милые.

— Да, милые, — шепчу я.

Конечно.

Глава 51

Мэри

После ужина родители Бриджит засыпают рядом на диване: ее мама свернулась аккуратным клубком под старомодным лоскутным одеялом, а папа растянулся с широко открытым ртом, положив ноги на пуфик, отделанный золотыми кисточками. Бриджит и я вместе убираемся на кухне, и я погружаюсь в ритм намыливания, полоскания и сушки тарелок из фарфора, таких тонких, что сквозь каёмки пробивается свет.

Фарфор убран, большие стеклянные бокалы сушатся вверх дном на кухонном полотенце рядом с раковиной, а мы с Бриджит наслаждаемся шумом волн на озере. Она спрашивает, люблю ли я Джимми, а я запихиваю в рот холодную булочку. Она спрашивает, что же я теперь буду делать, а я набиваю рот взбитыми сливками, чтобы не отвечать на этот вопрос. И мы пьем: водку с тоником, потом вино, а потом портвейн, который — вдобавок к «отверткам» — делает меня чуть более чем слегка навеселе, к тому моменту, когда мы добираемся до тыквенного пирога. Мы даже не утруждаем себя тарелками и просто копаемся в заварном креме тонким серебром, которое принадлежало ее бабушке Бриджит, — причудливыми маленькими вилками с заостренными зубцами.

И тут у меня звонит телефон. Снова.

— А он настойчив, — говорит мне Бриджит. — Нужно отдать ему должное.

Мой телефон танцует на кухонном столе, придвигаясь всё ближе и ближе к нетронутой миске с клюквенным соусом.

— Я оставлю тебя с этим наедине. — Бриджит берет пирог и шаркающей походкой выходит из кухни в одних носках. — Возьми трубку, Мэри. Выслушай его. Не будь трусихой.

Глубоко вздохнув, я беру трубку и отвечаю.

— О, черт, слава Богу, — говорит Джимми. — Сначала я подумал, что ты просто злишься. Потом я подумал, что с тобой что-то случилось. А затем я был уверен, что что-то произошло…

— Джимми.

Он резко останавливается.

— Мне чертовски жаль. Я не знаю, что на меня нашло.

Я крепко держусь за край стола, пока мир мягко вращается вокруг меня.

— Ты многого обо мне не знаешь. К примеру, что изначально я училась боксировать, чтобы защитить себя. Или что я не выношу криков. Ты столького не знаешь. Мы столького не знаем друг о друге. И все произошло слишком быстро, Джимми. Очень быстро. Я просто...

Я слышу через трубку, как скрипит дверь, и когда Джимми снова начинает говорить, его голос звучит странно и гулко. Он либо в ванной, либо в коридоре. Оба этих места уже до потолка заполнены воспоминаниями.

— Я полностью осознаю это.

Когда я открываю глаза, кухня начинает раскачиваться. Я беру вилку и рисую штрихи на клюквенном соусе.

— Осознаёшь?

— Конечно, черт возьми, я осознаю, — тихо говорит он. — Всё произошло очень стремительно, но Мэри... Я не хочу, чтобы с тобой было по-другому. Я хочу любить тебя так сильно, что дух захватывает.

— Ты серьёзно? — я вращаю вилку маленькими кругами. — Ты любишь меня?

— Да, черт возьми, и ты должна знать об этом. Ты должна знать, что я чертовски безумно люблю тебя. Как до луны и обратно. Я люблю тебя. Да.

Я так давно не слышала этих слов, что они звучат не по-настоящему. Джимми говорил что-то подобное в постели, что хочет, чтобы я позволила ему любить меня. Но не так серьезно, и не эти три слова. До этого момента — нет.

После минутного раздумья Джимми говорит:

— Знаешь, я ведь купил тебе кольцо.

Мое сердце так переполнено, что, кажется, будто мои ребра могут треснуть. Я быстро втягиваю воздух.

— Ты купил кольцо?

— Чёрт, да, я так и сделал. И оно здесь. Ждёт тебя. Когда ты будешь готова вернуться.

Я смотрю через большие панорамные окна на залитый лунным светом берег и прислушиваюсь к ветру.

— Ты же вернешься? Пожалуйста.

Я хочу любить тебя так сильно, что дух захватывает.

— Возвращайся назад. Приезжай домой, — говорит Джимми с дрожью в голосе.

Домой.

Джимми полностью выбил меня из колеи, и кажется, будто я плыву, не имея под собой почвы. Откровенно говоря, я даже не знаю какой сегодня день. Я потеряла счет всему, кроме него. Но я знаю, что не смогу просто так вернуться в его дом. Я слишком взволнована, слишком расстроена, слишком неуверенна в себе — не говоря уже о том, что пьяна. Слишком тяжело будет снова столкнуться с этим прямо сейчас. И в особенности потому, что теперь мы должны быть сильными ради Энни. И я ни за что не вернусь сегодня в эту квартиру, чтобы встретиться лицом к лицу с этой дырой в стене и с Джимми, а также с тем фактом, что я была полнейшей дурой, как только что осознала.

— Ты должен дать мне немного времени, Джимми. Всего день или два.

Он делает глубокий, медленный, спокойный вдох.

— Я дам тебе все, что ты захочешь. Все, что тебе необходимо, — его голос дрожит от слез. — Только не отказывайся от меня. Не сейчас.

Я тоже чувствую подступающие слезы. Я хочу быть с ним. Я уверена, что хочу быть с ним. Я знаю, что сбежала, как трусливый крольчонок. Оглядывая кухню, я замечаю календарь, приколотый к стене, и вижу наклейку в форме индейки, приклеенную к сегодняшнему дню.

— Джимми... — я касаюсь пальцем календаря. — Какой сегодня день?

— Четверг. День Благодарения.

— Нет, я имею в виду... Сегодня 28-е?

— Ну да.

Если минуту назад я думала, что мое сердце находится на самом дне, то теперь оно провалилось еще глубже. Если сегодня 28-е... Это значит... Я снова и снова смотрю в календарь, затем снимаю его со стены и смотрю на понедельник после Хэллоуина.

— Ты в порядке? Ты все еще здесь, Мэри?

— Ты уверен? — я пялюсь на птиц Великих озер, изображённых на календаре. Довольно угрожающего вида гагара смотрит на меня с фотографии, как бы говоря: О, да… Ты влипла.

— Да, я уверен. А что? Мы играем завтра с «Колтс» в Индианаполисе. 29-го. Так что сегодня определенно 28-е число.

Проведя пальцем по ноябрю, я считаю недели. Потом дни. Мои месячные задерживаются почти на неделю.

Я стою там, совершенно ошеломлённая, не знаю даже, как долго. Джимми говорит:

— Послушай. Я не хочу, чтобы ты приезжала завтра на игру. Со мной все в порядке и хочу, чтобы у тебя было все пространство, которое тебе необходимо.

— Джимми... — произношу я и замолкаю.

Что я собираюсь ему сказать? У меня задержка почти на неделю, что мне не характерно. Так что, ну, знаешь, нам нужно кое о чем поговорить. Или, возможно, просто вся эта буря эмоций и потрясений вызвала задержку, так что не волнуйся. Но, вполне вероятно, — держи это в глубине своего сознания, — я могу быть…

Беременна?

Нет. Я не могу так поступить с Джимми. Только не сегодня. Для одного дня он уже достаточно натерпелся. А завтра ему может и понадобится хорошая встряска, но совсем не такая.

— Ты останешься в Индианаполисе или вернешься домой после игры?

— Домой. Черт возьми, — говорит он, и его голос снова срывается. — Да. Я буду дома. Завтра ночью.

Слова уже сформировались в моей голове, прежде чем я произношу их. Всё так ясно, так очевидно и так просто, что я не понимаю, почему я не сказала их раньше.

— Я люблю тебя, Джимми. И я сожалею о сегодняшнем дне.

Он глубоко и с облегчением выдыхает.

— Я тоже тебя люблю. Так чертовски сильно, Мэри. Чертовски сильно.

Джимми кладет трубку.

Кажется, будто все вновь происходит с кем-то другим. Я осознаю, что стою подвыпившая посреди кухни и, вполне вероятно…

Ношу в себе ребенка Джимми Фалькони.

И тут входит Бриджит с Фрэнки на руках.

— Все в порядке?

— Бриджит, — говорю я, положив руку на мордочку гагары на календаре. — Нам нужен тест на беременность. Прямо сейчас.

И впервые за все время, что я ее знаю, у Бриджит отвисает челюсть, и она не произносит ни единого слова.

***

Мгновение спустя мы уже в машине. Бриджит садится на водительское сиденье и опускает все стекла, чтобы холодный воздух наполнил «Вранглер», — классический отрезвляющий прием Бриджит Шоу.

— Ты в состоянии вести машину? — я спрашиваю Бриджит, потому что это совершенно точно не так. А еще я так злюсь на себя. Как я могла не понять? Что будет с ребенком после всего этого вина, всего этого портвейна? А отвертка?

Малыш. О Боже, ребенок.

Наш ребенок.

Его ребенок. Внутри меня.

Мое сердце начинает биться быстрее, и я понимаю, что не боюсь. Я не волнуюсь. Я просто на седьмом небе от счастья. Счастлива настолько, что едва ли могу говорить. В панике и оцепенении, но совершенно и бесконечно влюблена во всё, что происходит. Это словно растопило мое заледеневшее сердце.

— Да, блин. Я пью с тех пор, как мне исполнился 21 год. Я в порядке. Так что пристегнись, красавица. Пора проверить, подвел ли тебя «НоваРинг» или нет.

Мы едем по длинной извилистой подъездной дорожке от дома ее родителей и направляемся к ближайшему супермаркету.

— И что ты будешь делать, если беременна? — спрашивает Бриджит и смотрит на мой живот, отчего почти инстинктивно моя рука тянется к нему.

— Я…

— Не важно! — она глушит мотор. — Нет смысла беспокоиться об этом, пока мы не узнаем наверняка.

Свет внутри супермаркет потрясающе яркий, и от этого у меня режет мои опухшие глаза.

Бриджит врывается первой, держа мою руку в своей. Парень за стойкой подскакивает, когда мы проходим через раздвижные двери, и, фыркнув, просыпается.

— Добрый вечер! — он говорит.

Бриджит полностью берет ситуацию под свой контроль, обхватывает меня за плечи и тащит по проходу к отсеку с товарами для оказания первой помощи. Там, внизу, лежит тест на беременность фирмы First Response, хвастающийся тем, что это ЕДИНСТВЕННЫЙ БРЕНД, КОТОРЫЙ МОЖЕТ ПОКАЗАТЬ РЕЗУЛЬТАТ НА ШЕСТЬ ДНЕЙ РАНЬШЕ!

— Раньше, чем что? — спрашиваю я, вглядываясь в него и пытаясь прочитать подозрительно мелкий шрифт в углу.

— Ничто! К тебе это не относится.

Бриджит хватает тест, открывает коробку, вытаскивает один из завернутых в пластик тестов и кладет мне в руку вместе с аккуратно сложенным листом инструкций, напечатанным на тонкой бумаге.

— О Боже, ты ведь не думаешь, что я буду делать его здесь? — я смотрю в окно на заднюю сторону мигающей таблички «ОТКРЫТО 24 ЧАСА».

— Ты что, хочешь, чтобы в этот момент моя мама нависла над тобой, спрашивая, не хочешь ли ты еще глинтвейна? Давай! — говорит Бриджит и толкает меня в уборную, а сама идет к стойке, чтобы расплатиться.

Маленькая туалетная комната слишком светлая и пахнет, в основном, освежителем воздуха с ароматом яблока и корицы. Мои руки так сильно трясутся, что мне приходится использовать зубы, чтобы вскрыть упаковку. Я стягиваю леггинсы и нижнее белье, пытаясь прочитать инструкцию. Сначала я пытаюсь читать её по-испански — в течение смущающе долгого времени — прежде чем понимаю, что это далеко не английский, и переворачиваю лист. Я кладу инструкцию на ногу и спускаюсь вниз, шаг за шагом, двигая пальцем вдоль каждой строчки.

Я писаю, подставляя конец палочки под струю, отсчитываю пять секунд и заканчиваю. Затем держу полочку вниз и надеваю колпачок точно так, как говориться в инструкции.

А теперь я готовлюсь ждать три минуты.

Три минуты.

Я достаю из сумочки телефон и смотрю на часы. 10:51 вечера.

Часть меня знает, что я должна позвонить Джимми. Мне нужно ему позвонить. Он должен знать. Но какая-то часть меня все еще настолько ошеломлена, что я даже не знаю, о чем думать, или что делать, или где я вообще нахожусь.

Но я знаю одно: я так счастлива, так воодушевлена, так взволнована, что мне приходится сморгнуть новую волну слез.

Мой телефон показывает 10:52 вечера. Не вставая с унитаза, я бросаю взгляд на тест, но пока ничего не происходит, поэтому я закрываю глаза. И жду. Я думаю о Джимми, лежащем на кушетке с Энни, об этой милой маленькой девочке, у которой был худший и лучший день в ее жизни, хотя она и не знает об этом. Потому что ей повезло, невероятно повезло, что она оказалась с Джимми. Он добр, заботлив и никогда больше не допустит, чтобы с ней случилось что-то плохое. Или со мной.

Или с нашим ребёнком.

У меня перед глазами начинаю мелькать картинки, словно я листаю флипбук¹. Каждое мгновение, каждое свидание, рука Джимми в моей. Он стоит рядом со мной в приемной; он, говорящий на половину родильного зала, одетый в медицинскую шапочку.

Я снова открываю глаза. Все еще 10:52. Я хватаю несколько листов туалетной бумаги из большого промышленного дозатора, и время перескакивает на 10:53.

Но потом, когда я протягиваю руку между ног, чтобы вытереться, мое сердце останавливается. Я чувствую очень знакомое ощущение и смотрю на бумагу.

И вижу крошечное, едва заметное пятнышко крови.

Рыдание разочарования срывается с моих губ прежде, чем я успеваю остановить его, и Бриджит врывается в комнату.

— Ты беременна?

Прижав руку ко рту и все еще сидя на унитазе, я качаю головой, и пелена слез заливает мне глаза. Внезапно и неожиданно я совершенно раздавлена тем, что было у меня лишь на мгновение, а я и понятия не имела, как сильно хотела этого. Я совсем не боялась беременности, а в глубине души хотела её, настолько сильно, что совершенно этого не понимала.

— Нет, — всхлипываю я. — Вовсе нет. Но, Боже, Бридж. Я так сильно хочу, чтобы это было так. — Я роняю тест на пол и комкаю инструкцию в руке.

И тогда слезы начинают литься ручьём.

Я чувствую, как мои бедра скользят к краю унитаза, а слева джинсы Бриджит касаются моей обнаженной кожи. Ее руки обвиваются вокруг меня, и я позволяю своему мокрому лицу упасть в ее идеальные распущенные кудри.

__________________________

Примечание:

1 — Флипбук — это небольшая книжка с картинками, при перелистывании которых создается иллюзия движения.

Глава 52

Джимми

По моим подсчетам я сыграл приблизительно в тысяче игр, если начать считать с тех игр в Одессе¹, когда мне было пять лет, а шлем на моей голове был таким тяжелым, что я думал, будто могу развалиться, словно дозатор PEZ². Но без сомнений, игра, которая начинается прямо в этот самый чертов момент, вероятно, самая серьёзная и самая важная из всех.

      А Мэри здесь нет.

      Но мне кажется, будто она рядом. Я забинтовал ногу точно так же, как это делала она. Недалеко от меня стоит Кертис, а не Мэри, но я слышу ее голос в своих ушах, когда спускаюсь в толпу.

Я люблю тебя, Джимми. И мне очень жаль.

Наша команда стоит перед «Колтс», у которых оборонительная линия такая же дружелюбная, как тюремный корпус в Аттике³. Я не знаю, откуда набрали этих парней, но они жуткие. Примерно у половины из них до локтя видны паутины татуировок, а другая половина выглядит достаточно грозно, чтобы убить тату-мастера ещё до того, как тот зарядит чернила в машинку.

      В начале четвертой четверти ничья: 7-7. До сих пор всё шло неплохо. Несколько дебильных обзывательств и несколько грязных приёмчиков. Но самая большая проблема — это чертова снежная катастрофа, падающая с неба. То, что синоптики называют «слякоть», мы называем «дерьмом собачьим».

      Пан или пропал. И Вальдес, одетый в тесное термобельё под майкой с логотипом «Медведей», потирает руки.

      — Готов?

      Черт возьми, да. Готов, как никогда.

— Да.

      Мы выбегаем на поле вместе.

      Щелчок — и мяч летит.

      Я делаю бросок Мартинсу, который покачивается, но ловит его, прежде чем выскользнуть за пределы поля. Это игра ярд за ярдом, а мы как гусеницы на поле.

      Но на третьей попытке я мешкаю, и один из защитников подхватывает мяч прямо у меня на глазах и убегает. Его следы на снегу — это единственный признак того, что он только что был здесь. В районе отметки в 50 ярдов, когда я уже едва могу его разглядеть, соперник ненадолго теряет равновесие. Но парень стремителен, внезапен и подпитывается адреналином победоносного захвата. Не проходит и десяти секунд, как толпа разражается радостными криками.

      Я смотрю на небо и падающий снег, ярко освещенный огнями.

— Ты что, мать твою, молишься? — спрашивает Вальдес.

      И я понимаю, что да, блин, это так.

— Я не знаю, что еще делать.

      Он смеется и, становясь на одно колено, крестится.

— Мы еще сделаем из тебя гватемальца, эсе. Просто подожди и увидишь.

      Но что бы это ни было: Пресвятая Дева Гваделупская, Господь Бог, Джо Намат, надежда и удача, или же всё и сразу, но оно срабатывает. «Колтс» пропускают удар, и мяч отскакивает назад, рикошетируя от стойки.

      Мы вновь выходим на поле, и я бросаю взгляд на игровое табло. Первый даун⁴ я преодолеваю с первой попытки, но затем оборона противника смыкает ряды. В следующих двух даунах мы получаем в общей сложности минус два ярда.

      Часы на табло тикают, тикают и тикают. 20. 19. 18. И Радович берет тайм-аут.

      Мы спешим за пределы поля, в то время как команда техников расчищает его от снега маленькими пластиковыми лопатами, достаточно легкими, чтобы не повредить газон.

      На перерыве мы почти не разговариваем. То, что мы должны сделать, итак вполне очевидно.

      На поле так скользко, что о беге не может быть и речи.

      Поэтому существует единственная комбинация, которую мне совсем не хотелось бы разыгрывать. Единственная известная мне передача, которую я могу хорошо сделать только в идеальных условиях.

      Хейл Мэри.

      Мы становимся в строй. Сквозь снег толпа рычит на нас, пытаясь сделать так, чтобы мы не слышали собственных мыслей. Но метель на нашей стороне, и она приглушает гребаный свист и крики, которые грохочут вокруг нас, так и не достигая наших ушей.

      Когда мы занимаем позицию, мир становится таким странным, таким совершенно спокойным. Звук такой же, как на улице в ту ночь, когда я впервые поцеловал Мэри.

      В каждой зимней игре, в которой я участвовал, есть этот долгий момент перед щелчком. Есть снег, есть пар, есть лед. Есть ревущее единение линии нападения и масса мышц по обе стороны от меня. Защитники щебечут как птицы. Полузащитники серьёзны. А Вальдес смотрит мне прямо в глаза.

      Мы разбегаемся, старое доброе «беги и бросай», и мой принимающий взлетает на бегу.

      Я отступаю назад. Делаю ложный замах. А затем даю волю долгому помолись-за-меня броску.

      Святая Мария.

      Полная благодати…

      Мой принимающий подпрыгивает, его руки вытягиваются. Мяч приземляется между его ладонями, и когда он прижимает его к груди, его лицо окружает облако пара.

      Мы сделали это. Твою мать.

      А затем я уже в воздухе.

      И все вокруг погружено во тьму. И тишину.

_________________________________

Примечания:

¹Одесса — город в западно-центральной части Техаса.

²PEZ — конфеты, состоящие из механического дозатора-игрушки и собственно конфет-пастилок.

³Тюрьма в Аттике — тюрьма в штате Нью-Йорк категории супермаксимальной безопасности.

⁴Даун — Попытка. Нападение имеет 4 дауна, чтобы пронести мяч на 10 ярдов вперед и получить опять First Down (первый даун), то есть 4 новые попытки.

Глава 53

Мэри

Комбинация просто отличная, и «Медведи» завершили её таким великолепным пасом «Хейл Мэри», что даже у диктора перехватило дыхание. Я слежу за игрой так пристально, что мне даже щиплет глаза. И вот, наконец, я моргаю. Всего лишь раз. В этот момент Бриджит кричит так, словно ее ударили ножом. Я открываю глаза и вижу Джимми, лежащего на поле.

Неподвижного.

И команда «Медведей», и команда «Колтс» собираются вокруг него, внезапно объединенные чем-то ужасным, чем-то страшным, чем-то немыслимым, что случилось с моим Джимми Фалькони. На экране снова и снова повторяют удар в тошнотворно замедленной съемке. Джимми выпускает мяч, а справа от него один из «Колтс» бьёт его снизу так сильно, что ноги Джимми отрываются от земли, и он летит по воздуху, словно тряпичная кукла.

Дикторы устрашающе молчат, толпа притихла. На экране появляются замёрзшие, сбившиеся в кучу лица фанатов, закутанных в спортивные куртки, шарфы и шапки, все они выглядят испуганными. Затем камеру наводят на главного тренера «Колтс» с зажатой в кулак рукой, прижатой к носу. Глаза закрыты.

Он молится.

— Господи, Бриджит, пожалуйста, скажи мне, что это нормально… — говорю я, закрыв лицо руками и стоя на коленях на ковре перед телевизором. — Пожалуйста, скажи мне, что такое происходит постоянно…

Но Бриджит только шепчет себе под нос очень-очень тихо: «О Боже, о Боже, Боже», повторяя это снова и снова.

Бригады медиков выбегают с обеих сторон поля. Толпа игроков вокруг Джимми расступается. Шлемы снимаются. Вальдес, стоящий рядом с ним, опускается на одно колено и крестится.

Но Джимми по-прежнему неподвижен.

— С ним все будет в порядке, — говорит мне Бриджит. — Квотербеки всё время получают тяжелые удары.

Проходит минута, а может, и больше. Дикторы говорят мрачные вещи о статистике сотрясений мозга и травмах защитников в этом году. Но всё, о чем я могу думать, так только о том, что он не какой-то там номер, он не новый случай в ряду многих. Он — Джимми Фалькони. Мужчина, которого я люблю. И он не двигается.

Но когда люди, собравшиеся на поле, уступают дорогу не гольф-кару, а машине «скорой помощи», и медики перекладывают Джимми с ледяной земли на заднее сиденье, я понимаю, что Бриджит сказала неправду. Это не просто тяжелый удар. Это кошмар, о котором я и подумать не могла.

Я машинально натягиваю ботинки и хватаю куртку. Бриджит дрожит, свернувшись клубочком на диване и прижав колени к груди.

А диктор говорит:

— Спортивная семья NBC просто хочет сказать, что мы молимся за Джимми Фалькони и его близких. Мы будем держать вас в курсе событий…

Я хватаю ключи и бегу вниз по ступенькам, чтобы как можно быстрее добраться до Индианаполиса.

***

В приемной больницы Университета Индианы я нахожу Радовича, бродящего туда и обратно по коридору с опухшими глазами.

Я беру его за плечи.

— Где Джимми?

Он подносит руку ко рту и закрывает глаза. Я вижу, как к его губам подкрадывается рыдание.

— Пожалуйста, не говорите мне, что он умер, — произношу я, чувствуя себя такой потерянной. Разбитой и пустой.

Радович яростно трясет головой и указывает на коридор, все еще не произнеся ни слова. На посту медсестер я вижу девушку в фиолетовой униформе с планшетом.

— Я ищу Джеймса Фалькони.

Медсестра пристально смотрит на меня.

— Милая. Его ищешь ты и половина Америки.

— Нет, я серьезно, мне нужно его увидеть, — говорю я, хватая ее за руку.

Она прищуривается, и ее фальшивые ресницы трепещут.

— Ты член семьи?

Ненавижу врать. Но иногда просто необходимо немного притвориться.

— Я его невеста, — я срываю перчатку и показываю ей своё кладдахское кольцо¹. — Мы ирландцы.

Медсестра явно слишком устала, чтобы спорить, или обратить внимание на кольцо, или спросить, почему оно на правой руке. Вместо этого она говорит:

— Хорошо, тогда иди за мной.

Она ведет меня по длинному коридору через сестринский пост. Я вижу на экранах рентгеновские снимки раздробленных костей. Магнитно-резонансную томографию. Откуда-то доносится звук работающего респиратора.

— Что с ним случилось? — спрашиваю я медсестру. Она смотрит на меня через плечо, и ее длинные темные косы со свистом падают на спину.

— Сотрясение мозга. Он без сознания.

— Он что, парализован? — говорю я, отступая в сторону, чтобы пропустить бригаду врачей, несущихся мимо с кем-то на каталке.

— Ещё слишком рано о чём-либо говорить, — Она открывает дверь в палату Джимми, — пока он не очнётся.

***

Врачи надели на Джимми эту штуковину, которая фиксирует шею. Я хватаюсь за холодные металлические прутья, окружающие его кровать, и заставляю себя, буквально заставляю, сохранять спокойствие.

— Джимми, — шепчу я.

Его лицо неподвижно и спокойно, на щеках жирная краска, а нос обветрен, от чего немного красный. Я подхожу ближе и беру неподвижную руку Джимми в свою.

— Милый, я здесь.

Но в ответ слышу только мрачный и душераздирающий писк приборов. Я перевожу взгляд с экрана на экран, чтобы получить представление о его жизненных показателях. Вроде бы все нормально. Сердцебиение сильное, пульс нормальный. Но его здесь нет. Его нет со мной.

Когда медсестра уходит, я хватаю его карту и листаю ее, пытаясь понять, в чём же дело. Но, как она и сказала, еще слишком рано делать какие-либо выводы. Поэтому я кладу карту обратно и подхожу к нему.

Смочив большой палец во рту, я пытаюсь стереть жирную краску с лица Джимми, но это только усугубляет ситуацию — краска сильнее размазывается по его лицу и моей руке, делая мой палец черным и скользким. Я достаю из сумочки тюбик лосьона для рук и немного промокаю салфетку. Мягкими, осторожными движениями я стираю всю черноту из-под его глаз.

— Я думаю, тебе действительно пора просыпаться, — говорю я Джимми после нескольких минут молчания, пока приборы вокруг пищат не переставая, а в моей голове прокручиваются наиболее худшие сценарии будущего. Что будет с Энни? У неё есть другая семья? Это не имеет значения. Конечно, я возьму ее к себе. У нас все получится.

Но у меня начинают подступать слезы, потому что в глубине души я понимаю, я не смогу справиться с этим без Джимми.

Я слышу приближающиеся шаги, оборачиваюсь и вижу Вальдеса, заполняющего дверной проем. Он озабоченно смотрит на меня, потом на Джимми.

— В чём дело? — спрашивает он.

— Не знаю, — шепчу я и крепко сжимаю руку Джимми в своих ладонях.

Вальдес входит в комнату, осторожно ставя одну массивную ногу перед другой, словно стараясь вести себя как можно тише. Он кладет на пол спортивную сумку с надписью «Фалькони».

— Это его вещи. Я не знал, что еще... — говорит Вальдес, переводя охваченный грустью взгляд с меня на Джимми.

— Все в порядке, — шепчу я, протягивая ему руку. — Все в порядке. С ним все будет хорошо.

— Ты этого не знаешь, — слезы катятся из его больших, глубоко посаженных глаз. Его рука в моей шершавая и холодная, совсем не такая, как у Джимми.

Джимми дышит мрачно и ровно. Я подношу костяшки его пальцев к своим губам и всего на несколько секунд поддаюсь полному, глубокому, душераздирающему ужасу, прежде чем снова заставляю себя успокоиться.

Вальдес отпускает мою руку и поворачивается, чтобы уйти. За дверью его встречает Радович. Я смотрю, как они безмолвно сближаются, обнимая друг друга так крепко, что у Радовича трещит рубашка. Справа, скрестив руки на груди и стиснув зубы, за мной встревоженно наблюдает Кертис.

Ногой я подтягиваю сумку поближе, беру ее за ручки и кладу на колени. Я понимаю, что не должна шпионить, но не знаю, что еще делать. Если я чем-нибудь не займу свой ум, то развалюсь на куски. И я достаточно много знаю о серьезных травмах головы, чтобы рассчитывать, что Джимми слышит и понимает меня. Он не спит. Он где-то там, внутри.

Я держу его руку в своей, а другой медленно расстегиваю молнию на сумке. Внутри — одна из книг, которые я купила для него в «Барнс энд Нобл», «Сознание чемпиона».

Оглядевшись вокруг, я понимаю, что это лучший способ занять себя на какое-то время, если, конечно, я не собираюсь читать ему «Лучшие дома и сады». Если я просто начну болтать, то знаю, что потеряю его. А я не позволю этому случиться. Так что все должно быть именно так.

— Ладно, давай посмотрим, — говорю я, открывая книгу.

Первое, что я вижу, — это диаграммы. Тантрические диаграммы.

— Что?

Я заглядываю под мягкую обложку и вижу «Тантру для влюбленных».

— Ах, ты, — шепчу я, невольно улыбаясь.

Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что горизонт чист, я перелистываю страницы до той, которую Джимми отметил загнутым углом и маленькой аккуратной линией рядом с одним из абзацев.

«Если и существует такая вещь, как истинная любовь, то доверьтесь себе, чтобы узнать ее. Не сомневайтесь в ней, когда почувствуете её в своем сердце, не сомневайтесь, что нашли того, кто может исцелить вас, смеяться вместе с вами и учить вас. В первую очередь всегда верьте в то, что вы чувствуете. Пусть свет глаз вашего возлюбленного приведет вас домой».

Я вытираю слезы, и тут что-то еще в сумке Джимми привлекает мое внимание. Красная бархатная коробочка для колец.

Кончиком пальца я провожу по крышке, затем по шву, где сходятся две половинки, и по тончайшим латунным петлям, которые удерживают все это вместе.

Я опускаю голову на холодный край кровати.

— Пожалуйста, пожалуйста, очнись, Джимми. Прошу. Вчера вечером я тебе этого не сказала, но я думала, что беременна.

Я шмыгаю носом над своими коленями и вижу, как мои слезы капают на джинсы. Затем беру коробочку с кольцом и снова прикасаюсь кончиками пальцев к мягкому и тонкому бархату. Я кладу её на бедро и позволяю его сумке соскользнуть на пол.

— Я даже сделала тест. Я никогда раньше не делала тесты на беременность.

Я снова начинаю плакать, потому что я, конечно, сильная, но не на столько. Мой голос становится писклявым и начинает звучать выше, нос закладывает, а слезы капают на коробку.

— Прости, что я тебе не сказала. Мне так жаль, что я не позвонила…

И вдруг я чувствую, как кто-то сжимает мою руку. Поначалу так слабо, что кажется, будто мне это померещилось. В моей голове мелькает мысль, что это не может быть реальным. Но постепенно хватка становится все тверже и тверже. У меня перехватывает дыхание, я поднимаю голову и пристально смотрю на Джимми.

— Ты меня слышишь? — шепчу я. — Джимми. Ты меня слышишь?

Его губы растягиваются в красивой, чисто американской улыбке.

— Не извиняйся, — хрипло говорит он, открывая один глаз.

— О, Боже мой! Джимми, — выдыхаю я, ища другие признаки движения. Я отвожу взгляд от его лица и смотрю на его пальцы ног. Они начинают двигаться, его ноги двигаются, он их вытягивает. Он вплетает свои пальцы в мои и кладет другую руку на мою ладонь.

— Ты беременна?

Я качаю головой, глядя на него и не в силах вымолвить ни слова. Я так счастлива, что даже не могу пошевелиться. Но каким-то образом, за всхлипами и вздохами, мне удается сказать:

— Но я хотела быть беременной.

Его большая грудь поднимается и опускается, а пульсометр слегка ускоряется.

— Черт. Я тоже, — Джимми улыбается еще шире и выпрямляется в постели. — Не сделаешь ли ты мне одолжение?

— Что угодно, только позову медсестру… — я тянусь к маленькому телефону, свисающему с кровати на усиленном проводе.

— Не сейчас. — Джимми сжимает мою руку и смотрит мне в глаза. Он протягивает руку и забирает с моей ноги коробочку с кольцом. Затем открывает её, демонстрируя самый красивый, самый великолепный, самый большой бриллиант, который я когда-либо видела в жизни.

Джимми достает кольцо из плюшевой бархатной подушки и держит между большим и указательным пальцами. Кольцо скользит вниз по моему безымянному пальцу, так, словно оно было изготовлено для меня. Это слишком щедро, слишком причудливо. Оно слишком совершенно.

— Прежде чем я тебя спрошу, ты должна перестать плакать, — в голосе Джимми слышится легкий смех.

Но я не могу. Радость, счастье и облегчение смешались внутри меня. Чистая, простая благодарность за него, и за этот момент, и за все, что нас ждет. Я давлю рыдания и прижимаю руку к своим губам.

— Это ты от счастья плачешь или от горя?

Каким-то образом мне удается выдавить из себя вымученное «от счастья».

— Тогда выходи за меня замуж, Мэри Монахэн. Позволь мне сделать тебя такой счастливой, что ты будешь плакать каждый день, отныне и навсегда.

_______________

Примечание:

1 — Кладдахское кольцо — традиционное ирландское кольцо, которое преподносится в знак дружбы, а также в качестве обручального кольца.

Глава 54

Джимми

      Три месяца спустя…

      Проходя через вращающуюся дверь Ратуши в Чикаго, я снимаю кольцо Суперкубка и протягиваю его Вальдесу.

      — Не забыл их? — спрашивает Вальдес, беря мое кольцо и кладя его в карман, пока поправляет галстук.

      Я похлопываю себя по карману пиджака, где под моей ладонью есть два маленьких кружочка, её кольцо крошечное по сравнению с моим. Розовое золото для неё, белое — для меня. Её кольцо прекрасно, моё — массивное. Но они были сделаны одним ювелиром, а наши инициалы и та цитата Руми — чуть изменённая — выгравирована внутри.

      «Ты помогаешь мне раскрыться».

      Единственная в своем роде пара обручальных колец.

— Весь набор.

      Вальдес берет меня за плечи, расправляет лацканы пиджака и разглаживает воротник рубашки. Это тот же самый костюм, который был на мне в тот вечер, когда мы ужинали в «Алинеэ». Записка, которую Мэри оставила у меня на пороге, сообщая, что встретится со мной, все еще у меня в кармане вместе с заключительным свидетельством штата Иллинойс об усыновлении Энни.

      Пока Вальдес поправляет розу, приколотую к моему пиджаку, я поправляю его костюм. Наши глаза встречаются в старой знакомой манере, когда он смотрит на меня на поле перед «щелчком». Серьезно. Сосредоточенно. И напряжённо. Этот момент кажется таким же важным, как и последний щелчок последней игры, когда «Медведи», наконец, стали чемпионами мира.

— Ты готов? — спрашивает Вальдес.

      И тут я вижу, что Мэри стоит на ступеньках. Слева от нее — Мэнни, который поведёт её, одетый в светло-голубой костюм, которым мог бы гордиться сам Элвис. Справа от нее полковник Кертис в полном обмундировании и с очень высокой и ровной прической. Перед ней Бриджит, поправляющая макияж Мэри. В одной руке Мэри держит букетик белых роз, а в другой руку Энни, которая смотрит на нее снизу-вверх и что-то говорит. Мэри улыбается, смеясь над чем-то, сказанным Энни. Она смотрит вниз и что-то говорит в ответ. Энни кивает так, что ее блестящие шелковистые волосы подпрыгивают вверх и вниз вдоль задней части платья. Мэнни присаживается на корточки и надевает на руку Энни крошечный корсаж — одинокую розовую розу величиной с кексик.

— Я готов, — говорю я, и тут Мэри замечает меня и одаривает своей широкой, идеальной, красивой, сногсшибательной улыбкой.

Улыбкой, которой она одарила меня, когда я очнулся в больнице. Улыбкой, которой она одарила меня с трибуны, когда конфетти падало с потолка Супердоума¹. Улыбкой, которую она дарит мне каждое утро, когда просыпается. Улыбкой, которую она подарила мне на ринге в тот день, когда моя жизнь изменилась навсегда одним махом.

      Мэри поднимает палец, чтобы сказать «секундочку» и достает телефон из своей крошечной сумочки. Она выглядит так чертовски красиво, что у меня перехватывает дыхание. И то, как она ведет себя с Энни, похоже на сон.

      Ее глаза встречаются с моими, когда она убирает телефон. Я иду через оживленный вестибюль к ней, Вальдес рядом со мной.

      Но тут у меня в кармане вибрирует телефон.

      Мэри снова улыбается и поднимает брови.

Там кое-что, что тебе нужно увидеть.

Я вынимаю его, открываю сообщение и вижу фотографию с тестом на беременность.

      С двумя идеальными, красивыми полосками.

      Не знаю, хватаюсь ли я за телефон или роняю его, потому что прежде, чем я успеваю подумать о чем-то, Мэри оказывается в моих объятиях.

      — Ты что? — спрашиваю я в её волосы, в изгиб шеи.

      — Да! — визжит она, когда я кружу её на ступеньках. — Я беременна.

— Всё в порядке? — спрашиваю я ее, задыхаясь и даже не пытаясь больше держать себя в руках, потому что я охренеть как рад.

      Мэри смеется мне в щеку, а потом отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. На ступеньках позади нее Энни тянется к нам, и я поднимаю ее на руки.

      Глаза Мэри сверкают, отражая свет висящих люстр. Она переводит взгляд с меня на Энни и обратно.

— Я и предположить не могла, что хочу этого, пока не встретила тебя, Джимми. Но сейчас я не могу думать ни о чем другом.

      И вот так просто она делает меня самым счастливым человеком, который когда-либо существовал на Земле.

___________________

Примечание:

1 — Цезарь Супердоум (англ. Caesars Superdome, также известный как «Мерседес Супердоум», «Луизиана Супердоум», «Супердоум», «Доум» и «Нью-Орлеан Супердоум») — крытый стадион, расположенный в Новом Орлеане. Стадион может принимать у себя матчи по американскому футболу, футболу, бейсболу и баскетболу.

Конец