Белль Аврора Грязная жизнь Серия: Неукротимая семейка - 2

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Переводчики: Юлия Г, Анна Т, Анна Е, Pandora

Переводчики-сверщики: Betty page, Сирарпи

Редактор: Лилия С, Pandora

Вычитка и оформление: Виктория К

Обложка: Екатерина О

Переведено для группы: https://vk.com/bellaurora_pepperwinters

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Пролог

АЛЕХАНДРА

Я была растеряна.

По крайней мере, так я запомнила.

То, что меня вызвали из школы, чтобы я отправилась в офис к моему отцу, было не совсем хорошим знаком. Тот самый офис, где он ведет свой бизнес. Я была там прежде, но это совсем не место для таких девочек, как я, или так он говорит.

Коридор каким-то образом кажется длиннее, чем раньше. Я иду, не зная, чего ожидать, прижимая к себе свою школьную сумку.

Я что-то сделала не так? Почему он казался таким напряженным по телефону?

Я спотыкаюсь. С трудом сглотнув, опускаю взгляд на ноги, мои шнурки развязались.

Ему не понравится это.

Я останавливаюсь, чтобы убедиться, что выгляжу безупречно, провожу руками по своим длинным, прямым черным волосам и затем приглаживаю юбку от формы своей частной школы. Я не тороплюсь, осторожно подтягиваю свои белые гольфы на колени, стараясь не запачкать их.

Мой отец не выращивал нас как стаю животных. Он вырастил леди, а в случае моего брата — джентльмена.

Мой брат, сестры и я гордимся тем, что стали именно такими, как хотел отец. Уверена, что мы единственная семья-мафиози с приличными манерами и скромностью.

В свои восемнадцать я знаю, чего от меня ждут. Мне следует радовать своего отца. И я делаю это.

По крайне мере, я так думаю. Пока не было никаких нареканий.

Я учусь на твердые пятерки, одеваюсь прилично, никогда не выставляю напоказ слишком много кожи и с любовью и заботой смотрю за своими младшими сестрами, воспитывая в них леди. Должна заметить, что я довольно достойный человек и люблю свою семью.

Всего нас шестеро. Если смотреть по возрасту: Мигель, которому двадцать четыре, затем я, Вероника, ей шестнадцать, Кармену пятнадцать, Патрисии тринадцать и Роуз — ей всего девять. Она была последней, мама родила ее за год до своей смерти. Я знаю, что Роуз не помнит ее. И знаю, что от этого ей больно. У нее есть фотографии, как и у всех нас, но этого недостаточно.

Мою маму звали Дорина, для любимых она была просто Дори. Она встретила моего отца, когда они оба были детьми, вместе бегали, играли на улице. Он кинул грязь ей в лицо. Вместо того чтобы заплакать, как сделали бы другие девочки, она просто остановилась и вытерла грязь с себя. В тот день она вернулась домой и рассказала своей маме о глупом мальчике, который кинул в нее грязью. Ее мама, моя бабушка, рассмеялась и обняла ее. Она ответила: «Ой, котенок, мальчики забавно проявляют чувства, и чем хуже они обращаются с девочкой, тем обычно больше она нравится им».

Мама услышала это и приняла к сведению.

И решила выйти замуж за этого мальчишку.

Четырнадцать лет спустя, мама стала миссис Эдуардо Кастильо. Родители жили счастливо все мамину жизнь. Она была единственной женщиной, которая могла рассмешить папу. Он любил ее так сильно, что когда она умерла, то сильно скорбел. И это до чертиков напугало меня.

Мой отец — адекватный человек, но что-то с ним произошло во время его периода скорби. Он стал холоднее, начал закрываться. От нас.

Единственный, кто мог вразумить его, был мой брат, Мигель.

Когда добираюсь до двери его кабинета, легонько стучу по ней дрожащей рукой.

— Войдите, — произносит знакомый голос.

Мой брат? Все мое тело напрягается. Что он делает здесь?

Толкнув дверь, я вхожу внутрь и тихонько прикрываю ее за собой. Двигаюсь вперед и встаю перед столом, за которым сидит отец, но смотрю в это время на брата, который стоит за ним. Я не видела его почти год. Он выглядит хорошо. Папа прижимает руку к своему лбу. Он еще не замечает меня. Я мило улыбаюсь брату. Когда он не возвращает улыбку, в груди екает. Его взгляд смягчается и становится извиняющимся.

Мигель выглядит так, будто собирается расплакаться.

И стоит заметить, что мужчины в моей семье не плачут.

Когда отец поднимает лицо, по коже бегут мурашки от взгляда. Там есть что-то, чего я не видела раньше. Он что-то задумал.

Я знаю, что папа не хороший человек, но он хорошо обращается с нами. Он семьянин. И сделает все что угодно ради нас.

Он убьет за нас.

По факту, я знаю, что он уже делал это.

Я откашливаюсь и тихо спрашиваю:

— Папа? Все в порядке?

Удивленная своей собственной способностью спрятать дрожь в голосе, я выпрямляюсь, борясь за спокойствие. Отец смотрит мне в глаза. Я раньше не замечала, как он постарел с тех пор, как умерла мама. Морщинки на его загорелом лице углубились так, что он выглядит на десять лет старше своих пятидесяти. Под его глазами черные круги, и кажется, будто он не спал месяцами. Но морщинки от смеха в уголках глаз... исчезли.

Вероятно, он не смеялся так часто, как раньше. После смерти мамы его некому было смешить.

— Алехандра. — Он указывает рукой на стул напротив него. Его голос грубый, когда он командует: — Сядь.

Я не хочу садиться.

Я хочу бежать.

В поисках помощи я смотрю на брата. Он качает головой, показывая взглядом на стул. Я с трудом сглатываю, мое сердце бьется в ритме с каждым шагом, пока я, наконец, не сажусь.

Папа выдыхает, затем встает и начинает расхаживать взад-вперед.

— Я позвал тебя сюда, чтобы кое-что обсудить с тобой. Что-то важное. Боюсь, что нам нужно обсудить это быстро. Времени осталось немного.

Карие глаза брата становятся на оттенок темнее. Я вижу, что он прикусывает внутреннюю часть щеки. Его лицо становится темно-красным, а вена на его виске пульсирует. Кажется, будто он вот-вот взорвется.

Такой его вид заставляет мои внутренности застыть. Мигель не выходит из себя. Он джентльмен, терпеливый и держит все под контролем.

Мое сердце бешено колотится. Что-то здесь не так.

Не зная, что сказать, я киваю, чтобы показать, что слушаю. Он продолжает:

— Сейчас сложные времена. Недостаточно быть самим по себе. В том числе и в безопасности. — Он замолкает, кладет ладони на стол, наклоняясь ко мне. — В жизни каждого человека приходит время принести жертву ради хорошего будущего. Понимаешь?

Я киваю. И понимаю. Понимаю, что отец провел много времени вдалеке от дома, создавая для нас хорошую жизнь. Это была его жертва, и он принес ее без вопросов.

Я ценю то, что он делает для нас, даже не зная, что конкретно. Это не мое дело. Я просто женщина.

Его губы изгибаются в подобии улыбкиа, но выходит больше похожее на гримасу. Он бормочет:

— Как всегда хорошая девочка. Мне так повезло с тобой.

Мое сердце тает, а приятное тепло разливается по мне, растапливая страх, который заморозил мои внутренности. Это согревает меня до самых кончиков пальцев. Но брат так сильно сжимает руки в кулаки, что его костяшки белеют. Мигель шипит:

— Расскажи ей.

Слабая улыбка папы гаснет, и он выглядит раздраженным.

— Да, конечно. — Папа обходит стол, садится на его край и берет мою руку в свою, нежно похлопывая по ней. Поскольку я девочка — это было моим всем. Смотреть на улыбающегося папу, пока он болтает о том, о сем, и совершенно неважно, что он говорил, его внимание согревало и успокаивало.

Но затем он ошеломляет меня новостью.

— Ты выходишь замуж за Дино, сына Вито Гамбино.

Он произносит это, не показывая никаких чувств, никакой реакции, никаких эмоций.

Мой захват на его руке ослаб, но его остался крепким. Для поддержки? Не знаю. Вся кровь отливает от лица. Мои губы приоткрываются, а дыхание становится прерывистым.

Мой желудок скручивается в узел. Кажется, будто мое тело хочет задушить само себя.

Облизнув свои пересохшие губы, я неуверенно бормочу:

— Почему?

— Гамбино отличаются от нас. Итальянцы семейные люди, но у них есть кое-какие проблемы между собой. Они не могут доверять друг другу. У каждой семьи свои мотивы. Вито пришел ко мне в поисках мира. И его предложение приветствовалось. Он с уважением обращался со мной и рассказал мне, где он видит наши семьи через десять лет. И его видение ситуации, — он сжимает мою руку, — совпадает с моим.

Переносицу покалывает, а глаза жжет.

— Папа, мне же только восемнадцать...

Я просто хватаюсь за соломинку. Эта фраза не имеет смысла даже для меня. К счастью, брат приходит мне на помощь.

Мигель вступает:

— Рауль ухаживал за Алехандрой с шестнадцати лет, папа. Ты дал им свое благословение. Это... — Его гнев берет над ним верх, и он выплевывает: — Это же смешно. Такое просто... просто нельзя допустить.

Да! Господи, да!

За пять минут, что я здесь была, я забыла о своем парне. Он поможет мне. Я знаю это.

Мой отец встает и поворачивается лицом к Мигелю. Совершенно спокойно он отвечает:

— У тебя есть идея получше? Нам нужен такой союз, mi hijo (прим. с исп.: сынок). Алехандра понимает. Эту жертву надо принести. Она делает это ради семьи. — Он поворачивается ко мне, его глаза заполнены гордостью. — Это честь.

Первая слезинка скатывается по моей щеке. Мое горло сжимается.

— Я не хочу выходить за Дино. Я хочу выйти за Рауля.

Мой отец вновь разворачивается ко мне.

— Я позвонил Раулю этим утром. Он отпустил тебя, поскольку я пообещал ему руку Вероники.

Эти слова ударяют по моему лицу, словно пощечина. Вновь и вновь боль заполняет меня, сокрушая.

Закрывая глаза, я даже не пытаюсь быть вежливой. Я поднимаю руки, чтобы прикрыть лицо, пока рыдаю.

— Как... он... м-мог?

Но вместо того, чтобы утешить меня, мой отец добавляет соли на рану, которая образовалась после того, как мое сердце буквально вырвали из груди.

— Не будь такой, Алехандра. Его отец хотел связь с нашей семьей. Это же честь.— Мой отец выдавливает смешок. — Ты ведь не думала, что он любит тебя, да?

Рыдания разрывают мое горло. Моя жизнь распадается на части.

Мигель подходит ко мне, присаживается на корточки и смотрит на меня. Он убирает руки с моего лица.

— Если есть способ избежать этого, я клянусь тебе, Ана, я найду его. Клянусь.

Папа закатывает глаза.

— Это брак. Не смерть. Мы должны радоваться, а не плакать

Прямо сейчас я предпочла бы смерть браку.

Я, кажется, не могу дышать. Каждый раз, пытаясь сделать вдох, моя грудь сжимается, и новый поток рыданий разрушает меня.

Мой отец смотрит на меня с презрением, а затем качает головой, информируя:

— Вито обещал, что Дино хороший мальчик и будет хорошо с тобой обращаться. Как с принцессой. И ты будешь принцессой в их семье. Тебя буду все любить и уважать, как и здесь. Теперь прекрати этот абсурд. Все решено. — Он взглядом предупреждает Мигеля. — Сделать уже ничего нельзя. Решение уже принято. Кастильо и Гамбино породнятся. — Мой отец смеется. — Нам надо бы праздновать, — он кладет палец под мой подбородок, поднимая мое лицо к его, — а не плакать, gatito (прим. пер. с исп.: котенок). — Он вытирает мои слезы и целует меня в щеку. — Ты идешь со мной на обед сегодня. Мы встретимся с Вито и Дино.

Мгновенно, Мигель выдает.

— Я тоже пойду.

Отец смотрит на моего брата. Спустя какое-то мгновение кивает.

— Да. Конечно же.

Осознание того, что Мигель будет со мной, слегка успокаивает.

Он не позволит чему-либо случиться со мной.

Не позволит.

Позже днем мы встречаемся с Гамбино в одном из их многочисленных ресторанов.

Я раньше не встречалась с ними, но сразу же вычислила их, как только увидела. Мужчины такие же, как мой отец, от них будто исходят волны уверенности. Их персоны требуют внимания. Они завораживают. Другие мужчины хотят быть такими, как они, а женщины желают заполучить их к себе в постель.

Я никогда не понимала этого. Они никогда не впечатляли меня так, как других людей.

Первым поднимается взрослый мужчина, а через секунду и тот, что помоложе. Они оба улыбаются нам. Вито открывает свои объятия для моего отца.

— Эдуардо.

Мой отец безэмоционально обнимает Вито, они хлопают друг друга по спине, по-мужски обнимаясь.

— Вито. Спасибо, что пригласил нас.

Я рассматриваю мужчин. Оба одеты в дорогие костюмы. Я не могу отрицать, что молодой парень привлекателен. Как и взрослый мужчина. Вито красивый, его улыбка достигает глаз, а в волосах проседь. Я замечаю, что молодой парень поднимает руку и ослабляет узел галстука. Такой незаметный жест заставляет меня понять, что я не одинока во всей этой ситуации. Дино так же взбешен, как и я.

Это отчасти успокаивает меня.

Вито делает шаг ко мне, подталкивая вперед своего сына.

— А это, должно быть, Алехандра. — Вито берет мою безжизненную руку и целует ее. Он смотрит на своего сына. — Lei è così piccola. (прим. пер. с итал.: — Она такая крошечная)

Дино смотрит на меня, в его карих глазах пляшут искорки. Он вытягивает руку и терпеливо ждет, когда я вложу свою руку в его, в отличие от своего отца, который сделал все по своему усмотрению. Неуверенно подаю руку, и его улыбка расширяется, ослепляя меня.

— Пожалуйста, простите моего отца, он не хотел быть грубым, он лишь сказал, что ты такая маленькая. Крошечная.

Я знаю это. Мы с сестрами унаследовали фигуру и цвет кожи от мамы. Я думаю, что многие считают меня симпатичной, ростом я не больше ста пятидесяти пяти сантиметров, мои волосы густые, прямые, темные и спадают до талии, а глаза карие. Моя мама говорила, что красота — это подарок и ее никогда нельзя использовать, чтобы получить желаемое, я должна оставаться скромной.

Чем ближе Дино подходил, тем сильнее в животе порхают бабочки.

Он на самом деле красивый парень. Высокий, с широкими плечами и узкой талией, высокими скулами, сильным подбородком, полными губами и карими глазами. Его огромная рука укрывает мою, он наклоняется, и его губы прикасаются к коже моих костяшек, мой желудок делает сальто.

Когда он отпускает мою руку, тихо говорит:

— Я вижу, почему твой отец прятал тебя. Самые бесценные сокровища обычно запирают в сейфе.

Я почти слышу, как Мигель фыркает позади меня. Протягивая руку, он представляет себя сам. Рассматривая моего брата, Дино улыбается, пожимая его руку.

— Ты любишь свою сестру.

Утверждение.

Мигель, не соглашаясь и не опровергая сей факт, убирает свою руку. Дино поднимает свои руки в примирительном жесте.

— Я понял. У меня тоже есть сестры. И два брата. — Дино опускает свой взгляд на меня. — Я сделаю все возможное, чтобы она была в безопасности. — Замолкая на мгновение, он делает шаг ближе к Мигелю и тихо бормочет: — Твоя сестра будет в безопасности со мной. — Искоса смотря на меня, он продолжает: — Черт, возможно, однажды она полюбит меня. И когда мы поженимся, мы с тобой будем братьями. Что значит, что ты и твои сестры будете и моими, и будут под моей защитой. Я жизнь отдам, чтобы защитить всех вас.

Я думаю, что таким аргументом Дино расположил Мигеля к себе.

Мы садимся, и пока мой отец разговаривает с Вито, Мигель, решив, что дает Дино свое благословение, обсуждает дела с ним. Я наблюдаю, как Дино ведет себя, и я впечатлена. Она серьезен ровно как и остроумен, буквально сшибая этим Мигеля наповал. Меня совсем не утешает тот факт, что Мигель смеется с Дино.

Это на самом деле происходит.

Я выйду замуж за этого мужчину.

Моя грудь сжимается.

Я не уверена, что готова, но всем на это абсолютно наплевать.

Внезапно поднявшись, Дино поворачивается к нашим отцам и выдает:

— Прошу прощения, джентльмены. Я бы хотел на минутку остаться наедине с Алехандрой. — Он поворачивается ко мне, его губы изгибаются. — Я не уделил ей сегодня должного внимания.

Мигель смотрит на меня, и его взгляд так и пышет одобрением. Мой отец улыбается Дино, а Вито кивает.

— Конечно. Но постарайтесь недолго. Нам еще много чего нужно обсудить.

Поскольку выбора у меня нет, я встаю и поправляю свое черное платье. Дино берет меня под руку, уводя прочь. Мы идем медленно в уютной тишине, и я удивлена, что чувствую себя в полной безопасности рядом с ним. Он открывает дверь, и я захожу внутрь. Затем показывает жестом, чтобы я села у стола, я так и поступаю.

Я всегда делаю то, что мне говорят.

Дино садится и внимательно рассматривает меня.

— Ты и слова не проронила. Ни одного.

Я пожимаю плечами. Что он хочет, чтобы я сказала?

Его взгляд смягчается.

— Я знаю, что все это нелегко. Поверь мне, я взбесился, когда отец сказал мне, что хочет от меня, — он усмехается. — Ну, в смысле, да ладно, мне только двадцать пять. Я не хочу жениться, — по каким-то странным причинам сердце колит, — и думаю, что ты тоже не хочешь этого.

Я нахожу свой голос.

— Я не хочу.

Он тепло улыбается.

— Пожалуйста, даже не стоит щадить мои чувства или типа того.

Я не могу остановиться. Опускаю подбородок, чтобы спрятать улыбку, но он замечает.

— Ты только посмотри. — Он хихикает, прежде чем замолкает. — Ты очень симпатичная, Алехандра. На самом деле красавица.

Мое лицо быстро краснеет, а сердце начинает стучать чаще.

Дино тянется через стол и берет мою руку в свою. Я поднимаю на него взгляд. Он тихо спрашивает:

— Как думаешь, сможешь дать мне шанс? Я бы с радостью попытался. — Он замолкает на мгновение. — Мы должны попытаться.

Он прав. Мы должны.

Могло быть и хуже. Я имею в виду, он симпатичный, обаятельный, забавный, и, кажется, я нравлюсь ему.

Опустив глаза, я сплетаю свои пальцы с его и шепчу:

— Да. — Я с трудом сглатываю. — Я... я хочу попытаться.

Дино поднимается и крепко обнимает меня. Мое удивление отходит в сторону, когда я осознаю, что мне нужен этот комфорт так же, как и ему. Я аккуратно обнимаю его за талию, кладу голову на его грудь, цепляюсь за него для поддержки, находя уют в тихом биении его сердца. Он целует меня в макушку.

— Я знаю, что ситуация далека от идеальной, но думаю, что мы сможем справиться. Мы знаем, какие наши семьи. Мы знаем, чего они ждут от нас. Я хотел бы стать твоим другом. — Он отстраняется. — Я думаю... — он откашливается, — думаю, что мог бы полюбить тебя. Даже думаю, мы могли бы полюбить друг друга.

Мое горло сжимается. Я пытаюсь заговорить, но выходит лишь какой-то хрип. Я опускаю лицо, и по моим щекам бегут слезы.

Я напугана.

Я ненавижу себя за эти слезы. Но Дино так не думает.

Поднимая мой подбородок, он успокаивает меня, целуя в щеку:

— Белла (прим. пер. с итал.: — Красавица), не плачь. Пожалуйста, не плачь. — Прежде чем я понимаю, что происходит, его губы накрывают мои. Так же быстро, как он целует меня, Дино отстраняется, вновь обнимая меня. Я хватаюсь за его рубашку и плачу. — Не переживай, Алехандра. Со мной ты в безопасности.

Его слова успокаивают меня.

Как я и сказала... могло быть намного хуже.

Спустя шесть лет...

Мой живот прижат к матрасу. Пальцы впиваются в мои бедра, удерживая меня на месте. Я часто дышу через нос, борясь с болью. Прикусываю подушку, чтобы предотвратить крик. Я возвращаюсь в воспоминания слов моей бабушки, в то время как мой муж мастурбирует на диванчике, ухмыляясь на мое залитое слезами лицо, пока наблюдает, как его брат меня насилует.

«Чем хуже они обращаются с девочкой, тем обычно больше она нравится им».

Если так считать, то мой муж, должно быть, очень сильно любит меня.

Он, должно быть, любит меня буквально до смерти.

Глава 1

ЮЛИЙ

Феникс, Аризона

— Я лишь говорю, что нам лучше оставаться самим по себе.

Я смотрю на Линг с водительского сиденья и хмурю брови.

— Что это еще за бред про «нас»?

Она закатывает глаза, и это вызывает у меня улыбку. Ее так легко взбесить. Раздражение так и светится на ее лице.

— Мы — партнеры, Юли.

Я кривлю губы.

— Не называй меня Юли.

Приходит ее черед ухмыляться.

— Но это так тебе подходит. — Я стреляю в нее гневным взглядом, а она хихикает. — Ладно, больше не буду называть тебя Юли.

— Или другими своими глупыми прозвищами.

Она кивает, но пытается скрыть свою хитрую улыбочку.

— Или другими моими глупыми прозвищами.

Мы едем в тишине достаточно долгое время, пока Линг не начинает говорить, зевая. Я не виню ее. Мы едем уже два часа, после тринадцатичасового перелета из Сиднея, Австралия. Мы устали. Она прикрывает ладошкой свой рот, пока говорит:

— Итак, где мы остановимся?

Линг работает со мной уже четыре года.

Потеря Твитча сильно сказалась на ней. Она и перед этим была потеряна, но его смерть толкнула ее за край. Она хотела быть как можно дальше от фирмы, как можно дальше от напоминаний о Твитче, не говоря уже о том, что категорически не хотела видеться с Лекси.

Спустя год после смерти Твитча мы с Хэппи закрыли бизнес. У нас не было выбора. После того как ублюдок кинул нас, дела начали угасать. Федералы кружили вокруг нас, наблюдали, подслушивали, прятались за каждым углом. Смерть Твитча привлекла ненужное внимание. И все это больше не стоило того риска.

Засранец. Он испортил все, над чем мы работали. К счастью, денег, которые мы успели заработать, было более чем достаточно.

Черт.

Их было больше чем достаточно, чтобы обеспечить наших детей и детей наших детей. Потом Хэппи взял и продал дом, и все следы Твитча канули в лету. Все, кроме одного.

Маленький ЭйДжей. Антонио Юлий. Антонио Младший. (прим. ред.: имя ЭйДжея на англ. AJ, инициалы от Antonio и Julius).

Я медленно растягиваю губы в улыбке, когда думаю о нем.

Новость о беременности Лекси шокировала нас. Твитч никогда не был настолько неосторожным, и хотя нам нравилась Лекси, честно сказать, я никогда не думал, что она позволит чему-то подобному произойти. Казалось, она держала все под контролем и не была легкомысленной.

Хотя, опять же, Твитч мог обезоружить самых сдержанных людей. Это был его дар.

Линг давно ненавидит Лекси. Ей не надо было говорить этого вслух, но мы все знали, что Линг хотела этого ребенка, думала, что она заслужила этого малыша. На четвертом месяце беременности Лекси попала в больницу.

Я мгновенно подумал о самом худшем.

Хэппи позвонил мне и сказал быстро приехать туда. Так я и сделал. Я сел на первый рейс до Сиднея, и когда приехал, то, что увидел, теперь будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Лекси выглядела как скелет, будто она не ела месяцами.

Никки сидела возле ее больничной койки, держала за руку и умоляла ее что-нибудь съесть, пока слезы безудержно катились по ее щекам от страха за подругу.

Мы все были напуганы.

Хэппи повернулся ко мне и прошептал:

— Ребенок не выживет.

Заявление. Не вопрос. Его слова были утверждением.

Я уверен, что мы все думали об этом, но услышать эти слова вслух было чем-то иным. Чем-то настоящим. Во мне что-то перевернулось. Я не собирался позволить этому произойти.

Этот ребенок был последним следом моего лучшего друга.

Поэтому я остался. Я сидел возле больничной койки целый месяц, уходя только чтобы сходить в душ или переодеться. И все это время я говорил о Твитче, и хотя глаза Лекси по-прежнему оставались пусты, ее внимание было на мне. После недели, когда ее кормили через трубку, а я в это время бесперебойно болтал, она начала есть вновь.

На следующей неделе Лекси заговорила. Она повернулась ко мне, ее изможденное лицо отдалось резкой болью в моей груди. Ее голос был хриплым, положив руку на живот, она спросила:

— Ты когда-нибудь встречал его маму?

Я покачал головой.

— Нет, крошка. Она была плохой матерью, и я рад, что никогда ее не видел.

Она сглотнула и сморгнула слезы. Лекси крепче вцепилась в свой животик, ее пальцы сжали материал ночнушки.

— Я тоже плохая мать.

С тяжестью на сердце я наблюдал, как слезы катились по ее щекам.

— Ты хочешь этого ребенка?

Она открыла рот, но слова так и не вышли. Несколько раз повторив шёпотом, она, наконец, выдавила из себя:

— Не знаю.

Существовал прекрасный способ узнать, хочет ли она ребенка. Это было жестоко, но мне нужно было сделать это. Я должен был узнать. Я тихо произнес:

— Ладно, слушай, я знаю одного парня, я поговорю с ним.

Лекси моргнула.

— Что?

Я пожал плечами.

— Я не осуждаю тебя, Лекси. Знаю, что по сроку уже поздно, но, как и сказал, я знаю нужных людей... — Я положил свою руку на ее. — Сделают так, будто этот ребенок никогда и не существовал.

Она отстранилась от меня, будто мои слова обожгли ее. Ее грудь тяжело вздымалась, выражение лица стало ожесточенным, глаза дикими, и Лекси совершенно спокойно прошептала:

— Так, будто ребенок никогда и не существовал?

Тогда-то я мог улыбнуться. Я хотел, но не стал. Вместо этого, приподняв бровь, ответил:

— Ну, или отдадим на усыновление. Как угодно.

Обняв себя покрепче, она выдохнула:

— Нет. — Затем громче произнесла: — Нет! Это мой ребенок. — Затем опять тише, но в тысячу раз болезненнее: — Это мой ребенок. Наш ребенок. Этот малыш все, что у меня от него осталось.

Этого было достаточно. Я вытянул руку и приподнял ее подбородок, чтобы Лекси встретилась со мной взглядом.

— Докажи, что хочешь этого ребенка. — Ее взгляд смягчился, и я увидел в нем страх. Но насколько я знал, страх был лучше отрицания. Я легонько покачал ее подбородок. — Тебе нужно жить. Если не для себя, то для ребенка. Этот ребенок — дар, но тебе необходимо заслужить его, Лекс. Я понимаю, что Твитча нет рядом, но этот малыш нуждается в тебе.

От упоминания о моем лучшем друге, Лекси потеряла ту крошечную силу, которую поднакопила. Она тихо захныкала, ее тело стало вялым под моим прикосновением. Я решил надавить сильнее.

— У твоего малыша не будет папочки. Ему нужна его мамочка. — Я отпустил ее, и Лекси упала обратно на подушки своей стерильной, неудобной больничной койки. Ее тихий, душераздирающий плач был ножом в моем сердце, потому что я понимал, что у нее просто нет энергии плакать сильнее. Я попытался подбодрить ее. — Можешь это сделать, Лекс? Сможешь ухаживать за собой, убедиться, что у твоего малыша есть человек, на которого можно положиться?

Внезапно она подняла на меня взгляд, устало моргнула и тихо спросила:

— Думаешь, это мальчик? — Свободной рукой она начала поглаживать крошечную выпуклость на животе. — Я тоже думаю, что это мальчик. Как только узнала о беременности, сразу так подумала.

Я принял это за хороший знак. Ни одна женщина, настроенная на аборт, не хотела бы говорить о таких вещах. Я тепло улыбнулся ей.

— Я так думаю, крошка. У тебя в животе маленький мальчишка. — Моя улыбка превратилась в ухмылку. — И зная Твитча и его упертость, ребенок будет его копией. Бедный малыш, у него даже выбора не было.

Намек на улыбку осветил лицо Лекси.

— А если это девочка?

Я щелкнул языком.

— Мне тебя жаль, женщина. Если внутри растет малышка, которая хоть вполовину так красива, как ее мама... — Я отклонился на спинку стула и тяжело выдохнул, качая головой. — Черт. Этого достаточно, чтобы свести с ума. Повезло, что Твитч не будет провожать ее на первое свидание.

В ту секунду, как слова вылетели из моего рта, я хотел забрать их назад. Проглотить, пока они все еще висели в воздухе. Мой желудок сжался, страх наполнил меня. Я чувствовал себя первоклассным ублюдком.

Но, к моему удивлению, полуулыбка Лекси превратилась в настоящую улыбку, которую я не видел с тех пор, как Твитч умер. Она рассмеялась, прежде чем вздохнула.

— Так приятно говорить о нем. Все кругом так боятся проронить хоть слово о нем. Иногда я думаю, он плод моего воображения.

Я скривил губы.

— В разговорах об умершем нет ничего страшного.

Она вытянула ко мне дрожащую руку, я на полпути встретил ее, нуждаясь в этом внезапном контакте. Мы какое-то время оставались в таком положении, пока ее пальцы не сжали мои.

— Юлий?

Мой голос был скрипучим от усталости, я моргнул, затем спросил:

— Что, крошка?

Ее слова, произнесенные шепотом, звучали больше как просьба, а не как вопрос:

— Ты убедишься, что малыш узнает о нем? Все хорошее?

И в этот момент я убедился, что с Лекси все будет хорошо. Камень упал с плеч.

— Да, Лекс. Я смогу это сделать.

— Земля вызывает Юлия. Прием? Кто-нибудь есть тут? — голос Линг возвращает меня в настоящее.

— Что?

Ее идеальная бровка приподнимается.

— С тобой все хорошо? Может, нам стоит найти ближайший мотель, чтобы переночевать.

Я качаю головой.

— Нет, все в порядке. Просто застрял в своих мыслях.

Сарказм так и льется из нее:

— Опасное место пребывания.

Я смеюсь.

— Даже не представляешь насколько, девочка.

Сконцентрироваться на дороге, когда ты устал, — сложно. А еще сложнее сконцентрироваться, когда ощущаешь наманикюренные ноготки, которые ползут вверх по твоей ноге. Я низко предупреждающе рычу:

— Линг.

Она угрюмо отвечает, надувшись:

— Я голодна.

Я беру ее руку и кладу на ее собственную ногу. Затем бормочу:

— Там, куда ты сейчас смотрела, есть нечего.

Я слышу в ее голосе улыбку, когда она низко и соблазнительно произносит:

— Думаю, я знаю, что может удовлетворить меня.

Я вздыхаю и качаю головой, молясь богу, что она не заметила, как я возбудился.

Нравится мне это или нет, Линг красивая женщина. Трахнутая на всю голову, но красивая.

Вздыхая, она переводит взгляд на окно и тихо возникает:

— Ты никогда не хочешь со мной играть.

Я удивленно смеюсь.

— Прошло четыре года, и ты до сих пор не поняла это. Я не гажу там, где ем, Линг. — Я смотрю на нее. — Кроме того, я не играю в те самые твои игры.

Ее миндалевидные карие глаза находят мои, и хотя она не улыбается, ее глаза делают это за нее.

— Что? Ты никогда не желал поднять руку на женщину? Заставить ее почувствовать, как сильно ты хочешь этого? Даже если она не хочет отдаваться тебе, ты берешь ее силой?

Мы останавливаемся на красный, я пытаюсь не закатить глаза на наивные слова такой же наивной женщины. Делаю вид, что задумываюсь.

— Это, знаешь ли, звучит... хммм… как же это слово? — Мое выражение лица проясняется, когда я выдаю: — О точно. Изнасилование.

Она отмахивается от моих слов, ее черные волосы длиной до плеч покачиваются в такт, и Линг издает звук, который дает понять мне, что я глупенький.

— Ой, да ладно. Все по согласию, и ты это знаешь.

Светофор загорается зеленым, и мы вновь едем.

— Что бесит тебя больше? Что я не интересуюсь этим, или что я не плохой парень, какими ты представляешь всех парней?

— Юлий, — начинает она, — это не про то, как быть плохим парнем. — Ее голос ласковый. — Я могу за ночь из любого хорошего паренька сделать плохого.

Это не хитрость и не гордость. А звучит как предостережение на губах опасной женщины. Хищницы. И, кажется, она устала от собственной игры.

Я редко чувствую жалость к Линг, но сейчас один из таких моментов.

Мы едем в тишине, останавливаемся только на заправке, прежде чем добираемся до места ночевки. В мотеле тихо, как и должно быть в три утра. Когда мы заходим внутрь, молодой парень, услышав звук колокольчика над входной дверью, приближается к нам.

— Чем могу помочь?

Медленная, жадная улыбка растягивается на губах Линг, и ее взгляд загорается.

— Ой, ой, какой экземпляр. Какой высокий паренек.

Мальчишка не отрывает глаз от Линг и с трудом сглатывает, его кадык неловко подпрыгивает. Она все только усложняет, когда специально напоказ облизывает свои вишневые губки. По взгляду паренька я понимаю, о чем он думает, — такие же ли эти губки на вкус, как и на вид.

Так и есть.

Мы с Линг никогда не доходили до постели, но было пару инцидентов, в которых губы Линг прижимались к моим.

Она на вкус как вишня. Я могу поклясться в этом.

Кладу кошелек на стойку, и паренек подпрыгивает, шокировано пялясь на меня. Я внимательно оглядываю его. Практически одного роста со мной, Линг была права. Он высокий.

— Есть свободные номера?

Парнишка тут же вспоминает свое место.

— Да, сэр. — Но все равно он не может оторвать взгляд от ходячей Афродиты, которая стоит возле меня. Он мельком бросает на нее взгляд. — Один номер?

В тот момент как я отвечаю:

— Да.

Линг произносит:

— Нет.

Я делаю паузу, чтобы зыркнуть на нее.

— Один номер.

Она выгибает брови, давая мне понять, что ей не нравится мой тон. Линг вновь смотрит на парнишку и слишком уж сладко улыбается ему.

— Два номера, пожалуйста.

Но парнишка все же помнит о моем присутствии.

— Сэр?

Я бросаю еще один взгляд на Линг. Она предупреждающе стреляет в меня глазами. Я стреляю в ответ, прежде чем поворачиваюсь и говорю.

— Два номера. Но пусть они буду рядом друг с другом, парень.

Он вновь сглатывает, его кадык подпрыгивает, и легонько пищит:

— Да, сэр. Как вы будете платить?

— Наличкой.

— Мне нужны какие-нибудь документы.

Я киваю.

— Конечно. — Я открываю кошелек, но вместо того чтобы вытащить водительские права, достаю сотку и кладу на стойку. — Ты запишешь нас под именами мистер и миссис Сонни Джонс. А причина, по которой мы спим в разных номерах — прямо сейчас мы в ссоре и не общаемся, и моя жена, — я указываю на Линг, — Лаура, зла на меня за то, что я пялился на официантку в местном кафе. — Я пару секунд молчу, позволяю словам проникнуть в его мозг. — Ты понял?

Не мешкая, он кладет деньги в карман, кивает и отвечает:

— Понял.

Я беру свою сумку и тянусь за сумкой Линг, но она вырывает ручку из моего захвата. Она поворачивается к парнишке.

— Ты мог бы помочь мне, хм...?

Он клюет на крючок.

— Да, конечно могу. И я Кори, но можете называть меня Чип.

Линг низко смеется.

— Ох, конечно, дорогой. Сколько тебе лет?

Я иду вперед и задыхаюсь от смеха, когда Чип отвечает:

— Мне восемнадцать, только закончил школу.

Линг подходит ко мне.

— Ну, поздравляю, Чип. Это прекрасно. — На выдохе она бормочет: — Прямо как я люблю.

Уголком губ я произношу:

— Веди себя хорошо.

Она фыркает, прежде чем ответить:

— Ну и какое в этом тогда веселье?

Мы останавливаемся перед нашими номерами, и я вхожу как раз в тот момент, когда Линг просит Чипа:

— Можешь занести багаж внутрь, дорогой? Я только сделала маникюр, не хочу так быстро его испортить.

Не тратя попусту время, я забираюсь в душ, а затем ложусь на несвежую постель.

Проходит час, а я все слушаю концерт. Крики от страсти и боли доносятся из соседнего номера. Я засыпаю под звуки секса, пока Линг делает из Чипа плохого парня за ночь.

Глава 2

АЛЕХАНДРА

Мой брак не всегда был таким. В самом начале он был пределом моих мечтаний. Я правда хотела такого мужа, как Дино. Он не давал мне расклеиться. Поддерживал, был терпеливым и добрым. Дино быстро стал моей опорой.

Мы встречались шесть месяцев, и за это время я узнала, что Дино Гамбино милый, веселый парень. Я обожала то, что он был собственником и всегда держал меня рядом, постоянно прикасался ко мне и обеспечивал тепло и уют. Хоть раз в жизни быть нужной кому-то казалось так приятно.

Что я не ожидала, так это связь, которая сформировалась между нами за такой короткий промежуток времени. Мы вдвоем могли выстоять против всего мира. Приятели. И вскоре он стал моим лучшим другом. Человеком, которому я звонила, чтобы посетовать на отца или просто, когда хотела услышать знакомый голос. Он всегда вызывал у меня улыбку или смех. Его беспечное поведение освежало. Дино всегда мог вытащить меня из моего самого печального состояния.

В день нашей свадьбы я без колебаний, смотря в глаза своему лучшему другу, произнесла «согласна».

Я считала, что мне повезло. Сколько людей могут сказать, что в браке со своим лучшим другом?

Мои сестры с трепетом наблюдали за нами, изумляясь, что два человека в браке по расчету могут быть так счастливы. Это дало им надежду.

Когда церемония подошла к концу, мы впервые поцеловались как муж и жена. Дино наклонил меня назад, я схватилась за него, и мы улыбались в губы друг друга. Обе наши семьи взорвались свистом и аплодисментами.

Нас на самом деле соединили, раз и навсегда.

Пока смерть не разлучит нас.

В тот вечер Дино отвез меня в наш новый дом. И вот тогда-то все стало неловким, ну, для меня. Я была девственницей. За одним из наших полуночных разговоров я призналась в этом, мое лицо пылало жаром стыда. Я стукнула себя ладонью по лбу в оглушительной тишине, которая окружила нас.

Пф, я была восемнадцатилетней дочерью главаря мафии. Естественно я была девственницей.

Но Дино просто рассмеялся, и этот грубый звук накрыл меня, как защитный слой.

— Я знаю, Белла. Не беспокойся об этом сейчас. Мы поговорим об этом, когда придет время.

С ним мне было так легко быть самой собой, и я безмерно ценила это.

Независимо от моей неловкости, Дино обнял меня и поцеловал. Мы уже целовались до этого, но этот поцелуй отличался от прежних.

Он был медленнее, глубже, и я почувствовала, как что-то внутри меня затрепетало.

Конечно, Дино был моим другом, но еще он стал моим мужем, не говоря уже о том, что он был привлекательным. И это был его супружеский долг. Я верила в замужество в каждом смысле этого слова. Я хотела детей, и был только один способ сделать их.

Когда он отстранился, и его губы оторвались от моих, я почувствовал внутри себя разочарование. Он посмотрел мне в глаза.

— Все в порядке?

Я тут же с энтузиазмом кивнула, и он засмеялся, прежде чем его губы вновь нашли мои. Он прикасался в правильных местах, и на мгновение я испугалась реакции своего тела на него. Только после того, как Дино объяснил, что все происходило как надо, я начала расслабляться.

Поскольку у меня не было матери и теток, которые бы все объяснили, мне оставалось надеяться только на Дино и доверять ему.

Кого еще я могла спросить о сексе? Отца? Брата?

Я так не думаю.

Он раздел меня нежно и поцеловал каждое местечко, в которое меня никогда не целовали. Я потеряла саму себя. По собственному желанию я отдала свое тело на ласки Дино.

Когда он начал раздеваться, я молча смотрела. Чем больше одежды он снимал, тем выше я натягивала на себя одеяло, прячась за него. Когда последний предмет одежды был снят, я лицезрела ту часть мужчины, которую никогда прежде не видела. Я отпустила одеяло, шокировано моргая.

Это было то самое?

Как, черт побери, оно войдет туда, куда надо?

Я не была доктором, но быстренько посчитала, что единственный способ, как это может войти в меня, с помощью хирургического вмешательства.

Он сделал шаг ко мне. Я отползла подальше.

Чувствуя мою неуверенность, он спросил, что не так. Сглотнув и моргнув, я не стала скрывать свое любопытство. Пару секунд спустя я открыла рот и произнесла тихим голоском:

— Будет больно.

Улыбка исчезла с лица Дино, затем его выражение лица смягчилось, и, к моему удивлению — и разочарованию, — то же самое сделала и та часть его, в которой я была заинтересована. Мой желудок скрутило от кучи эмоций. Я чувствовала и облегчение и расстройство.

Он забрался на постель и притянул меня к своему боку. Я была обнаженной, но не колебалась. Я вцепилась в него так же, как и раньше. Он был моим мужем, и я не буду стесняться перед ним. Было очевидно, что одна мысль о том, что мне больно, сбивала его настрой. Я приняла это за добрый знак.

— Да, будет больно. — Когда мое тело напряглось в его руках, он погладил меня по спине, успокаивая. — Но недолго. И только в первый раз. Обещаю. Это цена, которую придется заплатить за непередаваемое удовольствие.

Я почти надула губки. Почти.

— Тебе-то больно не будет.

Его тело сотрясалось под моим от тихого смеха.

— Ты ранишь меня, Алехандра. — Я почувствовала, как он поцеловал меня в лоб. — Я уже шесть месяцев испытываю нескончаемую боль.

Я подняла лицо и посмотрела ему в глаза.

— Почему?

Вглядываясь в мое лицо, он взял его в ладони.

— Потому что постоянно возбужден, детка. — Он подкрепил это предложение, толкнувшись своим бедром к моему, его твердость была обжигающе горячей на моем животе.

От удивления я выпучила глаза.

Он был в таком состоянии шесть месяцев?

Бедненький Дино.

Я не могла и не хотела продлевать его страдания.

Нацепив улыбку, я наклонилась и прижала свои мягкие губы к его теплым. Я соблазнительно поцеловала его. Не нуждаясь в ином приглашении, он обнял меня руками, притягивая ближе. Мы провели часы, исследуя тела друг друга, и я была удивлена, но рада своему первому оргазму.

Дино был прав.

Было больно.

Но и в остальном он тоже был прав.

Боль ушла.

После того, как Дино кончил, я лежала в его объятиях и задавалась вопросом, когда же он захочет все повторить. Я довольно быстро поняла, что Дино хотел делать это в любую минуту, в которую позволяли наши планы, и иногда даже когда они не позволяли.

Меня это не беспокоило. Мне нравился секс. А что более важно, мне нравился секс с моим мужем.

Пять месяцев наши отношения были изумительными.

Затем однажды ночью Дино признался мне в любви.

Сказать, что я была удивлена — это ничего не сказать. Я была ошарашена.

Дино был умным мужчиной. Мы оба согласились на этот брак, все понимая. Я была рада, что у нас сложилась дружба с моим мужем, и, конечно, я его глубоко уважала. Я не хотела, чтобы он был несчастлив. Но я не любила его. И не могла понять, зачем он хотел усложнить наши отношения этими сентиментальностями.

Я ответила:

— Спасибо.

Это был не тот ответ, на который рассчитывал Дино. Он отстранился от меня. Я наблюдала, как его боль быстро превратилась в гнев. Он спросил, люблю ли я его, и я ответила честно.

Урок на будущее: честность — не лучший выбор.

На моих глазах мужчина, за которого я вышла замуж, мой лучший друг превратился в кого-то темного. Пугающего.

Часть меня всегда знала, что Дино был опасным парнем, но я никогда не видела эту его сторону.

Затем я сделала кое-что глупое. Я сказала Дино, что заботилась о нем, что он мой лучший друг.

Это только подогрело его гнев.

Дино ушел той ночью. Он забрал ключи, взял кошелек и уехал от меня подальше. Я сходила с ума от волнения, много раз звонила ему и писала смс, прося прийти домой. Вымотанная и расстроенная этим поворотом события, я отрубилась в нашей постели.

Я проснулась посреди ночи, услышала голос Дино, и облегчение накрыло меня. Накинув халат, я побежала вниз, желая закончить эту ссору, прежде чем станет хуже. Это была наша первая размолвка, и она была ужасной.

Я вошла в гостиную, вытянула руку и включила свет. Картина, которая предстала перед моими глазами, отпечаталась навечно в моей голове.

Дино сидел на диване — том самом, который мы выбрали вместе за неделю до нашей свадьбы, — а молодая девушка радостно насасывала его член.

Я стояла там, пригвожденная к месту, и наблюдала.

Голова женщины покачивалась, пока она ублажала моего мужа. Затем Дино открыл глаза. Они были налиты кровью. Он медленно моргнул, затем его взгляд нашел меня. И он улыбнулся. Той самой широкой улыбкой, которую я так любила.

Эта улыбка больше никогда не тронет меня. Она для меня мертва.

Вытянув руку, он схватил блондинку за волосы и начал сильнее насаживать на свой член, вынуждая ее стараться лучше. И она так и делала, давилась и одновременно постанывала.

Сама виновата. Я по глупости забыла, как люди реагируют на таких, как Дино. И втайне, где-то в глубине моей души, я хотела бы с таким же восторгом относиться к нему, как и эта женщина. Но все было не так.

И теперь никогда и не смогу.

Запинаясь, он холодно пробормотал:

— Приветик, детка. Хочешь присоединиться?

Женщина повернула ко мне голову, и я подняла ладонь ко рту. Она была не старше меня. Она нахмурилась и спросила.

— Кто это такая?

Мы с Дино ответили одновременно:

— Моя жена.

— Его жена.

Мое сердце обливалось кровью от предательства моего мужа и друга, я натянула улыбку и, выйдя из ступора, произнесла:

— Повеселитесь. — Затем развернулась и ушла. Я слышала, как Дино прорычал:

— Убирайся на хрен отсюда. — Затем последовал женский вскрик и глухой стук, когда он толкнул ее на пол.

Это был первый из множества похожих случаев.

Входная дверь открылась, затем закрылась, когда женщина покидала наш дом. Шаги следовали за мной по коридору. Как только я шагнула на первую ступеньку, Дино схватил меня за локоть и резко потянул назад. Поскольку я не привыкла к такому обращению, я вскрикнула:

— Эй!

Затем Дино прижал меня к стене и схватил рукой за горло. Рука предостерегающе осталась на месте, а глаза Дино прожигали меня.

— Ревнуешь?

Ревную? Нет. Чувствую себя преданной и злой? Да.

Я с трудом сглотнула, посмотрела ему прямо в глаза и прошептала:

— Нет.

Я удивленно взвизгнула, когда его ладонь ударилась о мою щеку.

Я взглянула на Дино Гамбино и поняла, что вляпалась, и совсем не знала своего мужа. Я попыталась вновь:

— Дино, что это еще такое?

Рука вокруг моей шеи слегка сжалась. Наклонившись к моему лицу, пока мы не оказались нос к носу, он прорычал:

— Ты должна была полюбить меня. — Затем он поцеловал меня. На вкус он был как виски с лимонной конфеткой. До этой ночи я обожала этот вкус. Сегодня же я была в ужасе. Напротив моих губ, он спросил:

— Ты любишь меня?

Я не ответила, что и стало моим ответом.

Бессловесным ответом Дино была пощечина по моему лицу, сильнее, чем предыдущая.

Я удивленно ахнула. Он сжимал мое горло, а я смаргивала слезы, отчаянно пытаясь сделать вдох, чтобы найти выход из этой ситуации. Борясь за вздох, моя грудь тяжело вздымалась, а сердце бешено колотилось в груди.

Я глубоко погрязла в проблемах, и никто не собирался прийти мне на помощь.

— Ты любишь меня, Алехандра?

Я бы ответила ему, если бы он дал мне на это хоть пару секунд. Но когда я открыла рот, опоздав на секунду, новый удар сотряс меня.

Дино ударил меня. Он ударил прямо в губы.

До этой ночи меня никто никогда не бил. Подавляющее количество боли, которое испытало мое лицо, тоже было новым ощущением. У нас были небольшие драки с сестрами, и они могли стукнуть меня в гневе, но всегда за этим следовало раскаяние. Я никогда не испытывала на себе подобного гнева. Меня это потрясло. Я не могла думать ничего иного, кроме как: кто был этот мужчина?

Я упала на холодный, твердый пол, когда металлический вкус крови заполнил мой рот. Мою губу щипало, и она начала опухать, и мне казалось, что у меня выпал зуб. Я пыталась сглотнуть, но его рука напряглась вокруг моей шеи, поднимая меня обратно. Звездочки закружились перед моими глазами, когда Дино ударил меня головой об стену. Я была в ловушке.

Я дала клятву. Такой будет моя жизнь, пока Дино не решит отобрать ее.

Осознание того, что только я могу изменить все, поразило меня со всей силы.

Дино спросил меня в третий и последний раз:

— Любишь меня, Белла?

На сей раз я ответила, не колеблясь. Мое тело дрожало. Вздохнув через кровоточащий нос, я солгала тихим шепотом:

— Да, Дино. Я люблю тебя.

Замерев, он рассмеялся таким холодным смехом. Ослабил захват, но не отпустил до конца, и я услышала облегчение в его голосе:

— Я так и знал. — Его губы смяли мои, когда он с силой поцеловал меня. Я проглотила стон боли. Я все еще боялась Дино, но кое-какая нежность, которую я знала, вернулась. Он прикусил мою кровоточащую губу, а затем отстранился и посмотрел мне в глаза. Не моргая, он смотрел, прежде чем так отчаянно признался:

— Я тоже тебя люблю, детка.

Он погладил меня рукой по саднящей щеке, а затем провел костяшками пальцев по разбитой губе, отчего я ойкнула. Дино выглядел обеспокоенным, когда положил руку на мои плечи и повел меня наверх. Он привел меня в ванную и, насколько мог, осторожно намочил тряпочку и очистил меня. Переплетая наши пальцы, он потянул меня в сторону постели. Я замялась. Дино встретился со мной взглядом и вопросительно нахмурил брови.

Монстр внутри него сидел на привязи, я выдавила небольшую улыбку, которая не коснулась моих глаз, и посмотрела в сторону туалета. Он понял намек и, нежно чмокнув мои опухшие губы, оставил меня в покое. Когда я закрыла дверь ванной комнаты, меня прорвало. Я обняла себя руками за талию и с тихими всхлипами упала на пол.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем Дино постучал и спросил все ли в порядке. Спустив воду в туалете, я ополоснула заплаканное лицо и вышла, чтобы лечь на супружеское ложе с мужчиной, который поднял на меня свою руку.

Мой муж занимался со мной любовью в ту ночь. Он делал это так нежно и ласково, что после того, как он уснул, я тихо плакала в подушку от облегчения. Он обнимал меня всю ночь, его тело было таким родным и теплым.

Когда я проснулась утром, Дино сидел в полуметре от нашей постели, обнаженный, опустив голову на руки. Мои движения подсказали ему, что я проснулась, он посмотрел на меня. По-прежнему неуверенная во всем, я задрала одеяло к подбородку и попыталась облизнуть губу, но когда язык прошелся по ране, я вздрогнула. Я не видела то, что видел он на моем лице, но его реакция все сказала сама за себя: я была месивом. И он был полон раскаяния.

Дин встал, посмотрел на мое лицо, не моргая. Сжал руки в кулаки по бокам, стиснув челюсти. И я заметила, как много эмоций сменяли друг друга в его глазах. Боль, сочувствие, ярость, стыд. Положив руки на бедра, он наклонил подбородок, и я ждала.

— Прости, — прошептал он, его голос дрожал.

Надежда вспыхнула где-то глубоко внутри меня. Крошечный огонек, за который я яростно ухватилась, отчаянно не давая ему погаснуть.

Дать ему погаснуть было не вариантом.

Я отказывалась верить, что вышла замуж за монстра. Я была уверена, что та ночь больше не повторится.

Как же я ошибалась.

Глава 3

ЮЛИЙ

Уставший, раздраженный и голодный я сижу на краю этой слишком мягкой для мотеля кровати, пока надеваю ботинки и завязываю шнурки.

Я убеждаю себя успокоиться, но Линг и ее воздыхатель, Чип, не давали мне спать всю ночь. И я не могу найти в себе силы простить ее. Клянусь богом, если услышу, что она плачется на то, что чувствует себя усталой, я напинаю ее тощую, одетую в «Гуччи» задницу.

Провожу рукой по волосам, направляясь в ванную, чищу зубы и мою лицо. Мешки под глазами выглядят нехорошо, особенно если учесть, что у меня назначена встреча. Я покачиваю головой своему отражению и, вздыхая, бормочу:

— Ну ты и сука, Линг.

Эта женщина настоящая гигантская заноза в моей заднице.

Я приглаживаю руками пиджак, затем направляюсь к двери, по пути хватая сумку. Напяливаю солнцезащитные очки и подхожу к двери Линг, затем громко стучу. Когда она не открывает, прикусываю внутреннюю часть щеки. Как только поднимаю руку, чтобы еще раз постучать, дверь открывается.

Я окидываю Линг взглядом. Она одета, накрашена и готова. Ее вишневые губки растягиваются в улыбке, и когда я не замечаю ни капли усталости в ее лице, это просто нереально бесит меня.

Но потом она тут же напоминает, почему я таскаю ее везде за собой.

— Доброе утро, солнышко, — широко улыбаясь, она протягивает мне бумажный пакет и стакан кофе на вынос огромного размера. В пользу Линг можно прибавить еще очки, когда я замечаю на пакете жирные следы от еды.

Фыркнув, беру пакет и кофе в одну руку, а в другую — сумку Линг и свою. Иду к машине и по пути слышу, как она смеется позади меня.

— Что нашло на твою задницу этим утром? — Когда она оказывается возле меня у пассажирской стороны, ее улыбка становится хитрой. — Если ты мило попросишь, я расскажу тебе, что вошло в мою прошлой ночью.

Я поджимаю губы, затем, разблокировав машину, открываю дверцу и закидываю наши сумки на заднее сиденье. Она же продолжает смеяться, чем еще больше портит мое настроение.

Я делаю глоток кофе. Он теплый и крепкий. Черт, кофе мог бы быть ледяным, и я все равно с огромной радостью выпил бы его. Открываю пакет, заглядываю внутрь, и мой живот громко урчит. Что бы там ни было — пахнет вкусно. Я вытаскиваю упаковку, разворачиваю и делаю гигантский укус сэндвича. Вкус поражает меня, и я стону. Проглотив еду, я еще раз кусаю сэндвич с яйцом и беконом, и, практически не жуя, делаю еще один укус.

Я ощущаю взгляд на себе. По-прежнему пережевывая, поворачиваюсь к Линг и замираю. С набитым ртом, бормочу:

— Что?

Она кривит в отвращении губы и поднимает брови.

— Никогда не привыкнут к тому, как ты ешь. Ты свинья. — Она наигранно вздрагивает. — Отвратительно.

Закинув остаток сэндвича в рот, я говорю:

— Старые привычки. — Беру кофе и делаю глоток. — Если бы ты побывала в тюрьме, то поняла бы.

В неверии Линг пялится на меня, прежде чем отворачивается к окну.

— Я знала кучу людей, которые сидели в тюрьме. Не только знала, но трахала их. — Она пригвождает меня взглядом. — И они не ели, как свиньи.

Я завожу машину и тихо отвечаю:

— Конечно, ели. Наедине с собой.

В тюрьме между тобой и твоей едой есть время, за которое ты можешь затолкать в рот большее количество этой еды, пока кто-то огромнее и сильнее не решит, что ему твоя еда нужнее, чем тебе. Если ты не ешь быстро, ты не ешь вообще. В первую неделю мне везло съесть половину своей порции, пока ее не отбирали у меня. Я быстро понял всю эту «вертикаль власти», и мне она не понравилась.

Поэтому я изменил ее.

Однажды в обед старший большой и грубый парень выбил поднос из моих рук. И к этому моменту мне все уже надоело. Я был уже равнодушным и одиноким в этой адской дырке, которую должен был звать своим домом следующие несколько лет, поэтому если я мог прекратить чувствовать голод, то собирался сделать это.

Я быстро осознал, что если хотел получить эту еду, то должен был бороться за нее.

Колония для несовершеннолетних — это больше зоопарк, чем тюрьма. Если покажешь свою мощь и силу, остальные отстанут. Голод доводит людей. Он питает гнев и раздражение. Этот гнев и раздражение вскоре становятся неукротимой яростью, и прежде чем ты понимаешь это, ты втыкаешь самодельную заточку в живот чувака, с которым играл в баскетбол на прошлой неделе. Голод может заставить делать такие вещи, которые казались невозможными.

Я помню, как поднял поднос и разбил его о голову того парня, и он упал на грязный пол из-за неожиданного нападения. Я помню, как поднял этот липкий, толстый кусок пластика и бил им парня вновь и вновь, и конвульсии его тела приносили мне больное удовлетворение. Помню, как ревела кровь в ушах, пока парень, не двигаясь, истекал кровью на полу. Я так же помню, как наклонялся и поднимал с пола еду, пытаясь съесть ее, пока меня не утащили охранники. Я помню взгляды на лицах других парней, когда меня вели в карцер.

Больше никто не трогал мою еду. Конечно же, я не был самым сильным или большим, но я показал, на что способен. Они все теперь знали, что будут последствия за их действия в мою сторону.

Это была моя не последняя драка в колонии, но вновь вывести на драку меня было сложно. Единственное, в чем я нашел утешение — достать меня было сложнее, чем остальных. Мой самоконтроль был впечатляющим, парни начали подходить ко мне за советом. Первая драка укрепила мое положение в колонии. Я получил его, даже не осознавая, за что дрался. Я был чертовски хорош в этом, и пока года пролетали, негласный уровень уважения ко мне среди сверстников рос. Опять же, я не осознавал, что хотел этого, но получив — это даровало мне кусочек власти, которой не было прежде. Забавно, что это определило мою роль в настоящей жизни.

Вкус власти такой сладкий на моем языке.

Выпив остаток кофе, я выкидываю стакан в бумажный пакет и отдаю Линг. Она без вопросов берет пакет, и я выезжаю с парковочного места, направляясь на запад. Мы какое-то время едем молча, затем я делаю радио тише и спрашиваю:

— Давай детали?

Линг ерзает на своем месте, прежде чем находит свою записную книжку «Оротон». Он переворачивает пару страниц, и затем читает вслух:

— Конфликт между семьями Кастильо и Гамбино. Кастильо очень могущественные. Занимаются оружием, проституцией, отмывают деньги. Гамбино — классика жанра — наркотики, «крыша» и взяточничество. Единственный сын Кастильо, Мигель, обратился к нам. Пару лет назад Гамбино и Кастильо заключили союз. Старший сын Гамбино, Дино, женился на старшей дочери Кастильо, Алехандре.

Я холодно и безэмоционально бормочу:

— Как мило.

Линг выдает смешок.

— В любом случае тебе понравится. — Постукивая идеальным ноготком по странице, она выдает: — Гамбино... они даже не в курсе, что мы едем.

Ну, это ж просто великолепно.

— Пожалуйста, скажи мне, что там малозначительный конфликт.

— Естественно. — Я могу практически слышать, как она улыбается. — Просто убийство.

Вздохнув, я шепотом бормочу:

— Бл*дь.

Подняв руки вверх, гадюка изо всех сил пытается скрыть улыбку, но не выходит.

— Что? Как будто мы не разбирали такое раньше.

Я перевожу на нее взгляд, который так и кричит что-то между «ты потеряла свой гребаный разум» и «я надеру тебе задницу».

— Ага. Только помнишь то, что было раньше? Я был, бл*дь, готов, и они тоже.

Она облокачивается на спинку сиденья, наклоняет голову и вздыхает. Закрыв глаза, Линг говорит:

— Господи, ты такой сексуальный, когда злишься.

А все, что я могу, это взглянуть в небо и помолиться.

Господи боже, я терпеливый мужчина, но, черт подери, не святой.

Я даю себе минутку, чтобы успокоиться, и веду машину молча. Немного погодя, Линг спрашивает:

— Хочешь трахнемся?

Иногда меня удивляет эта женщина.

Медленно поворачиваюсь и снимаю очки. Мой взгляд дает ей понять, что она играет с огнем. Моя кровь так и кипит от ее невинного взгляда. Я продолжаю пялиться на нее, а она начинает хохотать, а затем заявляет:

— Я ж пошутила!

Я перевожу взгляд на дорогу и произношу:

— Ха-ха, очень смешно.

Ее изящная ручка влезает в мое пространство. Она потирает мое плечо.

— Ой, да ладно тебе. Я пошутила. Пошутила. Правда-правда. — Ее рука замирает и она выдает: — Если только, конечно, ты сам этого не хочешь. — Гнев так и пылает в моих внутренностях, пока она продолжает со смехом: — Да шучу!

Должен заметить, мне нравится Линг. Когда Твитч взял ее, я думал, что она сумасшедшая. На самом деле больше чем один раз я предлагал ему избавиться от нее. Сейчас же, я не скажу, что она не сумасшедшая, но она не плохой человек. За эти четыре года мы подружились. Однажды ночью после задания Линг призналась, что я ее первый друг, и она понятия не имеет, что делать с этим. Мое нежелание спать с ней каким-то образом вызвало у нее уважение ко мне. Осознание того, что я нашел ту ее часть, которую люди видят очень редко... очень радовало. Никто больше не видел Линг-шутницу или заботливую Линг. Все остальные видели суку Линг или же шлюху Линг.

Но ей так нравится. Это ее защитная реакция. Ее защитное покрывало.

В Линг так много всего. За четыре года я по-прежнему не разгадал ее. В ней столько слоев, и даже с теми, что я уже снял, я все еще далек от середины. Черт, да я едва заглянул под поверхность.

— Почему ты не хочешь трахнуть меня? Ты же знаешь, это никак не повлияет на работу. Многие мужчины находят меня красивой. — Хотя вопрос звучит тщеславно, она задумчиво смотрит на меня.

— Ты красивая. — Я мимолетно смотрю на нее. — Я уверен, что змеи тоже красивые. И это не значит, что я мечтаю, чтобы одна из них отсосала мне.

Ее крошечная ручка хлопает меня по плечу, и я улыбаюсь этому.

— Ты придурок. — Но я слышу улыбку в ее голоса. — Ты хочешь посмотреть на остальную часть информации или просто будешь ориентироваться по ходу дела?

— Дай сюда.

Она читает про себя, затем бормочет:

— О, сюжет интересный.

Чудесно. Я даже не пытаюсь скрыть свое раздражение.

— Может, поделишься? В этом году или как?

— Мертвый парень, Рауль Мендоза, был школьной любовью Алехандры Гамбино. И смотри-ка... он женился на младшей сестре Алехандры, Веронике. Дино Гамбино подозревают в его убийстве.

Я поднимаю брови. В каком дерьме мне придется ковыряться?

— У Алехандры и Рауля была интрижка?

Линг качает головой.

— Нет. Алехандра идеальная жена и верна своему мужу. Они, согласно информации, счастливо женаты.

Я пару минут размышляю над услышанным и затем спрашиваю ее:

— А ты что думаешь?

Без колебаний Линг отвечает:

— Я думаю, правду можно найти у его жены.

Бинго.

Я мысленно улыбаюсь и задаюсь вопросом, как бы заставить эту женушку предать своего муженька.

После часа езды мы подъезжаем к месту назначения. Останавливаемся у резиденции Эдуардо Кастильо. Подъехав к домофону, я нажимаю кнопку и говорю:

— Юлий Картер и Линг Нгуен, по просьбе Мигеля Кастильо.

Домофон шипит, прежде чем огромные железные ворота медленно открываются. Не торопясь, я еду по гравийной дорожке, рассматривая идеально выстриженную живую изгородь и искусные статуи, ведущие к входу. Особняк выглядит именно так, как я и представлял. Внешний вид привлекает внимание, и даже не видя внутреннюю отделку дома, я понимаю, что там все также шикарно.

Я подъезжаю к входу, и мужчина очках, с наушником в ухе и в черном костюме с золотистой буквой «К», вышитой на кармашке пиджака, подходит к машине. Открыв дверь, он протягивает руку. Я выхожу и отдаю ключи, обхожу машину, открываю дверь и помогаю Линг выйти. Мы поднимаемся по ступенькам, и нас приветствует мужчина моего возраста. Высокий и подкачанный, его карие глаза осматривают Линг, и во взгляде загорается интерес. Он проводит рукой по взъерошенным волосам, протягивает руку для рукопожатия и представляется:

— Мистер Картер, я Мигель Кастильо. Спасибо, что приехали. Я не знал, что вы приведете с собой, — его взгляд останавливается на полных губах Линг, — спутницу.

Линг улыбается.

— Здравствуйте, мистер Кастильо. Меня зовут Линг. Я личная ассистентка мистера Картера. Рада с вами познакомиться.

Мигель тут же оттаивает к ней. Он берет ее руку и оставляет поцелуй.

— Приношу извинения, Линг. Не хотел показаться грубым. Пожалуйста, зовите меня Мигель. — Он смотрит на меня и перестает улыбаться. — Пойдемте. Я расскажу вам все, что знаю. Гамбино прибудут через час. У нас нет лишнего времени. — Мигель ведет нас по коридору. — Прошу заранее простить, но я должен попросить вас сдать все оружие, что у вас есть. Иначе мой отец примет это как персональное оскорбление.

Сообщение получено.

Не оскорбить Эдуардо Кастильо.

Кивнув, вытаскиваю своего любимца из кобуры под своим пиджаком. Сделанный на заказ с гравировкой сорок пятого калибра пистолет, который Твитч подарил мне на тридцатилетие. Парень был далеко не сентиментальный, но этот подарок стал тем, чем я буду дорожить вечно. Я позволяю Мигелю положить его в сейф под лестницей. Линг вытаскивает из пиджака нож, баллончик с газом Масе и маленький пистолет двадцать второго калибра. Мигель начинает забирать все это, когда Линг откашливается, привлекая его внимание. Она берется за кромку юбки, все это время внимательно смотря на Мигеля, и медленно поднимает ее вверх по бедрам. Из места, о котором я даже знать не желаю, она вытаскивает еще один пистолет двадцать второго калибра и складной нож.

Мы с Мигелем оба наблюдаем за ней, и пока Мигель заворожено смотрит, мои же глаза улыбаются моей ручной змее.

Наше наблюдение заканчивается, когда Линг медленно и соблазнительно пожимает плечами.

— На этом все.

Мигель удивленно улыбается, затем поворачивается ко мне.

— Личная ассистентка, да? Сколько мне будет стоить заполучить такую же ассистентку?

Линг подходит ко мне и грациозно кладет свое руку на сгиб моего локтя. С этой лукавой ухмылкой он выглядит еще опаснее, чем обычно.

— Вашу жизнь.

Я веду Линг вперед и борюсь с улыбкой, когда слышу хриплое бормотание Мигеля:

— Мне определенно требуется такая ассистента.

Мигель ведет нас в конференц-зал, и после того, как помогаю Линг сесть, я присаживаюсь сам. Выражение лица Мигеля становится тревожным.

— Рауль Мендоза был моим зятем. Моя сестра Вероника вышла за него три года назад. В прошлый понедельник Рауль не пришел домой.

— За ним такого раньше не наблюдалось? — спрашивает Линг.

Мигель кивает.

— Ох, нет. Он любил мою сестру. Всегда приходил домой, когда обещал, и если опаздывал, то звонил. Но он просто... испарился.

Испарился.

— И как вы поняли, что его убили?

Мрачная улыбка растягивает губы Мигеля.

— Потому что кто-то доставил Рауля прямо домой. — Он стреляет в меня взглядом. — Точнее сказать, доставил тело Рауля прямо на супружеское ложе, пока моя сестра спала.

Идеальная бровь Линг приподнимается, когда она задает вопрос:

— Вероника не проснулась?

Мигель качает головой.

— Она проснулась утром рядом со своим уже мертвым мужем. После криков и слез она попыталась дотянуться до телефона и позвонить отцу, но потеряла равновесие. Она смогла набрать номер отца только через пять минут. Ее зрение было затуманенным. Она чувствовала слабость, живот крутило.

Играли грязно.

— Кто-то накачал ее.

Мигель разводит руками.

— Возможно.

Я размышляю над этим пару минут.

— И вы думаете, это сделал Дино Гамбино. Почему?

Мигель откидывается назад, пялясь в стол из красного дерева, очевидно обдумывая свой ответ.

— Я кое-что видел и слышал по поводу моего зятя Дино, и это вызвало мои сомнения.

Крайне важно получить все нужную мне информацию.

— Но ваша сестра Алехандра счастлива в браке, так?

Мигель пожимает плечом.

— Не уверен, что можно так разыграть счастье. Если Алехандра притворяется, то ей надо дать награду. — Он вздыхает. — Я вижу, как Дино смотрит на нее, когда он думает, никто не видит. Как крепко держит ее за руку, и эти молчаливые взгляды, что они бросают друг на друга.

Линг подмечает.

— У всех влюбленных бывают размолвки.

Глаза Мигеля загораются.

— Он очень ревнивый. Когда узнал, что Рауль и Алехандра встречались, то встал посреди семейного ужина, выдернул Алехандру за руку с ее места и ушел. Ни слова не сказал. — Его глаза становятся холодными. — Он проявил неуважение к моей семье, к моему отцу. — Он помолчал пару секунд. — А через неделю Рауль умер.

Я мог увидеть, что парень был уверен в этом, но обвинить Дино в убийстве на семейном совете с информацией, которая была у него...

— Этого недостаточно.

Небольшая часть огня в Мигеле тухнет.

— Знаю.

При всем моем уважении, я спрашиваю:

— И чего вы хотите от меня?

Взглядом Мигель буквально умоляет меня.

— Поговорите с Алехандрой. Наедине. Спросите о Дино, и где он был той ночью. Если его не было дома, то он виновен. Он убил Рауля. Я знаю это. Чувствую это. — На мое колебание он понижает голос: — Пожалуйста. Я заплачу за судейство. Поэтому вперед.

Четыре года тому назад, я бы взял деньги и уехал, не оглядываясь, но все изменилось. Я поворачиваюсь к Линг. Ее едва заметный кивок — все, что мне требуется.

Кивнув, я выпрямляюсь и приглаживаю свой пиджак.

— Хорошо, я поговорю с Алехандрой.

Глава 4

ТВИТЧ

Неделей ранее...

Я иду по улицам города, опустив голову, а моя худи служит прикрытием. Я раздраженно вздыхаю. Каждая проходящая секунда напоминает мне, что я не дома.

Вместо этого я здесь. На задании.

Господи боже, ненавижу этот город. Яркие огни, громкие сигналы машин, отчетливый запах смерти витает в воздухе, в то время как люди ходят по улицам, прижав телефоны к ушам и засунув палки в задницу.

Когда приближаюсь к дому, я направляюсь вниз по аллее. Мне надо подождать пятнадцать минут, прежде чем путь будет чист.

Я вытаскиваю телефон и пишу смс.

Я: Встречаюсь с №1.

Проходит минута, и я получаю ответ.

Хэппи: Сделай все быстро. Мне нужно поговорить с тобой.

В груди все сжимается. Не давая себе даже подумать, я набираю его номер и поднимаю телефон к уху. В ту секунду как он отвечает, я выдаю:

— Что произошло?

Хэппи опускает телефон, прежде чем я слышу шаги.

— Ты рехнулся? Ты не можешь просто так взять и позвонить мне, придурок. У нас есть алгоритм действий, — шипит он.

К черту все.

— Что-то не так. Что?

Он раздраженно говорит:

— Все нормально, чувак. Господи. Я просто...

На заднем фоне я слышу детский голосок:

— Дядя Хэппи, хочешь мороженку?

Черт. Бл*дь.

Мое дыхание становится тяжелым, а голос хриплым:

— Это он, так?

Игнорируя меня, Хэппи отвечает моему сыну:

— Конечно. Передай маме, что я хочу с горячей карамелью. — Я зажмуриваюсь от укола боли из-за упоминания о Лекси. Затем Хэппи вздыхает: — Ты не можешь просто так взять и позвонить, Т.

Безэмоционально я отвечаю:

— Знаю.

— Ты все испортишь.

— В курсе.

Помолчав, Хэппи добавляет:

— На следующей неделе у него день рождения.

Я это знаю. Неужели он, мать его, думает, что я забыл про день рождения собственного сына? Причина, по которой я здесь, — это он. Потому что я чертовски люблю его. Стискиваю челюсти и, борясь с желанием заскрипеть зубами, пытаюсь себя успокоить:

— Знаю.

Хэппи выдает:

— Я знаю, что ты знаешь, придурок. Я хотел поговорить с тобой, потому что хотел подарить ему кое-что твое, но мне нужно было твое одобрение.

И вот так просто мой гнев исчезает.

— Это... — Я откашливаюсь. — Это правда круто. Спасибо, чувак.

— Не за что. Я думал о твоих запонках с черепом и скрещенными костями.

Они были моими любимыми запонками. Я улыбаюсь.

— Хорошая идея.

Я слышу улыбку в его голосе.

— Супер. — Мгновение он колеблется, прежде чем спрашивает: — Сколько тебя не будет еще, Т? Ему почти четыре. Он растет без тебя, чувак.

Не в настроении для его лекции, я отвечаю кратко:

— Столько, сколько потребуется. — Затем бросаю трубку

Я останусь тут навсегда, если потребуется. Я сделаю все что угодно, лишь бы моя семья была в безопасности.

Засунув телефон в карман, я смотрю на часы.

18:59.

Выхожу из аллеи, вытаскиваю поддельное удостоверение личности, подхожу к домофону и нажимаю.

— Да?

Скучающим тоном бормочу:

— Хай, у меня посылка для Эндрю Иванов.

Домофон шипит.

— Имеете в виду Андрея Иванова?

— Ага, его.

— Хорошо, я распишусь.

Я со свистом выдыхаю сквозь губы, затем дергаю подбородком.

— Не-а, не пойдет. Нужна подпись самого мужчины. Какая-то судебная повестка или типа того.

Молчание, затем:

— Погодите минутку. — Я стою у двери, посвистывая. Когда домофон вновь оживает, голос говорит: — Подходите к входу. Я провожу вас наверх.

Бррр. Они все так упрощают для меня. Андрей должен был лучше позаботиться о своей безопасности.

Я иду вниз по аллее и жду у двери охраны. Когда она открывается, два вооруженных охранника приветствуют меня, очевидно, по их мнению, с устрашающим выражением на лицах. В ответ я показываю свой бейджик «Юнайтид Парсел Сервис» и приподнимаю брови.

— Со дня на день, чуваки. Как только доставлю письмо, я свободен.

Высокий подает мне тетрадку, и я вписываю себя без колебаний. Второй парень ведет меня к лифту. Когда он заходит внутрь со мной, я борюсь с рыком. Он нажимает на третий, и как планировалось, мой телефон начинает звонить. Я делаю целое шоу из вытаскивания его из кармана. И вздыхаю.

— Прости. — Будильник звенит все громче и громче, пока в лифте отдаются трель птиц и звуки фортепиано. Я кричу поверх будильника: — Я поставил его, чтобы напомнить себе посмотреть «Последний герой».

Наконец будильник успокаиваются, охранник молчит пару секунд, затем бормочет:

— Уверен, Мисси выиграет.

Я медленно поворачиваюсь, выглядя оскорбленным.

— Ты под кайфом, что ли, чувак? У Натали победа в кармане. Мисси повезет, если она останется с нетронутым достоинством.

Охранник выдавливает смешок.

— Да ну на фиг. Мисси сломала ногу и много ревела. Люди любят такую ерунду.

Я готов с этим поспорить.

— Неправда. Нат безжалостная, упрямая дьяволица. — Лукавая улыбка растягивает мои губы. — Все любят злодеев.

Дверь лифта открывается, и мы выходим. Я незаметно нажимаю кнопку «активировать» в приложении своего телефона. Рация охранника мычит что-то, затем он останавливается на полушаге, поднимает ее к уху и нажимает кнопку.

— Служба охраны, прием.

Ничего.

— Си? Слышишь меня?

Вновь тишина.

Охранник вздыхает:

— Дерьмо. — Поворачиваясь ко мне, он бормочет: — Давай по-быстрому. Мне нужно спуститься вниз.

А я нарочно кручу в руках телефон, тереблю сумку, письмо.

— Без проблем.

Нажимаю вторую кнопку в приложении, рация охранника вновь оживает, шипя.

— Спускайся вниз, Джонсон. Уровень «красный» внизу.

После еще одного нажатия кнопки рация вновь глохнет. Джонсон, теперь уже паникуя, клацает и стучит по рации.

— Прием. Си, ау? Дерьмо. — Он поднимает свой взгляд на меня. — Я спускаюсь вниз. Ты оставайся тут, я вернусь за тобой.

Охранник уже бежит в обратном направлении, когда я кричу:

— А как же «Последний герой», чувак?

Лифт начинает закрываться, и я вижу, как он пожимает плечами. Прежде чем двери закрываются, я вновь кричу:

— Тогда поторопись!

И после нажатия еще одной кнопочки, приложение, которое я установил, тушит весь свет в здании. Пока один охранник застрял в лифте, а второй бегает по подвалу, я волен делать все, что захочу.

Поднимаю руку и натягиваю капюшон на голову, а затем направляюсь в кабинет в конце коридора. В тот, из которого слышатся ругательства на русском. Под дверью виден небольшой свет, я стучусь. Андрей говорит:

— Входи. — Но я уже вошел.

Андрей стучит по компьютеру, как будто тот от этого как-то заработает. Пока он делает это, я подхожу к столу и беру графин с водкой и два стакана.

Как только я ставлю их на стол и поднимаю графин, Андрей замечает, что я не из охраны. С акцентом он спрашивает:

— Ты кто?

Я молча наполняю стаканы и ставлю один прямо перед ним. Беру свой телефон, и через мгновение комнату освещает яркий свет.

Ах, эти технологии.

Опускаю свой капюшон, желая, чтобы мое появление было чем-то из области кошмаров. Когда Андрей замечает мое лицо, он бледнеет. Затем откидывает голову назад и начинает смеяться. Не веря, качает головой, а в его глазах пляшут смешинки.

— Ух ты, ходячий мертвец.

Наклонив голову, беру стакан и делаю глоток. Водка крепкая, но идет гладко, не сомневаюсь, она дорогая. Андрей поднимает стакан и выпивает залпом, как будто это вода. Поскольку он русский и ему больше пятидесяти, я смело предполагаю, что он каждое утро умывается водкой.

Андрей садится и указывает на меня.

— Зачем ко мне пришел, мертвец?

Я смотрю ему прямо в глаза и делаю глоток. Он понимает, почему я здесь.

Андрей внимательно рассматривает меня, размышляя. Его улыбка меркнет, а затем совсем исчезает. Через пару минут он вздыхает.

— Думаю, тебя ничего не остановит.

— Это просто бизнес, Андрей, — отвечаю я, мой голос звучит решительно.

Он сидит молча, затем резко выпрямляется и кивает.

— Убей меня быстро.

Я достаю из сумки свой тридцати шести калибровый пистолет и снимаю с предохранителя. Я поднимаю его и целюсь прямо в лоб, затем опускаю его. Это его последний вечер. Меня это не должно волновать, но волнует.

— Может, еще выпьем?

Андрей Иванов улыбается мне, и в этой улыбке нет ни капли злобы. Я не понимаю этого.

— Почему ты улыбаешься, Андрей? Через две секунды твой мозг будет размазан по твоему белому столу.

Он пожимает плечами.

— Мне надоело жить полужизнью, Твитч. Моя жена бросила меня. Дети ненавидят. Бизнес партнеры хотят моих денег. Все, ради кого я когда-то жил, теперь мечтают убить меня. И у меня нет больше желания жить. — Он встает, наполняет наши стаканы. Подняв свой, произносит: — Na zdorov'ye.

На здоровье.

Ох, какая ирония.

Я поднимаю руку, и через секунду яркая вспышка, сопровождаемая громким звуком выстрела, разносится по кабинету, а Андрей Иванов падает на пол и лежит в луже крови.

И в первый раз в своей жизни, я правда чувствую себя плохо из-за того, что пришлось кого-то убить.

Покачав головой, направляюсь к окну и открываю его. Вылезаю наружу и спускаюсь по пожарной лестнице, затем печатаю сообщение.

Я: Встреча с №1 прошла быстро.

Через секунду получаю ответ.

Хэппи: Рад слышать. Не думаю, что все будет так легко с №2.

Большое спасибо, засранец.

Как будто я сам не знаю этого.

Но мужчина должен делать мужскую работу.

Глава 5

АЛЕХАНДРА

Как жене Дино Гамбино мне позволительно кое-какое снисхождение. Я делаю то, что другим женам нельзя. Но это не предполагает той свободы, что есть у них.

Мне позволено посещать семейные встречи. Остальным женщинам — запрещено. Конечно, я же принцесса мафии, которая замужем за принцем мафии, и он станет королем, когда его отец умрет.

Однако мне ничего нельзя делать самой. Как только я выхожу из дома, за мной тут же кто-нибудь следит. Этот человек «защищает» меня, но я-то знаю, что так Дино лишь пытается сломить мой дух. Я прекрасно понимаю его сообщения, которые он посылает мне, когда за мной следят.

Я твой хозяин.

Любая другая женщина на моем месте брала бы лучшее от свободного времени: ходила бы в кафе, делала маникюр или прическу, или просто ездила обедать с подругами, и какое-то время я так и делала, но потом моим подругам надоела слежка за мной, и они перестали со мной общаться. Меня это не должно было удивлять, но удивило. Мне было очень обидно. Не могу сказать, что виню их. Дино сделал все, что мог, для этого.

Он оторвал меня от друзей и родни.

Мне нельзя было посещать людей без причины. Даже мою семью.

Я знаю, о чем вы думаете. Почему же не делать этого в любом случае?

Ответ очень прост.

Потому что это не стоит такой цены, как сломанные ребра или изнасилования.

И более сложный ответ.

Я боюсь своего мужа. И боюсь, что однажды, не желая того, он убьет меня.

— Не понимаю, что ты там делала вчера весь день, — бормочет Дино, не отводя взгляда от дороги.

Я стараюсь не вздохнуть, пока придумываю ответ без нотки сарказма.

— Я была там, потому что моя сестра потеряла мужа, Дино. У Вероники разбито сердце. Ей нужна поддержка.

Он выдыхает через нос.

— У нее есть брат и сестры. Ты не нужна ей на целый день.

Я стискиваю зубы и пытаюсь объяснить вновь:

— Да, но мои другие сестры маленькие и не понимают, что значит потерять мужа. Веронике нужен тот, с кем можно поговорить.

Он поворачивается ко мне и вглядывается в мое лицо.

— Ты бы расстроилась, если бы я умер?

Вопрос поджигает искру волнения внутри меня. Я хочу закричать: «Черт, нет!», но вместо этого беру его руку в свою, хмурюсь, пытаясь тщетно игнорировать стаккато, которое отбивает мое сердце.

— Ты ведь знаешь, что расстроилась бы. Даже не шути на такую тему.

Он внимательно смотрит на меня, выискивая хоть каплю моей неискренности, но не находит. Его рука напрягается вокруг моей, когда он хрипло произносит:

— Я люблю тебя, Ана.

Я улыбаюсь, но эта улыбка такая тонкая и натянутая, как сдувшийся шарик.

— Знаю, малыш.

Я потратила целый час, чтобы скрыть синяки на своем виске, перед тем, как мы выехали. Брат Дино, Джио, грубый в постели и обычно любит наказывать меня, когда я сделаю или скажу что-нибудь, что обижает Дино. Джио огромный мужчина, больше Дино, а я крошечная женщина. А еще Джио бесчувственный. Бессердечный. Стоит ли говорить, что наказания обязательно происходят, потому что Джио наслаждается этим так сильно, что всегда заходит на шаг дальше. Каждый раз, когда Дино зовет Джио, я становлюсь оболочкой человека. Каждый раз кусочек этой оболочки исчезает. Я боюсь, что совсем скоро не останется оболочки, и просто буду я, открытая и на все согласная, без капли Алехандры внутри себя. После того как Джио насилует меня, Дино помогает мне принять душ, моет заботливо, целует каждую рану, каждую царапину, и заканчивает тем, что занимается со мной любовью нежно, пока я плачу, будучи сломленной женщиной. Все это время он воркует:

— Видишь, какой я хороший? Я могу всегда быть таким, малышка. — Обычно он заканчивает шепча: — Все, что требуется от тебя, — это любить меня

Иногда проходят дни, и я не вижу эту жестокую сторону Дино. Иногда все так хорошо, что я возвращаюсь в то время, когда мне было восемнадцать, когда мы много смеялись и часами говорили. В те редкие времена я охотно отдаюсь Дино, осознавая, что ненадолго вернула своего друга назад. Но все быстро проходит. Зачастую я просыпаюсь посреди ночи и смотрю на своего мужа. Моя грудь сжимается от печали, потому что я знаю, что под этим ангельским личиком живет жестокий монстр.

И как принято считать, Люцифер был самым красивым ангелом на небесах.

Я так хорошо научилась притворяться, что иногда путаю даже себя. Временами я теряюсь в своей собственной игре, и на мгновение живу этим притворным счастьем.

Потом я вспоминаю. И моя душа медленно разбивается, пока волны из океана несчастья омывают меня.

Прижимая мою руку к своему рту, Дино целует мои костяшки. И мой желудок делает сальто. Не от похоти, а от страха.

Я видела это уже множество раз.

Затишье перед бурей.

В любую секунду в голове Дино щелкнет. И он накажет меня.

Мое сердце бешено стучит, а тело дрожит. Вся кровь отливает от лица, и внезапно, в горле пересыхает. Я сглатываю, но горло стянуто. Моя рука напрягается в его, пока я пытаюсь замаскировать свой страх.

Черное тонированное стекло начинает подниматься, и мой язык опухает. Я прикусываю щеку изнутри. Решительность пробивает свой путь внутри меня, пока я осознаю, что буря сегодня начнется раньше обычного.

Это что-то новенькое. В машине меня еще не били.

Я закрываю и зажмуриваю глаза, несмотря на то, что мой разум убеждает меня молить о прощении, что бы я там ни сделала. Мои едва дрожащие руки начинают трястись, пока я жду первого удара.

Первый удар самый болезненный.

— Тут тепло. Ты замерзла, Белла? — Я слышу смятение в его голосе. Я поворачиваюсь к нему, стиснув челюсти, и открываю глаза. Его взгляд, странно теплый, всматривается в меня.

И тут я понимаю, что буря миновала. Вероятно, я придумала ее в своей голове.

Слезы заполняют глаза. Часто моргаю, пытаясь избавиться от них. Мой голос хриплый и натянутый. Я отвечаю с улыбкой, но дрожа:

— Я чувствую себя не очень хорошо сегодня. Живот болит.

Вот это моя жизнь. Это я. Живу в страхе.

Слабая, жалкая женщина с агрессивным и опасным мужем.

Он выгибает бровь.

— Хочешь, отвезу домой?

Шмыгнув носом, я качаю головой.

— Нет, все хорошо. Я прилягу там, дома. — Я поворачиваюсь и смотрю в окно. — Буду рада увидеть свою старую спальню.

Мы едем дальше, остается немного до дома отца, когда Дино говорит:

— Ты похудела, — он наблюдает за мной исподлобья. — Мне это не нравится.

Сложно заставить себя есть, когда ты даже жить не хочешь. За последний месяц я обдумывала самоубийство чаще, чем за все шесть лет брака. Чем больше я думаю о суициде, тем больше вижу плюсов в таком развитии событий.

Нет Дино. Нет проблем. Только свобода.

Кто не хочет свободы?

На сей раз я слышу беспокойство в его голосе. Мне становится легче. Я могу сыграть на этом.

— Мне просто нужен отдых.

Он прижимает руку к моему лбу.

— Ты холодная. Давно чувствуешь себя плохо?

Я мгновенно отвечаю.

— Неделю или около того.

Его ноздри раздуваются от раздражения, и он рычит:

— И почему ты не сказала мне? Это может быть что-то серьезное.

Я закатываю глаза.

— Ничего серьезного, Дино. Простое расстройство желудка.

— Ты не знаешь этого. — Он на пару секунд замолкает, а потом выдает: — Я позвоню доктору Росси, как только доберемся до дома. Она приедет завтра и осмотрит тебя.

О, спасибо, боже.

За столько лет непредсказуемости я удивлена, что он так легко играет мне на руку. Это именно то, чего я хочу. Мне нужно поговорить с доктором Росси наедине. Доктор Манда Росси дочь одного из партнеров Вито Гамбино. Она знает обо мне все, каждую деталь. Больше чем раз Манда предлагала мне помочь сбежать от Дино. Каждый раз она звонила мне, пока я лежала раненная, не способная двигаться. Манда плакала из-за меня, вместе со мной. Она одна из моих дорогих друзей. Возможно, мой единственный друг.

— Я уверена, что ничего страшного нет, но если тебе от этого станет легче, то я согласна, — бормочу я смиренно.

Дино держит меня за руку всю дорогу, внимательно наблюдает за мной, в его глазах светится беспокойство, как будто я могу испустить дух.

Если бы.

ЮЛИЙ

Пока я смотрю за тем, как Мигель Кастильо трахает глазами Линг, которая обольстительно облизывает губки, я задаюсь вопросом, какого черта делаю в этом пустом конференц-зале.

Затем вспоминаю.

Деньги. Куча денег.

Деньги — не все для меня. Без сомнения, я люблю, когда они у меня есть, но я могу жить и без них. Все дело в том, что от меня зависят люди. Больше половины моего заработка из разных банковских счетов снимается до того, как я успею понежиться в своем богатстве, чтобы помочь семье.

Моя семья важна для меня. Я безоговорочно люблю их. И поскольку я самый успешный из моих необразованных родственников, я делаю для них все, что только потребуется. Обычно им нужна финансовая помощь. И, спасибо,господи, я могу им помочь.

Мой телефон вибрирует в кармане. Я вытаскиваю его и улыбаюсь, глядя на экран.

Легка на помине.

Я поворачиваюсь к Мигелю.

— Могу я где-нибудь поговорить? — Я киваю на свой телефон. — Важный звонок.

Мигель встает и подает руку Линг.

— Я с большим удовольствием проведу тур по дому для мисс Линг. — Улыбаясь, как ребенок в магазине сладостей, Линг берет его руку и двигается к нему. Мигель смотрит на меня. — Дом большой. Самый быстрый тур займет не меньше пятнадцати минут.

Я благодарно киваю.

— Прекрасно.

Как только выхожу, сразу отвечаю:

— Я как раз думал, когда же ты позвонишь.

Взбешенная женщина на том конце провода спешно кричит:

— Ты совсем рехнулся, Юлий!

Я так рад слышать ее, что даже не обращаю внимания на то, что она меня отчитывает. Вместо этого улыбаюсь.

— Я так понимаю, доставка выполнена.

— Доставку? — Я слышу удивление в ее голосе. — Доставка? — Она какое-то мгновение молчит, а затем кричит: — Доставка — это букет цветов или новый DVD-плеер. Корзина фруктов, Юлий. Это не просто доставка. Это целый груз. Огромный груз, Юлий!

Посмеиваясь, я стараюсь отвести от меня ее внимание.

— Ты весь день будешь на меня кричать или дашь поболтать с племянницей?

— Машина, Юлий. Машина.

Моя улыбка гаснет.

— Зачем ты это повторяешь? — Я закрываю глаза и процеживаю сквозь зубы: — Тоня, скажи мне, что ты не отправила подарок назад.

Вздохнув, она защищается:

— Нет, не отправила. Но должна была бы. И если бы она не увидела ее, то я бы сделала это. — Моя сестра звучит устало, пока пытается спорить со мной. — Ты не можешь так делать, Юлий. Ты не несешь ответственности за нас. Тебе надо бы прекратить покупать нам все подряд, заметь, те вещи, которые нам не нужны, — потому что ты чувствуешь вину. Беспочвенную вину. — Ее голос смягчается. — Ты не виноват, дорогой. И никогда не был.

В груди все сжимается от ее милого голоса.

— Ты говоришь, что ей не нужна машина? — Молчание. — Ей уже шестнадцать. В любой момент ты отвезешь ее, чтобы получить права. И прежде чем ты начнешь спорить, ей нужны права. Она умница. Как ее мама.

Она ворчит что-то, и я знаю, что убедил ее.

— Но «Мерседес»? Шестнадцатилетке нужна колымага. Ржавое ведро. А не машина за пятьдесят семь тысяч баксов.

Я ухмыляюсь.

— Ты посетила вебсайт, ага? И, вероятно, просчитала, сколько эконом-обедов можно купить на эти деньги.

Она не смеется, но я слышу улыбку в ее голосе, когда она шепотом говорит:

— Девять тысяч сто двадцать пять.

Смеясь, я трясу головой.

— Тебе не надо больше экономить, Тоня. Можно и пожить немного. Покупай одежду, посети спа, сделай прическу, сходи посмотреть кино с попкорном.

Всхлип. Потом еще всхлип.

— Я люблю тебя, ты ведь знаешь это, так?

Я тут же прихожу в себя. Единственное, в чем я бы никогда не стал сомневаться, — это любовь сестры ко мне.

— Я знаю это. И чувствую. И я люблю тебя сильнее, сестренка. Теперь дай-ка мне поговорить с ней. Дай пожелаю своей малышке счастливого дня рождения.

Я слышу, как Тоня шмыгает носом, прежде чем отдает телефон мой племяннице Кире, которая визжит:

— О боже! О господи боже! БОЖЕЧКИ-БОЖЕЧКИ! Прям вау. Не могу поверить. Это же офигенно. Не могу поверить. О боже!

Тихонько смеясь, я пытаюсь звучать, как должен отец:

— Хватит упоминать Божье имя всуе. День рождения или нет, прекрати.

Она по-прежнему тараторит, но старается усмирить свой тон:

— Парень из службы доставки позвал меня. По имени. И Миоша была тут. Мама-мия, дядя Джей, она вся позеленела от зависти. Прям стала очень зеленой. Прежде чем я успела расписаться, вся школа уже знала о новой машине. Популярные ребята, с которыми я ни разу не говорила, стали здороваться со мной. Мальчики пытались заговорить тоже. Ты себе даже не представляешь, что этот подарок сделала для моей репутации. — Она шепотом визжит: — Эпично.

Мальчики?

Я хмурю брови.

— Мальчики? Скажи-ка этим щеглам, что дядя Юлий знает таких людей, которые могут засунуть их в черный список на всю жизнь, детка.

Она тихо хихикает.

— Я помню правила, дядя Джей. Никаких свиданий до окончания школы. И я согласна с этим. — Я слышу, что она улыбается. — Но мне приятно внимание.

Мое сердце переполняет гордость.

Я люблю Киру, будто она моя. И Тоня права. Я чувствую ответственность за них обеих, но она для меня не в тягость. Ради них я бы пожертвовал жизнью.

Кира умница. Она сделает много хорошего в жизни. Я чувствую это.

Сейчас Тоня тоже умница, но Кира была незапланированной, и сестра родила очень молодой. Она воспитывала ее, а на учебу совсем не было времени. Сестре пришлось работать с шестнадцати лет, чтобы содержать Киру.

Черт.

Сейчас я думаю о Кире в ее шестнадцать, и понимаю, насколько она молода... не знаю, как моей сестре все удалось.

— С днем рождения, детка. Надеюсь, тебе понравился подарок. Я знаю, что ты будешь ответственно распоряжаться им, но хочу предупредить, что подарок идет с определенными условиями.

Кира вдыхает.

— Как всегда. Давай, выкладывай.

— Первое: ты слушаешься маму.

Я могу практически слышать, как она закатывает глаза.

— Я всегда это делаю.

— Второе: никаких мальчиков.

— Я думала, мы уже обсудили это.

— Третье: будь умницей, детка. Думай головой. Верь интуиции.

Пару секунд она молчит, а потом тихо произносит:

— Хорошо. Спасибо, дядя Юлий. Ты лучший. Я люблю тебя.

Я наклоняюсь над столом и сжимаю переносицу. Хрипло бормочу:

— Я тоже люблю тебя, Кике. Мне пора. Работа зовет. Скоро поговорим.

— Пока, дядя Джей.

Когда звонок прерывается, я устремляю взгляд в никуда, постукивая пальцем по столу.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем Мигель входит в комнату, выглядя расстроенным.

— Они здесь.

Я встаю и двигаюсь вперед.

Время пришло.

Глава 6

ЮЛИЙ

Мы с Линг стоим снаружи конференц-зала и наблюдаем, как Мигель обменивается приветствиями с прибывшими людьми.

Первым входит мужчина, увидев Мигеля, он протягивает руку для пожатия. Мигель мгновение колеблется, а затем пожимает ее. Новоприбывший большой парень. Не такой высокий, как я, но все же. И подкачанный тоже.

Возле меня Линг шепчет, приподнимая уголок рта:

— Мяу. А мужчина ничего.

Игнорирую, наблюдая, как за ним заходит крошечная женщина. Она выглядит хрупкой и измученной. Она хорошо это прячет под черным дизайнерским платьем, черными туфлями на каблуках и огромными очками, но как только видит Мигеля, выражение ее лица меняется. Она снимает очки и улыбается.

И эта улыбка поражает меня. Завораживает.

Эта женщина красивая.

Нет. Красивая — слишком слабое сказано.

Она потрясающая.

Черные волосы подняты наверх и аккуратно уложены в классическом стиле, а одна прядка спадает на ее лицо с левой стороны. Я не вижу пока, какого цвета ее глаза, но улыбка, которую она посылает брату, показывает ямочки на щеках.

Алехандра Гамбино делает шаг вперед, открывает свои слишком худые ручки и ждет, когда ее брат подойдет к ней. Мигель широко улыбается, подходит и сгребает Алехандру в медвежьи объятия. Он окутывает ее. Прячет в кокон уюта, и она рада ему. Поднявшись на носочки, она напряженно цепляется за брата.

Они любят друг друга, это хорошо видно. Я понимаю это. Я также люблю свою сестру.

Как только они отстраняются друг от друга, Дина делает шаг и оборачивает собственнически руку вокруг тоненькой талии Алехандры.

Она выглядит нездоровой рядом с ним.

Ее щеки впалые и бледные. Ключица слишком выпирает. Глаза выглядят слишком большими для лица, а под ними залегли черные круги. Ее лодыжки тоненькие. И от того, как Мигель кладет руку на ее лоб, я понимаю, что что-то тут не так.

Алехандра закатывает глаза, вытягивает руку и убирает руку брата со своего лба, прежде чем сжимает его ладонь и улыбается. Но эта улыбка отличается от первой. Она вымученная.

Затем она поворачивается к мужу, смотрит ему в глаза и улыбается. Он кладет ладони на ее щеки, проводит по ним пальцами, тихо разговаривая с ней. Ее руки накрывают его, и она закрывает глаза, впитывая слова. Наклонившись вперед, он целует нежно ее в губы, и она тянется к этому поцелую.

Очевидно, что пара влюблена.

И я чувствую, будто встреваю их личный момент.

Ну, это усложняет мою работу.

Как же я заставлю эту женщину поговорить со мной?

Преданная женщина может быть непоколебимой. Если Дино Гамбино виновен в убийстве, сомневаюсь, что Алехандра Гамбино подтвердит это. Но попытка не пытка.

Мигель смотрит на нас с Линг, подзывая. Линг берет меня под руку, и мы направляемся к обвиняемому. Дино бросает на меня взгляд.

Я знаю эту игру. Я владею ею на высшем уровне.

Тактика устрашения не сработает на мне, мальчик.

Я смеряю его взглядом, действуя тем же методом. Первый, кто отведет взгляд, — слабак. Мои губы кривятся от его взгляда, но я не отступаю. Мигель прочищает горло:

— Дино, Алехандра. Это Юлий Картер и Линг Нгуен. Они мои гости и будут участвовать в нашей встрече.

Алехандра говорит, но ее взгляд прикован к Дино, который внезапно выглядит запутанным:

— Приятно познакомиться. С вами обоими.

Дино рассматривает Линг, останавливаясь на ее полных, красных губах. Линг улыбается, показывая белые зубы.

— С вами тоже, миссис Гамбино. — Линг хлопает ресницами и посылает робкую улыбку Дино, ее взгляд замирает на нем. Его губы кривятся в поддразнивающей ухмылке.

О, черт.

Я изо всех сил пытаюсь не закатить глаза.

Проклятье, Линг.

Я уверен, что Алехандра замечает то, как Линг и Дино смотрят друг на друга. Я перевожу на нее взгляд и то, что я вижу, вводит меня в ступор.

Алехандра Гамбино, дочь безжалостного Эдуардо Кастильо, жена обвиняемого в убийстве Дино Гамбино, смотрит на меня, широко открыв глаза, а легкий румянец покрывает ее щеки. Все, что я могу, — это наблюдать, как ее губы слегка приоткрываются. Она моргает, ее румянец становится очевиднее, а взгляд падает на мою грудь.

— Простите, мы где-то встречались?

Эти слова лопают воздушный пузырь Дино и Линг. Дино взглядом бросает в меня кинжалы.

— Вы двое уже встречались?

Карие. Ее глаза карего цвета. Как у олененка. Это метафора. Нежные, как и вся она, мелодия ее голоса и ее блестящие волосы.

— Нет. — Мне больно это делать, но я отвожу от нее взгляд, чтобы взглянуть на ее муженька. — Мы не встречались раньше.

Ее голос дрожит.

— Вы выглядите знакомо.

Мой взгляд не покидают Дино. Я дерзко улыбаюсь.

— Вероятно, у меня одно из тех самых узнаваемых лиц.

Что-то такое есть в парне, который слишком упорно пытается выглядеть устрашающим, что оказывает ему противоположную услугу.

Я не боюсь мужчин, как Дино. Я стреляю в них.

Мигель встревает:

— Мы все еще ждем Мендоза и Ди Марко. Пожалуйста, давайте пока выпьем. — Он протягивает стакан Линг, и она его берет, а Алехандра любезно отказывается.

— Прошу простить меня. Я не очень хорошо чувствую себя сегодня. Пойду отдохну. — Посмотрев на мужа, она добавляет: — Я буду в своей комнате, если понадоблюсь тебе.

Дино сводит брови вместе и обеспокоенно смотрит на жену.

— Хочешь, чтобы я поднялся с тобой?

Она отмахивается от него.

— Мне станет лучше, когда я посплю. — Сделав шаг вперед, она поднимается на носочки и целует его в щеку. — Не беспокойся, со мной все хорошо.

Алехандра так влюблено смотрит на Дино, что в моей груди колет, и я борюсь с желание пнуть его по яйцам. Пока Алехандра поднимается по лестнице, Линг отлипает от Мигеля и подходит ближе к Дино.

— Расскажите о себе, мистер Гамбино.

Жена позабыта, Дино понижает голос и бормочет:

— Я больше заинтересован в вас, мисс Нгуен. — Когда они двигаются к бару, Дино внезапно замечает, что мы с Мигелем не идем за ними. — Идете?

Мигель кивает.

— Мне надо поговорить с Юлием с глазу на глаз. — Он смотрит на женщину возле Дино. — Ты не против поразвлекать пока Линг?

Медленная улыбка растягивается на лице Дино.

— Без проблем.

Как только они отходят подальше и не слышат нас, Мигель поворачивается ко мне и шепчет:

— Вот шанс. Поднимайся наверх, третья дверь по правой стороне. Комната Алехандры. Только быстро. Дино вскоре захочет проверить, как она.

Я смотрю мимо Мигеля на Линг и Дино, замечаю, что рука Линг лежит на груди Дино, пока она говорит с ним.

— Линг удержит его.

Мигель поворачивается к ним, фыркает и бормочет:

— А я-то думал, между нами было что-то особенное.

Мне нравится этот мужчина. Борясь с улыбкой, я хлопаю его по плечу.

— Ничего личного, Мигель.

Линг придвигается ближе к Дино. Практически прижавшись к его телу, ее губы двигаются медленно, соблазнительно, и Дино не может оторвать от нее глаз. Иногда мне становится интересно, что она говорит мужчинам такого, что они так смотрят на нее, но потом вспоминаю, что это и к лучшему. Я направляюсь к лестнице и слышу, как Мигель вздыхает:

— Мне правда нужна такая.

Перепрыгивая через две ступеньки, я останавливаюсь у комнаты детства Алехандры Гамбино. Прежде чем мой разум уносит меня туда, куда не должен, я стучу. Шуршание по другую сторону двери дает понять, что она не спит. Открыв дверь, она бормочет:

— Дино, я не смогу отдохнуть, если ты будешь приходить и проверять каждые пару сек... — Удивленный взгляд появляется на ее лице, когда она понимает, что я не тот мудак, которого она зовет мужем. — Ох, здравствуйте. Заблудились?

Настало время дел. Маску натянуть.

— Миссис Гамбино, меня сегодня сюда позвали из-за смерти Рауля Мендоза.

Настороженное выражение подводит ее, и грусть проявляется на лице, показывая понимание.

— Конечно. — Она пожимает плечами. — Но как я могу помочь? Вам лучше поговорить с моей сестрой, Вероникой.

Она печально улыбается и пытается закрыть дверь перед моим носом. Но я быстрее ее. Просовываю ногу в щель и открываю ее, а затем вхожу в комнату. Алехандра удивленно ахает, прежде чем прикрыть рот руками.

— Я должна попросить вас уйти, мистер Картер. Я уже сказала вам, что ничего не знаю.

Я стараюсь игнорировать ее тихий голос. Вместо этого прохожу по комнате, прикасаясь к ее вещам. От белоснежных простыней, сейчас помятых из-за того, что она лежала, до бело-золотистой мебели комната подходила ей. Высокая книжная полка с видно не раз перечитанной классикой. Корешки потрепанные. Примечательно, что новые книги — копии развалившихся старых в твердом переплете — лежат на нижней полке. Я поворачиваюсь к ней, показывая на книги.

— Зачем у вас по две одинаковые пары?

Удивленная вопросом, она тихо отвечает:

— Оригиналы принадлежали маме. Я унаследовала их, когда она умерла. Она часто читала их. Я не хотела испортить их, поэтому читала другие копии.

В этом есть смысл. Умная, чувствительная девочка.

Вопрос, кажется, обезоруживает, Алехандру. Ее тело расслабляется, и я горжусь собой в душе. Эту тактику я использую часто. Попытаться узнать человека, которого опрашиваешь.

— Ваша мама умерла, когда вы были юной?

Она не двигается. Моргнув, ее лицо мрачнеет. Она пытается ответить, но вместо этого выдыхает:

— Да.

Я беру одну старую книгу и очень осторожно перелистываю страницы.

— Моя тоже. — Я кладу книгу на место, а затем задаю вопрос, который она не ожидает: — Вы встречались с Раулем Мендозой в школе?

Она поднимает брови.

— Да. До того, как встретила Дино.

Я делаю два шага к ней и осторожно беру за руку.

— Пожалуйста, сядьте. Вы выглядите изнуренной.

Она делает шаг к кровати, прежде чем начинает сомневаться, и бросает испуганные взгляды на дверь. Отстранившись, паникующим голосом говорит:

— Вам нужно уйти, мистер Картер.

— Юлий, — говорю я.

— Хорошо. Вам надо уйти, Юлий. Сейчас же. — Когда я не направляюсь к выходу, она делает шаг вперед и пытается подтолкнуть меня к двери. А я улыбаюсь.

Этот воробушек думает, что может передвинуть меня?

Она толкает и толкает, и... ничего. Затем пытается по-другому. Встает позади меня, кладет свои крошечные ручки на мою спину и со всей силы давит. Тяжело дыша, она испуганно шепчет:

— Если Дино вас тут увидит, он будет не рад. И из-за этого у меня будут проблемы.

Понимаю.

Поворачиваясь, я беру обе ее ручки с одну свою и смотрю на нее прямо.

— Дино не придет. Пока мой партнер, Линг, общается с ним.

Ее голос лишен эмоций, а вся борьба уходит из нее. Она устало бормочет:

— Естественно. — Я отпускаю ее, и она идет к кровати, садится на нее, скрещивает ноги и кладет на колени мишку. Поглаживая по меху, она опускает взгляд и спрашивает скучающим тоном:

— Что вы хотите знать, Юлий?

Пару минут я обдумываю свои слова, подбираю их, но эта крошечная женщина взорвала мой мозг. Я прислоняюсь к стене и решаю, что на прямой вопрос я получу прямой ответ.

— Дино убил Рауля Мендоза?

Рука, которой она гладит мишку, замирает. Медленно она поднимает лицо и шокировано спрашивает:

— Простите, что?

Я хмурюсь. Она хороша. Не настолько, насколько я, но хороша.

— Я спрашиваю, убил ли ваш муж Рауля Мендоза?

Ее голос едва громче шепота:

— Почему вы спрашиваете это у меня?

Я отказываюсь играть в эту игру. Я лучше помолчу и сведу ее этим с ума. После пары минут тишины она хмурит брови.

— Так люди думают? Что Дино это сделал? — Я просто скрещиваю руки на груди. Прижав мишку ближе, она бормочет: — Нет. Это был не он. Не мог быть он.

— Ваш брат думает иначе.

На мои слова она поднимает взгляд и выпучивает глаза.

— Мигель думает, Дино это сделал?

— Это правда, что когда Дино узнал, что вы с Раулем встречались, он устроил сцену за семейным ужином?

— Ну, да... но...

— И он начал агрессивно вести себя с мужчиной, который до этого нравился ему?

— Да, это правда, но...

— Где ваш муж был той ночью, Алехандра?

Потеряв дар речи, она качает головой.

— Нет. Он не делал этого. Рауль был моим зятем. Вероника с Раулем сильно любили друг друга. Дино ни за что бы не убил его из-за такой несерьезной причины. — Ее ответ притянут за уши и звучит жалко.

— Я задал вопрос, Алехандра. — Она встречается со мной взглядом и с трудом сглатывает. Я пытаюсь вновь. — Где Дино был той ночью?

Прижав медведя под подбородок, она безэмоционально пялится в стену. Алехандра выглядит так по-детски, что мне приходится напомнить себе, что ее не надо утешать. Мы какое-то время молчим, а затем она неуверенно бормочет:

— Он не делал этого. — Затем сглатывает и шепчет: — Но что произойдет, если это он?

Прогресс. Наконец мы движемся хоть куда-то.

Я вздыхаю.

— Ничего хорошего, Алехандра. Я не полиция. Я всего лишь слежу за порядком в этом нелегальном мире. Если Дино виновен в смерти одного из парней вашего отца... — Я смотрю ей прямо в глаза и добавляю: — Его убьют.

Что-то между всхлипом и вздохом покидает ее горло. Подняв дрожащие пальцы к губам, она бормочет:

— Око за око. — Ясным взглядом она смотрит на меня. — И если... если… что произойдет, если я...?

Я пригвождаю ее взглядом. Не моргая, отвечаю:

— Если соврете, чтобы помочь мужу, я узнаю это. — Ее взгляд такой интенсивный, я спокойно добавляю: — И я убью вас обоих.

Ложь.

Это неправда.

Да ладно.

Её убьет Линг.

Я никогда не причиню боль женщине. Это не в моем характере.

Напряженное:

— Ох, — покидает ее губы. Зрачки расширены, я вижу страх в ее глазах, а пот выступает на ее лбу.

Но я замечаю кое-что еще. Ее мозг усилено работает. То, как ее глаза мечутся из стороны в сторону, а хватка на мишке усиливается... что-то надвигается.

Наконец, поле казалось целой вечности, она сдается мне. Ее губы дрожат, пока она выдает то, что я уже слышал от Мигеля:

— Дино другой. — И хотя в ее глазах стоят слезы, она продолжает уверенным голосом: — Он любит меня.

Если я и сомневался, то, что я увидел внизу, подтвердило это.

Она смотрит на меня, выражение ее лица такое изнуренное.

— Он любит меня. — Только на сей раз, когда она говорит это, отчаяние пронизывает ее голос. Как будто говорит не о чем-то прекрасном, а о чем-то ужасном.

Слезинка катится по ее щеке, но она не сдается эмоциям. Алехандра поднимает руку и вытирает ее. И должен сказать, я впечатлен. В этой крошечной женщине очень много силы. Даже слепой способен разглядеть это.

Понимая, что у меня осталось мало времени, прежде чем придет Дино, я делаю шаг ближе, но оставляю ей личное пространство, и затем вновь спрашиваю:

— Где Дино был в ту ночь?

АЛЕХАНДРА

Бог, наконец, услышал мои молитвы.

Я борюсь с желанием истерически засмеяться и запрыгать от радости на кровати.

Мои слезы настоящие. Но, вероятно, они не из-за того, о чем думает Юлий Картер.

Я так устала от этой жизни.

Двадцатичетырехлетняя девушка не должна так себя чувствовать. Она должна быть беспечной, счастливой.

Ох, что бы только я ни отдала за жизнь обычной девушки.

В действительности я бы отдала все.

Я хочу эту жизнь. Хочу так сильно, что практически чувствую свободу на кончике своего языка, когда говорю:

— Дино сделал это.

Юлий пригвождает меня не верящим взглядом, но я не колеблюсь.

На один шаг ближе к свободе.

Я держусь уверенно и шепчу:

— Дино убил Рауля.

И, может быть, бог пощадит мою душу.

Глава 7

ЮЛИЙ

— У нас есть работа.

Линг поднимает взгляд со своего места возле Дино, ее улыбка на алых губах медленно меркнет.

— Точно. — Переводя взгляд с меня на Дино, она кладет руку на его предплечье. — Простите меня? Дела зовут.

Взглядом он поглощает меня.

— Ты так и не сказала, для чего ты здесь.

Удаляясь, она с улыбкой говорит:

— Всему свое время, мистер Гамбино.

Подойдя ко мне, она бормочет:

— Паршивый ублюдок.

Ее слова застают меня врасплох. Есть всего парочка мужчин, которые не нравятся Линг по определенным причинам. Это значит, они полные мудаки. Но у них есть члены. А Линг любит члены. Линг очень любит члены.

Как только мы заходим в кабинет Мигеля, он поднимает голову.

— Ну?

Не существует легкого способа сказать такое.

— Поговорил с твоей сестрой. С ней не все в порядке. Женщине нужна помощь. Не знаю, что именно, но что-то ее тревожит.

На лице Мигеля отражается боль, но всего на мгновение, прежде чем гнев заполняет его. Он встает и рявкает:

— Я знал. Я, черт подери, знал это. — Успокаивая себя глубоким вдохом, он на выдохе спрашивает: — Что она тебе сказала?

Опять же не так легко сказать.

— Сказала, что Дино убил Рауля.

И тут Мигель практически буквально ломается. С шокированным выражением лица он откидывается на спинку кресла и щипает себя за переносицу.

— Бл*дь. No bueno (прим. перев.: Нехорошо). — Убрав рук от носа, он выпучивает глаза, смотрит на меня, стиснув челюсти, и злобно шипит: — Что ты сделал?

Линг делает шаг вперед и бормочет:

— Мне не нравится ваш тон.

Почему это заводит меня? Всем надо успокоиться. Я кладу руку на плечо Линг и смотрю Мигелю прямо в глаза.

— Я так не работаю. Никогда не давил на женщину в своей жизни и не собираюсь начинать. — Нуждаясь в его понимании, я говорю: — У меня у самого есть сестра, мужик.

Он выглядит так, будто хочет мне поверить, но просто не может.

— Так она просто взяла и сказала, что он сделала это? Так легко?

Ох, я понимаю, о чем он, и если бы я был им, я бы тоже сомневался в своих словах. Я был бы удивлен так же, как и он.

— Да, именно так.

Линг можно назвать голосом разума, когда она говорит:

— Такая женщина просто так не отвернется от своего, очевидно, любимого мужчины без причины. Здесь что-то больше. Чего-то важного не хватает.

— И что бы это ни было, — добавляю я, — она никому не скажет.

Мигель вновь встает, обходит свой стол и направляется к двери.

— Следуйте за мной.

Мигель ведет нас вверх по лестнице, мимо комнаты Алехандры, в конце коридора. Он стучит, и глубокий голос отзывается:

— Adelante (прим. перев.: Войдите).

Он открывает дверь, проводит нас внутрь, и я тут же понимаю, что мы в личных покоях Эдуардо Кастильо. Это не кабинет. Кабинет предназначен не для личной радости или в качестве место расслабления. Кабинет подразумевает работу, а один лишь взгляд на эту комнату, и сразу понятно, что это не кабинет.

Огромный затейливо вырезанный стол в задней части комнаты кричит о богатстве, а трон, который вдвое больше кресла, кричит о власти. В комнате, очевидно, есть цветовая тема, со всеми этими бордовыми и зелеными вкраплениями. Я бы сказал королевская цветовая гамма.

Я бы похохотал, если бы не подпольный королевский клан принимал это мероприятие.

На заправке я позвонил Хэппи. И он рассказал мне пару фактов об Эдуарддо Кастильо. Он происходит из давнего рода грязных ублюдков. У него репутация справедливого человека, чтившего семью. И наконец, никто не хочет переходить дорогу ему или кому-то из его людей. Хэппи рассказал мне о парочке человек, которые так сделали. Ни одного из них больше не видели, но послание было отправлено семьям. Анонимно, конечно, но оно говорило достаточно.

Эти люди никогда не вернутся.

Значит, я в клетке со львом, собираюсь вызвать гребаный шторм.

Эдуардо Кастильо сидит на диванчике и играет сам с собой в шахматы. Он поднимает взгляд и спрашивает:

— Проблема?

Мигель проходит вперед, чтобы поговорить с отцом, оставляя нас с Линг стоять. Первое правило подпольного уважения: Не садись, пока не пригласят.

Эдуардо внимательно смотрит на Мигеля, пока тот быстро говорит по-испански, делая паузы, чтобы бросить взгляд на Линг или на меня, прежде чем вновь обращает взор на сына. С минуту Мигель что-то объясняет, а затем мы погружаемся в тишину. Эдуардо встает, подходит ко мне и протягивает руку.

— Эдуардо Кастильо.

— Юлий Картер. — Отпустив его руку, я указываю на женщину возле меня. — Линг Нгуен. — Когда Эдуардо берет ее ладонь и наклоняется, чтобы поцеловать, я бормочу: — Осторожнее. Она кусается.

Эдуардо улыбается, правда коротко, но это прогресс как-никак.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Мы с Линг садимся на диван напротив Мигеля и Эдуардо. Поскольку я уже сталкивался с подобными людьми, жду, когда Эдуардо заговорит первым.

Его голос усталый и сиплый, он говорит с заметным акцентом:

— Итак, у нас проблема. — Он указывает на меня. — И ты поможешь решить ее.

Без колебаний:

— Помогу.

— Хорошо. — Он выдыхает через нос, старея лет на десять перед моими глазами. — Рауль Мендоза был хорошим мужчиной, верным солдатом, и ему можно было доверять. Когда Вито Гамбино представил меня своему сыну Дино, я думал, что он такой же, как Рауль. Я видел, как он обращался с моей Алехандрой, и чувствовал облегчение от того, что он присмотрит за ней и будет хорошо к ней относиться. Я обещал верность клану Гамбино. Рауль думал, что Дино его друг, товарищ. — Он опускает свое лицо и вздыхает, прежде чем вновь смотрит на меня. — Это нельзя так просто оставлять. Надо показать пример. — Его выражение лица заполняет гнев, и он говорит сквозь стиснутые зубы: — Сегодня. Сейчас же.

Линг говорит, но очень тихо:

— Я бы хотела, чтобы было все так просто, мистер Кастильо, но одного слова Алехандры мало.

Не хочу признавать, но она права.

Убийственный взгляд Эдуардо устремляется к Линг.

— Вы думаете, она врет?

Линг мгновенно понимает, что оскорбила главаря мафии, но стоит на своем:

— Конечно же, нет. Я верю Алехандре. Бог знает, что любящая женщина ни за что вот так не выдаст мужа без причин. — Она смягчает тон и заявляет: — Нам нужно больше информации. Если Дино будет утверждать, что невиновен, ему нужно алиби. Если он его не предоставит, тогда мы выиграем.

Эдуардо смотрит на меня.

— Ты позволяешь ей говорить за тебя?

Знаю, что этим он пытается оскорбить меня, но я не клюю на его наживку. Просто отвечаю:

— Как я и сказал... она кусается.

Эдуардо не улыбается, а вот его глаза улыбаются.

Моя очередь:

— Я уверен, что Алехандра верит в то, что Дино сделал это. Я видел, как она боролась с собой, и тот самый момент, когда проиграла битву. Она задала все правильные вопросы, и я наблюдал за ее реакцией на мои ответы. Она смертельно боялась сдавать его. — Я заявляю четко: — Я верю ей. И верю, что Дино сделал это.

Эти слова как раз то, в чем нуждается Эдуардо. Он встает и поправляет галстук.

— Я хочу, чтобы этого ублюдка закопали.

Мы спускаемся вниз и входим в главный зал. Здесь появились новые лица, и я догадываюсь, что это Гамбино и его сыновья. Мы входим, а Эдуардо занимает центр комнаты и молча стоит перед мужчинами. Я замечаю, что Алехандры нет, но сейчас она нам и не нужна. Не проходит и десяти секунд, как внимание мужчин обращается к тихому Эдуардо. Он опускает взгляд в пол, затем поднимает его на мужчин.

— Первое на повестке. — Он смотрит прямиком на Дино. — Дино, не мог бы ты встать?

Дино смотрит на своего тестя и, зная свое место, встает.

Эдуардо смотрит на Мигеля. Тот делает шаг вперед и пялится на Дино. Он говорит громко, чтобы все услышали:

— Я, Мигель Кастильо, обвиняю тебя, Дино Гамбино, в убийстве нашего брата Рауля Мендоза.

И вот тут ситуация выходит из-под контроля.

АЛЕХАНДРА

— О боже, — шепчу я, стоя у двери, и слушаю крики толпы разгневанных мужчин, пока мебель скрипит по полу.

Черт.

Я по уши вляпалась.

Ох, черт-черт.

Они ни за что не оставят меня в живых.

Я девушка — ходячий мертвец

ЮЛИЙ

— Я никого не убивал! — кричит Дино, его лицо теперь красное и перекошенное от гнева, который он пытается выместить на Мигеле. Выражение его лица больше говорит «я убью тебя», чем «давай обнимемся».

Я закрываю Мигеля своей спиной и выпрямляюсь. Ни один засранец не поднимет руку на меня. Это будет крайним оскорблением Эдуардо, если в его доме обидят гостя. Ни за что Дино не ударит меня.

По крайне мере, я так думаю, пока не замечаю, что Дино надвигается на меня, и тут я быстро понимаю, что он настолько глуп. На расстоянии вытянутой руки, он поднимает кулак, отводит его назад и... замирает.

Тоненькая, изящная ручка приставила нож к яремной вене Дино, пока другой девушка поглаживает его щеку. Ее соблазнительный голос теперь смертельно серьезный, Линг произносит:

— Ты знаешь, что яремная вена гоняет огромное количество крови к сердцу. Если ее перерезать, то это приведет практически к смерти. Я сказала «практически», потому что зависит от того, как ее порезать. Вот так... — Она меняет позицию ножа, прижимая кончик прямиком к его шее в нужную точку. Я замечаю, как Дино вздрагивает, а затем вижу капельку крови у лезвия.

Я борюсь с улыбкой. Дикая стерва ранила его.

В то время как мужчины наблюдают за работой смертоносной змеи, она продолжает:

— Если воткнуть лезвие так, — она прижимает его сильнее, пуская струйку крови бежать по его шее, — нужно вонзить его на всю длину, — она наигранно поворачивает лезвие, — и покрутить. Смерть неизбежно наступит. Но она не будет быстрой. Ох, нет. Ты будешь истекать кровью множество минут. Почувствуешь, как кровь покидает твое тело с каждым биением сердца, оставляя тебя холодным и безжизненным, пока, наконец, не испустишь последний вздох.

Дино так и стоит, подняв руку, каким-то образом понимая, что Линг не блефует. Он смотрит на Мигеля как на предателя и говорит:

— Я не убивал Рауля.

Но Линг что-то задумала. Она приподнимается на носочки, прижимает свои ярко-вишневые губы к местечку возле лезвия у шеи Дино. Высовывает язычок и слизывает кровь Дино с шеи. А потом еще удивляется, почему люди считают ее ненормальной. Линг крепко упрочняет это мнение в головах всех людей в этой комнате, когда бормочет:

— Не вынуждай меня, сладенький. Ты даже не представляешь, как меня возбуждает мысль о твоем убийстве.

А теперь я улыбаюсь. Вот это моя девочка.

Мужчина в возрасте делает шаг вперед.

— Давайте не будем торопиться с выводами. — Я замечаю похожесть между ним и, очевидно, его сыном. Это Вито Гамбино. Подняв руки, он спрашивает:

— Что все это значит?

Мигель делает шаг вперед и практически кричит:

— Этот hijo de puta sucia (прим. перев.: сукин сын) убил моего друга. Мужа моей сестры. Одного из нашей семьи. — А затем он уже кричит: — Он убил моего брата!

Дино стискивает зубы, его ноздри раздуваются, и он рычит:

— Я не делал этого! Мать вашу!

Игнорируя слова сына, Вито смотрит на Эдуардо.

— Надеюсь, вы не пришли к этому выводу без доказательств.

Эдуардо молчит, пока Мигель говорит:

— Нам сказал человек, которому мы доверяем.

Вито спрашивает.

— И кто же это?

Тихий голосок от двери привлекает внимание, когда эхом разносится по комнате:

— Я.

АЛЕХАНДРА

Это плохая идея.

Почему я решила иначе?

Мое тело дрожит от страха, я сжимаю колени, умоляя бога, чтобы никто не услышал, как они стучат друг об друга.

— Я.

Все в комнате поворачивают свои головы в мою сторону, включая моего мужа, который выглядит удивленным и преданным. Я тут же отвожу от него взгляд, но слышу его мольбу:

— Ана, что же ты делаешь?

Я решаю не отвечать ему, а делаю шаг в комнату, встаю возле отца и обращаюсь ко всем остальным:

— Я, Алехандра Гамбино, стою здесь перед вами с тяжелым сердцем. Мой муж, Дино, признался мне, что хладнокровно убил Рауля Мендоза. — Я поворачиваюсь к Вито и смотрю ему прямо в глаза. — Дино, который стоит перед вами, не тот мужчина, за которого я вышла замуж. — Перевожу взгляд на Дино — Я не знаю этого мужчину. Его ревность к моим прошлым отношениям с Раулем вышла из-под контроля в ночь убийства Рауля. Он задал мне вопросы, а я не хотела, чтобы между нами были секреты, поэтому ответила на них. Стоит ли говорить, что ему не понравились мои ответы. Затем Дино начал кидаться разными вещами, прежде чем исчез. — Я смотрю в глаза отцу Рауля, слезы застилают мой взор. — Он не вернулся до утра, а когда пришел, его одежда была помятой и в крови.

Дино невесело смеется.

— Что? — Он переводит взгляд на мужчин. — Вы ведь не купитесь на это дерьмо, так?

Мрачные лица мужчин говорят о том, что они купились.

Осмотрев комнату, Дино поворачивается ко мне, проигрывая свою битву. Он шепчет:

— Почему ты это делаешь?

На сей раз я смотрю ему в глаза и лгу:

— Я бы до самой смерти защищала тебя, Дино. Но теперь все иначе. — Я, словно защищаясь, кладу руку на свой живот и тихо бормочу: — Я защищаю ребенка.

Его взгляд опускается к моей руке на животе.

— Ты беременна. — Его заявление заполнено благоговением.

Я тоже опускаю взгляд, играя на публику, и шепчу:

— Да, беременна.

Я отправлюсь прямиком в ад.

Пока мой взгляд прикован к полу, Дино говорит:

— Я могу измениться, — он выдает это как заявление, но оно больше похоже на мольбу.

Когда я вновь поднимаю на него взгляд, машу головой.

— Нет, ты не сможешь.

Юлий говорит:

— Есть тут кто-нибудь, кто будет сегодня защищать Дино?

К этому моменту выражение лица Дино выдает его панику.

— Я был дома, в постели жены! — Он поворачивается к братьям. Его младший брат, Лусиано, смотрит на Дино с отвращением, а Джио ухмыляется, качая на меня головой. Дино умоляет:

— Люк? Джио? Скажите же что-нибудь.

Мое сердце бешено колотится. Я не могу поверить, что никто не заступается за него. Я ожидала, что именно в этом будет загвоздка.

Дино быстро моргает, поворачиваясь к Вито.

— Отец, пожалуйста.

Вито говорит тихо, но тишина в комнате дает всем его услышать:

— После его похорон ты назвал его feccia. — Вито смотрит на сына, разочарование так и плещется в его взгляде. — Ты назвал его мразью.

Громкий всхлип слышится от отца Рауля, и, показывая солидарность, один из мужчин Гамбино подходит и встает с ним рядом, обнимает его, пока взрослый мужчина оплакивает сына.

Неверие на лице Дино вызвало бы у меня смех, если бы все не было так трагично.

Дино хрипом произносит:

— Папа.

В этот самый момент Вито Гамбино сломался. Рванув вперед, он останавливается нос к носу с Дино, поднимает руку и со всей силы влепляет ему пощечину, так сильно, что голова Дино отлетает назад.

Крайнее оскорбление.

Наклонившись, Вито шипит:

— Ты мне не сын.

Вито Гамбино выпрямляется и поправляет свой пиджак. Он подходит ко мне и, положив руку на плечо, целует в обе щеки, по-отцовски поддерживая. Легонько касаясь моей руки, прикрывающей живот, он бормочет хрипло:

— Felicitazioni, bella (прим. перев.: Поздравляю, красавица).

Вито подходит к моему отцу, и они обнимаются, затем он выходит за дверь, а за ним уходят и Лусиано с Джио, в то время как Дино падает на колени и плачет.

— Papa!

Не растягивая время, Юлий говорит:

— Если кто-нибудь хочет заступиться за Дино, сейчас самое время.

Дино окидывает взглядом комнату, его глаза выпучены в надежде, пока он осматривает мрачных мужчин, стоя на коленях. Могу поспорить, что он думает, что надо было раньше быть добрее к мужчинам, находящимся в комнате.

Как и ожидалось, никто не заступается за Дино. Поэтому Юлий объявляет:

— Дино Гамбино, ты виновен в смерти Рауля Мендоза. Твое наказание... — хладнокровно бормочет Юлий, — смерть.

Внезапно Дино встает и бежит ко мне. Я стою и наблюдаю его рывок, его губы поджимаются, а голос хриплый:

— Ты гребаная сука! Я, бл*дь, убью тебя!

Он вытягивает руки, чтобы обернуть их вокруг моей шеи, страх обездвиживает меня. Звучит громкий выстрел, и Дино замирает.

Он хватается за сердце и смотрит на меня со слезами на глазах. Тяжело дыша носом, он падает у моих ног, кровь льется из-под его руки.

Я смотрю на Юлия и вижу, что он трясет головой на упавшего Дино, который теперь мертв.

Мой взгляд встречается с ее и пистолетом в руке, когда крошечная азиатка дерзко заявляет:

— Дело закрыто, ублюдок.

Смотрю на Дино. Его глаза открыты, мой взгляд направлен прямо в них, и бормочу про себя:

— Я свободна.

Как будто внезапно осознав, что мой мертвый муж лежит у моих ног, и его кровь пачкает мои черные лабутены, я ахаю, прижав руку ко рту. Через пару секунд отец с братом оказываются возле меня. Мой отец говорит:

— Все в порядке, Алехандра. У тебя есть мы.

Мигель крепко обнимает меня, уводя от Дино. Подальше от старой жизни. Он целует меня в висок и успокаивающе говорит:

— Мне очень жаль, Ана. Так жаль.

Мы подходим к моей спальне, и я бормочу.

— Мне нужно время. Пожалуйста... просто дай мне время.

Мигель кивает и закрывает за мной дверь.

Я остаюсь сама с собой и больше ничего не боюсь. Хватаю сумочку и иду по длинному коридору к кухне. Выхожу через заднюю дверь к машине и еду домой.

Когда прохожу через двери, сразу поднимаю наверх. Оказавшись в спальне, я мечусь из угла в угол.

— О, боже мой, — шепчу я.

О боже. О, боже мой.

Беру себя в руки, встаю на колени возле кровати и вытаскиваю сумку Дино «на экстренные случаи». Открываю ее и смотрю содержимое. Деньги, пистолеты, фальшивые паспорта. Открываю один из паспортов и вижу свое фото, но под другим именем.

Идеально.

Беру сумку и иду к гардеробной. Снимаю одежду с вешалок, чтобы добраться до сейфа. Открываю его за рекордное время и бесцеремонно закидываю сотни баксов в сумку. Затем иду к комоду, беру стопки с одеждой и запихиваю их в сумку к деньгам.

Вот и все.

Моя жизнь уместилась в одну сумку.

Печально.

Очень печально.

Но я не стану пенять на прошлое, я оставлю его там, где оно и должно быть.

За собой.

Не оглядываясь, выхожу из дома, оставив входную дверь открытой, и сажусь в машину. Как только отъезжаю, опускаю стекло и выбрасываю свое обручальное кольцо в нескончаемый поток движения.

И после этого я смеюсь.

Глава 8

ТВИТЧ

Жизнь на улице могла быть и хуже.

Когда я говорю, что могла быть и хуже, имею в виду, что я мог бы делать худшие вещи, чем делить косяк с бездомным парнем Джозефом на его аллее. И когда я говорю «его аллея», то, черт подери, это и имею в виду. От выброшенного порванного коричневого дивана до небольшого комода с несколькими вещами — эта аллея и есть его дом.

Я встретил Джозефа, когда бездомный мужик в возрасте, Уилбур, добродушно предложил мне шляпу из фольги и рассказал всякую чепуху о конспирации от правительства и о том, как микрочипы вживляют в мозги ни о чем не подозревающих граждан. Согласно теории Уилбура, если хочешь создать помехи чипу, нужно носить такую шляпу. Джозеф вышел из своей аллеи в такой же гребаной шляпе и, посмотрев на меня, ухмыльнулся.

— Приношу извинения за него. Уилбур, — позвал он безумного чудака, — иди ко мне и расскажи одну из своих историй.

Но у Уилбура были другие планы.

— Нет. Я завожу друга, Джо.

Джозеф с жалостью и любопытством взглянул на меня.

— Теперь тебе никуда не деться. Он пометил тебя.

Прошло много времени с тех пор, как я с кем-то общался. И на этот раз я был рад этой компании.

Даже не спрашивайте, как это произошло, но спустя пять минут, мы сидели на аллее Джозефа в «шляпах» из фольги, а Уилбур рассказывал о тех временах, когда он выиграл у Элвиса в карты.

После рассказа Уилбура о том, как он встречался с Мэрилин Монро, он пошел спать, а мы с Джозефом остались. Я мог сказать, что этот паренек был хорошим. От него исходили волны спокойствия. Я представился, и он пожал мне руку по-доброму и крепко. Я никак не мог понять, почему этот чувак был бездомным. Попытался выяснить, но все, что он сказал, это:

— Мне лучше здесь, чем если бы я работал.

Около часа мы курили косяк, затем я пошел спать. Джо предложил мне свой диван на ночь, если мне негде остаться, и хотя мне некуда было пойти, я отказался.

Сейчас, неделю спустя, я все еще сижу на затхлом диване и играю в курни-и-передай-другому со своим новым другом.

Нам уютно в этой тишине, пока мы смотрим, как люди куда-то спешат. Они всегда куда-то спешат. Пять лет назад я тоже постоянно спешил. Пять лет назад я был одним из этих людей. Сейчас у меня есть все время мира.

Смотря в беззвездное небо, я спрашиваю своего компаньона:

— Ты скучал когда-нибудь?

Джозефу не нужно объяснять, о чем я. Он понимает.

— Нет.

— Даже немного? — давлю я. — Ты не скучаешь по милой тачке под задницей, крыше над головой? Ты даже не скучаешь по женщинам?

— Ладно, я скучаю по женщинам. — Он качает головой печально и вздыхает. — Ни одна телочка не хочет трахать бездомного. Это несексуально.

Под кайфом начинаю ржать. Я ржу, потому что это правда. Ржу и ржу, пока воспоминание о ее улыбающемся лице не скручивает мои внутренности. Затянувшись, выдыхаю и впервые честно говорю:

— Я скучаю по своей женщине. И по сыну. Я бы отдал все что угодно, лишь бы быть сегодня с ними.

Джо вытаскивает косяк из моих пальцев и затягивается. Выдыхая дым, выдает:

— И это не вариант?

Я качаю головой и смотрю в переулок.

— Нет, пока не решу все дела.

Он хлопает меня по спине.

— Тогда решай дела, бро.

Отклонившись на порванный коричневый диван, я закидываю руки за голову, закрываю глаза и выдыхаю:

— Ага. Работаю над этим.

Я не осознаю, что заснул, пока не просыпаюсь на диване Джо, в то время как самого Джо нигде не видно. Чувствую себя засранцем за то, что отобрал его место и вынудил уйти спать куда-то в другое.

Прошлым вечером я сказал слишком много. Больше я не увижу Джо. Никогда.

Встаю и потягиваюсь, затем вытаскиваю из кармана пачку бабла и подсовываю под мусорку, где, я заметил, Джо прятал свои гроши. Меньшее, что я могу сделать для него, — предложить чуточку комфорта и хорошую пищу, хотя бы ненадолго.

Запихиваю руки в карманы и ухожу из этой аллеи.

Джо ждет радость.

Я чувствую это.

***

В этой жизни я ценю не так много вещей. Знаю, исходя из моей прошлой жизни, это странно. Вероятно, я всегда думал, что то, что я ценю, в любое время может исчезнуть. Не ценить — значит не чувствовать потерю, когда все испарится. И теперь в мире, который сам создал, у меня мало друзей, но тех, что есть, — я ценю.

Я поднимаюсь по ступенькам к входной двери в дом. Слышу разговоры и смех, доносящиеся оттуда.

Ничего шикарного. Белый заборчик, грязный внедорожник на подъездной дорожке, небольшой садик с белыми цветами.

Мило.

Такой бы я не выбрал, но дом милый.

Я поднимаю руку и стучу. Не проходит и минута, как симпатичная, худенькая рыженькая девушка открывает дверь. У нее светло-зеленые глаза, а на носу куча веснушек. Ее улыбка увядает, когда она рассматривает мои татуированные руки и шею. Она спрашивает с любопытством:

— Чем я могу вам помочь?

Мысленно улыбаюсь. Я не нравлюсь ей.

— Был тут по соседству. Я ищу Нокса. Ты, должно быть, Лили.

Замешательство отражается в чертах ее лица.

— Правильно. А вы кто?

— Я Твитч.

Ее улыбка возвращается, и прежде чем я осознаю это, она набрасывается на меня. Оборачивает вокруг меня свои руки и сжимает меня.

— Ну почему же сразу не сказал? Так много о тебе слышала. Рада познакомиться.

А я просто стою, мое тело напрягается, а лицо искажается гримасой. Я не знаю, что делать. Поднимаю руку и неловко похлопываю ее по плечу. Затем слышу смешки из дверного проема, где стоит Нокс, привалившись к дверной раме и широко ухмыляясь.

— Она любит обниматься.

Я пялюсь на него.

Да неужели, Капитан Очевидность.

Похлопываю ее вновь.

— Рад познакомиться, Лили.

Пожалуйста, отлипни от меня.

Отстранившись, я ослеплен простой улыбкой на ее лице. Она красивая. Не как Лекси, но все же. Положив руку на мой локоть, она тащит меня в дом.

— Не так уж часто мне встречаются друзья Нокса. Я немного взволнована, стоит сказать. — Смотря на Нокса, она притворно нашептывает мне уголком рта: — Мне нужна информация. Если у тебя есть позорные истории о моем муже, мне нужно знать их... нужно было знать их еще вчера.

Мои губы дергаются.

— Посмотрим, посмотрим, но, кажется, у меня есть пару историй в запасе.

Нокс качает головой на женщину возле себя. Она буквально тащит меня на кухню.

— Я отплачу тебе, конечно же. Хм, домашний ужин и десерт?

Как по команде мой желудок урчит. Я поворачиваюсь к Ноксу.

— Она умеет готовить?

Нокс похлопывает себя по животу, очевидно, вспоминая свою последнюю еду.

— Еще как умеет.

Я смотрю на Лили, задаваясь вопросом, сколько могу выиграть с этого.

— Ты испечешь противень домашних печенек, и мы договорились.

Она хмурится, затем кивает.

— Печенья с арахисовым маслом и шоколадом, пойдет?

Я поворачиваюсь к Ноксу.

— Чувак.

Он мечтательно вздыхает и с любовью смотрит на жену.

— Я знаю.

Лили вытягивает стул из-под кухонного стола и вынуждает меня сесть.

— Что будешь? Чай, кофе, содовую?

— Содовую, если можно, спасибо.

Нокс садится напротив меня.

— Никогда не думал, что увижу тебя у себя в глуши.

Я смотрю на него.

— Нужно поговорить.

Он хмурится.

— Ты проделал весь путь из Австралии, чтобы поговорить? Телефонный звонок был бы куда дешевле, Т.

Я бросаю взгляд на Лили. Затем поворачиваюсь обратно к Ноксу и шепчу:

— Нужна помощь.

Нокс проводит рукой по лицу.

— Я вышел из всего этого. Теперь я семейный человек. Отец. Вожу детей в школу. Я в родительском комитете. Черт, да я занимаюсь волонтерством, Твитч. Что бы тебе ни было нужно, я не смогу помочь.

Черт. Это хреново.

Я не виню чувака. Если бы был на его месте, я бы делал то же самое. Наслаждался семьей.

Лили подходит с содовой в руке.

— Так ты был по соседству. Где ты остановился?

Я потираю виски.

— Ух, я еще не задумывался об этом.

Лили таращится на Нокса. Они переговариваются взглядами. Затем она смотрит на меня и улыбается.

— Ну, тогда все решено. Ты останешься у нас. — Я открываю рот, чтобы отклонить предложение, но она тут же затыкает меня, взмахнув рукой: — Никаких возражений. Я настаиваю. — Она встает и идет к гостиной, собирает игрушки и книги по пути. — Тут не очень много места, но у нас есть свободная комната с кроватью. Или эта комната, или раскладушка. И на твоем месте я бы не стала выбирать раскладушку. — Она поворачивает свое лицо ко мне и гримасничает. — Она пахнет как скисшее молоко.

Я смотрю на Нокса.

— Чувак.

Он качает головой, улыбаясь смешной гримасе на лице жены.

— Знаю, знаю.

Хотя я пытался отказаться, Нокс не принял «нет» за ответ. Поэтому я закинул рюкзак в комнату и пообещал, что останусь только на одну ночь. Пока Лили начала готовить ужин, мы с Ноксом вышли на задний двор поговорить.

Нокс дает мне пиво, и мы располагаемся на веранде. Попивая пиво, я слышу, как его стул скрипит, когда он устраивается поудобнее. Он потирает бедро, а болезненное выражение отпечатывается на его лице. Я киваю подбородком в сторону его ноги.

— Все еще болит?

Массажируя бедро, вдавливая большие пальцы в кожу, он отвечает:

— Ага. Хотя это не то чтобы боль. Это что-то другое. Как будто иногда я могу чувствовать ногу. — Я осматриваю его алюминиевый протез.

Как время все меняет.

Я мужчина. И будучи мужчиной, не очень хорошо справляюсь с эмоциями. Поэтому делаю то, что сделал бы любой мужик. Я меняю тему.

— Итак, ты отец, ага?

Нокс ухмыляется, выпячивая грудь.

— Уже трижды. У меня есть мальчик, Рокко. Ему шесть. Затем родилась наша первая девочка, Энджи. Ей четыре. И наконец наша вторая девочка, Миа. Ей три.

В груди все сжимается.

— Поздравляю, мужик. — Я делаю глоток пива и вздрагиваю, смотря в небо и пытаясь сдержать боли в моем голосе. — У меня мальчик, ЭйДжей. Вчера ему исполнилось четыре.

— Знаю.

Я поворачиваю голову.

— Ты следишь?

Он внимательно всматривается в мое лицо и, не обращая внимания на вопрос, спрашивает сам:

— Что ты здесь делаешь, Твитч?

— Пытаюсь обезопасить семью

Он тут же выплевывает.

— Тем, что приносишь беду к моей двери?

Это была плохая идея. Я встаю.

— Спасибо за пиво.

— Сядь обратно. Лили готовит ужин. Если уйдешь сейчас, то обидишь ее.

Я пялюсь на него. Удар ниже пояса. После того как встретил Лили, мне она, можно сказать, понравилась. Я не хочу огорчать ее. А засранец просто ухмыляется.

— Садись. Давай поговорим. Для этого ты и пришел. Выкладывай все. Честно.

Мне не стоит тут сидеть. Надо бы уйти. Но вместо этого я все ему выкладываю.

— В моем списке пять кланов. У каждого есть король. — Я делаю паузу, но затем продолжаю: — В моих интересах, чтобы эти короли ушли на покой. Вот этим я и занимаюсь. Вынуждаю каждого отправиться на покой.— Я дергаю подбородком. — На вечный покой.

Нокс спрашивает, не моргнув глазом:

— Зачем?

Я откидываюсь назад.

— Вел дела с этими мужчинами. Эти дела пошли наперекосяк. Я… — Откашливаюсь. — Я не очень хорошо справился. Принял несколько плохих решений. Остались проблемы. Хэппи внимательно следил за ситуацией. Все эти мужики выразили соболезнования Лекси, когда я умер. — Я смотрю ему в глаза. — Ей на дом.

Он кивает.

— Точно.

— Как думаешь, что случится, если я решу вернуться домой?

— Они знают место ее жительства. Она и твой сын будут ходячими целями.

Бинго.

Внезапно он замирает.

— Ты хочешь вернуться домой? — Я не отвечаю, а просто попиваю свое пиво. Он продолжает: — Я помог тебе сфабриковать смерть, использовал все свои связи, всех гребаных знакомых, а теперь ты, видите ли, захотел домой? — Он мечет взглядом кинжалы в меня. — Ты выжил из своего долбаного ума? Копы найдут тебя быстрее, чем успеешь оглянуться.

— Поэтому я здесь.

Он приподнимает брови.

— Что? Я вышел из этого. Больше не занимаюсь такими делами.

Я киваю.

— Знаю.

— Тогда что же ты хочешь, Твитч? — Он звучит как-то устало.

Я провожу пальцем по запотевшему стеклу бутылки. Повернувшись к другу, смотрю ему в глаза и выдаю:

— Я хочу, чтобы ты вернул меня.

Глава 9

ЮЛИЙ

Не могу в это поверить.

Никогда в жизни я не был так зол и смущен. Не так я выполняю работу. Я профессионал. Не могу облажаться. Я никогда не ошибался.

Я не могу позволить этому выйти из-под контроля. Если так случится, всему, над чем я работал, придет конец. Моей карьере придет конец.

Давайте перемотаем немного назад.

Час спустя после кончины Дино Гамбино, пришел курьер и принес посылку для Эдуардо Кастильо. Оставив мужчин убирать после смерти Дино, Эдуардо отправился в свои покои.

Уборка никогда мне не нравилась. Я не особо-то любил мысль о крови на своих руках.

Я решил подняться на второй этаж, чтобы проверить Алехандру. Мигель сказал, что ей нужно побыть наедине с собой, и по идее в этом не было ничего такого, но все же беременная женщина одна в комнате, пыталась пережить смерть любимого мужчины.

Никогда не мог вынести страдания женщин.

Мне требовалось принести соболезнования. Также я хотел перекинуться парой слов с ней, хотел сказать, что она приняла правильное решение. Самое главное — это защита ребенка и так должно быть всегда. Никто не станет ее обвинять. Я осторожно подошел к двери, но когда решился постучать, дверь со скрипом приоткрылась. Я нахмурился. Распахнув дверь, внимательно осмотрел комнату и смятую постель.

Где она?

Времени обдумать это не оказалось. Как только вернулся в коридор, я заметил бледного Эдуардо у двери своих покоев. Я открыл рот, чтобы спросить его, в чем дело, но он перебил меня:

— Нужно найти Мигеля. Найди его, и приходите ко мне. — Он моргнул пару раз, а над его бровью появилась капелька пота. Он тихо добавил: — Найди его. Сейчас же.

Не желая оскорбить мужчину, я сделал, как он просил. Я нашел Мигеля и Линг на кухне, и через пару минут, мы все вернулись в райские покои Эдуардо Кастильо, закрыв за собой дверь.

Мигель заговорил первым:

— Папа? Что случилось?

Не отвечая, Эдуардо показал рукой нам сесть и включил телевизор.

Беззвучная, черно-белая съемка заполнила экран. Мы смотрели в тишине, выпучив глаза. Казалось, что все шло в замедленной съемке, каждый стук моего сердца превращался в слабый глухой удар в груди.

Мы в заднице.

Русский мафиози и известный психопат, Максим Никулин, воткнул нож в сердце Рауля Мендозы в последний раз и опустился на колени возле тела на парковке бара, смеясь.

Дино Гамбино не убивал Рауля.

Максим Никулин убил Рауля.

Это не было убийство из ревности.

Это было менее изощренное убийство «солдата» в борьбе за сферы влияния.

Жизни были потеряны и за меньшее. Что значило лишь одно.

Гнев буквально выходил на поверхность. Правда в том, что я гордился тем, что был хладнокровным, спокойным и собранным, но когда что-то выходило из-под контроля, я мог нанести вред. Но надо не мало, чтобы вывести меня. И прямо сейчас... меня вывели.

Я встал и сжал руки в кулаки, затем повернулся лицом к Мигелю и прошипел:

— Где она?

Пришло время устранить последствия.

Никогда прежде не приходилось этого делать. Можно сказать, я задет этим.

Мигель повернулся к Эдуардо и пробормотал:

— Что теперь?

Эдуардо потер лицо руками и посмотрел на сына.

— Мы позвоним Вито и покажем ему видео. — Вздыхая, он встал и направился к столу. — Покажем, что его сын оказался невиновен. Через час после смерти. Уверен, Вито поймет. — Он кивнул. — Я уверен, что он поймет, что его сын, его первый сын, был отправлен на смерть, — его голос повысился, — из-за фальшивого обвинения, — лицо стало красным, и он прорычал: — которое исходило от моего сына и дочери, собственной жены Дино! — Он стукнул руками по столу, и все офисные принадлежности и бумаги разлетелись по полу. Поворачиваясь к нам, он саркастично выдал: — Да, я уверен, что после простого объяснения все будет прекрасно.

Линг вздрогнула, но промолчала.

Мигель побледнел на глазах.

— Папа, у меня были все основания поверить, что Дино сделал это. Если Алехандра…

Обрывая его на полуслове, Эдуардо опустил подбородок и сказал:

— Это конец альянса. Хорошего. Великолепного альянса. И я хочу знать, почему. — Закрыв глаза, он хрипло пробормотал: — Приведите мне Алехандру. — Выдыхая через ноздри, пощипал себя за переносицу. — Приведите мне мою дочь.

После получаса поисков было ясно, что она сбежала. Мигель звонил ей раз двадцать, оставил кучу сообщений, в которых говорил, что не злится на нее, что хочет знать, почему она сделала это и все ли с ней в порядке.

К черту это.

Я был в ярости. Я хотел узнать, почему же она солгала. И мне было абсолютно насрать на ее самочувствие. И сейчас, и в любое время.

Вито прибыл вскоре после своих сыновей. Стыдом было наполнено все его выражение лица. Мигель провел их наверх. Эдуардо предложил мужчинам сесть, и прежде чем они начал смотреть видео, я втиснулся между Гамбино и Кастильо. Хотя это было оправдано, но все же насилием проблему не решить.

Видео шло, и я внимательно смотрел, как Вито Гамбино сломался и заплакал. Младший сын, Люк, обнял отца, поддерживая его. Реакция среднего сына, Джио, теперь уже старшего, запутала меня.

С улыбкой на лице он наблюдал, как убивают Рауля Мендозу.

Вито Гамбино встал, кидая кинжалы взглядом.

— Мой сын! — Он уставился на Эдуардо и Мигеля и фыркнул. — Мой сын мертв из-за твоего выродка!

Я ожидал, что Эдуардо ответит грубо. Я попытался спрятать свое удивление, когда он сделал несколько шагов вперед, его лицо при этом выражало сожаление, положил руку на плечо Вито и произнес:

— Знаю. — Когда Вито опустил подбородок и начал плакать, Эдуардо обнял его, как брата, и держал, пока тот горевал, предлагая ему свое соболезнования. — Знаю. И я не могу даже выразить, как мне жаль, Вито. — Похлопав его по спине, он уверенно пробормотал: — Я исправлю это.

Пришел мой черед заговорить:

— Нет, не вы.

В этот момент все лица в комнате повернулись ко мне. Я вновь заговорил:

— Моя работать судить. Я ошибся и исправлю это. — Я тихо добавил: — Я найду ее.

Вито покачал головой, вытирая слезы рукавом.

— Нет. Я тебя не знаю. И не доверяю тебе. — Он повернулся к своему младшему сыну. — Люк. Ты найдешь ее.

Прежде чем Люк успел ответить, Джио вставил:

— Нет, поп. Позволь мне. Позволь мне найти ее.

Вито взглянул на сына, всматриваясь в его лицо.

— Тебе никогда не нравилась Алехандра. Я не понимал, почему. Но, может, ты видел в ней что-то, чего не видел я. — Через мгновение он согласился: — Да. Ты и найдешь ее.

Джио ответил:

— Не то чтобы она мне не нравилась. — Он повернулся к Мигелю и Эдуардо, ухмыляясь, и нанес удар по больному. — Мне просто плевать на нее.

Эдуардо покачал головой.

— Я хочу, чтобы Юлий нашел ее.

Я пялился на Джио.

— Я найду ее.

Джио взглянул на меня, оценивающе. Его уголки губ приподнялись, пока он смотрел на меня, как на букашку. Букашку, которую нужно было раздавить. — Ну, отлично. Значит, посмотрим, кто же доберется до нее первым.

Очевидно, паникуя, Эдуардо произнес:

— Пожалуйста, я хочу, чтобы она вернулась домой.

Вито резко повернул голову.

— Я хочу, чтобы она умерла.

Эдуардо заявил:

— Она беременна. Носит наследника наших кланов.

Вито стукнул кулаком себе в грудь.

— Значит, она переживет потерю ребенка, как и я. — Раздувая ноздри, он пообещал: — Как и ты.

Эдуардо молчал, но я заметил, как жилка на его челюсти дернулась.

Вито попытался успокоить себя и поправил галстук.

— Если ты хочешь этот альянс, я хочу голову Алехандры.

Мигель с ужасом наблюдал, как Эдуардо согласился.

— Согласен.

И во время всего происходящего Линг прошептала мне те самые слова, что крутились в моей голове.

— «Око за око» сделает весь мир слепым.

От искорки восторга в глазах Джио я понял одну вещь.

Мне нужно найти Алехандру первым.

АЛЕХАНДРА

Я веду машину, кажется, уже много часов, вероятно, так и есть, и мои мысли возвращают меня к документальному фильму, который я смотрела пару лет назад. Фильм был об ученом, который мог выявить ген психопатии у людей. Большинство людей с этим геном хладнокровные и безэмоциональные. Они не реагируют на агрессию как другие, и не вздрагивают от шокирующих сцен. Они принимают их.

И в данный момент я задаюсь вопросом, а есть ли у меня этот самый ген.

Уверена, люди не улыбаются, распевая песенки и притопывая ножкой всего лишь через пару часов после смерти своего супруга.

Возможно, я психопатка.

Я хмурюсь на эту мысль. Если я психопатка, то Дино тоже такой же. Мой разум уносится вдаль, выкапывая воспоминания, которые я давно захоронила.

Когда Дино в первый раз ударил меня и разбил губу.

Когда Дино в первый раз пнул меня так сильно, что переломал мне ребра.

Когда Дино в первый раз дернул меня за волосы так, что вырвал целый клок, пустой участок кожи которого мне приходилось прикрывать шесть месяцев, пока новые волосы не выросли.

Нет.

Я не психопатка.

Я сильная женщина, которая устала быть грушей для битья.

Я рада, что он сдох. Рада, что, умирая, он ощущал страх. Рада, что он ощущал себя преданным.

Он заслужил все это и даже больше.

Очевидно, я слишком рада, чтобы скорбеть.

Не знаю, где я, но определенно знаю, что голодна, а страх внутри меня от присутствия моего мужа теперь исчез. Я бросаю взгляд на горящую лампочку и понимаю, что надо заправить машину, тем более, если собираюсь ехать всю ночь напролет. Останавливаюсь у закусочной у дороги, выхожу и отдаю ключи молодому рабочему. Перекидываю сумку через плечо, затем сую ему двести баксов.

— Заполни бак и помой лобовое стекло. Еще неплохо было бы проверить масло и радиатор охлаждения масла. Все, что останется, считай своими чаевыми.

The Sunnyside Up достаточно приличное место для обеда. У меня все равно мало времени. Я подхожу к прилавку, и меня приветствует официантка в возрасте с морщинистым лицом.

— Что закажешь, милочка? — спрашивает она хриплым голосом.

— Что угодно, но побыстрее, пожалуйста.

Официантка не тратит ни секунды.

— Сэндвич с яйцом, сейчас будет готов.

Я подхожу к холодильнику, открываю и беру бутылку воды и спортивный энергетик. Ставлю их к кассе вместе со снэками. Тут же добавляю картофельные чипсы, жвачку и Твизлерс. Официантка-продавец появляется через пару минут из кухни с коричневым пакетом и смотрит на всю еду, которую я собираюсь купить, затем вытягивает руку к разным вкусняшкам и к моим вещам добавляет маленькую упаковку печенек. Когда собираюсь отказаться, она пробивает мои покупки и бормочет:

— Я сама их стряпала, дорогая, и они скоро испортятся. Ты ведь съешь их до завтра, так? Тем более ты выглядишь так, что тебя хочется подкормить.

Улыбаясь ее доброте, я оплачиваю покупку и оставляю хорошие чаевые, затем складываю все в сумку и выхожу. Когда вижу, что парень смотрит на мою машину, разговаривая с мужчиной, которому на вид за пятьдесят, мои внутренности сжимаются. Я спрашиваю.

— Все в порядке?

Мужчина смотрит в мою сторону, и его взгляд скользит по мне.

— Когда последний раз ты обращалась в сервис?

Я иду к своему Лексусу. Моя машина в идеальном состоянии. Я не позволяю людям есть в ней, боясь, что крошки попадут туда, куда не должны. Единственными людьми, которым я позволяла заглянуть под капот, были специализированные механики, и уже давно я ничего не пила в машине. Даже воду.

Я открываю пассажирскую дверь, заглядываю в бардачок и вытаскиваю журнал осмотра и ремонта машины. Подаю его механику, он улыбается.

— Молодец.

После того как он пролистывает журнал, нахмурившись, вздыхает и кивает головой. Возвращая мне его, он выдает:

— Механик, к которому ты обращалась, надул тебя. Просто выжимал из тебя бабки.

Я пытаюсь не задохнуться от удивления.

— Что?

Он кивает.

— Он добавлял работу то там, то здесь, но ничего не делал. Все неправильно. Это старый трюк. Три месяца подряд он менял твоему Лексусу щетки стеклоочистителя, и под «менял» я имею в виду, он записывал это, молясь богу, что ты не проверишь. — Я разеваю рот, а он улыбается. — Ну, как понимаю, ты и не проверяла.

— Серьезно? — фыркаю я. — Я обращалась к нему с тех пор, как купила машину. — Я смотрю на мужчину и тихо и смущенно добавляю: — Пять лет назад.

Мужчина приподнимает брови.

— Ой.

Ага. Ой.

Предполагаю, что мой механик «немного» так обогатился на наших взаимоотношениях. И когда я говорю «немного», я имею в виду десятки тысяч баксов.

Вздыхая, я прислоняюсь к машине и устало спрашиваю:

— Что не так с машиной?

— Треснул радиатор охлаждения коробки передач.

Потирая шею, спрашиваю:

— Чудненько. Если за час починишь, заплачу вдвойне.

— Не все так просто, милочка. У меня нет нужных запчастей. Их надо заказать. Смогу починить дней за пять, и это самое быстрое.

Паника заполняет меня, и я бормочу, заикаясь.

— М-мне надо отсюда убраться, сэр. Должен быть выход.

Он пожимает плечами.

— Я могу залатать его, но это только временная мера. Не могу гарантировать, что ты далеко уедешь. Могу дать машину напрокат, если тебе надо куда-то поблизости.

Гнев поднимается внутри, сжимая внутренности.

— Черт. Нет, спасибо. Мне нужно ехать, возвращаться я не планирую. — Внезапно, до меня доходит. — Твоя машина, где она?

Механик показывает на старенький голубой Кадиллак, покрытый ржавыми пятнами. Выглядит не очень, но мне подходит. Улыбка растягивает мои губы.

— Предлагаю сделку. Точнее даже обмен. — Его брови подлетают кверху, когда я добавляю: — Свою машину меняю на твою.

Он смеется, но в его смехе нет юмора. Мне надо свалить отсюда быстро, поэтому я решаю рассказать полуправду. Я перестаю улыбаться, сглатываю и выдаю:

— Пожалуйста, сэр. Мне нужно как можно скорее уехать отсюда. Мои последние отношения закончились плохо. Мой муж был опасным собственником. За мной будут следить, и если найдут... — Я моргаю. — У меня будут проблемы.

Он молчит какое-то время, впитывая мои слова. Затем осторожно кивает и дергает подбородком к моему виску.

— Это он оставил тебе синяк в подарок?

Кажется, мой макияж не скрывает все, как я надеялась. Я не отвечаю, лишь отвожу глаза.

— Вот что скажу тебе, милочка. Можешь брать машину. Она не супер, но я много работал над ней. Мурчит как котенок. Но я не возьму твою.

Я даже не заметила, что задерживала дыхание в ожидании его ответа.

— Мне не нужна она, правда. Все документы в бардачке. Если мы делаем это, то тогда настоящий обмен. Если она не нужна тебе, избавься от нее или разбери на части. Мне плевать. Мне она просто не нужна.

Он протягивает руку.

— Джимми.

Я кладу свою крошечную ручку в его и пожимаю.

— Ана.

Он широко улыбается.

— Ну, по рукам тогда, сейчас принесу тебе ключи, и ты можешь спокойно умчаться в закат, мисс Ана.

Когда он заходит внутрь, одна мысль заставляет меня вздрогнуть.

Такие люди, как я, не могут просто радостно умчаться в закат.

Нас скидывают со скалы в воду.

Глава 10

АЛЕХАНДРА

Механик Джимми посоветовал мне мотель поблизости, чтобы переночевать. Он сказал назвать его имя, поэтому, когда подъезжаю, направляюсь прямиком к стойке регистрации. Я даже не удивлена, что тут стоит мужчина, похожий на Джимми, только постарше, ожидая меня.

Я не обращаю внимания на желтую стену и грязный ламинат. Также игнорирую коричневые следы от воды на потолке и, улыбаясь, говорю:

— Здравствуйте.

Прежде чем успеваю сказать еще хоть слово, мужчина рявкает:

— Ты Ана?

От его оглушительно громкого голоса я вздрагиваю, прижимая к груди руку. Из него вырывается смешок.

— Прости, дорогая. Потерял почти весь слух во Вьетнаме. Ты девушка, о которой говорил Джимми?

Я киваю и пытаюсь успокоить свое бешено колотящееся сердце. Сглатывая, начинаю:

— Да. Мне нужна комната на одну ночь, — но меня тут же перебивает его голос:

— Останешься на две, мисс Ана, не спорь. Ты выглядишь усталой и, к счастью, любой друг моего сына получает две ночи по цене одной.

Ох. Это, должно быть, отец Джимми.

Я пытаюсь еще раз.

— Спасибо огромное, но мне правда надо лишь на ночь...

Мое тело вновь вздрагивает, когда мужчина громко вставляет:

— Нет!

Ну, ладненько.

Понимая, что не смогу выиграть этот спор, произношу с улыбкой:

— Тогда на две ночи.

Мужчина ухмыляется, и эта ухмылка преображает его лицо. Резкие черты смягчаются, и он подмигивает.

— Знал, что ты согласишься. Кроме того, мой Джимми сказал, что тебе надо залечь на дно. Поэтому я впишу тебя под именем Джейн Смит. Никто в жизни не найдет тебя здесь.

Я пару раз моргаю от проявления доброты от этого мужчины и его сына, опускаю подбородок и киваю, вытирая скатившуюся слезу.

Мужчина говорит мягче, хотя громко:

— Эй, — он делает шаг вперед, берет мою руку в свою и нежно хлопает по ней, — не надо. Здесь ты в безопасности. — Когда я поднимаю на него взгляд, он пригвождает меня своим. — Никто тебя тут не обидит.

И это так похоже на обещание, что я верю.

Вскоре узнаю, что мужчину зовут Дуэйн. После того как он показывает мне комнату, я задаюсь вопросом, отдал ли он мне самую приличную, или они тут все такие. Конечно, зона регистрации выглядела не очень, но комнаты ухоженные. На стенах песочного цвета обои, которые освещают комнату. На огромной кровати лежит бледно-желтое с белыми цветочками покрывало. Ванная белая и чистая, а в воздухе витает запах дезинфицирующего средства. И это не плохо. Запах свежий, он нравится мне. Ковер чистый и ощущается мягким под моими босыми ногами. В этом мотеле есть все, на что я могла бы рассчитывать.

Я ожидала тараканов размером с маленькую собачку. А получила вазу с желто-белыми цветами.

Солнце начинает садиться, и я зеваю. Встаю с кровати и направляюсь к желтым занавескам. Взглянув из-за них в окошко, наблюдаю, как мир крутится вокруг меня. Закрыв занавески, возвращаюсь к своей сумке. Вытаскиваю все бутылки с водой и жую Твизлер, пока пытаюсь расслабиться.

Терпкий вкус малины и сахара заполняют мой рот, и я посасываю конфетку, пока рассматриваю свой новый паспорт.

Мария Гамбирелла.

Вот, кто я теперь. Зная Дино и его проблемы с доверием, никто не знает об этом паспорте, об этом имени. Я официально новая личность.

Проверяю пистолет, убеждаюсь, что обойма заряжена и сам пистолет на предохранителе. Затем кладу его в сумку. Он большой, но все, для чего он мне нужен — это лишь напугать. Я никогда не смогу выстрелить в человека, только, возможно, если моя жизнь будет зависеть от этого. И лучше поверить на слово, если выбор встанет между мной и вами, я выберу себя, всегда.

Из сумки слышится пиканье. Я хмурюсь, начинаю в ней рыться, и быстро нахожу источник звука.

Мой телефон. Он разряжается.

Черт.

Найдя клочок бумаги и ручку, я быстро переписываю несколько номеров, которые мне нужны и выхожу из комнаты. Наклонившись над перилами, я бросаю телефон со всей силы. Затем наблюдаю, как он рассекает воздух и приземляется на землю, разбиваясь на кусочки, а эхо разносит звуки от металла и пластика.

Я направляюсь обратно в спальню и сажусь на постель рядом с тумбочкой. Беру трубку и набираю номер на телефоне, который стоит в номере. Звучит четыре гудка, прежде чем включается автоответчик.

— Вы позвонили доктору Манде Росси. В данное время я не могу ответить на звонок. Если вам требуется срочная помощь или вы не знаете, что делать, отправляйтесь в ближайшую клинику или госпиталь. Помните, лучше быть осторожным, чем потом сожалеть о случившемся. Оставьте свое имя и контактный номер, и я перезвоню, как только смогу.

Бип.

Я крепче сжимаю трубку дрожащей рукой, мое сердце бешено колотится в груди. Я открываю рот, чтобы заговорить, но быстро закрываю его. Качая головой, пытаюсь вновь:

— Хм-м, я… — Ничего. Я не могу придумать, что сказать. — Манда, это Ана. — Что я могу сказать, чего она еще не знает? Я пытаюсь по-другому. — Ты, наверное, уже знаешь о Дино. — Крепче стискиваю трубку. — Я просто звоню, чтобы сказать, что со мной все в порядке. Я в безопасности. — Я смаргиваю слезы, мое сердце немного успокаивается. — Я наконец-то свободна, Манда. — Я вздыхаю и смеюсь. — Я свободна.

И на этом моменте я кладу трубку на место, прерывая звонок.

Интересно, последний ли раз Манда слышит мой голос. Внезапно, я сожалею, что сказала так мало, я не произнесла ничего важного, душевного. Надо было сказать, как много ее дружба значит для меня, что без нее я бы так долго не протянула.

Сижу на краю кровати и глубже погружаюсь в свои мысли.

Что-то говорит мне, что цена моей свободы будет очень высокой, и я, скорее всего, заплачу за нее своей жизнью.

ЮЛИЙ

Очень даже неплохо иметь друзей высоких чинов.

Я со многими в жизни общался. И многим помог. Можно сказать, я порядочный человек, или если вы меня хорошо знаете, то лучше сказать я знаю, где подстелить соломки.

Сделай одолжение, тебя ждет ответная помощь. Вот как люди выживают в моем мире.

Поэтому набираю старому товарищу, копу. Каспер Куэйд не удивлен моему звонку.

— А я все задавался вопросом, когда ж ты позвонишь.

Я сражаюсь с ухмылкой.

— Все не так плохо, как ты предполагаешь.

Каспер фыркает.

— Я могу из-за этого лишиться работы?

Я не отвечаю. Молчание становится моим ответом.

Каспер вздыхает.

— Что я должен сделать, Юлий?

Я скучающим тоном отвечаю.

— Просто пробьешь нахождение телефона.

Знаю, Каспер думал, просьба будет хуже. Это было понятно, потому что как только я сказал ему, что нужно сделать, он быстро согласился и перезвонил мне через полчаса.

— Телефон не двигается. Твой человек где-то между этими координатами. — Он быстренько продиктовал их, а я записал и передал Линг. Я поблагодарил его, и Каспер быстро произнес: — На этом все. Мы квиты. Ты больше не будешь звонить мне и просить об одолжении, правильно?

Затем я все же улыбаюсь.

— На этом все. Мы квиты. Удачи.

Каспер тут же отвечает.

— И тебе.

По дороге мы рассматривали места, которые могли бы привлечь внимание. Солнце начинало садиться, а наше время подходило к концу. Я потер шею, пока вел машину. От напряжения она зудела. Я ощущал взгляд Линг на себе, когда он произнесла:

— Эй, ты что. Мы исправим это. Все будет хорошо. Понял?

Я сильнее потер шею и ответил.

— Ага.

Я ответил хриплым голосом, и ни один из нас на самом деле не верил, что все будет хорошо. Как это возможно? У нас на счету мертвый невиновный мужчина, и мы охотимся за женщиной, которую ждет тоже смерть.

Не-а. Это не хорошо.

Даже близко не хорошо.

До нашего отъезда, Мигель распечатал нам две фотографии Алехандры, на одной она без макияжа и улыбается, а на второй половину ее лица закрывают огромные очки.

Линг, смотря по сторонам дороги, бормочет:

— Закусочная.

Я подъезжаю к закусочной, и мы выходим. Я проверяю, что бумажник в заднем кармане, и мы заходим внутрь. Официантка улыбается и приветствует нас.

— Добро пожаловать. Сегодня в меню бургеры. Если хотите, попросите специальное меню.

Подходя к прилавку, я смотрю женщине в глаза и выдавливаю улыбку.

— Мэм, я детектив Джей. Надеюсь, вы сможете нам помочь. Мы ищем эту женщину.

Я подаю фотографию Алехандры и наблюдаю, как она тут же узнает ее.

Она мнется.

— У нее проблемы?

Я качаю головой.

— Зависит от вашего понимания слова проблемы. Но чтобы убедиться в ее безопасности, мне надо быстрее ее найти.

Она хмурится.

— У вас есть удостоверение?

Я вытаскиваю из заднего кармана свое поддельное удостоверение и подаю ей. Она вздыхает.

— Да. Она сегодня была здесь.

Линг вступает в разговор.

— Давно?

Официантка пожимает плечами.

— Около двух.

Черт. Прошло уже четыре часа. Она давно куда-то уехала.

Линг шепчет:

— Проклятье.

Официантка улыбается.

— Вам стоит поговорить с Джимми. У нее вроде были проблемы с машиной, и она оставила ему ее. Я видела, как она уезжала на его развалюхе.

Воздавая молитву богам поломок машин, я терпеливо спрашиваю:

— На его машине, ага? А какая марка?

— Голубой кадилак. Классика. — Она показывает рукой мне над плечом. — А вот он. Если хотите его поймать, вам лучше поторопиться. Он не вернется до утра.

Здоровяк с бородой и в покрытом маслом комбинезоне уже садится в свой грузовик, собираясь уезжать. Я быстро бормочу официантке:

— Спасибо за помощь. Ох, и если кто-то будет спрашивать о ней еще, ничего не говорите. Для ее же безопасности. Надеюсь, вы понимаете.

Я поторапливаюсь, поскольку он уже заводит мотор, а потом срываюсь на бег. Я останавливаю грузовик, когда он только собирается отъезжать, становясь перед ним. Мужчина резко давит на тормоз и машина дергается. Джимми выпрыгивает и тут же начинает орать:

— Ты потерял рассудок, сынок, или просто решил помереть?

Я глубоко дышу, восстанавливая дыхание, качаю головой и поднимаю свое удостоверение и фотку Алехандры.

— Вы видели эту женщину?

Но Джимми даже не смотрит на картинку. Он пялится на меня, поджав губы.

— Нет.

О, да. Я точно не нравлюсь Джимми.

Я держу фотографию и пытаюсь вновь.

— Уверен?

Он даже не вздрагивает.

— Прости, не могу ничем помочь.

Мои челюсти сжимаются. Я уже собираюсь надрать этому чуваку задницу, когда нежный женский голосок звучит около меня.

— Простите, сэр. Любая информация, которая у вас имеется о местонахождении Алехандры Гамбино, будет нам полезна. Мы знаем, она где-то здесь. Знаем, что у нее проблемы с машиной. И знаем, что она говорила с вами, сэр.

Я смотрю на Линг, удивленный, что она так просто может вытянуть из себя эту нежность, когда жестокость — ее специализация. Джимми смотрит на милое личико Линг и бормочет:

— У нее были проблемы с машиной, но она уже уехала отсюда.

Линг делает шаг вперед.

— Куда? Куда она поехала?

Джимми не решается ответить.

Я помогаю ему принять решение.

— За ней гонятся люди. Они найдут ее. И если мы найдем ее вперед, мы можем спасти ее.

Джимми прикусывает щеку изнутри, борясь сам с собой, Линг кладет свою руку на его предплечье и давит:

— Пожалуйста. Помогите нам найти ее.

Положив руки на голову, он тяжело вздыхает, и отвечает на выдохе:

— Она в «Санфлоуер Инн». Это местечко моего отца. Ее комната под номером три, она там под именем Джейн Смит. Она не ответит никому, кто не знает этого имени. Таков уговор.

Облегчение. Чистое облегчение пробегает по моим венам. Я вытягиваю руку.

— Спасибо вам, сэр.

Джимми пожимает мою руку и пригвождает меня взглядом.

— Спаси ее.

Линг улыбается Джимми, прежде чем мы поворачиваемся и идем к машине. Линг забивает адрес «Санфлауэр Инн» в свой телефон.

— Ура. Через квартал.

Через квартал.

Даже не знаю, что я чувствую больше радость или разочарование.

Возможно, и то, и то.

АЛЕХАНДРА

Теплые струйки воды стекают по мне, пока я плачу. Прислонившись к холодной плитке, я тихо всхлипываю.

Что теперь мне делать?

Мне никогда не приходилось думать самой о себе. Обычно кто-то думал за меня. Вначале моя мама, затем отец, и последним это делал Дино. Единственное, мне нужно было только хорошо себя вести, быть прилежной дочерью и верной женой.

Кто я?

Алехандра Кастильо Гамбино мертва.

Не то чтобы она вообще жила.

Мария Гамбирелла. Кто она? Какая она? Веселая и милая? Может, умная и остра на язычок. Вот он мой шанс стать кем-то другим, кем-то, кем мне хотелось бы.

Шмыгнув носом, поднимаю лицо к струйкам, смывая свой стресс вместе с пенистой водой. Я провожу по лицу ладошками, затем выключаю воду и заворачиваю волосы в полотенце. Быстро надеваю лифчик, белую блузку и черные леггинсы.

В спешке покидая дом, даже не посмотрела, что закинула в сумку. У меня нет никакой подходящей друг к другу одежде. Но это не страшно, завтра я это поправлю с помощью кучи бабок из сумки.

Подсушив волосы в полотенце, я решаю снять его. Мои волосы падают длинными спутанными локонами на спину, щекоча мою кожу.

В дверь стучат.

Мое тело от страха замирает. Я неуверенно говорю.

— Да?

Женский голос говорит:

— Тапочки и кофе от мисс Смит, комплимент с ресепшена.

Мое тело покидает напряжение. Рассмеявшись, я пробегаю рукой по лицу и подхожу к двери. Я отпираю дверь и в секунду, как поворачиваю ручку, меня отбрасывает назад. От резкого удара приземляюсь на спину, боль тут же пробирает мое тело.

Я пару раз моргаю, затем поднимаю взгляд. И перестаю дышать.

Юлий с Линг стоят там и смотрят на меня. Линг наставляет на меня пистолет, и, задыхаясь, я начинаю отползать.

— Как вы нашли меня?

Юлий с безэмоциональным выражением лица входит внутрь. Я продолжаю отползать, пока не врезаюсь в стену. Мое тело дрожит от страха, когда он приближается. Присаживаясь возле меня, он громко вздыхает, прежде чем бормочет:

— Правило номер один успешного побега. — Он протягивает руку и пальцами убирает волосы с моего лба, прежде чем пригвождает меня взглядом. — Всегда заметай следы.

Глава 11

ЮЛИЙ

Подобные моменты ничем не примечательны для меня. Я не чувствую себя больше, или сильнее, или мужественнее. То, как Алехандра упала на пол, не осчастливило меня. Стоит отметить, что я был доволен шокированным выражением на ее лице, когда она отошла от своего падения, но наблюдать за тем, как ее хрупкое тело мечется, выглядя больше как тряпичная кукла, чем человек?

Нет. Мне не нравится это.

Осторожно взяв ее за руку, я помогаю ей подняться с пола и удивляюсь, что она даже не борется со мной. Подвожу ее к кровати, пока Линг запирает дверь на замок. Как только ее усаживаю, девушка замыкается, опуская подбородок, и делает вид, будто меня тут и нет.

Это движение такое детское, что мое обычно спокойное нутро буквально вспыхивает, и внезапно я хочу посшибать всем бошки.

Мое сердце громко колотится, пока нрав закипает. Я брожу туда-сюда перед ней, прежде чем низко и довольно грубо произношу:

— Я правда зол на тебя, Алехандра.

Она мгновенно отвечает:

— Да пошел ты.

Останавливаясь на полушаге, я поворачиваюсь к ней, стиснув челюсти. Это было простое и откровенное неуважение в мою сторону. Мой гнев взлетает до потолка, разливаясь, как горячая лава, по венам. Я бормочу убийственно спокойно:

— Еще раз так ответишь мне, и у нас будут проблемки, чика.

Подняв свое лицо к моему, она задирает подбородок, словно защищаясь.

— Ты мне не отец.

— Нет, всего лишь мужчина, на которого ты повесила смерть своего муженька. Того самого, которого обвинила в убийстве. Нет, я не твой отец, но если бы был им, — я качаю головой, — я бы отказался от тебя за то, что ты маленькая тварь.

Бам.

Пораженная моим честным замечанием, она выпучивает глазки и открывает рот, прежде чем берет себя в руки и захлопывает его. Она переводит взгляд поверх моего локтя куда-то в пустоту, теряя фокус, и что-то подсказывает мне, что я только что потерял Алехандру в ее собственной голове.

Линг, сидя на маленьком столике, размахивает пушкой, чтобы привлечь к себе внимание.

— И кстати, его смерть на мне, поскольку я пустила в него пулю, — она фыркает. — Не то чтобы он не заслужил эту пулю. Чувак был мудаком. — Она смотрит на Алехандру и пожимает плечами. — Без обид.

Алехандра сглатывает с трудом, зажмуривает глаза и затем шепчет:

— Пожалуйста, прекратите болтать.

Линг закатывает глаза. Она не любит такую драму. Я стараюсь молчать, пока присоединяюсь к Линг у стола. Наклонившись вперед, прижимаю рот к ее уху и шепчу:

— Что ты видишь?

Линг внимательно наблюдает за Алехандрой, прежде чем тихо отвечает:

— Я вижу перед собой напуганную маленькую девочку, которая пытается быть сильной.

Согласен.

Встаю и направляюсь к постели. Одним рывком поднимаю Алехандру, забираю сумку и бросаю Линг. Она ловит ее, открывает и затем ухмыляется.

— Алехандра, ты удивляешь меня, маленькая проныра.

Эти слова привлекают мое внимание.

— Что?

Линг вываливает кучу бабла из сумки, и я хмурюсь, затем сердито смотрю на Алехандру, которая отказывается встречаться со мной взглядом.

— Ну и как долго ты планировала это?

Она не отвечает, но заметно бледнеет. А я-то думал, что хорошо умею разбираться в людях. Но, как оказалось, моей интуиции нельзя доверять, если дело касается красивых женщин. Они заполняют мою голову всякой чепухой, и самое ужасное... я позволяю им. С отвращением поджимаю губы и дергаю Алехандру немного грубее, чем следовало.

— Пошли.

Но она упирается пятками, выучив глазенки, и пытается отодвинуться от меня, паникуя.

— Куда мы? Куда вы меня отвезете?

Не смотря на нее, сжимаю ее руку так сильно, что понимаю — останется синяк. Тащу ее к двери и бормочу:

— Я тебя предупреждал, что случится, если ты соврешь мне. Мы отвезем тебя домой. — Наконец, я опускаю на нее взгляд и злобно улыбаюсь. — А что ты думала? Что сможешь просто сбежать? — Я опускаю свое лицо к ее так, что мы оказываемся практически нос к носу. — Вито Гамбино жаждет твоей смерти.

Я не добавляю: «И он получит желаемое, потому что твой папаша, как девка».

Испуганная Алехандра, которая борется со мной изо всех сил, внезапно превращается в покорную Алехандру. Она перестает дергаться и позволяет мне вести себя. Ее внезапная покорность должна была насторожить меня, но я слишком доволен тем, что заполучил ее.

И как только мы оказываемся наружи, я осознаю свою ошибку. Я слышу, как она глубоко вздыхает и понимаю, что последует.

Маленькая ведьмочка сейчас закричит.

Я делаю то, что первое приходит в голову. Толкаю ее грубо к стене и хватаю за шею. Сквозь зубы шиплю:

— Даже не думай об этом, стерва. Я прикончу тебя прямо тут, если потребуется.

Одной рукой Алехандра пытается оцарапать мою, пока другую сжимает в кулак и бьет меня по руке. Ее глазенки выпучены, а рот открывается и закрывается, пока ей не хватает воздуха.

Мне стоит отпустить ее. Стоит даже извиниться. Но я не стану. Ей нужно понять, что пока она со мной — она принадлежит мне.

Линг проходит мимо нас и выдает.

— Господи, пошли. Ты уже привлекаешь внимание.

Я еще немного держу ее, даже не парясь. Реальность накрывает волной. Ведь если потребуется, я сам прикончу Алехандру.

Мне это не по вкусу, но я сделаю это.

Страх в глазах Алехандры такой настоящий, пока она буравит меня своим взглядом, он исходит волнами от нее и проникает в меня.

Я хмурюсь, пытаясь разгадать ее.

В чем, черт подери, ее проблема?

У ее семьи есть деньги. Она не нуждается в них. Те минуты, что я видел ее с Дино, она выглядела счастливой. Усталой, но все же счастливой. Каждый человек, с которым я говорил, утверждал, что Дино с Алехандрой были счастливы в браке. Почему эта крошечная женщина захотела смерти мужа? Я просто не мог найти в этом смысл.

Внезапно в голове мелькает мысль.

Возможно, Дино Гамбино изменял жене?

А затем мелькает другая мысль.

Может, Алехандра изменяла Дино и ребенок не его?

Мне кажется, это вероятнее.

Низким голосом я выдаю:

— Я тебя сейчас отпущу, и ты не станешь кричать, понятно?

Отчаянно желая сделать вдох, из-за чего ее лицо уже фиолетового оттенка, она яро трясет головой.

Как только я отпускаю руку с ее горла, дрожащими руками она вцепляется в мою. Я поддерживаю ее, пока она откашливается, хватая ртом воздух. На ее лбу выступает пот, она облегченно закрывает глаза, и от этого крошечного действия я буквально бешусь. Хватая ее за горло, рычу:

— Не заставляй меня повторять это.

Девушка открывает глаза и слабо ими моргает, ее нижняя губа дрожит. Мой взгляд сосредотачивается на ее губах. Я сквозь зубы добавляю:

— Я не получаю удовольствия от этого.

— Чтоб тебя, Юлий. Двигай задницей. Нам пора сваливать, — ворчит Линг, стук ее каблуков разносится эхом по парковке.

Рассеянно поглаживая ее горло, я смотрю на испуганную женщину, и за один вечер во мне появляются все качества, которые я ненавижу в людях. Я смягчаю свой нрав.

— Не убегай от меня.

Это приказ.

Не отвечая, Алехандра закрывает глаза и откидывает голову к стене, тяжело дыша. Ее плечи опускаются, и огонь утихает. Я принимаю это за согласие.

Хватаю ее за руку и веду к машине. Линг открывает дверцу, но прежде чем посадить Алехандру внутрь, я достаю кое-что из кармана и поворачиваю ее лицом к себе. Я поднимаю руки девушки, свожу их вместе и оборачиваю черную стяжку вокруг ее запястий, связывая их так крепко, как только возможно в наших обстоятельствах. Линг делает шаг вперед и скотчем еще раз обматывает ее запястья. Пока обхожу машину, чтобы сесть с водительской стороны, слышу, как Линг закрывает пассажирскую дверцу и присоединяется ко мне спереди.

— А что, если машина перевернется?

Я хмурюсь. Завожу машину и в зеркало заднего вида смотрю на мою гостью. Она поднимает свои связанные руки.

— Что, если машина перевернется.

Ее взгляд не отрывается от моего. После долгих гляделок, я взглядом показываю скуку и отвечаю спокойно:

— Тогда тебе точно не повезло.

Она моргает, не выдавая эмоции. Затем меня удивляет.

Алехандра Гамбино улыбается. Ласковой улыбкой. Загадочной. И эта ее улыбка отдается прямиком в моем члене.

Черт ее подери за красоту.

Откидываясь назад на сидение, она закрывает глаза и не проходит и получаса, как ее дыхание становится ровным, и она засыпает. Я чувствую, как Линг на меня смотрит. Я бросаю на нее взгляд и бормочу.

— Что?

Ее крошечная ручка сжимает мое бедро.

— Говорила же, что все пройдет хорошо.

Я помню, как делал все один. Помню, что ни в ком не нуждался. Моим партнером был Твитч, и после его смерти я не хотел ни с кем работать. Терять людей больно, физически и морально. Но я благодарен, что есть Линг. Делить с кем-то эту ношу приятно.

Я мимолетно улыбаюсь ей.

— Говорила, Линг-Линг.

Она улыбается мне в ответ, и мы в тишине продолжаем путь, ее ладонь так и остается на моем бедре.

Когда мои веки начинают тяжелеть, я решаю сменить планы.

— Я не в очень хорошем состоянии. Не думаю, что мы далеко от лофта.

Сонно моргая, Линг смотрит на свой навигатор.

— Минут пятьдесят пять. — Она поворачивается и смотрит на спящую Алехандру, затем спрашивает: — Уверен, что хочешь, чтобы она побывала в твоей пространстве?

Моя квартира очень важна для меня. Это мой островок спокойствия вдалеке от сумасшествия этого мира. Мое убежище.

Но прямо сейчас у меня нет выбора. Я больше не могу вести машину. Если бы я был машиной, то уже был на последнем издыхании от износа.

— Это только на ночь. — Я пожимаю плечами. — Что такого ужасного может произойти?

АЛЕХАНДРА

Притворяться так долго спящей сложнее, чем кажется. Поскольку делать ты ничего не можешь, тебе приходится вслушиваться в разговоры людей.

Когда Юлий спрашивает Линг сколько времени до квартиры, я перестаю дышать.

Спящие люди не перестают дышать.

Я исправляюсь тут же, как осознаю это. К счастью, никто не замечает.

Осознавая, что вскоре я смогу сбежать, сражаюсь с бешено колотящимся сердцем и продолжаю глубоко и ровно дышать. И буду продолжать притворяться, пока машина не остановится.

Машина, наконец, начинает замедляться, тормоза тихонько гудят. Линг открывает пассажирскую дверцу и выходит. Затем машина немного проезжает вперед, наконец двигатель глохнет.

Время почти пришло.

Мое сердце пропускает удар, будто на грани сердечного приступа. Я в ужасе.

За закрытыми глазами веки жгут соленые слезы.

Вот он мой единственный шанс.

Дверь рядом со мной открывается, и, не думая, я сажусь, ударяясь головой о... Черт. О Линг.

Она спотыкается, а затем падает назад, держась за нос, из которого хлещет кровь, и этого мне достаточно. Я ступаю голыми ногами на ледяную землю и, даже не сориентировавшись в пространстве, начинаю бежать.

Я слышу его.

— Бл*дь.

Злость в его голосе подстегивает меня. Я бегу быстрее, огибаю здание, слезы ручьями бегут по моему лицу. Я даже не осознаю, что реву, пока мое зрение не затуманивается. Внезапно боль простреливает мою пятку, когда я наступаю на что-то острое. Я громко кричу, моя кожа рвется. Я знаю, что истекаю кровью, но ничего не могу сделать. Мои руки связаны.

Я спотыкаюсь.

Черт, больно.

Я вновь пытаюсь, но тело меня не слушает.

Проклятье. Черт возьми. Нет!

Я никуда не сбегу.

Мне конец.

И, боже, это отстойно. У меня был план.

Слабачка. Жалкая. Прими свою смерть, дура. Это лучшее, что можешь получить.

Эти слезы льются уже рекой, и я приветствую их. Сев на попу, жду. Шаги приближаются ко мне, и, смутившись, я опускаю лицо и пялюсь на коленки, чтобы скрыть зареванные глаза.

Молча Юлий берет меня на руки и несет обратно к машине.

— Ты нос мне сломала, сука, — бормочет Линг. По голосу понятно, что она больше раздражена, чем рассержена на меня, затем добавляет: — Ты хоть представляешь, как долго он заживает? Я буду с синяками ходить недели две. Спасибо тебе огромное.

Юлий усаживает меня на сиденье машины и приподнимает мою ногу. Я рискую и бросаю на него взгляд, он в это время сердито на меня пялится.

— Ты наступила на гвоздь. — Качая головой, он берет шляпку гвоздя и вытаскивает его из моей пятки. Я вскрикиваю и отстраняюсь. Боль простреливает ногу до самой коленки. Он осматривает гвоздь. — Он ржавый. Прививка от столбняка есть?

Линг останавливается позади Юлия, слизывая кровь с верхней губы и ухмыляясь.

— Больно, ага?

Так и есть. Правда.

Юлий поворачивается к Линг и заботливо берет ее лицо в ладони, проводит большим пальцем по ее щеке.

— Ты в порядке?

Линг улыбается.

— Ты же знаешь, я такое обожаю. — Она смотрит на меня и затем посылает мне воздушный поцелуй. — Это же только прелюдия.

От того, что она кайфует от боли, меня буквально тошнит. А от того, что, очевидно, эту боль доставляет ей Юлий, мое сердце обливается кровью. Он, вероятно, такой же, как Дино, и в таком случае у меня нет даже надежды пережить этот ад.

Он выпускает ее лицо и подает ей телефон.

— Позвони Айде. Скажи, что ей нужно взять с собой все для прививки от столбняка и антибиотики. И спроси, может ли она что-нибудь сделать с твоим носом.

Линг кивает, затем направляется к входу в здание, подальше от машины. Мое сердце подпрыгивает. Когда Линг, рядом я чувствую себя в безопасности, вроде как. И теперь передо мной только разозленный мужчина... я решаю быть честной.

— Они убьют меня.

Он не отвечает, просто смотрит на меня.

— Я не хочу умирать.

Его скула дергается, но он продолжает молчать.

— Ты моя единственная надежда.

И затем Юлий отвечает, кратко, но честно:

— Если ж я твоя единственная надежда, воробушек, молись. Ты точно будешь мертва.

От ее слов в груди все сжимается, и я начинаю нервничать. Я с трудом дышу.

Я не готова умирать. Я еще даже не жила. Мне кажется это нечестным.

Юлий выпрямляется и скрещивает руки на груди, выглядя словно какой-то мститель. Тот еще видок, холодок пробегает по моему позвоночнику. Пока он смотрит на меня, Линг, не стесняясь, высмаркивает кровь из носа прямо на тротуар.

Она не кажется плохим человеком. Она тоже может быть моей надеждой на побег. Мне становится стыдно.

— Прости за нос, — шепотом произношу я.

Линг осматривает меня с ног до головы, хмурясь.

— В любви и на войне все средства хороши.

Я киваю, точно понимая, о чем она говорит.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем белый внедорожник подъезжает, паркуясь за черным, в котором торчу я, но я спокойна, как удав. Не уверена, какую именно медсестру я ожидала увидеть, когда Юлий ей звонил, но точно не такую.

Невысокая, пухленькая взрослая женщина с сигаретой во рту подходит к нам. Ее шокирующие светло-фиолетовые волосы коротко подстрижены и уложены, на ней голубой медицинский халат, а под ним розовая футболка с цветами. Она смотрит на нас.

— Ну и в какое дерьмо ты залез на сей раз, мистер Картер?

Он улыбается ей. И я чувствую, что все кончено. Мои внутренности скручиваются узлом.

Я бы хотела, чтобы такие улыбки были направлены мне.

Он чмокает ее в щеку.

— Скучал по тебе, Айда. Просто нашел повод для встречи.

Она, не веря, хмыкает, затем выплевывает сигарету и наступает на бычок. Поворачиваясь ко мне, смотрит на мою пятку, а затем на Юлия.

— Надо все промыть. Нужна соль и вода. Принесешь, дорогой мой?

Юлий смотрит внимательно на меня. Его глаза предостерегающе сужаются, прежде чем он кивает и идет в здание. Как только Юлий пропадает из вида, я наклоняюсь вперед и шиплю:

— Пожалуйста, помогите, они собираются убить меня.

Внезапно яркий свет вспыхивает, освещая переднюю часть лофта, а Айда игнорирует меня.

— Глубокая рана. Соленый раствор будет адски щипать, деточка. Надеюсь, ты из крепких орешков, потому что я не терпима к нытикам. Особенно к эгоистичным.

Хриплым голосом я бормочу:

— Если они не убьют меня, то он точно убьет. Пожалуйста, помогите. Мне только нужно, чтобы вы нашли моего брата...

Айда резким взглядом смотрит на меня и на полуслове перебивает меня:

— На твоем месте я бы закрыла этот милый ротик, девочка.

Мои губы дрожат, и я отворачиваюсь, борясь со всем тем горем, что ощущаю.

Мне никто не поможет?

И тут Айда тяжко вздыхает. Она осматривает мою вторую ногу и тихо бормочет.

— Думаешь, тот, кто планирует тебя убить, стал бы звать медсестру, чтобы убедиться, что ты не умрешь от заражения крови?

Хм-м.

Хмурясь, я думаю над этим.

А в этом есть смысл.

Я открываю рот, но она тут же закрывает его мне ладошкой.

— Если бы была тобой, я бы вела себя хорошо. Спорить с такими людьми, как мистер Картер, вредно для здоровья. — Она смотрит на мой висок со ссадиной. — Но думаю, ты уже прекрасно разбираешься в подобных людях.

Юлий выходит из здания, неся все то, что нужно было Айде.

У меня совсем нет времени. Я отчаянно спрашиваю шепотом:

— Что посоветуешь?

Она отвечает мгновенно.

— Держи голову опущенной, а рот закрытым. Это не игра. Но если б и была игрой, — ее суровый взгляд встречается с моим, — Юлий Картер в любом случае выиграл бы.

Глава 12

АЛЕХАНДРА

Юлий несет ведро с водой и маленький контейнер с солью. Пока он идет, его взгляд находит мой и не покидает. Его глаза говорят целыми предложениями, но я не могу их разобрать. Я бы хотела знать, о чем он говорит. Юлий ставит ведро рядом с Айдой, когда подходит к нам. Не смотря на него, она вытягивает руку, и он подает ей контейнер.

Айда освобождает мои руки от скотча, а затем перерезает кабель. Я потираю затекшие запястья, когда она бормочет:

— Тебе понадобятся руки.

То, как они рутинно всё делают, не успокаивает мое бешено колотящееся сердце. Вообще-то, это оказывает обратный эффект. Мое сердце пускается вскачь.

Они уже делали подобное раньше.

Айда берет щепотку соли и бросает ее в воду. Затем хватает шпатель, помешивает воду, и, обхватывая мою ногу, кладет ее в теплую воду. Но я не готова. Соленая вода щиплет открытую рану так же сильно, как и тепло от воды. Громко охнув, я крепче хватаюсь за сидение и прикусываю нижнюю губу, пока все мое тело пробивает дрожь.

Айда сердито смотрит на меня.

— Возможно, эта боль послужит тебе уроком.

Я так сильно прикусываю губу, что боюсь прокусить ее. А Юлий... он наблюдает за мной. Его взгляд просверливает во мне дыру, я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от его жестоких голубых глаз.

Линг жестоко ухмыляется.

— Расплата та еще стерва, сучка.

Мое тело дрожит, и я начинаю потеть. Чувствую, как пот стекает по лбу и вниз по челюсти до подбородка. Влага пробегает по носу, затем по губам. Соленость настолько резкая, что жжет глаза. Я стараюсь сморгнуть все, но без толку.

Затем Айда опускает руку в перчатке в соленую воду и продолжает мучить меня, промывая рану поглубже. Она проводит рукой по моей пятке, и мне так дико больно, что я открываю рот в молчаливом крике. Взяв огромный ватный тампон, она приподнимает мою ногу из воды и протирает рану. Я надеялась, что она осторожно проведет по ране, а не засунет весь тампон в рану и совсем не осторожно.

И тут-то я начинаю кричать.

Айла говорит:

— Может, мы сделаем всё внутри.

Юлий трясет головой.

— Не хочу, чтобы она истекала кровью в моем доме.

Схватившись за дверцу машины, я отрывисто вздыхаю и буквально вою от боли. Айда продолжает работать ватным тампоном глубоко в ране. Я не могу нормально вдохнуть. Наклоняю голову, волосы прилипают к моему лицу из-за пота, я хрипло постанываю, слюна стекает из уголка моего рта и течет по подбородку.

Я в полном раздрае.

Медсестра, наконец, вытаскивает тампон из моей раны и показывает его мне. Айда указывает на пятна.

— Несмотря на то, что ты думаешь, я не ради забавы все делаю. Видишь пятнышки? Это ржавчина. Мне нужно еще раз промыть рану, поэтому приготовься.

Мое тело яро трясется, и я молю ее:

— Не-а, пожалуйста, не надо. Пожалуйста.

Медсестра Айда игнорирует мои мольбы. Она берет новый тампон и повторяет весь процесс. Как бы я сейчас не выглядела, дрожа и постанывая, должно быть заметно, что мне совсем не весело, потому что даже Линг, смотря на меня с торчащими из носа салфетками, всем своим видом выражает сочувствие.

Айда вытаскивает тампон и осматривает. Кажется, она довольна чистотой раны, затем осторожно наносит антисептический крем и забинтовывает рану.

— Разбинтуй завтра утром и смажь кремом. Когда разбинтуешь, больше не забинтовывай. Пусть рана будет открытая, но чистая. Промывай в соленой воде дважды в день. Через неделю все заживет, но какое-то время будет болеть. — Поворачиваясь к Юлию, она говорит. — Несколько дней она вряд ли сможет много двигаться. Тебе придется помогать ей промывать рану.

Он хмурится.

— Что ты говоришь, неделю? Это ж просто прокол, а не огнестрел. Ей нужна неделя, чтобы все зажило?

Айда смотрит на меня прямо в глаза, я вижу, как она извиняется взглядом. И тут-то я понимаю, что она дает мне больше времени на лечение, чем требуется на самом деле, тем самым помогая мне. Женщина смотрит на Юлия и тихо добавляет:

— Четыре дня как минимум.

Не говоря ни слова, Айда начинает расстегивать мою блузку. Я шлепаю ее по руке.

— Эй!

Игнорируя мою слабую попытку сохранить свое достоинство, она бормочет:

— Тебе надо поставить укол. Вообще-то даже два. — Ее взгляд встречает мой. — Хотя может ты предпочитаешь укол в задницу вместо руки. — Она приподнимает бровь. — Я могу спустить с тебя штаны так же быстро, как и освободить твой рукав.

Я перестаю сражаться. Я не хочу заразиться, не хочу заболеть. Я позволяю ей раздеть себя.

Айда спускает мой рукав, чтобы высвободить руку. Она протирает кожу ватным тампоном со спиртом и ставит первый укол. Жжет адски, но я прикусываю язык. Второй приносит такую же боль, как и первый и она бормочет:

— Прививка действует медленно, но заменяет десятидневный курс таблеток.

Айда прижимает к моей руке ватный тампон, отрезает кусочек лейкопластыря и прилепляет его. Она объясняет: — Вероятно, завтра появится шишечка. Не трогай, если не хочешь расцарапать.

Линг в этот момент вступает в разговор.

— Можешь вправить мой нос, Айда? Не хочу, чтобы так и зажил криво.

Айда вздыхает и встает.

— Конечно, но пошли в ванную. Есть шанс, что, когда я вправлю, вновь польется кровь.

Линг бросает на меня злой взгляд. Сморщив губы, она поднимает руку и показывает мне средний палец. Уходя от нас, она говорит:

— Чтоб тебя!

Айда направляется вслед за Линг и исчезает в доме, оставляя меня с Юлием.

— Тебе помочь идти?

Я смотрю на него. Мой мозг сосредоточен на более важных вещах.

— Ты отвезешь меня домой?

Еще как. Я вижу это в его глазах. Он отвезет меня домой, к моей смерти, затем оставит, будто я никогда и не существовала.

— Мне туда нельзя, — шепчу я, и выходит как-то совсем уж жалко.

Юлий наклоняет голову, изучая меня.

— Твой брат.

— Что?

Юлий выпрямляется.

— Твой брат тебе поможет.

Я отрешенно смеюсь.

— Мой брат как солдат. Если даже он и захочет мне помочь, он не сможет. А мой отец... — Я закрываю глаза и сглатываю комок в горле. — Мой отец сделает то, что должен, лишь бы сохранить мир.

Что значит, что я уже для него мертва.

Смаргивая слезы, я заявляю:

— Я не вернусь туда.

Бог свидетель, я это и имею в виду.

Юлий просто отвечает:

— Ты отправишься туда, куда я тебя повезу.

Качая головой, я утверждаю:

— Нет.

Затем он улыбается. Мимолетно, но все же.

— Правда так думаешь, воробушек?

Я сердито пялюсь.

— Я уверена.

Его улыбка такая широкая, и если бы не эта ужасная ситуация, я бы даже насладилась ею. Такая улыбка, как у него, заслуживает этого. Плохо, что он засранец, которого отправили убить меня. Он кажется серьезно относится к своей работе.

Он делает шаг вперед, вытянув руки.

— Расслабься, крошка. Я донесу тебя до дома.

Юлий Картер, может быть, и хозяин игры, но он делает одну огромную ошибку.

Он недооценивает мое желание.

В тот момент, как он оказывается на расстоянии вытянутой руки, я вытягиваю ногу и пинаю ему прямо по яйцам. Он резко выдыхает, но успевает вытянуть руку и схватить меня за волосы. Боль простреливает мой череп, и глаза наполняются слезами, но Юлий не тянет, просто держит меня. Я вновь пинаю его, на сей раз в коленку и борюсь. Я наблюдаю, как внутри него нарастает напряжение. Вена на виске выпирает, и он ослабляет свой захват.

Не медля ни секунды, стряхиваю его руку с себя, отрываю от блузки рукав, стараюсь уйти так быстро, как могу. Но всего спустя три секунды, меня роняют на землю с такой силой, что из легких выбивает весь воздух.

Я не могу отдышаться.

Мы боремся.

Я бью его, пинаю и даже ударяю его головой. Мои руки сжаты в кулаки, я борюсь из последних сил. Пытаясь успокоить меня, Юлий хватает меня за талию, прямо под грудью. Я умудряюсь дотянуться и ущипнуть его. Все что угодно, лишь бы он отпустил меня.

— Перестань меня лупить, — фыркает он в мое ухо.

Но я не останавливаюсь. Я сражаюсь еще сильнее. Кручусь в его хватке, пинаюсь и бью везде, куда могу достать. Я даже не останавливаюсь, чтобы подумать и осознать, что наношу себе вред в процессе.

Он вновь хватает меня за волосы и резко дергает назад.

— Сказал же, прекрати лупить меня!

Мой голос дрожит, когда я молю:

— Пожалуйста, не возвращай меня.

Юлий замирает. Потом тихо бормочет

— У меня нет выбора.

— У нас у всех есть выбор.

Рука в моих волосах расслабляется.

— У большинства из нас есть. Ты потеряла это право, когда обвинила своего мужа и позволила нам его убить. Ты отобрала выбор и у меня, — он шипит. — Теперь у меня нет выбора.

Пытаясь отдышаться, его тело отодвигается от моего, и он приподнимает меня за воротничок блузки. Я встаю на дрожащие ноги и кричу:

— Черт тебя подери! Просто отпусти меня!

Его ноздри раздуваются, и он, едва сдерживая гнев, направляет пистолет прямо мне на грудь.

— Заходи внутрь.

— Нет.

— Ты у меня на мушке, стерва. У меня козырь на руках. Заходи в гребаный дом.

Мои глаза наполняются слезами больше от отчаяния, чем от страха.

— Я не боюсь ни тебя, ни твоего пистолета. Просто отпусти меня. Я не могу позволить тебе вернуть меня домой. Они убьют меня.

Его челюсть дергается.

— Я не люблю повторять, Алехандра.

Если он планирует отвезти меня домой, думаю, у меня нет выхода. Я двигаюсь вперед, все ближе и ближе к его пушке. Вытянув руку, я беру пистолет в руку и приподнимаю, направляя себе в лоб. Тяжело дыша, произношу:

— Давай. Нажми на курок.

Его голубые глаза внимательно изучают меня. Мой желудок ухает вниз. Я борюсь с тем эффектом, что они производят на меня, но едва справляюсь.

— Не думай, просто сделай.

Он опускает пистолет, и паника заполняет меня. Я двигаюсь еще вперед, наступая на больную пятку, беру пушку в руку вновь использую всю силу, чтобы приподнять ее до моей щеки своими дрожащими руками. Я удерживаю ее на месте. Мой голос хриплый, когда я говорю:

— Я уже мертва. Помилуй меня. Убей меня, пока они не убили. — Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. — Пожалуйста. Освободи меня.

Юлий вытягивает пистолет из моей хватки, и прежде чем я всхлипываю, он оборачивает вокруг меня руку и ведет в дом. Пока все это происходит, я могу думать лишь о том, как бы мне отобрать его пистолет.

Если Юлий не убьет меня и не отпустит, я просто должна убить себя сама.

Глава 13

ТВИТЧ

— Привет.

Я поворачиваюсь лицом к Ноксу, который сидит за рулем своего семейного внедорожника. Он внимательно и осторожно меня рассматривает, прежде чем напоминает мне:

— Ты этого сам захотел, Т.

Я молча киваю, выглядывая из окна с пассажирской стороны его машины. Давлюсь смешком, когда в голову приходит кое-какая мыслишка.

Если пять лет назад мне сказали, что я сам приду сдаваться копам, я бы сказал, что такого просто не может быть, что я боролся бы до последнего вздоха, но не сдался бы им. Но всё меняется.

Часть меня хочет, чтобы Лекси меня сейчас видела.

Эта же часть думает, что она гордилась бы мной.

Другая часть меня знает, что ей куда лучше без меня, и убеждает меня перестать быть таким нюней.

Я откашливаюсь.

— Ты знаешь этого чувака?

Нокс кивает:

— Да. Давний знакомый. Был детективом, но облажался. Теперь сидит в отделении.

— Ну, получив меня, думаю, он вернет себе место детектива.

Нокс не отрицает. Вместо этого просто ухмыляется.

— Таков и есть план.

Мои губы дергаются в ухмылке, но желудок аж сводит от всей неправильности ситуации. Внезапно, не давая себе подумать еще раз, я тянусь и открываю дверь.

— Давай тогда его исполним.

Мы с Ноксом входим в закусочную, и запах дезинфицирующего средства бьет прямо в нос. Одинокая официантка вытирает пол и кричит:

— Мы закрываемся, ребята.

Высокий человек, который сидит на табурете, потягивая кофе, отвечает:

— Все в порядке, Шейла. — Он поворачивается ко мне, и когда я вижу его лицо, останавливаюсь на своем пути. Тяжелый взгляд мужчины пригвождает меня, и он бормочет: — Они со мной.

Мужчина встает с табурета, берет свой кофе и пересаживается за столик. Свет вокруг нас меркнет, оставив только лампу с кухни, чтобы осветить наше окружение, и Нокс тоже садится за столик. Я медлю, садясь рядом с ним.

Я практически откровенно разглядываю этого человека, этого полицейского.

Что я могу сказать?

Я не очень хорошо общаюсь с авторитетными фигурами.

Он наблюдает за моим вопиющим проявлением неуважения и усмехается:

— Антонио Фалько, воскрешенный из мертвых, жив и здоров.

Когда он протягивает руку, я стараюсь не ехидничать в ответ.

— Каспер Куэйд.

Я твердо беру его руку и пожимаю. Нокс приветствует своего старого друга:

— Кас, как ты?

Каспер вздыхает, проводя рукой сквозь слишком длинные светлые волосы:

— Перегружен работой, но никто не доплачивает за это. Всё как всегда. Как Лили?

Выражение лица Нокса смягчается при упоминании его жены.

— Спрашивает о тебе. Когда заглянешь к нам на обед?

Каспер медленно качает головой, его голубые глаза полны веселья.

— Ты не осторожен, я украду твою девочку.

Нокс щелкает языком, откидывается на спинку стула, ухмыляясь:

— Можешь попробовать.

Болтовня. Бессмысленные разговоры сводят меня с ума. Часть моего мозга взрывается, и я делаю все возможное, чтобы не сорваться:

— Мы будем обсуждать дело или что?

Каспер перестает улыбаться и поворачивается ко мне.

— Что обсуждать-то? Ты хочешь, чтобы я арестовал тебя, а поскольку Нокс мой старинный друг, я сделаю это с максимальным уважением, без наручников. Кроме меня так больше никто не станет делать, Антонио.

— Твитч. — Мои челюсти сжимаются, и поврежденная часть моего разума оживает. — Я — Твитч.

— Ладно, Твитч. — Хороший парень Каспер вскидывает руки вверх. — Итак, приступаем или как?

Я смотрю на Нокса, а он осторожно смотрит на меня. Он не думает, что я уйду. Я вижу это в его глазах. Он смотрит на меня, как на дикого зверя. Положив руку мне на плечо, он наклоняется ближе ко мне и тихо бормочет:

— Придерживайся плана.

Плана.

Моего чертового плана.

Здесь я подвергаюсь большому риску, и в первый раз в жизни беспокоюсь о том, что все может идти не по-моему. Этого вполне достаточно, чтобы мой желудок скрутился, потому что на этот раз мне действительно не все равно. Неопределенность убивает меня.

Я не тороплюсь, взвешивая все варианты. Я, должно быть, тяну время, потому что Нокс прочищает горло.

Кто не рискует, тот не пьет шампанского, как говорится.

Эта мысль успокаивает нервишки.

Если всё пойдет по-моему, я извлеку много выгоды.

Кроме того, я готов поставить на карту всё ради них.

Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, поворачиваясь к моему тюремщику.

— Чего вы ждете, детектив Куэйд? — Я прислоняюсь к столу и скрещиваю руки на груди. — Поехали.

Мы ждем на стоянке у стандартного для белого парня седана Куэйда, пока он разбудит начальника полиции своего участка, чтобы обсудить добровольную явку Антонио Фалько. Когда Куэйд возвращается к нам, его глаза сияют энтузиазмом, впиваются в меня, смотря как на приз, и он пытается поддерживать спокойствие, когда говорит низким голосом:

— Шеф хочет, чтобы ты явился незаметно. — Он поворачивается к Ноксу с трепетом на лице. — У тебя связи в высоких кругах. Выше, чем ты когда-либо мог себе позволить.

Нокс опускает взгляд на покрытую гравием землю.

— Все дело в том, кого ты знаешь. — Он закрывается, избегая меня.

Мне это не нравится. Я хмурюсь

— Что?

Каспер смотрит на меня внимательно, удивленно моргая, затем улыбается и тихо смеется.

— Он ведь ничего не знает, правда?

Нокс вздыхает, проводя рукой по лицу, внезапно стареет на десять лет, но именно Куэйд пичкает меня информацией с хитрой усмешкой на губах.

— Согласно Интерполу, ты мертв.

— Да, и?

Каспер улыбается.

— По данным правительства США, ты очень даже жив, мистер Фалько, с адресом проживания в Неваде.

Нокс пытается закрыть ему рот:

— Кас, ты не знаешь, о чем говоришь. — Но Куэйд продолжает:

— Единственное, ты, по-видимому, шестидесятилетний мужчина.

— Кас, — отчеканивает Нокс, привлекая наше внимание. Его взгляд твердо останавливается на друге, он медленно рычит: — Ты не знаешь, о чем говоришь. — Затем он делает паузу на секунду, прежде чем добавить: — Прекрати!

Мой голос резкий, я вглядываюсь в своего друга и моргаю.

— Ты скрываешь от меня что-то, брат?

Взгляд, брошенный Ноксом, сопровождается искренностью его голоса, когда он говорит мне, что это не так.

— Никогда, братишка, — он честно произносит. — Никогда.

Мое сердце замедляет бег, зная, что Нокс никогда меня не предаст.

Он бы не посмел.

Я бы не хотел убивать его женщину. Мне нравится Лили, и Нокс не глупый. То, что мне кто-то нравится, не значит, что этот человек в безопасности и не будет мной убит, и Нокс... он прекрасно знает это. Такую цену можно заплатить за двуличие.

Мы обмениваемся взглядом понимания, прежде чем он поворачивается к Куэйду и бормочет:

— Позаботься о моем парне. — Затем тихо говорит: — Накинь капюшон.

Я следую совету друга и тянусь обеими руками назад, сжимая холодный материал капюшона, медленно натягиваю его на глаза, оставляя видимыми только нос и рот. Делаю долгий, медленный вдох, прежде чем медленно выдохнуть через нос.

Нокс дергает подбородком в мою сторону, затем поворачивается, чтобы уйти.

Моя рука дрожит, когда я крепко сжимаю его предплечье. Он поворачивается с тяжестью и растерянностью во взгляде.

— Я в долгу у тебя, — говорю тихо.

Мне нужны все силы, чтоб не скривиться от этих слов.

Я, черт подери, ненавижу быть у кого-то в долгу.

Нокс, прекрасно меня зная, догадывается о моей внутренней борьбе и качает головой.

— Ты позволил моей жене приготовить для тебя, слушал рассказы моей дочек, научил моего мальчишку открывать отмычкой замок. — Его брови поднимаются, и он напоследок ухмыляется: — Не уверен, что Лили будет счастлива из-за последнего, — его улыбка смягчается, — но никаких долгов. Все хорошо. — Он делает шаг вперед и приобнимает меня, сжимая. — Следи за своим нравом. Реши все вопросы, мужик.

Я лучше помру, чем признаю это, но я буду скучать по этому засранцу.

Смотрю на уходящего Нокса, а обращаюсь к Куэйду, ожидая изменения в его поведении, жду, что он начнет выпинывать все дерьмо из меня и достанет наручники.

Но он этого не делает.

Вместо этого он открывает дверь пассажирского сидения и указывает рукой.

— Карета подана, принцесса.

Придурок.

Мрачно хмурясь, сажусь в седан.

Невысокий толстый начальник полиции уже ждет нас у входа с одним из офицеров в униформе. Куэйд паркуется перед зданием, но когда я думаю, что он собирается двигаться к входу, он замечает кивок жирного начальника полиции, прежде чем тихо сказать:

— Я сейчас выйду из машины, подойду к твоей стороне, а затем выйдешь ты. Я возьму тебя за руку и проведу внутрь.

Я стреляю в него напряженным взглядом.

Он поворачивается ко мне, ловит мой взгляд и пожимает плечами.

— Это лучшее, что я могу предложить сделать без наручников.

— Я не убегу, мужик, — тихо произношу я. — Не смей трогать меня, бл*дь.

Куэйд кивает, понимая.

— Знаю, ты не убежишь, Твитч, но мне нужно вернуть работу. — Он коротко вздыхает. — Помоги мне.

У меня мурашки по коже.

— Я тебя совсем не знаю. — Я напрягаюсь. — Ничего тебе не должен.

— Нет, не должен, — признается он. — Но если это сработает… — Он делает паузу, прежде чем спокойно добавить: — я буду тебе обязан.

Это привлекает мое внимание.

Коп, который должен преступнику, на дороге не валяется. Конечно, я стремлюсь уйти из подобной жизни, но у меня все еще есть вещи, о которых нужно позаботиться.

Я позволяю ему томиться с минутку, а затем совершенно спокойно бормочу:

— Я готов.

Мои глаза непроизвольно закрываются, когда Куэйд выходит из автомобиля и движется к пассажирской стороне. Он открывает дверь, и я, не колеблясь, поправляю капюшон, закрывающий голову, и выхожу. Ощущение, как его рука сжимает мое предплечье, вызывает у меня непроизвольную реакцию.

Как бешеная собака, я рычу.

Его хватка слегка ослабевает, но мне все равно это не нравится. Я хочу бросить его на землю и выбить дерьмо из детектива Куэйда прямо перед его боссом. И смеяться.

Тот факт, что я не делаю этого, напоминает мне, что это всё пустые мысли в длинной цепи грядущих событий, и что я изменился, больше не эгоистичен, не думаю только о себе.

Когда мы поднимаемся на несколько ступенек, чтобы встать перед начальником полиции, старик смотрит на меня и смеется.

Мои кулаки крепко сжимаются от этого насмешливого смеха.

Шеф протягивает руку и откидывает мой черный капюшон, щурясь, всматриваясь в мой внешний вид, и, прежде чем повернуться к Куэйду, холодно произносит:

— Это какая-то шутка?

Куэйд выпрямляется, но старается высказать все уважение, которое может показать белый парень.

— Нет, сэр.

Шеф смотрит мне в глаза, но говорит с Куэйдом:

— Я знаю Антонио Фалько. — Он делает паузу и сверлит меня своим взглядом. — Я хорошо знаком с Тони Фалько, играл с ним в картишки, был у него дома и даже выпивал виски сорокалетней выдержки. — Он встречается взглядом с Куэйдом. — И это не он.

Рука Куэйда сжимает меня так, что я понимаю, он в бешенстве.

— Сэр, я..

Я больше не могу с этим справляться. Я выхватываю руку из хватки Куэйда, приложив усилия, и говорю прямо с шефом.

— Итак, вы знаете парня по имени Фалько. Уверен, нас таких несколько. Особенно в Нью-Джерси.

Тишина.

Он прав. И знает это. И я знаю. Да и все мы знаем.

Начальник тупо моргает, потом спрашивает:

— Где ты родился, сынок?

— В госпитале Нью-Йорка, в апреле семьдесят пятого.

Он всасывает со свистом сквозь зубы воздух, отступает и пялится на меня, моргая.

Облизывая губы, он не торопится говорить то, что планирует.

— Детектив Куэйд, вы привели мне не Антонио Фалько.

Я чувствую, как Куэйд паникует и начинает говорить:

— Сэр, я не зн...

Но его перебивает шеф, добавляя спокойно:

— Ты доставил мне его сына.

Что он сейчас сказал?

Шеф полиции делает шаг навстречу, не моргая, и говорит слова, о которых я уже догадываюсь, но не хочу слышать:

— Антонио Фалько. Младший.

Дерьмово.

Придурок знает моего папашу.

Глава 14

АЛЕХАНДРА

Забавно, как некоторые моменты могут изменить вашу жизнь, придать ей форму, превратить ее в нечто незнакомое, увести в чужое место, и всё, что вы можете сделать, это принять факт или проиграть бой.

Что ж, я не принимаю этот факт. Я также не ожидаю проиграть бой.

О чем я думаю прямо сейчас?

О том, чтобы, мать вашу, рискнуть.

Я устала быть слабой, слушать, куда идти, что делать, как одеваться. На этот раз я беру контроль над своей жизнью, и если это означает, что мне нужно с улыбкой покончить с собой, пусть будет так.

Юлий ошибается.

Я никогда не вернусь домой. Точно не по своей воле.

Если он искренне верит, что сможет отвезти меня туда, то единственный способ, которым я позволю ему, — сопроводить мое холодное, безжизненное тело к порогу дома моего отца.

Я наполовину лежу на кожаном шоколадно-коричневом диване, пока Юлий сидит рядом на кофейном столике, лицом ко мне, наблюдая за мной этими холодными, голубыми глазами, его локти лежат на коленях, прикрывая рот кончиком пальца, я напоминаю себе, что этот человек гораздо опаснее, чем выглядит.

Его спокойное поведение заставляет мой разум работать с удвоенной скоростью, а тревога заставляет меня шептать дрожащее:

— Кто ты, черт возьми, Юлий Картер?

Голубые глаза щурятся на меня, но я не получаю ответа.

Из открытого дверного проема уверенный голос мурлычет:

— Он тот, кого стоит вызвать, когда самым лучшим удается облажаться.

Линг шагает вперед, широко улыбаясь, и на мгновение меня удивляет, как женщина с набитыми в нос салфетками, еще может выглядеть красиво. Она садится на такой же диван напротив моего, немного левее, чтобы запугать меня своим злобным, жестоким взглядом. Скрестив изящные ноги, она разглаживает свое черное платье утонченными пальцами.

— Юлий Картер является судьей, присяжным и палачом. — Я бледнею, у нее вспыхивает жемчужно-белая улыбка. Она любит то, что делает со мной. — Юлий не создает законы этого мира, Алехандра. Он и есть закон.

Внутри меня все мучительно переворачивается.

Что ж. Это, безусловно, заставляет меня чувствовать себя лучше.

Спасибо, Линг.

В бессознательном состоянии моя рука сжимает тонкий материал на животе, и я борюсь с гримасой. Я терпеть не могла нервничать.

Взгляд Юлия движется вниз по моему телу и останавливается там, где покоится моя рука. Медленно выпрямляя спину, он сует руку в карман и достает оранжевую баночку с таблетками. Быстрым движением он бросает банку мне, и я легко ловлю ее. Мой лоб морщится в замешательстве, когда я смотрю вниз на этикетку и вслух читаю: «Доксиламин». Я открываю рот, чтобы спросить, что это такое, но не могу вымолвить слово. Я очень устала.

Юлий говорит впервые после нашей ожесточенной схватки во дворе:

— Это поможет тебе удержать еду внутри.

— Еду? — О чем он?

Мужчина ведет себя с достоинством, с колоссальной выдержкой.

— У девушки моего приятеля была такая же проблема. Прими таблетки. Ты должна есть. — Он добавляет: — Для ребенка.

Ребенка?

О, господи!

Мой желудок скручивает в узел, что я не могу скрыть гримасу боли на своем лице.

— Ребенка, — бормочу я, сжимая материал одной рукой, а другой оранжевую баночку с таблетками. Я смотрю на стену над головой Линг.

Я не знаю, что мне делать.

Юлий смотрит на меня заботливо, но Линг... она видит меня. Она видит то, чего не видит Юлий.

Это я обманщица. Мошенница.

Если у меня есть шанс исправить вред, который я уже нанесла, и заставить Юлия взглянуть на меня как на личность, а не на мешок с дерьмом, я должна быть честной. Мне нужно, чтобы он достаточно доверился мне, чтобы ослабить свои защитные инстинкты. Мне нужно, чтобы он перестал подозревать меня, чтобы я могла достать его пистолет и покончить с этим.

Прежде чем страх обездвиживает меня, я бросаю оранжевый тюбик обратно Юлию. Он качает головой и начинает:

— Нет нужды стыдиться...

Я говорю слабым голосом:

— Ребенка нет. — Еще тише: — Я солгала.

Он моргает, смотря на меня, в его пристальном взгляде читается недоверие.

В тот момент, когда его тело становится неподвижным и безмолвным, мое сердце бешено бьется. Когда Юлий встает, наклоняется, чтобы ухватиться за край кофейного столика, у меня болит в груди, и тело становится холодным, как лед. Я вскакиваю на диван, встаю на колени и быстро поднимаюсь, чтобы закрыть уши сжатыми кулаками.

Я знаю, что будет. Я видела уже это выражение раньше на лице мужа.

Это затишье перед бурей.

Журнальный столик переворачивается, врезаясь с грохотом в стену, от силы удара на стене остается зияющая дыра.

Юлий вздыхает.

— Черт возьми, Алехандра!

Вены на его шее напрягаются с каждым грубым словом. Он начинает ходить в том месте, где раньше стоял кофейный столик. Он открывает рот и выпускает поток проклятий:

— Бл*дь. Черт возьми! Я не верю. — Он возобновляет шаг, кричит еще немного, но что-то уводит меня от реальности. — Все было ложью?

Он поворачивается ко мне лицом, руки на бедрах, его небесно-голубые глаза пылают.

— Ответь мне. — Мой разум дергает мое подсознание, взмахивая пальцем, шепча: «Пойдем со мной», и границы между реальностью и галлюцинациями стираются. Я больше не слышу его голос, но вижу, как двигаются его губы.

— Ответь мне.

Скрытое воспоминание выходит из темноты, защитного места, которое я давно похоронила.

Поездка в Нью-Йорк на двадцать второй день рождения звучит как сон. Конечно, это выглядит как забавный способ отпраздновать. Теоретически.

Когда Дино подошел ко мне на прошлой неделе, сказав, что у него дела в Нью-Йорке, и, вероятно, он пропустит мой день рождения, я забыла надеть маску на лицо, так как была слишком довольна этой возможности.

Без Дино я смогу провести это время со своей семьей, братом и сестрами, другого времени у меня не было. Дино не нравилось, что я проводила слишком много времени в доме моего отца.

Я была его женой. Мое место было с моим мужем, как и мои привычки.

Паранойя моего мужа достигла точки, когда даже его самым близким друзьям и семье не разрешалось оставаться со мной наедине. Конечно, он никогда не приходил и ничего не говорил, но его доверие к другим сильно уменьшилось.

Следующим вечером Дино вернулся с семейного обеда в ресторане и, увидев меня на кухне, подошел сзади, и обнял.

Задумавшись, я подпрыгнула от неожиданности, когда его руки обвились вокруг меня.

Дино тихо рассмеялся, игриво покусывая мое ухо.

— Испуганная кошка.

Он был в хорошем настроении. Мое облегчение было ощутимым, я издала благодарный смешок.

— Я не услышала, как ты вошел.

Улыбаясь, он повернул меня лицом к себе и нагнулся, чтоб поцеловать.

— Угадай что?

Он был таким красивым, когда улыбался от чистого сердца. Мои руки поднялись на его грудь.

— Что?

— Ты знаешь, я собираюсь ехать в Нью-Йорк на твой день рождения, — начал он.

Я отодвинулась от него, разглаживая отворот пиджака.

— Дорогой все нормально. Это всего лишь бизнес.

— И ничего больше. — Его улыбка стала шире. — Ты поедешь со мной. — Его улыбка превратилась в усмешку. — Мы пойдем и поужинаем где-нибудь, может сходим на какое-нибудь шоу, потом в клуб. Мы собираемся в Нью-Йорк на твой день рождения, детка.

Дерьмо.

Мои руки замерли на его пиджаке, с моего лица пропали все эмоции.

В конце концов, он отобрал время, которое я хотела провести со своей семьей. Мое сердце рухнуло в пятки, я почувствовала холодные слезы, которые норовили вырваться из глаз. Я сморгнула их.

Лицо Дино стало ледяным, я почувствовала, что в нем закипает гнев. Поэтому я сделала то, что могла делать лучше всего. Благодаря долгим годам тренировки.

Я подделала чувства.

Громко фыркнув, я вытолкнула слезы из глаз, быстро моргнула и схватилась за его плечи.

— Ты сделаешь это? — Я позволила одной слезинке скатиться по щеке и прошептала: — Ты сделаешь это для меня?

Прежде чем он успел что-то сказать, я крепко обняла его, надеясь, что справилась. Я вздохнула и серьезным тоном сказала;

— Я не хотела ничего говорить, но думала о том, что ты уезжаешь на мой день рождения… — Я отстранилась и неуверенно улыбнулась ему. — Спасибо, Дино. Будет здорово.

Когда его руки ослабли, и он обнял меня, я поняла, что он поверил. Он посмотрел на меня, его брови нахмурились.

— Я сделаю все для тебя, детка. — Он притянул меня ближе и поклялся: — Я люблю тебя.

Приехав в Нью-Йорк, Дино находился постоянно в хорошем настроении. В субботу вечером в клубе под названием «Белый кролик» я совершила роковую ошибку.

Я улыбнулась бармену, когда он вручил мне напиток, откинула голову назад и рассмеялась, когда он подмигнул мне и сказал Дино, что он настоящий счастливчик.

Дино ответил доброжелательно, оставил неоправданно большие чаевые, взял меня за руку и повел к краю танцпола. Я потягивала свой коктейль, смеясь над собой, почему я боялась этой поездки. Мне было действительно весело.

Я зевнула, заметив это, Дино вызвал водителя лимузина, чтобы он забрал нас. Когда мы вышли и сели в машину, Дино притянул меня к себе на колени, покусывая мою шею. Будучи пьяной и очень счастливой от поведения Дино во время этой поездки я потянулась к его губам.

Дино крикнул водителю: «Нам нужно уединиться», не сказав ни слова, разделительное окно поднялось.

Дино поцеловал меня в шею, в грудь, а затем провел языком в ложбинке между ними.

— Повеселилась сегодня вечером, детка?

Я взялась за его голову и застонала:

— О да, дорогой.

Дернув за вырез моего простого черного платья, моя грудь были обнажена, Дино вздрогнул и всосал мой сосок в рот.

Моя спина выгнулась от удовольствия, разливающегося по моему телу.

— Кто он? — тихо спросил Дино, прежде чем переключился на другой сосок, прижав его языком.

Задыхаясь от удовольствия, я ответила:

— Кто?

Подняв голову, он пробормотал:

— Бармен. Кто он?

Медленно моргнув, я отстранилась, чтобы посмотреть на своего мужа.

— Я не знаю. Я никогда не видела его раньше.

Он улыбнулся и опустил рот обратно туда, где мне это было нужно. Я вздохнула с благодарностью.

Внезапная жгучая боль пронзила мою грудь, и я взвизгнула, пытаясь отстраниться. Но руки Дино сжались вокруг меня. Второй визг вырвался из меня, когда боль вернулась с удвоенной силой. В испуге я толкнула мужа за плечи.

— Дино, остановись.

Но он снова укусил меня. Сильнее.

Сжав зубы, я проглотила вопль агонии и прошептала сломленным голосом:

— Но это же мой день рождения!

Твердой рукой он столкнул меня с колен на пол лимузина. Я упала на живот, с резким хрипом у меня перехватило дыхание. Я слышала, как он снимает ремень. Он резко задрал низ моего платья и стащил мои трусики вниз до колен.

Я не была готова, когда он вошел сзади, пробормотав:

— Ты лжешь, маленькая сука.

Боль была невыносимой.

С каждым толчком я чувствовала сухой укол мучительной боли, живот болел, белые круги плясали перед моими глазами…

Я думала, что потеряю сознание.

Все глубже и глубже он входил в меня, хрипя и бормоча мне на ухо, пока, наконец, к счастью, тьма не захватила меня.

Единственное осознание того, что Дино не разрывает мое тело, проявляется в виде удушающего крика, вырывающегося из моего горла, когда я карабкаюсь обратно в угол дивана, как раненое животное. Я поднимаю дрожащие руки, чтобы прикрыть рот, я задыхаюсь в них, пот выступает на лбу. Я моргаю сквозь жгучие слезы.

Я пытаюсь проглотить комок в горле. Мой испуганный голос звучит в тишине комнаты:

— Я тебя ненавижу.

Линг и Юлий обмениваются любопытными, но хмурыми взглядами. Линг осторожно пожимает плечами, но я улавливаю это, и внезапно замираю.

Когда мои щеки загораются, мое подсознание смеется.

Ты сходишь с ума.

Я прочищаю горло, поднимаю глаза, чтобы встретиться взглядом с Юлием.

— Если вы не собираетесь убить меня сегодня вечером, могу ли я где-нибудь отдохнуть?

Его молчание длится минуту, но он говорит мягко:

— Вверх по лестнице. Вторая комната справа.

Вверх по лестнице.

Моя нога адски болит, а он поселяет меня в комнату наверху. Конечно, он делает это специально.

Наказание.

Я наказана. Я понимаю смысл его послания, и выдержу этот удар.

Медленно прохожу мимо них, иду прямо, хотя каждый шаг — настоящая пытка для моей раненной ноги, я осторожно поднимаюсь по ступенькам, моя раненая пятка болит с каждым шагом, но я не позволяю им видеть боль.

Я не могу.

Я умею скрывать боль. Жизнь с Дино научила меня этому.

Они могут забрать у меня все, но я не позволю им отнять мою гордость. Они могут вырвать ее из моих холодных, мертвых пальцев.

Глава 15

ЮЛИЙ

Мои глаза следят за Алехандрой, когда она с усилием воли проходит мимо меня с высоко поднятой головой. Я ловлю тонкий аромат ее шампуня.

Апельсин и ваниль

Я стараюсь не вдыхать аромат, но не могу сделать это, я вдыхаю полной грудью, закрывая глаза в тихой молитве. Я не знаю, что с ней делать. Она перевернула мой мир с ног на голову.

Маленькая женщина — дерзкая, волевая и болтливая. Ни одна из этих черт не должна быть сексуальной, но я бы соврал, если бы сказал, что когда она сердится, надувая губки, это меня не волнует, не вызывает во мне эмоции, которые мне приходится игнорировать.

То, что произошло здесь минуту назад... Я не знаю, какого черта это было, но было бы здорово, если бы такого больше не повторялось.

Ее пустой, безжизненный взгляд будет преследовать меня. В тот момент, когда она рухнула обратно в прошлое, она с новой силой вернулась в реальность. Что бы она ни видела, это напугало ее до смерти.

В нормальной ситуации я бы сказал, что она заслужила весь этот ужас и встряску, но что-то в ней... что-то не так. Вся ситуация не понятна. Я не понимаю причины всего этого. И это разъедает меня. Мой разум работает с удвоенной скоростью.

Что я здесь делаю?

Если бы у меня был хоть какой-то здравый рассудок, я бы взял свой пистолет, проследовал за ней в комнату, нацелился ей в лоб и выстрелил, отправив тело ее отцу.

Но легкое чувство несправедливости разгорается во мне, когда я думаю об этой загадке. Я всегда был один и привык доверять своей интуиции, но я разгадаю эту головоломку. Я становлюсь помешанным и хочу знать все, что знает Алехандра Гамбино.

Мне нужно выяснить, где я облажался.

Почему она подставила своего мужа?

— Что ты делаешь, Юлий?

Подняв голову, я вижу, как Линг пялится на меня с поднятыми бровями. Она слегка качает головой и тихо спрашивает:

— Что ты делаешь?

Я выпрямляюсь и выхожу из комнаты.

Следующие слова Линг останавливают меня на полушаге:

— Я могу проникнуть в комнату, пока она спит. Бум. Она ничего не поймет. — Затем добавляет: — Она умрет быстро. Тихо.

Она умрет быстро. Тихо.

Ее предложение — слишком.

— Тебе не любопытно? — Я поворачиваюсь и внимательно смотрю на нее. — Ты не хочешь знать, почему она сделала то, что сделала?

Линг молчит, прежде чем ответить со вздохом:

— Она убедительно врет. Этому можно научиться за долгое время тренировок. Поверь мне, я знаю. — Она замолкает на секунду. Это заставляет задуматься. Воцаряется долгое молчание, Линг пожимает плечами. — Может, она эгоистичная сука, которая хотела забрать деньги Дино себе. Может быть, она планировала это с самого начала. Или она просто сумасшедшая?

Я делаю паузу, захватывая своим взглядом ее в плен.

— Ты не веришь этому, не так ли?

Линг садится на диван с задумчивым выражением на лице.

— Нет. Не верю.

Ее выражение лица почти не читаемо. Мои брови сходятся на переносице.

— О чем ты думаешь?

Линг выглядит уязвленной, когда она ерзает на своем месте и прочищает горло.

— То, что только что произошло, когда она потеряла связь с реальностью... — Она кусает губу, прежде чем тихо заговорить: — Это случалось со мной, Джей. Раньше это случалось часто. — Когда я вопросительно смотрю на нее, Лин бормочет: — Посттравматический синдром.

Мой желудок скручивает, и я устало провожу рукой по лицу. Бл*дь. Последнее, что мне нужно, это сочувствовать Алехандре Гамбино. Лучше бы я не знал этого.

Линг снова надевает маску на лицо, закатывает глаза.

— И что? Это не имеет значения. Дерьмо случается. Ты натягиваешь трусики и идешь дальше.

Это не имеет значения.

Я молчу, но моя недавняя нерешительность беспокоит Линг. Когда чувствую ее руку на своей, я смотрю вниз и вижу, как ее милые миндалевидные глаза вопросительно смотрят на меня.

— Я могу сделать это быстро. Она просто уснет и никогда не проснется. Некоторые люди отдали бы свое левое яичко, чтобы так умереть.

Нет, это не должно иметь для меня значения.

Но я не могу ничего сделать, лишь только поучиться у этой маленькой женщины. Мне нужно проникнуть к ней в голову, нужно приблизиться к ней, разложить все по частям, и тогда она откроется мне.

Я принимаю решение и отрицательно качаю головой, Линг пораженно опускает подбородок. С раздражением она уходит, но я ловлю ее запястье, прежде чем она сможет сбежать.

— Четыре дня. Я дам ей четыре дня. Если к тому времени я не получу от нее ничего стоящего, она исчезнет.

Лицо Линг смягчается. Она поднимает руку и нежно проводит большим пальцем по моей скуле.

— Юлий, ты мой один единственный друг, и я сделаю для тебя почти все. — Ее акцент на «почти» более чем очевиден. Убрав руку от моей щеки, она отступает от меня. Ее глаза становятся холодными, губы вытягиваются в мрачную линию, и она угрожающе добавляет: — Но я не умру за тебя.

Ее каблуки стучат, я остаюсь наедине с собой, опускаюсь на диван, закрывая пальцами глаза.

Она умрет быстро. Тихо... Неважно

Тем не менее, это важно для меня.

Почему это чертовски важно для меня?

Мое спокойствие быстро сменяется злостью, глаза закрываются, а челюсти сжимаются.

Алехандра Гамбино расскажет все, что мне нужно знать. Она заговорит.

Я сделаю все, что бы добиться этого.

Линг права.

Я не собираюсь умирать за слабую, бесполезную женщину.

Глава 16

ЛИНГ

Молодая женщина, спящая на кровати, даже не слышит, как я вхожу. С хитростью змеи и грацией кошки я беззвучно пробираюсь в комнату.

В нашем кругу я заработала неплохую репутацию за годы работы с Юлием.

Черная вдова. Прощальный взгляд. Китайская Золушка.

Я заработала эти имена, поскольку была безжалостной сукой. Я могла быть маленькой и сексуальной, но я бесчувственная. Возможно, я самая опасная женщина в мире.

Почему?

Потому, что я бесшумно передвигаюсь.

Не путайте мою женственность со слабостью, никогда. Я перережу вашу долбаную глотку, пока наношу губную помаду.

Мудрый совет... Не всегда доверяй тому, что видишь. Ведь даже соль выглядит как сахар.

Китайская Золушка, я молча хмурюсь. Не могу сосчитать, сколько раз я чуть не содрала кожу с членов придурков, которые называли меня китаянкой.

Тупые американские мужланы смотрят на меня и говорят: «О, она азиатка. Она должно быть китаянка».

Я вьетнамская женщина, ублюдки. Поймите это или лишитесь конечности.

В эту минуту спокойной передышки я понимаю Алехандру, на моем лице появилось почти сочувствие при мысли о том, что она могла испытать такие же ужасы, что и я.

Я рассматриваю ее тело, которое лежит спиной ко мне. Маленькая, слишком стройная, с длинными черными спутанными волосами. Грязная, порванная одежда и потертая повязка на пятке.

Я мысленно хихикаю.

Она жалкая.

Я не знаю, почему это делает меня счастливой, но это так. Я никогда не могла подружиться с красивыми девушками. Но потом думаю о том, как она была сильно напугана...

Мое лицо каменеет, а губы искривляются. Требуется вся моя воля, чтобы заставить замолчать злобное рычание, угрожающе вырывающиеся из горла.

Это вряд ли моя проблема. Что она знает о боли? Это не может быть хуже, чем то, что моя семья сделала со мной.

Ведь никого не волновало, когда мой отец и братья…

Не делай этого, девочка. Даже не смей думать об этом.

Мои эмоции зашкаливают, я закрываю глаза, глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, умоляя о том, чтобы ко мне вернулось спокойствие.

Требуется секунда, чтобы понять, что я отпустила свою защитную реакцию. Затем, не оборачиваясь, она тихо спрашивает:

— Ты собираешься убить меня?

Ее кроткий голос пугает меня. Пистолет двадцать второго калибра в моей руке внезапно чувствуется тяжелее, чем должен. Я крепче сжимаю его, и это занимает у меня некоторое время, но я, наконец, отвечаю твердо:

— Да.

Ее тело напрягается и сразу расслабляется, прижимаясь к подушке. В ее голосе слышится облегчение, когда она шепчет:

— Спасибо.

Борьба, которую я ожидала, которую жаждала... у меня отняли эти два тихих слова.

Что, черт возьми, не так во всей этой ситуации?

Ее слова удивляют меня, и хотя она неосознанно облегчила мне задачу, я люблю, когда люди умоляют меня о пощаде. Пресмыкаются на коленях, я больше всего обожаю, когда они целуют мои дизайнерские туфли, прежде чем я пинаю их в рот, что они видят звезды.

Убить того, кто хочет умереть... что в этом веселого?

Поднимаю пистолет и прицеливаюсь, но когда мой палец ложится на спусковой курок, выдыхаю, ослабляю хватку, теряю фокус и медленно опускаю пистолет. Сажусь на кровать рядом с Алехандрой, и плевать я хотела на ее личное пространство.

Она полуоборачивается и смотрит на меня, смаргивая слезы, молча оплакивая свою короткую жизнь. Я спрашиваю:

— Ты действительно хочешь умереть?

Вместо ответа она смотрит на мое распухшее лицо и бормочет:

— Я сожалею насчет твоего носа. — И тут же поворачивается ко мне спиной вновь.

Тьфу. Я ненавижу подхалимов.

— Я задала тебе вопрос. — Я не люблю, когда меня игнорируют.

Пауза затягивается, и когда я открываю рот, чтоб разорвать тишину, она вздыхает долго и тихо.

— Вито хочет моей смерти. Его сыновья, Джио и Люк, хотят моей смерти. Мой отец сделает все, что скажет Вито, в том числе преподнесет голову дочери на серебряном блюде. Теперь никто мне не поможет. Я в полном дерьме.

Догадливая. Она очень хорошо и верно понимает. В полной заднице.

Я помню, что ранее сказал Юлий.

— Твой брат…

В глазах Алехандры вспыхивает огонь, когда она поворачивается ко мне и перебивает:

— Мой брат прошел бы через адское пламя, если бы я сказала ему, что это мне поможет. — Она слегка качает головой. — Он хороший человек. Я не могу сделать с ним такое. Я не могу стоить ему жизни.

Может быть, Юлий не совсем свихнулся, когда предположил, что Алехандра может быть ценной. Она знает, как устроена жизнь. Несомненно, находясь на троне, она видела и слышала то, что может иметь для нас большое значение. Я испытываю удачу, маскируя возбуждение, говоря с полной скукой на лице:

— Ты права. Ты в полной заднице. — Я слабо пожимаю плечами. — Что есть, то есть, если, конечно, ты не сможешь доказать свою полезность.

Она замирает рядом со мной. Она моргает своими спокойными карими глазами, широко раскрытыми, с ложной невинностью, длинными ресницами, подрагивающими в попытке симулировать растерянность. Но эти её глаза... черт побери, они просчитывают вероятность.

— Полезность? Какую именно?

Я ухмыляюсь про себя.

О, господи, Алехандра. Какие секреты ты хранишь в своей маленькой головке?

Я соскальзываю с одеяла, чтобы встать у кровати.

— Это не имеет значения. Как ты и сказала… — Я поворачиваюсь и иду к двери, жестоко улыбаясь. — Ты уже мертва.

Подойдя к двери, я слышу, как шуршит одеяло, слышу, как она в панике спрашивает:

— Ты все еще собираешься убить меня, правда?

— Нет. — Я бросаю ей через плечо садистскую ухмылку. — Я решила отдать тебя на съедение волкам.

На ее лице появляется выражение ярости. Её лицо вспыхивает, грудь вздымается, ноздри раздуваются, и эти милые глаза пылают, когда она стискивает зубы, тянется к краю кровати, поднимает хрустальную вазу с белыми розами из кристаллов Сваровски, поднимается на четвереньки и швыряет её в меня изо всех сил, выпуская череду испанских проклятий.

Я не моргаю, когда ваза врезается в дверь левее моей головы, разбиваясь на мелкие кусочки. Проклятия продолжаются сыпаться, и мои глаза закрываются, а сердце бьется быстрее. Неправильный выбор времени, я знаю. Чувства жара и похоти нахлынули на меня, и я прикусываю губу, чтобы подавить свое внезапное возбуждение.

Алехандра должно быть заметила изменения во мне, потому что губы на ее прекрасном, покрасневшем лице перестают двигаться, и она пристально смотрит на меня в замешательстве.

Демонстративно глядя на ее упругое, миниатюрное тело, образы этой раненой птицы с ее пышными, мягкими губами, прижимающиеся к моим, снова и снова проносятся в моей голове, и я тихо предупреждаю ее:

— Никогда не борись со мной. — Ее брови сдвигаются в хмуром выражении, и чтобы прояснить ситуацию, я добавляю: — Если только ты не хочешь меня трахнуть. Это достаточно ясно для вас, миссис Гамбино?

— Кастильо, — поправляет она, и ярость на ее лице исчезает.

Я понимаю, что она сказала, но склоняю голову и спрашиваю:

— Прошу прощения?

Она снова ложится на кровать спиной ко мне и жестко произносит:

— Больше никогда не называй меня Гамбино. — Затем она добавляет: — Я буду Кастильо до самой моей смерти.

Отлично, теперь мы к чему-то пришли.

Это не было похоже на заявление преданной жены, не говоря уже о том, что она любила своего мужа. Я знала, что в Дино и Алехандре было что-то странное с того момента, как увидела их вместе, но я, казалось, была единственным человеком, который это заметил, — кроме Мигеля Кастильо. Они казались слишком совершенными, слишком собранными. Это было отвратительно, правда. Для кого-то они казались любящей парой, но для меня воздух вокруг них был неестественным. Принудительным. Они были только шоу.

Я повторяю ее слова.

— До самой твоей смерти. — Мои глаза пляшут искорками. — Не так долго осталось ждать.

Ее тон смиренный, она принимает сказанное:

— Нет. Не долго.

И что-то в том, как она это говорит, заставляет волосы на моем затылке встать дыбом.

Когда я понимаю, что стаю в дверях и смотрю на Алехандру, лежащую на кровати в полной тишине, больше минуты, я разворачиваюсь и шагаю по коридору и спускаюсь вниз по лестнице, мои каблуки стучат по полу.

Юлий встает со своего места на диване, и я поворачиваюсь к нему спиной, убирая волосы. Не медля ни секунды, он осторожно расстегивает мое платье до поясницы и спрашивает:

— Ну?

Вот она я, людоедка, с шелковистой кожей обнажённой спины стою перед этим красивым мужчиной и все, что он спрашивает: «Ну?»

Я напоминаю себе, что это Юлий, а Юлий никогда не позволяет мне играть. Он никогда не обманывал меня и не давал обещаний. Он довольно скучный. Я даже не знаю, почему я хочу отсосать ему. Когда все это закончится, мне придется найти свой собственный источник развлечения, предпочтительно в виде мужчины, чей член настолько большой, что причиняет боль. А до тех пор у меня есть мои пальцы и моя драгоценная насадка для душа. Регулируемый водный напор.

Но внутри у меня все сжимается при воспоминании о первом взгляде Юлия на Алехандру, как он с нескрываемым благоговением смотрел на ее красоту, и о вспышке ревности на лице моего партнера, когда Алехандра поцеловала своего мужа.

Я видела это.

Я, бл*дь, видела это. И это мне не понравилось.

Он никогда не смотрел так на меня.

Раздраженно вздохнув, я отхожу от него. Перед тем, как подняться наверх в свою комнату, я насмехаюсь над человеком, который этого не заслуживает. Держась за перила, прислонив туфельку на первую ступеньку, я признаюсь:

— Я поднялась туда, чтобы сделать то, на что тебе не хватило мужества. Я пошла, чтобы всадить пулю ей в голову. — Его челюсть сжимается от моего признания, я продолжаю: — Не имеет значения. — Поднимаюсь по лестнице с бесстрастной улыбкой. — Крошка собирается покончить с собой.

Подавись, босс.

Глава 17

ЮЛИЙ

Мне было шестнадцать лет, и я все еще был в колонии для несовершеннолетних, когда мне позвонили. Офицер, которого я считал своим другом — только наедине, — пришел с новостями. Он отвернулся, держа шляпу в руке, и сказал мне, что моя сестра Тоня приняла таблетки, и хотя ее желудок промыли, ей было плохо.

Что она не выживет.

Тоне было всего четырнадцать, когда она стала мамой. Когда наши родители умерли, ей помогала только сестра моей матери, наша тетя Джорджия, которая взяла на себя опеку над Тоней. С шестью детьми, которые были у тети Джорджии, было нелегко услышать тихий голос Тони над большинством. Всякий раз, когда у меня была возможность, я звонил, чтобы проверить мою младшую сестру и мою племянницу, но это было редко, и наши разговоры были короткими.

Тоня сказала мне, что быть матерью трудно. Она редко спала, а ребенок был требовательным. Тетя Джорджия помогала, позволяя Тоне спать, когда могла, но наша тетя должна была работать, чтобы содержать ее теперь уже разросшуюся семью. Смены тетушки Джорджии стали длиннее, потому что счета сами собой не оплачивались, и все хотели есть, а Тоня, в возрасте четырнадцати лет, которая должна была играть с куклами Барби, нянчилась с ребенком. С беспокойным ребенком.

В последнем звонке перед тем, как моя сестра попыталась покончить с собой, она говорила о том, чтобы отдать ребенка на усыновление, отказываясь произносить имя Кира. Она сказала мне, что она ужасная мать и ее ребенок заслуживает лучшей жизни. Тоня заявила, что ребенок не виноват в том, что она родилась в нашей семье. А я безэмоционально сидел, молча слушая маленькую девочку, которая выросла слишком быстро и была вынуждена принимать решения, которые не должен был принимать четырнадцатилетний подросток.

Прежде чем наше время истекло, я сказал своей сестре, что люблю ее, и что ей нужно делать то, что она считает правильным, я поддержу ее решение. Но правда была в том, что я не хотел, чтобы мою племянницу удочерили.

Это было трудно объяснить, особенно когда люди не знали правды о Кире. Моя племянница была для меня также важна, как и младшая сестра. Они были моей семьей, и я был всем, что у них было.

Меня отвели обратно в камеру, оставив одного после того, как сообщили, что моя сестра попыталась покончить с собой. Мои чувства были на пределе.

Печаль. Обида. Гнев. Предательство. И, в конце концов, чувство вины.

Моя младшая сестра должна была умереть на стерильной больничной койке в каком-то незнакомом месте, а меня не было рядом с ней, чтобы я мог держать ее за руку, мог защищать ее. Я не мог молиться Господу, в которого больше не верил. У меня не осталось ничего, что давало бы мне сил, ничего святого, со мной не было Господа, который бы помог мне увидеть свет.

Я ничего не чувствовал. И ощущал это всем естеством.

В тот день, когда я вышел во двор подышать свежим воздухом, у меня произошла первая стычка с парнем, который впоследствии стал моим главным союзником.

Вот он, долговязый мальчишка с вьющимися черными волосами, которые стали слишком длинными, с гневно горящими глазами. Очевидно, ему не понравился порядок во дворе, потому что он набросился на мальчика постарше, с развитой мускулатурой, на полной скорости, после того как у него забрали баскетбольный мяч, который он бросал в кольцо.

Я сидел на земле и наблюдал за ним, ожидая, когда он отступит. Но этого не случилось. Он не сдавался. И он был готов к тому, что ему надерут задницу по полной программе, когда старший парень оправится от шока.

Я нахмурился в замешательстве. Парень был отличным от всех; дикий и подобен животному. То, как его глаза метались из стороны в сторону, как он вел себя, язык его тела едва ли смахивал на человеческий.

Думая о моей сестре и о том, что меня нет рядом с ней, внутри меня все сжалось, а затем все чувства вырвались на поверхность. На меня нахлынула защитная волна, и я оказался вовлеченным в драку во дворе, в которой мне не было места.

Старший парень держал младшего в свободном захвате. Парень пытался безуспешно вырваться, его лицо стало темно-красным, в то время как он рычал и бился, и я крикнул, указывая головой в сторону здоровяка:

— Эй, Джонни. Парень новичок. Дай ему передохнуть. Он еще не знает, как обстоят дела.

Джонни, тот, что постарше, посмотрел на меня сердитым взглядом, но поняв, с кем говорит, в его взгляде мелькнуло уважение.

— Я не сделаю ему больно. — Он оглянулся на своих друзей с жестокой усмешкой на губах. — Зубы вырастут снова, не так ли?

Его дружки заржали и дружно зааплодировали.

Я подошел ближе к вырывающемуся пацану, но не сводил глаз с Джонни.

— Ты забрал мяч. Он разозлился. Ты преподал ему урок. Дело сделано. Теперь... — мой голос был спокоен, но тверд, — отпусти его.

Лицо Джонни побагровело от ярости, и как только он открыл рот, чтобы заговорить, маленький засранец в его руках открыл рот и выплюнул сквозь стиснутые зубы.

— Пошел в задницу. Мне не нужна твоя помощь, ниггер. Возвращайся на плантацию и собирай хлопок, пацан.

Какого хрена он мне сказал?

Как у него хватило смелости.

— Что ты сейчас мне сказал? — Вена на моем виске запульсировала, и мое сердце начало биться с усиленной скоростью, когда этот пацан вновь подхватил разговор и продолжил, выпуская гнев, который я давно скрывал от всего мира.

Джонни и его друзья громко рассмеялись, шокированные выходкой. В их глазах парнишка приобрел уважение, достаточное для того, чтобы Джонни выпустил его.

Я подошел к парню вплотную, почти нос к носу, посмотрел злым взглядом в его глаза и предостерег:

— Лучше, бл*дь, следи за своим гребанным ртом, — я зло усмехнулся, — пацан.

Но парень стоял на своем, а его улыбка больше походила на оскал.

— Заставь меня.

Он был быстр. Слишком быстр, и прежде чем я успел среагировать на то, что произошло, я рухнул на баскетбольную площадку, а мой глаз пульсировал чертовски невыносимо

Долговязый ублюдок ударил меня.

В тот момент, когда я приземлился на задницу, я бросился на него, и хотя у него было время отодвинутся, он не сделал этого. Как будто он приветствовал драку, желая, нуждаясь в насилии, которое последовало. Мы перекатились, я уселся на его живот, приходя в еще большую ярость и выпуская ее наружу. Я бил его кулаками с пугающей скоростью, с каждым ударом его голова откидывалась в сторону. Слабак уже бы умер, но только не он.

Нет. Он лишь рассмеялся маниакальным смехом, хотя его зубы были в крови.

Через несколько секунд я слез с него, но ущерб был нанесен. У нас были боевые шрамы. Мой подбитый глаз, его сломанный нос и разбитая губа. Во время еды он сидел один в углу, но смотрел на меня, как и я на него.

На мгновение я возненавидел его. Он пробудил во мне монстра, демона, который жил внутри. Он не потрудился спрятать своего демона. Танцевал с ним. Он хотел насытить его, оберегать его, вытянуть на передний план.

Я хотел убить его. С парнем что-то было не так, не в порядке. В нем был яд. Как бешеная собака он нуждался в том, чтоб его усыпили.

И я планировал сделать именно это.

Свет погас, я ждал в темноте. Пацан находился в трех клетках от меня. Я давно просчитал, как это сделаю. Мне пришлось поспешить.

Мне было все ровно, что они со мной сделают. Меня уже обвинили в убийстве, а моя сестра скорее всего уже была мертва. У меня не было ничего, никого. Внутри меня была пустота.

Наступило шесть утра, и запрет был снят, камеры разблокировались, а затем открылись с резким визгом. Сжимая в руке импровизированный нож, я двигался быстро и решительно.

Он лежал на койке, прикрыв рукой опухшие глаза. Я подскочил, опустился на колени рядом с ним, схватил его за рубашку и приставил нож к горлу. Тяжело дыша, прижался губами к его уху и прошептал:

— Ты готов умереть, малыш? Не волнуйся, я сделаю это быстро.

Его тело напряглось под моими руками, но он заставил себя расслабиться, и когда он открыл лицо и повернулся посмотреть на меня, я заметил, как что-то блеснуло в его холодных карих глазах.

Принятие. Покорность.

Он моргнул, прежде чем поднять взгляд к грязному потолку.

— Давай же, сделай это уже.

Он перестал бороться, и что хуже того, он приветствовал смерть.

Какого черта я делаю?

Однажды я убил в приступе неконтролируемой ярости. Я сделал это, потому что был зол, моя сестра была ранена и нуждалась в защите, независимо от цены, что меня ожидала. Я посмотрел внутрь себя, спросил: смогу ли я сделать это снова? На этот раз будет все еще хуже, бессмысленно и напрасно.

Ответ поразил меня.

Да. Да. Я смогу.

Я посмотрел на парнишку и быстро оценил ситуацию. Этот парень мог бы быть самым честным человеком в этом богом забытом месте. Честнее меня. Он не лгал, кем он был. Мне бы пригодился такой человек в команде.

Мое сердце колотилось внутри, я с трудом сглотнул, убирая заточку от его шеи, но крепче сжимая его рубашку.

— Ты никогда не выживешь в этом месте. Какого хрена ты затеял драку со здоровяком?

Его глаза закрылись, и он выпалил:

— Мне насрать на мою жизнь. Как и другим.

Мой мозг заработал. Решение было принято в тот же момент. Этот мальчишка и я, мы могли бы помочь друг другу.

— Я помогу тебе добиться чего-нибудь, малыш. — Я встал, а он был удивлен переменам во мне. — Разве ты не хочешь отомстить тем людям, которые говорят про тебя, что ты никто?

Он сидел, уставившись в коридор в районе моего бедра, и так сильно вцепился пальцами в край кровати, что побелели костяшки, и я знал, что мои слова подействовали на него.

Я надавил на него сильнее.

— Ты останешься со мной, и мы будем смотреть, как полыхает весь мир. — Суровая ухмылка исказила мое лицо. — Ты сам подожжешь его. Черт, я даже одолжу тебе зажигалку.

Его хватка ослабла, и он пробормотал:

— Я не такой, как ты. Я глупый.

У меня вырвался невеселый смешок.

— Кто тебе это сказал? Они?

Отношение парнишки ко мне немного смягчилось.

— А я думал, что это я сумасшедший.

— Я не сумасшедший. Я просто решительный. — Я дал клятву этому мальчику. — У нас будет все. Деньги. Женщины. Сила.

Губы парня дрогнули, он подумал, что я свихнулся.

— Да ты что? И как мы этого добьемся?

С решимостью я произнес:

— Несмотря ни на что, у нас будет это. Ты даже можешь убить нескольких парней. — Должно быть, он услышал правду в моем тоне, потому что его глаза резко поднялись, его жестокий взгляд встретился с моим. — Ты либо со мной, либо против меня.

Он рассмеялся, покачал головой и провел рукой по растрепанным волосам. Когда я не отреагировал, он перестал смеяться, моргая проницательными глазами.

Прошла целая минута, прежде чем он ответил:

— Я с тобой.

Я улыбнулся.

— Как тебя зовут?

— Антонио Фалько.

У меня вырвалось фырканье.

— Я буду называть тебя Тони.

Я вышел из камеры и повернулся к нему лицом.

— Я — Юлий. Рад видеть тебя в команде, брат.

Позже, в тот же день, мне сообщили хорошие новости. Моя сестра выжила. Ее поместили в психиатрическую клинику, но она будет жить.

Этот день становился все лучше и лучше.

Ребята из колонии не знали, что их ждало. В Тони Фалько бушевало столько яростной борьбы, которую даже я не мог приручить, а я и не хотел делать этого. С моей помощью он вырвался на свободу, нацеливаясь на самых опасных парней и разрывая их в клочья.

Я был мозгами. Он — мускулами.

Через две недели парни, проходя мимо нас во дворе, покорно опускали головы, в надежде, что их не заметят. Мы возлагали на себя большие надежды. Кто бы мог подумать, что всего десять лет спустя взрослые мужчины будут съеживаться в нашем присутствии.

Мы были силой, с которой приходилось считаться. Как и обещал своему другу, брату, мы смотрели, как полыхает весь мир, и зловоние горящей плоти никак не могло утолить нашей жажды власти.

Мы хотели большего. Нуждались в большем.

Я потерял брата из-за доверия, которое внушил ему. Несмотря на то, что я сказал ему, мы не были непобедимы. Он поверил в меня, и я подвел его.

Потеря Антонио «Твитча» Фалько оставила во мне зияющую дыру.

Хотел бы я поступить по-другому.

Но это было тогда. А сейчас я уже не тот самоуверенный ублюдок, каким был пять лет тому назад. Сейчас я реально смотрю на вещи. Я больше никогда не буду говорить того, что хочет услышать от меня собеседник, никогда вновь.

Поднимаясь по лестнице и направляясь по коридору в открытую спальню, я смотрю на неподвижное тело на кровати.

Мои губы кривятся в отвращении.

Я всегда хорошо разбирался в людях.

Как я мог ошибиться в этой женщине? Я беспокоюсь, что мое влечение к ней размыло границы.

Мои ноги двигаются сами по себе, я коленом толкаю кровать, заставляя ее очнуться.

Ее опухшие глаза моргают, прогоняя сон, и она смотрит на меня своими большими глазами, ее длинные ресницы слегка трепещут.

Она чертовски красива.

И это только злит меня еще больше.

— Вставай, — приказываю я, направляясь к двери.

Но она не следует за мной.

Видя ее сонное состояние вкупе с ее полными, приоткрытыми от удивления губами, и то, как она подозрительно смотрит на меня, заставляет ярость разгораться во мне. Я хочу целовать эти сладкие розовые губы, пока они не начнут кровоточить.

Мой член дергается при мысли о такой желанной Алехандре в моей постели.

К черту всё это.

Моя челюсть напрягается, и я возвращаюсь к кровати, наклоняюсь и говорю с профессиональным спокойствием.

— Если ты не хочешь, чтобы я стащил тебя вниз по лестнице за волосы, пинающуюся и визжащую, то ты поднимешь с постели свою аккуратную задницу, Алехандра. Слышишь меня?

Я жду нападения. Ожидаю слез и криков.

Вместо этого я вижу, как ее испуганные глаза становятся мертвыми, лишенными эмоций, голова послушно опускается, она машинально поднимается с кровати и направляется к двери. Алехандра всю дорогу хромает, спускаясь по лестнице, хоть я и хочу помочь ей, но на этот раз не делаю этого, а просто смотрю на нее. Какая-то часть меня хочет причинить ей боль. У подножия лестницы поворачиваю ее на право, к открытой двери моей спальни.

Она, прихрамывая, направляется в центр комнаты, глядя на внушительного размера кровать с балдахином, в то время как я запираю за нами дверь, убирая ключ в карман брюк.

Повернувшись к ней спиной, начинаю раздеваться, расстегиваю пуговицы рубашки и рассказываю, как все будет происходить:

— Твоя жизнь в моих руках. Я решаю, жить тебе или умереть. Ты не отнимешь у меня это, решив покончить с собой. — Сбросив рубашку, снимаю туфли и продолжаю: — Я не знаю, что собираюсь делать с тобой прямо сейчас, и поскольку не могу доверять тебе, поэтому ты будешь находиться со мной или с Линг ежеминутно. Я не уверен, что Линг не убьет тебя, ты поспишь со мной. — Я подхожу к ней. — Протяни руки.

Опустив голову, она молча повинуется.

Я не хочу, чтобы это меня заводило.

Почему меня это заводит?

Я надеваю на нее наручники и связываю ладони, используя изоленту. Схватив ее за руки, я почти тащу ее к кровати и толкаю на левый край. Затем использую другие наручники, чтобы приковать ее к изголовью кровати, я дергаю ее на себя, чтобы проверить их прочность. Удовлетворенный тем, что Алехандра никуда не уйдет, я смотрю на нее, сжав губы в тонкую линию.

— Теперь спи. И не делай глупостей. Для тебя они плохо закончатся.

Она не издает ни звука, я раздеваюсь в тишине и покое, думая о том, какого черта мне теперь делать.

Черт побери! Я не собирался быть ее нянькой или телохранителем.

Одетый только в белые пижамные штаны, я подхожу к правой стороне кровати, ложусь, а затем протягиваю руку, чтобы включить настольную лампу, изо всех сил стараясь не думать о том, как близко мы находимся друг от друга. С ее руками, прикованными наручниками к изголовью кровати, можно с легкостью спустить ее черные трусики и оказаться между ее мягких бедер. И она не сможет оказать мне сопротивление. Что ж, даже если и попытается, никто не услышит ее протестов.

Сначала она была бы слишком узкой, чтобы принять меня, но я бы сделал так, что ей было бы хорошо. Я бы подготовил ее, не торопясь касался ее, пока она бы не стала влажной. Заставил бы кончить мне на язык.

Черт, я люблю целовать киски, и в моем сознании Алехандра на вкус такая, какой должна быть женщина. Мой рот наполняется слюной, когда я закрываю глаза. Мое сердце начинает бешено колотиться от возбуждения.

Твердый, как камень, я наклоняюсь, чтобы поправить член, крепко сжимая его. Издаю вздох удовольствия, когда моя рука обхватывает его, и тяжело сглатываю. Прикосновение моей ладони к члену длиться чуть дольше положенного, пока, наконец, я не убираю руку прочь на выдохе.

Проходят минуты, в то время как мы лежим в полной тишине, пока ее мягкий голос не прорезает темноту:

— А если я сбегу?

Мое возбуждение улетучивается. Мой член в то же мгновение становится мягким, а я чувствую себя ужасно из-за реакции моего тела на нее. Я долго думаю о своем ответе, прежде чем повернуться к ней спиной и дать ей честный ответ на вопрос:

— Тогда молись Господу, чтобы тебе удалось убежать от моей пули.

Глава 18

ТВИТЧ

Ублюдки надели на меня наручники.

Меня ведут в белую стерильную комнату с четырьмя шаткими стульями, на одном из которых больно сидеть. Это отнимает все мои силы, но я не жалуюсь. Не произношу ни слова.

Только когда шеф приглашает двух других жестоко выглядящих придурков, которых мне представили как детектива и сержанта, мои бедра начинают приподниматься со стула, когда шеф поворачивается к Касперу Куэйду и бормочет:

— На этом все, офицер Куэйд, — Я поднимаю на него взгляд.

Его лицо бледнеет, и он издает короткий смешок.

— Но, шеф, я доставил его сюда...

Шеф кивает.

— Так и есть. Хорошая работа. — Он пригвождает Куэйда тяжелым взглядом. — Дальше мы сами.

Каспера Куэйда только что отшили. И я не знаю, почему меня это волнует.

Этот парень для меня никто. Но с того момента, как я встретил его, он проявил уважение к парню, который не заслуживал уважения. Он не похож на плохого парня.

Каспер понимает, что проиграл бой, и направляется к выходу из маленькой комнаты. Я провожаю его взглядом — подбородок опущен, взгляд суров. Без Куэйда на моей стороне я чувствую постоянный гул в комнате вокруг себя. Моя защита усиливается. Животное внутри меня умоляет о драке.

Прошло слишком много времени.

Дверь с тихим щелчком закрывается, и шеф садится, оставляя двух других мудаков стоять.

— Мистер Фалько, — начинает он. — Могу я называть вас Антонио?

Ненавижу это имя. У меня дергается челюсть.

— Твитч.

Шеф вежливо улыбается.

— Значит, Твитч, — Он делает паузу. — Не хотите рассказать, почему вы здесь?

Я ничего не могу с собой поделать. Я ухмыляюсь и бормочу:

— А ты не хочешь отсосать у меня, старик? — Его лицо становится суровым, и я издаю смешок. — Тогда, может быть, ты прекратишь любезничать и приведешь сюда Куэйда? — Я смотрю на двух ублюдков, стоящих позади старика. Они смотрят на меня сверху вниз, и я посылаю одному воздушный поцелуй, а потом подмигиваю другому. — Никогда не ладил с начальством, шеф.

Шеф полиции выпрямляет спину.

— В этом нет необходимости. Куэйд ..

Я перебиваю его:

— Да, он облажался. Я знаю. Я понимаю, почему ты не хочешь видеть его здесь. Есть только одна проблема, старик. — Откидываюсь на спинку стула, слегка сутулясь. — Я не скажу ни единого гребаного слова без Куэйда. — Мне становится скучно. Подняв руки, я трясу запястьями, наручники мелодично позвякивают. — Эй, а еще сними с меня эти чертовы наручники. Куда, бл*дь, я убегу отсюда?

Я начал свою игру. Теперь подождем.

Мой взгляд устремлен на шефа.

Я тебя не боюсь.

Шеф смотрит на меня с любопытством.

— Мистер Фалько, — начинает он. — Твитч. — Он делает паузу, прежде чем спросить спокойно, но твердо: — Почему ты здесь?

Надеюсь, любопытство возьмет верх.

— Я просто человек, который хочет вернуть свою жизнь.

Он моргает.

— Мне очень жаль. Я не совсем понимаю тебя.

Мой ответ прост, я просто поднимаю руки на уровне груди и осторожно трясу цепями.

Я не буду говорить, мразь.

Шеф вздыхает.

— Ты просишь слишком многого. А сам еще не дал мне ничего, что заставило бы меня думать, что наша связь будет взаимовыгодной.

Но я поднимаю взгляд на сержанта, многозначительно оглядывая его тело.

— Держу пари, тебе нравится, когда тебя нагибают и шлепают, а, большой мальчик? — Лицо сержанта багровеет, а мои глаза улыбаются. — Наверное, заставляешь жену надевать на тебя наручники и потом просишь ее поиграть с твоей задницей? Ты так кончаешь? Она знает, что ты хочешь твердый член? Поверь мне, большинство женщин не против. Они любят смотреть.

— Твитч, что ты делаешь? — Шеф начинает нервничать. Так и должно быть.

Сержант удивляет меня. Хотя его челюсть напрягается, а лицо приобретает необычный оттенок красного, он глубоко дышит и сосредотачивается. Он выглядит так, будто хочет избить меня, но просто наблюдает за мной. Справедливо.

Он не собирается помогать доказывать мои мысли.

Я поворачиваюсь к другому парню — Детективу Глубокая глотка — и смотрю на его промежность.

— А ты, солнышко? Держу пари, ты был борцом в средней школе. Убедил себя, что все стояки, которые ты получал, когда терся о задницу другого мужчины, были результатом борьбы. Но это не так, да?

— Мистер Фалько, — предостерегающе рявкает шеф.

Детектив на грани срыва. Мне нужно продолжить игру. Мой взгляд задерживается на его губах.

— Это была борьба, которой ты наслаждался. Два больших мужика борются за доминирование, ждут, когда один упадет на колени… — Чувак переминается с ноги на ногу, и я весело выдыхаю: — Тебя это заводит, педик?

Он бросается на меня, и время замедляется. Мои глаза закрываются от несравненного удовольствия борьбы, и я улыбаюсь, когда он почти перепрыгивает через шаткий стол, чтобы добраться до меня. Мой стул откидывается назад, и мне кажется, что проходит несколько часов, прежде чем моя спина касается пола. От предвкушения мое сердце бешено колотится, и, черт, как бы я хотел поучаствовать в этом танце. Боль взрывается в моей левой скуле, и хотя она пульсирует в течение некоторого времени от боли, вскоре мое лицо немеет.

Это занимает всего несколько секунд...

Сержант и шеф стаскивают его с меня, и детектива выводят из комнаты, когда тот яростно глядя на меня, бормочет:

— Я убью тебя, членосос.

Заложив руки за спину, шеф хватает меня за плечи, поднимает и усаживает обратно на хлипкий стул, а я говорю детективу:

— Я уже мертв, красавчик. Давай, делай свое грязное дело.

Грудь тяжело вздымается, сердце колотится от адреналина. Я пытаюсь восстановить дыхание, когда шеф недоуменно спрашивает:

— Зачем? — Он не знает, что со мной делать. Я собираюсь помочь ему.

— Я опасный человек.

Шеф фыркает, явно недовольный, прежде чем сделать шаг, а затем шипит:

— Ты чертов умник с вызывающим поведением.

Он зол. Я его не виню.

— Мне нужно, чтобы ты понял.

Расстроенный, он перестает расхаживать и поворачивается ко мне.

— Что? Что понял?

— Что я... — я поднимаю правую руку, пистолет детектива легко лежит у меня на ладони, наручники свисают с запястья, — ...опасный человек.

Его лицо бледнеет, как простыня, и он открывает рот, чтобы что-то сказать, закричать, кто знает, но я его успокаиваю. Медленно подняв пустую левую руку, я держу пистолет в другой и кладу его в центр стола, откидываясь назад, прежде чем объяснить старику:

— Я хочу, чтобы ты понял, что не можешь держать в клетке такое животное, как я. Всегда есть выход, и на это может потребоваться время, но если он есть, я найду его. Ты должен знать, что я здесь, потому что сам позволяю тебе держать меня здесь, но могу уйти в любое время. — Указываю в сторону пистолета, который лежит на столе. — В этой малышке восемь патронов, а вас на данный момент только пятеро. — Мои глаза закрываются от скуки. — Ты думаешь, я играю с тобой? Я хочу кое-что от тебя, и тебе лучше поверить, что ты получишь что-то взамен. После того, как все это закончится, вы увидите, что получили большую выгоду от сделки.

Шеф себя не выдает. Он остается серьезным, медленно протягивает руку, берет со стола пистолет детектива и садится напротив меня.

— Чего ты хочешь, сынок?

Сынок.

Ну, вы только послушайте его. Говнюк. Ничто не заставляет мою кровь кипеть быстрее, чем это слово.

Вскакиваю так быстро, что стул отлетает назад, я поднимаю руку и ударяю кулаком по столу с такой силой, что грохот отдается эхом по всей маленькой комнате, и рычу:

— Я хочу вернуть свою гребаную жизнь.

Грудь тяжело вздымается. Это должно сработать. Мне нужно, чтобы это сработало. Обе мои руки лежат на столе, а мои плечи поникают, когда голова опускается, и я бормочу:

— Я хочу вернуть свою жизнь.

Дверь распахивается, и в комнату врываются трое мужчин. Я готов к ним. Моя оборонительная позиция, я сломаю этих ублюдков, если они нападут на меня. Детектив, похоже, готов снова меня схватить, сержант смотрит на шефа, но именно Куэйд сразу замечает наручник, свисающий с моего запястья.

Шеф поворачивается к Куэйду, прежде чем отослать парней, и говорит:

— Офицер Куэйд, кажется, нам нужна ваша помощь.

Прежде чем детектив уходит, шеф вручает ему пистолет и тихо произносит:

— Вам лучше присматривать за своими вещами, когда мистер Фалько рядом. У парня проворные руки.

С бледным, ошеломленным лицом детектив закрывает дверь, я внутренне смеюсь.

Куэйд садится рядом со мной, наклоняется ко мне и спрашивает:

— Ты в порядке?

Шеф садится, а я отвечаю достаточно громко, чтобы он меня услышал:

— Да. Думаю, мы с шефом сейчас на одной волне.

Старик выглядит усталым.

— Не совсем, но я определенно заинтригован. — Он проводит рукой по лицу. — Ладно, ты хочешь вернуть свою жизнь. Что дашь взамен?

Я достаю из кармана листок бумаги и протягиваю ему. Он открывает ее и молча читает, пока я говорю ему:

— Этих людей на блюдечке.

Он смотрит на список и хмурится.

— Как? Я знаю этих людей. — Его осторожные глаза встречаются с моими. — Они неприкосновенны.

— С тем, что я знаю... — я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди и свирепо улыбаюсь боссу, — мы можем заставить даже Богов истекать кровью.

Глава 19

АЛЕХАНДРА

Еще темно. От холода я стискиваю зубы, чтобы они не стучали. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как Юлий перевернулся на другой бок, утаскивая за собой теплое одеяло.

Наручники надежно удерживают меня у изголовья кровати, и я не могу ни перевернуться, ни подвинуться ближе к одеялу. Юлий приказал мне спать, но мои непокорные глаза закрываются лишь на мгновение, прежде чем я внезапно просыпаюсь от боли.

Боль… о, боже.

Черт возьми, мне больно.

Не знаю, сколько еще смогу молчать, но каждый раз, когда открываю рот, меня охватывает страх, и я снова замираю.

Я уверена, что мои руки онемели несколько часов назад, и время от времени в кончиках пальцев вспыхивают искры, словно электрические разряды чистой агонии. Мои руки так холодны, что горят, и мне приходится прикусить язык, чтобы не закричать от боли, когда булавки и иглы вонзаются в меня изнутри.

Мое тело окоченело от прохладного ночного воздуха, и мышцы болят, когда я дрожу. Если позову Юлия, он проснется, но я не могу не думать о наказании, которое последуют, поэтому решаю выждать до утра.

Дино любил играть со мной в игры разума. Его брат Джио с большим удовольствием брал меня силой, пытая. После того, как все было сказано и сделано, и Джио наказал меня, сделав мой разум податливым для каждой прихоти Дино, мой муж купал меня, заботился обо мне, прижимал к себе, обеспечивая утешение, которого жаждала моя разбитая душа. Он целовал меня нежными губами и говорил еще более нежные слова, и сломленная часть меня цеплялась за него, жаждала исцеления, и я засыпала, чувствуя ложное чувство безопасности в объятиях мужчины, который был безумно влюблен в женщину, которая не чувствовала того же.

Наш брак был гигантской катастрофой.

Сначала я оправдывала его.

Дино был задет моим отказом. Он не мог контролировать свой гнев. Работа сделала его холодным, бесчувственным человеком, и он не понимает, что делает. Что Дино любит меня и не всегда будет таким.

Каждый раз я клялась, что это будет в последний раз.

Я делала это годами.

Он наносил удары так, будто это были поцелуи. Его коррекция моего поведения часто была не обоснована. Он нашел предлог, чтобы ко мне прикоснуться. С каждым ударом, с каждым синяком, с каждой раной правда становилась все яснее.

Я вышла замуж за психопата, и от него никуда не деться.

Хуже всего было то, что у меня был не один, а два сумасшедших, которые следили за мной. Если я хотя бы сурово глядела на Джио, он подходил к Дино и вбивал в его голову ложь, будто я флиртовала с кем-нибудь, и в ту ночь Джио победно улыбался, а я беспомощно плакала под ним, безнадежно рыдала и умоляла о пощаде, когда он грубо входил в меня.

Мой муж был тайным вуайеристом. Он кайфовал, наблюдая, как бьют, сдерживают и трахают его жену. Чаще всего он мастурбировал под мои крики, запрокинув голову. При особенно болезненном визге все его тело напрягалось, он крепко сжимал себя, и я смотрела, как мужчина, который утверждал, что любит меня, кончал, разбрызгивая белую липкостью по всей руке с побелевшими костяшками, в то время как меня продолжали насиловать.

Дино Гамбино был больным ублюдком, и я рада, что он мертв.

Я чувствую, как Юлий шевелится в темноте и, словно стараясь не разбудить меня, бесшумно идет через комнату к двери рядом со шкафом, закрывая ее за собой. Из щели в нижней части двери льется яркий белый свет. Проходит минута, и я слышу, как в туалете смывают воду. Он выходит, и я пытаюсь успокоить свое дрожащее тело, когда свет в ванной падает прямо на меня, как прожектор, выдающий меня.

Я дрожу в тишине комнаты. Я закрываю глаза и молюсь, чтобы он не заметил.

Свет в ванной внезапно тускнеет, и шаги следуют по полу комнаты, затем свет загорается снова. Юлий отходит от выключателя и подходит ко мне, в замешательстве склонив голову. Он не знает, что со мной не так.

Сколько времени прошло.

Я в таком состоянии уже четыре часа, и он не может понять, что, черт возьми, со мной происходит. Грудь сдавливает, а переносицу начинает покалывать. Я снова закрываю глаза, молясь, чтобы боль за закрытыми веками утихла.

Я была сильной всю чертову ночь, но когда он подходит к моей стороне кровати и опускается на колени возле моего лица, чтобы лучше рассмотреть меня, я не выдерживаю, задыхаюсь, прежде чем разрыдаться. Одна слезинка падает, за ней следует другая, и внезапно по моему холодному лицу струится поток безудержных слез. Перед глазами все расплывается, по щекам струится влажное тепло. Тело сотрясается от рыданий, мой рот открыт в беззвучном вопле, а грудь вздымается с каждым вздохом.

Мне больно.

Мне так чертовски больно, что в данный момент я приветствую смерть, как любовника, с распростертыми объятиями.

Его сонный голубой взгляд смягчается, он произносит:

— Ох, детка. — Его большая рука тянется, чтобы погладить мою заплаканную щеку. — Ты замерзла?

На миллисекунду мой разум проясняется, на мгновение какая-то часть меня цепляется за обрывок надежды, когда я понимаю, что это не слова жестокого мужчины, убийцы женщин.

Мое сердце не выдержит этого. Неделя была дерьмовая. На секунду я забываю, где нахожусь и с кем, и отношусь к Юлию как к человеку, которому не наплевать на меня. Я всхлипываю и выдыхаю:

— Я не могла дотянуться.

Поглаживая щеку теплыми пальцами, он задумчиво бормочет:

— Я знаю.

— Мне холодно. — Мой голос срывается, когда я тихо признаюсь, как будто это страшная тайна, и как будто для того, чтобы доказать, что я не вру, мои зубы неудержимо стучат.

Юлий стоит, глядя на меня сверху вниз, и на мгновение выражение его лица становится жестче. Я не могу не задаться вопросом, вызван ли гнев на его красивом лице тем, что случилось со мной или из-за того, что он позволил этому случиться. Он моргает, смотрит на меня, плотно сжав губы, потом громко вздыхает и подходит к комоду у двери. Он открывает ящик и возвращается с небольшим набором ключей и складным ножом.

При виде маленького ножа у меня внутри все переворачивается, сердце бешено колотится, и тут же плач прекращается, агония сменяется паникой и страхом. Даже если бы я хотела уйти, мое бесполезное тело едва может двигаться. Я смотрю, как он поворачивает ключ и плавно освобождает мои руки. Я пытаюсь сесть, но он крепко прижимает меня к кровати.

— Не двигайся пока. Когда кровообращение вернется, ты окажешься в мире боли, девочка.

Он работает тихо, ножом разрезает изоленту, соединяющую мои ладони, и осторожно снимает ее. От нежности его действий по моему телу разливается тепло, и на одно безумное мгновение мне хочется поблагодарить его за доброту, но прежде чем я успеваю это сделать, он садится на кровать у изголовья и поднимает меня, прижимая спиной к своей голой груди.

Инстинкт заставляет меня сопротивляться, тело напрягается, и я бормочу:

— Нет, нет, нет. — Когда кровообращение в моих руках начинает циркулировать, все мое тело чувствует, будто меня опаляет пламя, и я сгораю изнутри. Когда жидкая молния ударяет во все стороны, разрывая меня на части и заставляя мое тело дрожать, хриплый крик вырывается из моего горла. Но Юлий не наказывает меня за мою вспышку, как я думала.

Инстинкт научил меня, что большинству мужчин нельзя доверять, и они предадут тебя, если представится такая возможность. Его реакция озадачила бы меня, если бы я не испытывала мучительных страданий. Вместо того чтобы отшлепать меня за шум, он успокаивает меня, как ребенка, решительно потирая мои руки своими теплыми ладонями, удерживая мое трясущееся тело.

Боль слишком сильная, она продолжается слишком долго, и у меня кружится голова. Борьба оставляет меня, и яркий белый свет танцует перед глазами. Мой желудок сжимается, когда тело слабеет, голова откидывается на твердое плечо. Я чувствую, как Юлий застывает, но ничего не говорит.

Это все, что я могу сделать, чтобы дышать.

Проходят часы, или, по крайней мере, мне так кажется, и я тупо смотрю на стену на противоположной стороне комнаты, медленно моргая, когда боль уменьшается, уходит из меня. Юлий продолжает растирать мне руки в полном молчании, теперь уже мягче, пока я собираюсь с силами.

Мое лицо мокрое от слез, я продолжаю смотреть в никуда, мое дыхание прерывается время от времени при воспоминании обо всей боли за последние несколько лет моей жизни.

Едва слышно я выдыхаю:

— Пожалуйста, мистер Картер. — Его большие руки все еще лежат на моих локтях, слегка сжимая их в молчаливом признании. Возможно, мне должно быть немного стыдно за наше нынешнее положение. Не знаю, но, может, стоит. Если бы кто-то застал нас в этот момент, он мог бы подумать, что мы любовники. — Пожалуйста, — повторяю я, и новые слезы заливают мои щеки. — Отпустите меня или убейте. — Мое тело начинает трястись, когда я закрываю глаза и плачу за все годы сдерживаемой печали. Моя голова все еще покоится на его плече, мой голос снова срывается, когда я тихо произношу:

— Извините. Мне так жаль. Я не знала, что это случится. Извините.

Он долго молчит, но когда говорит, это совсем не то, что я хочу услышать:

— Ты облажалась. — Чтобы смягчить удар следующих слов, он снова начинает растирать мне руки, медленно, мягко. — Теперь ты живешь с последствиями.

Что-то подсказывает мне, что слова Юлия такие же серьезные, как и тот факт, что он является серьезным мужчиной. Я рискую спросить что-то глупое.

Отвернувшись от него, я сижу боком между его ног, мои ноги покоятся на его сильном бедре. Я, должно быть, выгляжу ужасно, но Юлий смотрит мне в глаза, не заботясь о моем эмоциональном состоянии. Моя нижняя губа дрожит, я не могу сдержать слез, когда протягиваю руку, чтобы коснуться его предплечья, и спрашиваю:

— Что бы ты сделал на моем месте?

Я ожидаю, что он скажет, что подчинился бы своим похитителям, что сделал бы все, что они захотели, и что принял бы свою судьбу. Но я быстро понимаю, что Юлий Картер — загадка, и делает только то, что хочет сам, а не то, чего ожидают другие.

Его взгляд скользит по моему лицу, когда он откидывается на спинку кровати. Юлий поднимает руки, и мои пальцы соскальзывают с его кожи, разрывая контакт, когда он складывает руки за головой, выглядя непринужденно.

— Я бы дрался. Бежал. Кричал, угрожал, рвал всех на части. — Его плечи слегка подпрыгивают. — Сделал бы все возможное, чтобы выбраться отсюда.

Я делаю глубокий вдох и обдумываю его слова. На дрожащем выдохе я встречаюсь с его голубыми глазами и подтверждаю:

— Но ты не позволишь мне сделать этого, не так ли?

Его взгляд смягчается, чтоб соответствовать тону.

— Нет, детка, не позволю.

Я киваю сама себе, прежде чем соскальзываю с кровати и рывком двигаюсь в сторону ванной, стараясь не обращать внимания на скованность мышц и боль в пятке. Я включаю свет и краем глаза вижу, как Юлий выпрямляется и собирается что-то сказать. Но я уже знаю, что он скажет. Прежде чем он успевает предупредить меня, я оставляю дверь ванной приоткрытой на дюйм.

С того момента, как мы закончили разговор, что-то изменилось между мной и Юлием. Была достигнута неофициальная договоренность. Я знаю, что меня ждет.

Подчиниться или умереть.

Внутри у меня все сжимается, когда я засовываю большие пальцы за пояс брюк, опускаю их до колен и сажусь на унитаз. Облегчаясь, я шепчу себе:

— Все в порядке. Все будет хорошо.

Мой разум буквально разрывается от смеха.

Нет, не будет.

Даже близко.

Глава 20

ЛИНГ

Терпение.

Тьфу. Гадость.

Юлий заставляет меня ходить. За четыре последних года я прошла сотню психиатров.

В соответствии с условиями нашей совместной работы Юлий назначает встречи, а я хожу. Никто не сказал, что я должна полностью подчиняться, но Юлий убежден, что мне нужна помощь с пометкой «проблема отцов и детей» и «сексуальная зависимость».

Пфф.

Не смешите меня.

Быть мной здорово. Я чертовски люблю свою жизнь. В смысле, могло быть и хуже. Я могла бы вернуться к наркотикам. Могла бы снова стать проституткой. Я все еще могла делать покупки в «Таргет».

Почему никто не думает о том, что я чувствую? Он называет это проблемами. Я называю — охренительно весело. Но от Юлия нельзя просто отмахнуться, как от Твитча, и у меня нет выбора, если я хочу остаться на этой работе. И вот я здесь, в зале ожидания доктора Моры Стэнсон.

Я видела ее лишь дважды. Обычно мне требуется нескольких сеансов, чтобы сломать их.

На моих губах появляется хитрая улыбка.

Сегодня я чувствую себя исключительно счастливой.

Но пока я жду, смотрю, как пятидесятилетний мужчина листает журнал. Я имею в виду, да, у него немного выдается живот и худощавая верхняя часть туловища, но он высокий, и его практичная клетчатая рубашка и брюки цвета хаки заставляют меня задуматься, насколько я могу его испортить. Непривлекательные более чем компенсируют это энтузиазмом, как будто они благодарят тебя за то, что ты раздвинула для них ноги. Они обожают меня.

Думаю, ему понравится, если я буду называть его «папочка».

В этот момент он хмурится над журналом, прежде чем поднять на меня взгляд, как будто чувствует, что мои глаза блуждают по нему.

Моя улыбка становится шире, и, глядя ему в глаза, я подмигиваю.

Брови мужчины слегка приподнимаются, но он все равно оглядывается. Обнаружив, что он единственный человек в комнате, поворачивается ко мне, и я тихонько хихикаю, наблюдая, как розовый румянец поднимается от основания его шеи до кромки волос.

Черт, он мне нравится. Он просто прелесть. Я должна заполучить его.

Я борюсь с гримасой и пытаюсь подавить угрожающий взгляд.

Бл*дь. Ненавижу это место. Я не хочу идти на терапию. Я хочу играть. Хочу, чтобы мистер Джон Доу кончил, пока я буду объезжать его лицо. Я…

— Линг? — Звучит ее мягкий, мелодичный голос, и я вырываюсь из своих фантазий.

Я легонько трясу головой, чтобы прояснить мысли и окидываю ее взглядом. На этот раз мне труднее подавить хмурый вид.

Этой женщине не больше сорока, она стоит в своих коричневых ортопедических туфлях в тон уродливым серо-коричневым брюкам и белой клетчатой рубашке. Клетка была милой на мистере Джоне Доу, который теперь провожает свою неряшливую жену за дверь, его сладкий румянец все еще виднеется на его щеках.

Но на ней клетка...

Боже, она мне противна.

Мое пустое выражения лица полностью меняется, когда я встаю, улыбаясь.

— Доктор Стэнсон. Рада видеть вас снова.

Она вежливо улыбается.

— Входите. Мне жаль, что из-за задержки моего последнего сеанса вам пришлось подождать. Надеюсь, у вас это не вызвало неудобств.

Ох, Мора. Такая вежливая.

— Нет. Никаких проблем, правда.

Видите? Я тоже могу быть нормальным человеком, когда думаю об этом.

Она машет мне рукой, и я вхожу в кабинет, сажусь на мягкий диван карамельного цвета, скрещиваю ноги в лодыжках, воплощение совершенства. Две недели она пыталась сломить меня. Она не знает, что я бриллиант, который нельзя разбить.

Усевшись на точно такой же диван напротив меня, она улыбается и, откинувшись назад, собирает свои длинные мышиного цвета волосы в заколку на затылке.

— Принести вам что-нибудь, прежде чем начнем? Кофе? Чай?

Доктор Мора Стэнсон отличается от других психиатров, без сомнения, поэтому Юлий и записал меня к ней. Она любит, чтобы все было как обычно, пытается сблизиться с человеком, разбивая его по кусочкам, пока он не превращается в рыдающий беспорядок. О, не бойтесь. Там будет доктор Мора с салфеткой в руке и плечом, на котором можно поплакать. Она лечит людей, сказала она мне во время моего первого визита. Хвасталась своими показателями восстановления и все такое.

Какого черта я здесь делаю?

Хорошие новости, мозг. Доктор Мора Стэнсон будет лечить тебя.

Доктор Мора Стэнсон — самая настоящая сучка.

Я усмехаюсь своему внутреннему диалогу и с легкой улыбкой отмахиваюсь от нее.

— Нет, спасибо. Я бы предпочла начать.

— Конечно, — начинает она, но улыбка исчезает с ее лица. Наклонившись вперед, ближе ко мне, она смотрит на меня с беспокойством, достойным награды. — Линг, ты уже дважды приходила ко мне, а мы даже не касались твоих проблем. — Она снова улыбается, на этот раз мягко. — Я думаю, мы должны начать с того, почему ты пытаешься спровоцировать сексуальные отношения со столькими мужчинами.

Я с гордостью поправляю ее:

— Нет никаких отношений. Это просто секс.

— Именно. — Она кивает. — Как ты думаешь, почему? — Когда я не спешу отвечать, то она входит в свое истинное амплуа докторши. — Половые связи, конечно, могут быть забавными и доставлять удовольствие, Линг, но без эмоциональной поддержки и отношений, где ты видишь себя через пять лет?

Я ухмыляюсь.

— Я даже не знаю, проживу ли я эти пять лет.

Выражение её лица мрачнеет.

— Вот об этом я и говорю. Ты шутишь о самых ужасных вещах. Это беспокоит.

Я ерзаю на сидении, чувствуя, как во мне закипает гнев.

— Вы бы предпочли, чтобы я плакала о том, что происходит в жизни?

— Нет, — заявляет доктор Мора. — Но разговор о них и о том, что ты чувствуешь, очень поможет. И мы могли бы начать с мозгового штурма, если хочешь. Давай определим, где секс становится для тебя насилием.

Я невозмутима:

— Может быть, когда мой отец и братья начали избивать и насиловать меня, когда мне было пять. — Она отчаянно пытается скрыть потрясение, но я вижу это. И злюсь внутри. — Или когда меня продали в бордель в шесть лет.

Не надо меня жалеть, сука. Я являюсь большей женщиной, чем тебе когда-нибудь доведется стать.

Все кончено. Я покончу с этим сейчас. К черту эту высокомерную задницу и ее вежливость.

Я бросаю взгляд на ее стол и вижу черно-белую фотографию доктора Моры, ее мужа — латиноамериканца и стройной хорошенькой девочки-подростка. Как мило.

Это вызывает у меня тошноту.

Я киваю подбородком в сторону фотографии.

— Ваш муж, он отец вашей дочери?

Она смотрит на фотографию и мило улыбается.

— Нет. Он ее отчим. Почему ты спрашиваешь?

— Без всякой причины. — Я улыбаюсь. — Вы говорили о том, что секс — зло. Продолжайте.

Она удивленно смеется.

— Нет, Линг. Я не это имела в виду. Секс может быть замечательным в значимых отношениях между двумя людьми, которые любят друг друга.

Вот дерьмо. Она сама напросилась.

Мрачная ухмылка пересекает меня.

— Знаете, что еще лучше? — Я делаю эффектную паузу. — Трахаться с незнакомцем в темном переулке. Вы даже не обмениваетесь именами. Он прижимает тебя к грязной стене, и все начинается. Вы словно дворняга и сучка в течке. — Я глубоко дышу и отдыхаю на диване. — Это придает сил.

Она выглядит разочарованной во мне.

— Линг, звучит не очень весело.

— Ты занимаешься сексом с Бобби? — Я спрашиваю, прекрасно осознавая, что ответа на мой вопрос не последует.

Доктор Мора моргает, удивляя меня своим ответом.

— Конечно. Он мой муж.

Я закатываю глаза от ее милого нрава.

— Да, но ты позволяешь ему трахать тебя, — я ухмыляюсь. — Ты бываешь непослушной девочкой. Он перекидывает тебя через колено и шлепает по круглой попке, пока она не станет розовой. — Я говорю с нажимом. — Ты позволяешь ему лизать свою киску? Или это слишком грубо для тебя?

Доктор Мора с трудом сглатывает, ее голос дрожит.

— Мы говорим о тебе, Линг.

Устроившись на сиденье, я сажусь прямо.

— Нет, нет. Давайте поговорим о вас, доктор Мора Стэнсон. — Теперь она попала. — О твоей печальной сексуальной жизни и о том, как твой муж дрочит каждый раз, когда тебя нет дома. Или о том, как ты симулируешь оргазмы, чтобы заставить его чувствовать себя лучше, не имея возможности получить их. — Мое лицо становится насмешливым. — Нет, я знаю. Давай поговорим о том, как женщины вроде меня трахают мужей вроде твоего в темных переулках. Или, может быть, о том, как твой муж дома раздвигает сочные ноги твоей дочери и жадно лижет ее тугой маленький кексик, как будто он на углеводной диете.

Лицо доктора Моры искажается гневом, и она встает так быстро, что это забавляет меня. Она тычет в меня дрожащим пальцем, на ее лице написана ярость, когда она кричит:

— Закрой свой гребаный рот, маленькая сучка! — Я знаю, что победила

Задыхаясь от осознания того, что она только что оскорбила клиента, с широко раскрытыми глазами она закрывает рот рукой и выбегает из комнаты, всхлипывая, когда спешит мимо меня.

Я оглядываю пустой кабинет и откидываюсь на спинку дивана.

— Я что- то не то сказала? — Беру свою сумочку и выхожу из офиса Доктора Моры Стэнсон, качая головой и бормоча: — И после этого, люди еще думают, что я гребанное недоразумение.

Глава 21

ТВИТЧ

Прошло четыре дня с тех пор, как я предложил сотрудничество полиции Сан-Франциско. И за это время у меня было достаточно сражений, в которых я должен был отстоять свою точку зрения.

Детектив Глубокая Глотка — он же детектив Джейсон Ренли — был у меня на хвосте каждую свободную минуту своего времени, его угрозы были смехотворны и банальны, пытаясь изо всех сил грубо обращаться со мной, потому что я назвал его педиком.

По правде говоря, я знал, что парень не гей, но для чувака, живущего в городе гей-парадов, я мог учуять его гомофобию за много миль.

Лучший способ подразнить гомофоба, как всем известно, это назвать его педиком.

И, похоже, его чувствительная натура не простила мне это.

Представьте мое удивление, когда детектив Ренли швырнул меня в стену накануне и двинулся, чтобы ударить кулаком в лицо, когда маловероятный чемпион уложил его на задницу с молниеносной скоростью. Сержант Дэн Уильям — тот самый сержант, которого я спросил, играет ли его жена с его задницей, — бросился на мудака и прошипел:

— Шеф говорит, чтобы ты не подходил к нему, парень, отойди, слышишь меня. Или мне самому сбить с тебя спесь, Джейсон?

Лицо детектива Ренли вспыхнуло огненно-красным, когда он резко встал, подойдя достаточно близко к пожилому мужчине, чтобы показать свое раздражение от того, что его прервали, но не произнес ни слова.

Борьба за власть ощущалась в воздухе, но детектив Ренли знал, что лучше не перечить своему начальнику, и ушел, не сказав ни слова.

Сержант Дэн Уильям проводил молодого человека взглядом и, уперев руки в бока, глубоко вздохнул и повернулся ко мне.

— Я не собираюсь спрашивать, в порядке ли ты, потому что, честно говоря, мне плевать. — Его холодные зеленые глаза оценивающе смотрели на меня. — Но шеф хочет, чтобы ты был целым и невредимым, поэтому я позабочусь, чтобы ты оставался таким.

Он немного подождал, моргая.

Я не понял. Что, черт возьми, по его мнению, должно произойти? Что мы обменяемся остротами и станем сомнительными союзниками?

Ради всего святого.

Я не собираюсь благодарить его. Мне хотелось у*бать ему по голове.

— Мне не нужен телохранитель.

Сержант Уильям холодно улыбнулся.

— Кажется, нужен, солнышко.

Он не заметил удара, и огромное удовлетворение, которое я получил, когда моя нога коснулась его колена, заставив его ноги подогнуться, это было похоже на мою собственную форму экстаза. Взвизгнув, он рухнул на землю, и я, не оглядываясь, направился в кабинет шефа.

Днем мне давали полную свободу действий, но ночью меня запирали в камере, как обычного преступника. Эти парни все еще понятия не имели, с кем имеют дело. Если бы они знали, что у нас нет ничего общего. Но я дам им время осознать этот факт. Им нужно было время. Я не сомневался, что для них будет шоком узнать, что они приютили одного из самых опасных людей в мире, и этот человек позволяет какому-то безымянному ублюдку запирать его в камере каждую ночь. Я буду потакать им столько, сколько потребуется, но когда дело дойдет до драки, я не буду ничьей сукой.

Когда я вошел, шеф даже не потрудился оторвать взгляд от бумаг.

— Мы говорили об этом, Твитч. — Покачав головой, он поднял голову и посмотрел на меня поверх очков для чтения, что сидели низко на кончике носа. — Прошло всего три дня, ты, что, поставил перед собой задачу ранить почти всех моих людей и оскорбить всех моих женщин-офицеров? Когда это прекратится, Фалько? Ты ведешь себя дико, и я должен сказать тебе, это заставляет меня волноваться.

Не имея возможности выходить из этого здания на протяжении нескольких дней, я быстро ответил легким пожатием плеч.

— Посадите меня в клетку, как животное, и я стану им.

— Я не могу отпустить тебя, сынок. — Он опускает очки и слегка качает головой. — Ты же знаешь, что не могу.

У меня вырывается резкий смешок.

— Думаешь, сможешь меня остановить?

Выпрямившись в кресле, он настороженно наблюдает за мной.

— Вообще-то, да, думаю, мы можем. — Черт. Шеф снова становился самоуверенным. И для меня это звучит как вызов.

Я всегда любил доказывать людям, что они не правы.

Ранним утром, в полутьме тюремного помещения, я отпер свою камеру ключом, доставшимся мне с самого первого дня, и вышел из камеры, которая служила моим нынешним жильем. Я просмотрел карточку-ключ, которую украл сегодня днем, посмотрел на удостоверение кадета по имени Джанет Нолан и вышел через черный ход. Легкая улыбка осветила меня, когда я задался вопросом, сколько времени им потребуется, чтобы понять, что меня здесь нет.

В тот вечер я съел сочный бифштекс и запеченную картошку со сметаной, выспался в приличной кровати мотеля и принял душ без офицера, следящего за моей задницей, как будто я собирался выстрелить из нее взрывчаткой. И это было чертовски приятно. Тишина тоже была хороша. Но мой уход никогда не должен был быть постоянным, это был скорее урок, полученный на горьком опыте.

Я просыпаюсь рано утром, принимаю душ и одеваюсь, затем иду в закусочную, чтобы выпить кофе и позавтракать, прежде чем вернуться на станцию. Когда я вхожу, молодая Джанет Нолан, сидящая за стойкой портье, внезапно вскакивает с разинутым ртом. Снимая солнечные очки, я спрашиваю:

— Он в своем кабинете?

Она быстро кивает, и я бросаю ее карточку на ламинированную стойку. Подавляя шок, она делает шаг вперед, чтобы обыскать меня, прежде чем впустить в полицейский участок. Я подмигиваю ей, когда захожу внутрь, высоко подняв голову, и уже слышу шум.

— Ты, чертов идиот, просто позволил ему уйти? — Это заставило меня остановиться перед тем, как я добрался до кабинета шефа. Я не могу узнать голос. Я не знаю этого человека. — Ты совсем не понимаешь, кому позволил сбежать? Информация, которой мог располагать этот парень, была бы бесценна. А вы чем занимаетесь? Издеваетесь над ним! — резкий выдох. — Господи Иисусе, мать твою!

Шеф устало отвечает:

— Это были издевки. Я думал, это факт. — Он делает паузу, прежде чем добавить: — Никогда еще никто не покидал тюремную камеру. Откуда мне было знать, что он сделает это?

Раздается насмешливый звук.

— Ну, не знаю, Петерсон. Может быть, потому… — его голос поднимается до крика, — ...что он, бл*дь, сказал тебе, что сделает это!

— Черт, Итан, они все треплют языком. Это первый раз, когда действительно кто-то сделал. Я не знал, что так произойдет.

Итан, кто бы это ни был, мягко понижает голос.

— Ты даже понятия не имеешь, что натворил. Полетят головы, начиная с твоей.

На долю секунды я подумываю о том, чтобы уйти назло шефу. Всего за долю секунды я вспоминаю женщину-ангела с длинными каштановыми волосами и улыбающимися глазами, и мое желание вернуться к ней, мой порыв быстро угасает.

Взявшись за ручку, я поворачиваю ее и вхожу в кабинет, выпрямляясь во весь рост, отчего мое появление производит впечатление.

Оба мужчины поворачиваются ко мне и молча смотрят. Проходит целая минута, а они не произносит ни слова. Шеф пристально смотрит на меня, смущенно моргая, словно я мираж, который вот-вот исчезнет.

Я делаю шаг вперед и сажусь на один из мягких стульев для гостей в кабинете шефа, прежде чем поднести кофе к губам и заговорить, чтобы поднять настроение:

— Я бы принес вам кофе, шеф. — Я делаю глоток. — Если бы конечно я захотел сделать это.

В тот самый момент, когда он взрывается, я вижу это. И это заставляет меня рассмеяться себе под нос.

Его лицо становится ярко-красным, а вены на шее вздуваются, когда он закрывает за мной дверь кабинета. Как только дверь закрывается, он отпускает ее.

— Где ты был? Мы заключили сделку. Ты помогаешь мне, а я делаю все, что могу, чтобы помочь тебе. Ты не можешь просто так уходить!

Мое плечо дергается в яростном движении.

— Это ваша политика, не моя. Кроме того, ты должен знать, что я не следую правилам. — Мой взгляд скрывает капюшон. — Я их создаю.

Это не успокаивает его ярость.

— Черт побери, сукин ты сын!

Шеф бросается на меня, в его глазах пылает ярость, но другой человек в комнате кладет ему на плечо твердую руку, чтобы остановить его. Тяжело дыша, шеф останавливается, прежде чем сменить направление, садится за стол и нервно разминает руки, намекая, что ему нужно выпустить пар.

Я смотрю на другого мужчину, прежде чем вздернуть подбородок и пробормотать:

— А ты кто такой, черт возьми?

Мужчина смотрит на меня долгим, мрачным взглядом, а потом в уголках его глаз появляются морщинки, и я не могу избавиться от ощущения, что он сдерживает смех. Держа в руках четкую власть, одетый в темно-серый костюм с простой белой рубашкой и черным галстуком, с аккуратно подстриженными седоватыми волосами, с черными туфлями, настолько блестящими, что их можно было использовать, как зеркало, я сразу же невзлюбил его. И это не обязательно его вина.

Ладно, хорошо, это именно его вина. Все его присутствие буквально кричит: «Я большая шишка», и, черт возьми, в комнате может находиться только один властный ублюдок.

Мужчина выглядит вполне подтянутым для своего возраста, протягивает мне руку.

Пфф. Дилетант.

Я не протягиваю ему в ответ. Я просто выдерживаю его взгляд, не моргая.

Он опускает руку, и легкая улыбка растягивает его губы.

— Мистер Фалько, меня зовут Итан Блэк.

Еще глоток теплого кофе.

— И что это что-то значит для меня, папаша?

Итан Блэк наклоняет голову набок.

— Нет. Нет, если, конечно, ты не из ФБР.

ФБР?

Я поворачиваюсь к шефу, который не может заставить себя встретиться со мной взглядом. И этот простой жест заставляет меня понять всю враждебную обстановку. Я поднимаюсь на ноги, сжимая руки в кулаки, и говорю:

— Ты лживый кусок дерьма.

Услышав мое обвинение, шеф поднимается на ноги стула.

— Я не лгал.

В пылу ссоры, мы начинаем кричать друг на друга, как школьники.

— Ты, бл*дь, связался не с тем парнем, кто будет слушать дерьмо…

— Мы ведем переговоры, Твитч…

— С чертовым ФБР? Если ты планируешь подставить меня, то я клянусь...

— Я тебя не подставляю, неврастеник. Я пытаюсь помочь тебе!

— Да пошел ты! Нах*й ФБР. Я ухожу.

Я уже выхожу за дверь, когда Итан Блэк открывает рот и спокойно заявляет:

— Сядьте, Мистер Фалько, или я клянусь вам, что ваш умный маленький мальчик никогда не встретится со своим отцом, потому что его папочка проведет остаток своей жизни за решеткой в тюрьме строгого режима.

Я так быстро разворачиваюсь с единственным намерением в мыслях, но эмоции, что затопляют меня, не позволяют сосредоточиться на ударе, что делает меня невнимательным, и он не достигает своей цели. Покраснев, я смотрю, как Итан Блэк игнорирует мое нападение, всего лишь взмахом руки. Он садится на стул, который я занимал ранее, и начинает говорить:

— ЭйДжей, не так ли? По-видимому, его воспитательница в детском саду говорит, что он лучший в классе и чертовски смышленый мальчуган.

Мои ноги застывают на месте, я стою, тяжело дыша, мой гнев равномерно пульсирует в моих венах.

— Не смей. — Единственное слово, что вырывается из моего рта, произнесенное с жаром, буквально обжигает.

Шеф, успокоившись в течение этого времени начинает говорить:

— Твитч…

— Бл*дь, не произноси ни слова, старик, я еле сдерживаюсь...

Видимо, его, шефа, тоже все достало.

— Если ты заткнешься и хоть на минуту прислушаешься, я смогу объяснить, почему начальник штаба и специальный советник ФБР стоит сейчас здесь, в этой комнате, и почему на тебя не надели наручники.

Если я сейчас открою рот, ничего хорошего из этого не выйдет, поэтому делаю единственное, что могу, чтобы сохранить мир. Держу рот на замке.

Итан Блэк, начальник штаба и специальный советник ФБР, выпрямляется, прежде чем объяснить:

— Я думаю, что шеф полиции Петерсон пытается сказать, что у вас может быть некоторая информация, которую мы могли бы использовать. И в обмен на эту информацию мы готовы предложить вам новую личность, чистую. Довольно щедро со стороны ФБР, учитывая, что вы были известным наркобароном, производящим всевозможные таблетки, действуя под видом вашей фабрики/завода/производства пластмасс, а также симулируя вашу смерть. Не говоря уже о многочисленных обвинениях в хранении оружия, отмывании денег, воровстве, мошенничестве... список можно продолжать и продолжать. — Он делает паузу, чтобы я мог осмыслить его слова. — Это довольно длинный список обвинений, Мистер Фалько. Вам светит пожизненное заключение, и если бы я мог что-то сказать по этому поводу, то я бы добавил, что условно-досрочное освобождение вам улыбнется лишь через лет сто.

В этот момент у меня в голове вертится куча дерьма, но на первый план выходит только одно.

— Три месяца.

Итан Блэк бросает на меня растерянный взгляд.

— Прости?

— Три месяца, — повторяю я, прежде чем добавить: — Я в твоем распоряжении на три месяца и ни одним гребанным днем больше.

Шеф смотрит на Итана, прежде чем настороженно подойти ко мне с таким видом, с каким можно подойти к раненой собаке.

— Твитч, давай не будем безрассудными. Трех месяцев просто недостаточно. Черт, большинство спецопераций по задержанию не будет готово за это время.

Итан соглашается:

— Мне очень жаль, Мистер Фалько. Этого времени недостаточно.

Я говорю:

— Мы сделаем так, чтобы этого времени хватило.

Итан качает головой.

— Как? В сутках не так много часов.

— Три месяца, — с нажимом произношу я, прежде чем пробормотать: — Это все, что я могу предложить, Блэк.

Должно быть, он увидел мой несгибаемый настрой и правду в моих глазах, потому что после неловкой паузы слегка кивает.

— Окей. Три месяца.

Мое облегчение ощутимо, я принимаюсь за работу. У меня нет времени, чтобы его тратить. Я так близок к тому, чтобы вернуть свою семью, и ничто не встанет на моем чертовом пути.

— Мне нужна карта.

Брови шефа сдвигаются.

— Карта? Зачем?

— Вам необходимо знать, где живут эти люди.

Итан легко смеется, как будто я сказал ему что-то забавное.

— Мы уже знаем эту информацию, Мистер Фалько.

— Нет, не знаете, — я говорю это с такой уверенностью, что оба мужчины украдкой переглядываются. Я поднимаю руку и щелкаю пальцами. — Ну же, карта. Мне нужна карта.

Шеф зовет детектива Ренли, и через несколько минут я передаю ему секретные данные о местонахождении пяти самых жестоких и опасных преступников, которых когда-либо видела планета. Когда-то мои друзья, теперь мои враги. Это позор, но для меня, чтобы снова появиться в мире, они должны выйти из игры. Так что пошли они на хрен.

Я чувствую себя чертовым стукачом. Но я почти ощущаю вкус свободы, и что-то подсказывает мне, что в мире нет более сладкого вкуса.

О, погодите. Конечно же, есть...

Лекси.

Глава 22

АЛЕХАНДРА

Теплый коричневый тон дивана честерфилд исключительно обманчив. В тот момент, когда вы сидите на привлекательном диване, ощущение твердой холодной кожи заставляет вас понять, что этот дорогой предмет мебели здесь для запугивания, а не для комфорта. И прямо сейчас он делает чертовски хорошую работу по выполнению своей цели.

Сегодня утром, проснувшись во второй раз, я почти не удивилась, обнаружив, что на мне снова наручники. Удивительно было то, к кому я была прикована наручниками.

Похоже, после моего эмоционального взрыва посреди ночи Юлий решил, что приковать меня к кровати — не самая умная идея. Я вернулась из ванной, подошла к краю кровати, к тому месту, где сидел Юлий, прислонившись спиной к изголовью, и протянула руки, чтобы снова занять положение пленника. Я хотела показать ему, что мне можно доверять, потому что завоевать доверие твоего похитителя казалось разумным шагом.

Мои глаза отчаянно искали разрешения взглянуть на Юлия, беззастенчиво исследовать его, но я не позволила. Это не означало, что они повиновались. Периферийное зрение — прекрасная вещь.

Как мог человек, выглядевший таким угрюмым, таким злым, казаться таким нежным и бесчувственным? Я не была уверена, как пережить этот вечер, особенно тот момент, когда он обнял меня и прижал к себе, лаская боль, которой он был причиной. Мой разум говорил мне быть осторожной, что с Дино все начиналось точно так же. И все же мое сердце отчаянно цеплялось за лучик надежды, пришедший с этим сочувствующим жестом.

Вместо того чтобы снова меня обезопасить, Юлий отодвинулся на свою сторону кровати и терпеливо ждал, пока мое ошеломление пройдет. Я двигалась медленно и тихо, ложась на противоположной стороне кровати, в то время как Юлий сидел и ждал, после чего накрыл одеялом всё мое маленькое тело, вплоть до моей шеи, убедившись, что мне будет тепло. После всего, что произошло за последние несколько дней, я была уверена, что никогда не усну.

Но потом я проснулась, ошеломленная и растерянная.

Не знаю, в какое время мои глаза открылись, но длинные теплые пальцы касаются моих, и меня охватывает беспокойство. Я широко раскрываю глаза, и когда пытаюсь вырваться, пальцы следуют за мной. Резко поднимаю руку, но сталкиваюсь с некоторыми трудностями, вероятно, потому, что на меня снова надели наручники, а другой наручник прикреплен к толстому запястью. Запястье принадлежит сильной мускулистой руке кофейного цвета. Когда я понимаю, что болтаю рукой Юлия в воздухе, роняю свою руку, позволив обеим нашим конечносиям упасть на кровать.

С другой стороны кровати слышу сопение, матрас сдвигается, и внезапно Юлий просыпается. Он садится и сонно моргает, глядя на меня, а я лежу неподвижно, с широко раскрытыми глазами, неловко натянув одеяло до самого носа.

— Который час? — спрашивает он, прекрасно зная, что у меня нет часов.

Когда я не отвечаю, он поднимает руку в наручниках, нажимает кнопку на часах, чтобы осветить экран, и хрипло произносит:

— Мне нужно быть кое-где через час, Линг ушла, так что ты идешь со мной. — Юлий поворачивается ко мне лицом. — Сначала можешь принять душ.

Укрывшись одеялом, я говорю приглушенным голосом:

— У меня нет никакой одежды.

Его глаза беззаботно блуждают по моему прикрытому телу.

— Я пойду первым. Ты можешь одолжить что-нибудь у Линг.

Что-то подсказывает мне, что Линг не носит джинсы и кроссовки. С проколотой пяткой я даже не собираюсь пытаться надеть туфли-лодочки.

— Но моя пятка...

Я говорю, как хнычущий ребенок.

— Алехандра, — раздраженно произносит Юлий и глубоко вздыхает. — Мы что-нибудь найдем. — Затем он протягивает руку к нашим запястьям и маленьким ключом отпирает наручники. Затем тянется назад, и снова раздается безошибочный легкий щелчок защелкивающихся наручников.

Меня снова приковали к изголовью кровати.

Я также вернулась к простой старой Алехандре.

То как он называл меня малышкой...

Дерьмо. Это все, что нужно, чтобы завоевать тебя, — ласкательное имя, которое он, вероятно, использует с каждой женщиной, которую встречает? Какая трагедия.

Я трясу головой, чтобы прояснить свои мысли. Этот человек опасен для меня. Этот человек, вероятно, является причиной моей смерти, если бы не он сам. Я не должна ему доверять.

Эмоции были непостоянны. Разговоры были дешевкой. Это действия, которые говорят громче, чем слова.

Действия, подобные прошлой ночи?

Не произнеся ни слова, я принимаю сидячее положение, неловко подняв руку и пытаясь согнуть локоть так, как никогда не согнулся бы естественным образом. Но я сижу тихо, мой разум затуманен сном и лишен каких-либо реальных мыслей. Мне интересно, скучают ли по мне сестры, или они разочарованы во мне, в том, что я сделала.

Большая часть меня надеется, что Вероника, моя самая близкая сестра, моя лучшая подруга, поймет, что у меня были причины так поступить.

Были причины так поступить, думаю я с холодным смешком. Это звучит как поступок подростка, например, взять машину без разрешения или одолжить бриллиантовые серьги твоей мамы и потерять одну. Нет. «Были причины так поступить» является плохой фразой для использования. Такие поступки не должны заканчиваться холодной, насильственной смертью человека. Ну, обычно нет.

Я хотела почувствовать себя виноватой из-за безвременной кончины Дино, но, боже, помоги мне, я не могла даже немного соболезновать или сожалеть. Скорее, мне было тепло. Я почувствовала, как мои легкие расширяются до предела. Я снова могу дышать.

Моя причина, почему я сделала то, что сделала, была проста.

Я потеряла все свои основные права человека. Отчаяние было моей главной мотивацией.

Мои грустные мысли покидают меня, когда дверь ванной открывается, и из облака пара выходит Юлий, одетый в слишком темные, для темно-синих, джинсы с расстегнутой пуговицей.

Капли воды прилипли к его точеному торсу, как будто они совсем не хотели прощаться с его телом, и пока мои глаза блуждают по его безумно загорелому торсу, я не виню себя. Юлий замечает мой взгляд и замирает. Его живот на мгновение сжимается, прежде чем он делает шаг вперед. Медленное движение потрясает меня, и мои щеки вспыхивают от смущения, когда удивленным взглядом встречаюсь с его прикрытыми глазами.

Дерьмо.

Меня поймали.

От этой мысли у меня сводит живот. Смущение согревает меня.

Юлий массирует одно широкое плечо большой рукой, и я могу сказать о его дискомфорте, но он никогда не показывает свою боль.

Прошло так много времени с тех пор, как мужчина прикасался ко мне нежными руками или целовал долго и медленно, с чувством. Мой взгляд останвливается на этих полных, ненамеренно манящих губах, и я задаюсь вопросом, каково это — целовать мужчину, которого хочу поцеловать, а не того, кого вынуждена.

Мысли были не правильными. Даже глупыми. Я не должна была думать об этом, тем более о Юлии. Особенно о Юлии.

Я сказала себе, что это только потому, что он чрезвычайно привлекательный, даже можно сказать великолепный, и что близкий контакт с мужчиной такого роста, как Юлий, должен пробудить некоторые чувства в женщине, которая жаждет любви.

Это смятение.

Я снова скольжу взглядом по его красивому лицу и останавливаюсь на полных губах. Подавливаю печальный вздох.

Безобидная влюбленность.

Влюбленность — это все, что может быть.

По правде говоря, я никогда не чувствовала такого влечения к мужчине, основанного только на его внешности. Его темные, короткие, аккуратно подстриженные волосы. Вчерашняя щетина на щеках. То, как он держится, высокий и угрожающий. Безупречная светло-коричневая кожа, высокие скулы, сильный нос и мужественный подбородок. Эти губы…

О боже, эти губы. Они были плодом чистой фантазии.

Его слегка жилистые плечи. Размер его рук. Я смотрю на его босые ноги, и внутри у меня все сжимается. Перевела свой взгляд в его льдисто-синий, который делает это со мной. Все было при нем, даже его мудрость. И это должно было быть самой далекой мыслью, но я хочу, чтобы он снова обнял меня, как прошлой ночью. Ощущение его сильных мускулистых рук вокруг меня пробуждает во мне чувства, которые я считала давно умершими.

Дерьмо, но это что-то значит для меня. Это важно. Это что-то горько-сладкое, что-то, что я хочу исследовать, чертовски хорошо зная, что этого никогда не случится.

Я крепко сжимаю ноги, слегка шокированная тем, как тепло скользит вниз по груди и поселяется в нижней части живота, сопровождаемое легкой пульсацией.

Знать, что у меня нет иммунитета к мужскому телу, было захватывающе.

Это значит, что после Дино есть жизнь, и я больше не хочу умирать, потому что в конце длинного, темного туннеля все еще есть надежда для меня. Очень маленький лучик надежды, но все же надежда.

Юлий входит в гардеробную и так же быстро выходит, натягивая тонкий кремовый свитер. Вещь кажется мягким и теплым. Когда мужчина приближается ко мне, мне хочется протянуть руку и самой почувствовать прохладную шерсть. Я пячусь, укоризненно сжав пальцы.

Юлий наклоняется надо мной, и я закрываю глаза, вдыхая теплый, пряный запах его одеколона. Когда он расстегивает наручники, моя безвольная рука начинает падать, но он крепко держит ее. На моем лице появляется страдальческое выражение, и я приоткрываю рот, когда его длинные пальцы начинают разминать затекшие мышцы. Это ощущение чудесно.

Он ощущается потрясающе.

Юлий, должно быть, внимательно наблюдает за мной, потому что принимает мое страдальческое выражение лица за настоящую боль.

— Мне не нравится надевать на тебя наручники, но ты не оставляешь мне выбора. — При этих грубых словах я смотрю на него, и Юлий продолжает, разминая мышцы моего предплечья. — Что бы ты ни думала, мне не нравится, что тебе больно. Если бы я мог, то отпустил бы тебя. — Его признание ошеломляет меня. — Но Гамбино хочет твоей смерти, и я должен ему что-то дать.

Тяжело дыша, я сглатываю и выдерживаю его взгляд.

— Я не хочу умирать. — Мое признание оказывается чистой правдой.

Его взгляд на мгновение смягчается. Его руки разминают мою ладонь еще секунду, затем его пальцы скользят вниз по моему запястью, затем обвиваются вокруг моей руки на мгновение, прежде чем он кладет ее на колени. В его голосе слышится сожаление.

— Это не мое дело. — Юлий отпускает меня и делает маленький шаг назад, его глаза смотрят на меня, его взгляд осторожен. — Не мое, если только ты сделаешь его моим.

Я открываю рот в попытке спасти себя, и все слова умоляют вырваться, но я закрываю его так же быстро. Я напоминаю себе, что все мужчины в моей жизни либо бросали меня, либо причиняли мне боль, и этот человек сделает то же самое. Было бы мудрым решением — следить за любыми уловками, которые планировал использовать Юлий.

Этот человек не хочет помогать мне. Он хочет манипулировать мной.

Юлий ничего не упускает и раздраженно качает головой. Он слегка шевелится, уперев руки в бока и выжидающе глядя на меня.

— Я не смогу тебе помочь, пока ты не поговоришь со мной, маленький воробышек.

Мне так хочется стать его воробышком, но мое тело сворачивается клубочком, щеки розовеют, и я тихо отвечаю:

— Я хотела бы принять душ. — И добавляю: — пожалуйста. — Чтобы не показаться неблагодарной.

Пройдя вперед, Юлий хватает меня за локоть и ведет меня в ванную. Я вхожу внутрь, и дверь за мной закрывается, отчетливый звук щелчка эхом отозывается в белоснежной ванной.

Я с тоской смотрю на душевую кабину, тянусь за край грязной рубашки, но потом колеблюсь.

Что, если Юлий решит вернуться, пока я принимаю душ?

Я не могу позволить ему увидеть себя.

Мгновенное решение заставляет меня снять лифчик, проскользнуть в пройму блузки и брюк, но оставить нижнее белье и порванный грязный топ. Включив воду, я жду, пока температура не станет подходящей, затем делаю шаг под теплые струи воды, намочив волосы. Я дважды вымываю голову шампунем и чувствую удовлетворение, только когда мои волосы начинают скрипеть от чистоты. Кондиционера я не замечаю, но жаловаться не собираюсь. Я снимаю пластырь с раны на пятке и осторожно промываю ее. Это очень больно, но я не говорю ни слова, чтобы Юлий не ворвался посмотреть, что случилось. Я тщательно намыливаюсь и не спеша ополаскиваюсь, а когда я становлюсь официально чистой, и моя кожа приобрела оттенок красного, я остаюсь под струей с закрытыми глазами, просто потому, что это успокаивает мою душу.

Резкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я кричу:

— Да?

— Принес кое-что из одежды Линг, — отвечает Юлий через дверь. Раздается щелчок поворачивающегося замка, и дверная ручка начинает поворачиваться. — Я положу ее, я...

Паника заставляет меня выкрикнуть:

— Оставь их в шкафу! — Мне требуется все, чтобы не сорваться на истерический вопль: «Не входи сюда».

К его чести, Юлий не настаивает, а просто ворчит:

— Поторопись.

После пятиминутной ободряющей беседы с самой собой, я оборачиваю нижнюю часть полотенцем, а второе накидываю на плечи, полностью закутав тело, прежде чем выбежать из ванной, смотря в пол, и добраться до огромного шкафа, который мог бы служить второй спальней.

Я была приятно удивлена выбором одежды, которую он принес. Я натягиваю простые черные трусики, но, как и предполагалось, джинсов не было видно. Тем не менее, была классическая, но удобная пара черных слаксов, которая хорошо подходили мне, но были немного свободны вокруг талии. Я натягиваю свой лифчик, потому что Юлий не догадался взять лифчик Линг, и надеваю со вкусом подобранную белую рубашку с длинными рукавами, застегнув ее на одну пуговицу сверху. Мои волосы спутанные без кондиционера, но я расчесываю их и позволяю им свисать по моей спине.

Когда я замечаю обувь, которую он принес, на сердце становится тепло.

Черные кожаные балетки лежат на ковровом полу шкафа, и в данных обстоятельствах я не могу назвать более разумный выбор обуви. Я стараюсь не думать слишком много о Юлии и его заботе, но это трудно. Когда я обуваю их, чувствую, что они немного большие, но только чуть-чуть.

Оставшись довольна тем, как выгляжу, я выхожу из гардеробного шкафа, осторожно, чтобы излишне не давить на мою больную ногу. Юлий встает со своего места на кровати, сразу замечает мою хромоту и хмурится.

— Совсем забыл. — Его рот кривится. — Очень больно?

Не отрывая глаз от пола у его ног, я протягиваю руку, чтобы заправить выбившиеся пряди волос за ухо, и бормочу:

— Отрывать бинт от раны было не очень весело.

— Нет, — говорит он, его тон был мягким. — Вероятно, нет. — Он смотрит на меня внимательно, прежде чем проверяет свои наручные часы и вздыхает: — Мы должны идти.

Юлий поворачивается и выходит из комнаты, не сказав больше ни слова, оставив дверь открытой. Я воспринимаю это как открытое приглашение и следую за ним, как домашнее животное.

На этот раз я сижу на переднем сиденье черного, страшного внедорожника. И с того момента, как мы пристегнулись и были готовы ехать, Юлий начинает диктовать мне правила.

Нажимая кнопку на водительской стороне машины, все двери запираются одновременно, и когда машина трогается с места, Юлий начинает говорить:

— Я не хочу, чтобы ты меня неправильно поняла, Алехандра, поэтому будет лучше, если я расскажу тебе, как все будет происходить. Если ты попытаешься привлечь внимание прохожих, пока мы едем, я ударю тебя так сильно, как только можно, прямо в губы, и ты потеряешь сознание.

Я вижу не жестокого парня.

Это обнадеживает.

Я молчу, пока он продолжает:

— Если ты скажешь кому-нибудь, что тебя похитили, я выстрелю этим ублюдкам прямо в голову, прямо на улице, и пусть их смерть будет на твоей совести.

Опять же, хорошо быть предупрежденной. Но я и не ожидаю чего-то другого.

— Если ты попытаешься сбежать от меня — что было бы, мягко говоря, глупо, — я запру тебя в моем шкафу без еды и воды до тех пор, пока ты не умрешь с голоду, после чего доставлю тебя к Вито Гамбино и вернусь к своей прежней жизни.

Ой.

Это немного задевает.

Он не смотрит на меня всю дорогу, просто осторожно ведет машину, не сводя глаз с пути. В конце концов, автомобиль замедляется и останавливается около бунгало из красного кирпича в старом стиле.

— Ты ни на кого не будешь смотреть. Ни с кем не будешь разговаривать. Ты будешь вежлива и не будешь говорить, пока с тобой не заговорят, поняла?

— Я поняла, — неохотно произношу я.

Он кивает, слегка вздыхая, выглядя несколько успокоенным.

— Хорошо. Это очень хорошо.

Юлий выходит из машины и подходит к пассажирской двери как раз в тот момент, когда я собираюсь ступить на больную пятку. Я тихо шиплю и снова поднимаю ногу, чтобы снять давление, но Юлий оказывается рядом прежде, чем я успеваю моргнуть, поднимает меня с высокого сиденья внедорожника и осторожно опускает, пока обе мои ноги не касаются земли одновременно.

От мягкого запаха его лосьона после бритья у меня текут слюнки. Юлий пахнет божественно. Я с трудом сглатываю, затем моргаю, глядя на него, его руки все еще сжимают мою талию, и бормочу:

— Спасибо.

Он игнорирует мою признательность так же, как игнорирует мой теплый взгляд, и берет мою руку, кладя ее на сгиб своего локтя.

— Не дави на нее всем своим весом. Используй меня как костыль.

Я использовала людей, как средство, за которое я могу держаться всю свою жизнь, Юлий. Не проси меня сделать то же самое с тобой. Я боюсь.

Потому что я определенно могу привыкнуть использовать Юлия, как костыль. И он станет прекрасной поддержкой.

Нежный ветер сдувает мои волосы в спутанный комок, когда мы двигаемся синхронно. Мы молча идем к парадной двери дома, потому что, откровенно говоря, нам больше нечего сказать. Он делает шаг вперед и поднимает палец, чтобы позвонить в дверь. Вдалеке звонят колокола, и дверь распахивается.

Хорошенькая невысокая женщина с шикарными формами и кожей цвета расплавленного шоколада ахает, заметив Юлия. Джинсы, которые она носит, выглядят чрезмерно обтягивающими, а черная футболка с длинными рукавами облепляет ее большую грудь. Единственное, что здесь неуместно — это ее бело-розовые пушистые тапочки-зайчики. Ее карие глаза окружены длинными густыми ресницами, а длинные каштановые кудри свободно ниспадают на бедра. Ее раскрытый от удивления рот быстро превращается в улыбку.

— Ты сказал, что у тебя есть работа.

В уголках его глаз появляются морщинки, когда он отвечает:

— Я решил сделать перерыв.

Женщина откидывает голову назад и заливисто смеется.

— Полагаю, это самое основное преимущество работы на себя. — Она хмурит лоб и располагает руку на своем крутом бедре. — Ты что, так и собираешься там стоять?

Юлий ослепительно и радостно улыбается, сгребая маленькую женщину в свои объятия и легко покачивая ее, сжимая в руках. Она крепко обнимает его и хмыкает, когда Юлий прижимает ее ближе к себе, и именно в этот момент я решаю возненавидеть ее.

Они отстраняются, улыбаясь, как парочка влюбленных дураков, женщина обращает на меня добрый взгляд своих глаз, прежде чем вновь повернуться к Юлию.

— Так ты собираешься представить мне свою подругу, Джей, или как?

Джей? Она не только удостаивается его улыбки, но у нее еще и припасено для него прозвище...

Ага, так и есть.

Нах*й ее.

Я чувствую его взгляд на мне, когда глупо смотрю на женщину передо мной, а он неумело представляет нас.

— Тоня, это Ана. Ана работает со мной. — Он делает взмах рукой между нами, продолжая знакомить нас. — Ана, это Тоня.

Тоня берет мою ладонь в свои и лучезарно улыбается.

— Ох, проходите же. Что вы будете? Я могу сделать что угодно! Кофе, чай? У меня есть газировка, или я могу сделать Кулэйд? (прим. пер.: Кулэйд — напиток, приготавливаемый из порошка для фруктовых прохладительных напитков.)

Юлий тяжело выдыхает.

— Тоня, милая...

Милая?! Милая! Ох, теперь я буквально прихожу в ярость. Но самое печальное это то, что я даже не понимаю, почему это чувствую.

Да, ты прекрасно знаешь. Бросай прикидываться. Ты ревнуешь. Ты буквально позеленела от ревности.

Иногда я ненавижу свой мозг.

Тоня обрывает его на полуслове легким взмахом руки.

— Не заговаривай мне зубы своим «милая», брат.

Брат!?

Постойте-ка...

Я поворачиваю резко свою голову.

Она что и правда только что сказала «брат»? Эта красавица, Тоня, его сестра?

Она проходит вниз по коридору, и Юлий предлагает мне схватиться за его локоть. Я хватаюсь за него в поддержке, смотря на него озадаченным взглядом, а Юлий тем временем потихоньку подталкивает меня вперед. Тоня продолжает говорить сама с собой, когда достигает конца коридора:

— У меня так редко бывают гости. Жаль, что вы не предупредили, что приедете в гости, Юлий. В доме не убрано. Когда мы входим на кухню, она краснеет, выглядя растерянно, и со взглядом сожаления произносит, смотря на меня: — Я не ждала гостей.

Господи Иисусе, я сучка.

Ладно, ладно, может я была немного поспешна в своих суждениях. Я хочу исправить свою ошибку.

Мое ледяное сердце тает от доброты этой женщины. Она не умеет скрывать своих чувств.

Выдавливая улыбку, я убираю свою руку с локтя Юлия, делая шаг в сторону, и придвигаюсь к Тоне.

— Я надеюсь, ты не возражаешь против того, что я скажу, Тоня, но у тебя очень красивый дом. Я совершенно не вижу никакого беспорядка, про который ты говоришь. И я буду очень рада чаю. — Затем продолжаю говорить своим самым дружелюбным тоном: — Могу я тебе помочь?

— Ох, господи, спасибо, Ана. Ты слишком добра. Ромашковый подойдет? — Облегчение в ее глазах практически осязаемо, а напряженные плечи расслабляются, когда она улыбается мне в ответ. — Тогда, почему бы тебе не набрать воды, а я соображу нам всем что-нибудь перекусить?

Тоня пересекает кухню, направляясь к холодильнику, в то время как я беру пустую кастрюлю с плиты, набираю в нее воду и ставлю на огонь. Я беру пару разных кружек с подоконника, когда теплая ладонь хватает меня, сжимая мои небольшие пальчики. Юлий придвигается ближе, прижимается телом к моей спине, и его нежное тепло впитывается ко мне. Я прикрываю глаза и втягиваю его запах. Дрожь пронзает мое тело, когда он слегка прижимается губами к раковине моего уха и едва слышно произносит:

— Тебе не обязательно делать это.

Не оборачиваясь, я шепчу:

— Нет, — признаю я. — Не обязательно.

Но я сделаю. Не ради него, или же Тони, а для себя. Если что-то и осталось у меня, так это манеры. И когда большое тело Юлия удаляется прочь, я задаюсь вопросом, сколько мне осталось еще жить, но надеюсь, что мое доброе дело обеспечило мне один запасной день.

Глава 23

ЮЛИЙ

Напряжение наполняет мое тело, когда мы покидаем дом моей сестры час спустя. Дорога домой проходит в атмосфере тишины, за исключением небольшого гудения кондиционера. Мне не понравилось, как улыбнулась Алехандра, когда Тоня рассказала ей, как я присматриваю за ней и Кики. Я мог буквально видеть искорку надежды в ее взгляде. Этой искре ничего не стоило перерасти в пылающее пламя. Но я уничтожил любую надежду жесткими словами: «Я делаю это, потому что ты моя семья». Я повернулся и пристально посмотрел Алехандре в глаза, тем самым словно давая ей понять, что мне насрать на всех остальных.

В ее глазах царила эмоция, которую я не мог понять, возможно, отчаяние или что-то похожее. После этого Алехандра хранила молчание на протяжении всего нашего визита, она делала именно так, как ей было сказано, говорить только в том случае, когда с ней говорят, или когда выражение моей сестры становилось мрачным и обеспокоенным.

— Ана, — произнесла она, обхватывая ладонями свою кружку с чаем, тем самым согревая их: — Ты тоже вовлечена во всю эту незаконную и опасную деятельность, которой занимается мой брат?

Алехандра, кажется, потеряла дар речи, затем повернулась ко мне, вероятно, стараясь решить, как лучше ответить на этот вопрос. Когда она увидела, что я не собираюсь помогать ей отвечать, она опустила взгляд, смотря на стол и проводя мягко пальцами по рисунку на отполированном деревянном столе. На ее лице появилась грустная улыбка, когда она честно ответила моей сестре:

— Я и есть те самые незаконные и опасные дела, в которые вовлечён твой брат.

Изящная, даже находясь на краю неизбежной гибели.

Тоня моргнула, нахмурила задумчиво брови, прежде чем вздохнула. Она медленно покачала головой и легко рассмеялась.

— Это радует.

Моя сестра была явно не из тех, кого можно назвать тактичными.

— Тоня...

Она широко распахнула глаза и затем произнесла:

— Что такого я сказала? — Она посмотрела на Алехандру и заявила: — Она не так уж и плоха. Я должна признать, я ожидала кого-то похуже. Я в том плане, — сестра улыбнулась и фыркнула, — что она могла такого плохого натворить, Джей?

Я издал забавный смешок прежде чем придал лицу серьезное выражение и бросил на сестру сердитый взгляд.

— Ты даже не представляешь...

Тоня посмотрела на бледную Алехандру, потянулась и затем по-доброму похлопала ее по руке.

— Можешь не волноваться. Джей поможет тебе выбраться из неприятностей. — Моя сестра посмотрела на меня без тени сомнения в ее взгляде, с полной уверенностью, так словно я поместил звезды на ночное небо. — Разве не так, Джей?

Алехандра улыбнулась моей сестре, хватаясь за ее пальцы, как за спасательный круг. Но ее улыбка дрогнула, и, когда она заговорила, ее голос задрожал:

— Я даже не знаю, сможет ли он помочь мне. Я на самом деле очень крепко влипла. Моя собственная семья отреклась от меня.

Тоня уверенно заявила:

— Он обязательно поможет тебе. Это то, что он делает.

Алехандра издала смешок, и я прекрасно знал, о чем она думала. Она думала, как же моя сестра не права в своих суждениях, но не воспользовалась возможностью возразить ей. За что я был бесконечно признателен ей.

Мне не следовало допускать таких мыслей, но я не мог ничего с собой поделать. Я задался про себя вопросом, каково было бы привести Алеханду знакомиться с моей сестрой при совершенно других обстоятельствах. Я бы посадил ее рядом с собой, где такой женщине, как Алехандра, самое место, и был бы горд представить ее. Опустить руку на спинку ее стула, чтобы показать мое обладание этой женщиной и прикасаться к ней при каждом удобном моменте. Каждый придурок знал бы, что она принадлежит мне, и я бы обращался с ней, как с королевой, какой она и является.

Непрошеное видение оставляет горечь в моем рту.

Независимо от того, насколько отрицал это, я желал Алехандру. И не только для того, чтобы она согревала мою постель. Я хотел ее только для себя. Свет в ее глазах взывает к моей тьме, и все ее присутствие действует на меня успокаивающе. Алехандра понимала меня, понимала эту жизнь, понимала, каким образом вещи складываются в этой жизни. Тяжело быть такой грациозной и уравновешенной, когда ваша жизнь постоянно окропляется кровью, но Алехандра могла делать это с виртуозной легкостью.

Я хотел ее.

Я так отчаянно желал ее, что испытывал внутреннюю боль.

Но это не имело никакого смысла. Я никогда бы не смог обладать ею, и это чертовски убивало меня.

Возможно, при других обстоятельствах...

Теперь, когда мы едем по шоссе с едва слышным радио, я стараюсь сосредоточиться только на дороге, но не могу удержаться от вопроса:

— Почему ты ничего не сказала про меня сестре?

Она смотрит на меня с пассажирского кресла, прежде чем вновь разворачивается к окну и бормочет:

— Ну и что хорошего это бы принесло? Ясно как день, что она души не чает в тебе. — Она тихо вздыхает. — Я не собираюсь поганить твою жизнь из-за своих проблем.

— Тебе не стоит бояться меня, Ана. У меня нет никакой скрытой корысти. Тебе не нужно бояться, что я ударю в спину. — Она грустным взглядом смотрит на меня, не мигая. Я удерживаю ее взгляд еще мгновение, прежде вновь перевожу его на дорогу. — Я всегда бью в открытую.

Раздается забавный смешок.

— Ну, это большое облегчение.

Вся эта ситуация утомляет меня как морально, так и физически. Алехандра не понимает, что я веду борьбу с самим собой. Мои резкие слова звучат тихо и измученно:

— Так, бл*дь, и есть, ты неблагодарная шлюха.

Я чувствую, как она замирает, удивленная мерзким и неожиданным заявлением. Мои обидные слова повисают в воздухе, как неприятный запах.

Она хотя бы представляет, чего мне будет стоить сохранить ей жизнь?

Моей работы. Моих друзей. Моей гребанной жизни.

И эти вещи ни черта не значат для нее.

Ее молчание начинает доставать меня.

— Ты голодна?

— Эм, да. Да, голодна, — отвечает она осторожно и тихо. Так, словно я могу быть настолько грубым, чтобы лишить ее пищи. И внезапно меня настигает осознание, что ее осторожный ответ и реакция являются таковыми потому, что кто-то уже наказывал ее подобным жестоким образом. Но кто это мог быть?

— Бургеры подойдут?

Задумчиво моргая, она кивает.

— Конечно. Я имею в виду, я никогда не пробовала их прежде, но еда есть еда, не так ли?

Я не верю своим ушам, благодарный ей за то, что я сказал в злости, не сильно на нее не повлияло.

— Ты никогда не ела бургеры?

Ана сжимает губы, качая головой, и я не вижу ничего, кроме честности в ее глазах.

— Как вообще это возможно?

Крошечная улыбка растягивается на ее губах, и она закатывает глаза на этот вопрос.

— Нас воспитывали очень обособленно от всего, Юлий. Позже воспитание продолжалось в строгой, католической школе для девочек. Моим сестрам и мне не позволяли заводить друзей. У нас были только мы. Мы ели только дома или же в высококлассных ресторанах. Фастфуд не позволялся, хотя однажды мне и Веронике удалось подкупить одного из работников моего отца, чтобы он принес на еду. Общение с мальчиками было недопустимым. Я никогда даже не видела, как устроен мужчина до моей брачной ночи. Моя жизнь была... есть... — Она замолкает и хмурится на то, что не может подобрать подходящее слово, прежде чем прошептать: — Я бы многое изменила в моей жизни.

Горечь исходит от ее слов, и я так отчаянно хочу узнать больше о ней. Это замкнутый круг. Узнать больше о ней — это означает, подвергнуться риску, привязаться к ней. Не спрашивай вопросы, на которые так отчаянно желаешь знать ответы.

Алеханда что-то утаивает, и я планирую узнать, что это. Если мне понадобиться, то я подтолкну, если мне будет угодно — ткну ее по живому, отниму информацию, буду отрывать по кусочкам скрываемое, чтобы обнажить, и в конечном итоге она возненавидит меня, но это и есть жизнь.

Внезапно она злится.

— Почему ты так добр ко мне? Все было бы намного легче, если ты бы просто кричал на меня и бил, чтобы я выполняла твои приказы.

— Ты хочешь, чтобы я бил тебя? — я спрашиваю у нее с удивлением.

— Ну, конечно, нет, — признает она. — Но для нас это многое бы облегчило. Я бы точно знала, как себя чувствовать и вести, если бы ты вел себя таким образом. Я могу справиться с ненавистью и жестокостью. Но я не имею понятия, как вести себя с нейтральным отношением. — Она бросает на меня украдкой взгляд, прежде чем вновь посмотреть в окно. — Или может быть это и есть твой великий план. Возможно, ты хочешь, чтобы я чувствовала себя растерянной.

Я качаю головой.

— Нет. Никакого плана нет. Несмотря на то, как я с тобой обращаюсь, ты все еще моя пленница.

— Ох, Юлий, Юлий... — Она делает глубокий вдох, затем устало отвечает на выдохе. — Пленник больше не является пленником, если он не желает покидать тюремщика.

Черт бы ее побрал, она хороша. Но я не собираюсь клевать на эту уловку.

На этом смелом утверждении мы продолжаем наш путь, и на смену тяжелому диалогу приходит гнетущая тишина.

Глава 24

АЛЕХАНДРА

Во-первых, бургеры очень вкусные. Юлий заказал нам обоим шоколадные коктейли, и, должна признаться, я была немного потрясена.

Это звучало совсем не аппетитно. Но потом нам принесли еду. Один кусочек этого сочного, нежного мяса в булочке — и я была на седьмом небе. Я не слишком много думала о своей компании, только о том, сколько еды могу запихнуть в рот сразу. Жуя со смаком, я испытываю удовольствие, которое растекается от пальцев ног до самых кончиков волос на голове.

Потом я замечаю, что Юлий ухмыляется, глядя на меня почти ласково, и дразнящим тоном проговаривает:

— Ты ешь, как свинья. — Несмотря на все эти ужасные слова, он выглядит ужасно довольным этим видом.

С набитым ртом я смотрю на него, дернув подбородком в сторону кетчупа, стекающего по его подбородку, и отвечаю:

— Кто бы говорил, придурок.

Его улыбка становится шире, и я тянусь через стол за коктейлем, сделав глоток как раз в тот момент, когда во мне угрожает подняться икота... и… о боже... само небо не могло бы образовать лучшую пару, чем гамбургеры и коктейли.

Это теперь официально.

Если я не лопну от количества съеденной еды, то я буду счастлива за набранные килограммы.

У меня вырывается стон, и от возбуждения я стучу каблуками по полу в безмолвном наслаждении, крепко сжимая гамбургер обеими руками и закрыв глаза, пытаясь осознать, как это было удивительно, и как я могла упускать такой шанс. В уголках глаз Юлия собраются морщинки, когда он продолжает спокойно есть, наблюдая за мной.

Это будет первый из многих дней, когда я буду сомневаться во всем своем существовании. Прожила ли я хоть один день в своей жизни или просто существовала? Я мало что знала о мире, но о подполье знала очень много. То, от чего большинство женщин упало бы в обморок, я бы от этого даже не вздрогнула. Я была старой душой, запертой в теле двадцатичетырехлетней девушки, и здесь... сейчас... Юлий дал мне то, что я всегда буду лелеять в памяти.

Он показал мне, какой должна быть нормальная жизнь.

Он дал мне возможность пообщаться с его сестрой, показав, как должны взаимодействовать обычные братья и сестры. Он угостил меня гамбургерами. И хотя я никогда бы в этом не призналась, но я бы отдала Юлию все, что бы он ни попросил.

Я думаю, что уместно было бы поблагодарить его. Откусив еще один большой кусок гамбургера, я бормочу:

— Так что... спасибо.

Когда его лицо становится серьезным, я жалею, что не держала рот на замке. Но потом он сглатывает и говорит, не сводя с меня глаз:

— Пожалуйста.

Я с облегчением опускаю взгляд на стол и с улыбкой доедаю свой гамбургер.

***

— Черт побери, Линг!

Юлий в бешенстве.

Он кричит, причем довольно громко.

Затем следует мягкий стук, потому что он ко всему прочему ходит туда-сюда. И с этими тремя словами наше доброе утро превращается в дерьмо.

Как только мы вернулись и увидели, что Линг стоит у кухонной плиты, готовя себе латте на модной кофеварке, принадлежащей Юлию, он остановился, как вкопанный, и я врезалась ему в спину. Он посмотрел на свои наручные часы, потом задал ей вопрос:

— Ты рано вернулась. Что-то случилось?

Она красиво наклонила голову и выдавила из себя улыбку.

— Вообще-то это забавная история. — Но в ее голосе не было юмора, указывающего на то, что она была проклятой лгуньей, и в том, что произошло, не было ничего смешного.

Линг начала объяснять, что произошло, а Юлий все больше и больше напрягался, а я в свою очередь попятилась из кухни. В конце концов, Линг добралась до кульминации своей истории, и Юлий разразился гневом. Он ходил по кухне еще некоторое время, бормоча что-то себе под нос, и время от времени указывал на нее пальцем и орал.

Мое тело тревожно напряглось, я наконец сумела выскользнуть из кухни, бросилась в комнату Юлия и сидела на кровати, прижав колени к груди, ожидая, когда буря пройдет.

Но Линг продолжала высказывать свое мнение, не подозревая — или очень хорошо осознавая — о топливе, которое она подбрасывала в огонь. Спор достиг своего апогея, когда Линг потеряла самообладание и прокричала:

— К черту твою самодовольную задницу, босс.

Что-то зашуршало, зазвенели ключи от машины.

— Я ухожу. Я, черт побери, сваливаю. Я собираюсь найти кого-нибудь, чтобы трахнуть, и знаешь, что? — Ее каблуки стучали все дальше и дальше. — Я буду называть его папочкой! — И перед тем как хлопнула входная дверь, она взвизгнула: — И ему это понравится!

Машина тронулась с места, резко набрала обороты и умчалась прочь, рассыпая гравий по двору из-под шин, вызывая в густой тишине звон и звяканье.

В напряженной тишине после маленького противостояния Юлий громко вздыхает, а потом... ничего.

Я долго жду, когда он придет и найдет меня, но он не приходит.

После нескольких минут оглушительного молчания я решаю выйти из безопасной тишины комнаты и поискать его. Мне не нужно далеко ходить. Я заглядываю за угол и вижу, что он сидит за обеденным столом, закатив рукава до локтей, опустив голову и массируя пальцами виски.

Мое появление, похоже, было достаточно громким, чтобы предупредить его о моем присутствии, потому что он смотрит вверх, выпрямляясь, глядя с достоинством. Поэтому я говорю единственное, что могу придумать:

— Мне очень жаль.

Его плечи немного расслабляются, и он качает головой.

— Это не имеет значения.

— Это не выглядит так, будто не имеет значения. — Чувствуя себя смелее от его спокойного поведения, я вхожу в комнату и медленно направляюсь к ближайшему креслу. — Это определенно звучало как проблема.

Его глаза сосредоточены на пустом стуле напротив него, когда он произносит:

— Все, что связано с Линг, — это проблема. Но это всего лишь она. Она вся в адском огне и молниях. С ней никогда не бывает скучно. Ты либо любишь ее, либо ненавидишь, третьего не дано.

Мое сердце замирает.

Я почти уверена, что мне ближе всего второй вариант, но Юлий... он явно любит ее. И от этого у меня сводит живот.

— Я уверена, что она придет в себя, — говорю я, чтобы поддержать разговор, не очень-то желая, чтобы она это сделала.

Юлий даже не смотрит на меня, и я чувствую себя никчемной.

— Так и будет. Все всегда налаживается в итоге.

Тишина, которая следует за этим, сначала комфортная, но вскоре напряжение нарастает, потому что я не могу больше держать язык за зубами.

— Линг... — начинаю я. — Она действительно собирается найти кого-то, чтобы... — Мой рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной из воды на сушу, но я не могу закончить свой вопрос.

— Да, — рычит он, скривив губы в отвращении.

Мое сердце болезненно сжимается.

Может, я неправильно понимаю их отношения?

Конечно, Юлий никогда не будет смотреть на меня в сексуальном плане. Он слишком профессионален. Мало того, он ненавидит меня за те неприятности, которые я ему доставила. Я бы все отдала, чтобы между нами все стало лучше. Я жажду безмятежного, но спокойного присутствия, которое излучает Юлий. Смесь покоя и гнева, хаоса и красоты в одном лице.

В то время как дни пролетали со скоростью света, мой отчаянный ум прошел через все сценарии. И все они возвращаются к одному возможному решению. Я могу это сделать, я уверена в этом. На это потребуется время, которого у меня нет, но я буду умнее.

Я могу это сделать. Знаю, что смогу.

По крайней мере, надеюсь, что смогу.

Я заставлю Юлия влюбиться в меня.

Я терпеливо жду, на этот раз медитируя.

Ссора с Линг выбила Юлия из колеи достаточно, чтобы пойти принимать душ, не заперев меня в комнате, и хотя эта мысль взволновала меня, я задала себе вопрос.

Если бы предприняла попытку побега, то куда бы подалась?

В настоящее время я была ходячей мишенью. Не говоря уже о том, что у меня не было ни денег, ни одежды, ни друзей.

Мои шансы там, на улице, за пределами этого дома, были гораздо меньше, чем здесь, с Юлием.

Я на цыпочках вхожу в его спальню и легко бросаю с себя одежду, войдя в его шкаф и, не торопясь, выбирая что-нибудь более удобное, чтобы переодеться. Когда я смотрю на себя, то закрываю глаза и с трудом сглатываю, говоря себе, что это единственный шанс, который у меня остался.

Линг ушла. Кто знает, когда она вернется? Я надеялась, что это будет позже, потому что она была сукой, которая ясно дала мне понять свою позицию.

Она чертовски ненавидит меня.

Теперь, стоя у кухонной раковины и глядя на пустой, но опрятный двор, я поклялась сделать все возможное, чтобы одержать вверх.

От мягкого шлепанья его ног, когда он подходит ближе, мое сердце начинает бешено колотиться.

Я могу это сделать.

Я чувствую на себе взгляд Юлия еще до того, как он начинает говорить:

— Что ты делаешь, Ана? — Его вопрос опускается на меня с огромной тяжестью, по крайней мере, с большей, чем я могу вытерпеть.

Моя пятка пульсирует, когда я медленно поворачиваюсь, и он смотрит вниз на то, во что я одета. Его глаза проходятся по каждой видимой части моего тела, где одежда соприкасается с кожей.

— О, детка. — Он делает хищный шаг по направлению ко мне, поднимает на меня глаза и издает тихое рычание: — Это была очень-очень плохая идея.

Того, как он смотрит на меня, достаточно, чтобы мое тело восхитительно содрогнулось. Я не могу произнести ни слова. Все, что могу сделать, это неловко поправить рубашку под его цепким взглядом и издать хриплый вздох.

Воздух шипит с приглушенным гулом и с каждым медленным, рассчитанным шагом мое сердце бьется все быстрее и быстрее, пока я не чувствую, что готова упасть в обморок от давления его присутствия. Я с трудом сглатываю, и мой рот слегка приоткрывается. Прижимаюсь спиной к кухонному столу, удерживая себя на ногах.

Юлия слишком много, и по видимым морщинкам его улыбающихся глаз он это понимает.

Сделав один шаг вперед, он толкает меня, возвышаясь надо мной, но его присутствие нисколько не пугает. Его слова теплые, сочащиеся медом:

— Ты уверена в этом, маленький воробышек? — Кончики его пальцев начинают скользить по моей коже от локтя, спускаясь вниз. Его длинные пальцы замирают, затем обвиваются вокруг моего запястья, крепко удерживая меня на месте.

Нет. Совсем не пугает.

Мои взгляд трепещет от сдерживаемого желания, и я откидываю голову назад, чтобы посмотреть на него, мечтательно моргая. Мой взгляд останавливается на его полных губах, и я замечаю его наполовину настороженное выражение лица. Мои губы пересыхают, и я провожу кончиком языка по ним, чтобы увлажнить, и киваю в молчаливом согласии. Юлий отпускает мое запястье, и потеря контакта почти заставляет меня содрогнуться в безмолвном плаче.

Его лицо слегка смягчается в знак согласия, когда он чуть сгибает колени, кладя руки на мои бедра, и одним плавным движением поднимает и усаживает меня на холодную столешницу. Мое тело покрывается мурашками. Он придвигается ближе, его тело располагается между моими разведенными в стороны ногами, пытаясь подобраться как можно ближе ко мне. Его большие руки соскальзывают с моих бедер, чтобы сжать мою задницу, и мои руки поднимаются, чтобы обнять его за плечи, в то время как нежный румянец согревает мои щеки.

Юлий удерживает меня здесь, рядом с ним, в этом странном объятии, и его холодные голубые глаза не отрываются от моих, пока его руки блуждают по моему телу, лаская и разминая мою мягкую плоть. Его прикосновение наэлектризовано, и я ловлю себя на мысли, что кусаю губы, пытаясь не застонать от одного его прикосновения.

У меня внутри пылает огонь. Пылающее местечко между моих бедер слегка пульсирует.

Мои бедра, мои голени, моя спина, плечи и шея... ни одно из этих мест не защищено от его эротических прикосновений.

Юлий прижимается своим лбом к моему, закрывая глаза, когда его чудесные руки скользят вниз по моей спине, чтобы остановиться на моих бедрах. Он замирает на мгновение, прежде чем придвинуться ближе. Разочарование заставляет меня приблизиться, но он держит меня крепко. Я поднимаю свое лицо к нему, и моя верхняя губа касается его полной нижней. Мое сердце колотится, а руки начинают дрожать. Я почти до боли сжимаю его плечи.

Хватит прелюдий.

Мне нужен его рот больше, чем мой следующий вдох.

Юлий отстраняется на дюйм, и его рука поднимается, чтобы обхватить мою щеку, его большой палец нежно, но твердо проходится по моим приоткрытым губам. Мои руки соскальзывают с его плеч вниз по покрытой материей груди, мои ногти мягко царапают его ребра, пока я не оказываюсь там, где хочу быть.

Срань господня, я так близка к оргазму.

Боже мой, Юлий — это больше, чем я ожидала. Больше, чем рассчитывала.

Он стягивает ловкими пальцами белую рубашку, заставляя мои цепкие пальчики отпустить его на мгновение, прежде чем я снова вцепляюсь в его плечи.

Секундная пауза, и мне хочется плакать. За эти несколько минут Юлий заставил меня почувствовать себя лучше, чем когда-либо Дино.

Мои губы начинают дрожать.

Этот момент с Юлием стал самым отчаянным опытом, который у меня был за всю мою жизнь. Опыт, изменивший мою жизнь.

Он пристально смотрит в меня, и я с той же сосредоточенностью отвечаю на его взгляд. Никто не произносит ни слова. Ничто не имеет значения, только не сейчас.

То, что началось с моего желания влюбить его в себя, закончилось моим желанием большего, чем все, что я когда-либо хотела.

К черту план. Мне нужно это, нужен Юлий.

Его руки останавливаются на моих бедрах и, не спрашивая, он скользит ими вверх в попытке получить доступ к самой интимной части меня. В момент паники я издаю тихий стон, и выражение его лица становится отсутствующим. Юлий останавливается, демонстративно проводя ладонями по одежде. Он придвигается вплотную ко мне, обхватывая меня сильными руками за талию, прижимая меня к себе, и когда он это делает, его уже твердый член входит в меня. От этого движения мои глаза закрываются, и я издаю тихий стон.

Я не ожидаю нежности, но когда его рот захватывает мой в глубоком, обжигающем поцелуе, я стону, и мое тело охватывает жар от мурлыкающего звука, исходящего из глубины его горла.

Боже. Дерьмо. Я идиотка.

Почему я позволила этому случиться?

Я не ожидала, что буду так взволнована. Совсем не ожидала, что на меня это подействует.

Я официально затеяла то, с чем вряд ли смогу справиться. Я знаю это, потому что Юлий Картер обладает губами, за которые можно отдать все, и теперь, когда я попробовала его на вкус, боюсь, что это чувство желания никогда не будет утолено в полной мере.

Я опьянена вожделением и никогда не чувствовала себя так раньше. Это сбивает с толку.

Сидя на кухонном столе, одетая только в его рубашку и трусики, я обхватываю руками его шею, пока он нежно покусывает и посасывает мою нижнюю губу, и понимаю, что никогда в жизни не чувствовала себя так естественно, как в объятиях Юлия Картера.

Он протягивает руку, чтобы взять мое лицо в свои ладони. Глядя мне в глаза, он пристально всматривается в них.

Что он там ищет?

Я не уверена. Но когда я улыбаюсь ему, то почти слышу скрежет шестеренок в его голове.

Отпустив мое лицо, как будто это самое трудное, что ему когда-либо приходилось делать, он делает шаг назад, подальше от меня.

Нет.

— Юлий.

Не делай этого. Пожалуйста, не делай этого.

Мой голос, не более чем шепот:

— Не смей, Юлий.

Пожалуйста. Пожалуйста, не оставляй меня. Я нуждаюсь в тебе.

О, боже, он мне нужен.

Голос дрожит:

— Юлий, не смей уходить от меня.

Он избегает моего пронзительного взгляда и делает еще один шаг назад, фактически ломая то немногое, что от меня осталось. Он грубо произносит:

— Мы не должны этого делать, Ана.

Я моргаю, глядя на него. Мои брови хмурятся в замешательстве.

— Нет же, мы должны! Да, именно должны. Потому что это кажется правильным. Когда что-то чувствуется так хорошо, это именно то, что мы должны делать.

Он усмехается, потом качает головой, как будто это я глупая.

— Ты не знаешь, что чувствуешь. Ты запуталась.

Я слышу его слова, но не признаю этого. Да, я запуталась. Мне чертовски не по себе.

Пронзительная боль в моем сердце разжигает мои эмоции, пока внезапно я не чувствую боль внутри. Мой голос низкий, я четко произношу каждое слово:

— Черт, не смей говорить мне, что я чувствую. В моей жизни было много плохого. Я знаю, что кажется правильным.

Но он снова отступает, и я в полном отчаянии заявляю:

— Если ты сейчас уйдешь от меня, я никогда больше не буду с тобой.

Его глаза сужаются на мгновение, прежде чем он разоблачает мой блеф, поворачивается и уходит. И прежде чем выйти за дверь, он бормочет:

— Это только к лучшему.

Я обхватываю себя руками, борясь с холодом, который Юлий оставил в комнате после себя. Но я не заплачу.

Ни за что.

Глава 25

ТВИТЧ

— Ты чертов идиот. Безумный. Болван. — У Итана Блэка сегодня плохой день. — Ты хоть представляешь, чего нам это стоило?

Я грызу ноготь на большом пальце.

— Просвети меня.

— Это был фальшивый адрес, Твитч. Там никого нет. Nada (прим. пер. с исп.: — Ничего). Буквально ничего. Тщательно спланированная операция спецназа пропала впустую. Еще одна возможность на ветер. — Кулаки Итана сжимаются так сильно, что костяшки пальцев белеют. Он шагает вперед с угрожающим выражением на напряженном лице. — Если ты будешь издеваться надо мной, парень, то сгниешь за решеткой. Я клянусь в этом.

Я наклоняю голову и бросаю на него невозмутимый взгляд.

— Ты выглядишь немного напряженным, Блэк. Могу я посоветовать тебе использовать больше клетчатки в твоем рационе?

— Твитч. — Шеф вмешивается прежде, чем Итан может потерять самообладание. — Что случилось? Я думаю, мы ясно дали понять, что если мы не получим свою часть сделки, то и ты тоже ни хрена не получишь. — Он в замешательстве хмурится. — Почему ты играешь с нами в игры?

— Ты же не думал, что я дам тебе полный адрес, правда? — Выражение досады на их лицах выглядит чертовки прекрасно.

— Тогда что? — Итан хочет перейти к делу.

Я отрицательно качаю головой.

— Ты думаешь, я поверю тебе на слово, что ты взял этих парней? Да ладно, — я фыркаю от смеха. — Ни хрена подобного.

Итан Блэк громко вздыхает, прежде чем закатить глаза и крикнуть:

— Что ты хочешь?

Мое желание очень простое.

— Я хочу быть там. В качестве свидетеля. Тогда ты получишь от меня больше информации.

Шеф выглядит невозмутимым.

— Нет, Твитч. Теперь ты просишь слишком многого.

Итан обходит стол, чтобы выглянуть в стеклянную дверь кабинета.

— Ни хрена подобного. Я не собираюсь вводить тебя в игру, тем более, когда мы будем брать их.

Я небрежно пожимаю плечами.

— Тогда, полагаю, вы зашли в тупик. — Я встаю и начинаю уходить. — Я оставлю вас наедине. — Поворачиваюсь к шефу. — Я бы пожелал тебе удачи, но... — я слегка ухмыляюсь: — не хочу делать этого. — Подхожу к Итану, который стоит спиной ко мне, преграждая мне выход, и говорю: — Проваливай на хер с моего пути, Блэк.

Итан поворачивается, его лицо насторожено, губы сжаты в тонкую линию.

— Если ты кинешь меня, то я сделаю то же самое в ответ.

— Я не собираюсь никого кидать, — повторяю в сотый раз. — Я просто, бл*дь, хочу вернуться домой, быть с моим сыном, быть с моей женщиной. Вот и все.

Я вижу момент, когда он проигрывает свою внутреннюю борьбу. Он глубоко вздыхает и крепко закрывает глаза, лицо его искажено болью.

— Ладно, — тихо бормочет он, потом снова громче. — Окей. — Его глаза открыты, и он смотрит в сторону начальника. — Подготовьте его через два дня. Мы выдвигаемся на рассвете.

Мои эмоции вспыхивают яркой вспышкой, но я сдерживаю их. В этот момент у меня в голове мелькает только одна мысль.

Моя взяла, ублюдок.

Глава 26

АЛЕХАНДРА

Что-то изменилось в Юлии накануне вечером.

То, что произошло между нами, все еще висело в воздухе, когда я вошла в его спальню, картинно спокойная. Я все еще ощущала его вкус на своих губах, чувствовала его тело рядом со своим, но я сказала себе стряхнуть его, что если буду думать об этом, то это причинит мне больше вреда, чем ему. Поэтому сделала все, что могла, и притворилась, что ничего не произошло, что между нами не было ни поцелуя, ни мгновения.

Линг не вернулась домой к полуночи, и когда он пробормотал что-то насчет отбоя, было очевидно, что он беспокоится о ней. Я задумалась, почему бы ему просто не позвонить ей и не потребовать, чтобы она вернулась домой. В конце концов, он был ее боссом.

Но это не мое дело. Мое дело было в том, что произошло, когда я вошла в спальню. Я ждала чего-то.

Но ничего не было.

Вообще ничего.

Он не приковал меня к себе, не приковал к изголовью кровати, не угрожал мне словесно, он просто оставил меня в покое. Тем не менее, Юлий запер нас обоих в своей спальне, и хотя я ожидала, что он прочитает мне лекцию о том, что произойдет, если я сбегу, он просто разделся, переоделся в пижамные штаны, выключил свет и скользнул в постель, не глядя на меня и не говоря ни слова, повернувшись ко мне спиной, как будто меня там и не было.

Моя эмоциональная реакция была, по меньшей мере, озадачивающей. То, что он не обращал на меня внимания, игнорировал меня, как будто я была ничем, начинало вызывать у меня любопытную реакцию.

Я скучала по его взгляду, по тому, как они крепко держали меня, приклеенной к месту. Сильное чувство желания заставило мою грудь болеть.

Его безразличие было не только поразительным, но и обидным. Совершенно нелепо и иррационально, я знаю. И частичка моего разума задумалась, не начинается ли у меня Стокгольмский синдром.

Так не пойдет.

У меня был план, и я его придерживалась, в какой-то степени. Если я собиралась довести дело до конца, то не могла начать привязываться к иногда страшному, но чаще внимательному мужчине.

Это было нечестно. Из всех мужчин, с которыми мне приходилось иметь дело, я выбрала того, кто будоражил бабочек в моем животе смиренным взглядом этих бурных голубых глаз.

Как может человек просто перестать испытывать к кому-то влечение?

Я не была уверена, что это возможно.

Моя мать часто говорила, что когда мужчина может завладеть вниманием женщины, не сказав ни слова, это приведет к катастрофе. А для меня это был Юлий. Несмотря на советы моей матери, я хотела раздвинуть границы. Мне нечего было терять. Буквально нечего.

Моя собственная жизнь была потеряна. У меня не осталось ничего, на что играть... кроме моего тела.

Это было похоже на катастрофу, так как я знала, что все закончится трагедией, но не заботилась об этом ни в малейшей степени.

Это было безрассудно и безответственно, и я не была уверена, что мне есть дело до последствий, какими бы они ни были.

Когда я лежала в темноте, легкая улыбка тронула мои губы. Расширение границ звучало все более и более волнующе с каждой минутой.

Было очень волнующе делать что-то, что не было на благо семьи.

Я была сама по себе, не отвечала ни за кого и ни за что, кроме собственной задницы, и я сделаю все, что нужно, чтобы прожить еще один день.

Завтра я упрусь руками в стену, которая называется Юлий, и буду толкать ее.

Линг возвращается сразу после рассвета, и видимое облегчение в движениях Юлия приводит меня в ярость.

Я просыпаюсь вскоре после восхода солнца и не собираюсь будить Юлия. Вместо этого выскальзываю из кровати и бесшумно двигаюсь в ванную, оставив дверь приоткрытой лишь чуть-чуть. Я быстро принимаю душ, заметив, что кто-то поставил кондиционер для волос там, где его не было накануне. Возблагодарив небеса, я наношу целую кучу кондиционера на свои густые волосы, массируя их и оставляя их работать в течение минуты, пока я намыливаюсь и ополаскиваюсь.

После того, как смываю кондиционер и выхожу из душа, настает время, чтобы начать толкать.

Я не спеша вытираюсь большим банным полотенцем, висевшим у душевой кабинки, а запасное использую в качестве тюрбана для своих мокрых волос. Подойдя к туалетному столику, вытираю рукой конденсат с зеркала и смотрю на себя.

Мое тело... Ну, это не очень приятно. Оно повреждено большим количеством способов, чем человек может сосчитать, и не все травмы видны невооруженным глазом. Язык тела имеет большое влияние на то, что я собираюсь сделать, и мне нужно быть деликатной.

Обернув полотенце вокруг себя высоко на груди, я замечаю зубную щетку, висящую у раковины, и улыбаюсь. Пролив на нее воду, я наношу небольшое количество зубной пасты и, все еще ухмыляясь, кладу в рот, чтобы почистить зубы. Заставив себя протрезветь, я окликаю Юлия, намеренно используя прозвище, которым называла его сестра.

— Джей?

Он отвечает сразу же, грубо, давая мне понять, что хорошо знает, где я нахожусь.

— Да.

Ноги сами несут меня к двери ванной, и, взявшись за ручку, я слегка приоткрываю ее, выглядывая. С нейтральным выражением лица я говорю ему:

— У меня нет нижнего белья.

Юлий встал, не глядя на меня, и выходит из комнаты. Я знаю, куда он направляется, и, клянусь богом, он собирается уделить мне свое внимание, когда вернется.

Я сбросаю полотенце с головы, провожу пальцами по длинным волнистым прядям и смотрю на себя в зеркало. Полотенце на груди я слегка ослабляю, ровно настолько, чтобы открылась ложбинка между грудями. Я слизываю остатки зубной пасты с губ, оставив их блестящими и розовыми.

Когда Юлий возвращается в комнату и поворачивается, чтобы оставить одежду в шкафу, как я просила накануне, я кричу:

— Сюда, пожалуйста.

Мгновение спустя дверь открывается шире, и его сонные глаза встречаются с моими, слегка расширяясь, прежде чем двинуться вниз, затем еще дальше, к моему теперь уже сколотому педикюру, затем снова вверх, останавливаясь на моем почти несуществующем декольте, прежде чем достичь моего лица.

Угу. Не обращай на меня внимания, сукин сын.

Но затем на его лице мелькает легкое раздражение.

— Это моя зубная щетка.

Я оставляю ее во рту, когдаберу предложенную одежду из его протянутой руки. Держа сверток в руках, я невинно моргаю, вынимая синюю зубную щетку изо рта, прежде чем очень, очень медленно облизать губы.

— У меня ее тоже нет.

Я знаю, что привлекательна. И не потому, что я напыщенная стерва, а потому что это факт. Это была единственная вещь, которую мне говорили за все годы моей жизни. Кому какое дело, что я была круглой отличницей в старшей школе? Точно не моей семье. Я всегда была хорошенькой, что бы это ни значило.

Трудно было не заметить, как мужчины смотрели на меня. Эти взгляды обычно заставляли меня чувствовать себя неловко. Именно так Юлий смотрел на меня во время нашей первой встречи в доме, в тот день, когда Дино был вычеркнут из моей жизни, впервые эти взгляды были встречены с радостью. В тот день Юлий больше не бросал на меня таких взглядов, и я буду проклинать его вечно.

Он приходит в себя.

Черт, он уже надел маску.

Притвориться, что я не вижу, как его глаза блуждают по мне, трудно, но я возвращаюсь к зеркалу, больше не глядя на него, позволяя ему смотреть на себя.

— Спасибо за кондиционер.

Нет ответа.

— Мне понадобится несколько вещей, если ты не возражаешь.

По-прежнему никакого ответа.

— Ничего особенного, просто бритва для ног и подмышек, может быть, какой-нибудь женский дезодорант, — говорю я, взяв его дезодорант и обильно опрыскивая подмышки: — Бюстгальтеры, трусики и ножницы, чтобы я могла подстричься.

Гул гнева в воздухе заставляет меня подавить понимающую усмешку. Я намеренно веду себя, как избалованная девочка. Мне нужна реакция, и я совсем не была готова к той, которую собиралась получить.

Юлий делает один угрожающий шаг в ванную, и я поворачиваюсь спиной к туалетному столику, ожидая его приближения. От короткого взгляда на его босые ступни и длинные мускулистые ноги мое сердце бьется быстрее. Нахмурившись, он всматривается в мое лицо, и тишина убивает меня.

— Ты думаешь, это чертов отель?

Еще один шаг ближе, и когда я отступаю, моя прикрытая полотенцем нижняя часть спины соприкасается с прохладным мрамором туалетного столика. Я поймана. Отступать уже некуда.

Мои губы приоткрываются в удивлении от агрессии, которая исходит от этого спокойно произнесенного вопроса.

Щеки вспыхивают, я качаю головой.

— Ты думаешь, я твой гребаный дворецкий? — Его челюсть теперь выглядит, как сталь.

Я с трудом сглатываю, мой голос ослаб:

— Я не прошу многого. Я не просила тебя быть здесь, Юлий. Не будь неразумным.

Он делает еще один шаг, на этот раз большой, и встает рядом со мной, глядя на меня сверху вниз такими холодными глазами, что их можно назвать только ледяными.

— Давай подведем итоги, хорошо? — О, мне не нравится, как это звучит. Юлий наклоняется, заглядывая мне в лицо, и его тихие слова почему-то кажутся мне громче крика. — Ты врываешься в мою жизнь, обрываешь жизнь невинного человека по причинам, которые не хочешь мне раскрывать, портишь мою репутацию и портишь все мои дела в течение часа, ставишь меня в неловкое положение, заставляешь меня преследовать тебя на полпути в соседний округ, отягощаешь мою жизнь одним своим присутствием и занимаешь мое пространство, мое личное пристанище, куда я иду, чтобы избавиться от такого дерьма, как ты. — Господи, это ранит сильнее, чем следует. — И ты считаешь, что имеешь право просить меня о чем угодно? — Его ноздри раздуваются от едва скрываемой ярости, а глаза сверкают. — Сука, пожалуйста, я прошу тебя дать мне повод надрать тебе задницу, и, прямо сейчас, ты приближаешься к этому.

То, что он шепчет дальше, несколько сбивает с толку.

Его рука медленно поднимается, и он нежно касается пальцами пряди моих волос, случайно задевая мое плечо, отчего оно покрывается гусиной кожей. Обдувая теплым дыханием мою щеку, он бормочет:

— Ты не стрижешь свои волосы. Никогда больше не спрашивай меня об этом.

С этими словами он разворачивается на пятках и выходит из ванной, с легким хлопком закрыв за собой дверь.

Боль пульсирует во всем теле, мое дыхание застывает, делая мои конечности слабыми. Поднеся пальцы к губам, я задерживаю их на месте.

Я ждала реакции и, да, получила ее. И эта реакция потрясла меня.

Но тогда почему мне показалось, что я была более взволнована, чем Юлий?

Я стряхиваю с себя эту мысль и медленно поворачиваюсь, чистя зубы в полной тишине, надеясь, что с этого момента утро станет лучше.

Проходит около часа, прежде чем раздается звук медленно, тихо открывающейся входной двери. Дверь тихо закрывается, и по коридору раздаются мягкие приглушенные шаги.

Проходя мимо кухни, Линг заглядывает внутрь и останавливается, держа каблуки в одной из своих тонких рук. Потрясение быстро проходит, и, гордо задрав нос, она направляется на кухню, как будто ничего не случилось.

С кошачьей улыбкой на красивом не накрашенном лице она проходит мимо меня, не оглядываясь, и направляется к кофеварке, где стоит Юлий.

— Утро.

Одетый в синие джинсы и белую футболку с длинными рукавами, его плечи расслабляются, когда беспокойство о том, что у него нет его драгоценной Линг, почти исчезает, и он подносит свою кружку кофе к губам и делает глоток.

— Повеселилась?

Ее тон был уклончивым.

— Да, конечно.

Он смотрит на нее поверх своей кружки.

— Так кто же это был на этот раз? Чип? Норман?

Я смотрю, как она задумчиво смотрит на него, прежде чем дерзко ответить:

— Я никогда не слышала его имени, но я получила чертовски хороший ответ, когда назвала его папочкой.

Я уверена, что он разорвет ее на части этим умным комментарием. Вместо этого, к моему большому отчаянию, Юлий опускает подбородок, слегка качая головой, а его тело сотрясается от беззвучного смеха.

Все отношения с Линг — это... вы либо любите ее, либо ненавидите ее, третьего не дано.

Разве не это он сказал?

Одно я знала точно, мы с Линг никогда не будем друзьями. И то, что я собиралась сделать, должно было укрепить нашу ненависть друг к другу.

Я встаю со своего места за обеденным столом, подношу пустую кружку из-под кофе к кухонной раковине и споласкиваю ее. Боковым зрением вижу тот самый момент, когда она замечает одежду на мне.

— Эй, сука. Ты рылась в моем шкафу? — спрашивает она, едва скрывая гнев при этой мысли.

С выражением ангельской невинности я опускаю взгляд на широкие льняные брюки и кашемировый свитер цвета ирисок, прежде чем поднять на нее глаза и ответить:

— Джей принес их, пока я принимала душ сегодня утром. Надеялась, все было в порядке.

Тон. Инсинуация. Ложное чувство близости. В коротком предложении было все.

Я нацелилась на попадание.

И мой живот согревается, когда я вижу, что моя стрела попадает в цель.

Самодовольное выражение лица Линг дрогнуло. Она прищуривается, глядя на меня, а потом все так же смотрит на Юлия.

— О, уже «Джей»? — Оттолкнувшись бедром от стойки, она направляется к выходу из кухни. — Ну, я устала. Я не спала всю ночь. — Она переводит взгляд с меня на Юлия. — Я позволю вам с Джеем вернуться к тому, чем вы занимались до моего приезда.

Мы смотрим, как она поднимается по лестнице, и проходит целая минута, прежде чем Юлий говорит:

— Я не знаю, что, черт возьми, это было, но не играй с ней, Алехандра. Она не очень хорошо играет, и когда она решает, что хочет играть, это только потому, что она планирует выиграть.

Разве не все так делают?

Мое лицо становится жестким, когда я отвечаю:

— Спасибо за предупреждение, но я не играю в игры.

Моя жизнь — это не чертова игра. Это серьезно.

Он отвечает мне с небольшим огнем:

— Конечно. Ты сделала это со мной только что в душе, а теперь ты делаешь это с Линг.

— Нет, это не так, — я говорю слишком быстро, и моя вина очевидна.

Его полные губы изгибаются в уголках, и, подняв руку, он почесывает свою щетину.

— Детка, — начинает он, — такие люди, как я и Линг, изобрели тактику манипуляции. Никто не может сделать это лучше, чем мы. Ты совершаешь ошибки новичка и выдаешь себя. — Его полуулыбка смягчает все лицо, и оно прекрасно. — Просто остановись, и мы все прекрасно поладим.

Я хмурюсь и отворачиваюсь, чтобы он не мог видеть внутреннюю борьбу, нарастающую в моих глазах.

Я что, выдала себя? Как?

Мои плечи опускаются от осознания того, что он следил за мной с того момента, как проснулся. Раздается тихий звон его кружки, поставленной в раковину, и я чувствую его у себя за спиной.

От того, что он говорит дальше, все мое тело холодеет от ужаса.

— Хочешь, я прикончу твоего отца ради тебя?

Мои глаза широко раскрыты, я поворачиваюсь к нему и разеваю рот, прежде чем выкрикнуть:

— Что? Нет! Не смей!

Его лицо выжидающее, он мягко кивает, а затем произносит:

— Вот кто ты, Алехандра. Ты не соблазнительница. Ты не интриганка. Ты носишь свое сердце в рукаве. Так что, о чем бы ты ни думала, остановись и просто будь собой.

Он убил меня своими словами, и мне было стыдно от жгучего жала слез, обжигающих глаза. Я моргнула в ответ.

— Я не слабачка.

— Нет, — без колебаний соглашается он, но смотрит на меня под другим углом. — И мне бы очень хотелось проникнуть в твою голову. — Он выпрямляется, берет прядь моих волос между пальцами и мягко дергает. — Но ты не впустишь меня, детка. — Он позволяет пряди волос упасть на мое плечо и пожимает плечами. — Я хочу помочь тебе, но не могу сделать этого без того, что ты знаешь. У тебя не так много времени, поэтому тебе нужно решить, что для тебя дороже... твоя жизнь, — настаивает он, делая несколько шагов назад к лестнице: — или твоя гордость.

Следуя за Линг наверх, он оставляет меня там одну, без присмотра, и только тогда я понимаю, что он неискренен. Юлий уверен, что я не уйду, и он прав, потому что у меня никого нет. Никого, кроме него.

Возможно, он действительно хочет мне помочь. Или может быть…

Ощущение холода распространяется по мне от пальцев ног вверх.

Такие люди, как я и Линг, изобрели тактику манипуляции. Никто не может сделать это лучше, чем мы.

Я качаю головой, понимая, что на мне только что играли, как на тонко настроенной скрипке.

Юлий не хочет мне помогать. Он хочет избавиться от меня. Он хочет спасти свою задницу, как я планировала сделать для себя, но я не виню его. Если бы это был выбор между ним и мной, я бы почти всегда выбирала себя.

Юлий почти сказал мне правду в своей гневной речи этим утром, что я была всего лишь куском дерьма.

Если бы только я могла быть такой, как Линг, с характером, способной. Может быть, тогда смогла бы найти свое место в этом запутанном мире. Может быть, если…

В моей голове зажигается лампочка, освещая мои мысли, делая их кристально ясными.

Вот так мой план меняется с А на Б.

Я не собираюсь становиться, как Линг.

Тайная улыбка скользит по моим губам.

Я собираюсь заменить ее.

Глава 27

ЮЛИЙ

— Не уходи от меня, — рычу я, следуя за ней через весь дом. Проклятый маленький воробей заставляет мою голову взрываться с каждым безмолвным взглядом. Если она хочет и дальше держать язык за зубами, я заставлю ее говорить. Может мои слова о том, что я должен был просто позволить Джио забрать ее, были жестокими, но ее реакция была той, которую мне нужно было увидеть. Единственный человек, на которого она так реагировала всякий раз, когда упоминался брат Дино.

Мои губы дергаются от гнева, я борюсь с желанием схватить ее за запястье, чтобы удержать на месте, и обвиняю:

— У тебя был роман с ним, с Джио? Разве не так? Вот почему ты хотела убить Дино. — Я делаю паузу, чтобы оценить ее реакцию, но она уходит как можно дальше от меня. — Мне следовало догадаться. Он не выглядел таким уж расстроенным из-за смерти брата. — Я смотрю на ее удаляющуюся спину. — Я могу покляться своим левым яичком, что именно поэтому он предложил найти тебя сам. Это так? — Она продолжает идти, и мой живот горит, сжавшись и свернувшись в волнении, и ярость пылает, опаляя мои внутренности. — Поговори со мной.

Она хромает при ходьбе, не так сильно, как накануне, но достаточно сильно, чтобы мой желудок сжался от желания подхватить ее и отнести на диван, куда-нибудь, где мягко и удобно. Моя гордость, конечно, никогда не позволит этому случиться, но для протокола я хочу.

— Пошел ты, — рычит она, делая круг по дому, это был наш второй раз через кухню. Я тайком улыбаюсь, зная, что она понятия не имеет, куда идти, но это не замедляет ее темп.

Я пробую более мягкий подход.

— Алехандра. — Дерьмо. Мой тон все еще слишком резок. Я пробую снова. — Детка, прекрати. Давай поговорим.

Когда я называю ее деткой, она поворачивается на каблуках, слегка вздрагивая, и я чуть не сбиваю ее с ног от неожиданной остановки. Она сердито смотрит на меня, поднимает руку и тычет мне в грудь твердым пальцем. Ее глаза пылают, и она говорит сквозь стиснутые зубы:

— Перестань… — Тычет. — Называть… — Тычет. — Меня… — Тычет. — Деткой. — Тычет, тычет, тычет.

Гребаные.

Отношения.

Так сложно для меня.

Мой член шевелится в моих черных штанах, и я переступаю с ноги на ногу, бросая на нее угрожающий взгляд.

— Я буду называть тебя так, как захочу, детка. — Я двигаюсь медленно, вторгаюсь в ее пространство, пока мы не оказываемся нос к носу. — Во всех отношениях ты принадлежишь мне.

И, боже мой, как бы я хотел, чтобы это было правдой, чтобы я мог использовать ее так, как мне действительно хочется. Спать рядом с ней достаточно тяжело. Мой член плачет влажными, густыми слезами каждое утро в ду́ше, но это едва ли удовлетворяет меня.

Линг отчитала меня накануне вечером, и, хотя я не согласен с ее обвинениями, она была права. Я начинаю к ней привязываться. Это была ошибка новичка, дать ей доступ к моему пространству. И как бы сильно я не хотел избавиться от нее, моя грудь сжимается при мысли о том...

Мой разум произносит слова, на которые я не осмеливаюсь.

Чтобы снова оказаться в одиночестве.

Линг мой друг, но она больше партнер. У нее свои интересы, и они меня не касаются. Честно говоря, я не копаюсь в том дерьме, в котором существует Линг. Мы не взаимодействуем в социальном плане, не ходим на ужин, наши отношения не становятся глубокими и значимыми. Не то чтобы Линг была способна на глубокие и осмысленные поступки. У нее свое место наверху, а у меня — внизу. Мы иногда едим вместе только потому, что это удобно, но делаем это по большей части в тишине, периодически говоря о работе.

Алехандра — сложное создание, и, господи, помилуй, меня тянет к ней. Весь день она не прекращает говорить, но как только мы идем в спальню, чтобы поспать, она замолкает, становясь нервной и жесткой. И это чертовски убивает меня.

Я понял. Она не знает меня как Адама, и по ночам я могу фантазировать о разных способах, как заставить ее кричать от удовольствия, но я не сделаю этого. Даже если она сама этого захочет.

Ну, блин.

Ладно, я бы, скорее всего, сопротивлялся некоторое время, но, черт возьми, я всего лишь человек. Не знаю, хватит ли у меня сил отказать такой женщине, как Алехандра. Она миниатюрная, то, что я люблю. Она красивая, это бонус. И она умна, совсем не такая глупышка, как мне казалось.

Песок в ее песочных часах ускоряет свой бег с каждой минутой. Завтра у нее крайний срок.

Если она не даст мне что-нибудь — хоть что-нибудь — к этому времени, ее отправят домой, как ягненка на убой.

Я даю ей возможность спасти себя, но она все усложняет.

Слегка схватив ее за ворот льняной рубашки, я смотрю, как ее большие карие глаза расширяются, словно блюдца, и предупреждающе рычу:

— Что же будет?

Ее глаза блестят, она тяжело сглатывает и смотрит мне в глаза, когда говорит:

— Ты такой же, как они.

Мой лоб хмурится.

— Как кто?

Она делает шаг назад.

— Они. — Потом еще один. — Все до единого. — Внезапно ее охватывает выражение чистой печали. — Ты не хочешь мне помогать. Вы хотите помочь себе сами. Единственный человек, на которого я могу положиться, — это я сама. — Ее глаза встречаются с моими, и в них что-то есть. Горе, возможно. — Я думала, что ты другой, но ты даже не видишь, что перед тобой.

Я делаю шаг к ней, без разрешения беру обе ее руки и крепко сжимаю их, умоляя:

— Дай мне повод помочь тебе. — Я отпускаю ее руки и беру в ладони ее холодные щеки. — Я весь во внимание. Просто скажи мне, детка.

Ее глаза наполняются слезами, и она крепко их закрывает, прежде чем они успевают ее предать. Она издает хриплый шепот:

— Жаль, что я не могу доверять тебе, Юлий. — Когда Алехандра опускает подбородок, я отпускаю ее, и мои руки опускаются по бокам. Она сильно бьет меня своими следующими, мягко произнесенными, словами: — Ты похож на парня, которому девушка может рассказать все, что у нее на душе. — В ее голосе я нахожу следы задумчивости.

С этими словами у меня сдавливает грудь. Я хочу, чтобы она осталась со мной. Навсегда.

Дерьмо.

Это то, что случилось с Твитчем и Лекси.

Какого хрена этот маленький воробышек делает со мной?

Потому что теперь я понимаю. Я понял. И должен извиниться перед Твитчем за все те насмешки, которыми осыпал его.

Когда Алехандра поворачивается, чтобы войти в мою спальню, чувство страха проходит через меня при осознании того, что у меня есть кто-то особенный в моих руках, и что я, возможно, должен отпустить ее. От этих мыслей я впадаю в панику.

Мое следующее предложение шокирует даже меня:

— А если я скажу, что защищу тебя?

Она останавливается в дверях и, не оборачиваясь, отвечает:

— Я бы сказала тебе не давать обещаний, которые ты не можешь сдержать.

Мое тело напрягается от беспокойства, она закрывает за собой дверь, мягкий щелчок защелки эхом отдается в моей голове.

***

— Ты звонил, — произносит Линг, входя в мою ванную.

Эта идея мне не нравится, но у меня нет выбора.

— Ты сегодня не спишь. У меня встреча, которую я не могу пропустить.

Ее глаза опасно сужаются.

— Значит, ты пойдешь и выпьешь с ребятами, а я останусь нянчиться с маленькой п*здой, которая любит болтать без умолку?

Поправляя волосы перед зеркалом, я не предаю особого значения своему следующему замечанию.

— Не называй ее так. И да, время от времени нам приходится делать то, чего мы не хотим. Это называется работой, Линг.

— Нет, — возражает она. — Это не работа. Работа — это оружие и люди в костюмах и перестрелки. — Она прислоняется бедром к стойке и поворачивается, чтобы я мог видеть ее лицо. — А это чушь собачья.

Это самая настоящая обида, которую я впервые слышу от Линг. Я смотрю на нее, удивленно приподняв бровь.

Она опускает лицо и усмехается.

— Я не собираюсь любить ее только потому, что твой член стоит по стойке смирно, когда она находится в комнате.

Не сводя с нее глаз, я наклоняюсь и предупреждаю:

— Мне уже порядком надоело твое раздражительное отношение ко мне, Линг. Для пятилетнего ребенка это было бы мило. Но тебе? — Я оглядываю ее с ног до головы. — Не столько.

Она открывает рот, чтобы выстрелить еще раз, но я обрываю ее:

— Я думаю, мне не нужно говорить тебе, что если она пострадает, это будет ад, и ты заплатишь.

Ее губы сжимаются в мрачную линию, и она кивает.

— Я поняла.

— Нет, не надо, — говорю я ей. — Ты ничего не понимаешь. То, о чем я говорю, это серьезно. — Сделав шаг ближе, блокирую ее: я стою спереди, туалетный столик — сзади. Понижаю свой грубый голос: — Если ты дотронешься до нее, коснешься хоть одного волоска на ее голове, посмотришь на нее не так, Клянусь тебе, Линг, — мое дыхание обжигает ее щеку, — ты окажешься в заднице без гроша в кармане, в черном списке. — Моя рука поднимается, чтобы погладить ее по щеке. — Теперь ты меня поняла?

На мгновение воцаряется молчание.

— Да. — В ее глазах светится чистая ненависть. — Я тебя поняла.

— Хорошо. — Опустив руку, подхожу к зеркалу, смотрю на себя в последний раз и бормочу: — Это очень хорошо.

Глава 28

АЛЕХАНДРА

Юлий выходит из ванной и возвращается в спальню, а я продолжаю промывать заживающую рану на пятке. Он подходит к кровати и опускается на колени возле меня.

— Все еще болит?

Я не смотрю на него, потому что боюсь, что он увидит слишком много в моих глазах, увидит тревогу от осознания того, что я остаюсь наедине с Линг. Ощущая тревогу, я понимаю, как нелепо было чувствовать себя в безопасности, когда Линг была буфером между мной и Юлием. Я понимаю, что он не оставил бы меня с ней, если бы ему не пришлось, поэтому не смущаю его мольбами, главным образом потому, что уверена, он бы остался. И это только еще больше запутало бы наши отношения.

— Становится лучше.

Он молча наблюдает, как я вкладываю все силы в свою работу, изо всех сил стараясь не обращать на него внимания.

— Я вернусь поздно.

Стараюсь говорить ровным голосом:

— Хорошо.

— Посмотри на меня.

Я действительно не хочу, но его тон тверд и непреклонен, и после многих лет подчинения, вбитого в тебя, это становится не более чем рефлексом. Мои глаза встречаются с его, бурные и полные беспокойства, мой рот приоткрывается, и дыхание со свистом покидает меня. Это как если бы тебя переехал автобус, а потом развернулся и снова переехал. Мое дыхание прерывается, и я не понимаю, что плачу, пока не чувствую влагу на своих щеках.

— Эй, — начинает он, протягивая руку, чтобы вытереть слезу большим пальцем, проводя по моей щеке.

И я не могу остановить шепот, который вырывается из меня:

— Пожалуйста, вернись.

Он хмурится.

— Я так и сделаю.

— Хорошо, — бормочу я, моргая сквозь поток слез, а затем говорю чуть тише: — Потому что сейчас ты — все, что у меня есть.

Прежде чем я успеваю оценить воздействие этих слов, меня подхватывают с кровати и поднимают на сильные руки. Они держат меня крепко. Они непоколебимы, и впервые за долгое время я чувствую себя в безопасности.

— Убирайся, — рявкает он, и я слышу пресловутый стук каблуков от двери ванной комнаты к двери спальни, а затем в коридоре.

Я утыкаюсь лицом в его плечо, Юлий баюкает меня, как будто я самая драгоценная вещь в его жизни, и это оставляет хаотичный беспорядок мыслей на своем пути. Его большая рука скользит по моей спине к основанию шеи, где его теплые пальцы прижимают меня к нему, и я задаюсь вопросом, нужен ли Юлию этот контакт так же, как и мне.

— Посмотри на меня, — мягко говорит он. Это не требование, а просьба.

С легким фырканьем я отстраняюсь, хватаясь за ткань его рубашки. Он долго изучает мое лицо, прежде чем наклоняется и прижимает свои теплые, полные губы к моему лбу, мягко, с нежным сожалением. Я прижимаюсь к нему и беру все, что он мне дает. Когда, наконец, он отстраняется, издает долгий, усталый вздох, прежде чем посмотреть на меня, но в нем нет тепла. Это все для шоу. И чтобы подтвердить мои предположения, он говорит мягко, заботливо:

— Завтра мы поговорим, хорошо? И мы все обсудим. Потому что... — Юлий смотрит на меня с опаской, как будто я испуганное животное, готовое в любой момент убежать. Он заканчивает свое заявление: — Все изменилось.

Его поразительное признание заставило меня моргнуть. Как же все так повернулось? И почему его заявление втайне взволновало меня? Понимая, что он ожидает какого-то ответа, я коротко киваю ему в знак согласия.

Его выражение лица становится непреклонным, когда он признается:

— Тебе лучше не играть со мной, Алехандра. Для тебя это плохо кончится.

Без единой мысли мой рот открывается, я повторяю:

— Я уже пыталась.

С этими словами его выражение лица снова смягчается, и на губах играет легкая улыбка.

— О, да? Как все прошло?

— Не очень хорошо, — признаюсь я тихо, без капли стыда.

И головокружение, которое проносится сквозь меня, когда он опускает голову, и его плечи подпрыгивают в беззвучном смехе, бесценно. На короткое мгновение я чувствую себя настолько нормально, насколько это возможно.

Тем более, когда он поднимает свое улыбающееся лицо и поражает меня яркостью своей ослепительной улыбки. И тем более, когда наклоняется ко мне и прижимается своими полными, мягкими губами к моим в самом коротком, самом драгоценном поцелуе за всю мою короткую жизнь.

С мягким ртом. С закрытыми губами. Совершенен во всех отношениях. Так сильно, что от шока мне снова хочется плакать.

Моя грудь болит, и искра вспыхивает во мне, согревая мое холодное сердце. Надежда снова вспыхивает.

Будет ли действительно больно довериться Юлию, хотя бы немного?

Не похоже, что все может стать для меня еще хуже.

Я так устала от того, что мужчины причиняют мне боль, и, хотя страх преследует меня, где-то глубоко внутри я мечтаю дать ему шанс.

Мужской, древесный запах его одеколона наполняет мои легкие, и я хочу утонуть в его запахе, никогда не желая выходить на воздух, добровольно жертвуя своей жизнью ради этого единственного момента.

Ни в малейшей степени не желая этого, я отпускаю ткань его рубашки и провожу руками по его твердой мускулистой груди, сжимая его большие плечи своими маленькими руками так сильно, как только могу. Юлий отпускает мои губы и разбивает мое сердце, когда показывает истинную, бескорыстную привязанность, держа свое лицо близко к моему и проводя носом вверх по моему лицу, прежде чем вернуться, чтобы снова поцеловать мои губы.

— Теперь все зависит от нас, — уговаривает он, проводя своими твердыми руками по моей спине, кладя их на бедра и слегка сжимая.

И с коротким, сдавленным вздохом я снова учусь доверять.

— Да. — Потому что, откровенно говоря, если бы я когда-нибудь захотела «нас», я бы хотела «нас» с Юлием.

Затем он встает, ставит меня на ноги и бросает на меня взгляд, который говорит мне, что он больше не хочет уходить. Он раздраженно качает головой и отходит от меня.

— Завтра мы поговорим.

— Хорошо. — Это все, что я говорю, потому что не могу думать рядом с ним.

Еще один шаг к двери.

— И ты мне все расскажешь.

— Обязательно, — обещаю я, скрывая удивленное облегчение от того, что мне есть, кому довериться. Я уже много лет не могу ни с кем откровенно поговорить. Осознание того, что сейчас, после всего этого времени, я могу это сделать, заставляет меня чувствовать себя в равной степени нервной и взволнованной.

Юлий останавливается в дверях, одетый во все черное, похожий на рай на земле. Он не торопится, смотрит вдоволь и, не сказав ни слова, поворачивается и уходит. И я ему позволяю.

Теперь все зависит от нас.

Что именно это значит?

Я определенно знаю, чего бы я хотела, но мои надежды были разбиты так много раз до этого, что я не хочу переосмысливать загадочное заявление Юлия.

Мой разум в беспорядке, я забираюсь обратно в кровать, сворачиваюсь в клубок, крепко держа себя, и полностью накрываюсь одеялом.

Не проходит и десяти минут, как я слышу вдалеке стук каблуков. Одеяло сбрасывается с меня, и я застываю, не зная, чего ожидать. Может быть, побоев, просто чтобы встряхнуться.

Вместо этого Линг смотрит на меня с отвращением. Глядя на меня сверху вниз, она говорит:

— Вставай.

Я в замешательстве, слова не доходят до меня.

Через минуту она повторяет:

— Я сказала, вставай.

Используя локоть, чтобы приподняться в полу сидячее положение, я спрашиваю ее:

— Зачем?

С лукавой улыбкой она говорит:

— Потому что мы идем на встречу.

Что?

Я полностью сажусь, широко раскрыв глаза.

— Куда?

Но она уходит, ее фирменные каблуки цокают прямиком из комнаты.

Я падаю обратно на кровать и задаюсь вопросом, такая ли это хорошая идея.

Из коридора Линг кричит:

— Вставай!

И поскольку это звучит скорее как требование, чем просьба, я поднимаю свою задницу.

Глава 29

ТВИТЧ

Когда Итан Блэк вручает мне длинную черную дубинку, я мгновение моргаю, прежде чем перевести свой взгляд на него и спросить:

— Какого черта? Ты думаешь, это разборка группа на группу, Блэк? Господи, дай мне что-нибудь более смертельное.

После молчания, которое я предоставил ему в качестве предложения мира во время нашего восьмичасового перелета в другой штат за нашей целью, я предполагал, что он будет более благодарным.

Блэк мрачно ухмыляется и растягивает фразу с маленькой улыбкой:

— Не в этой жизни.

Членосос.

В окружении людей в черной спецодежде я смешался с толпой, одетый точно так же, но единственное, чего не хватало, могло спасти мою жизнь.

Пистолет.

Когда грузовик замедляется, постепенно снижая скорость, а затем полностью останавливается, я качаю головой.

— У меня нехорошее предчувствие насчет этого всего, Блэк.

Не обращая внимания на мои опасения, он спрашивает:

— Это то самое место?

Мой взгляд поднимается, чтобы встретиться с его глазами, и я даю ему понять о своем неповиновении своим ледяным взглядом.

Он смотрит на меня, прежде чем снова спросить:

— Это то место или нет, Твитч? — Я глубоко дышу, успокаивая желание сломать ему чертову челюсть.

Я даже не смотрю в окно. Я был здесь ранее. Я хорошо это помню.

— Да, это то самое место.

Причудливый таунхаус в пригороде скромен и похож на любой другой таунхаус в этом квартале. В визуальном плане это привлекает очень мало внимания. Если бы кто-то проходил мимо этого дома, он бы даже не взглянул на него дважды, это был просто дом. Он скромный, неприметный и предназначен именно для этой цели.

Однако то, что происходит внутри... это уже совсем другой разговор.

Наркотики упаковываются и продаются, пока мы ждем. Также продаются тела девушек в возрасте от шестнадцати до двадцати лет. Потому что, как однажды сказал мне Эгон Барис, владелец этого дома и лидер албанского преступного синдиката, не хочет платить за обвисшие сиськи и раздолбанные вагины, но мужчины на удивление хорошо заплатят за шлюх без документов и родственников, как говорится, за игрушки для отличного времяпрепровождения.

Большинство этих девушек доставляются в контейнерных грузах из Восточной Европы, в основном из Польши, Украины и Румынии. Более симпатичным обещают, что они могут получить работу танцовщицами в популярных ночных клубах США, в то время как простым девушкам говорят, что они будут работать в самых лучших заведениях быстрого питания, которые может предложить эта страна.

Эгон не любит давать наркотики своим девочкам, потому что: во-первых, он буквально кончает на то, как девушки сжимаются от страха от понимания, что происходит, когда мужчина входит в ее комнату, и, во-вторых, он не любит трату своего продукта. Вот так все просто.

В подвале есть скрытое, незаконно приобретенное военное оружие, в том числе от офицеров полиции, бывших и настоящих. Часть оружия принадлежит российским вооруженным силам, но оно было украдено каким-то военным невысокого звания, который даже не ожидал, что сможет пережить хищение оружия, но все получилось, и когда пришел нужный момент, Эгон заплатил ему бешеные бабки за эти стволы.

Для Эгона это просто копейки.

Эгон Барис — известный психопат. Что еще хуже, он точно является параноидальным психопатом. Это, вероятно, означает, что как только этот грузовик появится в поле его зрения, он начнет паниковать и будет делать это крайне экстремальным образом.

Откуда я знаю это?

Да потому что так бы поступил я, поэтому знаю.

Через квартал, когда грузовик приостанавливается опять на обочине дороги, я предупреждаю Итана:

— Он собирается использовать все свои пушки, ты это понимаешь, верно? — Я делаю паузу, чтобы позволить этому укорениться в его мозгу, затем говорю достаточно громко, чтобы восемь других человек в грузовике услышали меня:

— Сначала нужно обезвредить мужиков, но не недооценивайте женщин. Они могут выглядеть кроткими и красивыми, но они албанки. Этих сук учат владеть оружием с того момента, как они становятся достаточно взрослыми, чтобы носить его, и, поверьте мне, они даже глазом не моргнут и подстрелят наши гребаные задницы. Если кто-нибудь достанет пистолет, вам всем лучше поверить, что он, черт возьми, использует его по назначению, а нам нужно его незамедлительно пристрелить. — Я смотрю на мужчин с серьезным выражением лица, но они совершенно не слушают меня. Долбанные придурки. — Нужно валить всех без разбору.

Блэк не спешит реагировать на мои слова, но все же нехотя добавляет:

— Валим всех, кроме Бариса. Мы хотим, чтобы Эгон Барис был жив. Если будет необходимо, стреляйте, избегая жизненно важных органов. — Я бросаю на него взгляд, который говорит, что он сумасшедший, если думает, что Эгон сдастся без боя и позволит подстрелить себя. Закатывая глаза, он произносит: — Послушайте, мне все равно, если кто-то из вас отстрелит коленные чашечки этому говнюку, или он лишится гребаной руки. Просто убедитесь, что ублюдок жив и хоть немного дышит, чтобы он мог предстать перед судом, а потом понести свое наказание, ясно?

Раздается хор из «Да, сэр», и через минуту по рации Блэк подтверждает, что второй грузовик стоит на месте, обогнув заднюю часть дома, они готовы двинуться по сигналу Итана.

В одежде, которая на мне надета, чувствуется ограничение при движениях, хотя она удобная. Мне кажется, что это все в моей голове. Черная одежда хорошо подходит для таких операций, но толстый материал черной рубашки с длинными рукавами тяжело ощущается на моей коже. Черт, я привык носить шелк, а не тяжелый хлопок. Под бронежилетом душно. Я опускаю черное защитное стекло на черном шлеме, как все остальные, затем поднимаю маску, которая закрывает нижнюю часть лица, повинуясь указу Итана. Единственное, что я сохраню, это черные ботинки со стальным носком...

У Блэка в руках три вида оружия: пистолет-пулемет MP5 и два пистолета сорок пятого калибра, которые находятся с двух сторон у его бедра.

А у меня?

Я опускаю взгляд на дубинку, и мне кажется, что они хотят, чтобы меня тоже убили.

Да и ладно, пошел он в задницу.

Это случится быстро, быстрее, чем я смогу даже подумать о чем-то или понять, что произошло.

Грузовик вновь заводится и медленно плетется вперед, набирая скорость, а затем останавливаясь перед домом Эгона Бариса, который буквально построен на наркотиках, секс трафике и прочем дерьме.

Мужчины спешно выбегают из грузовика, обтянутые красивой униформой, поднимаются по ступенькам, а я следую позади, далеко позади. Если кого-то застрелят, запомните мои слова, это будет чувак с пушкой, а не я. Несмотря на то, что они не объявляют о своем присутствии, как только дверь разбита — благодаря тяжелому пластиковому бревну, используемому в качестве тарана, — отовсюду слышатся крики, выкрики на албанском разносятся по всему дому, а также звуки грохочущих шагов людей Эгона, которые стараются изо всех сил отразить нападение и проникновение дальше в дом.

Выстрелы начинают сыпаться, как град, как только люди черной униформе поднимаются наверх. Потрясенные крики девушек перекрывают звуки выстрелов, их мольбы о своей жизни на ломаном английском слышатся отовсюду, и мне хочется разбить голову каждому, кто поверит в эти мольбы.

— На пол! Руки вверх!

— Опусти гребанное оружие!

— Где Барис? Отвечай! — Звучит тяжелый стук, сопровождаемый долгим, мучительным стоном. — Где Эгон Барис?

— Если ты не подчинишься, я пристрелю тебя. Вы понимаете меня?

— Все хорошо, мисс. Я не собираюсь делать вам больно.

— На пол, я сказал, опуститься на пол!

Если бы я был здесь один, исполняя свою работу, они бы никогда не услышали, как я подбираюсь к ним. Последнее, что они увидели бы, это дуло моего пистолета между их глаз, только БАМ! И прощай жизнь.

По-моему, это было бы милостью. Умереть быстро и четко. Нет мелькающей жизни перед их глазами, нет мучений, нет ничего, просто темнота и все.

В один момент ты жив и весел, в другой — тебя поглощает тьма.

Конец.

Игра окончена.

Вот так.

Мне кажется, это было бы большим подарком и милостью моей стороны.

Борьба, сражение за контроль, она заставляет бурлить кровь, гудеть в моих венах. По правде говоря, я здесь не нужен. Я нахожусь здесь еще с шестнадцатью вооруженными людьми, включая Итана Блэка, поэтому война уже выиграна.

Но я понимаю. Понимаю необходимость сражаться. В конце концов, когда вы загоняете собаку в угол, то она будет кусаться. То же самое касается и людей.

Покалеченные и избитые тела мужчин и женщин засоряют пол, некоторые все еще двигаются, но те, кто ранен, лежат с открытыми глазами, на их лицах виднеется шок, у некоторых стекленеет взгляд.

Это кровавая бойня.

И да, это все моя жизнь.

Единственное, что намного лучше секса, это отнять жизнь у того, кто действительно этого заслуживает. Ничто не может удовлетворить так, как это действие. Даже мастурбация не приносит такого удовольствия.

Я следую за одним из мужчин за угол к уже проломленному входу в подвал, когда в уголке моего глаза появляется тень. Не раздумывая ни секунды, я поднимаю руку так высоко, как только могу, и быстро ее опускаю, дубинка со свистом рассекает воздух, сопровождаемый громким хрустом, когда я ломаю руку одному из людей Эгона.

Он воет от боли, падает на землю, хватается за руку, и человек Блэка, тот, что стоит передо мной, оборачивается на мучительный крик. Он смотрит на мужчину сверху вниз, а я поднимаю ногу и ударяю ему по лицу. Кровь хлещет из его носа, когда я чувствую хруст ломающихся костей на его лице под моей пяткой. Я делаю это снова и снова, не потому, что мне нужно обезоружить этого человека, а потому, что мне чертовски приятно сломать что-то в этом слишком совершенном мире. Мужчина хрюкает, потом еще раз, на этот раз тише, пока из его приоткрытого рта не перестают выходить звуки, а глаза становятся совершенно пусты.

Вот тогда-то я и решаю отойти в сторону. Я тяжело дышу, сглатываю и глубоко вдыхаю, а мальчик-солдат рядом со мной произносит:

— Неплохо.

Я выдыхаю полусмех, борясь за то, чтобы дышать.

— Говорит парень с пистолетом.

Тогда чувак улыбается, и я следую за ним, когда он входит в подвал. Четверо из людей Эгона были обезоружены, и Блэк оглядывается на оружие в комнате. Покачав головой, он поворачивается ко мне и говорит в наушник:

— Вас понял. — Он проводит пальцами по русской штурмовой винтовке АПС. — Какого хрена он готовился к Третьей мировой войне?

— Такие люди, как Барис, не задают вопросов, — хрипло признаю я. — Мы продаем их тому, кто больше заплатит.

Блэк делает движение, чтобы пройти мимо меня, но останавливается, когда подходит ко мне.

— Мы его поймали. Он попытался сбежать через хитроумно построенный кроличий лабиринт подземных туннелей, но мы его поймали.

Мой ответ абсолютно искренний.

— Хорошо.

Это очень хорошо. Это был один минус, еще одна вещь, которая мешала мне воссоединиться с семьей.

О да, это было определенно хорошо.

Подъезжают новые грузовики, и дом разрывается на части. Улики собраны, раненых увозят в больницу, мертвых упаковывают в мешки и помечают бирками, а Блэк встает рядом со мной.

— Ты сделал то, что обещал, Фалько. — Похоже, ему неудобно признавать это. — Я не был уверен, что ты это сделаешь, но ты справился. Ты принес нам большую рыбу. Хорошая работа.

Меня не интересуют сантименты. Это заставляет мой желудок сжиматься. Поэтому, как всегда, я возвращаю его в реальность.

— Не смей меня благодарить, мать твою. Я сделал это не для тебя. — Я делаю глубокий вдох, а затем бормочу: — Черт, я опустошу все гребаное море, если это означает, что я вернусь домой, Блэк. Я устал от того, что другие люди находятся с моим сыном. — Я с трудом сглатываю. — Я просто хочу быть со своим сыном.

— Так и будет, — немедленно отвечает Блэк, прежде чем подняться по лестнице в подвал и скрыться из виду.

Для меня это прозвучало как клятва.

Я надеюсь, что так оно и было, потому что если Итан Блэк не выполнит свое обещание, то ни ураган, ни адский огонь не смогут помешать мне сделать его жену вдовой.

Глава 30

АЛЕХАНДРА

Громкая танцевальная музыка гремит басами прямо в моей груди, заставляя мое сердце биться в такт мелодии Келвина Харриса и Рианны «That is what you came for». Синие неоновые огни, мигающие в темном клубе, причиняют боль моим глазам, но я не смею жаловаться, потому что независимо от того, что я чувствую, я вышла из дома, и это превосходит все остальное прямо сейчас. Несмотря на то, что я гуляю по городу с Линг, этот вечер кажется мне довольно обычным. Чем-то нормальным, чего я никогда не испытывала раньше в своей уединенной жизни. Сегодня вечером мы не похитители и пленники, а просто две женщины, которые вышли выпить в явно популярном ночном клубе.

Тот факт, что Линг привела меня сюда, несколько успокаивает меня. Логика подсказывает мне, что она не отвезла бы меня в такое людное место, если бы планировала меня убить. Определенно бонус.

Жаль, что у меня нет мобильного телефона. Жаль, что я не могу позвонить Юлию и сказать ему, где я, или просто написать ему, надеясь услышать этот голос и почувствовать уверенность в его ответе.

Всякий раз, когда у нас собирались друзья и члены семьи, мы с Дино играли роль любящей пары так хорошо, что к тому времени, когда гости начинали уходить, я иногда забывала, что все это было притворством. И когда мяч падал, и Дино снова становился хозяином моего тела, диктатором моего разума, медленная печаль просачивалась в самую мою душу. Я не чувствовала ничего, кроме холодной реальности, которая была моей жизнью, жизнью, которую я в мгновение око отдала первому попавшемуся. У Дино была способность заставлять меня чувствовать себя выше самой высокой горы, но я поняла, что он делал это только для того, чтобы толкать меня через край и смотреть, как я падаю, спотыкаясь о свою смерть, снова и снова. Мы ходили по кругу.

Мне было тяжело жить свою жизнь и делать это в подобающем для леди молчании.

По правде говоря, я ничем не отличаюсь от любой другой женщины. Я хочу быть с мужчиной, который принимает меня такой, какая я есть. Я хочу, чтобы мужчина любил меня за все мои маленькие причуды, а не стыдился их. И прежде всего я жажду любви человека, который отдаст ее мне добровольно, а не использует как оружие против меня.

В этот момент моей жизни я устала, но чувствую себя сильной. И я буду идти до тех пор, пока дорога ведет меня, и до тех пор, пока она есть, чтобы путешествовать.

Я заплатила свои несправедливые долги за все десять жизней во время семейной жизни с Дино. Я не откажусь от этой жизни, ни от одной из тех, что я заработала шрамами своих страданий, ни от одной из них без борьбы.

Это возвращает меня к тому, что мой брат сказал мне, когда я спросила, каково это — убить человека. Мигель объяснил: «Ана, бебита, мы все приходим в этот мир, брыкаясь, крича и обливаясь чужой кровью. Вы должны решить, есть ли у вас проблемы с тем, чтобы использовать дальше этот же самый способ. Что касается меня? У меня их нет».

Как и все дети в моей семье, меня учили обращаться с оружием. Мой отец не был заинтересован в том, чтобы мы, девочки, знали об оружии, пока Мигель не указал, что, независимо от того, насколько мы в безопасности, знания — это сила, и он заверил нашего отца, что уроки не испортят его маленьких дам. Сказать, что он был впечатлен тем, как хорошо мы относились к нашим урокам стрельбы, было преуменьшением, и в мою брачную ночь отец сделал мне подарок.

Это была самая красивая вещь, которую я когда-либо видела, позолоченный двадцати двух калиберный полуавтоматический пистолет с выгравированными на нем розово-золотыми бутонами роз, с лозами, поднимающимися вверх по рукоятке в качестве украшения. Это была любовь с первого взгляда, и я лелеяла его, когда носила его с собой повсюду, куда бы я ни пошла, благодаря скрытому разрешению на оружие. До одной судьбоносной ночи, первой из многих ночей, когда Дино и Джио толкнули меня так далеко за край, что уход из жизни казался чудесной передышкой от моего дерьмового существования.

После того, как он подверг меня психическому насилию в течение, как мне показалось, нескольких часов, Дино привязал меня голой к кровати с кляпом во рту и прозрачной повязкой на глазах, и я слушала, как Джио описывал способы, которыми он лишит девственности мою тогда еще девятилетнюю сестру. Когда она будет готова, конечно. Дино засмеялся и сказал Джио, что ему придется немного подождать. Джио просто холодно ответил: «О, да!»

Дино рассмеялся, но я ясно услышала угрозу.

Джио хотел заполучить мою сестру Розу для себя.

Я отчаянно рыдала за повязкой на глазах, слюна стекала по подбородку вокруг кляпа. Я знала, что должна что-то сделать, чтобы держать Джио подальше от нее. Но такого человека, как Джио, нелегко было поколебать. Он нуждался в убеждении, которое было бы ему понятно.

Поэтому, когда Дино отпустил меня, легонько шлепнув по попе и велев привести себя в порядок, я покорно опустила голову и двинулась через комнату, направляясь в ванную, в то время как Дино налил Джио еще один стакан дорогого, отвратительного виски. Я знала, что напиток ужасен. В конце концов, он уже несколько раз лился мне в горло.

По пути в ванную я остановилась как раз перед тем, как подойти к двери. Потянувшись к своей сумочке, которая довольно невинно висела на золотом крючке, я достала пистолет, бросила сумочку на пол и повернулась. Держа оружие обеими руками, я видела только одного человека, с поднятыми руками и пистолетом, нацеленным него, обещающим вечное избавление.

Мое зрение затуманилось, когда я начала говорить, все мое тело дрожало от сдерживаемого гнева. Глубоко дыша через нос, я тихо заговорила только для него:

— Она всего лишь ребенок.

Где-то в комнате раздался твердый голос:

— Алехандра, какого хрена ты делаешь?

Но ярость бурлила, кипела внутри меня, и реальность медленно ускользала прочь. Я сделала шаг вперед на дрожащих ногах, мои глаза смотрели на ухмыляющееся лицо моего шурина.

— Ты этого не стоишь. Ты больной!

Его улыбка стала неуверенной, его веселье исчезло, и я могла видеть, что начинаю бить все дальше и дальше туда, где было больно. И это было так чертовски хорошо, что я все еще не видела последствий своих действий.

Моя собственная холодная улыбка стала пробиваться сквозь туман ярости, и я настаивала:

— Ты — ничто, средний сын, забытый, так отчаянно нуждающийся во внимании.

Улыбка Джио полностью исчезла, рассыпалась, как осколки камня, когда море гневно ударялось о неровный склон утеса, и для меня, голой и избитой, победа была неизмерима. Еще один шаг вперед, на этот раз менее дрожащий, мой маленький триумф заставил меня сделать это с ложным чувством уверенности.

Моя улыбка стала злобной, почти нечеловеческой, и я проговорила сквозь стиснутые зубы:

— Ты не получишь ее, больной ублюдок. Я убью тебя первой. — Мой палец сомкнулся на спусковом крючке, но прежде, чем я успела очистить мир от чистого зла передо мной, что-то сильно ударило меня по затылку, и когда я приземлилась на пол с глухим стуком, моя голова склонилась набок, последнее, что я увидела, прежде чем потеряла сознание, было то, что Джио взял мой пистолет и передал его своему брату.

Он был потерян для меня. Я больше никогда его не видела, и мне не разрешали использовать ни одного оружия после того случая. Я думаю, что это был шок для Дино. Он считал меня прирученной во всех отношениях. Я подумала, что было бы хорошо держать его в напряжении, слегка сопротивляясь на протяжении многих лет. Я думала, что была такой умной. Я сопротивлялась достаточно долго, чтобы Дино пришлось повторяться, но не настолько, чтобы по-настоящему разозлить его. Правда была в том, что в то время сопротивление было всем, что у меня осталось. Я не слишком задумывалась о том, что на самом деле делаю. Для Дино заставить меня бороться, а затем подчинять снова и снова было игрой, о существовании которой я не подозревала. Мой случайный вызов, сопровождаемый быстрой капитуляцией, заставил Дино думать, что он побеждает меня, мое тело, каждый чертов раз.

Теперь, когда я это знаю, я ненавижу себя за то, что позволила ему это.

Вот почему для меня так много значило то, что такой человек, как Юлий, вошел в мою жизнь, когда я падала ниже каменных расщелин ада, так нежно обнимал меня, когда я плакала, вытирал мои слезы и целовал меня в лоб, как будто я была драгоценным сокровищем.

Я хочу сохранить это.

Хочу оставить его у себя так долго, насколько он позволит.

Возможно, я не самая умная девушка в мире, но я не настолько глупа, чтобы упустить то, как Юлий заставляет меня себя чувствовать. И на этот раз, это хорошо. И осознание того, что это необъяснимое чувство взаимно, большее, на что я могу рассчитывать.

Теперь, когда я стараюсь не слишком давить на свою все еще больную пятку, Линг садится за барную стойку и заказывает выпивку. Я неловко стою рядом с ней и точно знаю, что она не собирается предлагать мне сесть, поэтому сажусь рядом с ней в тот самый момент, когда бармен ставит наши напитки перед нами и соблазнительно улыбается.

Когда я вытащила свою задницу из постели и последовала за Линг в ее комнату, она уже выбрала для меня наряд. Широкие черные брюки, узкий черный топ и замысловатая черная кружевная накидка с широкими рукавами в стиле кимоно, которая была подпоясана вокруг талии. Я собрала всю одежду и двинулась обратно в комнату Юлия, чтобы переодеться, когда Линг закричала:

— Я не кусаюсь, сука.

На это я ответила:

— Конечно, кусаешься, — и подчеркнула: — сука.

Ее кудахтанье прозвучало, когда я закрыла за собой дверь.

И сейчас, с моими волосами, собранными в аккуратный пучок на макушке, полностью без макияжа, я игнорирую стук в висках и поднимаю свой напиток ко рту. Как только чувствую его запах, вздрагиваю и ставлю его обратно на стойку.

Линг, в своем идеальном красном платье, с ее идеальными красными туфлями и ее идеальными красными губами, наклоняется вперед.

— В чем твоя проблема? — Единственное ее несовершенство — это белый пластырь, перекинутый через переносицу все еще разбитого носа. Она выглядит намного лучше, чем накануне. И практически восстановилась.

Я качаю головой и продолжаю смотреть на бар.

— Это же виски. Я не могу пить виски.

— Господи, да ты просто прелесть. — Ее губы кривятся в отвращении, и она откидывает свои темные, великолепные, идеально прямые волосы через плечо, глядя на толпу. — Тогда заказывай все, что тебе вздумается. Черт побери.

Она делает знак бармену, и я заказываю Кейп-Код — более известный как клюквенная водка — и благодарю его, когда он ставит высокий стакан передо мной с подмигиванием. Я потягиваю терпкий коктейль, и у меня текут слюнки от мягкой сладости клюквенного сока. Я предполагаю, какой будет ответ, но все равно спрашиваю Линг:

— Юлий знает, что мы здесь?

— Нет, — немедленно отвечает она. — Мне велели следить за тобой. — Она скромно улыбается. — Но он никогда не говорил, что нельзя выходить из дома.

О, она считает себя такой умной.

Я помешиваю свой напиток соломинкой.

— Он будет злиться?

Линг медленно поворачивается ко мне, бросая на меня взгляд, который говорит: «А ты как думаешь, гений?»

Мои плечи опускаются, и я тихо вздыхаю.

— Он будет в бешенстве.

Скрестив ноги, она объясняет скучающим тоном:

— Юлий всегда злится. Есть только различные степени его злости. В некоторые дни он злится меньше, чем в другие. Кроме того, ему не нужно знать. Мы вернемся раньше него.

Потребность задавать вопросы выигрывает схватку в моей голове. Я изо всех сил стараюсь оставаться незаметной и делаю вид, что не сую нос, куда не следует, когда спрашиваю:

— Он всегда был таким?

Она сузила брови, глядя на меня.

— Почему ты думаешь, что я знаю его настолько долго?

— Даже не знаю. — Я пожимаю плечами. — Вы очень неплохо общаетесь. Я просто предположила...

Линг обрывает меня любопытным взглядом, наклоняется и смотрит на мои губы.

— Для такой фамильярности могут быть и другие причины, Алехандра, — соблазнительно произносит она.

Мое сердце замирает, и то, что моя соломинка выскальзывает из пальцев и падает на грязный пол, только добавляет драматичности этому моменту.

Линг явно наслаждается моей реакцией. Ее глаза горят от удовлетворения, когда она потягивает свой виски и говорит:

— Нет, он не всегда был таким. Хочешь верь, хочешь нет, но было время, когда Юлий улыбался чертовски много.

Мой голос звучит мягко, когда я спрашиваю:

— Что случилось?

— Он кое-кого потерял. — Ее поза напрягается, чтобы продемонстрировать определенную грацию, но глаза выдают ее печаль. — Мы кое-кого потеряли.

Я не могу придумать, что на это ответить, поэтому просто киваю в знак понимания. Внезапно мне в голову приходит мысль, и я задаюсь вопросом...

Раздается хриплый смешок Линг, и она отвечает на мой безмолвный вопрос:

— Нет, милая. Я всегда была такой, как сейчас. — Она поднимает свой бокал к моему, чокается с ним и выпивает, откидывая голову назад, а потом придвигает второй бокал, который заказала для меня, ближе к себе.

Несколько минут проходят в молчании, и после того, как я допиваю свой первый коктейль, Линг заказывает мне второй. Алкоголь расслабляет мои напряженные плечи, а вместе с ними и язык.

— Ты когда-нибудь была в тюрьме, Линг?

Она фыркает.

— Такая красивая девушка, как я? Нет. — Она улыбается, и я потрясена, обнаружив, что это действительно так. — В любом случае, я бы просто трахнула кого-то, чтобы меня отпустили.

Удивленный смех клокочет у меня в горле.

— А Юлий?

Ее настороженные глаза изучают меня.

— Я ни хрена не обязана тебе говорить. — Она наклоняет голову набок и задумчиво поджимает губы. — Но полагаю, что теперь, когда Юлий планирует оставить тебя, это все меняет.

Мой рот немного приоткрывается от этого откровения.

Он что? Значит ли это то, что я думаю?

Искра надежды, которую я чувствовала раньше, разгорается в здоровое пламя, и мое сердце согревается.

Теперь все зависит только от нас.

Так вот что имел в виду Юлий? Он не отдаст меня обратно?

Мой мозг взрывается от открывающихся возможностей.

Линг понятия не имеет о том шоке, в который она только что повергла меня, и, кажется, мысленно споря сама с собой, она выпрямляется.

— Ну и хрен с ним. — С совершенно отсутствующим выражением лица она произносит: — Да. Да, это так. Все свои подростковые годы он провел взаперти, в колонии для несовершеннолетних.

Это не должно было меня удивлять, но удивило. Широко раскрыв глаза, я придвинула свой стул поближе к ней.

— За что?

— Неумышленное убийство. Первоначально это было обвинение в убийстве, но его тетя нашла какого-то причудливого адвоката, который сумел снять обвинение, сказав, что он действовал в целях самообороны.

И мое сердце проваливается куда-то глубоко в желудок.

Линг долго смотрит на свой стакан.

— Если бы ты поймала своего отца, насилующего твою сестру, что бы ты сделала?

Боже.

Мое сердце начинает биться быстрее, а кровь отливает от лица.

Он убил не просто кого-то. Он убил своего отца.

У меня в голове мелькает одна картина. Молодой Юлий, сидящий один в тюремной камере и снисходительно принимающий наказание, зная, что его любимая сестра находится в безопасности в этом мире.

Его близкие отношения с Тоней теперь обретают глубокий смысл. Он спас ее. Он был ее героем.

Горячие слезы текут из-под моих закрытых век.

Как я мечтала о своем собственном Юлии в дни моего отчаяния.

Я понимаю, что моя эмоциональная реакция несколько необычна, но я не могу остановить тепло, протекающее по всему моему телу, которое медленно распространяется на каждую из моих конечностей. Скоро я просто буду светиться.

Внезапно Линг встает и делает это быстро. Ее глаза остановились на мужчине в другом конце комнаты, и она бормочет:

— Оставайся здесь.

— Эй. — Я протягиваю руку, чтобы схватить ее, но она поворачивается ко мне, сверкая глазами, а потом мы оказываемся нос к носу, и она шипит сквозь стиснутые зубы:

— Не двигайся с этого места, Алехандра. Ты слышишь меня? — Что-то холодное и металлическое вдавливается мне в колено. — Или я застрелю тебя. Я выстрелю тебе прямо в коленную чашечку. Не двигайся.

Мои глаза широко открыты, я тяжело сглатываю и киваю, потому что не в настроении для огнестрельного ранения.

Она быстро пересекает комнату, плавная и грациозная, встает у кабинки и начинает говорить с человеком, которого я не вижу. Независимо от того, как сильно я присматриваюсь, не могу ничего разглядеть.

Линг начинает улыбаться. Через мгновение ее лицо меняется, и я замечаю, что она все еще сжимает руку в кулак. Вскоре высокий человек встает, но я не могу разглядеть его лицо. Он наклоняется над Линг и говорит ей прямо в ухо. И делает это очень долго. Проходят минуты, и на лице Линг появляется потрясенное выражение, прежде чем она берет себя в руки и снимает с себя все эмоции. Она отвечает мужчине, и он обнимает ее за плечи, словно пытаясь удержать на месте. Но все это приводит ее в бешенство. Ее светлое лицо теперь потемнело, она говорит резче, вены на шее вздуваются с каждым выкрикнутым словом.

Мужчина отстраняется от нее, и наконец-то я вижу его лицо.

Он очень красивый. А еще он азиат.

Разговор принял иной оборот. Вскоре мужчина спускается к лицу Линг и кричит на нее, его великолепное лицо искажено гневом. Он хватает ее за плечи и трясет как тряпичную куклу.

О нет.

Я внимательно наблюдаю за Линг.

Я уже видела у нее этот затуманенный взгляд раньше. Это тот же самый взгляд, который я получила после того, как сломала ей нос.

Он не должен был этого делать.

Линг резко отдергивает от себя его руки, и прежде чем мужчина понимает, что его ударило, Линг залезает себе под юбку, раскрывает ножи бабочку, пятится назад и ударяет его, пригвоздив к стене ножом через ладонь.

Потрясенно открыв рот, я пытаюсь встать, но она уже уходит, и к тому времени, когда подходит ко мне, я уже стою и иду за ней без подсказки. Линг делает паузу только на мгновение, чтобы опрокинуть свой бокал и допить его одним глотком.

Мы выходим из клуба и садимся в машину. Когда выезжаем на улицу, Линг произносит бесстрастно:

— Разве это не было весело?

Я ничего не отвечаю. По правде говоря, это совсем похоже на вопрос, не говоря уже о том, что он не требует ответа.

Моргая на улицу, она тихо бормочет:

— Да. Это было весело.

Глава 31

ЮЛИЙ

Окруженный смеющимися мужчинами, расслабленными от своих напитков, я откидываюсь на спинку стула и баюкаю свой ледяной стакан неразбавленного узо (прим. Пер.: Узó — бренди с анисовой вытяжкой, производимый и распространяемый повсеместно в Греции.).

Полуобнаженные женщины висят на руководителях разных фирм. В стороне от комнаты один из парней любезно принимает минет от одной из женщин. Еще один приступ смеха овладевает мужчинами, и это раздражает меня до чертиков. Мужчины в моем мире смеются нечасто. Мы встречаемся раз в квартал, чтобы поговорить целый час о делах, а затем посвятить остаток вечера отдыху.

Я не хочу быть здесь сегодня вечером.

Я взволнован и не в состоянии сосредоточиться, потому что мой главный фокус сейчас спит в моей спальне, свернувшись калачиком в моей кровати. Дело в том, что я далеко от Алехандры, и это меня беспокоит.

Интересно, все ли с ней в порядке?

Мои губы кривятся от одной мысли.

Если Линг будет вести себя, как засранка, черт побери, я заставлю ее пожалеть.

Как бы мне хотелось просто встать и оставить этих самоуверенных ублюдков на их собственной маленькой вечеринке. Но вы не можете просто так уйти с одного из этих собраний. Это было бы неуважением, а я видел людей, убитых и за меньшее. Ты не уважаешь одного из этих людей и оказываешься в мешке для трупов.

В течение многих лет мы встречались первого января, апреля, июля и октября, чтобы обсудить то, что происходит в наших мирах. Примерно в то время, когда фирмы этих опасных людей объединились, многие банды воевали друг с другом. Времена изменились. Война не была продуктивной. Люди решили, что необходим договор, и до тех пор, пока не будет нанесено никакого преднамеренного оскорбления — так называемого «отбрасывание теней», — в подполье все шло хорошо.

Люди, которые бросали тень, никогда долго не задерживались. Проходит всего несколько месяцев с момента, как мы знакомимся с кем-то новым, кто думает, что он чертовски горяч, верит, что знает все лучше нас, и желает, чтобы мы пресмыкались у его ног. А потом он внезапно исчезает.

И больше таких людей никто не видел.

Самоуверенные придурки были в порядке до тех пор, пока держали всех на коротком поводке, но ты никогда не обесчещивал своих братьев, каковыми, по некоторым невероятным причинам, мы все были.

В то время как Маркос Димитриу получает свой минет, разговор становится приглушенным.

Аслан Садык, турок из «Потерянных мальчиков», подносит зажженную сигару к губам и слегка затягивается, выдыхая густой дым вокруг себя.

— Вы все слышали о том, что случилось с Барисом?

Наступает тишина. Даже Маркос замирает, мягко отталкивая женщину, которая полностью состоит из сисек и толстых губ. Она надувает губы, и он застегивает брюки, прежде чем нежно погладить ее по щеке и присоединиться к мужчинам.

Все взгляды устремлены на Аслана, и, как это чертовски типично для турка, он наслаждается вниманием. Он глубоко вдыхает и говорит через выдох:

— Чертовы копы схватили его. Они знали, где находится его конспиративный офис. Нашли всех. Большинство его людей уже мертвы. Те, кто еще живы, просто ждут момента, чтобы повеситься. — Он оглядывает комнату. — Я слышал, что один из его людей уже сделал это с простыней на больничной койке. — Он изображает петлю, затянутую у него на шее. — Все кончено. От этого уже не оправишься. Он потерял все.

В тишине звучит тяжелый акцент Титуса Окоя, либерийского торговца оружием.

— Как же так? — спрашивает он, и его смуглое лицо озадачено. — А как они его нашли?

Аслан не отвечает, просто с явным интересом оглядывает собравшихся вокруг него людей.

Полная противоположность Титуса, Ларс Одегард из «Норвежской шкуры», скептически смотрит на Аслана сверху вниз своим тонким бледным лицом.

— Если я правильно расслышал, в твоем тоне есть нотка обвинения, Аслан. — При этом ясном заявлении Аслан пожимает плечами, его брови приподнимаются в притворной невинности, и Ларс проводит рукой по своим белокурым волосам, выглядя так, будто он хотел бы бросить свой стакан прямо в лоб Аслана, оставив там кровавое месиво.

Ларса не успокоило молчание Аслана по этому поводу.

— Скажи мне, турок, кто из нас выиграет от того, что Эгон будет выбит из игры?

Я не в настроении для этих бессмысленных дебатов, но Аслан сегодня ведет разговор с серьезными мужчинами. Напряжение растет, и мне нужно восстановить спокойствие. Я закатываю глаза.

— Никто из нас не выигрывает непосредственно от ухода из дела Эгона Бариса, но ведь мы являемся бизнесменами. — Я ухмыляюсь всем сидящим за столом, снимая напряжение. — Вопрос не в том, кто выиграет от того, что этот албанский психопат потеряет свое место в нашем мире. — Некоторые из мужчин хихикают, а другие улыбаются в знак согласия. — Вопрос в том, кто из нас будет настолько глуп, чтобы не захотеть занять ту сферу услуг, которую он больше не будет предоставляет?

Мужчины разражаются восторженным смехом, хлопают в ладоши и кивают в знак согласия с моими словами, о которых думали все остальные. И мрачные чары Аслана рассеиваются.

Я смотрю Аслану в глаза, и в моих собственных глазах звучит предупреждение, когда я признаю:

— Потому что я бы так и сделал. — Подношу стакан к губам и опрокидываю его, одним плавным глотком выпивая содержимое, и с громким звоном ставя стакан на стол. — В одно гребаное мгновение.

Элиас Муньос, американо-аргентинский босс «Лос-Гатос Негрос», к которому ты ходишь на все его вечеринки с наркотиками, поднимает свой бокал за меня.

— Хорошо сказано, Юлий. Проницательно, как всегда.

Я склоняю голову к нему в молчаливой благодарности, когда официантка топлесс подходит со свежим стаканом узо. Я осторожно проверяю свои наручные часы и вздыхаю, глядя на дисплей.

10: 07 вечера.

Твою мать.

Борюсь с желанием провести рукой по глазам и устало вздыхаю. Эта встреча продлится до глубокой ночи, и я застрял в комнате, полной возбужденных мужчин, когда я мог бы быть в своей постели, спать рядом с ходячим влажным сном.

Похоже, что сегодня ночью время будет двигаться медленнее, чем когда-либо.

Мои пальцы стучат по твердому мрамору стола, и я смотрю на стену, думая о том, что Алехандра, возможно, скажет мне завтра. Теперь меня уже ничто не шокирует. Все, на что надеюсь, — это то, что я смогу использовать, чтобы помочь освободить ее.

Освободить.

Я хмурюсь, от этого слова.

На мой взгляд, свободу переоценивают.

Человек говорит нам, что у нас есть свобода слова, но карает нас, когда мы говорим что-то, что не соответствует его идеалам. У нас есть свобода идти туда, куда нам заблагорассудится, но нам говорят следовать по пути, проложенному для нас. Нам велят говорить то, что мы думаем, но постоянно зашивают рот, приказывают слушать тех, кто, по-видимому, знает лучше.

Нет.

Свободу определенно переоценивают.

Кроме того, вряд ли Алехандра когда-нибудь станет по-настоящему свободной. Ей будет позволено попробовать свою свободу через меня. Цена будет очень высока, и когда придет время, я отдам ее, и что-то мне подсказывает, что Алехандра будет чертовски зла, когда все это всплывет наружу.

Для меня не очень хорошо то, что я скрываю это от нее, но нутром чувствую, что после того, как дым рассеется, она примет мой жест за то, чем он является на самом деле. Высший акт защиты.

Минуты текут медленно, и я ни с кем не пытаюсь завязать разговор. Я и в лучшие дни не очень-то разговорчив. Отвлекаюсь, когда в комнату входит женщина в черном костюме и, нагнувшись, говорит что-то на ухо Луке Павловичу, прозванному всеми женщинами хорватской сенсацией, владельцу заведения, в котором мы сейчас сидим. И потому, что я не смотрю на него, то пропускаю хмурый взгляд, который он бросает в мою сторону.

— Юлий, брат мой. — С другого конца стола он чуть ли не рычит: — К вам посетитель.

Тишина, достаточно ясная, чтобы услышать, как падает булавка.

Все глаза устремлены на меня.

Ну и черт с ними.

Это нехорошо. Главное правило нарушено. Вы никогда не раскрываете Место встречи, и, видит Бог, я этого не делал.

Я не могу скрыть своего замешательства.

— Прошу прощения?

Женщина стоит рядом с Лукой и передает сообщение.

— Вас хочет видеть один джентльмен, мистер Картер. Он ждет вас в конференц-зале номер два.

Мой взгляд останавливается на Луке, и я отвечаю спокойно:

— Клянусь, я не знаю, что это такое. Я ни одной чертовой душе не сказал, где буду сегодня вечером.

Выражение моего лица отобразило мою честность, потому что после долгих секунд пристального разглядывания Лука расслабляется. Он поднимает свой бокал, делает глоток и ставит его обратно на стол.

— Тогда, конечно, — он машет рукой в сторону двери, — позаботься о своем неожиданном госте.

Я встаю, поправляю куртку и выхожу из комнаты. Идя по коридору, останавливаюсь, когда подхожу к двери с жирной цифрой два на ней. В глубине души задаюсь вопросом, не является ли это подставой. Интересно, этот человек — Джио? Бессознательно лезу в нагрудный карман пиджака и хватаюсь за ручку своего пистолета сорок пятого калибра, вынимаю его из кобуры и на всякий случай держу рядом с собой.

Без дальнейших промедлений открываю дверь, готовый встретить любую судьбу, которая ждет меня за ней.

У окна от пола до потолка, повернувшись ко мне спиной, стоит высокий человек и смотрит вниз на улицу. Он произносит скрипучим голосом:

— Закрой за собой дверь.

Так я и делаю, но пока не желаю расставаться со своим оружием.

Я иду дальше в комнату, оглядывая высокого джентльмена. Одет в хорошо подогнанный серый костюм цвета бронзы, его волосы цвета соли с перцем уложены так, как надо. Когда он наконец поворачивается ко мне, я хмурюсь. Его карие глаза с опущенными веками, очертание бровей, лицо — все это мне знакомо, но я не могу вспомнить точно. Но не думаю, что встречал этого человека раньше. Ему должно быть уже под шестьдесят.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

К моему удивлению, старик смотрит на пистолет в моей руке и вздыхает.

— Убери это, мальчик. Ты же кому-нибудь глаз выколешь.

С озадаченным видом делаю то, что мне говорят, чувствуя себя маленьким мальчиком, которого отчитывает дядя.

Он внимательно наблюдает за мной, и когда мое оружие исчезает из виду, его выражение лица смягчается, морщинки вокруг глаз складываются в легкую улыбку. Держа в руках лист бумаги, он показывает:

— Мои мальчики должны были убраться, и мы сняли много этих вещей, но я должен был пропустить несколько.

На бумаге были две фотографии — одна моя, другая Алехандры. Над фотографиями жирными черными буквами написано: «Вы видели этих людей?» и вслед за этим следует дурацкая история о краже инвалидного кресла у матери-одиночки и ее дочери инвалида.

Долбанный Джио.

Этот мудак не так глуп, как я думал.

— Где вы это взяли?

Мужчина подходит к ближайшему столу, неторопливо отодвигает стул и медленно садится, как будто у него есть время всего мира.

Он не отвечает.

И это подпитывает мое раздражение.

— Эй, папаша, я задал вопрос.

— И это не тот вопрос, который следует задавать, Юлий Картер.

Мое тело сжимается от сдерживаемого разочарования.

— А ты кто такой?

— Ах. — Мужчина широко улыбается, скрещивая лодыжки на коленях, и ямочки на его щеках вспыхивают. — Ну, вот ты и добрался. — Он долго смотрит на меня, потом раскидывает руки в стороны и отвечает мне: — Меня зовут Антонио Фалько.

Я це́лую минуту моргаю, глядя на этого ублюдка, прежде чем запрокинуть голову и позволить смеху поглотить меня. Я смеюсь несколько минут, а мужчина просто наблюдает за мной с понимающей улыбкой на лице. Я не могу сдержать своего веселья, вытирая слезы от смеха.

— Послушай меня, старина. Я знал Антонио Фалько. Он был моим партнером, моим лучшим другом, моим братом. А ты — это не он. — Внезапно мое веселье исчезает так же быстро, как и началось, и я делаю угрожающий шаг вперед. — Заткни свой гребаный рот. И не произноси его имя. И даже не думай об этом.

Но улыбка мужчины становится еще нежнее.

— Я знаю кто ты, Юлий. Я знаю, кем ты был для него. Я знаю о тебе много такого, чего ты, я уверен, и сам о себе не знаешь. — Его лицо становится суровым. — Но если в будущем ты будешь говорить со мной с таким откровенным неуважением, я сам тебе врежу, сынок.

Кто-то должен позвонить в дом престарелых, потому что он явно чертовски сумасшедший. Но что-то в том, как он смотрит на меня, в том, как он говорит, заставляет меня успокоиться.

Я делаю еще одну попытку, на этот раз мягче.

— Кто ты такой?

Его глаза улыбаются, когда он отвечает:

— Я уже говорил тебе об этом, Юлий. Я — Антонио Фалько.

Я раздраженно фыркаю. У меня нет времени на это дерьмо.

Мои ноги двигаются быстро. Я поворачиваюсь на каблуках, чтобы убраться на хрен подальше от психически больного, когда он произносит слова, которые заставляют меня остановиться:

— Антонио Фалько, — повторяет старик, когда я подхожу к закрытой двери. Как только открываю дверь и собираюсь вызвать охрану, чтобы сопроводить его, он добавляет: — Старший.

И хотя я сомневаюсь, образы этого человека мелькают в моем сознании, и знакомые черты его лица внезапно щелкают в голове.

Этот человек — более старая версия Твитча.

Глава 32

АЛЕХАНДРА

До дома мы добрались без происшествий. Линг везла нас обратно в жуткой, некомфортной тишине.

Мне это не нравилось, но также я знала, что вопросы о том, что произошло в клубе, приведут к неприятностям. Да, она рассказала немного о себе, и я больше не чувствовала себя в полном ужасе, но эта ночь доказала, что она была именно такой, какой я себе представляла.

Безжалостная. Жестокая. Беспощадная.

Мой разум подсказывал мне, что хорошо знать кого-то вроде Линг, и она станет полезным союзником. Если бы я только смогла заставить ее терпеть меня. Она не должна догадаться, какое место я планирую занять в её жизни. Я хотела бы подружиться с ней, но нужно двигаться постепенно.

Маленькими шажочками.

Линг нажала на кнопку пульта дистанционного управления, который был прикреплен к козырьку над её головой, и ворота начали открываться. Мы въехали на территорию, которая служила домом Юлия, и когда она припарковалась и заглушила двигатель, я выпрыгнула, дождалась, пока она не сделает то же самое, и пошла вместе с ней к входной двери.

Дверь не была закрыта, она открыла её, пропустила меня и заперла за собой.

Я сделала глубокий вздох и решила вести себя добрее по отношению к Линг, начиная с этого момента.

— Эй, — сказала я, и когда она повернулась ко мне, я мягко улыбнулась. — Спасибо за то, что взяла меня с собой сегодня. Я никогда не тусовалась на девчачьих вечеринках, ну ты понимаешь.

Бл*ть.

Я зашла слишком далеко, и, судя по тому, как Линг нахмурилась на меня, она знала, что что-то не так.

Так что, естественно, я продолжила. С трудом сглотнув, я попробовала ещё раз:

— Я имела в виду, что не знаю, что происходит между мной и Юлием, но независимо от того, как будет идти дальше, вместе мы или нет, я рада, что в доме есть женщина, с которой можно поговорить о девчачьих вещах.

Ох, бл*ть. Это звучало высокомерно. Я сделала только хуже.

Линг подошла ко мне ближе на шаг, и мои щёки покраснели. Я не знала, что ещё сказать и поэтому выпалила:

— Я надеюсь, что мы сможем стать друзьями.

Лицо Линг смягчилось, и, когда моё сердце забилось в ушах, я тихонько вздохнула с облегчением. Она протянула мне руку, и я с улыбкой подошла к ней, чтобы пожать её. Я так волновалась, что забыла о своей усталости. Как только мои пальцы коснулись её, она отдернула руку и я, не заметив её действий, почувствовала резкую пощёчину.

Вздохнув, дотянулась до своей пульсирующей, пылающей щеки и внимательно посмотрела на неё.

Вот дерьмо. Всё пошло не так, как должно было.

— Что за фигня? — пропыхтела я.

Выглядя сожалеющей, Линг тяжело вздохнула и извинилась.

— Слушай, мне жаль. Давай ещё раз.

Она снова протягивает руку, и я долго колеблюсь, прежде чем убираю руку с щеки и кладу ладонь в ее руку, на этот раз медленней.

Похоже, годы моего непосредственного общения с ужасными людьми не помогли мне лучше разбираться в них, потому что как только мои пальцы коснулись её, она отпрянула, лицо исказилось от ярости, и она так сильно ударила меня по той же щеке, что я вскрикнула и рухнула на землю.

Для маленькой женщины, у неё адский удар.

Её каблуки тихо цокнули, когда она подошла ко мне. Моё лицо пылало, и я ничего не могла поделать, кроме как смотреть на женщину в красном, пока она говорила:

— Просто напоминаю, что мы не подружки. Ты совсем не похожа на нас. Мы никогда не будем друзьями. У меня только один друг, — её глаза резко вспыхнули, — и если ты заберешь его у меня, в том, что произойдёт в результате этого, будет твоя вина. Не моя.

Звук её каблуков эхом разнёсся по холлу, когда она оставила меня в темноте на холодном полу.

Ничего не шло так, как я хотела.

Я хотела завопить. Хотела орать и топать ногами из-за всей этой несправедливости.

Вместо этого поднялась и прошептала в ночь:

— Сумасшедшая сука.

О, да.

У нее определённо гены психопатки.

Время на электронном будильнике показывало 23:45, и как бы я ни старалась, мне всё равно не удавалось поддаться сну, которого так жаждала.

После стычки с Линг, я понимаю, что, вероятно, не стоит просить у нее одежду для сна. Быстро раздеваюсь, кинув одежду Линг в кучу в углу гардеробной, и ищу что-нибудь из одежды. Сегодня прохладно, поэтому решаю выбрать мягкий, тёплый свитер, который Юлий носил накануне.

Накинув его на голову, просовываю руки в рукава и затем крепко обнимаю себя, опустив подбородок и зарывшись носом в ткань, вдыхая настолько глубоко, насколько позволяют мои лёгкие. Он всё ещё пахнет им, запах его одеколона еле заметен, но он, безусловно, есть. Такое чувство, будто я в коконе, плотно закутанная в нём, и в безопасности.

Это ничто по сравнению с Юлием, но всё же чувствуется прекрасно, даже на мгновение.

Как только кладу голову на подушку, я поворачиваюсь на его сторону и хмурюсь.

Этот дом кажется уютным, только когда в нём находится Юлий. Я скучаю по нему и его могущественному, но спокойному присутствию.

Мне не нужно много времени, чтобы понять, что уснуть без Юлия рядом со мной не вариант, поэтому босиком вылезаю из постели и иду на кухню за стаканом тёплого молока.

Надеюсь, что в кладовке есть мёд. Если нет, мне придётся добавить его в список покупок.

Мои ноги начинают слабеть, и на этой мысли я спотыкаюсь.

Мы с Юлием ещё не обсудили, к чему всё идёт, чёрт возьми, а я составляю списки?

Трясу головой от моей наивности. Даже я считаю это жалким.

Я нахожу небольшую кастрюлю, когда открываю кухонные шкафы, наливаю в неё молоко и включаю плиту. Когда открываю кладовку в поисках мёда, ничего не нахожу, но решаю использовать вместо него немного кленового сиропа, вливая его в нагретое молоко. Теперь, когда от моего ночного напитка идёт пар, я выключаю плиту, наливаю немного в кружку и сажусь на стул около барной стойки, обнимая её и грея пальцы.

Делаю первый глоток и закрываю глаза в сдержанном восторге.

Он почти идеален, это и так высокая оценка, несмотря на то, что ингредиенты для напитка неправильны. Исходя из того, как проходит мое существование сейчас, я думаю, что всё, что близко к совершенству, можно считать безупречным. В конце концов, кто я такая, чтобы судить об идеале, когда сама так далека от него?

Погруженная в свои мысли, я вздрагиваю, когда слышу, как открывается входная дверь, моё сердце замирает, а потом пускается в пляс.

Юлий дома.

Я ставлю кружку на стойку, соскальзываю со стула, стараясь не обращать внимания на дискомфорт в моей пятке, и жду. Твёрдые шаги по коридору всё ближе и ближе, пока его высокая, тёмная фигура не появляется у входа в кухню.

— Ана? — говорит он сипло. — Что ты делаешь?

Мои ноги двигаются сами по себе, и я не могу ни о чём думать, кроме того чтобы быть рядом с ним. Я не останавливаюсь, пока не дохожу до него, и не собиралась врезаться в него с такой силой, но, когда это происходит, я обнимаю его за талию, и он ворчит, удивляясь моей внезапной силе.

Юлий настолько выше меня, что, когда я прижимаюсь к нему щекой, она оказывается чуть выше его подтянутого живота. Закрываю глаза от ощущения заботы, которую он мне даёт, обнимая одной рукой за плечи, а другой за затылок, крепко прижимая к себе.

Это объятье кричит «Ты в безопасности» и клянётся «Никто больше не тронет тебя».

— Я не могла уснуть, — говорю я неубедительно. Через короткое мгновение повторяю:

— Я не могу заснуть. — Но прикусываю язык, когда моё сердце подсказывает мне добавить «без тебя».

Высокий, сильный Юлий. Прекрасный Юлий с шоколадным цветом кожи, с холодными голубыми глазами и тёплыми, манящими губами, держит меня в своих объятиях в полной тишине, нежно покачивая из стороны в сторону, утешая меня, давая мне одним простым жестом больше, чем кто-либо когда-либо предлагал мне раньше. И с каждой следующей минутой в руках этого мужчины я теряю себя, падая всё глубже и глубже в страсть и похоть с этим невозмутимым, отстранённым человеком, который так сильно заботится, но отказывается показать это миру, только тем, кого он считает достойным.

И забота, которую он мне даёт, заставляет чувствовать себя значимой в этом мире, где меня учили мириться с тем, что есть.

Как стать достойным человеком, если вы всегда были никем?

Всё, что у меня было в жизни — это моя красота, и она принесла мне только страдание и боль. Я бы отдала всё в жизни, чтобы быть на равных со всеми, независимо от того, какими методами этого добьюсь. Я не боюсь тяжело работать или замарать руки, чтобы получить то, чего хочу.

Я хочу быть достойной Юлия, и пока он будет со мной, я буду работать над тем, чтобы стать его идеальным партнёром. Эти отношения не будут односторонними. Я отдам ему столько, сколько же получу от него. Клянусь.

Юлий отстраняется, кладёт руки мне на плечи и смотрит на меня сверху вниз, его глаза изучают моё лицо.

— Послушай, я…

Именно тогда я слышу чьи-то шаги позади него. Мои плечи сразу же напрягаются. Я не знала, что у нас есть слушатели.

— Мне жаль. Я не знала, что у тебя компания.

В замешательстве опустив подбородок, пытаюсь вырваться из хватки его рук, Юлий отпускает меня, но, когда я поднимаю взгляд на него, выражение его лица говорит мне, что он делает это без особого желания.

— Я оставлю вас.

Но когда поворачиваюсь, чтобы уйти, я замечаю человека, стоящего в дверном проёме, чьё лицо освещает лунный свет. И я остаюсь.

Замираю от шока, бесстыдно смотря на мужчину с открытым ртом. Тяжело сглатываю и шепчу:

— Синьор Фалько?

Пожилой мужчина приветливо улыбается, морщинки на лице делают его ещё более очаровательным.

— Алехандра, — мягко и ласково произносит он. — Это плохой город для такого красивого личика.

Шок начинает отступать, и на его месте возникает радость, бурлящая во мне. У меня вырвался испуганный смех. Он протягивает руки, и я с широко раскрытыми глазами и трепетом подхожу к нему, кладу свои ладони в его, переводя взгляд то на его руки, то на его лицо и бормочу в изумлении:

— Это вы.

— Нет никого другого, похожего на меня, — подтрунивает он.

Я перевожу взгляд с синьора Фалько на Юлия и спрашиваю:

— Но как? — Вот дерьмо. Я в замешательстве. — Я не понимаю.

Юлий хмуро смотрит на другого мужчину.

— Ты не говорил, что знаешь её.

Синьор Фалько бросает на него взгляд.

— Ты задавал неправильные вопросы.

Затем он поворачивается ко мне и вздыхает.

— Моя дорогая, тебе удалось вляпаться в дерьмо, не так ли?

От этого грубого заявления я отрываю от него руки и быстро отхожу назад, моя рука тянется вверх, чтобы прикрыть горло. Моё сердце начинает биться быстрее, и я внезапно задыхаюсь. Несмотря на то, как сильно вздыхаю, этого недостаточно.

— О боже, — хрипло шепчу я.

Мой голос срывается, когда я произношу:

— Что вы, должно быть, думаете обо мне…

Я пытаюсь отойти подальше, как внезапно за моей спиной появляется стена, крепко удерживающая меня за плечи. Затем его губы касаются моего уха, и он бормочет:

— Дыши. Просто дыши, детка.

Синьор Фалько стоит прямо передо мной с суровым лицом.

— А теперь послушай меня, юная леди. Я всегда считал тебя доброй, уравновешенной девушкой, которой пришлось смириться со слишком многим в своей юной жизни. Я не думаю плохо о тебе ни сейчас, ни когда-либо до этого. Моя дочь много говорила о тебе на прошлой неделе, без конца защищая тебя, и после того, как я выслушал мою Манду, я должен сказать тебе, Алехандра, я чувствую себя глупо, так как не замечал всего этого раньше.

Выражение его лица становится опустошённым.

— Я знаю. — Он говорит это так, что моё тело охватывает дрожь.

Во рту внезапно пересохло, и я нервно облизываю мои пересохшие губы.

— Ч-что вы знаете?

— Всё это. — Отец моей лучшей подруги, моего врача, моей самой большой поддержки, доктора Манды Росси, выпрямляется. Его лицо становится суровым, но его голос мягок:

— Манда рассказала мне всё.

Он делает паузу, прежде чем повторить со смыслом:

— Всё.

Мы долго не сводим друг с друга глаз, пока я не ощущаю, как Юлий молча сжимает мои плечи.

— Это воссоединение, конечно, волшебно, но мне нужно знать, откуда вы оба знаете друг друга?

Я тяжело сглатываю и пытаюсь сказать:

— Манда… — Но у меня отвисла челюсть, а губы просто не слушаются.

Синьор Фалько поднимает глаза на Юлия и объясняет от моего имени:

— Моя дочь Манда — близкий друг Алехандры. Ещё она её врач.

Юлий кажется ошеломлённым.

— У тебя есть дети. Другие дети.

— Да. — Синьор оборачивается в мрачной тишине. — У меня также есть сын, Джузеппе. Мы зовём его Зеп. Хочешь верь, хочешь нет, но они с Антонио родились с разницей всего в несколько дней.

Что это значит, другие дети? Кто такой Антонио?

Я обретаю дар речи, но спрашиваю тихо:

— Антонио?

Синьор Фалько улыбается мне, берёт меня за руку и ведет к обеденному столу.

— Однажды, очень давно, я был влюблен в двух очень разных женщин из двух разных миров.

Он протягивает мне стул, и я сажусь на него. Он не продолжает, пока не садится сам.

— С одной из этих женщин я был обручён. Её звали Анжела Росси. — Он наклоняет ко мне голову. — Мать Зепа и Манды. Она происходила из хорошей семьи, итальянской семьи, которая знала, как устроен наш мир. Она была красива, но её глаза…. — Он размахивает руками. — Они были жестокими. Злыми и печальными. Большую часть времени, когда мы были вместе, она говорила мне, как сильно меня презирает, и я чувствовал, что никогда не завоюю её любовь. — Он долго и тихо вздыхает.

— Другой женщиной была Лючия Де Мартино, серьёзная официантка в казино, в которое я часто ходил со своими парнями. Она тоже была итальянкой, но в глазах моего отца она была никем. Она постоянно флиртовала, и с ней было так весело находиться рядом, что она смогла заставить меня забыть обо всех обязательствах. Лючия заставила меня желать нормальной жизни. Каждое мгновение, которое я провёл с ней, было наполнено смехом и страстью, мы очень любили друг друга.

Синьор Фалько, кажется, потерян в своих воспоминаниях, когда признаётся:

— Трудно любить женщину, которая не отвечает взаимностью. Анжела была упрямой. Я видел, что она начала что-то чувствовать ко мне, но никогда не позволяла себе в этом признаться. Так что, всякий раз, когда Анжела отвергала меня, я отправлялся на поиски своей Лучии. И вот она, в своей небольшой квартирке без мебели, только с маленькой двуспальной кроватью, заправленной в белоснежные простыни. И она была рада мне в любой час. Она просто хотела быть со мной, даже если это означало прожить половину жизни с мужчиной, которого она любила.

Он смотрит на меня, показывая два пальца.

— Два конца спектра. Одна женщина полностью отдаётся любви. Другая никогда не даёт достаточно. — Он пожимает плечами. — Я был молод и глуп. Мой отец знал о Лучии, — он фыркает. — Чёрт возьми, все знали о Лучии, но я должен был выполнить свой долг. Итак, я женился на Анжеле. Лучия знала, но для неё это не имело значения. Только я был для неё важен.

— Что случилось дальше?

Пожилой мужчина сцепляет пальцы, кладёт руки на стол и смотрит сверху вниз.

— Эта жизнь, наша жизнь не для всех. Чем больше времени я проводил с Лучией, тем больше она видела то, что не давало ей покоя. Она продолжала говорить о том дне, когда мы сбежим и просто будем вместе, подальше от оружия и насилия. Она была наивна, и я оставил её в покое. Так было лучше. Анжела была создана для такой жизни. Каково же было мое удивление, когда Анджела объявила, что мы ждем нашего первенца? — Он хихикает. — Я был потрясён. Это чувство восторга, от того, что я стану отцом, было тем, чего я не ожидал испытать. Поэтому я долго и серьезно раздумывал о своей жизни и решил покончить с Лучией, но когда добрался до неё, она плакала от счастья. — Он разводит руки по сторонам. — Эй, Тони, ты станешь папой. Разве это не грандиозно?

Моё сердце сжалось в тиски.

— Что вы сделали?

Сжав губы в мрачную линию, он бормочет:

— Я обманывал сам себя, когда поверил, что я могу жить с Лучией. Я был рядом с ней до рождения первенца. Мы назвали его Антонио, и это что-то да значило для меня. Право назвать ребенка моим тёзкой должно было достаться моей жене, но Лучия… Я любил её больше, чем было бы благоразумно. Я провёл со своим маленьким мальчиком четыре дня, держа его и пытаясь запомнить, как он чувствовался в моих руках. Затем родился Джузеппе, и его рождение что-то изменило в Анжеле. Каждый раз, когда она наблюдала за тем, как я разговариваю с нашим сыном, обнимая его, она немного смягчалась по отношению ко мне, пока её привязанность не начала расти, и она попросила меня простить её и хранить ей верность.

— Вы бросили Лучию? Вы просто оставили своего сына? — Моё сердце болит за эту женщину.

Его глаза засияли, он заявил:

— Она была моей женой. Моим долгом было хранить верность. Кроме того, один из моих сыновей носил моё имя. Ему пришлось бы исполнить свой долг перед нашей семьёй. Мой другой сын не был удостоен этой чести. Без моей репутации за спиной он бы жил нормальной жизнью. Влюбился. Женился бы на той, на ком хотел. — Взгляд Фалько встречается с Юлием. — Откуда мне было знать, что Антонио было суждено пойти по моим стопам несмотря ни на что? Я ушёл, чтобы дать ему лучшую жизнь. У него должна была быть хорошая жизнь. Я не мог предвидеть, что мой уход принесёт ему больше вреда, чем пользы. Я думаю о нём каждый чертов день. Я рад, что у него был ты, Юлий. Спасибо за то, что ты стал его братом, за то, что был там, где я не мог.

Наступила тяжёлая тишина, достаточно плотная, чтобы разрезать ей ножом.

— Где он? — спрашиваю я. — Где Антонио?

Глаза синьора Фалько полны скорби.

Ответил Юлий, причём шёпотом:

— Он умер.

Глава 33

АЛЕХАНДРА

— Всё изменилось, — лишь это сказал Юлий. Эти слова были произнесены только сегодня днём, а по какой-то причине кажется, будто пролетела целая жизнь. Так много всего случилось за это время.

И после того, что произошло этим вечером, я чувствую себя иначе.

Я больше не боюсь.

Я спокойна и ощущаю облегчение. И знаю, что в конечном итоге что-нибудь разрушит это умиротворение и бросит на произвол судьбы, но прежде чем это случится, я планирую спустить паруса и выйти в море.

Неизвестность поражает меня, как удар в солнечное сплетение. Глядя на себя в отражении зеркала, я сурово оцениваю его и прежде чем передумать, натягиваю халатик Линг на своё почти обнажённое тело.

Я говорю себе, что должна ему. Я ему кое-что должна. Что угодно. Поэтому позволю окунуться в эту неизвестность с широко раскинутыми руками и высоко поднятой головой.

Мои босые ноги бесшумно движутся по прохладной плитке пола ванной. Моё сердце бешено колотится, когда я останавливаюсь на небольшом расстоянии от закрытой двери. Закрыв глаза, глубоко дышу и беру себя в руки.

Ещё три шага…

Ноги начинают трястись.

Ещё два шага…

Румянец поднимается от моей шеи, опаляя щёки.

Ещё один шаг…

Моё сердце бьётся ровно, сильно и быстро, как барабан.

Не колеблясь ни секунды, поднимаю руку и поворачиваю ручку. Она бесшумно открывается, и когда я осторожно открываю дверь, меня встречает интересная картина.

Юлий сидит на постели, его голый торс опирается на изголовье, простыни скручены немного ниже его талии, открывая небольшую дорожку волос, спускающуюся ниже от его подтянутого живота, и ещё ниже туда, где я больше ничего не могу увидеть. Он выжидающе смотрит на меня.

— Что ты делаешь, малышка?

Проскользнув в спальню, закрываю за собой дверь с лёгким щелчком, затем прислоняюсь спиной к прохладной поверхности, опасаясь подойти слишком близко. Мои губы приоткрываются, и я выдавливаю из себя:

— Ты этого хотел, да?

Когда я слегка пожимаю плечами, шелковый халатик скатывается с моих плеч вниз по спине, растекаясь у моих ног, оставляя меня незащищённой.

Юлий садится у спинки кровати.

— Ана.

Моё прозвище звучит неуверенно и подавлено.

Но это то, для чего я здесь. Это то, о чём он просил. И он заслуживает ответов.

Выхожу вперёд из темноты в яркие полосы лунного света, пробивающиеся сквозь открытые жалюзи. Юлий пытается встать, но замирает от увиденного. Я точно знаю, в какой именно момент это происходит, потому что его глаза расширяются, затем закрываются, и он ругается, опуская подбородок.

Я огорчена.

Это ужасно неловко.

Мои виски пульсируют, когда глаза начинают гореть, но я продолжаю. Я показываю дрожащим пальцем на выпуклый шрам над бедром.

— Дино поймал меня улыбающейся официанту.

Юлий поднял голову, чтобы взглянуть на меня, но я не могу набраться смелости посмотреть на него. Вместо этого рассматриваю его вздымающуюся грудь.

Мои глаза крепко закрыты, и я показываю на шрам на левой груди.

— Это за то, что я получила цветы от анонима.

Добавляю, выдохнув с дрожью:

— Оказывается, они были от моей сестры.

Повернувшись, приподнимаю трусики справа, обнажая шрам на попе. Склонив голову, опускаю подбородок и хрипло произношу:

— Один из множества раз, когда Дино позволял Джио насиловать меня, а я допускала ошибку и стонала.

Первая слеза падает, когда я тихонько бормочу:

— Дино думал, что я стонала от удовольствия.

Всё больше слёз скатывается с моих щёк. Я жалко шепчу:

— Я была сломана.

Всё ещё стоя к нему спиной, протянув руку через грудь, я нежно глажу шрам на левом плече.

— Этот появился тогда, когда я сказала, что люблю его, недостаточно быстро.

Снова поворачиваюсь, склонив голову, и касаюсь шрама на рёбрах.

— Дино нашёл в сообщениях на моём телефоне смс от моего брата Мигеля.

Я моргаю, смотря на пол.

— Это была фотография моего мужа в баре, смеющегося в компании другой женщины.

Моё левое бедро.

— Этот из-за того, что я засмеялась, когда Люк пошутил над Дино.

Между моей грудью и подмышкой.

— Это когда Дино забыл о моём дне рождения, а я ему не напомнила.

Рядом с моим пупком.

— Тогда я пошла в торговый центр и никому не сказала.

Моё бедро.

— Это за то, что я сожгла обед.

Не зная, как грациозно показать это, я просто касаюсь места между бёдрами, нежно обхватывая моё самое интимное место.

— В тот раз я сглупила, попросив Дино о разводе.

Со своего места он не видел, но этот шрам больше других.

Меня охватывает чувство неловкости. Я поднимаю дрожащие руки, чтобы прикрыть свою маленькую грудь. Я некоторое время стою, прежде чем могу найти подходящие слова.

— Это те шрамы, которые он мне оставил. И хотя это было больно, самые болезненные — те, которых не видно.

Я с силой открываю глаза.

— Мой муж убедил себя в том, что любит меня. Я была вынуждена любить его в ответ. Мне не жаль, что он мёртв. — Моё тело содрогается от сдерживаемой ярости, и я хриплю: — Я ненавидела его.

Я так несчастна, что едва могу выдавить из себя слова.

— Мой брак состоял из трёх эмоций. Счастье, гнев и печаль. Счастье я ощущала, когда мы только поженились, гнев, когда поняла, что Дино не тот принц, каким я его считала, а печаль пришла, когда я, наконец, поняла, что никто не придёт спасти меня.

Я ненадолго останавливаюсь, прежде чем хладнокровно добавить:

— Тогда я составила план по спасению себя.

Когда смотрю в эти голубые глаза, я нахожусь в лёгком шоке, поняв, что в них нет ни капли жалости.

Чувствуя в себе силу, я стою прямо. Юлий вылезает из постели, находясь, в чём мать родила, и подходит ко мне с покачивающимся длинным толстым членом. Я удерживаю его взгляд. Он приближается всё ближе и ближе, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Моё сердце бьется всё быстрее и быстрее, коктейль чувств, текущий во мне, становится слишком сильным. Настолько сильным, что это пугает.

Судорожно вздохнув, закрываю глаза, чувствуя тепло его обнажённого тела так близко к моему.

Он наклоняется, и его грудь касается моей, вызывая восхитительное трение по пути вниз. Я глотаю изо всех сил. Когда он выпрямляется и моё лицо тянется вверх, мои губы молча ищут его. Я приближаюсь, и в тот момент, когда встаю на цыпочки, меня накрывает что-то холодное. Мои глаза открываются, и я вижу Юлия, стоящего в шаге от меня, накрывшего мои плечи халатиком Линг.

Жар от внезапного стыда застаёт меня врасплох.

О, божечки. Я показала ему своё испорченное тело и пыталась поцеловать его. Конечно, Юлий меня не хочет. Я лишь повреждённый товар.

Дино позаботился о том, чтобы меня больше никто не захотел.

Моё тело становится холодным от стыда.

Протянув руку назад, я нахожу дверную ручку и поворачиваю её. Когда пытаюсь выскользнуть из спальни на трясущихся ногах, Юлий приобнимает меня за спину одной рукой, затем сгибает вторую руку под коленями, поднимая меня, будто я ничего не вешу. Приступ паники не оставляет мне выбора, кроме как обнять его за шею, пока он несёт меня обратно к кровати.

Не спрашивая разрешения, он резким рывком срывает раскрытый халатик, оставляя меня только в чёрных кружевных трусиках — отдельное спасибо Линг, — и осторожно укладывает меня посередине кровати.

В оглушительной тишине я немного паникую.

Но это Юлий, и я должна ожидать лучшего. К сожалению, прошлое научило меня ждать непредвиденного.

Матрас прогибается, когда он подтягивается ко мне, натягивая одеяло, накрывая нас обоих. Юлий кладёт голову на подушку, которую мы делим, наши лица настолько близко, почти нос к носу, и его рука мягко касается моего бедра, нежно растирая местечко прямо там своими длинными пальцами.

— Я должен был убить его сам, — бормочет он в темноте. — Хотел бы я вернуться в тот день.

Его слова вызывают резкую реакцию. Мой живот напрягается, и по коже бегут мурашки.

Он продолжает говорить мягко, чтобы не пугать меня:

— Избить его. Пытать его. Сломать его. Избавиться от него. Я бы сделал это. Им бы понадобилось поднять стоматологические записи, чтобы установить его личность. Я бы и глазом не моргнул, сделав из него изуродованный труп. — Он слегка вздыхает. — Уничтожь каждую его часть, детка. Я бы сделал это.

Юлий не сказал это, но в моей голове он произносит:

— Я бы сделал это для тебя.

Его лицо стало ближе, чем было раньше, и я понимаю через мгновение, что я та, кто неосознанно ищет его, ищет тепло его губ.

— Поцелуй меня, — шепчу я с мольбой.

Я хочу этого больше, чем следующего вздоха.

Но вместо этого он сжимает моё бедро, как бы наказывая меня.

— Воскреси его, чтобы я убил его снова.

Его слова — приказ, клятва, обещание. Вот, что бы он сделал для меня. Вот, что он сделает, чтобы защитить меня.

О, господи.

Моя киска сжимается от возбуждения, и это меня шокирует.

Что, чёрт возьми, со мной не так? Меня не должно возбуждать это. Насилие никогда мне не нравилось. Почему меня это так возбудило?

Я наивно моргаю, смотря прямо в его лицо, а кончик моего носа касается его.

— Пожалуйста, — умоляю я, положив руки на его подтянутый живот, проводя ими по груди, чтобы схватить его за плечи. — Поцелуй меня.

Но когда я пытаюсь коснуться его губами, Юлий отодвигается на пару сантиметров назад, глядя мне в глаза.

— Вот как это будет. Я не *бу мозги. Если я закончу с тобой, я тебе скажу. Ты никогда не узнаешь, на чьей ты стороне, потому что я буду держать тебя на своей грёбаной стороне вечно.

Это какое-то заявление. Возможно, это не признание в любви, но оно так близко к тому, что я собираюсь получить от Юлия. И для меня он идеален во всех чёртовых мыслях.

В животе растекается тепло, тело расслабляется, а счастье, возникшее от одного прямого заявления, ошеломляет.

— Хорошо. — Я дышу, потому что больше ничего не могу поделать с собой.

Он смотрит на мои приоткрытые губы, и мои внутренности воспламеняются от его глаз. Его слова — всё.

— Вечно.

Я понимаю, что я должна ему что-то ответить. И я даю ему это.

Я тихо, но со смыслом, повторяю:

— Вечно.

В его следующих словах меньше цветов и конфет, а больше огня и серы:

— Изменишь мне, — начинает он, протягивая руку, чтобы провести своими тёплыми пальцами по моему подбородку, — и они никогда не найдут твоё тело, малышка.

Такие моменты, как этот, напоминают мне, каким именно мужчиной является Юлий. Я не часто вижу человека под маской, но я знаю, что он там. Чувствую, как он прячется в тени, ожидая подходящего момента, чтобы выйти и поиграть.

Но его слова не тревожат меня. Они не пугают меня, потому что я никогда не буду изменять этому человеку. Для меня не будет другого, лишь только он, и я сделаю его счастливым. Юлий никогда не пожалеет о своём решении оставить меня. Клянусь. Я его. С этого момента я принадлежу ему.

Черт возьми, это почти звучало как свадебные клятвы.

Я молча раздумываю. Полагаю, мы действительно сделали это.

Прямо здесь и сейчас с Юлием я возвращаю себе права на своё тело. И я делаю это, отдавая ему себя. Придвигаясь ближе, прижимаюсь своей обнажённой грудью к его груди, мои соски напрягаются от возбуждения.

Хриплым от желания голосом я умоляю в последний раз:

— Ты сводишь меня с ума, малыш. А теперь, пожалуйста, ради всего святого, — мои руки скользят вверх по его плечам и нежно обхватывают шею, — поцелуй меня.

Попроси — и ты получишь это.

Рука на моём бедре невероятно близко притягивает меня, и, не раздумывая, я закидываю правую ногу на Юлия. Из-за этого неосознанного действия кончик его толстого твёрдого члена прижимается к нежному материалу моих трусиков, его жар заставляет издать лёгкий стон.

Давно я так не возбуждалась. Годами. Я уже и забыла, как ощущается оргазм, поэтому, когда Юлий хватает меня, сжимая мои ягодицы в руках, тиская и разминая, покачивая напротив моей влажной, скрытой за трусиками киской с нужным давлением, я даже не чувствую его приближение.

Моё сердце бешено колотится, и я чувствую, что парю. Мои глаза широко открываются, и по комнате танцуют разноцветные пятна. Мой рот открывается, когда Юлий крутит бёдрами, вызывая более сильное трение.

Это прямо здесь.

Прямо здесь.

Прямо… здесь.

Мои ногти впиваются в его затылок, притягивая его ко мне. Я прижимаюсь к его щеке и чувствую его мягкое дыхание напротив моей кожи. Это так заводит, что я хнычу.

Сначала потихоньку, затем всё сильнее и сильнее моя киска начинает неудержимо сжиматься, мои бёдра толкаются в такт сокращениям. Я стону долго и тихо, будто я животное в период течки. Полагаю, это подходящая реакция, с учётом того, какой дикой я себя ощущаю в этот самый момент. Наслаждение пульсирует во мне, разливаясь по всему моему телу, и внезапная слабость заставляет с трудом удерживать руки вокруг него.

Я растеклась лужицей блаженства, тяжело дыша в его тёплую щёку.

Мои трусики промокли. Я чувствую влажность напротив моего сверхчувствительного клитора и вздрагиваю. Сглатывая с усилием, прижимаюсь к его щеке и тихо бормочу:

— Прости.

Его тихий смех вызывает у меня улыбку. Юлий отстраняется, чтобы посмотреть на меня своим ласковым взглядом.

— Ты можешь извиняться за многое, Ана. — Он приближает свои губы к моим, и произносит напротив них: — Но никогда не извиняйся за это. Никогда, малышка.

Он наклоняется ко мне, захватывая мою нижнюю губу в свой рот, посасывая её.

Его губы полны вкуса мяты и ликёра, мой язык выскальзывает, чтобы лизнуть их, следуя по их изгибу. Юлий на вкус как секс и счастье. Крепко сжимая меня, он целует. Я приоткрываю губы, принимая все, что он может предложить. Его язык касается моего. Они танцуют вместе, совокупляются, и я прижимаюсь лицом к нему ближе. Он стонет мне в рот, и мои бёдра сжимаются вокруг его бёдер.

Движением, которое меня удивляет, Юлий скользит одной рукой по моей спине, по моему затылку, зарываясь пальцами в моих волосах, затем рычит:

— Чертовски люблю эти волосы. Никогда, бл*ть, не стриги их. — Его рука сжимает в кулак мои длинные густые пряди цвета тёмного шоколада, и он слегка тянет их, достаточно, чтобы выразить свою точку зрения. — Я буду чертовски зол, малышка.

Прямо сейчас, находясь в состоянии, возможно, лучшего оргазма в моей жизни, я соглашусь на все, что меня попросит Юлий.

— Cualquier cosa por ti, querido (прим. пер. на исп.: «Всё для тебя, дорогой»).

Я отпускаю, потянув за его руку, заставляя его отпустить мои волосы, прижимаю мои губы к его, целуя его так нежно, как только могу.

Всё для тебя, мой дорогой.

Он стонет мне в рот.

— Трахни меня. Я больше не могу ждать. Моему члену нужна ты. — Он целует меня глубоко, влажно и горячо. Его широкая рука обнимает моё мокрое местечко между ног, прижимая кончик пальца к щёлке моей киски и нежно массируя. Юлий кривит губы, а его глаза вспыхивают. — Ты впустишь меня в эту тугую киску, малышка? В эту горячую и мокрую киску?

О, господи. Такой красивый рот произносит такой разврат. Очень грязно.

Я люблю это.

То, что он говорит, вызовет у меня сердечный приступ и оргазм одновременно.

Я чувствую, что слаба против него, настолько слаба, что не могу заставить себя говорить. Вместо этого киваю, его глаза вспыхивают, явно довольные моим готовым ответом. Дотрагиваясь до шеи, Юлий берёт мои руки и опускает их вниз, мимо своего живота, ещё ниже, направляя их вниз, прежде чем обхватить ими свой твёрдый член.

И тогда я понимаю, насколько он большой.

— Он такой большой, — бормочу я, проводя моими расслабленными пальчиками по его толстому, жёсткому жару. И это не хорошо. Я бормочу это с чистым страданием, хмурясь.

— Да, это правда, — отвечает он. И Юлий не заявляет это с таким видом мол «Я самоуверенный мудак»; просто констатирует факт.

Чёрт возьми, я так устала от боли. Это немного притупляет моё возбуждение.

Юлий тянется назад, не прерывая контакта со мной, открывает ящик тумбочки и достаёт презерватив. Он не колеблется, как я, не давая мне сожалеть о своём выборе. Разрывая зубами пакетик из фольги, он протягивает презерватив между нами и натягивает его. И делает это, сохраняя при этом реальность.

— Я хочу трахнуть тебя без резинки, малышка, и этот день настанет, но ты была замужем за мужчиной-кобелем, который *бал всех вокруг, и он делал это, а потом трахал тебя без защиты. И я даже не собираюсь сейчас говорить о его брате, потому что я собираюсь трахаться и не хочу, чтобы мой стояк упал. — Он смотрит на меня. — Не говорю, что у тебя что-то есть, малышка, но я чертовски уверен, что не буду рисковать, а это значит, что пока мы оба не проверимся и не будем чисты, я не собираюсь целоваться с этой киской, которую я жажду больше, чем воздух, и не собираюсь быть без защиты, когда мы трахаемся.

В его глазах нет отвращения. Юлий просто излагает это.

— Хорошо?

Я понимаю, что это не только справедливо, но и ответственно. Но, чёрт возьми, я ненавижу то, что Дино поставил меня в положение такого полного унижения. Моё тело из-за этого окаменело.

— Хорошо. — У меня начинает покалывать в носу от знакомых подступающих слёз, и я моргаю, чтобы они ушли. — Прости.

— Закрой свой грёбаный рот. — Грубые слова произносятся так нежно, ощущаясь тёплыми объятьями. Юлий сжимает мои бёдра, впиваясь пальцами с достаточной силой для щипка. — Заткнись сейчас же. Во всём, что с тобой произошло, нет твоей вины. Никакой. Ты была молодой девушкой, окружённой плохими людьми, которым ты доверяла заботу о себе. Ты доверила им свою безопасность. Дохрена людей подвели тебя, Ана. Но ты не одна из них. Ты спасла себя. Ты не сделала ничего плохого. Понимаешь?

— Ага, — тихонько прохрипела я, зная в глубине души о том, что он прав.

— Хорошо.

Юлий соскальзывает с меня, ложась на кровать, медленно поглаживая свой член длинными восхитительными пальцами, которые я хочу втянуть в свой рот.

— Забирайся, малышка.

Когда я сажусь, его глаза прикрываются, и он взглядом проводит по моему почти обнажённому телу.

— Оседлай меня.

Стоя на коленях, я подползаю к нему, засовывая большие пальцы на края моих трусиков и спуская их по бёдрам вниз, снимая. Перекидываю ногу через него к левой стороне его талии, затем подбираюсь ближе, настолько, что его колени соприкасаются с моими бёдрами.

Юлий тянется ко мне, проводя тыльной стороной ладони вверх по моему живому, который в ответ напрягается. Он ведёт пальцами по моей груди, а затем дотрагивается до чувствительного бутона, который сжимается от его лёгкого прикосновения, заставляя меня дрожать от чистого блаженства.

Пока он, не торопясь, продолжает исследовать мое тело, я кладу одну руку ему на живот для равновесия, затем тянусь назад, чтобы взять его длинный твердый член. Я сажусь повыше, направляя его кончик к моему мокрому входу, и когда мои места целуют его в теплом приветствии, я убираю свою руку, и кладу ее на его живот.

У него перехватывает дыхание, когда я мягко сажусь, слегка надавив на него. Его головка проскальзывает внутрь меня, мы оба стонем, и мои глаза закатываются от возникшего желания. С закрытыми глазами я насаживаюсь на него глубже, но вздрагиваю, когда его толщина растягивает меня.

Его руки на моих бедрах, Юлий держит меня на месте, не позволяя сесть ни на дюйм больше.

— У нас есть всё время в мире. Не торопись. Я хочу, чтобы для нас обоих это чувствовалось хорошо, малышка. Просто расслабься.

Как будто он всегда знает, что сказать.

Я напоминаю себе о том, что этот мужчина никогда не заставит меня; никогда не изнасилует меня и не использует мои чувства, чтобы манипулировать. Юлий никогда не причинит мне вреда, как Дино. Юлий не сходит с ума от того, что я буду чувствовать боль. Он хочет только взаимного удовольствия, не более того.

И вот я здесь, сверху на нём. Поза, которую Дино никогда не позволял мне попробовать. Она давала женщинам возможность контролировать ситуацию, а он никогда этого не допускал.

Но Юлий позволил. Он не только разрешил сделать это, но и был тем, кто это предложил.

После глубокого вдоха моё спокойствие возвращается, и я медленно двигаю бёдрами, проверяя, насколько мне больно.

Удивительно, но боли нет.

Тепло разжигает в моём животе огонь и превращает кровь в кипящую лаву, в то время как соски сжимаются от ощущения невозможной полноты между моими гостеприимными бёдрами. Я знаю, что есть что-то больше, поэтому прощупываю почву, опускаясь с мучительной медлительностью на ещё пару сантиметров, а затем еще немного. И хотя внутри меня горит, пока Юлий меня растягивает, это не больно.

Нет.

Это ощущается восхитительно.

Моя голова начала кружиться, и я чувствую биение своего сердце сквозь мой клитор, и как мои щеки пылают от страсти.

Я насаживаюсь дальше, еще на пару сантиметров и ещё на парочку, а затем вздрагиваю от того, что мой живот болезненно сжимается, и я понимаю, что не могу сесть глубже.

И меня это расстраивает.

— Оу, — разочарованно произношу я.

Юлий проводит рукой по моему обнажённому бедру.

— Не торопись. Нужно время.

— Да, — отвечаю я, проводя ногтями по его животу.

Лёгким рывком он притягивает меня вниз к его груди. Его губы захватывают меня в тёплом, глубоком поцелуе, и я протягиваю руки, чтобы обхватить его щёки, когда он начинает раскачиваться во мне с чувственной властью.

Его руки блуждают по моему телу, проводя по моей спине вверх для того, чтобы сжать мой затылок, затем скользят по моей попке и обратно, наконец, задерживаясь на моих бёдрах, когда его толчки ускоряются.

Я тяжело дышу ему в рот, когда Юлий касается особенно чувствительного местечка внутри меня и когда долбит его снова и снова, моё тело дрожит и сотрясается. Мои кулаки сжимают его, царапая ногтями.

Это происходит снова.

В этот раз я чувствую его приближение.

Но как? Я никогда не кончала дважды так быстро. Это неправильно. Что-то не так. Задыхаясь, я качаю головой и вслух размышляю:

— Нет.

Юлий крепко сжимает мои бёдра и проникает немного глубже, его толстый член скользит в мою тугую киску и выходит из нее.

— Да, детка. Да.

Яркий свет вспыхивает под моими закрытыми веками, и, стиснув зубы, я хнычу и скулю, когда оргазм вновь охватывает меня, распространяя удовольствие от пальцев ног до самых кончиков волос на голове. Когда он, наконец, проходит, я безвольно падаю на Юлия, задыхаясь.

Его толчки становятся вялыми, и с низким рычанием, его тело становится жёстким, его живот сжимается, и он хватает мои бёдра с такой силой, что останутся синяки, его член дёргается внутри меня, когда он кончает.

И когда его дыхание приходит в норму, он тянется к моим волосам с ленивой нежностью. Мои глаза закрываются, и я коротко зеваю. Юлий следует моему примеру, и, в его объятиях, голая и обнажённая я засыпаю.

Лучшее, что у меня было за последние годы.

Глава 34

ТВИТЧ

— Мне нужно позвонить.

Итан Блэк отрывает взгляд от газеты на короткое время, прежде чем вернуться к чтению, и бормочет:

— Зачем? Ты больше никого не знаешь. Все думают, что ты мёртв.

— Не все, — тихо говорю я, сидя за обеденным столом, беря кружку горячего чёрного кофе и потягивая в тишине.

Возможно, Блэк и я никогда не станем друзьями, но я точно понимаю, что нужно сделать для того, чтобы такой парень, как он, принял такого парня, как я. После поимки Эгона Бариса ко мне всё меньше относились как к преступнику, и всё больше как к коллеге. На следующий день после ареста мы вылетели обратно в Сан-Франциско. Мы остановились у SFPD (прим. пер.: San Francisco Police Department — Департамент полиции Сан-Франциско), чтобы пообщаться с начальником, а затем Блэк дёрнул своим подбородком в мою сторону.

— Хватай свои вещи.

Я не задавал вопросов. Для чего? В любом случае Блэк не может дать мне прямого ответа.

Когда мы добрались до двухэтажного дома в пригороде, я последовал за ним внутрь, где он провёл меня по длинному коридору к открытой двери, размахивая рукой и провожая меня внутрь.

— Это будет твоей комнатой. — Он указал на конец коридора. — Ванная и душ там же. — Он взглянул направо. — Кухня там. Здесь самообслуживание. Я не твоя прислуга, поэтому тебе придётся самому стирать себе одежду и готовить еду.

Говорить спасибо для меня труднее всего, поэтому отвлекаю внимание, задавая вопрос:

— Я думал, ты женат и у тебя есть дети.

— Так и есть, — ответил он прежде, чем моргнуть. — Ты же на самом деле не думал, что я привезу тебя к себе домой? — Его губа дёрнулась. — Это одно из множества убежищ ФБР. Мы с тобой будем жить здесь до окончания нашей сделки. — Он протрезвел почти сразу. — Время от времени мне нужно будет оставлять тебя одного. Я даже не хочу спрашивать, могу ли тебе доверять в том, что ты не исчезнешь, потому что я не настолько глуп, чтобы поверить, что я смогу держать тебя в клетке, по крайней мере, больше нет. Всё, о чём я прошу, — это надень капюшон и не попадайся никому на глаза. — Он положил руки на бедра и по-отечески повернулся ко мне. — И, ради всего святого, оставь грёбанную записку.

Когда он развернулся на каблуках, качая своей головой, я вошёл в свою комнату. Она была приличной. У меня были и похуже, это точно. Она была простой, со встроенным шкафом, комодом и кроватью королевского размера.

Да. У меня определенно были и похуже.

Она хорошо будет служить, и я отлично буду спать по ночам. Это бóльше, чем я мог надеяться. В конце концов, я всё еще остался бы в камерах SFPD, которые никогда не были тихими, никогда не были тёмными.

Взгляд Блэка отрывается от газеты с многозначительной медлительностью. Его брови поднимаются, когда он спрашивает:

— Сколько людей знают о том, что ты жив, Твитч?

Я не отрываю от него взгляда, мне не нужно задумываться об ответе.

— Один из моих парней и старый партнёр. А теперь, офицер Куэйд, начальник SFPD и ты.

Он обдумывает это, и затем его губы растягиваются в улыбке. Слегка покачав головой, он громко смеется, и меня это бесит. Я не предмет для чьих-либо шуток.

— Что смешного? — выхожу я из себя.

Его смешок превращается в откровенный хохот.

— Я бы не хотел быть на твоём месте, когда твоя женщина узнает о том, что всё это время ты был жив. — Он морщится с издёвкой. — Нет, сэр. Она превратит твою жизнь в ад.

Дерьмо.

Моё тело холодеет от этой мысли. Я пытаюсь оправдаться перед человеком, который не имеет ни малейшего грёбаного представления о том, чего мне стоило оставить Лекси.

— Она поймёт, как только узнает причину моего ухода. У меня не было выбора. Мне нужно было уйти.

— Ты говоришь это мне? — он фыркает. — Ты когда-нибудь имел дело с брошенной женщиной, Фалько? Ты вообще что-нибудь знаешь о женщинах? — Он смотрит, как я хмурюсь, и смягчает свой тон: — Это никак не исправить. Она не простит тебя. Тебе повезёт, если она вообще позволит тебе увидеться со своим сыном.

— Я его отец. — Мой аргумент не убедителен.

Блэк бормочет:

— И согласно его свидетельству о рождении, ты покойник. Даже со своей новой личностью, которую мы для тебя готовим, у тебя не будет никаких прав. Не в суде.

Мой желудок переворачивается при мысли, что меня будут держать подальше от ЭйДжея.

Прошло уже столько времени.

Мне нужен мой сын.

Мне плохо.

Я умираю без него, без неё.

Избавляясь от невыносимой мысли, я повторяю:

— Мне нужно позвонить.

Показывая головой на телефон на кухонном столе, он говорит:

— Защищённая линия. Подними трубку, дождись трёх щелчков и набери номер.

Ему нужно время, чтобы подчеркнуть:

— Не используй свой телефон. Даже если он одноразовый. Даже предоплаченные можно отследить.

Когда я встаю и подхожу к стойке, Блэк непринуждённо произносит:

— Надеюсь, ты не слишком к этому привязан.

Ненавижу, когда он говорит загадками.

— Привязан к чему?

— К татуировке. — Он похлопывает себя по щеке, намекая на мою печально известную тату «13». — Потому что это должно исчезнуть. Это твоя метка. Мы не можем допустить того, чтобы кто-то увидел её и начал распространять слухи о том, что ты жив.

Это значит, что он планирует брать меня на другие операции. Хорошо. Я смогу с этим справится.

— Нет, — вру я, хотя хочу разозлиться. — Я не привязан.

Я стараюсь не думать об этом, хотя он предлагает мне удалить мое прошлое — день, когда я встретил Лекси. Этот день — это всё, и я чертовски привязан к этому воспоминанию.

— Хорошо, — бормочет Блэк кивая. — Потому что твой первый сеанс лазера будет сегодня днём. Парень говорит, что тебе нужно от четырех до пяти сеансов, с разницей в четыре недели.

Вот бл*ть.

Значит, выхода нет.

Я сделаю это так, как делал всё остальное в своей жизни. Я приму это как мужчина.

Взяв трубку, подношу ее к уху, дожидаюсь трех щелчков и набираю номер. Приходится звонить один, два, три раза, прежде чем телефон отвечает:

— П*здец. Сейчас шесть утра. Лучше бы кто-нибудь умер, мудак, — стонет в трубку Виктор Никулин, и я борюсь с улыбкой.

Я перехожу к делу.

— Виктор Никулин?

— Ага, — бормочет он, и я слышу, как он шаркает, будто садясь. — Кто это?

Я говорю тихо, но твёрдо:

— Я живу в тени подполья и много чего вижу, имею дело со многими людьми, знаю много компаний. — Я на мгновение останавливаюсь, чувствуя на себе взгляд Блэка. — Твой брат — моя проблема.

Виктор Никулин отвечает, в его голосе звучит смесь гнева и отвращения:

— У меня нет грёбаного брата.

— Да, есть. Мы оба знаем об этом. И это нормально, отречься от него, психопата-убийцы, но Максим Никулин моя проблема. Мне нужно знать, где его найти.

Он останавливается на минуту.

— Ты убьешь его, когда найдешь?

— Нет, — честно говорю ему я. — Но он, скорее всего, умрет в тюрьме.

Он вздыхает.

— Мне не нравится мой брат, но даже если бы я знал, где он, я бы не сказал тебе. Дерьмо. Я тебя не знаю, чувак. Насколько я знаю, ты можешь быть копом.

Я тихонько смеюсь.

— Я определенно не коп.

Просто работаю на одного.

Он звучит озадаченно.

— Кто ты?

— Я не могу тебе это сказать. — Я пытаюсь получить информацию, которую могу. — И я знаю, что ты не разговариваешь со своим братом, но он по-прежнему твоя семья, и я понимаю, что ты хочешь защитить его. Не будет ли ему безопаснее в тюрьме? Похоже, Макс изо всех сил старался нажить себе много врагов.

— Я не боюсь того, что его посадят. Я не хочу защищать его, — тихо признается Виктор. — Я беспокоюсь за всех мужчин, которых он насадит на нож, пока будет там.

У меня в ухе раздаются гудки.

Дерьмо.

Не вышло.

Максим Никулин будет занозой в моей заднице.

Спустя одну неделю…

— Мне нужен пистолет, — кричу я Блэку, когда его солдатики разбегаются по прибрежной собственности, принадлежащей Нео Метаксасу.

Я больше чем просто вне себя. Нет смысла в том, чтобы свергнуть всех этих людей, если я не смогу наслаждаться своей жизнью, потому что я, бл*ть, умер, пытаясь добиться этого.

Блэк ведёт себя, как мудак.

— Тебе не нужен грёбаный пистолет. Держись подальше от бойни. — Он хватает меня за рубашку и трясет. — Мы договорились! — он рычит, и его слюна попадает на меня. — Ты не можешь отдавать приказы. Ты, бл*ть, выполняешь их!

Вот как, да? Мы ещё посмотрим.

Он отпускает меня, и я спотыкаюсь, пока он прыгает в бой. Люди Нео достают оружие, но солдаты Блэка быстрее. Раздаются выстрелы, а я остаюсь в стороне, с чертовой дубинкой в руке.

В моём шлеме и маске, наполовину скрывающей лицо, меня никто не узнает, и это отлично, потому что мы с Нео были друзьями. Его люди знают меня.

Только что прерванная покерная игра разбросана по всему полу особняка, и я наблюдаю, как красные пятна растекаются по белому бархатному дивану.

Нео будет в ярости. Он всегда любил белую мебель.

Когда я вижу одного из людей Блэка, кричащего, с торчащим из его бедра охотничьим ножом, свалившегося на пол кучей, и стонущего от боли, я, недолго думая, выбегаю посреди полномасштабной войны, чтобы перенести парня в безопасное место. Взяв его подмышки, тяну изо всех сил, потому что этот мальчишка весит как чёртов танк. Мне удается затащить его в пустую кухню и усадить у холодильника, чтобы не было видно.

Он стонет, и я его успокаиваю. Не в расслабляющей манере, скорее в стиле «заткнись и не привлекай к нам внимания». Он стонет еще немного и кладет свои трясущиеся руки на рукоятку ножа. Я знаю, что он планирует сделать, но отталкиваю его руки и хватаю его вспотевшее лицо.

— Уберёшь его сейчас, и ты истечёшь кровью. Прямо здесь. В этом доме.

Он, кажется, не слышит меня, поэтому я трясу его.

— Ты здесь хочешь умереть?

Мужчина трясёт головой, и тогда я понимаю, что он молод, ему где-то около двадцати с небольшим.

Почему-то мои мысли возвращаются к моему сыну, и моё сердце сжимается.

Я мягко держу паренька и слегка хватаю его за плечи.

— Не трогай его. Оставайся здесь. Не шуми, если не хочешь умереть, понятно?

Нервничая, он кивает, и по его лицу текут слёзы. Я вынимаю пистолеты из креплений на его бёдрах и достаю их из кобуры. Поднимая их, я говорю ему:

— Сейчас я возьму это, хорошо? И я собираюсь пристрелить плохих парней.

— Завали их, — выдыхает он через стиснутые зубы. — Завали их всех.

Я ухмыляюсь, хотя он и не видит этого через мою маску.

— О, я планирую это сделать.

Как только я собираюсь выйти из кухни, солдат хрипит:

— Позади тебя.

Мои ноги молниеносно разворачивают меня, а время замедляется. В мгновение ока я вижу, как парень направляет на меня пистолет, и я его знаю. Этот мужчина — брат Нео. Джордж — чёртов грек, как мы его прозвали. У него есть жена. У него есть дети. У него есть люди, которые зависят от него, и прямо сейчас, в этот момент, он идет ко мне. Хочет убить меня.

Я из немного испуганного превращаюсь в разъярённого за пару секунд.

Это человек, которым я был раньше. Я был человеком, который думал только о деньгах и о себе. Но у этого парня, Джорджа, есть семья, и тот факт, что он бросает все это за пару миллионов, вызывает отвращение.

Я полагаю, что некоторые люди принимают то, что они имеют, как должное, но будучи далеко от моего сына так долго… ничто на этой земле не заставит меня снова стать жадным, эгоистичным ублюдком, которым я был раньше, не тогда, когда мне есть ради чего жить.

Целясь в сердце, я помню слова Блэка.

— Искалечь, порань, изуродуй… но не убивай, чёрт побери!

Мой прицел опускается, проходя мимо паха, и оказавшись ещё ниже, я нажимаю курок.

Когда его пуля пролетает мимо моей руки, моя попадает в цель, и я с полным удовлетворением наблюдаю, как она пронзает его колено, разрывая его на части. С потрясенным криком он падает на землю и, дрожа, все еще целится в меня. Прежде чем успевает выстрелить снова, я бегу к нему, и мой ботинок со стальным носком касается его лица. Его затылок врезается в кухонный шкаф, и глаза тускнеют, когда сознание угасает.

— Вот, — бормочу я парню, беря в руку пистолет Джорджа и возвращая ему один из двух, который я у него забрал.

На его лице выражение боли, он берёт пистолет и говорит мне:

— Убирайся отсюда. Я разберусь с этим.

Я выглядываю в холл, прежде чем двинуться и побежать через открытую гостиную. Один из парней Нео борется с одним из парней Блэка, и паренёк Блэка вот-вот вырубится.

Подойдя к ним, я кричу «Эй!» для отвлекающего манёвра и это работает. Оба смотрят на меня, и я пользуюсь моментом, чтобы пнуть парня Нео подальше от лица солдата Блэка. Как только парень Блэка восстанавливает контроль, он прижимает его к низу и держит там.

Я сделал свою работу и перехожу к поиску других задниц, которые можно надрать.

Двое парней Блэка стоят рядом с парнем, голова которого повернута под неестественным углом, лицо покрыто кровью, шея явно сломана, они держат второго человека в наручниках.

Двери во внутренний дворик открываются, и я замечаю, что Блэк зачитывает Нео его права, хотя они немного отличаются от тех, что я слышал раньше.

Блэк стоит прямо, глядя на безмолвного Нео Метаксаса.

— Если ты заговоришь, я отлуплю тебя пистолетом. Если ты будешь дышать слишком громко, я ударю тебя прямо в гребаный рот. Если ты хоть раз посмотришь на меня не так, я заставлю своих парней надрать тебе задницу, так что сделай себе одолжение и держи рот на замке, Метаксас, потому что ничто не спасет тебя от ада, в который я собираюсь доставить тебя.

Вы знаете, теперь, когда я думаю об этом, Блэк и я — не полные противоположности. Он типа крутой, но я ему в этом не признаюсь.

Когда Блэк замечает, что я держу два пистолета, он сильно хмурится, прежде чем забрать их у меня и положить на стол рядом с собой. Мой гнев нарастает, как у грёбанного ребёнка, у которого забрали любимую игрушку, но я не позволяю себе говорить при Нео.

Краем глаза вижу, как один из парней Блэка сидит рядом с мужчиной, который, возможно, когда-то был без сознания, но не сейчас. Когда он вскакивает и бьет солдата по заднице, тянется за пистолетом, я реагирую. И делаю это быстрее, чем любой из ублюдков из всей армии.

Подойдя к Блэку сзади, я беру со стола один из пистолетов и на этот раз не целюсь низко.

Человек Нео встаёт, направляя украденный пистолет прямо на Блэка.

Приготовиться. Прицелиться. Выстрелить.

Бум, сука.

Глаза чувака сводятся друг к другу, когда моя пуля попадает в него, вынося ему левый глаз, оставляя зияющую дыру на месте, где он был раньше, а его мозги разлетаются по всему голубовато-белому креслу Нео.

Он приземляется на пол, где его лицо навсегда останется изображением вечного изумления, а его глазница сочится красным.

Мое сердце колотится, а грудь вздымается. Я под чистым адреналином.

Я поворачиваюсь и вижу, что все люди Блэка стоят на ногах с поднятым оружием и смотрят на меня. Я перевожу взгляд с Блэка на Метаксаса, затем снова на Блэка. Сделав шаг назад, кладу пистолет на стол и делаю это с легким стуком. Я собираюсь покинуть внутренний дворик, но прежде, чем сделать это, я иду к Блэку. Близко наклонившись, прямо к его уху и достаточно громко, чтобы он услышал меня, я ворчу:

— Пожалуйста.

Возвращаюсь внутрь и игнорирую любопытные взгляды всех людей Блэка, иду на кухню, где вижу, как пара медиков загружает молодого паренька на носилки со всё еще застрявшем в его бедре ножом.

Скрещиваю руки на груди и в одиночестве дожидаюсь, когда стихнет суматоха.

В следующий раз, когда я попрошу гребаный пистолет, что-то подсказывает мне, что я получу его.

Глава 35

АЛЕХАНДРА

Юлий лежит на спине рядом со мной. Моя щека на его грудной клетке и с нашими руками, скреплёнными над его бьющимся сердцем, я тихо бормочу:

— Мой брат.

Его пальцы мягко трогают мои, как будто он должен убедить себя в том, что мы здесь, наконец-то вместе. Я всю жизнь ждала этого человека, только я об этом не знала. Теперь, когда мы есть друг у друга, меня охватывает надёжное чувство удовлетворения. Он ворчит в замешательстве.

Я неохотно поднимаю голову и размышляю вслух:

— Я должна поговорить со своим братом. Мне нужно знать, что происходит. Я должна убедиться, что с моими сёстрами всё в порядке.

Выражение, которое я не совсем понимаю, мелькает на его лице, он беззлобно и сонливо произносит:

— Малышка, то, что ты сделала… ты должна понять, у тебя больше нет семьи.

Моё сердце чуть не разрывается, когда он добавляет:

— Теперь я твоя семья.

Он изо всех сил старается не напугать меня. Неужели я настолько дорога ему, что он должен говорить со мной, как с ребенком?

Я должна дать ему понять, как будут обстоять дела с таким человеком, как Юлий.

— Я, возможно, и не стреляю в людей через день, как твоя приятельница Линг, но я не слабачка, и если кто-то будет представлять угрозу, тебе лучше поверить в то, что я устраню её при помощи грубой силы, если в этом возникнет необходимость. Это только ты для меня, Юлий. — Наклонившись к нему, я нежно целую его грудь. — Не бойся за меня. Я буду защищать тебя, cariño (прим. пер. с исп.: малыш).

Когда я смотрю на него, я вижу этот взгляд. Вижу его ясно. Он спрашивает себя:

«Куда делась Ана, которую я должен защищать, и кто эта женщина?»

И я не могу удержаться, чтобы не закатить глаза.

Наша жизнь ненормальна.

Эта жизнь — грязная.

Дело в том, что, независимо от того, как сильно мой отец пытался воспитать меня хорошей девочкой, я никогда не собиралась оставаться незапятнанной.

— Не смотри на меня так, — улаживаю я ситуацию, сжимая его крепкий, небритый подбородок между пальцами, удерживая его неподвижно и повторяя слова, которые мой брат сказал мне много лет назад: — Мы все приходим в этот мир, пинаясь, крича, покрытые чужой кровью.

Никогда в жизни я не была более честна, когда признаю:

— У меня нет никаких чёртовых отговорок, чтобы не уйти также.

Он моргает, и я отпускаю его подбородок.

— Бл*ть, — восклицает он, прежде чем перекатиться на меня, удерживая свой вес на предплечьях. Его тёплые губы опускаются, и я дрожу, когда он целует мою ключицу. Его губы прижаты ко мне, он скользит своим членом по моему бедру.

— Я никогда не был более возбуждён, чем, бл*ть, сейчас.

Мои глаза с трепетом закрываются от ощущения его губ на мне, и я обвиваю ноги вокруг его обнажённых, стройных бёдер в молчаливом одобрении.

Вот тогда дверь в спальню открывается с долгим скрипом. Я не двигаюсь. Под ним. Мои глаза расширяются. Его губы всё ещё прижаты к моему горлу, я чувствую, как его тело ослабевает надо мной, и он накрывает меня всем своим весом, вздыхая мне в шею.

Женщина прочищает горло.

— Я вижу, что вы заняты, босс, но сейчас около одиннадцати утра, и старый чувак, который все время молча улыбается мне за обеденным столом, начинает меня пугать.

Юлий поднимает голову, моргает, глядя на меня, злобно опустив брови и сверкая глазами. Затем он шепчет:

— Бл*, Линг. — И тянется, чтобы натянуть одеяло на наши обнажённые тела.

Совершенно не обеспокоенный своей наготой, он игнорирует Линг, выскальзывая из кровати, и идёт в ванную, закрывая за собой дверь. Включается душ, я сажусь, плотно натягивая простыню на грудь, и смотрю на неё в открытый дверной проём. Если честно, внутри я закипаю. Я хорошо скрываю свой гнев, когда заявляю:

— В следующий раз стучись.

Она слегка щурит глаза, но улыбается.

— Поздравляю, Ана!

Она стучит ногтями по полированному дереву дверного косяка, затем приподнимает брови и тихо произносит:

— Ты официально поднялась на одну ступень вверх по пищевой цепочке.

В Линг есть что-то странное, необычное, такое, что я начинаю чувствовать себя немного неуютно.

Её губы дёргаются.

— Ты всегда получаешь то, что хочешь, правда, крошка-красотка?

Она держит меня неподвижно своим пристальным взглядом.

— Но ты никогда не оценишь свою победу, пока не проиграешь.

Она выпрямляется, собираясь выйти.

— Будь готова.

Когда она закрывает за собой дверь, я обдумываю её прощальные слова, и мой разум сходит с ума.

Что, чёрт возьми, она планирует?

Всё ещё размышляя о том, что Линг имела в виду, сказав это, я пропускаю звук выключения воды и прихожу в себя только тогда, когда Юлий открывает дверь ванной, и пар поднимается вокруг его прекрасного высокого тела. Протирая лицо полотенцем, он роняет его на пол и ловит меня за тем, что я смотрю, как капли воды стекают по его груди к прессу.

Я не чувствую стыда, открыто пожирая его глазами. Теперь он мой.

Когда он заматывает полотенце на талии, я смотрю ему в глаза, слегка надувшись.

Он не многословен, мой Юлий.

Он кивает головой в сторону открытой двери позади него, и я понимаю намёк, выскальзывая из кровати, закутавшись в одеяло. Когда прохожу мимо него, он цепляет рукой мою шею и притягивает к себе, глядя мне в глаза и удерживая мой взгляд, затем опускается, прижимаясь губами к моим мягким перышком.

Рука на моей шее сжимается, когда он отстраняется, и я понимаю, что иногда разговоры переоценены.

Юлий пробегает своим носом по моему, и я закрываю глаза, наслаждаясь его тёплой лаской.

— Ты и я, малышка.

Мои веки подрагивают, я, поднимая руку, провожу по его груди, чтобы сжать его плечо, выдыхая:

— Да. Ты и я.

Его рука запутывается в моих волосах, и он осторожно тянет меня, заставляя обнажить шею.

— Относись к себе, как к королеве.

И с этими словами моё тело больше не приветствует его поцелуи, мой мозг говорит мне успокоиться.

Расслабься. Он не знал. Он не знает.

Осторожно отстраняясь от него, я делаю шаг и опускаю подбородок.

— Он говорил мне это. Он использовал это против меня. То, что я стану его королевой и буду править вместе с ним.

Я закусываю губу, умоляя живот расслабиться. Я моргаю, глядя на него, хмурясь.

— Я не хотела этого. Я никогда не хочу быть королевой, Юлий. — Моя рука касается его живота. — Я хочу быть никем, деревенщиной. Я просто хочу жить свободно.

Опять же, я вижу, что заставила его усомниться в том, кто я и каковы мои мотивы. Но я всего лишь я — Алехандра Кастильо. Женщина, которую разрывали на части чаще, чем собирали. Мои сломанные осколки ещё предстоит восстановить. Я даже не уверена, что они все еще подходят друг другу. Я слегка поглаживаю его пресс.

— Ты сможешь понять это?

Его взгляд смягчается, а губы подёргиваются, когда он грубо произносит:

— Не могу обещать, что буду относиться к тебе как к деревенщине.

Потрясённый смех выскальзывает из меня.

— Да, ладно, возможно, это был плохой пример.

Его губы расплываются в улыбке, когда его глаза встречаются с моими.

— Ты и так великолепна, но когда ты улыбаешься, малышка… — Его глаза сияют, и он поднимает руку, чтобы коснуться точки прямо над его сердцем. — Бум.

Я ничего не могу с собой поделать. Обхватываю его щеку и провожу большим пальцем по его пухлым губам.

— То же самое, cariño (прим. пер. с исп.: малыш), — говорю я нежно. — То же самое.

Повернув лицо к моей руке, он целует центр моей ладони, и мои внутренности наполняются теплом, потому что Юлий даёт мне то, чего у меня никогда раньше не было.

Кого-то, кого бы я могла любить.

С большим усилием, чем могу себе представить, я игриво отталкиваю Юлия и, улыбаясь, иду в ванную, чтобы принять душ.

Спустя десять минут выхожу из спальни после душа, одевшись в одежду Линг, и останавливаюсь на ступеньках, услышав женский плач.

Моё сердце начинает колотиться в груди. Это должно быть плохо.

Это точно что-то серьёзное, чтобы заставить такого человека, как Линг, плакать. Я думала, что по большей части она безэмоциональна.

Я колеблюсь прямо перед гостиной и слышу, как синьор Фалько мягко говорит:

— Сейчас, сейчас. Не плачь. — Он был добрее, чем я помнила. — Садись рядом со мной, мисс Линг.

Хм?

Я в замешательстве.

Почему синьор Фалько утешает её? Он её даже не знает.

Но затем из Линг вырываются рыдания:

— Я любила его. Я так его любила. — Её рыдание переходит в рычание. — Я бы сделала всё для этого куска дерьма. И он выбрал её.

Я вхожу в открытую дверь и вижу Линг, сидящую на диване спиной ко мне с синьором Фалько. Они ещё не слышали и не видели меня. Руки Линг крепко лежат в руках у Фалько, и её голова согнута в такой позе, которую можно описать только как чистое страдание.

Юлий замечает меня со своего места на противоположном диване и осторожно качает головой.

Я понимаю. Линг не понравится то, что я увижу её такой, но не могу уйти.

Синьор Фалько переводит взгляд с Линг на Юлия.

— Похоже, мой Антонио был не такой простой, чем я представлял.

— Он совсем не был сложным, — бормочет Юлий. — Он просто знал, чего хотел. Не было времени на тех, кто был не его.

Ох, вау. Это было больно.

Моя грудь болела за Линг, даже несмотря на то, что она не заслуживает сострадания.

Намёк Юлия был прост и понятен. Антонио не желал Линг.

Линг, слишком сообразительная, чтобы пропустить послание, резко вскидывает голову и с бурлящим гневом фыркает:

— Он хотел меня, пока она не появилась! Она всё испортила. И этот её мальчик… — Её голос прерывается, когда гнев утихает, а на его место просачивается печаль. — Этот её прекрасный мальчик. Он должен был быть моим. Его ребенок должен был быть моим.

Она говорит тихо, будто разговаривает сама с собой:

— После всего дерьма, с которым я мирилась, я заслужила этого ребёнка.

Линг кричит в ярости:

— Он умер из-за неё.

— Он умер за неё, — парирует Юлий. — Твитч умер за Лекси. Он умер, защищая её. Есть разница.

Линг поворачивается к синьору Фалько и хрипло смеется.

— Мужчины в моей жизни склонны терять рассудок из-за женщин. На самом деле, их мозг превращается в дерьмо. Они теряют всякий смысл. — Она поворачивается и смотрит на Юлия. — Я не удивлюсь, если ты провернешь тот же самый дурацкий трюк со своим новым маленьким питомцем.

— И что с того? — отвечает он с быстротой молнии. — Какого хрена это имеет к тебе отношение?

— Ко мне? — она кричит в неверии. — Причём здесь я?

Боль в её голосе была совершенно душераздирающей.

— Ты мой единственный друг, сукин ты сын. — У неё болезненно перехватывает дыхание. — Ты всё, что у меня есть. Ты, бл*ть, для меня важен.

Как бы я ни ненавидела Линг, это утверждение разрывает меня на части, и я чувствую, что начинаю относиться к ней мягче, что может быть для меня смертельным.

— Линг-Линг. — Я вижу, что Юлий колеблется, явно не ожидав от неё такого ответа. Не нужно быть гением, чтобы увидеть, что он, в свою очередь, заботится о ядовитой гадюке.

Но Линг злится на кого-то другого.

— Где вы были? — она спрашивает синьора Фалько со смертельным спокойствием. — Его мать ненавидела его. Его отчим избивал их двоих. Он был всего лишь маленьким мальчиком.

Она отрывает свои руки от него и рычит:

— Где вы были?

— Я строил империю. Воспитывал брата Антонио. А потом у меня родилась дочь. — Синьор Фалько громко вздыхает. — Если бы я знал…

Линг встаёт, сердито глядя на него.

— Ну, вы не знали, потому что он явно не имел для вас особого значения. Не из той правильной грёбаной крови и всё такое, знаете ли.

Тут она замечает меня.

Обойдя диван, она оказывается прямо напротив моего лица и говорит со смертельным спокойствием:

— На что, бл*ть, ты смотришь, шлюшка?

Я напоминаю себе, что ей больно, она снова и снова оплакивает мужчину, которого любила, и, похоже, я не могу продолжать с ней ругаться. Вместо этого говорю тихо и искренне:

— Соболезную тебе.

Маска на её лице рушится, и вырывается слеза, скатывающаяся по её щеке, но Линг слишком гордая, чтобы позволить мне увидеть её слёзы. Когда она проходит мимо меня, она врезается своим плечом в моё, толкая меня в дверной косяк.

Неудивительно. Не то, чтобы я этого не ожидала.

Синьор Фалько оглядывается через плечо и улыбается, но улыбка не трогает его глаза. То, что сказала Линг, явно попало в него. Юлий указывает жестом войти, и я не колеблюсь. Когда сажусь рядом с ним, он обнимает меня за талию и усаживает к себе на колени. Его руки крепко сжимают меня, и я вижу, как губы синьора Фалько подергиваются, и он поддразнивает:

— Если эта Лекси чем-то похожа на Алехандру, — его глазах пляшут смешинки, — полагаю, я понимаю, почему мой сын добровольно потерял рассудок из-за такой женщины.

Юлий кивает.

— Она единственная в своём роде.

— Он…, — нерешительно спрашивает синьор Фалько, — он любил ее?

— Принял пулю за неё, — отвечает Юлий.

Я воспринимаю это как: «Конечно, он любил ее».

Синьор Фалько кивает, затем улыбается.

— И у меня есть внук?

Руки Юлия на мгновение сжимаются вокруг меня, прежде чем он ослабляет хватку, и в его голосе звучит нежность, когда он говорит:

— Ага. Его назвали в честь его папы и крестного отца. Антонио Юлий Фалько. Мы зовем его ЭйДжей. Ему четыре года, и он жутко умен.

— Ну, разве это не что-то? — Синьор Фалько улыбается, но он колеблется, и его глаза сияют. — Антонио Фалько третий.

За этим следует вдумчивое молчание.

Оно длится недолго, и Юлий его рушит:

— Дай мне немного времени. Я могу поговорить с Лекси. Посмотрим, что она думает о вашей встрече с внуком. Я уверен, что она была бы рада познакомиться с вами.

— О, нет, — заявляет синьор Фалько, качая головой. — Я не могу просить тебя об этом. Тебе придется рассказать ей о том, как я бросил сына. Скорее всего, она не захочет иметь ничего общего со мной.

Юлий кладёт руку мне на колено.

— Ты не знаешь Лекси. Она хороший человек. Дай мне поговорить с ней.

Игнорируя предложение, синьор Фалько смотрит на меня.

— Я разговаривал с Мандой вчера вечером. — Моё сердце пускается в пляс от интереса. — Она рада тому, что с тобой всё в порядке.

Глядя то на меня, то на Юлия, он спрашивает:

— Она хотела бы увидеть Алехандру сама, убедиться, что она в безопасности.

Моё сердце останавливается от волнения, когда я опускаю лицо, чтобы посмотреть на Юлия, надеясь, что ответ будет таким, которого я хочу.

Он смотрит на меня.

— Хочешь увидеться со своей подругой?

О, боже.

Я даже не могу говорить, мои губы дрожат, когда я отвечаю:

— Да.

— Я не вижу в этом проблем. — Он смотрит на Фалько с кивком. — Устрой это.

Если это какая-то дурацкая шутка, я ему это никогда не прощу. Но я просто не верю, чтобы Юлий смог сделать что-то настолько жестокое.

Благодарность накрывает меня, и я обнимаю его за шею и зарываюсь лицом в его тело, вдыхаю его, прижимаюсь к нему. Юлий принимает мою благодарность, когда нежная рука успокаивающе поглаживает мою спину вверх и вниз.

— Итак, — произносит синьор Фалько. — Что мы собирается делать с вашей ситуацией?

Легко подняв меня, Юлий вынимает что-то из заднего кармана и протягивает пожилому мужчине. Я поднимаю голову и сижу тихо, пока синьор Фалько читает бумагу.

Юлий отстраненно бормочет:

— Сообщи всем.

Хотя он кивает, синьор Фалько смотрит на меня, хмурясь, и объясняет:

— Я сделаю все, что в моих силах, но мне может быть трудно это объяснить, учитывая, что первый муж Алехандры был похоронен всего четыре дня назад.

Первый муж?

Что?

Стоя на слабых ногах, я вырываюсь из рук Юлия и с бледным лицом хватаю листок бумаги у синьора Фалько, молча читая.

И мой желудок переворачивается.

Моргая, глядя на Юлия, я хриплю:

— Мы женаты?

Глава 36

ЮЛИЙ

Я готов к этому.

Я не настолько глуп, чтобы поверить в то, что Алехандра обрадуется. Скорее, я даже уверен, что она будет в бешенстве. Если бы я мог объяснить ей, заставить её понять, что это жизненно важно, то она все поймет. Честно говоря, даже если она не примет этого, мне плевать.

Если она хочет, чтобы я чувствовал себя плохо или жалел, что манипулировал ситуацией в свою пользу, в нашу пользу, то она ошибается. Так поступают хорошие бизнесмены. Они берут дерьмовую ситуацию и находят способ извлечь из неё выгоду.

Она выглядит более чем просто красивой в её нынешнем состоянии бешенства, и я понимаю, что хочу побыть с ней наедине. Я поворачиваюсь к Антонио Фалько-старшему и бормочу:

— Тебе пора.

Он переводит взгляд с Алехандры на меня и с согласием кивает.

— Да, пора.

Алехандра не шевелит ни единой мышцей, когда Фалько обнимает её и целомудренно целует в висок.

— Я позвоню, чтобы дать знать, когда Манда сможет прийти.

Он оглядывается на меня.

— Я сам найду выход. Будем на связи.

Я слышу его, но не могу отвести глаз от Алехандры. Она в любой момент сорвётся, и это не то, что я хочу пропустить. За моей закрытой молнией дергается член.

Есть что-то такое в женщине с характером, женщине, которую нужно успокоить, приручить, это так чертовски сексуально, что я не могу отвести взгляд.

В тот момент, когда она слышит, как открывается и закрывается входная дверь, ее голова резко поднимается из покорной позы, а глаза вспыхивают.

— Как давно?

Было бы глупо сейчас играть с ней в игры. Без капли эмоций я заявляю:

— Через два дня после того, как ты упала на мои колени.

Она моргает, её выражение лица расслабляется, но только слегка. Держу пари, она не ожидала такого ответа.

— Я… — Алехандра запинается. — Как? Зачем? Я думала, это не взаправду или что-то в этом роде.

Я протягиваю ей руку, надеясь, что она подойдёт ко мне. Часть меня задаётся вопросом, уйдёт ли она и пойдёт своей дорогой, или она достаточно глупа, чтобы поверить в то, что я её отпущу.

В её предыдущих отношениях, единственных отношениях, которые у неё были, держу пари, она была слишком напугана, чтобы уйти, что определённо имеет свои преимущества. Это не обязательно должно мне нравиться, но это влияет на то, насколько искренней будет её реакция, когда я сделаю то, что должен.

Мой живот сжимается при мысли о том, чтобы оставить её даже на день, но я должен сделать всё, что в моих силах, чтобы взять эту ситуацию под свой контроль и уничтожить её полностью. Иногда выигрыш стоит того риска. Я надеюсь на то, что это так и будет.

Она не подходит ко мне, и я не показываю, насколько это меня беспокоит. Я опускаю руку с мягким вздохом, и говорю ей, как всё будет идти дальше:

— Я чувствовал, что у тебя были причины сделать то, что ты сделала. Я не собираюсь врать. Я хотел тебя даже после того, как ты скормила меня собакам. Я решил составить план от А до Я, если соберусь обезопасить тебя, малышка. Вот и всё. У меня был знакомый парень, который делает это быстро. Он взял огромную сумму, но штамп сделал это всё официальным, также как и официальные расходы. Прежде чем ты скажешь что-нибудь ещё о том, что это неправда, — я удерживаю её взгляд, — в глазах закона ты теперь миссис Юлий Картер. Это настолько реально, насколько возможно.

Просто потому, что мне нравится румянец гнева на её щеках, я добавляю с невозмутимостью:

— Ну же, Ана. Я не могу быть таким плохим мужем, как твой первый.

Её глаза сужаются, смотря на меня, а губы сжимаются в линию от раздражения. Но прежде чем я смогу насладиться недовольством, которое вызвал, она рушит его, печально кивая и соглашаясь в мучительной печалью:

— Нет. Полагаю, ты прав.

Не-а. Мне не нравится эта Алехандра.

Эта Алехандра — женщина, которую создал Дино, женщина, которую вылепили по его желанию.

Мне нравится моя Алехандра: разгневанная, раздражённая и настоящая, с эмоциями в глазах и чёртовым стержнем.

Качая головой, закрываю глаза.

— Это не поможет, Ана. — Когда она смотрит не меня, в её прелестных оленьих глазах почти нет света. — Послушай меня, воробушек. Я — не он. Я не причиню тебе боль за то, что ты скажешь что-то не то. Я могу разозлиться, и иногда мы можем ругаться, но всё это не означает, что когда я трахну тебя позже ночью, я буду грубее, чем следовало бы. Когда мы закончим спор, значит, всё. Но мы забыли об этом. У меня всего два правила. Мы не спим врозь и не ложимся спать разозлёнными. Мы целуемся и миримся, независимо от того, готова пойти на это наша гордость или нет.

Её глаза расширяются в недоумении, и я добавляю:

— Мне жаль, что я лишил тебя права решить самой, малышка. Ты моя жена. Мы команда. И ты именно там, где я хочу тебя. Рядом со мной.

Она шагает ко мне с осторожностью, и в глазах снова появляется теплота, когда она бормочет:

— Не думаю, что когда-либо слышала, чтобы ты говорил так много всего сразу. — Уголок её губ приподнимается в опасной близости от улыбки. — Мне вроде как понравились все эти разговоры.

Я опускаю лицо и подавляю вздох облегчения, тихо посмеиваясь. Я не ожидал, что так легко отделаюсь. Протягивая руку вверх, я рассеянно потираю затылок и говорю:

— Ага, ну тебе лучше привыкнуть к тому, что я говорю только с людьми, которые этого стоят.

В этом и есть весь смысл, и в нём полная правда. С этого момента эта женщина будет моим миром.

Не думаю, что она осознаёт, что это значит, и на что я готов пойти, чтобы сохранять её в безопасности. Ещё нет, но она поймёт.

Я быстро смотрю на неё и обнаруживаю, что Алехандра стоит передо мной в лёгкой задумчивости.

— Ладно.

Затем она берёт меня за руку и держит её крепко.

— Ладно. Так каков план? Что мы будем делать с Джио?

Если я расскажу ей, она всё испортит — не специально, но она это сделает.

Я рассказываю ей всё, о чём могу, опуская основные детали.

— Человек, убивший Рауля, Максим Никулин, мои источники установили его местонахождение. Я передам его твоему отцу.

— Юлий, — хмурится Алехандра, — этого недостаточно. Мой отец сделает всё, чтобы сохранить свой союз с Вито. — Её рука сжимает мою. — И Вито хочет меня.

Я поднимаю голову, и она проводит пальцами по моей щеке.

— Ты не можешь остановить то, что грядёт. Я нанесла самое большое оскорбление, какое только могла. Вито добьется справедливости для своего сына.

Сидя прямо, я протягиваю руку, чтобы схватить её за бёдра, и притягиваю к себе. Алехандра знает, чего я хочу, и закатывает глаза, забираясь ко мне на колени и оборачивая бёдра вокруг моих. Она обнимает меня за шею и прижимается своей грудью ко мне, практически нос к носу.

— Я начинаю думать, что то, что находится на твоих коленях — принадлежит тебе.

— Всякий раз, когда ты находишься рядом со мной, я хочу, чтобы ты была как можно ближе, и это позволяет ощутить тебя полностью, не будучи внутри тебя. Так что да. — Я целую её полную нижнюю губу, нежно прикусывая её, сжимая руками её спину. — Ты можешь называть это моим. Привыкай к этому. Ты здесь проведёшь много времени.

Её губы сжимаются, чтобы поймать поцелуи моих губ, пока я продолжаю ласково и медленно атаковать их. Она шепчет мне в губы:

— Мне страшно, Юлий.

Когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза, она признаётся:

— Я не хочу умирать. Не так, как это сделает Джио. Он не будет торопиться. Будет делать это медленно.

— Ты сказала, что Вито захочет справедливости для своего сына. Как насчёт отцовской справедливости для тебя? Я думаю, твой отец не будет слишком любезен, узнав то, что сынок Вито делал с его девочкой.

Но она уже качает головой.

— Нет. Даже если бы у меня были доказательства того, что происходило, мой отец всегда учил меня, что мы должны приносить жертвы ради общего блага. Если бы он знал, то просто бы сказал, что это замужество стало жертвой моей жизни. Кроме того, у меня нет никаких доказательств, которые бы подтвердили мои обвинения.

Мой гнев нарастает из-за её холодной отстранённости.

— Всё твоё грёбаное тело — доказательство, Ана.

Её выражение лица не изменилось.

— Ты не знаешь моего отца. Ему не всё равно, но он бизнесмен. Его не будет это волновать в достаточной мере.

Описание моего свёкра звучит так, будто он крепкий орешек. Если кто-то осмелится поднять руку на моего ребёнка, да поможет им Бог. Когда я закончу с ними, они будут умолять о смерти, и, поскольку я милосерден, я дам им то, чего они хотят.

— К чёрту твоего отца. Мы что-нибудь придумаем.

Я обнимаю её крепче, прижимаясь щекой к её груди, глаза закрыты от удовольствия. Алехандра проводит пальцами по волосам на затылке, прижимаясь щекой к моей голове, и, охваченный сонным блаженством, я почти не слышу её, когда она начинает говорить:

— Итак, муж мой, — я отстраняюсь и ловлю ее неловкое выражение лица с широкими глазами, — сколько тебе лет?

Я моргаю, прежде чем откинуть голову назад и издать рокочущий смех. Когда она наклоняется, чтобы поцеловать мои губы, я хихикаю в её улыбающийся рот.

Неожиданно брак кажется не таким уж плохим.

Не тогда, когда дело касается этого симпатичного воробушка.

***

Моя сестра открывает дверь, и когда она замечает, что моя рука сжимает крохотную руку Алехандры, ее рот приоткрывается, а в глазах появляется подозрение.

— Ух, — начинает Тоня, опершись бедром о деревянный дверной косяк и признаваясь, наклонив голову, — я этого не предвидела.

Я усмехаюсь.

— Ты впустишь нас или как?

Она резко выпрямляется.

— Да, конечно.

Улыбаясь Алехандре, она отходит в сторону, махая нам. Когда Тоня идёт по коридору, она подбирает обувь, школьную сумку и случайные предметы, прежде чем сказать:

— Простите, вещи моей дочери. Девочки-подростки грязну́ли, но они не хотят этого.

Её нос сморщивается от искренней любви.

— Они просто слишком заняты, чтобы вспомнить, где вещи должны быть. Клянусь, если бы голова этой девушки не была бы прикручена... — она усмехается про себя, — ну, вы понимаете, о чём я.

Алехандра улыбается моей сестре и признаётся:

— Да. Когда я жила дома, все мои сестры: Вероника, Кармен и Патрисия были подростками, и я постоянно следила за ними. Моей младшей сестре, Розе, уже тринадцать, — её глаза комично расширяются, — и с её мнением стоит считаться.

Тоня негромко смеётся.

— О боже, да. Тринадцать — ужасный возраст. Играют все эти гормоны. В одну секунду они кричат, в следующую — плачут. Признаются они в этом или нет, иногда их просто нужно обнять, иногда нужно, чтобы им сказали, что все будет в порядке.

Чистое восхищение в глазах Алехандры мне известно. Я чувствую это каждый раз, когда вижу, как моя сестра становится матерью своей дочери.

— Говоря о подростках, — начинаю я, — где моя девочка?

Тоня закатывает глаза:

— В своей пещере, которую она называет комнатой. Я схожу за ней. Она будет так счастлива увидеть своего дядю Джея и его… — Не зная, как ее назвать, она смотрит на Алехандру и слегка краснеет. — Я просто пойду за Кирой.

Мы садимся за обеденный стол на кухне, и я смотрю на жену.

—Ты в порядке?

Я не готов к её ответу. Она кладёт свою маленькую руку мне на колено и сжимает.

— Я с тобой, не так ли?

Бл*дь.

Почему высокое обо мне мнение этой маленькой женщины заставляет меня чувствовать себя лучше? И кто этот идиот, который дал ей эту власть?

Не моргая, я грубо бормочу:

— Ага, малышка.

С таким же успехом я мог только что сказать ей, что я её.

Её улыбка становится больше, её полные губы счастливо растягиваются.

— Тогда да, я в порядке.

Чёрт побери.

К чёрту это.

Я её. Она только что сделала это.

Когда слышу бегущие шаги, спускающиеся по коридору, я встаю и успокаивающе кладу руку Алехандре на плечо. Из открытой двери появляется сияющее лицо молодой девушки, и она слышит легкий крик. Кира прыгает в мои руки быстрее летящей пули, и я держу её так же крепко, как она сжимает меня, раскачивая из стороны в сторону.

Она хватает меня за рубашку и встряхивает с наигранным гневом на лице.

— Ты больше не приходишь.

— Работа, девочка, — объясняю я.

Она трясет меня еще раз, её большие карие глаза широко раскрываются, а длинные волнистые волосы колышутся вместе с ней.

— Ты больше заботишься о работе, чем о семье, дядя Джей?

Тоня издает гортанный смешок позади нас и выглядывает из-за плеча Киры, смотря на Алехандру.

— Никогда не стоит недооценивать силу вины, которую шестнадцатилетняя девочка может повесить на своего дядю.

Алехандра открыто улыбается молодой женщине. Я осторожно отцепляю пальцы Киры от своей рубашки и прижимаю её к себе, обнимая.

— Ты знаешь, я люблю тебя, но мужчина должен зарабатывать деньги.

Кира надувается.

— У тебя уже много денег. Тебе больше не нужны чёртовы деньги.

— Следи за языком, — предупреждаю я, приподняв бровь. Я таю, когда она прячет взгляд.

Я не могу этого отрицать. Она хорошая девочка.

— Кики, я хочу тебя познакомить кое с кем, — говорю я ей, притягивая её ближе к Алехандре, которая собирается встать.

Кира внимательно смотрит на Алехандру, затем вслух размышляет:

— Мама сказала мне, что ты привел сюда девушку. Сказал, что она красивая. Мне стало интересно, она твоя девушка?

— Она не моя девушка. Это Алехандра, — объясняю я, прежде чем осторожно добавить, пристально глядя на сестру, — моя жена.

Обе всё ещё застряли в моменте ошеломлённого неверия, в то время как моя сестра потянулась, чтобы схватиться за сердце с выражением отчаянного замешательства.

В голосе Тони неприкрытая боль.

— Вы поженились… — её карие глаза ярко сияют, — …и вы не пригласили нас?

— Тоня, дорогая, — начинаю я, не зная, что могу сделать или сказать, чтобы уменьшить чувство предательства.

Кира отступает, моргая, глядя на меня холодными глазами.

— Ты не хотел, чтобы мы были рядом с вами, дядя Джей?

Слова произносятся в обманчивом спокойствии.

— Нет, все было не так, — отвечаю я им обеим с нескрываемым лёгким раздражением.

Моя сестра качает головой с болью на лице, не зная, что мне сказать.

Но Алехандра прочищает горло и говорит, и когда она это делает, она очаровательно лжет:

— Вообще-то, это была моя идея провести свадьбу в здании суда.

Она произносит с лёгкостью:

— Понимаешь, я была однажды замужем, и эта свадьба была… — она не торопится, подбирая подходящее слово, — ужасной. В первый раз у меня была большая свадьба, и это было ужасно, нервно.

Она встаёт рядом со мной, кладёт свою руку на мою в безмолвной поддержке, затем печально улыбается мне.

— Я не хотела заставлять Юлия проходить через это. Казалось, ему это не понравится, поэтому я предложила. — Она смотрит на Тоню, а затем на Киру. — Мы поженимся в суде, а потом приедем сюда и отпразднуем.

Она улыбается и добавляет:

— Вы первые, кому мы сказали. Я знала, что Юлий захочет поделиться этим с вами, его семьей.

Грусть Тони утихает, но не сильно, в то время как Кира скрещивает руки на груди и смотрит на Алехандру.

— А как насчёт твоей семьи, Алехандра?

Я говорю сквозь зубы:

— Я — ее семья.

В то же время Алехандра заявляет:

— Юлий — моя семья.

Мы делаем паузу, чтобы посмотреть друг на друга, на наши заявления, сделанные в идеальное время.

Моя сестра, всегда романтичная, вздыхает, мягко улыбаясь нам двоим.

— Ну, посмотри на нас, таких эгоистичных, когда я должна поздравить вас обоих и поприветствовать мою новую сестру в семью.

Тоня подходит к Алехандре и протягивает ей руки. Алехандра принимает их любезно, и Тоня ласково поясняет:

— У нас не большая семья, мне жаль, но мы всё, что у нас есть.

— Огромное спасибо. Я рада быть частью этого, — щебечет мой маленький воробушек.

Я перевожу взгляд с Тони на Киру.

Она сбита с толку и обижена.

— Кира, — бормочет Тоня, хмуро глядя на дочь, — ты ведёшь себя грубо.

Но игнорируя негласное предупреждение своей матери, Кира осматривает Алехандру сверху и донизу.

Не моргая, Алехандра твердо произносит:

— Ты узнаешь меня поближе, — не отступает перед шестнадцатилетней девушкой.

Демонстративная вежливость Алехандры почти впечатлила Киру, которая подняла брови.

— И она делает тебя счастливым?

Я поднимаю руку, почесываю лоб и борюсь с ухмылкой.

— Невероятно, я знаю.

— Эй.

Алехандра толкает меня локтем под ребра, и я тяжело вздыхаю от неожиданного движения, когда Тоня смеется, а губы Киры подергиваются.

Именно тогда я понимаю, что всё будет хорошо.

Я даже не понимал, что искал утешения.

Пока не нашёл.

Глава 37

АЛЕХАНДРА

Дорога домой проходит без происшествий, и я благодарна этому. Проведя время с Тоней и Кирой, я приложила все усилия, чтобы молодая девушка прониклась по отношению ко мне. Всё, что я получила взамен, — холодный приём. Однако наши отношения слегка продвинулись к концу ночи, когда она встала, чтобы обнять Юлия на прощание. Я не ждала многого, поэтому, когда она оглядела меня с ног до головы и поджала губы, прежде чем неохотно пробормотать «Добро пожаловать в семью», у меня вырвался маленький смех ошеломления.

И теперь, когда мы едем в тишине, я должна скинуть груз с плеч и рассказать кое о чем.

Поворачиваюсь лицом к человеку, которого буду защищать своей жизнью, и осторожно спрашиваю:

— Она твоя сестра, да?

Юлий мгновение смотрит на меня, его брови низко опущены в замешательстве, прежде чем его взгляд возвращается к дороге.

— Ага. Я тебе это уже говорил. — Он хмурится в непонимании. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Я качаю головой.

— Не Тоня, — мягко бормочу я. — Я имею в виду Киру.

Когда его лицо каменеет, а руки сжимаются на руле, я мягко добавляю:

— Линг рассказала мне, что ты убил своего отца, потому что он насиловал твою сестру. Я начинаю думать, что в итоге Тоня забеременела.

Но он игнорирует меня, симулируя концентрацию на дороге. Я моргаю, наблюдая за его реакцией.

— Всё в порядке, Юлий. Это никого не касается, и я никому не собираюсь рассказывать. Я просто хотела тебе дать понять, что я в курсе, и всё.

Когда он продолжает игнорировать меня, это ранит, но я понимаю, что данная ситуация, должно быть, болезненна для него, поэтому пытаюсь сгладить ситуацию, протягиваю руку и сжимаю его бедро, говоря:

— Привет. Прости, что подняла эту тему. Если хочешь поговорить об этом или о чём угодно, я рядом.

Прошло пять минут, и его молчание сеет хаос в моей голове.

Что я наделала?

Когда Юлий, наконец, начинает говорить, то делает это без чувств:

— Она знает, — грубо произносит он. — Рассказал, когда ей было четырнадцать.

Затем выдыхает, и, кажется, будто все его силы уходят на это. Он выглядит таким усталым, таким потерянным.

— Она плакала, называла себя уродом, говорила нам, что чувствовала себя грязной. Это чудо, что она стала такой идеальной.

Его выражение лица меняется, когда он думает вслух:

— Я помню её прозрение. Ей было четырнадцать, и она не только узнала, что была во всех смыслах выродком, но также узнала, что её мать изнасиловал её собственный отец.

Мои глаза закрываются от тех тяжелых слов, которые он произносит. Я задаюсь вопросом, как долго он держал всё это при себе.

— Ох, малыш, — шёпот нежности вырывается из моего горла, переполненного эмоциями.

— Эта девочка заслуживает весь мир, — допускает он. — Они обе.

— Я уверена, так и есть, — вежливо уступаю я, и крайне жуткая боль осознания того, что я всегда буду на третьем месте в жизни этого человека, проходит сквозь меня.

— Я поклялся, что отдам его им любой ценой.

Ах.

Это начинает обретать смысл. Я нашла причину, что заставляет Юлия делать то, чем он занимается, и нисколько не удивлена. Даже ни на грамм.

Восхищение захватило меня, но оно ушло так же быстро, как и пришло, а на его месте собирается боль от неуверенности. У меня дома тоже были те, кого нужно защищать.

Моё сердце сильно сжимается.

Что стало с моими братом и сестрами?

— Юлий, — осторожно начинаю я.

Он смотрит на меня мельком, и моё сердце болит, когда я почти умоляю:

— Я действительно хотела бы поговорить со своим братом.

Он снова возвращается к дороге, и я быстро выпаливаю:

— Только в последний раз, и я обещаю никогда больше не спрашивать.

Падая в кресло, я закрываю глаза, а затем прикрываю лицо руками. Я говорю через них приглушённо:

— Прежде чем ты скажешь мне, что они больше не моя семья, мне нужно, чтобы ты знал, что ты рискуешь меня расстроить, а когда я расстраиваюсь… — убираю руки с лица и бросаю ему свою тщетную и бесполезную угрозу, — …становлюсь менее готовой к сотрудничеству.

К сожалению, это единственная угроза, которую я теперь могу использовать.

К счастью для меня, у Юлия поддёргивается губа, и я замечаю, как его плечи движутся в беззвучном смехе, моя напряженная спина расслабляется. Он возвращает свое самообладание, после чего подкалывает меня и делает это со всей серьёзностью:

— Не может же теперь у меня быть жена, которая не собирается сотрудничать?

Я киваю и отвечаю в полной уверенности:

— Я уверена, что ты слышал эту поговорку. — Поворачиваюсь, чтобы поймать его любопытный взгляд, и понимаю, что он понятия не имеет, о чём я.

Я сжалилась над ним и напомнила:

— Жизнь — отрада, когда жена рада.

Его плечи ещё больше начинают трястись по мере того, как его захватывает радость, и я улыбаюсь про себя в ответ на лёгкое поддразнивание.

Юлий протягивает руку и берёт мою, переплетая наши пальцы, затем подтягивает их ко рту, где он нежно целует мои пальчики. А в животе кружатся сплошные волны нежности.

Я почти не слышу его, когда он тихо бормочет:

— Чёртов дурак.

Ещё один поцелуй.

— Буду гореть в аду.

Мягкий кивок.

— Но это того стоит.

Но вот что важно...

Я его слышу.

Дом встречает нас тишиной, и, когда я прохожу мимо него, Юлий ловит меня за талию и притягивает к себе, его торс прижимается к моей спине. Он наклоняется, чтобы прикоснуться своей щетинистой щекой к моей, и я тянусь к нему, несмотря на то, что она царапает нежную кожу моего лица. Для странного, но волнующего момента я сомневаюсь, что это то, что кажется нормальным.

Если это так, то я никогда не хочу потерять всё то, что даёт Юлий.

— Хорошая ночь, — тихо говорю я в темноте холла.

— Ага, — бормочет он в мой затылок, растягивая слова, и от его дыхания у меня бегут мурашки по коже.

Как, чёрт возьми, женщина может не потерять голову от его присутствия?

Прямо сейчас мне наплевать на моё здравомыслие. Я поворачиваюсь в его хватке и засовываю пальцы в карманы джинсов, вставая на цыпочки и отчаянно желая, чтобы он захватил мой рот в глубоком, сокрушающем поцелуе.

— Пора спать?

Его великолепные глаза прикрыты, и это так чертовски сексуально, что моё сердце сжимается.

— Ммм… — Это его единственный ответ, звук одобрения отдаётся вибрацией в моей груди.

Я не слышу, как Линг выходит из тени.

Она говорит мягко, ее голос необычайно осторожен:

— Вы вернулись.

Я хочу накричать на неё за то, что она нас прервала, и собираюсь это сделать, но когда оборачиваюсь, чтобы высказать ей всё, её выражение лица заставляет меня замолчать.

Одетая в короткий халат в стиле кимоно, обнажающий её ноги, без макияжа, с собранными в пучок на макушке волосами, она избегает моего взгляда, когда заявляет:

— Днём у нас была доставка. Конверт. Я забыла об этом через минут двадцать. Я не… — она тяжело сглатывает и кусает себя за щёку, — я не думала, что это важно.

Юлий отходит от меня и подходит к ней, его настороженность подсказывает мне, что это необычно для Линг.

— Линг… — осторожно говорит он. — Что случилось?

Крепко сжимая халат, она начинает:

— Я начала смотреть его только тогда, когда вы пришли. Я бы позвонила, но…

Смотреть это?

— Это видео? — задаёт вопрос Юлий.

Так странно видеть её без идеально красных губ, безупречно прямых волос и превосходного хладнокровия. Часть меня хочет порадоваться от осознания того, что она такая же, как и любая другая женщина, но это настолько тревожно, что вместо этого я покрываюсь мурашками.

Она очень сильно потрясена.

— Видео от Джио, — подтверждает она мои ощущения. Моё тело застывает. Затем, наконец, она смотрит на меня, глаза в глаза, но то, что она говорит дальше, заставляет меня желать, чтобы она никогда этого не делала:

— И это предназначено для Алехандры.

Моё сердце начинает идти галопом. Я вижу телевизор в гостиной и сразу узнаю голос Джио. Ноги несут меня к нему без промедления.

Линг кричит:

— Не ходи туда!

Затем она в панике добавляет:

— Бл*дь. Не позволяй ей смотреть, Юлий. Это плохо.

Ноги подводят меня к открытой двери. Картинка на ТВ потрясает меня. Я почти не замечаю, как Юлий проходит мимо меня с пультом в руке. Я рычу:

— Не выключай.

— Ана, малышка, ты не хочешь это видеть. Позволь мне с этим разобраться самому, — разумно предлагает он.

Я отвечаю ему без капли тепла в голосе:

— Заткнись.

Подойдя к Юлию, я забираю пульт из рук, и он позволяет это. Я делаю громкость больше, чем необходимо, но мне это нужно. Я так боюсь пропустить хоть одну секунду.

Мои глаза слезятся от яркости экрана, но вместо того, чтобы сделать шаг назад, я подхожу ближе.

Я перематываю видео до самого начала и смотрю, как передо мной разворачивается ужас.

Джио входит в кадр.

— Эта штука включена? Да. Отлично. Хорошо.

Со вздохом он двигается, чтобы сесть на пустой стул.

Рядом сидит мой связанный и окровавленный брат.

Мигель сидит прямо, несмотря на то, что его дыхание затруднено, а его бровь раскроена до кости. Он не может говорить из-за тряпки, завязанной вокруг его рта. Я никогда не видела, чтобы его глаза были такими тусклыми. Он едва может держать их открытыми.

Джио передвигается в кресле.

— Ладно, думаю, к этому времени ты знаешь, что слухи распространились, — он насмехается. — Поздравления счастливой паре.

Он слегка хлопает в ладоши, затем поворачивается к моему брату, игриво взъерошивая его волосы.

— Этот парень, а? Ты должна любить этого парня. Так много веры, так мало мозгов.

Джио встаёт, начинает ходить, все следы веселья пропали. Внезапно он останавливается и смотрит в камеру, широко раскинув руки, прежде чем положить их на бёдра.

— О чём ты, чёрт возьми, думала, Алехандра?

Он смотрит на экран, будто ждёт ответа.

— У нас были хорошие отношения, ты, я и Дино. Ты была хороша для нас. То есть, ты боролась, но в глубине души я знаю, что тебе это нравилось. Ты не доставляла нам трудностей. Каждый раз было одно и то же. Ты сражалась, ты ломалась, а затем сидела и брала всё, как хорошая девочка. Ты была тихой, кроткой и чертовски жалкой. — Он пялится. — Именно такой, какой должна быть женщина.

Сидя рядом с братом, он пожимает плечами.

— Так что же случилось? Что изменилось?

Он кивает, будто осознавая причину.

— Хорошо, значит, ты беременна. — Он закатывает глаза и усмехается. — И что, чёрт возьми?

Наклонившись, Джио успокаивается и кладёт пальцы на губы, прежде чем отвести их и заявить:

— Мне нужно, чтобы ты поняла, что этот ребёнок, этот щенок, теперь мой. Я заявляю, что он мой, и я иду за тобой и за ним, — он жестоко ухмыляется. — В конце концов, мне нужно заботиться о своей семье. Мальчику понадобится его дядя. — Он быстро бросает взгляд на моего брата, прежде чем снова повернуться в камеру с закрытыми глазами. — По крайней мере, один из них.

Он встаёт, тянется за спину и достаёт большой охотничий нож, осторожно проводя пальцами по острому лезвию.

— Ты что, думаешь, я отпущу тебя, как будто ничего не случилось? — Он бросается вперед, останавливаясь перед тем, как попасть в камеру, его глаза сверкают, и он рычит сквозь стиснутые зубы: — Ты забрала единственного человека, который меня понимал. Единственного грёбаного человека, у которого получилось. Понять меня.

Джио отходит и успокаивающе проводит рукой по коротким волосам.

— И посмотри, с кем ты меня оставила. — Он бросает на меня взгляд, говорящий «Какого хрена?» — Мой младший брат, Люк? Чёртов гомик? Готов поспорить, если ты спустишь его штаны, то найдешь гребаную киску, где должен быть его член. Мистер Нет ненужному насилию. Мистер Заниматься любовью, как денди. — Он с отвращением качает головой. — Ты долбаная сука. Я выпотрошу тебя за это.

Он делает паузу, а затем смотрит в камеру так, как будто только что к нему пришла идея лучше.

Джио берет свой нож и продолжает:

— Тебя нужно наказать, Алехандра, и, поскольку тебя здесь нет, кто-то должен тебя заменить.

Когда он подходит к моему брату, я уже рыдаю.

— Нет, — хрипло шепчу я, моё тело содрогается от слёз. — Пожалуйста, не надо.

Но я знаю, что мои просьбы бессмысленны. Это видео показывает мне то, что уже произошло. И в глубине души я знаю, что мой брат уже мёртв.

Джио хватает Мигеля за волосы и с силой тянет вниз, пока они не соприкасаются нос к носу. Мой брат вздрагивает от его рычания:

— О чем ты думал, разговаривая с Фалько? — Он сильнее запрокидывает голову. — Ты не имеешь права разговаривать с таким мужиком, гребаный педик. — Оскорблённый донельзя, он отпускает его на минуту, только чтобы ударить по лицу. — Расскажи мне, что ты отправил ему, и я отпущу тебя.

Джио снимает импровизированный кляп, губы брата кривятся, его ответ слабый и хриплый:

— Пошёл ты, больной ублюдок.

Джио жестоко смеется, прежде чем ударить его по голове. Пока Мигель стонет, Джио сворачивает шею и злорадствует:

— Если я правильно помню, твоя сестра сказала то же самое, когда я привязал её к кровати Дино и взял её тугую маленькую задницу.

Он хватает свою промежность и слегка встряхивает.

— О да, она хорошо кричала, но держу пари, ей понравилось это дерьмо.

Параллельно я слышу быстрые шаги, а затем что-то позади меня разбивается. Юлий издаёт звериный рёв, который потрясает меня, но недостаточно, чтобы отвести взгляд.

Слёзы не прекращаются, когда я смотрю, как Джио избивает моего брата. Когда он вонзает нож ему в грудь, я издаю рыдающий вопль и падаю назад в шоке от того, чему я только что стала свидетелем.

— Нет, нет, нет, — плачу я. Всё моё тело слабеет и дрожит.

Я закрываю глаза, чтобы справится с горем, но только на мгновение.

От звуков стона моего брата, я смотрю на экран и почти жалею об этом.

Джио, прижав стул моего брата к земле, изо всех сил несколько раз наносит ему удары ножом в живот и грудь, и я могу только наблюдать, как мой брат заторможено моргает, хрипя на последнем дыхании.

Я больше не плачу. Не могу.

Эмоции оставили меня. Остаётся лишь туманная отстраненность.

Я оцепенела.

Мне холодно.

Кровь шумит у меня в ушах, и я едва моргаю, когда Джио разрезает моего брата от груди до живота, смеясь, и начинает вынимать его внутренности, выпотрошив его. Мой брат дрожит и трясётся, когда из уголка его рта капает кровь.

Прежде чем он обретает покой, Мигель поворачивается лицом к камере, его глаза закрываются в усталой темноте, которая скоро станет вечной, и выдыхает, хрипя:

— Ана… Бейся… Кричи… Борись.

Я не нахожу утешения в том, что мой брат умер гордым человеком. Не тогда, когда пустой сосуд, в котором он был, так открыто смотрит на меня, безмолвно проклиная меня в глубине ада.

Джио стоит на коленях над моим братом и вытирает лезвие о штаны.

— Я не хотел этого, Алехандра. — Он смеется сам с собой. — Кого я обманываю? — он усмехается, всё его лицо в крови. — Да, я это сделал. И мне это понравилось. Я стал чертовски твёрдым от этого.

Мои кишки содрогаются от осознания, что это не его кровь.

Он подходит к стулу, собираясь сесть и переступая через моего брата.

— Итак, что мы узнали сегодня?

Положив руки на колени, он переплетает пальцы и, не мигая, смотрит в экран.

— Ньютон сказал, что на каждое действие есть равное и противоположное противодействие. — Он смотрит на тело моего брата, приподняв брови, затем улыбается. — Я думаю, он прав.

Он бормочет в спокойствии с мрачным лицом:

— Ты забираешь у меня, я забираю у тебя.

Джио встает и клянется:

— Я иду за тобой, и тебе лучше быть готовой, когда я приеду, детка.

Берет камеру в руки. Экран дрожит, когда он ставит его на уровень глаз.

— Я хотел подождать, но, думаю, мне стоит прямо сейчас рассказать вам хорошие новости. — Он тихонько хихикает. — Мой отец хочет, чтобы наши семьи были связаны вновь. Он намерен попробовать ещё раз. Они желают, чтобы я женился на Веронике, но, как оказалось, Люк хочет её. О, я боролся за то, чего хочу. Тебе это понравится.

Его улыбка темнеет, когда он тихо и ядовито говорит:

— Я получил Розу.

Экран гаснет, а вместе с ним и мой разум.

За последние пять минут я стала свидетелем ярости безумца, смерти моего брата и обещания сделать мою тринадцатилетнюю сестру постоянной жертвой изнасилований, жестокого обращения и моральных пыток.

Чем он думал? Считал, что я просто буду сидеть, сложа руки, и позволю этому случиться?

Бл*дь, нет.

Я тут же принимаю решение.

Я убью Джио.

Я убью его сама.

Неожиданные чары смелости расцветает из глубины моего живота. Я буду готова к его появлению.

Повернувшись на пятках, выхожу из комнаты, крича:

— Пригласи синьора Фалько. Позвони ему прямо сейчас. Если мой брат что-то ему отправил, это должно было быть важным.

Что бы это ни было, ради меня самой, я молюсь, чтобы это было полезным.

Глава 38

ТВИТЧ

Богдан Михаилович (прим. пер. фамилия на серб.: Mihailović) сентиментальный п*дор. Он также третий в моём списке.

Хотя Югославии больше нет, распад страны произошёл ещё в тысяча девятьсот девяносто втором году, Михаилович всё ещё называет свою банду «Парни Юго». Сербо-американская группа слишком хаотична, чтобы её можно было называть фирмой, слишком организована, чтобы называться простой бандой.

Они застряли где-то между. С того момента, как я их встретил.

Я знаю несколько сербов, и по большей части они порядочные люди, но эта группа мужчин… они вышли из-под контроля. Они ничего не делают наполовину. Пируют каждую чёртову ночь, тусуются слишком много и слишком много бухают. Они спецы по излишествам.

Михаилович ещё не в курсе, но «Парням Юго» конец. Их время пришло, и я ни капли не жалею, что это произошло.

После уничтожения Нео Метаксаса и последнего выстрела, который спас Блэку жизнь, мне предоставили большую свободу заниматься тем, чем хочу. Не то, чтобы мне нужно было их разрешение.

Я всегда был парнем, который скорее просит прощения за сделанное, чем разрешения совершать поступки.

Поэтому, когда Итан Блэк сказал, что мне больше не нужно оставаться дома, если я ношу солнцезащитные очки и одежду, скрывающую мои татуировки, я сделал то, что, уверен, было предсказуемо: я засмеялся над ним.

Неужели он ничего обо мне не узнал за всё время нашего партнёрства?

Он пялился на меня целую минуту, прежде чем покачать головой и уйти, но минутой позже вернулся и рявкнул на меня, чтобы я определился с ужином.

Я выбрал стейк и попросил сделать заказ в приличном месте.

Я ждал возражений и был удивлён, когда Блэк охладил свой пыл и согласился. Когда он пробормотал что-то о том, что хочет пожевать хороший, толстый кусок мяса, я прикусил свой язык. В смысле, да ладно. За версту видно, что он это специально. Я реально хотел ему сказать, что он может не претендовать на мой кусок, но был не в настроении к словесной перепалке с парнем, которому в задницу засунули четырёхопорную трость.

Привезли еду, и Блэк заплатил курьеру, перенеся коричневые бумажные пакеты с обедом на кухню. Мы сидели в тишине, раскладывая тарелки перед тем, как попробовать один из лучших стейков в моей жизни. Либо это было невероятно потрясающе, либо я давно не ел приличной еды.

Я недолго обдумывал первый вариант, потом второй.

С момента моего первого сеанса лазерного удаления татуировки, короста на щеке чесалась почти постоянно. Мастер по лазерному удалению, с которой я общался, сказала мне, что, поскольку татуировка была сделана очень давно и уже немного поблекла, мне понадобится не более пяти сеансов, но она оценит результат после четвёртого.

После сеанса она сказала мне, что кожа может опухнуть или покрыться волдырями. Меня это не очень обрадовало. Затем сказала, скорее всего, в этой области появится короста, зуд и кровотечение. Отстойно. Потом напомнила мне держаться подальше от солнца, массировать эту зону по десять минут в день и пить много воды, чтобы избежать обезвоживания. Я был сбит с толку. Они вели себя со мной так, будто мне предстояла ампутация или что-то в этом роде.

К счастью, у меня были только коросты и зуд, ничего серьёзного. Но всё же я не мог бриться и уже начал обрастать приличной щетиной, которая кололась. На данный момент я был чертовски зол.

Когда я поднял руку, чтобы почесать это место, Блэк предостерегающе закашлял. Моя рука снова упала на стол, отчего столовые приборы громко лязгнули о тарелку.

— Это ненадолго, — проворчал он равнодушно.

От его холодного замечания я скривил рот.

— Нужно проделать это дерьмо где-то раз пять. Не знал, что так будет.

Я громко вздохнул, взял вилку и ткнул зелёную фасоль с чесноком, прежде чем засунуть её в рот, а затем пробормотал:

— Я хочу побриться, чёрт возьми.

Губа Блэка дёрнулась.

Ублюдок хотел сказать мне что-то дерзкое.

— Что?

Он засмеялся, отрезая кусок от своего стейка с кровью и насаживая его на вилку, а затем указал ею на меня:

— Ты ведёшь себя как маленькая сучка.

Я был ошарашен.

Знал ли этот морщинистый мешок с яйцами с кем, чёрт возьми, он имеет дело?

Я заслуживал уважение.

Увидев моё ошеломлённое молчание, он запрокинул голову и весело рассмеялся.

— О, я знаю, тебе это не нравится слышать, но, чёрт возьми. Ты не переставал жаловаться всё время, пока мы здесь. — Он стал серьёзен, склонив голову набок и смотря на меня с полным разочарованием. — У меня есть жена. У меня двое сыновей и дочь. Как ты думаешь, я бы лучше был здесь с твоей угрюмой задницей или дома с ними?

Я не ответил, потому что, если бы сделал это, то стал бы Капитаном Очевидностью. Он продолжил:

— Ты слышишь, как я ко всему придираюсь?

Нет. Он этого не делал. Но это сравнение было несправедливым.

— Ты можешь увидеть свою жену и детей в любое время. Вся моя жизнь зависит от нескольких следующих месяцев. — Я пристально глядел на него. — У тебя уже давно есть семья. Недолгое время вдали от них тебе не повредит. Бл*дь, тебе это даже может показаться праздником. — Я играл со своей едой. — Это не одно и то же. — Я мог бы надуться, но мне было всё равно. — Моя женщина оплакивала меня. У меня есть сын, который не знает своего отца. Он мой мир и он не… — Я резко остановился.

Я был критически близок к тому, чтобы сломать что-нибудь и, прежде чем это что-то стало носом Блэка, я встал, неся свою почти пустую тарелку к раковине. Я выкинул остатки еды в мусорку, ополоснул тарелку, сбрызнул холодной водой себе лицо, осторожно, избегая заживающей коросты.

В этот момент мне пригодились дыхательные упражнения, которым меня научили. Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, повторив это десять раз под мысленный счёт. Когда я закончил, мои плечи облегчённо опустились.

Это было средством для достижения цели. Это не могло продолжаться вечно. Мне нужно было унять своё дерьмо.

Но я этого не хотел. Я желал подраться с достойным противником. Знал, что это ничему не поможет. Дело в том, что я был тем, кто я есть. И я, скорее всего, не почувствовал бы себя лучше после спарринга, но во время него я был бы на седьмом небе от счастья.

Услышав, как Блэк подошёл к раковине, я открыл рот, чтобы кинуть в него острыми, как ножи, словами, но, когда повернулся, они растаяли во рту.

Мой взгляд приклеился к середине обеденного стола.

Он поставил свою тарелку в раковину позади меня, задержавшись всего на мгновение, чтобы положить руку мне на плечо и сжать его на долю секунды, прежде чем подняться по лестнице в свою спальню.

Дверь тихо закрылась, и, ничего не чувствуя, я двинулся к столу, ступая босыми ногами по прохладному кафельному полу.

Я подошёл к стулу, на котором сидел во время обеда, протянул руку и схватил, не смея смотреть на стол, пока не добрался до безопасного места, закрыв за собой дверь и включив свет.

Кровать манила меня к себе, и я тихо сел, подняв небольшую пачку фотографий до уровня глаз. Я улыбнулся первому, снятому на скрытую камеру.

ЭйДжей сидит в тележке для продуктов, выглядя явно смущённым, когда кладёт шоколадный батончик вместе с другими продуктами. Молодая девушка, одетая во все черное, с волосами, уложенными в короткий черный боб, с накрашенными черными губами и дымчатыми глазами, насмешливо смотрит на моего сына, положив руки на бедра.

Я не знаю эту готессу, но на вид ей не больше двадцати одного.

На следующей фотографии моё сердце ёкнуло.

ЭйДжей играет со своими грузовичками в парке, пока Лекси лежит животом на мягкой траве. Он катит грузовики по джинсам Лекси, используя эффектную попку моей девочки как гору, по которой могут ездить землеройные машины. Её задница была немного толще, чем я помнил, но никак не менее манящая, а может даже и более. Я поднес фото к лицу и прищурился, но улыбающееся лицо Лекси было расплывчатым. Меня охватило разочарование.

Чёрт.

От следующего фото моё горло пересохло.

Лекси, одетая в белый сарафан, с развевающимися вокруг неё от ветра длинными волнистыми волосами. Она держала себя в руках, выглядя несчастной, когда прислонилась спиной к передней части белого мраморного надгробия с единственной маргариткой, заправленной ей за ухо.

Моего белого мраморного надгробия.

Эта женщина — моё всё.

Следующий снимок был сделан в тот же день. Лекси прислонилась к белому мрамору, прижалась к нему щекой, на её прекрасном лице застыло выражение явной тоски. Маргаритка теперь лежала на том месте, которое должно было стать моим вечным местом отдыха.

В опасной близости к тому, чтобы пустить слезу, я дошёл до следующей фотографии и прикусил внутреннюю часть щеки, когда увидел моего мрачного сына, кладущего горсть шоколадных пуговиц на вершину этого надгробия.

И вот так я сломался.

Первая слеза упала, моё дыхание прервалось, эхом отражаясь в тишине холодной, стерильной спальни. Место, где сердце должно безудержно болеть. Моя грудь вздымалась, я попытался сделать глубокий вдох, сжимая фотографию обеими руками так сильно, что она помялась, снова и снова целуя изображение моего сына.

Мне нужно вернуться к нему домой.

К ним.

Моя цель обновилась, я напомнил себе, что всё, что делаю, я делаю для людей, которых люблю.

Я не могу провалиться.

Спустя две недели и три дня…

Финикс жарче, чем в моей памяти, даже ночью.

Чёрный военный конвой подпрыгивает, тряся всех пассажиров машины, пока мы едем по ухабистой дороге в пустыне.

Эта облава будет легче других, потому что сегодня утром был арестован Богдан Михаилович. Это не обязательно значит, что он останется без работы. Я думаю, что теперь, когда Михаилович в тюрьме, его дерьмо будет под контролем. Под утроенной охраной. Но только если его команда еще не сменила локацию.

Разведка быстро узнала его привычки и определила, что он каждое утро ходит в одно и то же кафе в своём родном городе Чикаго, в штате Иллинойс. Прежде чем он успел заказать завтрак, парни Блэка схватили его. Он был взят под стражу чуть ли не по собственному желанию, и теперь я молча молюсь, чтобы убежище было там, где я помню.

Солдаты как всегда молчат, единственное отличие состоит в том, что Блэк качает ногой вверх-вниз в заметной тревоге.

Многое зависит от моих воспоминаний.

К счастью для меня, я всё еще в твердом уме и здравой памяти.

Водитель едет по указаниям, которые я ему даю, и, прежде чем мы добираемся до места, у меня пересыхает во рту, и я с трудом сглатываю. Мой лоб мокрый от влажности, я с трепетом закрываю глаза, но мне пора бы уже привыкнуть к этому.

Через час и сорок пять минут пути по пустыне напарник водителя открывает люк, отделяющий навигаторов от груза, и объявляет:

— Сэр, мы приближаемся к какому-то бункеру.

Я долго и медленно выдыхаю, и выдох приносит полное облегчение

Блэк смотрит на меня и кивает с уважением. Я в ответ наклоняю голову.

Это здесь.

Но в этот раз я не страдаю хернёй.

В тишине кабины я объявляю:

— Мне нужен пистолет.

Все солдаты движутся одновременно, и моя оборона растёт. Я смотрю вокруг и вижу каждую из их вытянутых рук, без вопросов предлагающие пистолеты.

Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что эти люди выказывают мне некоторый знак уважения.

Я моргаю, глядя на Блэка, заставляя его что-то сказать, и протягиваю руку, чтобы взять пистолет у парня, сидящего рядом со мной. Я бормочу:

— Спасибо.

Солдатик отвечает:

— Нет проблем.

Я киваю, поджав губы и тихонько зарычав:

— Давайте наведём шороху.

Глава 39

АЛЕХАНДРА

Обстоятельства жизни могут лишить вас эмоций. Особенно трудные моменты настолько утончают их, что ты больше ничего не чувствуешь. Ты просто существуешь. Проживая жизнь на автомате и ничего больше. Но в таком состоянии оцепенения эти напряжённые эмоции, какими бы слабыми они ни были, всё ещё очень сильны. Да, они есть. Мой разум ощущает их, как струны арфы, когда дёргает те, которые отмечены страданием, печалью и горем, играя неназванную пьесу, которую я скоро назову местью.

Мои глаза стали настолько сухими, что даже моргание даётся с тяжким трудом. Но я не смею плакать, проливать ни единой слезинки, как бы ни жаждала их освобождения.

Моё сердце велит мне обуздать боль, которую я чувствую, обуздать и использовать её.

Что я и планирую.

Юлий входит в спальню. Я знаю это, потому что до сих пор слышу его твёрдые шаги, когда он доходит до кровати. Мои глаза закрываются, когда я наклоняюсь над раковиной, крепко держась за края, пока мои пальцы не побелеют. Я глубоко дышу, пытаясь понять, что мне делать дальше.

Вито Гамбино хочет, чтобы я умерла. Джио хочет ребёнка, которого я никогда не носила.

Джио хладнокровно убил Мигеля и, на мой взгляд, око за око было выплачено. Мне больше не нужно было умирать. Мой брат занял моё место. Его жизнь была намного дороже моей.

Юлий встал у открытой двери ванной. Я чувствую его взгляд на себе, но отказываюсь смотреть на него. Если я это сделаю, то моя скорбь выльется из моих глаз, польётся по щекам, а вместе с ней и моя ярость.

— Малышка, — говорит Юлий этим мягким, хриплым, экспрессивным голосом, и мой желудок неистово бурлит.

— Они сломали меня. Он убил моего брата и теперь ему нужна моя сестра, Юлий, — холодно бормочу я, — Ей тринадцать лет.

Мои глаза открываются, но вместо того, чтобы смотреть на него снизу-вверх, я гляжу на собственное отражение.

— Тринадцать. — Я медленно качаю головой. — Он не получит её. Я не позволю ему забрать её.

— Хорошо, — заявляет он.

— Она всего лишь маленькая девочка.

— Да, — признаёт он.

— Он хочет сломать её. Сделать ей больно. Украсть её невинность. Погрузить её в такую же тьму, как и меня.

Юлий выпрямляется.

— Этого не случится.

Меня охватывает разочарование, когда я признаю:

— Мне нужно что-нибудь сделать. Я не знаю, как дальше быть. Я даже не могу придумать, что делать, с чего начать.

Мой голос слабеет, когда я бормочу:

— Я хочу убить его, но как… — Я сбиваюсь.

Когда собираюсь с мыслями, говорю решительно:

— Как вы планируете убийство?

Спустя долгие минуты тишины, Юлий тихо произносит:

— Пойдём со мной.

Это не вопрос, потому что он знает, что спрашивать не нужно. Конечно, я пойду с ним. Я буду слепо следовать за Юлием куда угодно.

— Куда?

— Недалеко.

Сунув руку в карман, он вытаскивает ключи от машины, крепко сжимая их в ладони.

Мне нужно подумать, но я слишком взвинчена. Какое-то скучное, неинтересное дело, например поездка, может очистить мне голову.

— А когда мы вернёмся, ты мне поможешь? Составим план?

Он смотрит на меня, не двигаясь, прежде чем сказать:

— Ты и я, малышка.

И это те слова, которые мне необходимо было услышать. Эти слова — обещание. Юлий поможет мне, поможет избавить мою жизнь от паразитов из семейства Гамбино.

Мы сделаем это вместе. Грядёт буря.

В жизни мало истин.

Солнце всегда встаёт на рассвете и садится вечером.

Мы рождаемся ни с чем и умираем также.

И, наконец, мы все истекаем кровью.

Это прописные истины, но у меня есть оговорки. Я до смерти хочу перерезать горло Джио Гамбино, чтобы увидеть, какого цвета кровь у зла.

В этот самый момент, хотя я держу свои беспорядочные эмоции при себе, моё разбитое сердце нуждается в Юлие больше, чем он когда-либо мог знать. Так что мы прокатимся, просто чтобы я могла быть рядом с ним, и там, где мне больше всего комфортно.

На его стороне.

Мы подходим к безупречно белому зданию, и хотя сейчас ранний утренний час, свет включён, и я вижу, как люди ходят сквозь освещённые окна.

Я смотрю на Юлия, который паркуется на улице.

— Что это за место?

Он долго моргает, прежде чем заговорить, и когда начинает отвечать, у меня замирает сердце:

— Получил сообщение от Фалько, когда мы были у Тони.

Проведя кончиком пальца по кожаному рулю, он признаётся с неохотой:

— Попросил его позвонить твоему брату, чтобы дать ему знать, что ты в безопасности.

Моё ледяное сердце немного оттаивает. Этот прекрасный мужчина мой.

— Фалько сказал, что Мигель обыскал дом после твоего ухода. Сказал, что сейф был открыт.

Что?

Юлий продолжил:

— Сказал мне, что Мигель прислал ему кое-что из того, что он нашел в качестве страховки. Джио следил за ним, думая, что ты с ним свяжешься. Отправил Фалько диски, сотни дисков, с датой и временем.

Я немного сбита с толку. Единственный сейф, о котором я знала, я опустошила при побеге.

Я нахмурила в недоумении брови.

— Что там?

Юлий слегка пожал плечами.

— Фалько не может их открыть. Файлы зашифрованы. Он открыл один, но он запросил пароль. Он ничего не ввёл. Десять секунд спустя компьютер сгорел. Мёртв.

— Я не понимаю.

— Файлы защищены, — осторожно заявляет Юлий. — Я предполагаю, что всё, что на них, важно.

— Хорошо, — бормочу я про себя, прежде чем долго и протяжно спросить, — и мы здесь, потому что?..

— Браден Келли. Ирландский мафиози. В настоящее время освобождён условно-досрочно. — Он бросает на меня многозначительный взгляд. — Компьютерный гений.

— Ты думаешь, он сможет разгадать, что это за файлы. — Дайте угадаю. — Он должен тебе?

Юлий качает головой.

— Нет, но если он выживет, я буду у него в долгу.

Моя грудь болит от тонкой красоты этих слов.

Я выросла в тени закона и знаю, что значит для мужчины быть в долгу. Это никогда не легкомысленно или неважно. Ты не даёшь обязательств, если не собираешься их исполнить, потому что, если ты этого не сделаешь, то умрёшь. Проблема в том, что никогда не знаешь, что тебе придется делать в результате. Быть кому-то обязанным безоговорочно — тревожно.

Моё ледяное сердце начинает оттаивать, моё чувство потери растворяется от напоминания того, что я получила в Юлие.

Юлий готов все сделать за меня. Он даже не ставит под сомнение это, как будто и ежу понятно, словно я достойна всех последствий.

Теплота, которая поглощает меня, успокаивает, и чувства, которые я никогда не осмеливалась ощущать, выходят наружу, зажигая бесплодный костёр в моём сердце. Они вспыхивают, затем превращаются в мерцающее маленькое пламя и через мгновение становятся пожаром, который даже боги сочтут достойным.

Я влюбляюсь.

Скрепя сердце.

Понимание этого факта довольно поражает. После Дино я никогда не считала себя настолько глупой, чтобы влюбиться. Не говоря уже о таком человеке, как Юлий.

Тем не менее, это произошло.

Я определённо не настолько глупа, чтобы верить, что Юлий когда-нибудь по-настоящему полюбит меня. Но я была бы слепа, если бы не видела, как он на меня смотрит. Возможно, он никогда не будет любить меня всей душой, но я ему нравлюсь, очень, и я приму это. Любовь заставляет делать людей непредсказуемые и глупые поступки. Наш брак оставит меня довольной, удовлетворённой. Да. Я вижу, что мне будет комфортно в паре, когда мы с партнёром тянемся друг к другу, жаждем компанию друг друга и смешим друг друга. Сочту за дополнительное преимущество то, что меня через день не бьют.

Юлий выходит из машины и идёт к моей двери, открывает её и помогает мне выйти. Проверяя почву, я надавливаю на пятки и могу сказать, что более чем удивлена, когда всё, что чувствую — это лёгкое пощипывание, которое вполне терпимо. Я пытаюсь взять его за руку, но он отстраняется. И, ауч, это ранит.

— Господи. — Юлий громко вздыхает при виде моей очевидной реакции, засовывая руки в карманы. — Не смотри так на меня, Ана. В наших же интересах сделать так, чтобы Келли думал, что мы просто работаем вместе.

Конечно, Юлий прав, и когда он дёргает головой в сторону здания и начинает идти, я следую за ним, отставая, показывая этим молчаливый протест.

Приёмная пуста, и белые флуоресцентные лампы, отражающиеся на безупречно белых стенах, режут мне глаза. Деревянная дверь за стойкой регистрации так и манит, и я предполагаю, что мы собираемся в неё войти, но Юлий подходит к неприметной белой двери слева, нажимает на кнопку сбоку от неё и ждёт.

Динамик, которого я не вижу, визжит, а затем гудит, заставляя меня вздрогнуть от пронзительного звука. Грубый мужчина спрашивает:

— Да, чего ты хочешь?

Юлий открывает рот и громко задаёт вопрос в невидимый микрофон:

— Браден Келли здесь?

Треск и гудение.

— Кто интересуется?

— Юлий Картер.

Затем динамик искажённым голосом объявляет:

— Что ж, бл*дь.

Дверь трещит, потом где-то за ней раздаётся громкий звонок. Слышимый щелчок даёт понять, что она уже не заперта, и непритязательная дверь открывается, показывая рыжеволосого мужчину за тридцать с рыжей бородой. Его глаза светлы и окружены морщинами от смеха, он ухмыляется Юлию, показывая ослепляющую белую улыбку.

— На самом деле, бл*дь.

Вытянув руку, он берёт ладонь, которую Юлий ещё не протянул, и грубо её трясёт. У него лёгкий акцент, который интригует меня.

— Картер, войди, а? Я должен вернуться, пока меня не уволили.

Мы с Юлием следуем за ним внутрь и быстро идём по вытянутому холлу, торопясь, чтобы не отставать от человека, который, я предполагаю, и есть Браден Келли.

Юлий кажется удивлён.

— Разве это место не принадлежит твоей семье?

Келли бросает ему ухмылку.

— О, да. И поверь мне, они используют любой предлог, чтобы избавиться от меня. Скажи, что я чёртов псих.

Он переводит взгляд с Юлия на меня и поддерживает свой ритм с лёгкостью.

— Однажды, ты вырезал глаз ножом для писем… — Он качает головой и громко щёлкает языком. — Это было кроваво.

Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах. Он довольно забавный.

То, что эти люди — хладнокровные убийцы, не означает, что у них нет определённого обаяния, и Браден Келли источает его. Мы приближаемся к двери в конце коридора, и Браден распахивает её, чтобы показать двух других мужчин, сидящих за столом, которые обернулись, чтобы посмотреть на нас. Один из них стоит, высокий мужчина с золотисто-каштановыми волосами, достаточно длинными, чтобы заправлять за уши. Когда он видит Юлия, его челюсть напрягается. И хотя он явно недоволен тем, что мы здесь, он показывает своё уважение одним кивком.

— Картер. Как дела?

Юлий склоняет голову в знак уважения.

— Коннор.

Человек, который продолжает сидеть на своём месте, кажется, безразличен к нашему присутствию. Он ниже Брадена, крупнее Коннора, его длинные волосы собраны в низкий хвост. Он откидывается на спинку стула, жуя ручку, но его глаза улыбаются.

— Юлий. Зачем такой замечательный человек, как ты, навещает Келли рано утром? Не желаешь замарать свои красивые волосы?

Браден смеётся от души.

— О да, Шейн, ни в этих дорогих туфлях.

Мой желудок сжимается от оскорблений, которые они кидают. Я имею в виду, они в себе?

Им жить надоело?

Коннор усмехается над подколками своего брата.

— Нет, ребята.

Он показывает на меня подбородком.

— Смотри, а? Он пришёл с подарками.

Он подмигивает мне, и я, не слишком долго думая, иду к нему, не останавливаясь, пока мы не соприкасаемся нос к носу, и обращаюсь к своей внутренней Линг. Мне нужно это сделать, потому что я уверена, что такие мужчины сочтут присутствие кроткой женщины, работающей с Юлием, подозрительным.

Я смотрю на него и улыбаюсь, соблазнительно хлопая ресницами. Он слишком увлечен, чтобы заметить, как моя рука продвигается. Его удивлённый крик, когда мои пальцы хватают его член — это всё, что нужно. Моя улыбка остаётся, когда я резко сжимаю его, прежде чем отпустить. Не теряя зрительного контакта, возвращаюсь к Юлию и слышу смех Шейна и Брадена, пока Коннор шипит, сжимая свой член сквозь джинсы.

Браден толкает Коннора плечом.

— Надеюсь, тебе нравятся твои подарочки с зубками.

Шейн добавляет, посмеиваясь:

— Я не буду тебе сочувствовать. Тебе виднее, Кон.

Лицо Коннора краснеет, но на его губах появляется улыбка. Он не спускает глаз с меня, и когда он говорит, его голос более теплый, чем был минуту назад:

— А ты кто такая?

Я держу рот на замке.

Юлий отвечает за меня:

— Это Мария Гамбриелла из Нью-Йорка. Она работает со мной какое-то время.

— Итальянка.

Коннор вздыхает с явным отвращением. Покачивая головой с притворной грустью, он вздыхает:

— Между нами могло бы быть всё так хорошо, любовь моя.

На этом Шейн оживляется, выглядя заинтригованным.

— Ох? Что тогда случилось с мисс Линг?

Юлий дипломатично сообщает:

— Даже Линг время от времени нужен перерыв.

Но Коннор хмурится в мою сторону.

— Ты выглядишь знакомо.

Мой желудок начинает дико крутить.

Все в порядке. Он тебя не знает. Успокойся.

Я заставляю унять свое беспокойство и ровно отвечаю:

— Мы не встречались. — Я смотрю на его промежность и пытаюсь лукаво улыбнуться. — Я бы запомнила.

Рука Юлия предупреждающе касается моей поясницы. И мои щёки краснеют от сдерживаемого разочарования.

Если мой притворный флирт беспокоит его, ему не следовало говорить мне, что было бы лучше, если бы эти мужчины не знали, что он мой муж. Я просто играю свою роль.

— Итак, — начинает Браден, — зачем ты пришёл? Мы не виделись с похорон нашего брата.

Мой рот без раздумий открывается.

— Мои соболезнования.

Все смотрят на меня.

Через мгновение Шейн искренне отвечает:

— Спасибо, дорогая. Очень мило.

Затем он поднимает руки вверх, потягиваясь.

— Но парень сам навлёк на себя это, засунул нос туда, где не должен был быть, и из-за этого его убили.

Юлий отвечает тихо, но непреклонно:

— Я не хотел его убивать.

И это бьёт меня, как мокрое полотенце, брошенное в лицо, с резкой и гулкой пощечиной.

Юлий.

Конечно.

Судья. Присяжный. Палач.

Шейн пристально смотрит на убийцу своего брата.

— Мы знаем. У всех нас есть своё место в мире. Дэнни не следил за дорогой и попал на встречку.

Коннор наклоняется ко мне и задумчиво моргает.

— Клянусь, я видел тебя раньше, дорогая. Я просто не могу понять, где.

— Не видел, — говорю я тоном, не оставляющим места для размышлений.

Браден внимательно наблюдает за Юлием.

— Хватит болтовни. Зачем ты здесь?

Юлий выходит вперёд, усаживаясь за свободное место за столом, а я встаю позади него.

— Вы можете расшифровать файл?

Браден моргает, явно не ожидая вопроса.

— В первую очередь, это зависит от того, что использовалось для его зашифровки.

— Сколько времени это займёт? — со скучающим видом спрашивает Юлий, постукивая пальцами по ручке стула.

Браден пожимает плечами.

— Если бы у меня был файл…

Юлий лезет в карман, достаёт металлическую флешку и бросает его Брадену.

— Сколько?

Браден Келли сжимает флешку и усмехается.

— Ты думаешь, я дурак, Картер? Деньги для меня ничего не значат. Знаешь жизнь цыган. Я думаю о чем-нибудь более полезном. — Всё ещё улыбаясь, его глаза расширяются, когда он показывает пальцем на Юлия. — Мне нужна услуга.

Похоже, долг Юлия Картера стоит больше, чем все деньги в мире.

Юлий делает вид, что долго об этом размышляет, прежде чем кивает в знак согласия.

— Договорились. Сейчас…

Браден обходит стол и садится перед открытым ноутбуком. Он вставляет флешку и, не говоря ни слова, быстро перемещает пальцы по клавиатуре. Проходит минута, и он весело фыркает.

— Кто бы ни зашифровал это, ему нужен сильный удар по голени. Пятилетка смог бы сделать работу лучше.

Он смотрит на Юлия.

— Это видео. Это не займёт много времени. Не дёргайтесь.

Чёрт.

Видео.

Ох, чёрт.

Моё нутро сжимается.

Они не могут же быть? Дино никогда не был таким глупым. Он не… Он не мог…

Мог ли он?

Юлий, кажется, думает о том же, что и я, потому что его лицо становится жёстким, и он быстро встаёт, глядя на братьев Брадена.

— Простите нас, парни. Нам нужно побыть наедине.

Шейн понимающе поднимает руки.

— Пойдём, Коннор. У меня есть работа.

Когда Коннор встаёт, он осматривает меня с ног до головы.

— Да, я иду.

Он выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Браден работает не покладая рук, пока, наконец, он ухмыляется, поднимая руки по сторонам ноутбука в священном жесте.

— Я чёртов гений, да.

— Ты сделал это, — Юлий размышляет вслух. Похоже, он впечатлён.

— Я думаю, что да мой друг. Погоди.

Браден печатает ещё немного, затем внезапно открывается файл, и, хотя я не вижу экран, я слышу шум.

Если бы лицо Брадена не побледнело так сильно от шока от просмотра видео, то я бы все равно по звукам моих слышимых рыданий и болезненных криков на видео поняла, что он смотрит.

Я должна была знать, что Дино запишет то, что он и Джио сделали со мной. В конце концов, он был вуайеристом.

Браден смотрит на меня, на его лице написано замешательство, а в голосе мягкое сочувствие.

— Девочка.

Без предупреждения дверь распахивается, и мы все поворачиваемся. Коннор стоит с гордой улыбкой на красивом лице. Он щёлкает пальцами и объявляет:

— Я знаю, кто ты.

Я тяжело сглатываю, моя рука сжимается в кулаке. Я изображаю высокомерие.

— Ох, правда? — я насмехаюсь. — Кто я?

В следующую секунду улыбка Коннора становится сердитой. Он поднимает руку из-за спины и направляет пистолет мне в голову.

— Мёртвая женщина.

Мои глаза закрываются, и тело вздрагивает от каждого выстрела.

Проходит время, а я не чувствую боли. Когда слышу мучительный стон, мои глаза расширяются в ошеломляющем неверии.

Юлий стоит над Коннором, сжимающим кровоточащую рану на плече, поднимая одну руку вверх, через дырку сквозь неё капает кровь на белый пол с мозаикой.

Его зубы стиснуты от боли, он шипит:

— Ты долбанный осёл. Ты хоть представляешь, кто эта женщина?

— Представляю, — совершенно спокойно отвечает Юлий. — Она моя жена.

Браден медленно встает со стула, подняв руки в успокаивающем жесте, его глаза не отрываются от пистолета, который Юлий направляет в голову брата.

Когда Шейн вбегает в открытый дверной проём, он смотрит вниз на кровавую массу, которую представляет собой Коннор, затем на Юлия, тихо ошеломлённо произнося:

— П*здец.

Браден устало вздыхает.

— Определённо п*здец.

Он смотрит на меня и заявляет:

— Мама будет в ярости.

Глава 40

ЮЛИЙ

Эйлин Келли — уважаемая и почитаемая глава клана Келли.

С того момента, когда Рендмонту «Мяснику» Келли поставили смертельный диагноз, он со злостью сообщил своим сыновьям, что не будет передавать бразды правления кому-либо из них, поскольку они не были к этому готовы. Вместо этого Эйлин встала у руля и взяла на себя управление без сучка и задоринки. Не многие женщины обладают такой властью в этих местах, но Эйлин снова и снова доказывала, что она может перехитрить даже самые крутые компании и удерживать преимущество так долго, как ей было нужно.

Она жестокая, но заботливая женщина, особенно когда дело касается ее сыновей.

Я встречался с ней только однажды, и это было на суде над её сыном. Она смело выдерживала мой взгляд, как бы бросая мне вызов попробовать забрать у неё Дэнни. И когда Дэниел Келли опустился передо мной на колени, почти готовый принять приговор, я спустил курок, глядя на неё. Чтобы выразить своё уважение семье Келли, я был на похоронах. Эйлин даже не посмотрела в мою сторону, не то, чтобы я её винил. В конце концов, она была в трауре.

Эйлин знала закон, и знала его хорошо. У неё не было оснований оспаривать мой приговор, поскольку её сын, младший из Келли, открыто признался в своём преступлении. Но это не значило, что ей это пришлось по вкусу. Поэтому, когда она ворвалась в здание через час, она не замечала своих сыновей и подошла ко мне с широко раскрытыми сверкающими глазами, шипя на меня, как дикая кошка, готовая к драке.

Ростом в сто шестьдесят семь сантиметров, со стройной фигурой, вьющимися рыжими волосами, собранными в небрежный хвост и парой глаз цвета настолько насыщенной зеленой прохлады, которые вы когда-либо видели — она сила, с которой нужно считаться. Её чёрные спортивные штаны и большая чёрная толстовка дают понять, что она только вылезла из постели, и я предполагаю, что большая часть её ярости связана с эмоциями ужаса, которые она, должно быть, испытала, когда её телефон зазвонил в три часа ночи.

Эйлин подтвердила это, когда подошла ко мне, подняв руку и указывая на меня пальцем, предупреждая и произнося с сильным акцентом:

— Ты отправил одного из моих мальчиков в могилу раньше времени, Юлий Картер, и ты заберешь другого только через мой труп. Запомни мои слова, мальчик.

Она смотрит на меня снизу вверх, хотя, кажется, что она смотрит на меня свысока и с отвращением.

— А я не планирую умирать.

Прежде чем я успеваю ответить, наверху срабатывает звонок, и раньше чем кто-то успевает пошевелиться, я смотрю на Брадена и спокойно советую:

— На твоём месте я бы открыл.

Но Эйлин смеётся, недоверчиво глядя на меня.

— Думаешь, ты здесь раздаёшь приказы, не так ли, мальчик?

Годы курения отчётливо видны благодаря морщинам вокруг её рта. Она смотрит на сына, с предупреждением сдвинув брови:

— Ты ответишь на вопрос, и тебе придётся иметь дело со мной, сынок Джим.

У меня есть власть. Я в её доме, только что подстреливший её сына, а теперь сижу с опущенным пистолетом, но этим никого не одурачишь. Я быстрее любого из этих уродов.

Глубоко вздохнув, поворачиваюсь к зрелой женщине и говорю без намёка на злой умысел, несмотря на то, насколько это трудно:

— Твой сын направил пистолет на мою женщину, планировал убить её прямо у меня на глазах. Что бы сделала ты, Эйлин? Я сделал только то, что должен был, и, как ты видишь… — Я показываю подбородком на противоположную стену, где сидит Коннор, держась за своё раненное плечо, морщась от боли. Рука с дырой в центре ладони прижимается к его вытянутому бедру, дрожа. — Коннор жив. — Гляжу на раненного мужчину. — Должен добавить, что это больше того, что он заслужил.

Эйлин ошеломлённо моргает в неверии.

— Так вот в чём дело? В женщине? — Она смотрит на Алехандру и хмурится. — Из-за этой бродяжки?

Щёки Алехандры вспыхивают ярко-красным. Она открывает рот, из которого вырывается поток латиноамериканских проклятий, не совсем понятных мне. И, боже мой, член хочет отдать ей честь.

— Эта бродяжка… — я тянусь рукой с пистолетом почесать бровь и продолжаю тихим и угрожающим голосом, — моя жена.

Звонок звенит повторно, дольше, чем в первый раз.

Я замечаю тот самый момент, когда она теряет свой пыл. Он медленно сочится из неё, заменяясь робостью, которая бы заставила меня рассмеяться, будь ситуация другой.

— Понятно, — отвечает Эйлин.

Моё терпение не выдержало.

— Если ты хочешь, чтобы твой сын умер этой ночью, во что бы то ни стало, не обращай внимания на медсестру, которая ждёт снаружи.

Браден смотрит на Шейна, который качает головой. Шейн умён, он знает своё место, и, если их мать не даст добро, они ничего не сделают.

Глаза Эйлин сужаются от подозрения, ища на моём лице какие-либо признаки недоверия. Она ничего не находит, и после осторожного кивка в сторону Брадена, он идёт по коридору, чтобы впустить Аиду. Мы сидим молча, наблюдая друг за другом, ожидая обещанной мной помощи. В коридоре раздаются шаги, и когда Браден возвращается с невысокой круглой женщиной с чёрном сумкой, я улыбаюсь, смотря на раздражённое выражение лица Аиды.

— Что, вы не слышали, как я звонила?

Я не собираюсь стоять, и знаю, что Аида поймёт, почему. Я не повернусь спиной ни к одному из этих ирландских ублюдков. Ни за что и ни при каких обстоятельствах. Я останавливаю свой взгляд на Эйлин, давая Аиде понять, кто тот человек, который был в этом виновен.

— Мы слышали тебя.

Аида со вздохом проходит дальше в комнату, кладёт сумку на стол, открывая её и вынимания медицинские инструменты. Она полностью игнорирует Келли и спрашивает:

— Что сделал этот парень, у которого дерьмо вместо мозгов, чтобы его подстрелили?

Алехандра холодно отвечает:

— Он пытался убить меня.

В этот момент Аида поворачивается, узнав Ану с удивлённой улыбкой.

— Ну, посмотрите, — она невесело фыркает. — Ты чиста и вовсе не мертва.

Аида закатывает глаза.

— Я вообще не могла предугадать такой поворот событий. Ох, стой. — Она на мгновение останавливается, приподняв брови в притворном удивлении. — Могла.

Алехандра не улыбнулась, но на её глазах собрались морщинки.

Эйлин не может отвести глаза от Алехандры. Она задумчиво смотрит.

— Я знаю тебя. Ты та, о ком все говорят. Девчонка Гамбино. — Жестокая улыбка растягивает её губы. — Ты убила своего мужа.

— Нет, я этого не делала, — Ана отвечает слишком быстро, её щёки горят.

— Технически, — перебил я, — Линг убила его.

Эйлин качает головой, пристально глядя на Алехандру.

— Твой муж умер всего секунду назад, а ты уже связала себя узами с этим человеком? — Она наклонила голову ко мне. — Тебе не стыдно, дитя?

Аида выпрямилась от этих слов.

— Связала узами? — Вытаращив глаза, она в шоке смотрит на меня. — Женат? — она фыркает с весельем. — Это было быстро даже для тебя, мистер Картер.

Алехандра отталкивается от стола, к которому прислонилась и направляется к Эйлин, когда я протягиваю руку, чтобы схватить её запястье и обхватить её плечи и грудь, прижимая к себе.

Мой гнев нарастает, но тепло от тела моей жены действует на меня успокаивающе.

— Я не думаю, что это кого-то касается. — Пристально смотрю на Эйлин. — Вас в особенности.

Не поворачиваясь к ней лицом, я говорю:

— Аида, не надо его латать. Не сейчас. — Я бросаю взгляд на Брадена. — Я пришёл сюда за помощью. Была заключена сделка, и Браден предложил свои услуги в обмен на любое одолжение с моей стороны. Насколько мне известно, Коннор попрощался со своей жизнью, когда направил пистолет на мою жену. Теперь выбор за тобой, Эйлин. — Я останавливаюсь на мгновение. — Потерять ещё одного сына от моей руки или отказаться от одолжения, которое я обещал Брадену, взамен на жизнь Коннора.

Браден издаёт громкий, вынужденный стон.

— Чёрт возьми. — Он показывает рукой на место, где сидит его раненный брат, выглядя более чем разгневанным. — Тогда убей его. Он никогда мне сильно не нравился.

— Пошёл ты, тупой мерзавец! — кричит с пола Коннор.

Эйлин кричит:

— Заткни свой вонючий рот, Брай. — Она указывает на Коннора. — Это твоя кровь. Ты не будешь говорить о своём брате в таком ключе, понял? Семья — это всё.

Шейн плотно закрывает глаза и пытается прикрыть рот, но всё равно никто не замечает, как трясутся его плечи от беззвучного смеха.

Эйлин вздыхает, раздражённо ущипнув переносицу.

— Зачем ты это сделал, Кон? — Она опускает руку, глядя на сына. — Я никогда не думала, что ты сделаешь что-нибудь настолько тупое.

Коннор скривился, когда подвинулся, чтобы сесть прямо.

— Я не знал, что они женаты, мам. — Он обращает свой мрачный взгляд на Алехандру. — За неё объявлена награда. Я думал её получить.

Вознаграждение…

Бл*дь.

Люди делали глупые вещи за деньги. Это была ещё одна вещь, которая совсем не вовремя.

— Как ты узнал об этом вознаграждении?

Коннор ухмыляется, колеблясь.

— Мужик Гамбино, брат того, кого она убила. Он обходил всех, оставляя её фотографии, надеясь, что кто-то захочет нажиться.

— Ты? — я спрашиваю спокойно. — Я имею в виду, ты отчаянно пытаешься заработать?

Коннор Келли пытается пожать плечами. Его лицо бледнеет, и он издаёт мучительное рычание:

— Мне не нужны деньги, но она прямо здесь. Я принял это как знак, нельзя его игнорировать, когда он так мило падает прямо в твои руки.

Алехандра задает вопрос, который крутится в моей голове:

— Сколько я стою?

Я провожу большим пальцем по её ключице, нежная ласка, говорящая, что я рядом.

Коннор устало моргает. Потеря крови начинает его ослаблять.

— Посмотри на это с другой стороны, любовь моя. Кто-то очень сильно тебя хочет.

От этого слабо произнесённого утверждения настроение в комнате становится серьёзным. Эйлин берёт своего больного сына и соглашается, кивая:

— Хорошо, Картер. Услуга Брадену за жизнь Коннора. — Она тяжело сглатывает, от эмоции сочувствия на её лице она выглядит намного старше своих лет. — А теперь вылечите его.

Затем Алехандра добавляет:

— Ты не скажешь ни единой душе о том, что мы здесь были.

Эйлин усмехается от её слов.

— Я живу в этом мире намного дольше, чем ты, моя дорогая. Я знаю все неписанные правила. На самом деле, я мог бы научить тебя паре вещей, говоря о верности.

Но Алехандра не сдвинулась с места, даже не испугавшись.

— Тогда я жду твоего слова, если ты не возражаешь.

Прежде чем Эйлин успевает дать обещание, Алехандра вставляет:

— Просто, чтобы ты знала, если ты нарушишь его, тебе придётся переживать не об Юлии.

Без тени эмоций Ана объявляет:

— Я застрелю всю вашу семью, застрелю их всех, если ты подвергнешь мою жизнь опасности.

Эйлин внимательно наблюдает за Алехандрой, считая угрозу вполне реальной.

— Ты могла бы, не так ли, девчушка? — Она прислоняется к стене и устало отвечает: — Даю слово. Никто из Келли не произнесёт ни слова. — Она многозначительно смотрит на своих сыновей. — Разве не так, мальчики?

Все трое одновременно бормочут.

— Да, мам.

Аида терпеливо ждёт, и я кивком подаю ей знак. Приближаясь к Коннору, она произносит те же слова, что сказала Алехандре в день их встречи.

— Надеюсь, ты крутой, потому что я не терпима к херне. Особенно к той, которая сама себя создала.

Я не пропустил тонкую улыбку, которая освещает прекрасное лицо Алехандры.

Глава 41

ЛИНГ

Они не вернулись обратно в дом до рассвета. Я стою у кухонной стойки и потягиваю кофе, будто только что проснулась, когда они вошли, и изображаю бессонницу. Они не узнают, что я вообще не спала.

Они проходят мимо меня, будто я пустое место.

Потому что для них меня нет.

Когда я слегка кашляю, Юлий поворачивается ко мне лицом и зевает, прижимая Алехандру к себе, и она закрывает глаза с выражением безмятежного спокойствия.

— Я думал, ты спишь.

Меня это задевает.

Это всё, кем я сейчас являюсь.

Побочная мысль.

Это знание ошеломляет меня.

Боже, как всё изменилось. Эта хрупкая девушка обладает огромной властью над мужчиной, которого я считала слишком умным, чтобы позволить с ним так обращаться.

— Эй, — начинаю я, но он меня прерывает.

— Подожди секунду, — бормочет он, уводя Алехандру в свою спальню.

Я бы сказала в их спальню.

Тьфу. От этой мысли мои вены шипят от текучего жара.

Он возвращается, выглядя напряжённым и уставшим, наполовину тем, кем он был две недели назад.

— Как дела?

Я тщательно обдумываю то, что собираюсь сказать. Я не хочу выглядеть жалкой. Я просто хочу констатировать факты. Прочистив горло, начинаю:

— Что с нами случилось, Юлий? Ты не разговариваешь со мной. Ты даже больше на меня не смотришь. Между нами всё было хорошо, пока не появилась она.

Я надеюсь никогда не услышать ответ. Вместо того чтобы сказать, что я незаменимая часть нашей команды, он хмурится в замешательстве.

— К чему ты ведёшь? Ты уходишь?

Я? Ухожу?

Он вообще знает меня?

Я играю, чтобы выиграть. Всегда.

— Нет, я не ухожу. Просто надеюсь, что эти изменения не навечно — вот и всё. Я скучаю по прежним временам.

Отодвинув мои опасения в сторону, он садится на стул у кухонной стойки и протягивает руку к лицу.

— Я не знаю, что происходит, Линг, и не знаю, вернётся ли всё в свою колею. Но прямо сейчас у нас есть более важные дела. — Он вздыхает. — За голову Алехандры назначена награда.

— Есть более важные вещи, которые нужно решить, — говорит он.

Вещи, важнее меня — вот то, что он имеет в виду.

— Хорошо, — говорю я без эмоций. — Итак, что ты собираешься с этим делать?

— Мы, — произносит он и поднимает на меня голову, чтобы уставиться своим усталым взглядом. — Что мы с этим будем делать, — заявляет он. — Я не смогу сделать это в одиночку, Линг-Линг. Мне нужна твоя помощь.

Я теряю своего единственного друга, и это разбивает моё почерневшее сердце. Это не тот Юлий, которым он был четыре года назад. Чёрт, это даже не Юлий месяц назад. Я не знаю этого парня, но Юлий, которого знаю, никогда не позволил бы женщине держать его за яйца.

Всё, что я могу сейчас сделать, это выдавить улыбку, пока он разваливается из-за тупой п*зды, и предложить:

— Хорошо, босс. Что мы с этим будем делать?

Я закипаю в полной тишине.

Посмотрите на него.

Посмотрите, что она сделала с ним, с одним из немногих мужчин, которыми я когда-либо восхищалась.

Будь она проклята. Это не закончится хорошо.

Она получит своё.

Сука заплатит.

Глава 42

АЛЕХАНДРА

Юлий не разговорчив в самые лучшие дни, но недавние изменения в наших отношениях заставили меня увидеть его с другой стороны. Сегодня вернулся старый Юлий, который скрывал себя от посторонних глаз. Он закрывается от меня, и это не просто ранит, это меня злит.

Как он смеет дарить мне что-то настолько прекрасное, во что я боялась полностью вкладываться, а потом забирать сразу после того, как я начала это ценить? Я боюсь, что не смогу жить в мире, где его безразличие разъедает меня, как чума.

Сначала я подумала, что всё это в моей голове, но по мере того, как проходил день, стало понятно, что возможно проблема была во мне.

Когда я проснулась около обеда, после того, как провела ночь до рассвета с Келли, моей первой мыслью было найти Юлия, обернуть руки вокруг него, чтобы стать ближе. Потянувшись под одеялом, мои пальцы нашли его руку, и ленивым, но нежным движением я обхватила его указательным пальцем и погладила его большой палец своим.

Закрыв глаза, я улыбнулась в подушку, и моё тело обмякло от того комфорта, который я нашла, проснувшись с этим мужчиной.

Как только я подвинулась, чтобы стать ближе, Юлий выскользнул из кровати, не говоря ни слова, и зашагал обнажённым в ванную комнату, его член был твёрдым от утреннего стояка.

Мой желудок сжался от необычного изменения в поведении.

Я сделала что-то не так?

Перевернувшись на спину, чтобы посмотреть в потолок, я подумала об этом, нахмурившись.

Я не была уверена. Единственное, что пришло мне в голову, это мой опасный флирт с Коннором Келли ночью накануне. Но Юлий был прямолинейным. Если бы я сделала что-либо, что ему не понравилось, он бы сказал мне.

По крайней мере, я так думала.

Он определённо внёс ясность, что разговоры и обсуждения будут играть важную роль в наших отношениях, и в них не будет места недопониманию.

Говоря это, я не полностью осознавала нынешнюю ситуацию, в которой была. Это напрягало, и единственное время, когда я чувствовала себя по-настоящему спокойно, это когда находилась здесь, одна, в постели с Юлием.

И Юлий был моим защитником. Брал всё без жалоб. Я была ему так обязана, что взяла свои непослушные эмоции и сдержала их.

У каждого было право на плохой день. У меня тоже бывают.

Сегодня я позволю Юлию вести себя так, но если, проснувшись на следующее утро, он останется замкнутым, мы поговорим. И если «разговор» будет значить бросание вазы, чтобы вызвать его реакцию, я сделаю это, потому что Юлий стоит того, чтобы за него бороться, а бросание ваз — серьёзное послание. Я бы разорвала этот чёртов мир на части, чтобы всё с ним исправить.

Мы ели наш поздний завтрак в тишине. Я кусала свой тост, пока он засыпал хлопья в рот. Он читал газету, и я воспользовалась возможностью, чтобы бесстыдно взглянуть на него.

После душа Юлий надел спортивные штаны угольного цвета и ничего больше. Он прошёл мимо меня, даже не взглянув, и это безразличие потрясло меня до глубины души. Теперь, я увидела то, чего не видела раньше или, точнее, не замечала. Его красивое лицо выглядело напряжённым, появилась двухдневная щетина, по которой мне хотелось провести пальцами, а его полные, привлекательные для поцелуев губы были удивительно тонкими.

Моё сердце сжалось от грусти.

Сегодня он был другим. Он держал себя по-другому, по-другому преподносил свои черты… просто был другим. Он был холоднее, чем накануне, даже казался суровым.

Моё сердце остановилось, и моя надежда рассеялась.

Казалось, что весь наш прогресс исчез.

Неужели до него только что дошло, что я не стою тех проблем, которые принесла ему?

Дерьмо.

Я боялась этого больше всего.

Моим планом было показать Юлию, как он был дорог в надежде разжечь пламя желания, которое он когда-то держал для меня. Старая Алехандра позволяла людям вытирать об неё ноги. Новая Алехандра достанет луну с неба, чтобы стать лучом надежды и осветить путь своему возлюбленному.

И для Юлия это будет лунный свет.

Мне было интересно, знает ли он, на что я готова пойти, чтобы он был счастлив, что я сделаю, чтобы он был в безопасности. Я думала, что моё отношение к нему понятно.

Я была без ума от него.

Наши отношения были улицей с двусторонним движением. Я не ожидала «бесплатной поездки» (прим. пер.: отношения, в которые второй человек не вкладывает себя) и не хотела. Я хотела быть активным членом нашей команды, и я бы показала ему свою ценность, если бы представилась такая возможность. И, как меня научило временами жестокое, часто апатичное существование, для того, чтобы покончить с этим, временами нужно испачкать свой нимб.

Положив частично съеденный тост обратно на тарелку, я осторожно спросила:

— Ты отправишь видео моему отцу?

Ему не нужно было объяснять, что за видео. Мой отец должен был знать о судьбе своего сына, и о том, что единственный наследник был мёртв. Но вместо того чтобы смотреть на меня, Юлий покачал головой.

— Нет. Лучше держать отца в неведении как можно дольше.

— Как долго? — спросила я, не в силах поверить, что он желал бы, чтобы союз моего отца и Гамбино продолжался, учитывая смерть моего брата.

На этот угрюмый вопрос Юлий поднял взгляд на меня, отрываясь от газеты. Его глаза слегка сузились, и он жёстко пробормотал:

— Сколько, чёрт возьми, потребуется. — Он окинул меня беглым взглядом. — Не похоже, будто у тебя есть готовый план. Всё, что у тебя есть, — это время. — Он пробормотал себе под нос: — Благодаря мне.

Это было оскорблением, и он сделал то, что хотел. От обиды мои щёки покраснели.

Я решила, что сегодня определённо не день для ругани, и прикусила язык.

Я хотела высказать ему, что он вступил в этот брак не только добровольно, но и сам поставил меня в это положение, когда я не осмелилась возразить, чтобы спасти свою жизнь. Я хотела напомнить ему, что Джио был моей проблемой, и если он не может с этим справиться, то должен отпустить меня, чтобы я могла сделать это самостоятельно. Моё нежное сердце вступило в борьбу с напоминанием того, что я его очень люблю и очень сожалею обо всех проблемах, которые случились из-за моего пребывания здесь.

Но ничего хорошего не выйдет из противостояния с моим мужем из-за такой банальной вещи, как обиды, не в этой ситуации. Вне зависимости от того, как Юлий со мной разговаривал, я была бесконечно благодарна за всё, что он для меня сделал.

Время обеда пришло и прошло. Мы съели макароны, которые я приготовила, чтобы задобрить зверя, и он ел быстро, закидывая кучу еды в рот, будто не мог уйти от меня достаточно быстро. Я с тоской смотрела на него, когда он уходил в свой кабинет, с легким хлопком захлопнув за собой дверь.

У меня вырвался вздох, когда я села на диван и, подняв его ноутбук, положила себе на бёдра, открыв крышку. Юлий накануне дал мне пароль, и сказал заказать всё, что мне будет нужно, использовав одну из его многочисленных кредитных карт. Я провела вечер, покупая одежду и косметику в интернете, отправляя их на абонентский ящик, который он также дал мне.

Чем больше я покупала, тем сильнее чувствовала себя как дома. Мои внутренние переживания утихали с каждой следующей покупкой.

Юлий не собирался делать ничего необдуманного, я была в этом уверена. Чёрт, он женился на мне, перевёз меня в свой дом и сказал мне купить всё, чего я хотела и в чём нуждалась. У него был плохой день, вот и всё. Он не собирался вышвыривать мою задницу на улицу.

Я посмеялась над собой, усмехаясь над своей необоснованной нервозностью.

Глядя на открытый веб-браузер, я раздумывала о том, чтобы сделать что-нибудь настолько тупое, что-то, что рассердит Юлия, если он когда-нибудь узнает. Но по мере того, как проходили минуты, навязчивая мысль, охватившая меня, крепчала, и я знала, что сделаю это — наплевать на последствия, если они будут.

Я ввела данные от электронной почты, мигающий курсор заставил меня сделать ход.

Достаточно было всего лишь одного щелчка, и, когда мой почтовый ящик открылся, сердце забилось быстрее. Чувство вины заставило меня высматривать любые признаки приближения, но с Юлием, который спрятался в своём кабинете, и Линг, чёрт знавший, где она была, я держалась за своё неправильное решение и смирилась с этим.

Я нажала на кнопку «Написать письмо», ввела адрес электронной почты отца и написала два слова перед тем, как нажать «Отправить».

Я в безопасности.

Моё сердце умоляло меня добавить ещё много несущественных мелких деталей, но мой мозг запретил это. Я вышла из системы так же быстро, как и вошла в неё, затем зашла на сайт другого дизайнера и заказала ещё одежды, делая вид, что моя жизнь не рушится вокруг меня.

***

Когда лёгкое прикосновение пальцев убирает выбившиеся со лба волосы, мои глаза открываются, и я задыхаюсь, поднимаясь в полусидящее положение, с того места, где я лежу на диване. Единственное, что говорит о том, что я спала, это то, что я была нагло разбужена.

Я с облегчением опускаюсь, когда нахожу Юлия, сидящего рядом со мной. Его голос чуть громче шёпота:

— Привет.

Во рту пересохло, я тяжело сглатываю, сонно моргая.

— Привет.

Прошло несколько долгих недель. Моя голова болит. Мои кости болят. Моя проклятая душа болит. Я истощена во всех смыслах этого слова.

Когда вижу нежное выражение лица Юлия, мои эгоистичные мысли рассеиваются.

— Ты в порядке?

Он смотрит на меня, и вместо того, чтобы ответить вслух, он переводит свои печальные глаза на мои и медленно качает головой.

Юлий бросил мне спасательный круг. Я держусь за него, за оптимизм, который он даёт.

Пододвигаюсь вперёд, забираюсь к нему на колени лицом к лицу и ставлю ноги по обе стороны от него. Я тянусь к его тёплой щетинистой щеке с любовью, шаг за шагом приближаясь к его губам. Его тёплый рот не приветствует и не отвергает меня, когда я мягко целую закрытыми губами его полный соблазнительный рот.

Юлий не реагирует на мои прикосновения, но его пах говорит мне, что ему нравится моё внимание.

Что тебя так тревожит, моя любовь? Почему ты со мной не говоришь, cariño (прим. пер. с исп.: дорогой). Дай мне помочь тебе.

Мои руки скользят по его шее, чтобы обхватить его плечи, и я сжимаю их, тихо объясняя:

— Мне нужно верить, что всё будет хорошо.

Юлий качает головой от моей наивности, но я не сдвигаюсь с места.

— Продолжай. Спроси меня, всё ли будет хорошо.

Лёгким вздохом я отказываюсь показать, что он сломил мой дух. Он обнимает меня, нежно гладит по спине и полу саркастически спрашивает:

— Всё будет хорошо, Ана?

Я моргаю, бросая на него взгляд, который говорит о том, что он явно чокнутый.

— Откуда, чёрт подери, я могу знать?

Явно удивлённый моим ответом, Юлий опускает лицо, прижимаясь лбом ко мне, демонстрируя близость, пред которой я молчаливо преклоняюсь, и нежно хихикает. Когда его лицо так близко к моему, я хватаюсь за его шею и прижимаю к себе, шепча:

— Все будет хорошо. Я обещаю.

То есть я не могу обещать что-то подобное, потому что, откровенно говоря, всё говорит о том, что это закончится трагедией.

Но Юлий не противоречит мне. Вместо этого подпитывает ложь, будто понимая, насколько важно для меня то, чтобы он подыграл.

— Я знаю, малышка.

Он протягивает руку, хватая меня за подбородок большим и указательным пальцами, набрасывается на мой рот глубоким, наказывающим поцелуем, который ощущается на губах как полное отчаяние, как прощание.

Мне это совсем не нравится.

— Поехали, прокатимся, — грубо заявляет он.

Я откидываюсь назад, чтобы заглянуть ему в глаза, и он молча смотрит на моё лицо. Сокращая сантиметры, я крепко целую его щетинистую щеку и бормочу:

— Конечно.

Я буду рада отвлечься. Господь знает, что он нужен Юлию.

***

Мы едем долго, часами, но я не задаю Юлию вопрос о том, куда мы едем. Я просто рада тому, что он хочет, чтобы я была рядом с ним.

Дороги относительно пустынные в эти ранние утренние часы, и мне это нравится. Никаких гудков или ярких огней, проникающих через окна, совсем немноголюдно, вы спокойно можете ехать в своём собственном темпе. Миролюбиво.

Я начинаю дремать, проснувшись только тогда, когда машина останавливается.

Нахмурившись от внезапной остановки, я оглядываюсь вокруг, неуверенно моргая. Тёмная и пустынная дорога дышит мне в шею, а по коже на руках бегут мурашки. Я поворачиваюсь к Юлию, который смотрит на дорогу. Мы сидим так некоторое время, пока двигатель машины работает. Чем дольше мы сидим, тем чаще бьётся моё сердце.

В тот момент, когда я открываю рот, чтобы спросить его, чего мы ждём, Юлий безэмоционально приказывает:

— Вали.

Что?

Моё сердце сжимается.

Нет.

Моё дыхание учащается, и кровь отливает от моего лица, оставив его бледным и холодным. Этого не может быть.

Продолжая сидеть на своём месте, я спрашиваю:

— Что?

Выражение его лица невероятно жёсткое, он повторяет:

— Вали.

Я не двигаюсь. Я не верю ему. Он не имеет в виду то, что говорит. Его слова выходят хриплыми, когда он бессердечно произносит:

— Выметайся из машины, Алехандра.

Я всё ещё сплю. Это всё сон.

Моё тело окаменело от шока, я моргаю, не в силах говорить. Но мне это и не требуется. Юлий говорит за нас обоих, и это разрывает меня в клочья:

— Я не обдумал тщательно то, что значит быть твоим мужем. Никогда раньше не сталкивался с таким мозготрахом. Каждый день, когда ты со мной, отвлекает. Нет. — Он качает головой. — Тебе нужно уйти.

О, господи. Он передумал.

Я официально вернулась к статусу невесты, и он хочет полную компенсацию.

— Мы женаты. — Это всё, что я могу придумать, что сказать, моё потрясённое недоумение видно невооружённым глазом. — Я не собака, которую можно вернуть в приют, потому что она не подходит твоему образу жизни, Юлий.

Посмотри на меня.

— Зачем ты это делаешь? — Мой разумный голос утихает, смененный полным замешательством. — Я что-то сделала? — Моя паника возрастает до новых крайностей, когда я прерывисто выдыхаю и пытаюсь урезонить его. — Ты говорил, что мне не нужно бояться тебя.

Моя паника переходит в гнев, когда я плачу:

— Ты ударил ножом в спину, Юлий!

Моё тело начинает дрожать в кожаном сиденье.

Он не может этого сделать!

Но что-то мне подсказывает, что он уже всё решил.

Посмотри на меня, чёртов трус!

Его глаза не отрываются от дороги, он слегка покачивает головой и на мгновение закрывает глаза. И с меня хватит.

— Посмотри на меня, чёрт возьми!

Мой крик почти трясёт окна большого чёрного внедорожника.

Он глубоко вздыхает и наконец-то поворачивается ко мне лицом. Его глаза ледяные, он бормочет:

— Выметайся из машины.

— Нет, — говорю я ему в неверии.

Нет ни одного шанса, чтобы я сама вышла из машины. Ему придётся вытащить меня.

— Выходи из машины, Ана. — Его голос обманчиво спокоен.

— Нет! — кричу я, и моя паника превратилась в страх.

Почему это происходит?

Ударив кулаком по рулю так сильно, что гудок раздаётся в открытой ночи, вены на его шее вздуваются, когда он рычит:

— Выметайся из грёбаной машины!

Я рьяно качаю головой, наблюдая, как он задыхается от разочарования, его губы сжимаются. Мой тихий голос дрожит:

— Нет. Нет, я никуда не пойду. Я хочу остаться с тобой. — Я начинаю плакать. — Пожалуйста, — умоляю я дрожащим голосом. — Пожалуйста, Юлий. Не заставляй меня уходить. Я хочу быть с тобой. Только с тобой.

Мой страх превращается в холодный и сильный ужас, когда он выходит из машины, двигаясь в сторону пассажира, в мою сторону. Я отчаянно ищу кнопку, которая заблокирует дверь, но ни черта не вижу в темноте.

Дверь сбоку меня открывается, и я ахаю, когда Юлий тянется ко мне. Я борюсь, чтобы спастись, хватаю ручку двери и тяну сильно, пытаясь закрыть дверь, но его руки мешают. В панике я сломленно кричу:

— Ты говорил, что никогда не оставишь меня. Ты сказал, что есть ты и я. Ты и я!

Слёзы текут быстро и сильно. Это действительно происходит. У меня перехватывает горло от эмоций, я задыхаюсь:

— О, боже, пожалуйста, не бросай меня, Юлий. Ты мне нужен.

Он сжимает меня за руку и сильно дергает, но я держусь за сиденье, и все, что удается вытащить из машины, — это моя обувь. Он тянет меня и рычит:

— Уходи.

— Ты всё, что у меня есть. — Моё сердце продолжает быстро биться, и моё зрение затуманивается тогда, как большие крупные слёзы текут по моим щекам. Я хватаюсь за поручень, который находится над моей головой, одна нога в машине, а другая — наружу.

Его рука оборачивается вокруг моей талии, и мы на секунду боремся, звуки нашей потасовки эхом разносятся в темноте. Но моя нога выскальзывает из туфли, толкая меня в обратном направлении из машины. Я падаю на кучу графия на обочине дороги с визгом, недостойным леди, моё бедро болит, когда маленькие зазубренные камни прорезают чёрные штаны для йоги. Я шиплю от боли и пытаюсь восстановить самообладание, но уже слишком поздно. Юлий поворачивается и уходит, как будто ему всё равно. И вот тут я облажалась.

В какой-то момент он это сделал.

Не оборачиваясь, он идёт к водительской двери и снова садится в машину, запирая за собой двери.

У меня в голове бардак. Поднявшись, я хватаюсь за волосы в замешательстве и закрываю глаза, бормоча:

— Этого не может быть. Я сплю. Этого не может быть.

Слёзы текут по моему лицу, моя грудь вздымается, когда я борюсь, чтобы вздохнуть полной грудью через мои мучительные рыдания.

Когда я слышу низкий звук опускающегося пассажирского окна, мои глаза открываются, и маленький кусочек надежды начинает сиять.

Чёрная сумка вылетает через окно вместе с моей второй туфлей.

Юлий смотрит, не моргая, прежде чем сказать:

— Ты свободна, Ана. Улетай. — Его взгляд темнеет, глаза закрываются. — Улетай далеко отсюда.

Я обхватываю себя руками и крепко держу в прохладе утра. Вместо того чтобы умолять, я открываю рот, и моё сердце разбивается. Мой голос тих и сломлен, я хрипло признаюсь:

— Я люблю тебя.

Но окно уже закрывается, отрезая мои слова.

Машина переключает передачу, и когда я собираюсь к ней броситься, моя нога спотыкается о камень и я, тяжело вздохнув, падаю на колени в грязь. Внедорожник уезжает с такой скоростью, что рядом со мной разлетается гравий, и мне приходится поднять руку, чтобы защитить лицо от разлетающейся гальки, запускаемой, как ракеты, пока Юлий не восстанавливал контроль над машиной.

Немое онемение проходит через меня. Я смотрю вслед за ним, всё еще в состоянии шока. Вскоре наступает печаль…

Итак, это только что произошло.

Судорожно вздохнув, я встаю, натягиваю туфли и протягиваю руку, чтобы потрогать свои спутанные волосы. Сжимая сумку в одной руке, я неохотно начинаю идти, надеясь, что Юлий может вернуться, но чертовски хорошо зная, что он этого не сделает. Перекидываю сумку через плечо, шаркая по дороге и отказываясь плакать. Я прохожу один квартал, затем следующий и, наконец, третий, когда поворачиваюсь к ярким жёлто-белым мигающим огням.

Вакансия.

Уныло принюхиваясь, я за мгновение вытираю слёзы, которые текут по моим щекам, а также нос рукавом, и иду к тому месту, где всё это началось.

Мотель «Санфлауэр».

ЛИНГ

Я смотрю, как она натыкается на дрянной вид мотеля, и улыбаюсь, глядя на то, как хреново она выглядит.

Не ожидала, что это произойдёт, сучка?

У меня на коленях звонит телефон, и я отвечаю, не смотря на то, кто это.

— Следи за ней, — единственные слова, которые произнесены перед тем, как Юлий грубо бросает трубку.

Когда она попадает в здание, я ищу в своих контактах и набираю номер.

Когда телефон начинает звонок, я размышляю, стоит ли за это умирать.

Спорим, ты этого тоже не заметишь.

Жестокая улыбка появляется на моих губах.

Да похер.

Уходить так с размахом.

Глава 43

ТВИТЧ

Нью-Йорк

Второй месяц контракта

Я знал, что Клаудио Конти будет занозой в моей заднице ещё до того, как начал его искать. Какие проблемы? Этот мудак был пьяницей и любил показать, насколько он богат. У него повсюду недвижимость, бо́льшая часть которых была уединённой и частной во всех смыслах этого слова. Вся его команда состояла из бывших военных. Все знали, что он женат, но никто не был знаком с его женой. У неё не было имени, и её редко видели. Он почти не впускал людей в свой ближний круг, и большинство из них в конечном итоге были мертвы. Посторонние считались угрозой — мужчина, женщина или ребёнок. Он никому не доверял.

Трудно было найти человека, который не хотел, чтобы его выследили.

У большинства людей был кто-то, кому они доверяли, кого я мог сломать, чтобы раскрыть все пыльные маленькие секреты, которые они держали в тёмных уголках своего разума.

У Конти был только один, и он был почти неприкасаемым. Его звали Эмиль Бароне, и он держал своё дерьмо крепче, чем девственная задница. К Конти вела только одна ниточка, и это был Эмиль.

Где бы ни был замечен Эмиль, можно быть чертовски уверенным, что Конти где-то рядом.

Ещё была его жена, но я её не знал, никто не знал, и казалось, что она недоступна. Во всех смыслах и для всех намерений женщина была призраком.

Мы прибыли в Нью-Йорк несколько дней назад. Я попросил Хэппи связаться от меня с несколькими старыми помощниками, которые могли знать о текущем местонахождении Конти, но никто ничего не сказал ему. Именно в этом была проблема с выходом из игры. Никто больше не считал вас частью своего мира, и связи Хэппи сокращались. Я мог бы позвонить Ноксу, но он прямо сказал мне, что вышел, и я не хотел приносить дерьмо к порогу его дома, после всего, что он для меня сделал. Я хотел бы связаться только с одним человеком, но не смог.

Юлий всё ещё был частью подпольного мира. Он и Линг были сами по себе, теми ещё плохишами, передвигаясь между городами, вынося приговор людям, которые облажались настолько, что взрослым мужчинам приходилось вызывать пару таких зелёных едва выросших консультантов, чтобы они позаботились о делах.

Я втайне гордился им. Я знал, что он справится после моего ухода. Я бы сказал ему это, если бы не считал необходимым держать его в неведении.

Он и Хэппи, оба были моими друзьями, но Юлий был моим братом. С этим не поспоришь. Я сделаю всё, что будет в моих силах, чтобы защитить его. Было крайне важно, чтобы он поверил в мою смерть. Иначе никто бы не поверил. Его реакция на мою смерть должна была быть искренней.

То, что я не могу с ним связаться, чертовски бесит. Если бы кто и мог узнать, где был Конти, это был бы Юлий. Если Хэппи позвонит ему и спросит о Конти, это вызовет слишком много подозрений.

Часть меня думала, что он будет здесь, в Нью-Йорке. Здесь большая часть его недвижимости, не говоря уже о бизнесе. Я не сомневаюсь, что у него есть кое-что еще, о чём я не знаю.

Конти был человеком старой закалки. Конечно, ему было всего за тридцать, но его папаша научил его тому, как должны идти дела. Семья Конти брала деньги у малого бизнеса, взамен предлагая защиту. Это не значило, что они собирались защитить кого-либо от чего-либо, это просто означало, что малый бизнес будет защищён от них, от Конти, на какое-то время.

Вымогательство было для этих парней образом жизни, но с приходом к власти более крупного франшизного бизнеса мафия перестала иметь своё влияние. Было не так много «мальцов», у которых можно было вымогать, что означало меньше денег в карманах мафии.

Конти занялся оружием и наёмными убийцами. Мужчина ненавидел наркотики. Не хотел иметь с ними ничего общего. Думал, что они приносят грязные деньги. В конце концов, это не имело значения, потому что оба направления бизнеса, которым он занимался, были востребованы, а это означало, что Конти неплохо устроился.

В некотором роде он был ценным человеком. Быстро перегружался. Даже не придерживался своего расписания, ему нужно было, чтобы кто-то делал это за него. И этим человеком был Эмиль.

Блэк спросил меня, в наших ли интересах взломать телефон Эмиля Бароне. Я ответил, что это не повредит, но я не был настолько туп, чтобы поверить, что такой человек как Конти, позволит сделать доступным своё расписание в цифровом виде. Нет, эти люди имели дело с ручкой и бумагой, и через некоторое время эти бумаги сгорали.

Они не были глупы. Их воспитывали лучше. Не останется никаких следов.

Теперь, ведя наблюдение в течение четырёх дней подряд, мы засели через улицу напротив от популярного ночного места, которое, как говорят, часто посещает Конти. Какой-то бурлеск-бар под названием Bleeding Hearts. Сегодня вечер пятницы, и мне повезло.

Блэк не обрадовался тому, что я ничего не знаю об этом парне.

Я сказал ему идти на хер. Неужто этот мудак думал, что я ничего не делаю? Если бы у меня что-нибудь было, поверьте, я бы использовал это, чтобы отыскать Клаудио.

Пока мы сидим за шатким столиком под тусклыми лампами кафе, выжидая время и потягивая наш третий за эту ночь кофе, мы с Блэком внимательно наблюдаем через окно. Даже несмотря на то, что ничего разглядеть изнутри нельзя из-за яркого света неоновых огней, сияющих через дорогу, снаружи всё прекрасно видно. Это место было выбрано удачно, и оно для нас на очень выгодной позиции. Мы садимся в укромный уголке бара. Блэк достаёт бинокль и всматривается в дорогу.

Проходят часы, и очередь в Bleeding Hearts уходит на мили. Мы не нашли ничего, чтобы стоило потраченных усилий.

Блэк вздыхает.

— Мы буквально действуем только из-за своего желания.

— Ага, — кисло отвечаю я, потому что это отстой.

Блэк слегка подталкивает меня в плечо, встаёт и заявляет:

— Это пустая трата времени. Да брось. Мы уходим отсюда.

Мы выходим из кафе, и я поправляю толстовку. Пройдя еще один сеанс лазерного удаления татуировки на щеке, я стараюсь изо всех сил прикрыть коросту пластырем. Провожу рукой по щетине на подбородке, которую очень хочу сбрить.

Что-то в моём животе заставляет меня обернуться. Лениво глядя на клуб из-под капюшона, я останавливаюсь, не сделав и шага.

Эмиль чёртов Бароне.

Он выходит из Bleeding Hearts рядом со знакомым лицом, разговаривая с человеком, которого я когда-то знал.

Саша Леоков.

Хороший человек, Саша. Он русский, крепкий, как кирпичный сортир. Стильный. Не особо разговорчив. Раньше он был курьером в мафии под названием Хаос. Я имел с ним дело всего несколько раз по бизнесу, но, судя по виду Саши, он разгневан. И моё любопытство резко возросло.

Блэк замечает, что я не двигаюсь, и поворачивается, чтобы самому посмотреть на человека. Он шипит себе под нос:

— Попался.

Саша всегда был таким крутым, спокойным и собранным, что мой разум подсказывает, что нужно постараться, чтобы вывести такого спокойного человека.

Что Эмиль сказал ему, чтобы он настолько разозлился?

Поэтому, когда Саша заканчивает свою тираду и видит Эмиля, вышедшего из клуба ни с чем, только отвернувшись, пытливый разум спрашивает:

— Блэк, кому принадлежит этот клуб?

Он делает глубокий вдох, его лицо выражает задумчивость.

— Какой-то парень с фамилией Леоков. Держится сам по себе. Не высовывается. Платит налоги.

Конечно, платит.

Я усмехаюсь про себя, внимательно наблюдая за Эмилем.

— Ты знаешь, кто самый близкий друг Леокова?

Блэк пожимает плечами и бросает на меня взгляд, говорящий, что ему действительно плевать.

Я заставлю его пожалеть. Это, бл*дь, важно.

Эмиль ругается, качая головой, затем засовывает руки в карманы брюк перед тем, как идти вниз по улице.

Блэк следит за Эмилем ястребиным взглядом.

— Следуй за белым кроликом.

Когда к Эмилю подходит другой мужчина, я тихонько шепчу:

— Ну, бл*дь, выкуси. — Я усмехаюсь и бормочу мужчине рядом со мной: — Ты уверен, что не хочешь знать, кто правая рука Леокова?

Блэк, понимающий, что облажался, качает головой.

— Думаю, в конце концов, это не повредит.

Эмиль оглядывается, я опускаю лицо и говорю:

— Виктор Никулин. Ты ведь знаешь, кто это?

В ответ Блэк молча кивает.

Эмиль Бароне продолжает идти, а Максим Никулин выходит из тени, чтобы присоединиться к нему. Они долго идут, не говоря ни слова. Когда они оба садятся в красивую спортивную машину и уезжают, я паникую.

— Бл*дь. Блэк, следуй за ними.

Я бегу к седану белого парня, открываю пассажирскую дверь и кричу:

— Мы их потеряем!

Блэк садится в машину, заводит машину, и мы уезжаем, держась на достаточном расстоянии, чтобы никто не заметил.

Это может быть моя счастливая ночь.

Если номер четыре и пять в моём списке ведут совместный бизнес, я не просто убью двоих зайцев одним выстрелом.

Я обрушу гребаную гору на их головы.

— Ты теряешь их, — хрюкаю я, и Блэк показывает мне средний палец.

— Приближайся. Ты теряешь их.

— Я не теряю их, — заявляет Блэк с уверенностью, хотя я вижу другое.

— Теряешь.

— Нет, не теряю.

Мой гнев растёт.

— Ага, ты, бл*дь, теряешь.

Блэк бросает на меня взгляд, прежде чем снова посмотреть на дорогу.

— Поверь мне, Фалько, я не теряю их. — Он делает паузу, прежде чем тихо признаться: — Я знаю, куда они едут.

Хм?

— Итак, — осторожно начинаю я, не зная, как реагировать на тон Блэка. — Куда они едут?

Мы наблюдаем, как дорогой спорткар скрывается в закрытом, выглядящем дорого, частном доме. Всё кричит о богатстве. Большой и пугающий, это место, где я бы предпочел жить.

— Кто здесь живёт?

Итан Блэк показывает подбородком в сторону дома.

— Это дом Эвандера МакДиармида. Родом из Глазго, он иммигрировал подростком вместе со своим отцом. Они создали уличную банду «Стальной Хайленд». Эти парни в своём роде стали культовыми. Об их преступлениях ходили легенды. Они стали серьезными людьми, одной из крупнейших мафий Нью-Йорка. Блэк смотрит на меня с мрачным выражением лица. — Мы должны отступить. Мы сейчас знаем, где это место, но МакДиармида нет в списке. Я не могу вызвать своих парней только потому, что здесь один из твоих целей и ручной пёс другого.

Я знаю это, и это меня съедает.

Откинувшись на спинку сидения, я смотрю на крышу машины из салона и раздраженно сжимаю кулаки.

— Что ты предлагаешь?

— Будем ждать, — отвечает он. — Мы знаем, что они оба в штате. Я поставлю на паспорт Конти маячок для авиаперелётов, но мы оба знаем, что это ему не понадобится, так как он летает частными рейсами. Мы будем следить за Эмилем, куда бы он ни пошёл, и прикрепим к нему людей. Мы их поймаем в другой раз. Это не случится этой ночью, Твитч. — Я чувствую на себе его взгляд. — Мне жаль. Я знаю, ты хочешь, чтобы всё закончилось.

Я говорю ему грубым голосом:

— Сделаем это по правильному. Ещё одна неделя не убьёт меня.

Блэк вздохнул с облегчением.

— Это хорошо. Кроме того, мне не хотелось бы расстраивать жену МакДиармида.

Я хмурюсь от этого непонятного комментария, но клюю на наживку, которую он кинул.

— Почему? Кто она?

В лунном свете губы Блэка трогает лёгкая улыбка.

— Твоя сестра, Манда.

От неожиданности я просидел всю дорогу молча.

Ну, дай мне по заднице и назови меня сучкой.

Глава 44

АЛЕХАНДРА

В какой момент жизни ты опускаешь руки?

Я уже столько пережила. Потеряла маму в одиннадцать. Была отдана жестокому мужу в восемнадцать. Снова замужем и брошена другим в двадцать четыре.

Самое тяжёлое, когда кого-то теряешь — это не проститься, а скорее научиться жить без того, что они давали, и постоянно пытаться заполнить пустоту, которую они оставили своим уходом.

Я уже даже не злюсь на Юлия.

Не совсем. Просто больно.

И, тем не менее, я пытаюсь не обращать внимания на зияющую рану, которую он оставил. Когда мысли проходят, моя грудь невыносимо сжимается, и ещё одна волна рыданий захватывает меня, сковывая движения.

Как только вхожу в зону ресепшена мотеля «Санфлауэр», молодой человек, сидевший за стойкой, вскочил со своего места и бросился ко мне, обхватив меня руками в тот самый момент, когда я больше не могла ходить.

— Дедуля, — кричит парень подросткового возраста, обнимая меня и опуская на землю, чтобы я села на задницу, а затем отходит.

Я, должно быть, выглядела чуднó, потому что, когда поднимаю руку, чтобы сказать ему, что мне не нужна помощь, его глаза расширяются, и он издает тихое проклятие. Именно тогда Дуэйн появляется из-за спины. Он смотрит на меня, и его плечи опускаются, на обветренном лице отражается печаль. Он встает на колени рядом со мной, взяв мою холодную, грязную руку в свою, похлопав по-отечески, и меня накрывает волна эмоций. Губы дрожат, я поднимаю другую руку, чтобы закрыть глаза, а затем поворачиваю голову в сторону, как только начинается ещё один поток слёз. И когда я плачу, на этот раз та часть меня, которая была рациональной и держала меня воедино, вырвается на свободу и сносится потоком солёной воды, залившей моё лицо и капавшей с подбородка.

Дуйэн сжимает мою руку.

— Мы беспокоились о вас, мисс Ана. Состояние вашей комнаты… а вас там не было… ну, мы с Джимми думали о худшем.

Я смотрю на него сквозь пальцы, и глаза Дуэйна расширяются, когда он напряжённо шепчет:

— Мы думали, что ты мертва.

Я ничего не могу с собой поделать.

Дуйэн думал, что он был спокоен.

А это не так.

Короткий смешок вырывается из меня, когда я объясняю:

— Простите за комнату. Вне зависимости от ущерба я всё оплачу.

Меня осеняет мысль, и я нехотя убираю свою трясущуюся руку от его, потянувшись за своей сумкой. Открыв её, я достаю пачку денег, которую с самого начала взяла из нашего с Дино дома и протягиваю ему.

Он смотрит вниз на пачку в руке и в шоке моргает.

— Я не могу это взять, мисс Ана.

С лёгким вздохом я беру его запястье и говорю:

— Мне не нужны эти деньги, Дуэйн. Отремонтируйте комнату и… — Я мочу. — А может, ты дашь её на ещё одну ночь?

Его ошеломлённое неверие перерастает в гнев.

— Чёрт возьми, девочка. Конечно, ты можешь остаться в этой комнате.

Он встает, держась за деньги, и мой живот расслабляется от облегчения. Он зовет юношу к себе и говорит мне:

— Это Уайет, мальчик Джимми. Уайет, это Ана. — Он смотрит внука своим строгим взглядом. — Ей нужна наша помощь.

Глаза Уайета блуждают по моему телу, но не в сексуальном плане. Он напрягает свою челюсть, выглядя рассерженным из-за того, как я выгляжу. Кивнув, Дуэйн взъерошивает волосы.

— Хороший человек.

Юноша шагает вперёд и протягивает руку. Мой взгляд на мгновение застывает на нём, прежде чем я беруеё, и он помогает мне встать, приобняв меня для поддержки. Дуэйн проходит за стойку, снимает со стены связку ключей, бросает их Уайету, и тот ловит их, даже не глядя. Следующее, что я помню, меня провожают в ближайшую к стойке регистрации комнату.

Уайет открывает дверь и помогает мне сесть на кровать.

— Мэм, мы можем кому-нибудь позвонить для вас?

Я медленно качаю головой и шепчу:

— У меня никого нет.

И у меня никого не было.

Больше нет.

Он стоит и сурово смотрит на меня.

— Ни один мужчина не имеет права поднимать руку на женщину.

Я соглашаюсь с ним.

— Ага.

Когда Уайет присаживается передо мной на корточки, я так много вижу в нём от его отца и деда, что мне кажется, что я знаю эту семью лучше, чем свою собственную.

— Вам что-нибудь нужно? Я буду счастлив помочь вам с этим, — спрашивает он.

Вынужденная улыбка расплывается по моим губам, и я опускаю подбородок. Слёзы перестают литься из моих глаз и я, наконец, вижу, как выгляжу. Мои порванные джинсы и заляпанная грязью блузка издеваются надо мной.

— Мне нужна одежда. — Моя лёгкая улыбка становится шире. — Но я бы не стала мучить вас, прося достать её мне.

Он встает, решительно сказав:

— Какой у вас размер?

И я понимаю, что ему нужно было сделать это для меня.

— Нулевой, для миниатюрных женщин (прим. пер.: В оригинале фраза звучит «A petite zero». «Petite» — категория одежды для миниатюрных девушек роста ниже 165 см. Одежда «Petite» отличается не только ростом, но и соотношением объёмов, т.к. крой создаётся с учётом всех особенностей фигуры женщин маленького роста.).

На пути к выходу из номера, когда я хочу сказать ему, чтобы он взял немного денег из сумки, Уайет разворачивается, залезает рукой в карман и вытаскивает пачку денег, которые, я уверена, подсунул ему Дуэйн.

Он останавливается у двери и приказывает:

— Никому не открывайте дверь.

Этот юноша, показавший свою мужскую силу, снова заставляет меня улыбнуться.

— Хорошо.

Уайет опускает взгляд, нахмурившись, внутренне борясь сам с собой.

— Я думаю, мэм, нам нужен пароль. Когда я вернусь.

— Конечно, — произношу я успокаивающим тоном.

Он выпрямляется и смотрит мне в глаза.

— Я постучу дважды и скажу, что у меня доставка для мисс «Нулевой размер».

— Всё будет хорошо, Уайет, — признаю я. В конце концов, он просто пытается мне помочь.

Протянув руку, чтобы закрыть за собой дверь, он просовывает голову внутрь.

— Дедуля… Я имею в виду, Дуэйн хочет поговорить.

Он ждет моего согласия. Милашка.

Я молчаливо киваю, разрешая, и Дуэйн толкает дверь, входя внутрь, держа в руках свёрнутый узел одежды. Он выглядит так, будто ему было слегка некомфортно из-за этого, он шлёпнул его на кровать и заявляет:

— Подумал, что вам нужно что-нибудь для сна, дорогая. Это вещи Уайета. Он худее, чем мы с Джимми, который, кстати, рад знать, что ты жива.

Моя улыбка искренняя, особенно когда я улавливаю его лёгкий румянец.

— Большое спасибо, Дуэйн. Вы были слишком добры.

Он уже скрывается, явно обеспокоенный из-за похвалы. Взмахнув рукой, он отворачивается, чтобы выйти.

— Не думайте об этом. А теперь заприте за мной. Мы не хотим, чтобы плохие парни пришли за вами снова.

Я подхожу к двери, держась рукой за ручку.

— Спасибо ещё раз, Дуэйн. — Я прикрываю наполовину дверь, глядя ему в глаза. — Но люди, которые забрали меня в прошлый раз, были хорошими.

Его лицо, перед тем как я закрываю дверь, выражает все его мысли.

Я уверена, что оставила Дуэйна с мыслями о том, что сделают плохие парни, когда поймают меня, если хорошие причинили столько вреда.

***

Проходит час, а Уайет всё еще не вернулся из магазина.

Хотя это и не важно. Одежды, которую принёс Дуэйн, хватит на ночь. Я лежу на жёсткой, но чистой кровати, одетая только в одну из мягких клетчатых рубашек Уайета.

Штаны для йоги, которые я носила всего несколько часов назад, сейчас были усеяны дырами. На моей рубашке были оторваны пуговицы. Единственными вещами, которые я снова могла надеть, были бюстгальтер и трусики, их я постирала шампунем в раковине и повесила сушиться на штангу для душевых занавесок.

Перед тем как принять душ, я включила в ванной свет и встала перед зеркалом, висящим над туалетным столиком.

Я была в шоке от своего отражения.

Мало того, что моё лицо было в грязи, с дорожками пролитых слёз, уголок моих губ был разбит, кровь шла прямо до подбородка. Я определенно выглядела хуже, чем себе представляла, и душ звал меня в свои объятья.

Я ощущала себя грязной из-за мелкой пыли с гравийной дороги, покрывающей мои волосы, и небольших камешков, прячущихся в моей одежде.

Вода обжигала, когда я встала под душ, но мне это было нужно. Мне нужно было почувствовать себя очень чистой, а с этой задачей сможет справиться только горячая вода. Ссадины и порезы на моих ногах пульсировали, как и трещина на губе, но душ был своего рода сеансом психотерапии для меня. Я ощущала себя лучше.

Моей почти невыполнимой целью стало найти Джио и хладнокровно убить сукиного сына. Я не знаю, как много времени это займёт, но как бы то ни было, я от неё не откажусь. Когда моя жизнь будет свободна от тяготившего прошлого, я найду Юлия и покажу ему, что я больше не та женщина, которая зависит от мужчины, что он мне нужен не для защиты, а потому что я его хочу. Что моё сердце принадлежит ему вне зависимости от его выбора.

Я буду верна ему до смерти.

Верность сейчас — это всё, что я могу ему дать.

В настоящее время, когда я лежу здесь, размышляя о загадках жизни, раздаётся стук в дверь. И я перестаю дышать.

Ещё один стук. Но я всё равно не встаю.

Когда я слышу голос, моё сердце подпрыгивает.

Это определённо не Уайет.

— Боже. Давай, Алехандра. Я видела, как ты туда входила, — обвиняет хриплый женский голос. — Впусти меня. Здесь чертовски холодно.

Я пытаюсь выскользнуть из кровати, но останавливаюсь, садясь на край.

Её тон становится жёстче, она шипит:

— Если мне придётся охранять тебя, как грёбаный ястреб, я сделаю это с комфортом, сучка. А теперь впусти меня.

Следить за мной?

Что ж, её слова привлекли моё внимание. Неужели Юлий отправил её присматривать за мной?

Я не настолько смелая, чтобы надеяться. Но у меня хватает храбрости двинуться к двери.

— Чего ты хочешь, Линг?

Она издаёт тяжкое рычание.

— Я только что тебе сказала. Бл*дь. Впусти меня, а?

Я знаю, что это глупое решение, и при этом закатываю глаза, но отпираю дверь и распахиваю её.

Атака, которую я ожидаю, не наступает.

Она заходит внутрь, даже не взглянув на меня, потирая руки, а затем дышит на них, чтобы отогреться. Линг раздражённо ворчит.

— Здесь намного теплее, и он хочет, чтобы я ночевала в это проклятой машине? Я так не думаю, босс.

Это подтверждает мои первоначальные подозрения.

Юлий отправил её. И моя душа ликует.

Я знала, что он ведёт себя странно, по-другому, и вот почему.

Он никогда не хотел уходить от меня.

— Линг, — раздражённо выдыхаю я, — ты не можешь оставаться здесь. Тебе нужно уйти.

Вот когда она поворачивается ко мне. И меня удивляет её реакция.

Её лицо смягчается, когда она обращает внимание на меня, оглядывая с ног до головы, качая своей головой.

— О, Ана.

Она подходит прямо ко мне, но наше прошлое приказывает мне не доверять этой женщине, во всяком случае, не полностью, и я отступаю на шаг, отходя от неё.

Не испугавшись, она бросает на меня сочувствующий взгляд и заявляет:

— У тебя идёт кровь.

На этот раз её высокие каблуки не цокают, приглушённые мягким ковром, когда она приближается ко мне. Я не двигаюсь ни на шаг. Когда она подходит ко мне, протягивает руку, и я стараюсь не вздрогнуть. Но пощёчина, которую, я думаю, она собирается нанести, не доходит до моей щеки. Вместо этого она осторожно прижимает руку к ней, проводя большим пальцем по уголку моего рта, там, где у меня рана.

Она поднимает большой палец, чтобы показать мне небольшое пятнышко крови на нём, затем медленно подносит к своим красным губам. Её розовый язык выскакивает, облизывает подушечку большого пальца, и моё сердце начинает бешено колотиться.

Мне не по себе от чувственности Линг с самого знакомства.

Опустив лицо, она кладёт большой палец в рот и сосёт какое-то время, прежде чем позволить руке упасть вниз. Затем она говорит:

— Ты помнишь, что я сказала тебе той ночью после клуба? О том, что я буду делать, если ты заберёшь у меня Юлия?

Я хорошенько думаю, отчаянно пытаясь вспомнить её слова.

«…и, если ты заберешь его у меня, в том, что произойдёт в результате этого, будет твоя вина. Не моя».

Спустя долгое время я киваю, потому что это больше не звучит как угроза. Теперь это похоже на сожаление.

Подойдя на шаг ближе, она смотрит мне в глаза.

— Мне жаль.

Когда я пытаюсь понять выражение её лица, всё, что я вижу, — это искреннее раскаяние.

Я открываю рот, чтобы ответить, чтобы сказать ей, что с этого момента мы будем мириться друг с другом ради Юлия. Но она ошеломляет меня.

Протянув руку, она берет меня за локти, крепко сжимая их в безмолвном извинении, затем наклоняется вперед, чтобы коснуться губами моего уголка губ, целуя меня. Я все еще не знаю, что делать. Меньше всего мне хочется ее обидеть. Обиженная Линг могла положить моей жизни конец. Проходит секунда, и она отстраняется, чтобы прижаться лбом к моему виску.

— Мне очень жаль, Ана.

Это сожаление звучало по-другому. Как-то холоднее.

И когда Линг поднимает голову и начинает говорить, сердце пропускает удар. Её глаза ледяные, она произносит:

— Но ты сама на себя это навлекла.

Повернувшись на каблуках, она выходит из комнаты мотеля, оставляя дверь открытой.

Прохладный вечерний ветерок, дойдя до меня, пробирает до костей.

Я обхватываю себя руками, бросаюсь к двери, хватаюсь за ручку в попытке закрыть её, но не успеваю.

Дверь распахивается так быстро, как будто с другой стороны от неё взорвалась бомба. Меня отбрасывает назад на пол, дверь ударяет меня по голове. Звёзды танцуют перед глазами, пока я борюсь за то, чтобы остаться в сознании. Рубашка собралась вокруг талии, а моя задница полностью обнажена, и я слышу его.

Я слышу его и умираю внутри.

— Здравствуй, Алехандра.

Прежде чем успеваю даже взглянуть на него, моё тело начинает дрожать от страха, когда я борюсь со слезами ужаса.

Вот и всё.

Это конец.

Он нашёл меня.

Я опять облажалась.

Моя первая реакция — прикрыть свой голый зад, и когда я делаю это, Джио смеётся низко и грубо, подходя ко мне.

— В этом нет необходимости. Раньше я это всё видел.

Я ползу назад в неубедительной попытке убежать от него, но он хватает меня за плечо и тянет вверх с небольшим усилием или вообще без него. Я стискиваю зубы, пытаясь контролировать своё дыхание, но моя грудь болит.

Джио смотрит на меня в недоумении, хмурясь, задумчиво наклоняет голову и спрашивает шёпотом:

— Интересно, что он в тебе нашёл? — Он отгоняет свои мысли. — То же, что мой брат нашёл в тебе. — Он смотрит на меня из-под опущенных бровей. — Ничего, кроме задницы.

Я закусываю нижнюю губу, чтобы заглушить, грозящееся выйти наружу, хныканье.

Джио сжимает мою руку достаточно сильно, чтобы появился синяк.

— Сколько времени прошло, прежде чем ты с ним трахнулась? День? Два? — Он смотрит на меня и тихо хихикает. — Думаю, я не могу тебя винить. Это всё, что ты умеешь. Не так ли, Алехандра?

— Пожалуйста, — тяжело дышу я и чувствую себя глупо из-за этого, потому что не имею понятия, о чём прошу. Может быть, о быстрой смерти.

Его лицо смягчается, но лишь немного, и он шикает:

— Эй. А теперь заткнись. Ничего страшного, Ана. — Он прижимает меня к спине и крепко обнимает за плечи. — Всё нормально. Ты пойдёшь со мной. Мы пойдём домой.

Я не могу драться, не сейчас, пока один из нас не умрёт, и это, скорее всего, буду я. Я слишком умна, чтобы позволить гордости убить меня. Так что не борюсь. Я позволяю ему меня держать и делаю это без нытья.

Джио наклоняется и прислоняется своей щекой к моей, мягко покачивая.

— Я скучал по тебе, знаешь? — Его свободная рука скользит по моему правому боку, огибая бедро, чтобы схватить правую руку. — Итак, снова замужем, а?

Я медленно, покорно киваю, и он поднимает мою руку, чтобы посмотреть на неё. Он поворачивает свою голову ко мне, чтобы оценить выражение моего лица. Его брови поднимаются.

— Без кольца?

Я качаю головой и не говорю ни слова, хотя внутри кричу.

Он отпускает меня на секунду, чтобы залезть в карман, прежде чем снова обнять меня за плечи, прижимая к себе сильнее, чем раньше. Когда я замечаю то, что он держит в руке, оцепеневшее рыдание вырывается из меня. Моё тело дрожит так сильно, что слышно, как стучат зубы.

Я жду приближающегося ледяного, холодного ужаса, который гниёт, как животное, убитое на дороге.

Джио говорит мне прямо в ухо, его дыхание согревает мою шею, и я вздрагиваю от этого чувства:

— Знаешь, в глазах Бога ты никому не принадлежишь, Ана. Ты предала своего мужа, и, честно говоря, я думаю, что Дино был бы в бешенстве, узнав, что ты вышла за другого. Да кто ты, бл*ть, такая, чтобы насрать на святость брака? — Он делает паузу. — Когда я женюсь на твоей сестрёнке, тебе лучше поверить, что то, что случилось с Дино, не произойдёт со мной. Я не позволю. — Я чувствую щекой, как он улыбается. — Я убью её первой.

Его пальцы сомкнулись на моём безымянном пальце правой руки, и он дёргает его вверх на уровень моего лица.

— А сейчас я хочу убедиться, что все знают о твоём прегрешении, и, если эта грёбаная обезьяна Юлий когда-нибудь подарит тебе кольцо, — его смех — это чистое зло, — я бы посмотрел на то, как ты попытаешься его надеть.

Садовые ножницы, которые он держит, приближаются к моей руке, и, хотя я не собираюсь драться, моё тело переходит в режим защиты, и я кидаюсь, пинаясь и рыча сквозь крики мольбы.

Но он больше меня. Сильнее меня. Он бо́льший псих, чем я.

Ничто его не остановит.

— Нет, Джио, не надо. Пожалуйста.

Мои рыдания бесполезны. Я пытаюсь вырвать руку из его хватки, выдыхая со слабостью:

— Пожалуйста, не делай этого.

Но ножницы ближе, и я задыхаюсь от усталых, безнадежных криков, зная, что грядёт.

Пока он прижимает открытые, сияющие, отполированные лезвия к моему пальцу, я стою. И когда он смыкает их быстрым движением, мой безымянный палец приземляется на пол передо мной, а густая красная кровь течёт по костяшкам моих пальцев, омывая руку.

Так что я делаю единственное, что могу.

Я поднимаю голову к небу, моё тело дрожит от боли, и я кричу в агонии.

Глава 45

ЮЛИЙ

Спустя два дня…

С покрасневшими глазами и четырёхдневной щетиной я мчусь по длинной дороге к адресу, который получил тем образом, что мне не по душе.

Это не умный ход, ни в каком смысле, ни в какой форме. На самом деле, я почти полностью уверен в том, что покину этот дом в мешке для трупов. Чёрт, я даже позвонил Тоне перед отъездом, чтобы в последний раз услышать её голос.

То, что я делаю, безрассудно. Это само по себе не похоже на меня, но я сейчас горюю.

Мы договорились. Когда я умру, моя сестра станет очень богатой женщиной.

Потому что моя жена…

Я смотрю на белую прямоугольную шкатулку для драгоценностей, покоящуюся на пассажирском сидении, и при мысли о том, что в ней находится, у меня схватывает грудь. Снова и снова, сильнее и сильнее, и это будет длиться, пока я не покончу с этим.

Моя жена мертва. Я почти уверен в этом.

Когда Линг оказалась вне зоны действия сети, я понял, что что-то не так. Она никогда не выключала свой телефон, когда была мне нужна. Комната в мотеле была разгромлена, а владелец «Санфлауэра», Дуэйн, был без сознания — как сказал мне его внук Уайет.

Я нашёл только одну вещь в комнате и тогда понял, что Алехандры больше нет.

В моём безмолвном горе я интересовался своим партнёром.

Я знаю, что у Линг есть проблемы, но она не совсем тупа. Линг безрассудна, а не глупа. Она знала, что стоит ей оставить свой пост, я её без колебаний убью. Когда дело касается Алехандры, я непоколебим. Теперь, при нынешней ситуации, за один день я потерял двух женщин, которые мне были очень дороги.

Я искал Ану повсюду, не в надежде найти её живой, а для того чтобы вернуть её тело и упокоить её душу при погребении.

Моя ненависть к себе сильна. Это моя ошибка. Неожиданно, возможно, я использовал связи Твитча.

Я стал слишком самоуверенным. Слишком высокомерным. Начал чувствовать себя непобедимым. И это было бы нормально, если бы я был тем, кто страдал, тем, кто умер, но не я был этим человеком.

Им стала она.

Прямо сейчас, чувствуя себя таким же неопытным, разорванным и сломанным, я понимаю, почему Твитч сделал это. Я понимаю, почему он встал под пулю.

Чтобы спасти своего воробушка, я бы сделал то же самое. Я бы сделал что угодно.

Да. Это моя вина. Я не могу винить никого, кроме себя.

Ана была снисходительна к ошибкам. Она бы никогда мне не дала искать Джио одному, и поэтому, пытаясь уберечь её от опасности, я прогнал её. У меня были благие намерения. Я оставил её в безопасности и под защитой, и я пришёл за ней, когда опасность миновала. После всего дерьма, через которое она прошла, она заслужила жизнь, наполненную любовью. И это было тем, что я мог дать ей при определённых обстоятельствах. Но она была моей слабостью, которую я не мог себе позволить, пока выполняю своё задание, и из-за моего выбора я обрёк её на смерть.

Это то, с чем мне придется жить до самой смерти, которая, надеюсь, найдёт меня достаточно скоро.

Я никогда не говорил Алехандре о своих чувствах, и даже о том, что она заставила меня ощущать себя менее одиноким, что она заставила меня снова почувствовать себя человеком. Часть меня хотела этого. Другая часть хотела, чтобы я никогда не встретил её.

Любовь: ожидание и реальность — это совершенно две разные вещи.

По твоему представлению — это конфетно-букетный период, тепло на душе, поцелуи и долгие объятия, наполненные надеждой, что такая жизнь всегда будет прекрасной. Но красота не вечна. Никогда не была.

Даже у роз есть шипы.

Реальная любовь заключается в страхе разочаровать своего партнёра, желании поджечь себя, чтобы согреть любимого человека, и вера, что ты способен предотвратить плохие вещи, которые с ним случаются. И в тот момент, когда ты понимаешь, что это не так, твоя душа покидает тебя самым болезненным образом, кусочек за кусочком отрываясь от тебя, и любовь становится вечным врагом.

Потребовался день слежки, но мне удалось добраться до одного из парней Гамбино. Я убедил его сообщить подробности некой встречи, которая происходила прямо сейчас в доме, который, как уверен Вито Гамбино, держался в секрете. Я знаю, что парень Гамбино не сказал ему, что я приду. Я знаю это, потому что он сейчас накачан наркотиками и заперт в багажнике моей машины, без уха, а также кончика языка, воняя собственной мочой. Он был достаточно умён, чтобы уступить. Я не знаю, как долго бы продержался в своей вежливости.

В отличие от дома Эдуардо Кастильо, у него нет главных ворот. Здесь нет начальника службы безопасности и ограждающего восьмифутового забора, чтобы остановить любого, кто хотел бы войти. Мы здесь в кустах. Следующий сосед Гамбино далеко отсюда.

Я знаю.

Я проверял.

Доверие Вито Гамбино к своим людям достойно восхищения. Жаль, что именно оно станет причиной его смерти.

Когда я подъезжаю к воротам, залезаю в карман пиджака и вытаскиваю свой сотовый. Я набираю номер, и он сразу отвечает:

— Ты уверен, что это то место?

Мой голос груб от бессонницы.

— Это оно.

— Хорошо-о, — отвечает он, его тон звучит неуверенно. Я услышал это. Сегодня здесь будет много важных людей.

Он добавляет:

— Что ж, я здесь. Готов к работе, когда будешь готов ты, мой друг.

— Хорошо, — устало говорю я. — Очень хорошо.

Моя машина все ещё заведена, когда я заканчиваю звонок, и, не задумываясь, оборачиваюсь и включаю задний ход, отъезжая достаточно далеко, чтобы осмотреть территорию передо мной.

Я должен подумать о той цене, которую заплачу за то, что сделаю, и не только я, но и все причастные. Но я не думаю. Мне наплевать.

Это конец пути. Финальная остановка. Последний вдох.

Я так устал. Но мне нужно свести счёты.

Моя рука переключает передачу. Со сжатыми губами и бешеным разумом я давлю на газ до упора. Кровь стучит в моих ушах, когда колёса машины крутятся, поднимая и кружа грязь вокруг. Спустя мгновение меня встряхивает, когда машина стартует, и звуки усердно работающего двигателя эхом проходят сквозь моё тело. Моя грудь вибрирует от каждого рычания, которое сильнее предыдущего. Моя цель всё ближе и ближе, и когда она прямо передо мной, я сжимаю зубы и держу руль, ожидая удара.

Бум.

У меня из ушей идёт кровь из-за звука, когда внедорожник врезается в высокие кованые железные ворота, машину сносит в сторону от столкновения. Убирая ногу с педали газа, я ухожу в занос и выравниваю её, не прилагая никаких усилий. Снова ускоряясь, я съезжаю вниз по мостовой до самого главного дома.

Из-за суматохи из дома выбегают люди с оружием в руках, ожидающие драки. Но они её не получат. Не сейчас.

Сегодня я буду драться по-другому.

Когда люди целятся в меня своим оружием, я поднимаю руки и кричу:

— Мне нужно увидеть Эдуардо Кастильо.

Как только его имя звучит в воздухе, он выходит из дома и смотрит на меня.

— Юлий Картер, какого хрена ты здесь забыл?

— Мне нужно, чтобы ты поручился за меня, — говорю я ему, наблюдая за ордой взволнованных мужчин вокруг него. — Мне нужно выступить сегодня, и так как меня не пригласили, мне нужно, чтобы ты поручился за меня.

Его глаза резко сужаются.

— С какой стати? Ты насмехаешься над моей семьей своим присутствием, не принося ничего, кроме проблем, а затем женишься на моей дочери без разрешения. — Его губы сходятся в тонкую линию. — Дай мне причину, чтобы не убить тебя на месте, Картер.

Когда я открываю рот, волшебные слова вылетают наружу:

— Ты ищешь Мигеля, так?

У Кастильо светятся глаза, и он смотрит на моё лицо мгновенье, а потом тихо говорит:

— Да. Он пропал неделю назад, недоступен. Поэтому мы все собрались здесь сегодня, чтобы найти его.

Он видит моё серьезное выражение лица, а потом спрашивает с надеждой:

— Ты знаешь, где он, да?

Я звучу здраво.

— Да. Его похитили.

— Кто? — Кастильо подходит ближе ко мне, глаза широко распахнуты, в его вопросе слышится отчаяние.

Чувствуя себя животным в клетке, я борюсь с желанием сорваться. Мои руки всё ещё подняты, мои мёртвые глаза встречаются с его, и я спокойно говорю:

— Поручись за меня.

Я не скажу ни единого *банного слова без каких-либо гарантий.

Он смотрит на меня очень долго, прежде чем обратиться к Вито Гамбино, и говорит другому человеку:

— Я ручаюсь за него. Он имеет право говорить как мой гость. Прогонишь его и проявишь серьёзное неуважение.

Гамбино выглядит безумно, но, когда его глаза смотрят на мои, с одним лишь взглядом ярости, я молча позволяю ему сказать слово против меня. Гамбино дёргает голову назад к своим людям.

— Убери их. Послушаем, что скажет мистер Картер. В конце концов, — он мрачно улыбается моему разбитому внедорожнику, — он выбросил сотню тысяч только для того, чтобы привлечь наше внимание.

Пока мужчины смотрят на меня с недоверием, я громко заявляю:

— Вообще-то, у меня есть кое-что, что вы захотите увидеть.

Когда Гамбино смотрит на меня, будто я официально злоупотребляю гостеприимством, я говорю:

— Но мне нужно привести другого парня. Он ждёт моего сигнала. Он не придёт, пока я не позвоню.

Кастильо выглядит растерянным.

— Увидеть что?

Мои слова выходят медленно, содержательно.

— Ты действительно захочешь увидеть это.

Без секунды на раздумье он кивает в согласии:

— Возьми своего парня внутрь.

Опускаю одну поднятую руку, чтобы поднять телефон и позвонить. Ни минутой позже, в конце дороги появляется чёрный Ягуар ХЕ, медленно спускаясь к месту, где скопились люди снаружи.

Тонированное окно опускается, и Брэйден Келли высовывает голову, улыбаясь.

— Кто-то заказал пиццу?

Когда никто не улыбается, усмешка Брэйдена сходит с его лица, и он бормочет:

— Сложная аудитория.

Он выходит из машины, и его братья, Шейн и Коннор, выходят следом. Рука Коннора до сих пор плотно завернута в марлю, огнестрельные раны, которыми я его наградил, ещё свежи. Шейн прислоняется к машине, в то время как Коннор садится на капот.

Вито Гамбино возражает:

— Ты сказал один парень, Картер.

Ему отвечает Коннор, и он делает это с ох*енным жаром:

— Если ты думаешь, что мы позволим нашему братишке быть запертым в доме с такими, как вы, и нас не будет рядом, чтобы убедиться, что он уйдёт в том же состоянии, в котором прибыл, — усмехается он, — ты сошёл с ума, старик.

Гамбино обиделся, как Коннор и предполагал.

— Ах ты, мелкий ублюдок…

Но Кастильо прерывает его, глядя на мальчиков Келли:

— Я знаю твою мать, Эйлин. — Он спокойно говорит им: — Она хорошая леди. Держит всех в ежовых рукавицах. Держит свою семью близко. Она мне нравится.

Шейн как обычно всегда дипломатичен, поэтому склоняет голову, и его благодарность искренна.

— Спасибо. Мы тоже её любим в большинстве случаев.

Коннор, который не переставал пялиться на Вито Гамбино, находит слова и объясняет:

— Слушай, мы не пойдем с Брэйденом. Мы просто собираемся потусоваться здесь, полностью на виду. Когда речь идёт о семье, мы серьёзно относимся к безопасности. Я думаю, вы, мальчики, можете это понять.

Вито с долгим вздохом умеряет пыл, качая головой.

— Давайте уже покончим с этим.

Он зовёт всех мужчин в дом, останавливаясь, чтобы прошептать что-то одному из своих солдат, и когда вход почти свободен, два солдата встают прямо напротив Коннора и Шейна. Когда я вхожу в дом рядом с Кастильо, я слышу, как Коннор бормочет одному из мужчин:

— Ну, разве ты не милашка в своём модном костюме.

Мы входим в гостиную, комнату, где встреча была в полном разгаре перед моим неожиданным приходом, и Брэйден приступает к работе, устанавливая свой ноутбук у большого телевизора на стене и подключая провода. Он поднимает мне большой палец, когда он готов, и я встаю рядом с ним и обращаюсь к людям из андеграунда:

— Я не знаком с некоторыми из вас, но большинство узнают меня. Те из вас, кто не знает моего имени, как минимум, знает моё положение.

Я останавливаюсь, чтобы осмотреть многоликую толпу.

— Видео, которое вы будете смотреть, волнует. Без прикрас. Но мне нужно, чтобы вы помнили, что мы люди чести. Я прошу вас посмотреть видео полностью и прежде чем реагировать, хорошенько подумать.

Мой взгляд смертоносен.

— У меня кошачьи рефлексы, и я стреляю быстрее, чем любой из вас, ублюдки. Меня поддержали тридцать самых смертоносных мужчин и самых крутых сук в континентальной части США, одним из моих недавних приобретений стала Эйлин Келли. Я не только похоронил её младшего сына, но и сделал две дырки в её среднем сыне несколько дней назад.

Мой взгляд проходит мимо ухмыляющегося Клаудио Конти, и я хочу ударить пистолетом этого придурка. Для протокола я добавляю:

— Что касается вас, я неприкосновенен. Помните это.

Я шагаю вперёд, чтобы положить руку на плечо Эдуардо Кастильо. С его места я смотрю сверху вниз на Вито Гамбино, прежде чем сказать:

— Может, тебе стоит сесть со мной.

Слегка сузив глаза, он следует за мной к кожаному дивану, занятому двумя солдатами. Когда мы подходим, они встают, освобождая места. Эдуардо сидит, а я обвожу взглядом комнату, наблюдая за десятками людей, сидящих и стоящих в тишине.

Шоу начинается.

После незаметного кивка Брэйдену, экран загорается, и он подходит ко мне, встав на колени у дивана. Улыбаясь, Брэйден наклоняется и шепчет:

— Подумал, я бы немного оживил это, понимаешь? Ради развлечения.

Прежде чем я успеваю спросить его, о чем он, черт возьми, говорит, трек «Turn Down for What» DJ Snake и Lil Jon ревёт через динамики, шокируя меня и мужчин вокруг меня. Хотя я хочу вырубить его нах*й, теперь уже слишком поздно, и, стиснув челюсть, я позволяю продолжить.

Эдуардо Кастильо пытается возразить, но я качаю головой, крепко положа руку ему на колено, и его разъяренное лицо переключается на просмотр фильма, который заставит плакать взрослых мужчин.

На первые двадцать секунд песни Брэйден смонтировал видео почти как видеоклип. Следующим на экране появляются длинное видео, на котором Дино и Алехандра целуются в постели.

На двадцать второй секунде, когда ритм пропадает, картинка резко меняется.

Дино даёт пощечину Алехандре. Джио пинает её под ребра. Ана давится х*ем Джио, а затем её рвёт на пол. Джио хватает её за шею и протирает её лицом рвоту. Дино привязывает Ану к кровати. Крупный план залитого слезами лица Аны. Джио грубо трахает Ану в задницу, пока Дино мастурбирует рядом. Крупным планом измученное лицо Аны.

Это длится и длится, и каждое короткое видео заставляет меня обводить взглядом всю эту комнату, не желая ничего, кроме как уничтожить болезнь, которая живет внутри мужчин Гамбино.

Беглый взгляд на комнату показывает, что видео попало в цель. Мужчины, закостенелые мужчины, смотрят с разинутыми ртами. Они ошеломлены.

В середине песни видео меняется, и Эдуардо Кастильо наблюдает, как его сын и наследник Мигель выпотрошен их надёжным союзником. Джио садится на Мигеля и снова и снова бросает в него охотничий нож, и он делает это с улыбкой.

Сквозь музыку звучит сдавленный крик, и, не раздумывая, я беру старика за руку и сжимаю. Мое безмолвное послание быть решительным. Скоро всё закончится.

Конец близок, и я закрываю глаза, насмотревшись.

После окончания песни, когда музыка стихает, я слышу звуки гневного рычания взрослых мужчин и некоторые младенческие рыдания.

Мои глаза резко открываются, и я встаю прежде, чем кто-либо успевает отреагировать.

Семья Кастильо едва держится на плаву. Люди Гамбино отступает от главы своей семьи в надежде слиться с фоном.

Я поднимаю руку перед всеми мужчинами, прося тишины, и когда я получаю ее, то останавливаю взгляд на теперь бледном Вито Гамбино.

— Теперь вы спрашиваете себя, можете ли вы всё еще называть то, что Алехандра Гамбино сделала со своим мужем, преступлением, за которое должна понести наказание. Вы все тогда называли это убийством. Я спрашиваю вас сейчас, многие ли из вас до сих пор в это верят?

Ни одна рука не поднимается.

— Не знаю, как вы, но я бы назвал смерть Дино самообороной со стороны Алехандры.

Мой голос охрип, начинает проявляться гнев:

— Эту красивую девушку выдали замуж в восемнадцать лет. Её уверили, что её муж хороший человек, а когда выяснилось, что это не так, она закрыла рот, потому что ей сказали, — я перевожу взгляд на Кастильо, — что она должна нести это бремя. Эти жертвы были необходимы ради семьи.

Мое лицо болит, я шиплю:

— Шесть лет она боролась с изнасилованиями и пытками. Я спрашиваю вас, вот как мы сейчас обращаемся с нашими королевами? Потому что меня учили, что мы уважаем своих женщин.

Минута тишины.

— Как это произошло? Как мы оставили одну из наших с чувством, что у неё не осталось другого выбора, кроме как спасти себя?

На мои неумолимые слова Эдуардо Кастильо падает на колени с дивана на пол, его голова опущена, тело сжимается, он рыдает, как маленький ребенок.

Мужчины хранят молчание, но все больше и больше присутствующих решаются встать рядом с Эдуардо Кастильо в знак поддержки.

Вито Гамбино встаёт и пытается что-то сказать, но не может подобрать слов. Наконец, ему удается проникновенно сказать:

— Мой друг, мой брат, я не знал. Я... я... — заикается он. — Я не знал. Я клянусь.

Кастильо встает со слезами на глазах и плюется:

— Друг? Ты мне не друг. Мне стыдно быть связанным с тобой и твоей мерзостью. — Он начинает рыдать. — Больше не надо. Здесь все заканчивается. Было ошибкой доводить это до конца.

Он на мгновение всхлипывает:

— Я полностью виноват. С этого дня, Гамбино, пусть будет известно, что мы больше не в долгу.

Гамбино бледнеет. Он знает, что, если он не выберется отсюда сейчас, он не уйдет. Точка.

— Эдуардо, я не знаю, что сказать. Мне жаль, что ты так думаешь.

Он крадётся к двери, но все присутствующие делают ещё один шаг к нему, и некоторые из людей Гамбино пытаются последовать за своим отступающим лидером. Остальные знают свою судьбу и терпеливо ждут, пока мяч упадет.

Двое людей Кастильо движутся, чтобы заблокировать Вито от открытого дверного проёма, и когда он понимает, что попал в ловушку, Вито выпаливает:

— Просто спросите Алехандру. Она скажет вам, что я не знал. Я не знал!

— Я не могу этого сделать, — говорю я ему. Залезаю в карман и достаю белую прямоугольную шкатулку для драгоценностей. Я бросаю её в него, и он её ловит.

С трудом сглотнув, Вито открывает коробку и, недоверчиво закрыв глаза, опускает коробку. Отрубленный палец падает на землю на виду у всей комнаты.

Я повторяю свою прошлую фразу:

— Я не могу этого сделать, Гамбино, потому что твой сын забрал её, и, хотя я не хочу в это верить, в глубине души знаю, что она уже мертва. — Если это его не зацепило, то заденут следующие слова. — Он убил мою жену, мою жену, которую я очень любил. Вдобавок пропал мой партнер. Единственное, что я нашёл от неё, это дорогой каблук за пределами её открытой брошенной машины. Если бы вы знали мою напарницу, вы бы поняли, почему эта проклятая туфля является причиной, по которой я предполагаю, что она тоже мертва.

Я делаю глубокий вдох и отвечаю на выдохе:

— Я был с ней всего на секунду, старик, и он забрал её у меня.

У меня сжимается горло от эмоций, я говорю им всем:

— Наконец-то она была счастлива со мной. И, ей-богу, она этого заслужила.

Морщины поражения залегли на лице Вито, его плечи опустились.

— Подождите, пожалуйста. Давайте будем разумными.

Я делаю шаг назад, подталкивая за собой толпу.

— Я веду себя разумно.

Направив свой подбородок к его груди, Вито смотрит вниз и вздыхает. Там появляются пять блестящих красных точек, и я говорю ему:

— Смотри, я разумен. Я сделаю это быстро.

Я прочищаю горло и объявляю:

— Любой, кто не имеет прямого отношения к семье Гамбино, должен сделать шаг. Это будет некрасиво.

Бросив взгляд на окна, я замечаю своих людей. Все вооружены полуавтоматическими пулеметами, спасибо моему приятелю Титу, Маркосу Демитриу, Титусу Окойе, Ларсу Одегарду, Луке Павловичу и Элиасу Муньосу — все они торжественно ждут моего сигнала.

Может, я и позвал всех, кто должен был доставить их сюда, но когда мои глаза встретились с ними, я склонил голову в знак признательности.

Я на мгновение опускаю голову и потираю глаза.

Я так устал от этой жизни.

Когда мужчины уходят, они выражают свои соболезнования Эдуардо Кастильо в связи со смертью его детей. Солдаты Гамбино загнаны в угол Кастильо, как бродячие овцы, и при взгляде на их испуганные лица меня охватывает болезненное чувство удовлетворения.

Наконец, в тишине полудня мы красим дом Гамбино в красный цвет.

Глава 46

АЛЕХАНДРА

Джио пристраивается позади меня, его неуклюжие руки обхватывают мою талию так крепко, что на утро на ней появятся синяки, когда он прижимается своим телом к моему, я борюсь с отвращением, от которого меня вот-вот вывернет наизнанку.

Он жаждет, чтобы я кричала. Он хочет упиваться моим страхом.

Но теперь он не знает меня. Сейчас я другая. Я больше не та, что была вчера.

Мужчина, расположившийся в углу комнаты и наблюдающий за тем, как Джио занимается своим делом, ухмыляется, насмехается над моей уязвимостью, и я искренне ненавижу его за это. Но его ехидство лишь подпитывает меня изнутри. Преодолевая внешние обстоятельства, я погружаюсь в себя, вновь находя убежище там, в своих счастливых воспоминаниях.

Всего лишь за мгновение до нападения его телефон начинает звонить, и с тяжелым вздохом он отходит от меня, направляется к деревянному столу, чтобы ответить на звонок.

Не знаю, о чем идет речь, но, каковы бы ни были новости, слепая ярость овладевает им. Я слышу, как телефон падает на пол. Джио вскрикивает, хватаясь за голову, тяжело дыша.

Мое сердце сбивается с ритма на мгновение, а затем успокаивается. Возможно, Джио больше не знает меня, но я все еще знаю его. Что бы ни расстроило его, наказание понесу я.

Я знаю, что это произойдет, и мысленно готовлюсь к этому. Я приму это.

С горящими от нетерпения глазами он подходит к месту, где я привязана, обнаженная с распростертыми ногами, к кое-как сколоченному кресту Святого Андрея, который разрывает мои лодыжки и запястья. Он тяжело дышит, спешит встать передо мной. Я не могу поднять отяжелевшую голову, поэтому мой взгляд падает на его стремительно исчезающую эрекцию.

Задыхаясь, он произносит:

— Они все мертвы. Все. Они, бл*дь, мертвы. — Его голос наполнен яростью, он хватает меня за горло и сжимает, шипя: — Что, бл*дь, он в тебе нашел?

Мужчина в углу комнаты наблюдает, как Джио душит меня, рука на моей шее дрожит от ярости, его глаза светятся нездоровым возбуждением. Он тянется вниз, чтобы схватить свою промежность, и я знаю, что эта сцена его заводит.

Я смотрю на него, он смотрит на меня. Через всю комнату он посылает мне воздушный поцелуй, и это проделывает во мне дыру, зияющую и кровоточащую.

Мне осточертела эта жизнь.

Все, чего я хочу — это спать. Спать целую вечность.

Джио крепче сжимает мою шею, но я не борюсь, хотя разум призывает меня к этому. Какой в этом смысл? Я не смогу победить. Не сейчас. Никогда.

Когда мне не хватает воздуха, я с большим удовольствием закрываю глаза. Закрываю глаза и погружаюсь в сон. Но перед этим я смотрю в холодные, безэмоциональные глаза Максима Никулина.

Глава 47

ТВИТЧ

Я сажусь на большой, обитый кожей трон и греюсь перед ревущим огнем в очаге. Сижу и жду.

Когда Блэк спросил, куда направляюсь, я ответил, что собираюсь прогуляться. Я не сказал, куда иду, потому что его бы привело в ярость мое местонахождение.

Проходит час, затем другой, и, борясь с раздражением, я решаю встать и размять ноги, чтобы не заснуть. Поднимаю руки над головой, разминая мышцы, обнажая живот. Опускаю руки по бокам и беспокойно качаю головой.

Рискованно находиться в логове человека, который является легендой в городе. И также неуважительно вторгаться в чужое личное пространство, как это сделал я. К счастью, меня никогда не волновал вопрос уважения.

Многие требуют уважения, хотя ничего не сделали, чтобы заслужить его.

Я рассматриваю кричащую богатством комнату, залитую светом камина. Персидский ковер на полу, картина Пикассо на стене, лучшие сорта виски в хрустальных графинах, вероятно, стоящие годовой зарплаты обычного работяги.

Я устал и собираюсь уходить, как вдруг дверь открывается, и входит он.

Уверен, он попытается застрелить меня. Однако я подготовлен, и, если он попытается меня убить, я не буду сдерживаться и прострелю ему плечо.

Не так я представлял себе встречу с зятем, но, думаю, так должно было случиться.

Мгновение спустя Эвандер МакДиармид понимает, что не один, и, на полпути к своему столу, он медленно поворачивается ко мне лицом, без оружия.

Я почти впечатлен.

Почти.

Уверенный в себе ублюдок.

Одетый в светло-серый костюм, белую рубашку, серый галстук цвета пурпурной бронзы и итальянские кожаные туфли, он на целую голову выше меня, с копной каштановых волос, зачесанных назад и убранных за уши. Его ореховые глаза пронзительно смотрят на меня, он расслабляется, прислоняется спиной к огромному столу, скрещивает руки на груди и ухмыляется. Я не ожидал, что у него будет сильный шотландский акцент.

— Ты смелый ублюдок, да?

Засунув руки в карманы черных треников, небрежно пожимаю плечами.

— Мне говорили об этом.

Он тихо смеется, отталкивается от стола и направляется к бару. Обернувшись, спрашивает:

— Выпьешь? — Я утвердительно киваю, но насторожен и недоверчив. Он снимает пиджак и бросает его на стул. Наливает два стакана, ставит их на стол, затем подходит к двери кабинета, открывает ее и кричит: — Съ*бись, — охраннику, стоявшему там, после чего снова захлопывает тяжелую деревянную дверь.

Эвандер протягивает мне стакан, и я смотрю на него, затем внимательно наблюдаю, как он делает глоток, и после подношу стакан к губам.

Да, я параноик. Но эта паранойя сослужила мне хорошую службу на протяжении многих лет. Кроме того, меня уже пытались отравить.

— Ох, черт, — вырывается у меня непроизвольно. Я так давно не пил хороший виски.

Его ухмылка становится шире, затем он делает глоток, закрывает глаза, наслаждаясь вкусом. Сглатывает, причмокивая губами.

— Одно шотландцы делают хорошо, приятель. Шотландское виски. Лучше не бывает. — Он поднимает свой бокал, оценивая цвет. — Макаллан. Семьдесят второй год. Ах да, стоит немалых денег, но я лучше проглочу свою собственную мочу, чем выпью какую-нибудь дешевую дрянь. — Он опускает стакан и смотрит на меня сквозь прищуренные глаза. — Аманда, — говорит он, — сказала мне, что ты не умер. Я ей не поверил. Думал, что она принимает желаемое за действительное. Я знаю, что она хотела встретиться с тобой.

Хорошо, тогда. Поехали.

— Ты знаешь, кто я.

Не вопрос.

Он поднимает руки вверх, глаза расширены.

— Случайно, уверяю тебя. Твой отец попросил разыскать тебя, когда ты переехал в Австралию за той девицей. У меня повсюду источники, знаешь ли? — Его влияние распространяется только на Мерику (прим. пер.: Мерика — используется в случае, когда говорится о каких-то стереотипно американских чертах, доходящих до абсурда или в случае перебарщивания с американским патриотизмом). Он снова делает глоток. — Слышал, что ты получил пулю. Умер. — Эвандер качает головой. — Никогда не видел свою Мэнди такой бледной. Она не могла в это поверить, а когда получила отчет о вскрытии, ее счастью не было предела. Она была абсолютно уверена, что ты не умер. — Он наклоняет голову. — Надо отдать ей должное. В этом она немного похожа на Зепа. Как только они что-то вбивают себе в голову, пиши пропало. Ничто не может их переубедить.

Не хочу знать своего папашу. Я сделаю все, чтобы избежать разговора о нем.

Я понял практически все, о чем он говорит.

— Зеп?

Он моргает, глядя на меня.

— Ага. — Он внимательно наблюдает за мной и говорит с осторожностью: — Твой брат.

Что за х*йня? У меня теперь еще есть и брат?

Сколько еще братьев и сестер появится на свет?

— Ты не знал.

Сбитый с толку, я бормочу:

— Есть еще?

Он откидывает голову назад и смеется, откровенно забавляясь.

— Насколько мне известно, нет.

— Хорошо.

И этот придурок снова смеется.

— У меня было ощущение, что ты мне понравишься. Мы с тобой, — произносит он, — похожи немного.

— Итак, Мэнди и Зеп, да? — я выдыхаю, качая головой. — Еб*ть.

Глаза Эвандера сияют.

— Тебе лучше называть ее Амандой. Я единственный, кому она позволяет называть ее Мэнди. Считает, что это непрофессионально по отношению к ее работе. — Я приподнимаю брови, и он поясняет. — Она врач, моя умница.

Врач? Черт. На самом деле умная девушка. Это объясняет, почему она просматривала отчет о вскрытии.

Он обходит свой стол, открывает ящик и достает сигару, протягивая ее мне. Я никогда не был любителем сигар. Отказываюсь, и он удивленно поджимает губы. Крутя сигару, лукаво ухмыляется и протягивает руку.

— Мое производство.

Когда мужчина предлагает затянуться, нельзя отказывать. Особенно, если он говорит, что это его собственное дерьмо.

Я беру у него сигару и подношу ее к носу, вдыхая.

Она пахнет настолько хорошо, что у меня пересыхает во рту. Я чертовски сильно хочу закурить, но нехотя возвращаю ее обратно. Я здесь не для удовольствия.

Эвандер кивает.

— Возьми ее.

Спрятав сигару в карман куртки, неохотно излагаю свою просьбу. Провожу рукой по губам и, моргнув, перевожу взгляд на его чудовищный стол, подбирая слова.

— Я гордый человек, МакДиармид.

Затем — ничего. Это все, что я получил.

Я не знаю, куда идти дальше.

Выпрямившись на стуле, он хмурит брови и наклоняется над столом, глядя мне в глаза. Он понимает меня.

— Что тебе нужно?

— Двое из твоих людей стоят у меня на пути. Конти и Никулин. Они должны исчезнуть.

Он втягивает воздух, шипя сквозь зубы. Мгновение смотрит растерянно, затем произносит:

— И что потом?

— Потом я вернусь домой.

Все просто.

— Итак, я отдаю тебе двух самых сильных игроков, теряю несколько крупных предприятий… — он приподнимает бровь, — и что получаю взамен?

Я сжимаю губы. Это сложный момент.

Я не хочу обманывать этого парня, поэтому говорю правду:

— Мне нечего тебе предложить.

Он пристально смотрит на меня, затем его губы подергиваются, а на лице появляется замешательство.

— У тебя ох*енное предложение, приятель.

Я сижу в полной тишине, обхватив рукой стакан виски, провожу большим пальцем по хрупкому хрусталю, прекрасно понимая, что только что выставил себя на посмешище. И это плохо. На самом деле, это хреново.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он снова заговаривает:

— Послушай, приятель, я женатый человек. И иногда это означает делать вещи, которые ты не хочешь делать ради своей жены. — Одним глотком он допивает виски и ставит стакан на стол перед собой, затем смотрит на меня. — Если бы Мэнди узнала, что ты приходил ко мне, и я тебе отказал, она бы оторвала мне яйца. — Он понимающе смотрит на меня. — А мне нравятся мои яйца, Фалько.

— Хорошо, — бормочу я, потому что что-то подсказывает, что ему что-то от меня нужно.

— Я помогу тебе, — говорит он, уверенно кивая. — Но... — делает паузу, — когда ты покончишь со всем этим, ты встретишься с Мэнди, проведешь с ней некоторое время и позволишь ей вывести тебя из себя. — Он встает, берет графин с виски, наполняет мой бокал, затем доливает в свой. — Ты будешь вести себя так, словно она — лучшее, что когда-либо появлялось в твоей жизни, потому что, черт возьми, так оно и есть. Ты будешь любить ее, как положено брату. Когда она будет звонить или писать, ты всегда будешь отвечать. Она обнимет тебя — ты обнимешь в ответ. Она поцелует тебя — ты охотно подставишь щеку, потому что это сделает ее счастливой, понял?

Хоть это крайне неприятно, но я счастлив знать, что о моей сестре хорошо заботятся.

— Я понял.

Как только начинаю расслабляться, дверь распахивается, и в нее вбегает миниатюрная рыжеволосая девушка в белой атласной пижаме, истерически рыдая.

Эвандер вскакивает со стула и бросается к ней, обхватывая руками.

— Мэнди, милая, что случилось?

Такое ощущение, что она, не успев проснуться, прибежала сюда.

— Папе звонил Юлий. Он и его парни явились к Гамбино, потому что... потому что... — Ее голос прерывается. — Джио убил Мигеля. — Еще один приступ рыданий, она задыхается: — Джио. Он... он... — Она не может говорить, не рыдая. Наконец, тяжело дыша, она продолжает: — Он отрезал ей палец, Вандер. — Гнев овладевает ею, она хватает его за рубашку и рычит: — Он, бл*дь, забрал Ану.

Эвандер напрягается, и я вижу, как яростно он сжимает челюсть.

Эти новости его не обрадовали.

Думаю, я только что нашел способ помочь. Говоря тихо, чтобы не спугнуть сестру, обращаюсь к Эвандеру МакДиармиду с вопросом:

— Нужна лишняя пара рук?

Стоя ко мне спиной, Аманда замирает, а затем медленно поворачивается, удивленная. Замечая меня, она рассматривает мое лицо, затем в ее глазах мелькает узнавание.

— Боже милостивый.

Я заставляю себя улыбнуться, но не могу установить зрительный контакт с невысокой женщиной.

— Эм, привет.

Эвандер кивает.

— Я бы не отказался, но есть проблема. Юлий наверняка будет там.

Кого это волнует?

— Я не возражаю.

Эвандер качает головой.

— Юлий Картер. Твой шафер, тот, кто думает, что ты гниешь на кладбище. Пропавшая девушка, Ана... она его жена.

Юлий... женат? Мой Юлий?

Бл*дь, я понятия не имел.

Какого черта он делает в США? Насколько мне известно, он все еще живет в Сиднее, Австралия.

— О.

Аманда делает шаг ко мне, а Эвандер саркастически произносит:

— Ага, точно, О.

Она направляется ко мне, ее лицо ничего не выражает, достигнув меня, смотрит мне в лицо, смахивая слезы.

— Это ты, Антонио?

Боже, я ненавижу это имя. Я говорю ей мягким голосом:

— Люди зовут меня Твитч.

— Я знаю, — бормочет она, ее маленькая, холодная рука поднимается к моей щеке. — Знаю. — Ее губы дрожат. — Мне жаль. Я хочу быть сейчас счастливой, но не могу. — Она опускает руку и наклоняет голову, слегка упираясь макушкой головы в мой живот, ее тело сотрясается от беззвучных рыданий, и она произносит: — Она моя лучшая подруга.

Я смотрю на Эвандера, который изображает объятие и указывает подбородком в сторону своей жены. Не раздумывая больше ни секунды, я поднимаю руки и нерешительно обвиваю ими ее крошечное тело. Когда я это делаю, мне становится легче, и краем глаза я вижу, что Эвандер одобрительно кивает. Я позволяю своей младшей сестре немного поплакать, прежде чем глажу ее по спине и спрашиваю:

— Где нам их найти?

Эвандер достает из кармана мобильный телефон, кривит губы и отвечает:

— Как и все хорошие псы, они отвечают, когда их зовут.

Ночью, после нескольких телефонных звонков и угроз, Эвандер узнает адрес частного поместья Джио Гамбино, куда он приезжает, чтобы творить зло. У нас есть план, но МакДиармид говорит, что лучше проверить, в каком состоянии находится Ана, прежде чем звонить Юлию и сообщать адрес.

Но мы говорим о жене Юлия. И я чувствую, что мой брат должен знать, что к чему.

МакДиармид, как и многие до него, в конце концов, узнает, что я не следую по проложенному пути.

Я оставляю свои собственные следы.

Извинившись, иду в ванную дальше по коридору, достаю из кармана мобильный МакДиармида, набираю номер и жду.

Раздается два гудка, прежде чем он ворчливо отвечает:

— Что?

Я хочу сказать ему столько всего, но часть меня хочет повесить трубку, не сказав ни слова.

— Ана жива.

Раздается шум, затем грубое:

— Кто это?

— Она жива, брат. У Гамбино есть дом на Каннингвейл. Она там, ждет тебя. — Короткая пауза. — Какого хрена ты ждешь? Иди и возьми ее.

— Кто, бл... — я обрываю его, положив трубку.

Сажусь на закрытую крышку унитаза, провожу руками по лицу, зная, что надвигается буря, и я охотно собираюсь шагнуть в эпицентр.

Иногда я сам себе удивляюсь. Серьезно.

Боже, помоги мне.

Глава 48

АЛЕХАНДРА

Мои ладони вспотели, голова кружится, длинные волосы прилипли к влажной спине, из-за чего я ощущаю зуд, вызывающий большее возбуждение, чем следовало бы, зная, что я никогда не смогу дотянуться до них со связанными руками.

Джио не кормил меня в те дни, что я была здесь. Я не знаю, сколько времени прошло, но, когда он ел передо мной этим утром, и у меня в животе громко заурчало, он рассмеялся.

— Не стоит тратить еду на мёртвую женщину.

И вот оно.

Он планировал мучить меня до последнего вздоха.

При этой мысли мой желудок резко перевернулся. Место в моей голове, безопасное место, куда я сбежала, моё счастливое место, становилось все темнее и темнее, пока свет не исчез, и в нём не осталось больше счастья.

Я выиграла битву, подставив Дино, но Джио выиграл войну.

В конце концов, удовольствие от маленьких побед было недолгим и с каждой секундой становилось все более и более блеклым. Голод сделал меня слабой как телом, так и умом. Пытки сломили мой дух. И я готова умереть.

Точнее, страстно желаю это.

Я безмолвно хотела бы увидеть Юлия в последний раз, почувствовать его поцелуй на своих губах, перед тем как уйду на небеса.

Для меня это был бы самый счастливый конец.

Но у таких людей, как я, мечты не сбываются. Такие люди, как я, умирают в прохладной тишине ночи, голые и одинокие, без единой души, ищущей их.

Такие люди, как я, незначительны и заменимы.

Мы — ничто, унесённые клубом дыма, унесённые тенью лунного света.

Мои глаза закрыты, дыхание затруднено, большая рука с силой сжимает мой подбородок, поднимая его выше, чем комфортно для меня. Я пытаюсь открыть глаза, но не могу, и воспоминание о побоях, которые Джио нанёс всего несколько часов назад, даёт мне понять, что мои глаза опухли почти полностью. Когда что-то холодное прижимается к моему виску, мое тело покрывается мурашками.

— Вот так, не правда ли? — Я узнаю голос. Пытаюсь вырвать подбородок из его хватки, но он сжимает его сильнее.

— Успокойся. Я здесь, чтобы помочь тебе. Прояви немного благодарности.

Мои губы потрескались, я пытаюсь их облизать, но во рту всё равно пересохло. Моя шея болезненно вытянулась, я хриплю:

— Убей меня.

Я слышу его улыбку.

— Я сделаю это, детка. Я собираюсь перерезать твоё маленькое горло, пролить всю кровь благодаря только единственному порезу.

Он прижимается своими слабыми губами к моей щеке, и его дыхание согревает меня, когда он извиняющимся тоном шепчет:

— Я знаю, что сказал, что не буду, но ничего не могу с собой поделать. Я... я ненормальный. Я люблю смерть, люблю смотреть на неё, люблю её причинять. Просто я такой.

Прямо сейчас меня не волнует, кто он, если он дарует мне эту доброту.

— Пожалуйста, — почти умоляю я.

Рука у моего подбородка начинает трястись, и Максим Никулин щипает меня за челюсть.

— Мне жаль. — Его похотливый голос дрожит. — Мне нужно это сделать. Мне необходимо.

Кончик холодного лезвия прижат ко лбу, чуть выше виска. Я почти ничего не чувствую, только тупое давление. Проходит секунда, и быстро следует боль. Мой рот приоткрылся, и я издаю низкий пронзительный стон.

Максим Никулин шикает на меня.

— Скоро всё закончится, но ты должна молчать. Ещё немного.

Его трясущаяся рука наводит беспорядок на моём лице. Его тихий стон еле слышен, он заявляет явно возбужденно:

— Да, чёрт возьми.

Острое лезвие вонзается в мою кожу, проходит мимо виска, по линии подбородка, по губам и останавливается у подбородка.

Он на мгновение рассматривает свою работу, а затем удовлетворенно вздыхает, возвращая лезвие на то место, где моя голова встречается с шеей, одной рукой, а другой приподнимает мой подбородок.

— Всё почти закончилось, — обещает он, и, глубоко набрав воздух в лёгкие, я делаю последний вздох.

Потерянная в своей голове, готовясь к тому, что должно произойти, я пропускаю начало суматохи. Громкие мужские голоса орут, и начинается борьба, мебель, скрипя по полу, ломается, и крики боли наполняют воздух.

Это неважно.

Я приняла решение, мой разум оказывает мне единственную милость, и я перестаю дышать.

Проходят болезненные минуты, и мои лёгкие горят.

Это значит, что смерть займет так много времени.

Земля подо мной рассыпается. Звезды надо мной падают, разбиваясь при ударе. Море бушует, и я чувствую, как мой корабль опрокидывается, медленно погружаясь в темные глубины яростного океана.

Но затем в темноте раздается незнакомый голос, свет ведет меня домой, и меня опускают на холодную землю.

— Ана? Ана, бл*! Очнись. Черт, проснись. Живи, черт возьми!

Голос звучит снова, и, хотя он становится приглушенным, в момент, когда моё сознание проваливается в темноту, его слова проникают в мое обледеневшее сердце.

— Живи. Давай, девочка, дыши. Сделай это. — Он держит меня крепко, раскачивая моё безвольное тело, он умоляюще шепчет слова прямо мне на ухо: — Если ты не можешь сделать это для Юлия, сделай это просто назло этим ублюдкам.

Происходит внутренняя борьба, мой разум борется с моим телом, и эти слова эхом разносятся в моей голове, кажется, навсегда.

— Живи, чёрт тебя побери!

Потом происходит что-то странное.

— Давай, девочка, дыши.

Что-то твердое надавливает мне на грудь, снова и снова, пока, наконец, мои глаза не распахиваются. Мой рот расширяется в беззвучном крике, и мои легкие открываются.

— Сделай это назло этим ублюдкам.

Сверкает молния.

И я снова дышу.

Глава 49

ТВИТЧ

Подкрасться к спящему Джио Гамбино было очень приятно. Мы с Эвандером осторожно приблизились, ожидая непредвиденного, но мудак спал.

Когда я ударил его пистолетом по голове, он проснулся от неожиданности, засуетился, сдернул с себя одеяло и заорал:

— Какого хрена? — Когда он наконец сел, Эвандер включил свет, перед нами предстал Джио Гамбино с окровавленным и маниакальным лицом, схватился за свой ушибленный лоб, словно капризный ребенок. Джио уставился на Эвандера и прорычал: — МакДиармид, ты не должен приходить в дом к парню посреди ночи, не говоря уже о том, чтобы бродить по его комнате, ты, невоспитанный ублюдок!

Из-за балаклавы, закрывающей большую часть моего лица, Джио Гамбино не мог видеть, как я скривил губы, но он услышал мой рык, и когда посмотрел на меня, его гнев немного поутих, и он понял, что попал в переделку. Взяв себя в руки, он спокойно спросил Эвандера:

— Что все это значит?

Я не сдвинулся с места, стоял у изножья его кровати, с пистолетом в руке, Эвандер перемещался по комнате, говоря на ходу:

— Я всегда знал, что ты плохой человек. В тебе всегда было что-то не так. Я был не единственным человеком, чувствующим это, но ты — Гамбино, поэтому никто не хотел иметь дело с яростными вспышками гнева, которые могли возникнуть, если бы кто-то заговорил об этом с твоим отцом. — Он замолчал, затем повернулся к нему лицом. — Что-то в тебе не так. — Он подался вперед, ближе к кровати. — И когда я услышал, что Алехандра Кастильо пропала, я не думал, что это сделал ты. — Эвандер посмотрел на меня с холодной улыбкой. — Я подумал: «Он не настолько глуп. Не единого шанса, что это он украл ее».

Мой голос немного приглушен маской:

— Однако он это сделал.

Эвандер кивнул один раз в подтверждение.

— Однако он это сделал. И изуродовал ее.

Джио покачал головой в неверии.

— Поэтому ты здесь? Из-за нее? — Он коротко рассмеялся, прежде чем его лицо исказилось. Он поднялся и схватился руками за волосы, дергая их в абсолютной ярости, а затем прорычал: — Что, бл*дь, все в ней находят?

— Где она? — спросил я, но больше было похоже на требование.

Джио закрыл глаза и глубоко вдохнул, а затем медленно выдохнул.

— Ты должен понять, это ее вина. Это из-за нее. Она отняла у меня брата, и умрет за это.

Эвандер нахмурился.

— Нет, Джио. Все, что она сделала, это прекратила ежедневные пытки, к которым вы с Дино ее приучили. Если бы я только знал... — тихо произнес Эвандер. — О да, теперь все раскрылось. От этого не скрыться. Твоя семья была полностью уничтожена за неуважение, которое ты проявил. Это не она, Джио. Это ты. Если тебе нужно возложить вину на кого-то, посмотри в зеркало и найдешь виновного.

Джио качает головой в знак несогласия, и я спрашиваю более твердо, чем в прошлый раз:

— Где она?

Глаза Джио распахиваются.

— Ты хочешь ее? Отлично. Бери ее. — Его губы кривятся в отвращении. — Забирай ее и убирайся из моего дома, — он ухмыляется, словно произнес, какую-то шутку. — Она в подвале. — Когда мы не двигаемся с места, он смотрит на Эвандера. — Ну? Забирай ее и отъ*бись.

Из кармана Эвандер достает черные кожаные перчатки, надевает их, затем достает из куртки пистолет. Обращается ко мне:

— Что делают с бешеным псом?

Мой ответ прост:

— Пристреливают его.

Эвандер наклоняет голову.

— Точно, хорошо. Но я не собираюсь убивать этого. — Глаза Джио застывают, и Эвандер усмехается: — Нет. Я его просто заткну.

Затем он поднимает пистолет и нажимает на курок, дважды.

Гамбино кричит в агонии, когда его коленные чашечки разлетаются на куски.

Не обращая внимания на его вопли и крики, мы с Эвандером связываем его, словно свинью.

Я стою позади Максима Никулина, мое тело дрожит от ярости. Он еще не заметил, что у него компания.

Маленькая женщина, привязанная к большому деревянному кресту, неузнаваема. Ее лицо распухло, под глазами черные синяки, и в добавок ко всему, из-за этого больного ублюдка у нее зазубренная рана по всему лицу.

Я не знаю эту женщину, но, если Юлий выбрал ее, это все, что мне нужно знать. И сейчас с ней жестоко обращаются.

Нет.

Так не пойдет.

С пистолетом в руке молниеносно подхожу и обхватываю шею Максима, применяя удушающий захват. Выронив нож, он начинает бороться. Бьет меня локтями, щипает, пытается сдвинуть с места, но все это только разжигает мою ярость. Не успеваю опомниться, как бросаю его на стол, разбрасывая стулья. Чем дольше борьба, тем больше разгорается моя ярость.

Борьба Максима ослабевает, он начинает задыхаться.

План состоял в том, чтобы оглушить его, связать, а затем передать Блэку. Но находясь здесь с этим безумцем, задыхающимся в моих руках, и смотря на сломленную женщину, помеченную им, понимаю, что в этот момент не смогу воплотить в жизнь свой первоначальный план.

Скорее всего, я нарушу данное Блэку обещание, и, возможно, это будет стоить мне свободы, но я не могу оставить Максима Никулина в живых.

Человек, находящийся в моих руках, теряет сознание и падает передо мной на колени, я опускаюсь вслед за ним. Голова откинута в сторону, я отпускаю его и руками крепко обхватываю его голову. Резко дергаю, раздается щелчок, и я отпускаю его. С глухим стуком он падает на пол, его глаза широко открыты, но скошены, рот приоткрыт, голова склонилась под неестественным углом.

Не раздумывая, подхожу к обнаженной, покрытой шрамами, неподвижной миниатюрной женщине, привязанной к кресту, и ослабляю узлы на ее ногах и руках, спуская ее на землю.

Мое сердце замирает. Такое ощущение, что она не дышит.

— Ана? — Осторожно касаюсь ее лица. Нет. Она определенно не дышит. Паника внутри меня нарастает. — Ана, бл*дь! Не отключайся. Дерьмо, очнись. — Единственная мысль в моей голове — о том, что Юлий обнаружит ее в таком состоянии. Я рычу: — Борись, черт возьми!

Мои глаза закрываются в унынии, когда ее маленькое, вялое тело облокачивается на мое. Она такая маленькая, такая крошечная.

Нет. Она не уйдет без боя.

— Живи. Ну же, девочка, дыши. Сделай это. — Укладываю ее на пол, кладу ладони на грудь и делаю сердечно-легочную реанимацию. Очень долго, но... ничего.

Нет.

Юлий не может потерять еще одного дорогого человека.

Притянув ее к себе, укачиваю ее, словно ребенка, умоляю очнуться и не позволить моему лучшему другу похоронить еще одного человека, которого он любит. Шепчу ей на ухо:

— Если ты не можешь сделать это ради Юлия, сделай это назло этим ублюдкам.

— Твитч, сосредоточься и держи ее неподвижно, — раздается мягкий нежный голос, поднимаю глаза, и вижу, что к нам направляется моя сестра с инъекцией. Эвандер следует за ней. Я держу Ану неподвижно, когда Аманда открывает ее рот и вводит под язык лекарство.

Затем мы ждем.

Аманда бормочет:

— Ну же. — Но спустя некоторое время ничего не происходит. — Ну же, Ана! Очнись, черт тебя побери! — Аманда смотрит на меня и приказывает: — Положи ее на спину. Живо.

Я делаю, что мне говорят, и в шоке наблюдаю за тем, как сестра сжимает пальцы обеих рук вместе, образуя огромный кулак. Высоко поднимает его и сильно опускает на грудь Аны. Стиснув зубы, она рычит между ударами:

— Не. Имеешь. Права. Вернись. Ну же. — Она наносит еще один удар, затем кричит: — Слышишь меня, Ана? Я могу делать это всю ночь!

Четыре удара, и когда Аманда наносит пятый, сильнее, чем остальные, я с изумлением наблюдаю, как тело Аны оживает. Она широко раскрывает глаза, насколько, насколько позволяют синяки, и делает глубокий вдох. И в тот момент, когда это происходит, Аманда разражается громкими, шумными рыданиями, облокачиваясь спиной на Эвандера, который крепко обнимает ее в знак поддержки.

Глаза Аны снова закрываются, но она глубоко дышит.

— Юлий, — хрипит она, протягивая дрожащую руку мужчине, которого здесь нет.

Я приближаюсь к ней, беру за руку, и в этот момент слышу его.

— Я здесь, детка. — Не обращая внимания ни на кого, кроме своей женщины, Юлий опускается на колени рядом с ней, берет за руку и крепко сжимает. — Я здесь.

Ее голос еле слышен, она выдыхает:

— Я люблю тебя.

И впервые в жизни я вижу, как мой брат плачет. Его плечи сотрясаются в беззвучных рыданиях, слезы стекают по его щекам, он опускается к ее распухшему лицу, нежно целуя ее губы, и шепчет:

— Мне так жаль, детка. Я люблю тебя. Люблю тебя больше, чем мужчина должен любить свою женщину. — Его измученные, дрожащие слова вызывают комок в горле. — Я думал, что потерял тебя. Хотел умереть. Получить пулю и покинуть этот мир. — Он вздыхает с облегчением. — Мы уходим отсюда. Уходим от всего этого дерьма, хорошо? Мы будем вместе, ты и я. Больше никакого дерьма, ясно?

Губы Аны шевелятся, раздается едва слышное:

— Хорошо.

Юлий встает с колен и смотрит на Манду.

— Спасибо. — Поворачивается к Эвандеру. — Я твой должник.

Но когда Юлий переводит взгляд на третьего человека, незнакомца в балаклаве, он его не находит.

Я уже ушел.

Глава 50

ЮЛИЙ

Твоя жена жива.

Сидя на кровати и глядя на связанного человека, лежащего окровавленным на полу с самодельным намордником вокруг рта, я твержу себе, что опасность миновала. Теперь она со мной, и я буду оберегать ее. Но я реалист, и какая-то часть меня знает, что обещать кому-то безопасность — не только глупо, но и невыполнимый обет.

Она в безопасности.

Тогда почему мое сердце не перестает бешено биться? Словно я боюсь надеяться на то, что все кончено, и мы можем жить без последствий.

Если Ана жива, значит, Линг тоже может быть жива.

— Где Линг? — спрашиваю я, сквозь намордник его губы растягиваются в слабую улыбку, а тусклые глаза прищуриваются.

Он скоро потеряет сознание, мне нужно действовать быстрее, если хочу получить ответы.

Подойдя к нему, стягиваю матерчатый намордник, освобождая рот, и приседаю рядом с ним.

— Послушай, тебе некуда идти, и, возможно, ты думаешь, что хуже некуда, — мои глаза опасно прикрываются, — но я обещаю, что если ты не ответишь на мои вопросы, то, что ты сделал с Аной, покажется сказкой, ты меня понял? А теперь, где Линг?

Он моргает, уставившись в землю, и хрипло выдыхает:

— Я не знаю.

Так, к этому мы еще вернемся. Сейчас я хочу получить ответы на беспокоившие меня с самого начала вопросы.

— Ты знал, что Дино этого не делал. Знал, что он не убивал Рауля. Почему ты не поручился за него?

Его речь замедлена и невнятна:

— И упустить возможность стать королем? Нет. Я любил его, но это был мой шанс. Я был бы глупцом, если бы поручился за него. Я ненавижу, что потерял его, но он мешал мне, когда дело касалось бизнеса.

Это честность, просто и ясно. Нет причин сомневаться в его ответе.

Я смотрю на него с отвращением. Хоть мне и хочется выбить ему мозги и подвергнуть пыткам, на которые он обрек мою женщину, она жива и нуждается во мне, чтобы я был в здравом уме, потому что ей предстоит долгое восстановление. Когда наступят трудные времена, и ее надежда рассеется, ей понадобится кто-то, кто поможет справиться со всем, и этим человеком буду я, так что мне необходимо сохранить положительную энергетику до того момента, когда она ей понадобится. Я планирую быть рядом с ней на каждом этапе этого трудного пути.

Ничто в этом мире не может быть исправлено двумя совершенными ошибками.

Я устал. И хочу, чтобы это закончилось.

— Ответь мне на один вопрос, Джио, и клянусь, что сделаю это быстро. — Он смотрит на меня, глаза блестят. — Как ты узнал, где найти Алехандру?

Он снова улыбается, хотя и слабо, его веки смыкаются

— У тебя пригрета змея, Картер. — Его ухмылка усиливается, но голос слабеет: — Змея с ярко... красными... губами.

Я хорошо скрываю свои эмоции, но мое сердце замирает.

Сука.

Похоже, у дьявола подводка для глаз, и она настолько сообразительна, что практически невозможно почувствовать приставленный к горлу клинок. Сука.

Это моя ошибка и только моя. Я был глупцом, доверившись такому дикому существу, как она.

Ничто не спасет Линг от мучительной смерти, которую я собирался ей устроить. Я отрублю ей голову и буду рубить на мелкие части, кусок за куском, пока от нее ничего не останется.

Никто, бл*дь, не трогает мою семью.

Линг Нгуен не заметит, как я приближусь.

Слухи распространятся. Она официально ходячая мертвая женщина.

Я поднимаю пистолет и стреляю в голову улыбающемуся Джио Гамбино. Стреляю до тех пор, пока не заканчиваются пули.

Сейчас я должен вернуться к жене.

— Как она? — спрашиваю я тихо, чтобы не разбудить Ану.

Прошло четыре дня, Аманда Росси, доктор и лучшая подруга Аны, смотрит на меня остекленевшими глазами, а затем отворачивается и смотрит на маленькую женщину в центре больничной кровати королевских размеров в стерильной, отдельной палате. Аманда организовала недельное пребывание в маленькой частной больнице, и я благодарен ей за этот покой. Заметно, что она устала, но не уходит, вероятно, по той же причине, что и я.

Мы оба боимся, что снова потеряем ее.

Мониторы негромко пищат, а капельница продолжает закачивать жидкость в хрупкое тело Аны.

— Она в плохом состоянии, Юлий, — ее голос срывается. — В очень плохом состоянии. — Она прочищает горло, пытаясь обрести самообладание в ситуации, в которой мы оба чувствуем себя разбитыми. Она пытается заговорить, но качает головой. Я замечаю легкое дрожание ее губ, когда она тихо произносит: — Я имею в виду, она умерла. Мне с трудом удалось вернуть ее к жизни. — Она поворачивается и смотрит на меня многозначительным взглядом, тихо произнося: — Она не хотела возвращаться. И она бы так и осталась мертвой, если бы я не убедила Вандера взять меня с собой.

Я смотрю на эту рассудительную женщину и замечаю в ней частичку Твитча. Я абсолютно искренен, когда говорю ей:

— Не знаю, что сказать. Благодарности недостаточно.

Моя благодарность вызывает у нее усмешку. Маленькая, огненно-рыжая девушка смотрит на меня, ее взгляд потемнел, и она практически шипит:

— Не смей благодарить меня. Я знала. Я все время знала, что они с ней делают, и я... она... — По ее щекам текут слезы. Она опускает подбородок и делает прерывистый вдох. Ее тон вымученный, она сурово шепчет: — Я ничего не сделала. Ничего. — Аманда поднимает залитое слезами лицо и смотрит на свою подругу. — Посмотри, что он с ней сделал. Я не знаю, сможет ли она когда-нибудь оправиться от этого. Если нет, то это будет на моей совести.

Я понимаю ее. Я чувствую то же самое в этот момент. Никто из нас не виноват в том, что случилось с Аной. Я бы хотел свалить вину на кого-нибудь... кого угодно... но не могу. Если Аманда знала об издевательствах, которым подвергалась Ана, и ничего не предпринимала, что-то подсказывает мне, что на это была причина. Абсолютно ясно, что Аманда любит Ану.

Мысль о том, что я могу потерять Ану, которую люблю, слишком невыносима, поэтому говорю единственное, что могу придумать:

— Она стойкая. Она справится.

Но мои слова звучат не так уверенно, как хотелось бы.

Список ее травм обширен, хуже всего — ампутированный палец, перелом запястья и сломанная лодыжка, но мы с Амандой знаем, что стоит беспокоиться не о физических ранах.

Как сильно можно растянуть резинку, прежде чем она порвется?

Я направляюсь к ее кровати. Снимаю ботинки и опускаюсь рядом с ней, осторожно беру ее маленькую, холодную руку и потираю ее, стараясь избегать капельницы, установленной в тыльной части руки. Ее левая рука покрыта гипсовой повязкой чуть ниже локтя, безымянный палец на левой руке отсутствует, и мне хочется зарычать от злости, когда мой взгляд останавливается на ее перевязанном лице.

Друг Аманды, очень востребованный пластический хирург, приехал по первому зову. Он сделал все возможное, чтобы спасти лицо Аны от глубокой раны, нанесенной Максимом Никулиным, но он сказал нам, что, скорее всего, потребуется не одна операция, чтобы избавить ее лицо от шрамов, и все будет зависеть от того, насколько хорошо заживут раны Аны.

Врачи опасались за нее. За время нашего пребывания в больнице у нее развилась сильная тревожность. Когда пришла медсестра пополнить дозу морфия, Ана взглянула на иглу и начала потеть и задыхаться. Она потеряла сознание, и Аманда предположила, оставить Ану под седацией (прим. пер.: Седация — (успокоение), также используются термины искусственная кома, медикаментозный сон) на все время пребывания в больнице.

Мне это не нравилось, но я понимал, что это необходимо.

Ана была до смерти напугана мыслью о том, что ей могут причинить боль. Боль была ее спусковым крючком, и мое проклятое сердце разрывалось, когда я наблюдал, как она переживает свою первую паническую атаку.

Когда ее припухшие веки приоткрываются, моя грудь разрывается от боли из-за красоты ее жизни, ее дыхания.

— Эй, детка.

Она тяжело сглатывает, затем выдыхает:

— Привет.

— Как ты себя чувствуешь?

Это глупый вопрос, но я обязан его задать.

Кардиомонитор стрекочет, когда ее пульс учащается.

— Больше никаких врачей, — шепчет она.

Я ненавижу это.

— Нет, детка. Врачи молодцы. Они оказывают помощь.

Ее губы дрожат, она цепляется за мою руку, как за спасательный круг, и со слезами на глазах произносит:

— Отвези меня домой. Я хочу домой. Давай поедем домой, Юлий. — Внутри меня все сжимается от горя.

Кардиомонитор начинает громко пищать, когда ее беспокойство нарастает, и я уверен, что пройдет совсем немного времени, прежде чем войдет медсестра с успокоительным для моей девочки.

Еще три дня, и я смогу отвезти ее домой.

Эта мысль заставляет меня нахмуриться.

Где наш дом?

Мне нужно увезти Ану отсюда. Нужно отвезти ее туда, где будем только мы, где тепло, уютно и спокойно.

И у меня как раз есть подходящее место.

Как только входит медсестра, я смотрю своей девочке в глаза и произношу с мольбой:

— Ты доверяешь мне, детка?

Ни секунды колебаний. Ее ответ умоляющий, отчаянный.

— Да.

Дерьмо.

Я не достоин этой женщины.

— Когда доктор выпишет тебя, я позабочусь о тебе, и сделаю это где-нибудь далеко отсюда. Хорошо?

Медсестра вводит успокоительное в капельницу Аны, как только она отвечает:

— Хорошо.

— Ты и я, детка, — шепчу я, потирая большим пальцем ее пальцы.

Успокоительное действует, она ослабляет хватку на моей руке, ее веки смыкаются. Ее тон мечтательный, она тихо бормочет:

— Ты и я, детка. Люблю тебя.

Я знаю, что она меня больше не слышит, но для меня это не имеет значения. Я говорю, потому что это нужно сказать.

— Я люблю тебя, Ана.

И я, бл*дь, на самом деле люблю ее. Так сильно, что это причиняет боль.

Сумасшедшая любовь — опасное состояние для здравомыслящего человека.

Планы формируются в моей голове, я лежу рядом с женой и планирую позвонить Лекси утром, чтобы дать ей время подготовиться к нашему приезду.

Глава 51

ТВИТЧ

— Ты прятался от меня. Ты знаешь, как я к этому отношусь.

Итан Блэк в плохом настроении, и я испытываю лёгкое удовлетворение, зная, что чем дольше он и его семья разлучены, тем больше он раздражается. Может быть, теперь он немного понимает мои чувства.

Это была долгая ночь. Я так чертовски устал. Я просто хочу спать.

Меня пугает волнение. Я поднимаю голову с подушки дешёвой кровати в номере мотеля и хрюкаю:

— Бл*. Я вернулся, не так ли? — С этими словами я со стоном закидываю свою тяжёлую голову на тонкую подушку.

Тишина наступает так быстро, что я не сомневаюсь в этом. Но когда что-то шлёпается на кровать рядом со мной, я открываю глаза и вижу там большой жёлтый конверт, и Блэк, одетый в костюм и галстук, стоит, скрестив руки на груди, смотрит на меня сверху вниз. Он показывает подбородком на конверт.

Я сажусь, открываю и заглядываю внутрь. Мой рот приоткрывается в безмолвном шоке. Я смотрю на Блэка, прежде чем залезть внутрь и вытащить паспорт, свидетельство о рождении и действующие водительские права. Мои брови в замешательстве нахмурились.

— Что это?

Блэк пристально смотрит на меня.

— Я не знаю, где ты был прошлой ночью и с кем был, но мы получили наводку, которая привела к аресту Клаудио Конти где-то после двух часов ночи.

— Ох*еть, — невнятно бормочу я.

Черт.

МакДиармид работает быстро.

— Ага. Ох*еть. — Блэк не впечатлён. Он моргает, внимательно наблюдая за мной. — Примерно час назад пара полицейских Нью-Йорка обнаружила тело Максима Никулина в мусорном контейнере за клубом «Белый кролик» вместе с телом Джио Гамбино.

Я придуриваюсь.

— Кто это?

Блэк фыркает, качая головой. Он меня раскусил. Он тоже не в восторге.

— Где ты был прошлой ночью, Твитч?

Я не хочу врать, поэтому импровизирую.

— Не был рядом с «Белым кроликом», если ты об этом спрашиваешь.

Блэк кладет руки на бёдра и громко вздыхает, прежде чем опустить руки по бокам и встретиться со мной глазами.

— Антонио Фалько, у вас больше нет обязательств перед ФБР. Так или иначе, вы выполнили свою часть нашей сделки и можете идти дальше.

Шок охватывает меня с ног до головы.

Когда Блэк перекидывает сумку через плечо и направляется к двери, становится ясно, что сердечных прощаний не будет.

Спасибо, бл*.

Прежде чем выйти из комнаты, он останавливается в дверном проеме и снова поворачивается ко мне.

— Не многие люди получают второй шанс, Фалько. — Его брови поднимаются. — Постарайся не облажаться.

— Ни за что, — вырывается из меня, и я серьёзен.

Блэк медленно кивает, понимая. Я усердно работал для этого. Я не собирался в ближайшее время облажаться. Он делает паузу, затем тихо произносит:

— Дорожи каждым мгновением с ним. У тебя будет всего несколько недолгих лет, когда он будет умолять тебя быть рядом. — Когда он пожимает плечами, на его губах появляется грустная улыбка. — Прежде чем ты это поймёшь, ему будет шестнадцать, и ты будешь умолять его провести с тобой время.

Хороший совет. Я не пропускаю это мимо ушей.

— Сделаю.

Проходит минута задумчивого молчания.

— Прощай, Твитч. Надеюсь, больше никогда тебя не увижу, — Блэк усмехается. — И я действительно имею это в виду.

Он лениво машет рукой, затем выходит, закрывая за собой дверь.

Вот дерьмо.

Я не знаю, что делать.

Так что я ничего не делаю.

Засовываю желтый конверт под подушку, снова ложусь на дешёвую кровать, закрываю глаза и засыпаю свободным человеком.

Эпилог 1

ЮЛИЙ

Солнце согревает мою кожу, как только я открываю дверь. Еще до того, как я помог Ане выбраться из машины и сесть в инвалидное кресло, она распахивает дверь и смотрит на нас с порога.

На ней голубые джинсы и свободная белая футболка, длинные каштановые волосы струятся по спине, когда она выходит к нам навстречу, босая и улыбающаяся, словно дурочка. Она подходит к нам и, игнорируя меня, нежно улыбается Ане, которая изо всех сил пытается улыбнуться, не обращая внимания на перевязанное лицо.

Лекси тянется к Ане и берет обе ее руки в свои.

— Ох, Ана, так приятно познакомиться с тобой. Мне не терпится показать тебе все вокруг.

Отпустив ее, она двигается вокруг инвалидного кресла, бедром отталкивает меня со своего пути, лукаво подмигивает, а затем в безмолвном, многозначительном приветствии протягивает руку и сжимает мое плечо.

Нам здесь рады.

Последние несколько дней Ана мало разговаривала, но что-то мне подсказывает, что Лекси поможет в этом вопросе.

Я вытаскиваю наши чемоданы из черного роскошного седана, и слушаю, как Лекси рассказывает о себе Ане.

— У меня есть сын, ЭйДжей, ему четыре года, и, если представится возможность, он может болтать без умолку, так что не стесняйся, можешь сказать ему, что тебе нужно пространство. Он не обидчивый, понимающий. О, и я установила пандусы по всему дому. — Она тихонько рассмеялась. — Хорошо, когда ты знаешь людей в сфере здравоохранения. Я раньше была социальным работником, ты знала? Так что, если тебе что-то понадобится, просто скажи, хорошо? — Толкая инвалидное кресло в дом, Лекси уверенно произносит: — Вам здесь понравится. Добро пожаловать в Сидней.

Я хихикаю про себя над торнадо, которым является Лекси. Я начинаю чувствовать себя нормально, когда срываю Ану с места вопреки предписаниям врачей.

Лекси — это то, что нужно Ане. Чувствую это всеми фибрами души.

С этого момента все будет хорошо.

Боже...

Просто, бл*дь, без вариантов.

Эпилог 2

ЛИНГ

Прохладный ночной воздух заставляет меня дрожать. Я укутываюсь в пальто и иду быстрее.

Приближаясь к вьетнамскому ресторану, не замедляю шаг. Толкаю двойные двери обеими руками и слегка расслабляюсь, когда чувствую тепло.

Прохожу через кухню и попадаю в длинный коридор, к которому у меня не должно быть доступа. Полагаю, одним из плюсов является то, что я дочь Ба Санг Нгуена. И говоря о дорогом папочке...

Набравшись сил, открываю дверь в конференц-зал и вхожу внутрь. Мои каблуки стучат по полу, я направляюсь к невысокому седовласому мужчине, сидящему во главе стола.

Он хмурится, когда замечает меня.

— Тебе здесь не рады, Линг

Услышав мое имя, все мужчины за столом поворачиваются, чтобы рассмотреть меня, я игнорирую их, переводя взгляд за спину отца на моих пятерых братьев, но выделяю самого старшего, Вана.

— Я здесь не для того, чтобы говорить с тобой, отец. Мне нужно поговорить с Ваном.

Отец краснеет и бормочет:

— Ты осмелела?

Я смотрю вниз на руку брата, все еще заживающую после того, как я прижала его к стене в клубе больше месяца назад.

— Мне нужно знать, каково твое решение, и мне нужно знать сейчас.

Ван оглядывается на наших братьев, они общаются невербально. Проходит мгновение, и Ван наклоняет голову.

Да.

Мы в деле.

Я перевожу взгляд с брата на отца и пассивно произношу:

— Я пришла занять свое место.

Отец смотрит на меня с недоверием, затем переводит взгляд на мужчин, сидящих за столом. Он начинает смеяться, они послушно смеются вместе с ним. Он долго смеется, прежде чем прийти в себя.

— Я не позволю тебе занять место за этим столом, даже если будешь умолять.

Ну, блин.

Что мне теперь делать?

Ах. Знаю.

— О, я не буду умолять, отец. — Поднимаю пистолет из внутреннего кармана пальто и стреляю отцу в голову. Он падает в кресло, я подхожу к нему, отталкивая. Он падает на пол с глухим стуком. — Я займу этот гребаный трон.

Я занимаю место, на котором он раньше сидел, — во главе стола. Мои братья стоят позади меня.

Окинув комнату взглядом, оцениваю ситуацию.

— Есть возражения?

Все молчат.

Я так и думала.

Медленная ухмылка растягивает мои губы

Официально я неприкасаемая.

Ага. Как я вам теперь, мальчики?

Эпилог 3

ТВИТЧ

Небо насыщенно оранжевого цвета, когда солнце опускается, уходя в закат. Стрекотание птиц затихает, в воздухе мирный гул.

Нокс сидит рядом со мной, крепко обнимая спящую дочь. Он тихо спрашивает:

— Что теперь?

Я смотрю на спящего ребенка на его груди, у меня щемит сердце. Я делаю большой глоток пива и ставлю бутылку на стол, разделяющий нас. В последний раз любуюсь закатным солнцем, прежде чем ответить.

Что теперь?

— Я возвращаюсь домой.

КОНЕЦ... ПОКА.