Рина Кент Возвышение Королевы Серия: Королевство #2

Перевод группы: https://vk.com/neviofal

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Королям & Королевам

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Не использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик Ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук. Спасибо.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Привет, дорогой друг!

Если тебе раньше не доводилось познакомиться с моими книгами, возможно, ты не знаешь, но я пишу мрачные истории, которые могут тебя расстроить и вызвать беспокойство. Мои книги и главные герои не для слабонервных.

Возвышение Королевы — вторая книга дилогии и НЕ является самостоятельной.

ПЛЕЙЛИСТ

Epilogue — Normandie

What I’ve Done — Linkin Park

Everything I Wanted — Billie Eilish

Broken & Beautiful — Kelly Clarkson

What Have You Done — Within Temptation & Keith Caputo

Valentine’s Day — Linkin Park

In My Remains — Linkin Park

Soul on Fire — The Last Internationale

I Hate Everything About You — Three Days Grace

Demons — Written by Wolves

Bottom Of The Deep Blue Sea — MISSIO

So Cold — Ben Cocks & Nikisha Reyes-Pile

Lonely — Nathan Wagner

Control — Zoe Wees

True Love — Coldplay

Sparks — Coldplay

Til Kingdom Come — Pop Evil

The Reckoning — Within Temptation & Jacoby Shaddix

Prayers For The Damned — Sixx:A.M.

Глава 1

Джонатан

22 года назад

Мне никогда не нравились похороны.

Особенно когда они моей матери.

Претенциозность, фальшивое сочувствие или даже настоящие слезы — все это бесполезно. Зачем плакать о ком-то, кто никогда не вернется? Они тебя не услышат, так что весь смысл слез — в эгоизме.

Люди не плачут по мертвым. Люди плачут из-за неконтролируемого прилива собственных эмоций.

Серые облака сгущаются вдалеке, образуя один толстый слой над другим, пока воздух не становится почти черным. Похоже, небо тоже может заплакать.

Но с чего бы это? Знало ли оно вообще женщину, лежащую в гробу?

Люди, окружавшие ее, бросавшие ее любимые цветы — тюльпаны, тоже ее не знали. Они притворяются, что знают, потому что она всю свою жизнь металась между благотворительными организациями и тратила деньги, которых у нас не было.

Не то чтобы Грегори, мой отец, сказал бы ей поступить иначе. Он заботился о ее благополучии настолько, чтобы проглотить нож вместе с его кровью.

Я делаю глоток своего маленького запаса виски, который я украл у своего брата Джеймса, и позволяю жжению успокоить горло. Он, наверное, убьет меня, но не нужно, чтобы он был пьян в этот день, из всех дней. По крайней мере, я полностью контролирую свои действия и самого себя.

Отец вот-вот развалится на части, и если Джеймс тоже... Что ж, черт возьми, если я смогу вынести их обоих.

Я сижу в задней части кладбища, перед могилой, которой, кажется, несколько десятилетий. Слои пыли покрывают камень, а надписи стерты руками времени. Птичьи отходы прилипают к нему, как вторая кожа. Один из забытых мертвецов.

— Вот ты где.

Я не поднимаю головы, когда мой лучший друг Итан садится рядом. Он одет в черный костюм, а его светлые волосы, которые он обычно оставляет в беспорядке, аккуратно уложены.

По крайней мере, он оделся по такому случаю.

Для этого потребовались похороны. Мгновение он молчит, его плечо недалеко от моего, пока мы оба смотрим на забытую могилу с ее неприятным видом и птичьими отходами.

Я нарушаю молчание:

— Как думаешь, ее могила будет такой же, как эта, через двадцать лет?

— Нет, если у тебя есть право голоса.

— Это правда.

— Ты собираешься туда вернуться? — он колеблется, в его голосе слышится сочувствие. — У твоего отца и Джеймса не все так хорошо.

— А когда у них было хорошо?

— Ты им нужен, Джон.

— Они нуждаются в ложных обещаниях и машине времени, чтобы вернуться в прошлое. У меня нет ни того, ни другого.

— Так ты просто собираешься остаться здесь?

— На данный момент, да. Отвали, если компания тебе наскучила.

— Пошел ты. — он хватает мой напиток и делает большой глоток. — Я бы никогда не оставил тебя в такой день, как этот.

— Оставь сочное для Агнуса.

— Пошел ты еще раз. Я дам тебе пропуск за то, что ты сегодня был придурком.

— Как будто он мне понадобится.

Я усмехаюсь, отдергивая и выпивая жидкость, наслаждаясь жжением, которое покрывает мое горло, прежде чем осесть в моем пустом желудке.

Сегодня я почти ничего не ел, и то только потому, что я нуждаюсь в энергии, чтобы оставаться на ногах. Для меня еда и физическая активность не то, что мне нравится, но я все равно делаю это религиозно, потому что мне не нужно, чтобы мое здоровье мешало работе моего мозга.

— Это нормально, если ты проявляешь эмоции, Джонатан. Не нужно все это заманивать в ловушку.

— Что ты делаешь с эмоциями? — я наклоняю голову набок, наблюдая за ним. — Ты получаешь от них прибыль?

Уголки его светлых глаз смягчаются.

— Она была твоей матерью.

— Проявление эмоций вернет ее обратно? Должен ли я пройти через эпизод, как Джеймс, и разгромить весь дом, или должен рухнуть, как мой отец, чтобы в какой-нибудь записи было написано, что я оплакивал ее?

— Я понимаю. Ты хочешь быть сильным ради них.

— Это не выбор, Итан. Это вынужденная мера. Мой отец не может планировать свой гребаный день без нее, а Джеймс всегда был маменькиным сынком. Если я упаду вместе с ними, ничто не поднимет нас вновь. Банк заберет дом в качестве залога, если никто из нас не соберется с силами.

— Черт. Хочешь, я помогу?

— У меня есть план.

Он хватает бутылку и делает глоток. У нас с Итаном никогда не возникало проблем с тем, чтобы делиться вещами. Это наш способ работы.

— Какого рода план?

— Ты знаешь Лорда Стерлинга?

— Того, кто затаил обиду на твоего отца, потому что твоя мать не выбрала его?

— Да, того самого. Мать бросила его у алтаря, и он до сих пор испытывает унижение. Вот почему он охотится за всем, что построил отец, от компании до дома и даже до летнего домика в Уэльсе.

— Прости, блядь. Что ты намерен делать?

— Найти его слабое место и ударить его по больному месту, чтобы он отвалил на хрен.

У моего отца плохи дела с сердцем. С тех пор как мама заболела, он словно стареет на десять лет каждый день.

Доктор сказал мне и Джеймсу, чтобы мы старались держать его как можно дальше от стрессовых ситуаций. Я ничего не мог поделать с сегодняшним днем, но будущее совсем другое.

Я беру все в свои руки и заставлю заплатить всех, кто опозорил мою семью. В крови, если придется.

— Мне это нравится, — усмехается Итан. — Я в деле.

— Тебя никто не приглашал.

Он обнимает меня за плечи и сжимает.

— Я сам напросился, и ты не можешь меня изгнать. Ты застрял со мной на всю жизнь, Джон.

— Это мое наказание?

— Пошел ты, дружище. — он встает и протягивает мне руку. — Давай.

Я беру его, шатаясь, поднимаюсь на ноги и отряхиваю грязь с брюк и пиджака.

Сделав последний глоток из маленькой бутылочки, я позволил Итану выбросить ее.

— Иди первым, — говорю я ему. — Я подтянусь через некоторое время.

Он крепче сжимает мое плечо в последний раз, явно демонстрируя утешение, прежде чем отпустить меня и исчезнуть на другой стороне кладбища.

Джеймс, вероятно, нуждается в утешении Итана больше, чем я. Мой брат из тех, кто слишком много переживает, вроде как мои родители.

Я же, как наш дедушка. Дело не в том, что я ничего не чувствую, а в том, что мне трудно, даже невозможно, проявлять эти чувства.

С тех пор как компания отца начала испытывать трудности, я знал, что у меня нет выбора в том, чтобы быть тем, кто я есть. Возможно, я еще не закончил университет, но предложенные мной действия сработали лучше, чем то, что делал отец в течение многих лет.

Он может быть мягким, когда дело доходит до бизнеса, и это его самая большая ошибка. Если ты не волк, тебя съедят волки.

Джеймсу было наплевать на дела. Он доволен тем, что является звездой регби и проводит свою молодость, выпивая и трахаясь с женским населением.

Я пересекаю расстояние от забытой могилы до места, где происходит погребение матери. Я оплакиваю ее в одиночестве, а не на глазах у людей. Я скорблю о том, что она была слишком наивна для этого мира, о том, что она думала, что отдавать другим это ее цель, до такой степени, что иногда забывала о нас.

Между мной и Джеймсом не было никакого неправильного представления о том, кто был любимцем мамы. Она всегда смотрела на меня, нахмурив брови, всякий раз, когда я поражал ее фактами, которые она не ценила, например, тем, что отец больше не мог спонсировать ее благотворительные мероприятия.

Она не могла общаться со мной, и мы оставались такими. Однако, я думаю, она любила меня. Словно кто-то мог бы любить ребенка, в чьей нравственности они сомневались.

Мама считала меня слишком жестоким, в то время как я был слишком реалистичен, на ее взгляд.

Сегодня я стану той опорой, которая нужна Джеймсу и отцу, а потом я буду защищать дом, который оставил нам дедушка.

Я буду защищать наследие Кингов.

Мои ноги останавливаются при низком плачущем звуке. Я стою у дерева, наполовину скрытый стволом, и наклоняю голову набок.

Девушка в черном платье и подходящей вуали, закрывающей глаза, опускается на колени перед тем, что кажется новой могилой, слезы текут по ее щекам.

Ее черные волосы собраны в консервативный пучок, который плохо сочетается с дизайнерской одеждой и обувью, которую она надела.

Рядом с ней стоит маленькая девочка не старше пяти лет. Она также одета в длинное черное платье, скрывающее ее маленькое тело. Вуаль, похожая на вуаль девушки, хотя и более темная, и также закрывает ее глаза. Ее черные волосы заплетены в косички, падающие по обе стороны лица.

Пока девушка — я полагаю, ее мать — плачет, маленькая девочка теребит вуаль, морщит нос и сжимает губы в тонкую линию. Кому-то не нравится эта вуаль.

Когда ей наконец удается сбросить ее с плеч, она сжимает ее в своих маленьких ручках, прячет за спиной, а затем бросает на землю.

Я улыбаюсь озорному взгляду ее темных глаз. С такого расстояния я не могу сказать, карие они или голубые, или смесь того и другого.

Как только она заканчивает свою миссию по избавлению от вуали, она наклоняется над девушкой и вытирает ей глаза тыльной стороной своих крошечных ручек.

— Не плачь, Алисия. Она поправится, — говорит маленькая девочка ломким голосом с северным акцентом.

Йоркширский диалект?

— Наша мамочка счастлива на небесах.

Это только заставляет девушку заплакать сильнее, ее рыдания эхом разносятся в воздухе, как неудачная опера.

Значит, они родственницы, а не мать и дочь. Однако разница в возрасте слишком велика. Старшей должно быть не меньше двадцати, если не больше.

Маленькая девочка обхватывает своими крошечными ручками шею девушки и сжимает ее.

— Я люблю тебя, Алисия.

— Я тоже люблю тебя, Клэр.

Девушка, Алисия, успевает сказать между приступами икоты, ее руки прижимают маленькую девочку к груди.

Они остаются так на секунду, прежде чем девочка, Клэр, отстраняется.

— Эй, Алисия. Я собираюсь сделать тебя счастливой.

— Действительно? — Алисия ерошит волосы, на ее губах грустная улыбка. Ее тон и голос более утонченный, чем у девочки, что намекает на более утонченное воспитание. — Как?

— Я буду танцевать для тебя. — она показывает большим пальцем на себя. — Я лучшая танцовщица в городе.

— Верно.

— Да. Верно. — она хватает сестру за запястье. — Давай, дай я тебе покажу. Не здесь, потому что я не хочу, чтобы призраки видели.

— Хорошо, хорошо.

Алисия, пошатываясь, поднимается на ноги и следует за девочкой. Клэр осторожно оглядывается, и я думаю, что на могилу, но потом она пинает что-то на земле. Вуаль — она пытается спрятать ее.

Ее глаза встречаются с моими, и она замирает. Цвет ее радужек голубой, глубокий, темный, как неоткрытое дно океанов. Озорная улыбка растягивает ее губы, когда она прикладывает к ним указательный палец.

Я подмигиваю ей, и ее улыбка становится шире, прежде чем сестра уводит ее с глаз долой.

После их ухода, я сокращаю расстояние до могилы, которую они посещали. Улыбаясь, я приседаю и беру крошечную вуаль, наполовину зарытую в землю. Моя улыбка исчезает, когда я читаю имя на надгробии.

Леди Бриджит Стерлинг

Любимая Жена и Мать.

Я не мог пропустить это имя, даже если бы захотел. Она была женой Лорда Стерлинга — того самого, который не так давно покончил с собой.

Мой взгляд скользит по тропинке, по которой ушли две девушки. Одна из них — Алисия Стерлинг, единственный отпрыск, который когда-либо был у Лорда Стерлинга.

В таком случае, кем была та девочка? Она называла леди Бриджит своей матерью, так может, она незаконнорожденная? Северный акцент вписывается в эту теорию, если бы у Бриджит был любовник на Севере.

Впрочем, она не имеет значения. Тот, в ком течет кровь Лорда Стерлинга, имеет значения.

Алисия.

Я запоминаю это имя на будущее, засовываю вуаль в карман и присоединяюсь к похоронам моей матери.

Люди повсюду, как мухи, с опущенными головами. Некоторые шмыгают носом, другие изображают сочувствие, которого не испытывают.

Я останавливаюсь на сцене передо мной. Джеймс похлопывает по спине моего застывшего отца, чье лицо бледнее, чем кожа матери, когда она покоится в своем гробу.

Сделав глубокий вдох, я присоединяюсь к ним, стоя по другую сторону от отца. У Грегори Кинга стройное телосложение, и с годами его волосы медленно лысеют. Его серые глаза и прямой нос единственное, что у него общего со мной и Джеймсом.

Мой старший брат выше меня ростом, с широкими плечами регбиста и соответствующим телосложением. У него также есть очаровательное присутствие, которое мгновенно делает его более доступным из нас двоих, хотя я на три года моложе.

— Ты опоздал, — шипит мне мой брат вполголоса. — Они закрыли ее гроб.

— Теперь я здесь.

Не то чтобы я хотел попрощаться. Я уже сделал это в больнице, потом поцеловал ее в лоб и снова накрыл простыней.

Я не знаю, как сказать «прощай». Не тогда, когда дедушка скончался, и уж точно не сейчас.

— Ну, ты мог бы прийти раньше, — огрызается Джеймс.

— Или я мог бы просто прийти сейчас.

— Не ссорьтесь при своей матери. Вы же знаете, что она это терпеть не может, — выговаривает отец, не отрывая глаз от гроба, когда его поглощает земля, пока священник произносит несколько слов.

Прах к праху.

Иронично.

Начало это всегда конец, не так ли?

Мы остаемся еще надолго после того, как она окажется на глубине шести метров. Все медленно выражают свои соболезнования и уходят. Достаточно скоро нас останется только трое.

Во всяком случае, то, что осталось от семьи Кинг.

Итан говорит, что подождет нас у машины. Я готов отправиться домой и начать принимать меры по тому, как нам следует действовать дальше.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь высказать эту мысль, мужчина в полосатом костюме идет к нам, будто ему принадлежит кладбище и все проклятые души на нем.

Лорд Стерлинг.

И Джеймс, и отец напрягаются от его взгляда, но я пристально смотрю на него, мой разум заполнен всеми способами, которыми я собираюсь уничтожить этого ублюдка.

— Я опоздал, — говорит он со своим чрезмерно шикарным акцентом. — Я не мог не попрощаться с Анной.

— Уходи, — рычит на него Джеймс.

— Общественная собственность. — он смотрит на отца свысока. — Может, теперь она поймет, что совершила ошибку, выбрав тебя.

— Отвали. — Джеймс начинает толкать его, но отец останавливает его.

— Ничего не поделаешь. На самом деле... — он ухмыляется, обнажая неровные зубы. — Вам следует ожидать визита из банка через несколько дней. Я конфискую дом, который ты так любишь, Грегори. Возможно, я все еще смогу учуять в нем запах Анны.

Теперь моя очередь возвышаться над крошечной круглой фигурой Лорда.

— Я уничтожу каждую косточку в твоем теле, прежде чем ты сможешь это сделать.

— Покажи мне, что у тебя есть. Хотя я уверен, что не так уж много. — он крестится на могиле матери. — Покойся с миром, Анна.

И с этими словами он уходит.

Я продолжаю смотреть ему в спину, когда он исчезает. Ублюдок. Я разрушу его и все, чем он когда-либо дорожил. Меня не волнует, его ли это дом, его бизнес или даже его чертова семья.

Я уничтожу его.

Позади меня раздается глухой удар, когда что-то большое падает на землю. Я замираю, мое дыхание на секунду прерывается.

— Отец! — голос Джеймса гремит на пустом кладбище.

Я оборачиваюсь, и жизнь, какой я ее знаю, заканчивается.

Мой отец лежит на земле, держась за сердце, лицо посинело, и он не дышит.

Пока Джеймс кричит, ругается и безуспешно пытается вернуть его обратно к жизни, я клянусь в одном.

Лорд Стерлинг будет уничтожен самым уродливым из возможных способов.

Все, что ему дорого, будет отнято, точно так же, как все было отнято у меня.

Он покончил с моей семьей, и я покончу с его.

Или с тем, что от неё осталось.

Глава 2

Джонатан

Настоящее

Когда случается что-то плохое, я чувствую это заранее.

Это одно из дополнительных чувств, которыми я обладаю, помимо прогнозирования денежного дохода и стоимости международных рынков.

Никто не поверил мне, когда я сказал им десятилетия назад, что китайцы и русские это будущее. Именно по этой причине у меня самые сильные партнеры в указанных странах.

В тот момент, когда я покинул компанию, я почувствовал, что что-то не так. Я проверил Леви и Эйдена — проверяя, я имею в виду, Харрис подтвердил, что мой сын был на занятиях в университете, а мой племянник на футбольной тренировке.

Да, у меня есть люди, которые следят за моими наследниками, обеспечивая их безопасность. Я всегда защищал их, с тех пор как они были маленькими. Я потерял достаточно членов семьи на всю жизнь, и меня больше не застанут врасплох.

Я вхожу в тихий дом. Его устрашающе спокойная атмосфера почти как на кладбище того дня, как раз в тот момент, когда у моего отца произошла остановка сердца и он скончался. В день похорон матери.

Он умер от тоски, от страха потерять этот дом, оставленный ему отцом, и последнее напоминание о присутствии матери.

Персидские ковры простираются в моем поле зрения, а полы из греческого мрамора сияют под ногами. Сводчатые потолки и украшения ручной работы, украшающие вход и остальные двери дома, были не тем, что мы могли себе позволить, когда были живы мои родители.

Я сделал это.

Я вернул этому дому его первоначальную славу, когда был жив мой дедушка. Грегори и Джеймс Кинг не защитили семейное наследие, это сделал я.

После того, как все начали сомневаться в нашей позиции, я тот, кто превратил фамилию Кинг во что-то, что люди уважают и о чем говорят вполголоса, либо из-за благоговения, либо из-за страха.

Зайти так далеко было сделано не из-за любезностей или вежливости. Единственная причина, по которой я сижу на троне, заключается в том, что я убил всех, кто смотрит на него, не говоря уже о том, чтобы осмелиться приблизиться.

Я видел, как взрослые мужчины дрожали и чуть не писали в штаны, когда я приобретал их компании. Я заставлял их предъявлять мне иски, просто чтобы я раздавил их в суде и забрал все, что у них есть — и даже больше. У меня были мужчины, предлагавшие мне своих жен и дочерей, если я оставлю их компании в покое, и мне доставляло удовольствие стирать их имена из делового мира.

Компромисс и милосердие это термины, которые я вычеркнул из своего словаря в тот день, когда мой отец упал замертво над свежей могилой моей матери.

Если я чего-то хочу, я это беру. К черту мир и его слабых людей. Если они решили занять позицию, которую я могу исследовать, это именно то, что я делаю.

Если я найду возможность прославить фамилию Кинг, будь прокляты последствия.

Только одно имеет значение: моя семья.

Так какого черта я думаю об Авроре с тех пор, как меня охватило это зловещее чувство?

Она не член семьи. Далеко не так.

Тем не менее, я провожу с ней больше времени, чем когда-либо с Эйденом и Леви.

Ее лицо единственное, перед которым я просыпаюсь каждый день и засыпаю, глядя на него каждую ночь.

Она та, чьи черные пряди я глажу, когда ее зрачки движутся под веками, и ее захватывает кошмар.

Вот когда она наиболее уязвима и не может воздвигнуть свои стены или спрятаться от меня. Я могу увидеть ее обнаженной.

Чем больше я вижу, тем больше мне хочется.

Чем больше я погружаю в нее свои пальцы, тем глубже мне хочется войти.

Возможно, это началось с ее тела, но я хочу вторгнуться в ее разум и покорить его.

Чего не должно было случиться, потому что я ставлю своей миссией не интересоваться никакими другими людьми.

Я не подписывался на то, чтобы быть поглощенным Авророй, и я положу этому конец... рано или поздно.

Я проверяю уведомления на телефоне. Поскольку Харрис, исполнительный директор, и я провели весь день, закрывавшись в моем кабинете, просматривая возможные компании, которые можно было бы добавить в наш арсенал, у меня не было времени отправлять ей случайные электронные письма, которые обычно подразумевают, как я трахну ее ночью.

Кроме того, она единственная, кто хотел свидания, так что я подумал, что она будет той, кто свяжется.

Утром от нее поступил только пропущенный звонок.

Это не сходится, учитывая, что она никогда не звонит мне, когда на работе.

Что-то подсказывает мне, что ее тоже нет дома. В противном случае в зале играла бы какая-нибудь музыка. Она часто так делает, особенно когда рядом ее подруга с черным поясом.

— Ужин, сэр?

Я поднимаю голову от телефона и переключаю свое внимание на Марго. Она стоит, скрестив руки в почтительной позе поверх белого фартука.

— Мы будем есть на улице. — я засовываю телефон обратно в карман. — Ты видела Аврору?

— Она не вернулась домой, сэр.

Ха. Уже больше семи. Она не могла остаться на работе так поздно, тем более что настояла на свидании.

— Если вам ничего не нужно... — она кивает.

— Где Том? — спросил я.

Он приличный дворецкий, но обычно цепляется за ее мантию, ожидая приказа. Я пошлю его в квартиру Авроры, а Мозес отправиться к ней на работу, так как ей больше некуда идти.

Но есть еще семейный ресторан Лейлы. Харрис отправится туда. Ей лучше не проводить время с братьями Лейлы, иначе ночь примет драматический оборот, который закончится отпечатком моей руки на ее заднице.

У меня нет терпимости к другим людям в ее окружении, даже к тем, кому я доверяю, таким как Харрис и Мозес. Не имеет значения, что она давно знает братьев Лейлы, как она любит мне напоминать. Они не пришли в ее жизнь первыми — это сделал я.

— Том выехал по поручению, сэр. Могу ли я что-нибудь сделать от его имени?

— Пусть он найдет меня, как только вернется.

— Да, сэр.

Когда Марго исчезает, я достаю свой телефон и снова звоню Авроре. Она все еще не отвечает.

Я печатаю электронное письмо.

От: Джонатан Кинг

Кому: Аврора Харпер

Тема: Где Ты?

Должен ли я напомнить тебе, кто потребовал свидания сегодня вечером? Мое время — золото, Аврора, так что ответь на чертов звонок.

Как только я нажимаю «Отправить», на экране загорается уведомление о звонке от Харриса.

— Ты как раз вовремя. Я хочу, чтобы ты поехал в...

— У нас ситуация, — обрывает он меня.

Харрис никогда не перебивает меня, а это значит, что все серьезно.

— И?

— Я только что получил информацию после собрания. Максим Гриффин дает интервью впервые с момента своего заточения.

— Что?

Голос Харриса продолжает мрачным тоном:

— Из того, что я увидел, он обвиняет свою дочь, говоря, что ей тоже пора предстать перед судом. Семьи жертв и средства массовой информации подняли шум по этому поводу. Все выглядит не очень хорошо.

Черт!

— Где Аврора? — спросил я.

— Что?

— Она, должно быть, видела это, и именно поэтому она исчезла. Найди ее. Живо.

Я направляюсь к выходу. Мозес выходит из машины, но когда видит выражение моего лица, он садится обратно.

— Я свяжусь со своими людьми. Дайте мне десять минут.

— У тебя пять, Харрис. Мне, блядь, все равно, что тебе придется сделать, чтобы найти ее. Мне нужно, чтобы местоположение было немедленно отправлено Мозесу. — я вешаю трубку, не услышав его ответа.

Ни за что на свете я не позволю ей сейчас ускользнуть между моими пальцами.

Аврора Харпер продала свою душу дьяволу. Само собой разумеется, что она никогда не сможет сбежать от меня.

Глава 3

Аврора

Исчезнуть не так-то просто.

Я пробовала это раньше, и это все равно что выдергивать собственные зубы изо рта. Дело не в том, чтобы сменить имя и стать блондинкой на несколько лет. Дело не в том, чтобы подстричь волосы и выбрать другой стиль одежды. Дело даже не в том, чтобы избавиться от северного акцента.

Это самые простые части исчезновения. Все остальное, что трудно изменить, это проблема.

Речь идет об изменении моей походки, чтобы люди не узнавали меня издалека.

Это значит заставить себя стать правшой после шестнадцати лет жизни левшой. Вот почему мой почерк — ужасен, и когда я устаю, я снова переключаюсь на левую руку, не осознавая этого.

Это мешает мне есть ту еду, которая мне нравится больше всего, чтобы меня не узнали по ней. Со временем я вообще потеряла всякую радость от еды, и это стало рутиной.

Речь идет об уничтожениях моих привычек и всего, что я привыкла считать само собой разумеющимся, один за другим, черт возьми.

Исчезновение это возрождение.

Когда я впервые избежала программы защиты свидетелей, я продолжала смотреть через плечо и заглядывать под кровать, на которой спала. Я обыскивала шкафы и устанавливала три замка на двери. Я никогда не спала с открытым окном, даже если это означало утонуть в собственном поту из-за летней жары. В течение нескольких месяцев я переезжала из одного мотеля в другой и заметала следы на случай, если кто-нибудь следил за мной.

Я перестала быть Клариссой и оставила все, что касалось ее жизни, позади. Я перестала верить в супергероев и в любовь. Я перестала танцевать и петь в душе.

Я перестала жить.

Поэтому, когда я снова оказываюсь на месте своего перерождения, я не удивляюсь.

После просмотра фрагмента папиного интервью, нападения Сары и прослушивания сообщения, оставленного Алисией о ее собственной смерти, у меня не было настоящего присутствия духа, чтобы думать.

Я все еще не могу.

Мои пальцы дрожат, колени, губы и ладони покалывает. Я не останавливалась, чтобы сходить в туалет, и всю четырехчасовую поездку до этого места выжила на бутылке воды.

Я вернулась туда, где родилась и переродилась.

В коттедж посреди леса.

Место убийства отца.

В Интернете есть статьи о том, что это место населено привидениями, и многие любопытные подростки снимают себя внутри него, чтобы доказать, что они бесстрашны.

Несколько лет назад я отказалась от права собственности на наш дом в городе. Я передала его благотворительной ассоциации, и теперь они используют его как центр для детей-инвалидов. Я попросила своего адвоката сделать все возможное, чтобы никто не узнал, что за этим стою я.

Однако я не отказалась от этого коттеджа. Для начала, на самом деле он не так уж много стоит, и, как и тогда, будто часть моей души все еще заперта там, вместе с телами тех мертвых женщин.

Снаружи темно, если не считать серебряной луны. Ее призрачные пальцы ползут между неподвижными ветвями и безмолвной черной землей. Тишина, как на кладбище, долгая и оглушительная в своей непрерывной тишине.

Дрожь пробегает у меня по спине, когда я смотрю на место, где многие погибли, не будучи услышанными. Пахнет смертью от каждого камешка и каждого дерева. С неба и ночи. Они являются свидетелями того времени, когда все началось и закончилось.

Лунный свет отбрасывает тусклый серебристый свет на старую архитектуру, которую папа построил своими руками. Он так хорошо обращался с ними, со своими руками.

Он знал, как свернуть шею, а потом приготовить мне завтрак. Он знал, как ставить ловушки для беспомощных животных, а затем расчесывать мне волосы, словно он был самым любящим отцом на земле.

Прошло одиннадцать лет, но это почти так же, как если бы я только вчера видела, как папа тащил мертвую женщину по земле.

Время... неизмеримо в этом месте. У него есть свои собственные показатели и свои собственные призрачные воспоминания.

Прошло несколько часов с тех пор, как я приехала, но я не выходила из своей машины. Мои пальцы продолжают водить по часам взад и вперед, будто это наполнит меня необходимой смелостью. Я сказала себе, что выйду, когда смогу контролировать дрожь в конечностях, но этого не произошло.

Моя рука все еще дрожит, когда я открываю дверь и выхожу на улицу. Я иду по следу лунного света, мои нетвердые каблуки хрустят по гальке.

Моя лодыжка пульсирует от боли; я, вероятно, подвернула ее, когда Сара толкнула меня.

Я ковыляю к коттеджу, затем останавливаюсь перед дверью. Потребность уничтожить его — или, еще лучше, сжечь — выходит на передний план в моем мозгу.

Но это не вернет погибших женщин. Это не вернет мою жизнь или все, что я потеряла в тот день.

Я делаю обход и ковыляю за коттедж. Когда я приехала сюда одиннадцать лет назад, это место было обнесено полицейской лентой. Все восемь могил были вскрыты, трупы доставлены на вскрытие, и в конце концов женщины были похоронены с уважением. Однако было найдено только семь трупов, включая женщину, которую я видела в тот день. Она была последним дополнением к папиной коллекции.

Восьмая могила была пуста. Он уже искал кого-нибудь, кто мог бы ее заполнить, и я сообщила раньше, чем он смог сделать то, что хотел.

Сейчас все могилы зарыты. В серебристом лунном свете черная грязь кажется еще темнее. Устрашающе тихая атмосфера не наводит на мысль, что земля была перевернута вверх дном, скрывая убийства.

Я хромаю туда, где, как я помню, должны быть могилы. Одиннадцать лет назад я стояла над каждой из них и произносила их имена. Я извинилась за то, что не освободила их раньше, и пообещала избавиться от всего, что у меня было общего с Максимом Гриффином. Имя, привычки — все, вплоть до любого вида пищи, которую мы когда-либо ели. Вот почему я теперь почти ничего не ем.

Сейчас я делаю то же самое. Мои конечности с трудом удерживают меня на ногах, когда я останавливаюсь над первой могилой и говорю низким, ломким тоном:

— Прости, Марисса Лойд. Я не знала тебя, но я знаю, что у тебя было впереди блестящее будущее. Мне так жаль, что он заставляет тебя перевернуться в твоей новой могиле, давая это интервью. Если кто-то и должен быть похоронен здесь, так это он.

Я тащу свою вывихнутую лодыжку к следующей могиле, и следующей, и следующей. К тому времени, как я произношу все их имена, усталость действует на мои нервные окончания, и я почти готова упасть в обморок.

Быть здесь — все равно что заново переживать прошлое и позволять ему проникать в поры моей кожи.

Я никогда не забывала имен жертв. Марисса, Жизель, Кэролайн, Селена, Мари-Джейн, Хоуп и Нора.

Они запечатлелись в моем сознании, как несмываемые чернила.

Возможно, я смогу забыть свое собственное имя, но я никогда не забуду имена беззащитных женщин, которых мой отец похоронил в безымянных могилах, будто они были никем, стирая их существование.

Мои ноги останавливаются перед восьмой могилой, и мое сердце колотится, когда иглы впиваются в кожу.

Она вырыта. Могила, которая должна быть закопана, как и все остальные, вырыта.

О, черт.

О, дерьмо.

Почему... почему она вырыта? Этого не должно быть. Это как одиннадцать лет назад, когда...

Позади меня раздается шорох, и я оборачиваюсь.

Но уже слишком поздно.

Последнее, что я вижу, это черная маска, прежде чем что-то врезается мне в лицо.

Я падаю навзничь в могилу.

Как тогда. Прямо как тогда, когда меня чуть не похоронили заживо.

Возможно, в тот раз мне и удалось бы сбежать, но сейчас все по-другому.

Наконец-то все кончено.

Мир темнеет, когда слеза скатывается по моей щеке.

Почему, папочка? Просто почему?

Глава 4

Аврора

11 лет назад

Пот струится у меня по спине, когда я переступаю через желтые знаки.

Фонарик, который я крепко сжимаю в руке, очерчивает четкую дорожку на черной грязи. Отдаленное уханье совы эхом отдается в безмолвной ночи.

Прошло несколько месяцев с момента обнаружения убийств, поэтому полиция в конце концов усилила охрану места преступления. В настоящее время здесь почти ничего не произошло.

Почти.

Теперь, когда Максима Гриффина приговорили провести остаток жизни в тюрьме, а семьи жертв смогли должным образом похоронить их, здесь ничего не осталось.

Ничего, кроме желтой ленты «Не Пересекать».

Я пересекаю ее не потому, что склонна нарушать правила, а потому, что если я не сделаю этого сейчас, то не смогу в будущем.

Мои волосы прилипают к лицу под бейсболкой, которую я использую, скрывая свою личность. Я пересаживалась с одного автобуса на другой, чтобы наконец добраться до этого места, где я сейчас нахожусь.

Несколько сотен фунтов, которые у меня есть из моих сбережений, позволят мне снять номер в мотеле и купить билет на самолет, чтобы я могла вылететь за пределы Англии. Впрочем, недалеко. Возможно, Северная Ирландия или Скотланд. Поскольку мне скоро исполнится семнадцать, мне придется придумать способ подделать новую личность, которую мне дали в рамках программы защиты свидетелей.

Я разберусь с этим. Мне придётся. Это единственный способ, которым я смогу избежать ада, в котором я жила последние пару месяцев.

Это единственный способ, которым я смогу начать все сначала.

Я закутываюсь в пальто, когда меня пробирает дрожь, и крепче сжимаю фонарик. Могилы, в которых папа похоронил женщин, все еще открыты.

Слезы текут по моим щекам, когда я разговариваю с ними и извиняюсь, как и перед их семьями.

Это все, что я делала во время испытаний — извинялась. Сколько бы я ни делала это, мне кажется, что этого недостаточно.

Иногда, когда они бьют или бросают в меня оскорбления, где-то в моем мозгу я чувствую, что заслуживаю этого. Я та, кто улыбалась, смеялась и танцевала с монстром, который оборвал жизни их дочерей, жен и матерей.

Я та, кто не видела дьявола, хотя он был прямо передо мной.

Если бы я поискала раньше, посмотрела, может, я бы это заметила. Может, я могла бы остановить его.

Но сейчас это бесполезно. Все уже сделано, так что все, что я могу сделать, это извиниться.

Когда я добираюсь до пустой могилы, я забрасываю ее землей. Мои шаги подпитываются яростью и несправедливостью, через которые я прошла. Ложь. Дым и зеркала.

— Я ненавижу тебя, папа! — топтание. Удар. — Я так сильно тебя ненавижу! Я бы хотела, чтобы ты убил меня первой. Я бы хотела, чтобы ты никогда не позволял мне увидеть тебя таким. Я бы хотела никогда не быть твоей дочерью.

Мое горло горит от силы слов, но слезы не перестают пропитывать щеки и скатываться в рот, заставляя меня чувствовать привкус соли.

Я запрокидываю голову и смотрю в ночь, точно так же, как в тот день, когда я умоляла, чтобы все это было ложью. Падающая звезда пересекает безлунное небо, и вместо того, чтобы найти в ней красоту, на меня снова накатывает волна горя. Моя сестра любила падающие звезды, но теперь ее больше нет, чтобы наслаждаться ими. Алисия говорила мне загадывать желания всякий раз, когда мы их видели, но я говорила, что они не сбываются, потому что папа никогда не позволял мне верить в иллюзии. Он никогда не позволял мне верить в Деда Мороза, или в призрака, или в Зубную Фею.

Он заставлял меня жить в реальности и говорил, что настоящие монстры страшнее.

Однако он заставил меня поверить в него — моего супергероя без плаща. Затем он выдернул ковер у меня из-под ног и оставил меня в виде этой оболочки человека, у которого ничего нет ни позади, ни передо.

Я больше не знаю, во что верить. Мое собственное самоощущение начинает угасать, и у меня даже нет Алисии, с которой я могла бы поговорить.

Там только Джонатан и Эйден…

Я отчаянно качаю головой при этой мысли. Я не стану вносить свой багаж в жизнь моего племянника. А Джонатан страшный — он, наверное, был бы тем, кто прогнал бы меня.

Когда моя истерика против папы проходит, остается только горький привкус — тот факт, что теперь я действительно сама по себе в этом мире.

Звук хруста листьев эхом отдается у меня за спиной. Сначала я думаю, что это одно из ночных животных, которое бродит здесь, но потом я слышу это снова.

В те дни, когда я охотилась с папой, он научил меня распознавать звуки, издаваемые животными. Мы были замечательными охотниками и могли найти добычу в мгновение ока.

Теперь, когда я знаю, почему он был таким, я хочу выбросить эти воспоминания из головы.

В звуке, доносящемся из кустов, есть что-то неровное. Это немного похоже на... нерешительность.

Конечно, это могло быть животное, но бешеные движения животного следовали бы определенной схеме. Если бы он был напуган, то уже убежал бы. Этот не работает. Это больше похоже на то, что он... преследует. Похоже на то, как мы с папой делали это в прошлом. Во всяком случае, он становится все ближе.

Тень проносится между деревьями со скоростью молнии. Я отступаю назад, мои старые кроссовки хрустят по гальке.

Это не может быть полиция, так как они бы уже поймали меня за незаконное проникновение на место преступления. Или, что еще хуже, отправили меня обратно в программу защиты свидетелей, где я слышала, как офицеры обсуждали меня в неблагоприятном ключе.

Я им не доверяю.

Я никому не доверяю. Точно так же, как папа всегда настаивал, что я не должна никому доверять. Ирония судьбы в том, что сейчас я вернулась к его словам.

Это оставляет только пару других возможностей. Наиболее вероятным из них является то, что это может быть член семьи жертвы. Или, может, один из многих людей, которые сочувствовали жертвам и превратили испытательный срок в кошмар.

Я глубоко и медленно вдыхаю, позволяя своим ушам улавливать их движения. Они за деревом. Но дело в том, что мои уши ненадежны из-за такого количества звона в них.

Подождите. Быть может, мне почудились эти звуки?

В течение нескольких месяцев я не помню, чтобы спала целую ночь. Во-первых, я боялась, что они нападут на меня во сне. Во-вторых, всякий раз, когда я закрываю веки, все, что я вижу, это лица жертв, клейкая лента, пустой взгляд и кровь.

Так много крови.

Лишение сна играет с мозгом. Иногда я беспокоюсь, что либо папа, либо семьи придут за мной. Сегодня это может быть последнее.

Я направляю фонарик в сторону деревьев, где, как я подозреваю, скрывается тень.

— Кто ты такой?

Никакого ответа.

— Если ты хочешь нанести мне удар, выходи. Ты не первый и не последний.

Я горжусь тем, что мои слова звучат ровно и уверенно.

Я чертовски уверена, что сейчас не уверена в себе.

Эти люди и ненависть в их глазах пугают меня. Мне всегда кажется, что они хотят насадить мою голову на палку или хотят, чтобы я была похоронена на глубине шести метров, как те жертвы.

— Я здесь! — мой голос повышается. — Я здесь, так что, если ты хочешь...

Мои слова обрываются, когда тень бежит ко мне со сверхзвуковой скоростью.

Я поднимаю обе руки, чтобы защитить лицо. Вот к чему они стремятся больше всего — к лицу. Словно они хотят стереть все, что напоминает его лицо. В основном глаза. Тот факт, что у меня глаза моего отца, сделал меня таким же монстром, как и он.

Что-то хрустит у меня под грудной клеткой. Сначала я ошеломленно смотрю на него с застывшим выражением лица, не понимая, что произошло.

Затем боль взрывается в моем боку, и горячая жидкость выливается из меня, пропитывая пальто, и когда я поднимаю глаза, то вижу темную фигуру человека в маске, выхватывающего нож. Струйка крови вытекает из раны и капает на темную землю. Тусклый свет моего фонарика делает вид ужасным, даже навязчивым. Кровь почти черная — как у демона.

Не в силах выдержать вес, мои ноги спотыкаются, и я выворачиваю ногу, когда боль распространяется по моим нервным окончаниям и пронзает прямо мой мозг.

А потом я падаю.

Чтобы удержаться от падения, мои пальцы впиваются в его маску, и я тяну, мои ногти царапают его кожу.

Я разглядываю татуировку на его лысой голове сбоку. Дракон.

Он бьет меня по руке, и фонарик выскальзывает из моих дрожащих пальцев. Вскоре я следую за ним. Моя энергия покидает меня, и я падаю назад.

Прямо в восьмую могилу.

Моя голова ударяется о грязь, и металлический привкус наполняет рот, прежде чем из него хлынет кровь.

Темная тень стоит над моей могилой, свет фонарика образует вокруг него ореол. Его руки в черных перчатках лежат друг на друге, кровь на ноже, который он все еще держит, блестит в лунном свете.

Он смотрит на меня так пристально, будто он мой отец, а я одна из жертв, которых он задушил до смерти. Он не двигается, не издает ни звука. Он просто... наблюдает.

Мои глаза закатываются, медленно закрываясь. Последние слова, которые я слышу, принадлежат папе.

Когда я увижу тебя снова, либо я убью тебя, либо ты меня.

Глава 5

Джонатан

Аврора вернулась в свой старый дом.

Не в ее квартиру, а гребаное место, откуда она сбежала подростком для перерождения.

Блядь.

Нам требуется час, чтобы долететь на моем частном самолете из лондонского Хитроу в аэропорт Лидс-Брэдфорд. Час, который мне, блядь, не нужно потерять. И в настоящее время Мозес везет нас прямо к этому дому, что занимает еще тридцать минут, которых у меня нет.

Зачем ей приезжать сюда из всех возможных мест? Если это уловка, чтобы сбежать от меня, то она не знает, с кем имеет дело. Должно быть, она почувствовала, что у нее есть некоторая свобода действий только потому, что провела со мной пару месяцев.

Тот факт, что я объявил ее своей, означает нечто простое — ей не позволено исчезнуть.

Даже если это для того, чтобы встретиться лицом к лицу с ее призраками.

Эта часть все еще не имеет смысла. Учитывая то, как она полностью вычеркнула себя из жизни Максима, ей не следовало возвращаться сюда добровольно.

Как будто она выпотрошила себя собственными руками.

Я точно знаю, что она отказалась от права собственности на свой дом в Лидсе, так какого хрена ей возвращаться?

Ослабляя галстук, я достаю телефон и набираю номер Харриса.

— Что еще у тебя есть на нее с того времени, как она вышла из программы защиты свидетелей?”

Тот период ее жизни все еще как в тумане, и мне нужно выяснить все, что можно узнать об этом. Если она держит это в секрете, значит, произошло что-то важное. Что-то, что она любит держать между собой.

Но вот в чем дело, ей не позволено ничего скрывать от меня, включая ее демонов.

Невозмутимый тон Харриса звучит на линии:

— Я же говорил вам, что она подделала личность и свой возраст, а затем улетела в Скотланд.

— Что именно произошло между окончанием испытаний и Скотландом? Есть время, которое не учитывается. Неделя, если быть точным.

— Это... — кажется, он что-то проверяет. — Неизвестно.

— Так сделай это известным, Харрис. Мне нужен отчет о каждом ее движении с тех пор.

Тот факт, что ей даже удалось подделать личность и сделать себя восемнадцатилетней, уже впечатляет для девушки такого возраста. И не просто какая-нибудь девушка — защищенная. Она не жила на улице и не вела тяжелую жизнь до ареста Максима, так что этот инстинкт самосохранения был бы нелегок для человека с ее прошлым.

Но что-то подсказывает мне, что это еще не все, через что она прошла.

И мне нужно знать о ней все — до мелочей, хорошее, плохое.

Каждую. Чёртову. Вещь.

— Подождите. — с его стороны раздается шелест бумагами. — Ее засняли на камеру видеонаблюдения аптеки недалеко от Брэдфорда за несколько дней до ее поездки в Скотланд.

— Пришли мне отснятый материал.

Я вешаю трубку, и почти сразу же на моем экране загорается видео от Харриса.

На черно-белых кадрах запечатлена девушка, одетая в темную толстовку с капюшоном, ее волосы торчат из-под бейсболки, закрывающей половину лица. Однако я узнаю ее, хотя она и прячется.

Она держится за бок и слегка наклоняется, чтобы стойка выдержала ее вес. Когда к ней обращается сотрудница, Аврора ей что-то говорит.

Поскольку звука нет, я жду, чтобы посмотреть, что она хочет купить. Сотрудница возвращается и кладет какие-то предметы на прилавок. Ставя видео на паузу, я увеличиваю масштаб. Бинты, пузырек с антисептиком и что-то похожее на антибиотики.

Я снова нажимаю «Воспроизвести», и мои подозрения подтверждаются, когда Аврора дрожащими руками протягивает купюру через стойку и практически выбегает оттуда, все еще держась за бок. Затем, у входа, она останавливается и хватается за дверь для равновесия.

Она остается так несколько секунд, согнув спину и обхватив себя рукой за талию, прежде чем поднимает голову и выходит из аптеки. Видео заканчивается тем, что она придерживает дверь для пожилой женщины. Часть лица Авроры попала на камеру, а ее губы... окровавлены.

Она ранена, и, если мои расчеты верны, она сжимает ту же часть правого бока, где есть шрам от ножа и татуировка с закрытым глазом.

Травма была нанесена еще тогда, когда ей было, блядь, шестнадцать. Аврору ударили ножом, и ей пришлось заняться самолечением и, вероятно, наложить на себя швы. Вот почему шрам немного беспорядочный.

Чувство гордости, которое я испытываю за ее силу, заглушается необходимостью уничтожить ублюдка, который посмел поднять на нее руки.

Ну и что с того, что она дочь Максима? Она не он. Это факт, который мне, по-видимому, нужно выжечь в умах людей самым трудным способом.

Машина замедляет ход и останавливается, под шинами хрустит галька перед местом преступления. Это коттедж, где Максим обычно душил женщин клейкой лентой, прежде чем Аврора сообщила о нем.

Ночной воздух холодный и проникает под мой костюм, когда я выхожу. Мозес следует за ним, держа в руке фонарик. Другая его рука на пистолете за поясом.

Он бывший агент разведки и работает одновременно моим водителем и охранником, если это необходимо. Все эти годы он эффективно отгонял нежелательное внимание, и я рассчитываю на его навыки в случае, если что-то случится.

Есть только два человека, которым я доверяю — Харрис и Мозес. Это произошло не случайно, потому что я от природы недоверчив. Я не раз проверял их лояльность коварными методами. Я сделал им предложения через своих деловых партнеров и дал им возможность ударить меня в спину и уйти, но они так и не воспользовались этим. Вот почему они со мной дольше всех.

Я толкаю дверь коттеджа, и мне в лицо ударяет гнилостный запах. Когда Мозес направляет свет внутрь, мы видим трупы крысы и кролика, разложившиеся и почти неузнаваемые, их внутренности вываливаются наружу.

Поскольку Авроры там нет, я жестом приказываю Мозесу следовать за мной за коттедж, туда, где произошло погребение.

Первое, что я замечаю, это черная тень, склонившаяся над могилой в земле. Увидев свет, он вскакивает и бежит в направлении леса.

— Следуй за ним! — я приказываю Мозесу.

Он бросается в бой, его ноги бегут за тенью.

Я включаю фонарик своего телефона и ускоряю шаг к могиле, над которой он примостился. Мое сверхчувственное чутье включается, и я знаю, я просто знаю, что что-то не так.

И действительно, зрелище, которое я вижу в яме, заставляет меня остановиться, моя грудь сжимается.

Аврора лежит на спине в могиле, ее ноги и руки свисают в неудобных позах.

Ее розовое платье сбилось на середине бедер, покрытое грязью и... кровью.

Это по всей ее одежде и полупрозрачной коже. Ее колени исцарапаны, ладони в крови, а губа разбита.

Ее глаза слишком плотно закрыты, будто она терпит боль.

Черт!

Блядь!

Если бы я знал, что она это провернет, я бы приказал охране постоянно следить за ней.

Оставив телефон на краю, я спрыгиваю в могилу и обхватываю ее голову руками. Грязь и засохшая кровь пачкают нежную кожу ее лица.

Тело Авроры дергается в моих объятиях, и она начинает царапаться, биться и отталкивать меня.

Трахните меня. Даже без сознания эта женщина обладает силой воина. Она может защитить себя, и она может сделать это так хорошо. Но это не мешает мне хотеть убрать всю боль, чтобы никто больше не осмеливался приближаться к ней.

Чтобы она больше не нуждалась в защите.

— Я... мне... ж-жаль... — бормочет она. — Т-так ж-жаль… Не... н-делай мне больно… Не...

— Никто больше не причинит тебе вреда, Аврора. Только не в мое гребаное дежурство.

Я провожу пальцем по порезу на ее губе. Тот факт, что она отмечена таким жестоким способом, меня не устраивает.

Меня не устраивает? Это еще мягко сказано. Ярость, пульсирующая во мне, подобна зверю, которого ничто не сдерживает.

Я хочу обрушить ад на мир, который заставил ее извиниться за то, чего она, блядь, не делала. Я хочу уничтожить людей, которые судили ее, не зная ее истории.

Ей было шестнадцать. Всего лишь чертовы шестнадцать, и все же она бросила единственную семью, которая у нее была, потому что верит в справедливость превыше всего остального.

Никому, и я имею в виду, никому, блядь, не позволено обращаться с ней так, будто она виновна в этом.

Мозес возвращается один, нахмурив брови.

— Я потерял его, сэр. Он... кажется, хорошо знает эту местность.

Я беру Аврору на руки, и она хнычет, губы ее дрожат. Должно быть, ей снится очередной кошмар. Именно тогда она наиболее уязвима, и ее стены рушатся одна за другой. Когда кошмары настигли ее, когда она спала в моих объятиях, она держалась за меня, ее ногти впивались в мою грудь, будто в поисках якоря, которого у нее никогда не было.

Тот факт, что она всю свою жизнь была одиночкой, так похож на меня. Разница лишь в том, что я использовал это, чтобы подняться, в то время как ей пришлось бежать. Ей приходилось страдать молча, в том числе и во время сна.

Достаточно скоро я заставлю все ее кошмары исчезнуть, даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Позвони Харрису, — говорю я Мозесу. — Нам нужно организовать подпольную встречу.

Если ублюдок, который напал на нее сегодня — а я предполагаю, что это тот же человек, который ударил ее ножом одиннадцать лет назад, — думает, что сможет убежать от меня, он понятия не имеет, с кем он имеет дело.

Он может обмануть саму судьбу, но он никогда не сможет обмануть меня.

Я найду подонка, который сделал это с ней, и буду наслаждаться тем, что покончу с его жизнью как можно медленнее.

Аврора моя, и я принесу хаос в мир, защищая то, что, черт возьми, принадлежит мне.

Глава 6

Аврора

Мясистые пальцы обхватывают меня за талию и тащат по грязи. Черная, безжалостная грязь.

Теперь моя очередь.

Я умру сегодня.

Но... почему? Что я сделала?

Я пытаюсь бороться, извиваться, кричать, но ни один мускул в моем теле не двигается. Я заперта в собственной шкуре, откуда не доносится ни звука.

Пока меня тащат, моя голова ударяется о твердую землю.

Он здесь.

Не имеет значения, что я не могу его видеть. Я без сомнения знаю, что он вернулся за мной, и на этот раз он меня не отпустит. На этот раз со мной абсолютно покончено.

— Аврора...

Этот голос.

Мои мышцы расслабляются в грязи, когда он просачивается через мои уши. Это не папа. Это... чей-то другой голос.

Чей-то, о ком я не должна думать, но остаток моей энергии устремляется на поверхность, чтобы я могла узнать его.

В этом голосе что-то есть. Его присутствие и вся его аура.

Является ли он иллюзией?

Мои плечи трясутся.

— Аврора!

Я вздрагиваю, попадая в тиски бодрствования. Мои глаза резко открываются, и на мгновение я застываю. Я в этой могиле, и теперь меня похоронят заживо. Я буду…

Мои глаза встречаются со стальным взглядом, к которому я привыкла за последние пару месяцев. Его серый цвет сейчас более суров и не подлежит обсуждению, только, похоже, он направлен не на меня.

Джонатан запускает пальцы в мои волосы, откидывая их назад, и мне почти хочется замурлыкать, как котенку.

Я не в этой могиле. Я и близко не нахожусь к этому месту. После моей жизни нет черной тени.

Все... кончено.

Чувство облегчения накрывает меня успокаивающей волной, и я борюсь с желанием закрыть глаза и погрузиться в прикосновения Джонатана.

Оно успокаивающее и нежное, и я точно знаю, что нежность ему совсем не свойственна, так что я должна впитывать этот момент как можно больше.

Расслабляясь на знакомом матрасе своей кровати, я осматриваю остальную часть комнаты — мягкие занавески и большую лампу на прикроватном столике. Я стараюсь не думать о том факте, что он привел меня в мою комнату, а не в свою. В конце концов, ему нужно наказание, чтобы позволить мне войти туда.

— Ты в порядке? — спрашивает он своим деловым тоном.

Требуется все мое мужество, чтобы не насмехаться. Только Джонатан мог бы спросить, все ли с тобой в порядке, будучи авторитетным.

Все еще не обретя дар речи, я киваю.

— Ты не выглядишь, что ты в порядке.

Поглаживание прекращается, и я стону, прежде чем успеваю взять себя в руки.

Джонатан сидит на моей кровати, его большое тело нависает над моим маленьким, одновременно как утешение и угроза. Смешанные сигналы вызывают у меня резкую боль, но я не успеваю подумать об этом, когда он достает небольшую аптечку первой помощи с прикроватной тумбочки.

Он прикасается пальцем к моим губам, и я вздрагиваю, когда его кожа соприкасается с моим порезом.

— Я замазал царапины на твоем колене и ладонях. Я собирался нанести мазь на твою губу, когда ты проснешься.

Конечно же, на моих ладонях маленькие пластыри. Поскольку одеяло натянуто до шеи, я заглядываю под него. Первое, что я замечаю, наряду с пластырем на колене, это то, что я одета в ночнушку.

— Ты…ты меня переодел?

Мой голос немного хриплый, немного слабый, но это не то, чего я не ожидала.

— Кто еще мог? — выражение его лица остается неизменным, когда он наносит мазь на ватный тампон. — Нет ничего, чего бы я не видел раньше.

Я сжимаю губы, прежде чем начать спорить, что я была без сознания, и я ненавижу то, что не пришла в себя, чтобы смотреть, как он раздевал меня.

Черт. Со мной определенно что-то не так.

Джонатан смазывает мазью мою порезанную губу, и я морщусь от укола боли. И все же я остаюсь совершенно неподвижной, боясь, что любое нежелательное движение испортит этот момент.

Видя нежную сторону Джонатана, я всегда глубоко поражаюсь. Это все равно что наблюдать за проходящим единорогом, и мне нужно впитать это в себя. Может, в следующий раз я смогу снять это на пленку и посмотреть тайно или что-то в этом роде.

Закончив, он проводит кончиками пальцев под порезом, так что почти касается моих губ, но не совсем. Я втягиваю воздух, когда мурашки начинают войну на моей коже, под одеялом и под одеждой.

Он убирает руку быстрее, чем я хочу, и складывает мазь и вату обратно в аптечку первой помощи. Ощущение странное. Я имею в виду, не быть тронутой им.

Не то чтобы я когда-либо привыкала к прикосновениям, но с тех пор, как он ворвался в мой мир, я начала воспринимать это как данность. Странно, что он рядом со мной, его древесный, пряный мужской аромат окутывает меня, но он не прикасается ко мне.

Я хочу схватить его руку и снова положить ее себе на лицо или снова заснуть с той же рукой на талии.

Однако в глубине моей головы есть что-то, что останавливает меня. Понятия не имею, что — мне кажется, что я чего-то не понимаю.

Но что?

— Сейчас. — он поднимает голову, его безжалостный взгляд останавливается на мне и держит меня, как тиски. — Скажи мне, какого черта ты вернулась в Лидс.

Мои губы дрожат, когда воспоминания ударяют меня в пустоту сердца.

Интервью. Нападение Сары. Сообщение Алисии…

Мои глаза расширяются, когда я смотрю на Джонатана с выражением, которое, я уверена, выглядит как выражение ужаса.

Джонатан отравлял меня, Клэр.

Я вскакиваю в сидячее положение, и мои плечи ударяются о спинку кровати, когда я подтягиваю колени и натягиваю простыню до шеи. Я почти готова сделать все, чтобы хоть как-то дистанцироваться от него.

О, Боже.

Вот почему я уехала. Вот почему меня не должны были найти. Даже нападение меркнет по сравнению с мужчиной, сидящим на моей кровати. Мужчина, которому я охотно отдала свое тело и была в процессе того, чтобы отдать больше, чем это. Я, блядь, договорилась о том, чтобы проникнуть в его броню.

По крайней мере, атака была прямой. Черная тень была кем-то, кто чувствовал себя обиженным моим отцом и вымещал это на мне.

Это, однако?

Этот человек подавал мне сигналы безопасности, и независимо от того, насколько это было ужасно и неправильно, я начала верить в Джонатана Кинга. Я даже начала верить, что смогу каким-то образом открыть его эмоциональное хранилище.

Насколько наивной я могу быть?

Он убил мою сестру.

Осознание этого обрушивается на меня, как гроза, как в тот день, когда я упала на колени посреди дороги, пытаясь дышать сквозь слезы.

Но на этот раз я не утруждаю себя тем, чтобы поднять глаза и попросить, чтобы все это закончилось. Этого не произойдет.

Это реальность, с которой мне приходится сталкиваться. Тот факт, что мужчина, которому я отдавалась каждый день, убийца моей сестры.

Что мешает ему убить и тебя тоже?

Дрожь сводит мои плечи вместе, и пот покрывает кожу, заставляя ночнушку прилипать к моей плоти.

— Что с тобой не так? — Джонатан морщит лоб.

Его красивое лицо исказилось в неодобрении. Это лицо дьявола. Совсем как у папы.

— Н-ничего.

Если он знает, что творится у меня в голове, он прикончит меня скорее раньше, чем позже. Мне нужно быть такой же умной в своем выживании, как и всегда.

— Это не похоже ни на что, Аврора.

— Ничего.

Он хватает меня за лодыжку, и я вскрикиваю, когда падаю, моя спина соприкасается с мягким матрасом. Я распластана перед его дикими глазами, когда он кладет руку мне на лицо и говорит низким, леденящим тоном:

— Лучшие противники пытались обмануть меня, и всегда терпели неудачу. Так как насчет того, чтобы ты сказала мне, какого черта ты только что сбежала от меня?

Потребность бороться с ним пульсирует во мне, как вторая натура. Инстинкт самосохранения, который был моим способом действий с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, пробивается на поверхность. Однако я не действую в соответствии с этим по двум простым причинам. Первое: Джонатан легко одолеет меня. Второе: я ранена, и драться было бы самым глупым шагом.

По уму. Я должна быть умной.

— Я... мне просто нужно отдохнуть.

— Попробуй еще раз, дикарка. — его голос звучит отрывисто и свирепо.

Он знает, что я лгу ему, и, честно говоря, я понятия не имею, как обмануть такого человека, как Джонатан, и возможно ли это сделать.

Все, что я знаю, это то, что он должен держаться от меня хрен подальше. Я не закончу так, как Алисия. Я не позволю ему высосать из меня жизнь, а потом в конце концов убить меня.

Я сбежала от одного из самых известных серийных убийц, и я также могу сбежать от него.

Смягчая свой тон, я говорю:

— Я действительно просто хочу спать. Я устала.

Его костяшки пальцев касаются моего лба, и я втягиваю воздух сквозь зубы и выдыхаю через нос.

К моему ужасу, не из-за страха. Далеко не так. Мое тело не получило памятку о том, что Джонатан представляет реальную опасность для моей жизни, и мне нужно держаться от него подальше. Мою дурацкую кожу все еще покалывает, как и каждый раз, когда он прикасается ко мне. Я все еще попадаю на его орбиту, будто это единственное место, где я могу быть.

Между его бровями медленно образуется морщинка. То ли из-за беспокойства, то ли из-за того, что он не одобряет выражение моего лица, я не знаю. Это может быть и то, и другое.

— У тебя лёгкая температура, но таблетка скоро подействует.

— К-какая таблетка?

О боже мой. Он уже начал меня травить?

— Обезболивающие. Семейный врач приходил осмотреть тебя ранее и прописал это. Он также сказал, что синяк у тебя на затылке несерьезен и со временем пройдёт.

Теперь, когда он упомянул об этом, что-то покалывает у меня под волосами на затылке. Это тогда, когда меня ударили, но я забыла обо всем этом. По сравнению с реальной опасностью, нависшей надо мной, синяк даже не замечается.

Печально ли, что я считаю нападение менее опасным, чем эта ситуация? Возможно, но мой мозг был натренирован на выживание, поэтому непосредственная опасность всегда привлекает мое внимание в первую очередь.

— Могу я поспать? Должно быть, уже поздно, верно?

— Три часа утра.

— Ты привел доктора так поздно?

— Это его работа, и он знал о моих требованиях, когда согласился стать семейным врачом.

— Есть ли кто-нибудь, кого ты считаешь человеком вместо того, что ты покупаешь?

Я не знаю, почему я задала этот вопрос, когда мое главное внимание должно быть направлено на то, чтобы выпроводить его отсюда к чертовой матери.

— Ты.

Это слово, хотя и произнесенное спокойно, воспламеняет каждую частичку меня. Не только мои щеки и грудь, но и то, что громко колотится внутри этой груди.

— Ты уже купил меня, — бормочу я.

— Я тоже так подумал. Оказывается, это далеко от истины.

Он выпрямляется, и я ненавижу то, как я оплакиваю потерю его близости и то, как я цепляюсь за его воздушный, чувственный аромат.

Со временем все это пройдет. Я должна в это верить.

— Ложись спать. — его голос успокаивающий, теплый. Наверное, это самое теплое, что я от него слышала. — Я останусь здесь.

— Нет, тебе не обязательно...

— Я останусь. Никаких переговоров, — обрывает он меня. — Кроме того, ты расскажешь мне, какого ветра ты вернулась в то место.

— Я просто хочу побыть одна.

— Мы все знаем, что случилось в последний раз, когда тебя оставили одну, так что ответ на это — нет.

Черты его лица твердеют, темнея с каждой секундой.

Он засовывает руку в карман, и когда он снова заговаривает, его голос на грани срыва:

— Мысль о том, что этот ублюдок мог бы сделать, если бы мы не пришли вовремя... — он замолкает, будто у него не хватает слов, чтобы описать эту возможность.

Дрожь охватывает меня за горло при мысли о том, что могло случиться. Стала бы я вообще спать здесь, если бы эта черная тень получила то, что хотел? В прошлом они пытались похоронить меня заживо, так что, возможно, на этот раз они хотели закончить начатое.

Джонатан падает на стул.

— Я останусь.

Дерьмо.

Он действительно такой, и мне действительно нужно бежать. Я не знаю куда, но я разберусь с этим, как только выберусь отсюда.

Я всегда нахожу выход.

Мой разум работает на пределе, пытаясь придумать, как заставить его уйти. Вода и накрытая тарелка с тем, что, как я предполагаю, является супом, стоят на прикроватном столике, так что я не могу попросить ни того, ни другого.

Думай, Аврора, думай!

— Моя подушка, — выпаливаю я.

Джонатан все еще наблюдает за мной с тем пугающим вниманием, которое заставляет меня почувствовать себя так, словно я нахожусь под микроскопом исследователя.

— Что не так с твоей подушкой?

— Я хочу ту, что из твоей комнаты. Эта не мягкая.

— Раньше ты прекрасно на ней спала.

— Это было очень давно. Я на ней больше не сплю. — затем я говорю слегка дерзким тоном, нанося удар ниже пояса: — У меня болит голова.

Это работает.

Он встает, но вместо того, чтобы уйти, наклоняется и касается губами моего лба. Ударная волна охватывает мои конечности, и требуется все, чтобы не растаять. Это... это первый раз, когда он сделал что-то подобное.

В поцелуе в лоб есть непревзойденная интимность — ощущение его губ на моей коже, забота в нем.

Боже. Почему он делает это именно сейчас?

— Я рад, что я оказался там до того, как ты пострадала ещё сильнее. Но это не значит, что я позволю этому повториться. — он выпрямляется с пустым выражением лица. — Я сейчас вернусь.

Я наблюдаю за его удаляющейся фигурой даже после того, как за ним закрывается дверь. Кожа там, где он поцеловал меня, все еще покалывает, горит и посылает мне все неправильные сигналы.

Качая головой, я вскакиваю. Мир начинает наклоняться, но я широко расставляю ноги, пока головокружение медленно не отступает.

У меня нет времени, чтобы тратить его впустую. Джонатан скоро вернется, и я не смогу быть поблизости, когда он вернется.

Поскольку на двери нет замка, любезно предоставленного тираном, я прижимаю к ней кофейный столик. Мои ладони саднит, и кровь пропитывает пластыри, но я не останавливаюсь, пока они прочно не прижаты к двери.

Засовывая ноги в первую попавшуюся пару туфель, я быстро сооружаю веревку из любых простыней, которые могу найти.

Пользоваться входной дверью запрещено. Джонатан относится к тому типу чудаков, у которых в коридорах установлены камеры, и, поскольку я уверена, что за ними все время кто-то наблюдает, нет сомнений, что они меня поймают.

Однако мой балкон выходит в сад, откуда виден задний вход для персонала. Во время моих сеансов слежки я не обнаружила здесь никаких мигающих камер.

Закрепив веревку в ножках кровати и проверив, выдержит ли она мой вес, я бросаю ее вниз. Она не достигает земли, но достаточно близко. Я приму все, что сократит дистанцию моего падения.

Я делаю это не в первый раз. Я сбежала таким образом из многих мотелей. Часто у меня не было денег, чтобы заплатить за ночь, и я ни за что на свете не собиралась спать на улицах или в парках, где кто-нибудь мог найти меня и напасть.

Повзрослев, я посылала этим мотелям чеки, но в то время прыжки со второго и третьего этажей были частью моей повседневной жизни. Я немного отстала от практики, но я могу это сделать.

Дверная ручка поворачивается, и я напрягаюсь.

Он вернулся.

Не то чтобы я не подозревала, что так оно и будет, но, черт возьми, еще слишком рано.

Я должна сделать это сейчас.

— Аврора. Открывай!

Его голос гремит с другой стороны, а затем раздается стук в дверь, когда он пытается ее открыть.

Мой позвоночник выпрямляется, будто он вот-вот сломается.

Сейчас или никогда.

Я хватаю конец веревки и просто прыгаю.

Мои руки и ноги обхватывают простыню смертельной хваткой, когда я медленно соскальзываю на землю. Я не смотрю вниз, потому что это наполнит меня страхом еще большим, чем тот, что уже кружится внутри меня.

Мне требуется больше времени, чем я привыкла в своей миссии, чтобы спуститься по веревке. Отчасти потому, что долбаный особняк Джонатана слишком высок, а отчасти потому, что прошло много времени с тех пор, как я делала это в последний раз.

Мои ладони кричат от боли, простыни пропитаны кровью, а колени горят, когда холодный утренний воздух пробирает меня до костей.

К тому времени, когда я добираюсь до конца, мои ноги свисают вниз, а руки крепко сжимают ее, я знаю, что у меня нет выбора, кроме как прыгнуть.

Это крутой прыжок, и мои ноги будут чертовски болеть. Но если я все сделаю правильно, то не сломаю ни одной кости. С надеждой.

Хотя сломанная кость стоила бы того, если бы это означало, что я выберусь отсюда.

Сделав глубокий вдох, я закрываю глаза и отпускаю.

Вот оно.

Я свободна и жива, и никто не отнимет этого у меня.

Я так, так упорно боролась, чтобы попасть сюда, и если я смогла добраться до этого места, то смогу добраться куда угодно.

Затем, вместо того, чтобы почувствовать острую боль от удара ног о землю, я оказываюсь в стальных объятиях.

Чувство неудачи просачивается прямо под мою грудную клетку и сжимает сердце.

Мое дыхание прерывается, когда я встречаюсь взглядом с яростными серыми глазами Джонатана.

— Увлекательно, Аврора. Действительно, увлекательно.

Глава 7

Аврора

Впервые в жизни мой план побега проваливается еще до того, как начинается.

Когда я смотрю на ярость, исходящую от черт Джонатана, я знаю, я просто знаю, что, черт возьми, я никогда не смогу сбежать.

Я закончу как Алисия.

Буду бродить по коридорам. Меня будут мучать галлюцинации. Меня отравят.

Убьют.

Прилив жизни пробегает по моим бурлящим венам, и я толкаю его в грудь окровавленными ладонями, мои конечности дергаются. Я действую прямо из иррационального гнева и потребности остаться в живых. Моя логическая, стратегическая сторона исчезает — она была убита, когда я не ударилась о землю и не упала обратно в клетку Джонатана.

— Отпусти меня!

Моя борьба бесполезна. Будто он не чувствует моих кулаков на своей рубашке или моих царапин на коже его ключицы. Как будто он ждет, когда мой приступ гнева утихнет и я расслаблюсь.

Я не сделаю этого.

Я извиваюсь, толкаюсь и бью. Я использую все уловки, чтобы вырваться из его безжалостной хватки.

Молчаливое обращение приветствует меня, когда он уносит меня обратно в дом.

Нет, нет…

Моя энергия возрастает, и я дрыгаю ногами в воздухе, пытаясь заставить его ослабить хватку.

Все, что я получаю, это сильное сжатие на внешней стороне бедра. Ой.

Мы проходим мимо статуи Девы Марии, держащей маленького ангела, когда они оба плачут, и меня охватывает страшное предчувствие.

Также осознание.

Эта статуя олицетворяла жизнь Алисии в особняке Кингов. Она плакала, и никто ее не увидел. Она страдала, и никто ей не помог.

Во всяком случае, ее муж и спутник жизни отравили ее. Он убил ее.

Он убил мою сестру.

Злые слезы наполняют мои глаза, когда я толкаю его локтем и царапаю его бок. Я знаю, что это ничего мне не даст с его силой, но пока я могу дышать, я буду бороться.

Я боец. Выжившая. Я зашла так далеко, и я не позволю Джонатану диктовать мне свой конец.

Не имеет значения, что мои ладони продолжают кровоточить. Жжение в конце концов пройдёт, как только я выберусь отсюда.

Марго появляется у входа в длинной ночной рубашке. Должно быть, она встала с постели из-за переполоха.

— Помогите мне, Марго! Помогите! — я кричу во всю глотку.

Она открывает рот, затем закрывает, наблюдая за сценой, будто это из шоу уродов. Я вырываюсь из объятий Джонатана, в то время как его лицо холодное, как камень, словно оно сделано из гребаного гранита.

— Сэр?.. — спрашивает она почти неуверенно.

— Иди обратно спать, Марго, — говорит он ей твердым тоном, который не допускает никаких переговоров, его внимание сосредоточено впереди.

— Нет! — я извиваюсь. — Нееет!

Я оглядываюсь на Марго, надеясь вопреки всякой надежде, что она последует за мной и каким-то образом поможет вырваться из лап тирана.

Она не помогает.

Никто.

Есть только я и он.

К тому времени, как мы добираемся до моей комнаты, моя энергия иссякает, но это не заставляет меня останавливаться. Я не могу остановиться. Если я это сделаю, это будет означать, что я признаю свое поражение, а я бы никогда этого не сделала.

Я ненавижу, как легко Джонатан подавляет меня, сжимая своей большой рукой мое бедро или руку. Меня бесит, что я такая маленькая по сравнению с его фигурой.

Я ненавижу его.

Я так сильно ненавижу его, не только из-за того, что случилось с Алисией, но и потому, что я собиралась внушить ему свое доверие.

Я, блядь, влюблялась в него, и ради чего? Ради предательство. Ради... опустошения.

Как будто мои чувства пойманы в ловушку в состоянии гиперсознания, и разобраться в них почти невозможно.

Все, что я знаю, это то, что мне нужно уйти. Сейчас.

— Ты закончила? — спрашивает он своим замкнутым тоном.

Черты его лица ничего не выражают, и отсутствие реакции, тот факт, что я не могу прочесть за его фасадом, пугает больше, чем если бы он набросился на меня.

Джонатан не из тех, к кому можно относиться легкомысленно, и быть пойманной у него под каблуком означает опасность. Однако это не останавливает мою врожденную потребность бежать.

— Я никогда не закончу. Запри меня снова, и я попытаюсь сбежать, пока, наконец, не сделаю это.

Я бью его еще раз для пущей убедительности.

Он кладет меня на кровать, и я отползаю, как раненое животное.

На самом деле, так оно и есть.

Пластыри, покрывающие мои ладони, пропитаны кровью. Мои колени и губы покалывает, а затылок пульсирует.

Однако это ничто по сравнению с тем, чтобы быть зарезанной, выползти из могилы и наложить на себя швы.

Если я могла вытерпеть это, то смогу вытерпеть и это.

Джонатан стоит перед кроватью, засунув обе руки в карманы, и выглядит как военачальник, берущий пробы у своего военнопленного. На его шее и ключице несколько царапин, а на светло-голубой рубашке пятна крови.

Я стараюсь сдерживать свою ненависть к нему, но мне не нравится причинять боль другим. Это так похоже на моего отца, и я пообещала себе никогда не быть такой, как папа.

Нет.

Я всего лишь защищаюсь, как любое раненое животное, пытающееся убежать. Вполне естественно, что я царапалась, кусалась.

Джонатан смотрит на меня сверху вниз своим высокомерным взглядом. Буря, назревающая в его серых глазах, это сила, с которой нельзя считаться.

— Меры уже приняты, так что ты не сможешь сбежать, и даже если ты это сделаешь, я найду тебя в мгновение ока, Аврора. А теперь, почему бы тебе не перестать валять дурака и не рассказать мне, что за шоу ты устраиваешь.

Я поднимаю подбородок, отказываясь отвечать.

— Не хочешь говорить? Это все?

Джонатан опускает колени на кровать, погружая матрас.

Я стою на своем, встречая его бесчувственные глаза со всей горечью и ненавистью в своих.

Его колени по обе стороны от моих ног, когда он заключает меня в клетку и приподнимает мой подбородок двумя тонкими пальцами, ловя меня в ловушку своими дикими глазами.

В какой-то наивный момент я вообразила, что вижу себя в этих глазах. Это далеко не точно.

Я бы ни за что не смогла этого сделать. Его взгляд мягкий, безжизненный и наполнен только целью причинить боль или добиться, чтобы ему повиновались.

Или и то, и другое.

Его философия заключается в том, что он причинит боль тому, кто ему не подчиняется. Что он заставит их исчезнуть, будто их никогда и не существовало.

Это то, что случилось с Алисией?

Несмотря на мои попытки выровнять дыхание, оно прерывается, и я прямо задыхаюсь, словно только что вернулась из похода.

— Что это был за трюк, Аврора?

— Я хочу уйти, — выпаливаю я.

— Куда?

— Навестить Лейлу.

— В три часа ночи в таком виде?

Я смотрю на себя сверху вниз и понимаю, что на мне только тонкая ночнушка, которая обрисовывает мою грудь и заканчивается выше колен. Я не думала об этом раньше, но теперь я начинаю ощущать неловкость. Мне требуется все, что у меня есть, чтобы говорить полу-нейтральным тоном:

— Она ночная сова. Она не станет возражать.

— Попробуй еще раз.

— Просто отпусти меня, Джонатан!

— Это не так работает. Ты живешь здесь, и это включает в себя соблюдение моих правил. Это значит, что нельзя прыгать со второго гребаного этажа, когда ты ранена. На самом деле, даже если ты цела. Эта чушь больше не повторится.

Гнев в его тоне ударяет по моей коже, как хлыст. Это даже больнее, чем его хватка на моей челюсти.

Он отпускает меня, и я делаю большие глотки воздуха. Это длится недолго, когда он достает аптечку и снимает пластыри с моей ладони. Я вздрагиваю, когда окровавленная ткань срывается с кожи. Несмотря на его смертоносное выражение лица, он не говорит об этом резко, но плоть порезана глубже, чем я ожидала.

— Ты вообще, блядь, думала своей головой? — он неодобрительно разглядывает мои ладони, пропитывая их дезинфицирующим средством.

Жжение заставляет меня впиться зубами в подушечку нижней губы, и я вдыхаю через нос, пока они наконец не становятся чистыми. Видны несколько разрезов, расположенных как по диагонали, так и по горизонтали.

Джонатан накладывает новые пластыри на раны, и я смотрю на него из-под ресниц, мое тело напрягается для следующего режима «сражайся или беги».

У меня было слишком много приливов адреналина для одного дня. Я чувствую, что вот-вот рухну от их силы.

Но это не значит, что я могу приказать своему телу отключиться. Выживание всегда было моим природным даром.

Закончив с моими ладонями, он проверяет мое колено. Похоже, довольный пластырем, он оставляет в покое и отодвигает коробку. Тем не менее, он по-прежнему нависает надо мной, как угроза, его брови все еще сведены вместе, а на лице написано разрушение.

Это как тогда, когда я впервые встретила его. Когда я ему не доверяла. Почему, черт возьми, я думала, что могу ему доверять?

— Что происходит, Аврора?

— Ничего.

— Хочешь сказать мне, что сбежала в гребаный Йоркшир, подверглась нападению, оттолкнула меня, а потом прыгнула на веревке, сделанной из простыней, просто так?

Не найдя, что сказать, я поджимаю губы.

— Я так и думал, — продолжает он, его близость делает со мной дерьмо, которое я не должна чувствовать прямо сейчас.

Какого черта я продолжаю вдыхать его?

И с какой стати я хочу стереть эти царапины у него на шее? Он заслужил их.

Верно?

Он хватает меня за челюсть, почти проглатывая ее в ладони.

— Вот как это будет происходить, Аврора. Ты расскажешь мне правду, и я решу, как поступить с тобой потом.

Я закрываю рот на замок.

— Последний шанс. — его пальцы впиваются в мои щеки. — Тебе не понравится, как я отреагирую, если ты продолжишь эту истерику.

— Единственная правда, которую тебе нужно знать, это то, что я ненавижу тебя.

— Неправильный ответ.

Он толчком отпускает меня, и я снова падаю на локти.

Мое сердце колотится от мрачного обещания в его голосе, и я задерживаю дыхание, ожидая его следующего шага.

Он собирается наказать меня?

Отшлепать?

Я ненавижу, как мои бедра пульсируют при этой мысли. К черту это и к черту его. Я уберусь отсюда при первой же возможности.

Это может занять у меня день или два, или сколько угодно времени, но не похоже, что Джонатан останется рядом со мной навсегда.

Он трудоголик. Наступит утро, и не сомневаюсь, что он уедет, чтобы испортить еще больше жизней. Это будет мой шанс сбежать.

Джонатан стоит перед моей кроватью, снова надевая свою чудовищную маску и засовывая руку в карман.

— Ты останешься в этой комнате, пока не заговоришь.

— Ч-что?

— Ты та, кто выберет, будут ли это часы, дни или недели. — он наклоняет голову набок. — Или даже месяцы.

— Ты не можешь запереть меня здесь. Это похищение!

— Если это то, что ты хочешь назвать этим. — он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается и бросает через плечо: — И не пытайся снова прыгнуть с балкона. Моя охрана окружила периметр.

— Ты не можешь держать меня здесь, Джонатан!

— Тогда, блядь, говори— его угрожающий тон врезается в меня и остается за ним, когда дверь закрывается.

Вот тогда я это и слышу.

Звук того, как у меня отнимают свободу.

Звук закрывающегося замка.

Дерьмо. Блядь.

Я бегу к двери и проверяю дверную ручку, и, конечно же, она заперта.

Пнув, я бегу трусцой к балкону, где все еще висит веревка из простыни, и, конечно же, там стоят двое здоровенных мужчин, одетых в черное.

Мои ноги подводят меня, и я соскальзываю в сидячее положение. Два осознания поразили меня одновременно.

Первое. Я провалила единственный побег, который могла бы совершить отсюда, потому что теперь, когда Джонатан знает о моих намерениях, он позаботится о том, чтобы у меня никогда не было шанса на повторение.

Второе. У меня странное ощущение, что я снова переживаю судьбу Алисии.

Глава 8

Аврора

Я не могу уснуть всю ночь.

Я не могу.

Как будто меня отбросило на одиннадцать лет назад, в те конспиративные квартиры и под стражу в полиции. Мое тело исцарапано, а существование унижено.

Тогда я почти не могла спать, и сейчас то же самое.

Выживание это сука.

В тот момент, когда это начинается, все, на что настроен ваш мозг, это необходимость успокоить его. Чтобы, блядь, выжить.

Игра, в которую я молилась никогда больше не играть, вернулась, и на этот раз я не могу отказаться от программы защиты свидетелей или подделать новую личность.

Я застряла в позолоченной клетке, и если я останусь здесь еще на какое-то время, моя судьба будет такой же, как у Алисии.

Это единственная мысль, которую мой мозг способен вызвать в воображении. Что если я не выберусь отсюда, то умру.

Я провожу долгие рассветные и ранние утренние часы в поисках выхода из комнаты.

Моего телефона здесь нет, я его где-то потеряла. Стационарный телефон занят, а это значит, что Джонатан, должно быть, отключил его. Я оставила свой ноутбук в машине, так что это исключено.

Время от времени я подглядываю за мужчинами через окно на случай, если они поменяют позицию и у меня появится шанс сбежать.

Они этого не делают. Оба остаются стоять там, как статуи.

Не то чтобы я ожидала меньшего от помешанного на контроле Джонатана.

Около восьми утра я сижу в своем шкафу в поисках чего-нибудь, современного устройства или чего-нибудь, с помощью чего я могла бы позвать на помощь.

Дверь открывается, и я вздрагиваю, мое раненое колено ударяется о деревянную панель. Я вздрагиваю, используя другую ногу, чтобы встать прямо, и сгибаю поврежденную.

Джонатан вальсирует внутри, неся поднос с едой и одетый в свой безупречный костюм, будто это обычное утро.

Я не могу сдержать чувства облегчения от того, что его рубашка чистая, а не испачкана кровью, как раньше. Он скрывает большую часть царапин, но есть одна длинная, которая выглядывает из-за края его воротника.

Я сглатываю при виде этого зрелища. Рана покраснела по сравнению с тем, когда я видела ее в последний раз. Не то чтобы я должна сожалеть. Это он удерживает меня против моей воли.

— Ты не спала.

Он ставит поднос на мою косметичку, переворачивает кофейный столик, который я использовала, чтобы заблокировать дверь во время моего неудачного побега, затем сдвигает тарелку.

— У тебя здесь камера или что-то в этом роде?

Я изучаю углы комнаты, потому что не удивлюсь, если он их установил.

— В настоящее время нет. Но это хорошая идея.

Черт возьми, вот я и вкладываю идеи в его испорченную голову. Я прикусываю язык, чтобы не нести чушь. Это только даст ему преимущество больше, чем у него уже есть.

— Садись. — он указывает на диван, наклонив свой высокомерный нос. — Ешь.

— Нет.

— Хочешь, чтобы я запихнул еду тебе в глотку, это все?

— Я хочу, чтобы ты отпустил меня.

— Ты собираешься сесть и поесть, черт возьми, или мне придется это сделать?

Я вздергиваю подбородок и слишком поздно осознаю свою ошибку. Джонатан достигает меня несколькими длинными шагами и перекидывает через плечо, будто я мешок с картошкой. Визг вырывается из меня, когда мир переворачивается с ног на голову, волосы падают до уровня его бедер. Кровь приливает к голове от этого положения, и я бью его по спине снова и снова, не обращая внимания на то, как жалят мои ладони.

— Прекрати это, или это снова вскроет твои раны.

— Тогда отпусти меня. — я бью его еще.

Шлепок.

Я замираю, когда огонь вспыхивает в моей заднице. Мои бедра сжимаются, и я чувствую, как влага покрывает трусики.

Дерьмо. Черт. Нет.

Этого не может быть. Почему, черт возьми, меня это все еще заводит? Мне не следовало этого делать. Он... он собирается причинить мне боль, убить меня. Как он поступил с моей сестрой.

Однако часть моего мозга оцепенела от этого факта, как будто этого не существует. Какая-то часть мозга приводит меня в ужас, потому что этот идиот не думает, что Джонатан когда-нибудь причинит мне боль.

Эта часть не чувствовала никакой угрозы, когда Джонатан вошел в комнату. Во всяком случае, это было нечто совершенно другое, чему я не люблю давать названия.

— Вот так. Хорошая девочка, хотя в последнее время ты так себя не ведешь.

Он медленно опускает меня на диван, и я подскакиваю к краю, стягивая ночнушку вниз, почти разрывая бретельки.

Голова Джонатана наклоняется набок, глаза пожирают мою грудь таким чисто похотливым образом.

— Мне нравится этот вид.

Я в ужасе смотрю вниз и, конечно же, пытаясь прикрыть ноги, обнажаю грудь, и сквозь нее проглядывает твердый розовый сосок. Я позволяю ткани вернуться на место и пристально смотрю на Джонатана, который кажется... слегка разочарованным.

Момент заканчивается, когда он указывает на еду.

— Нет.

— Ты не ела со вчерашнего дня.

Мой желудок урчит, словно соглашаясь с его утверждением. Я игнорирую это и смущение, которое приходит вместе с этим.

— Я не шутил насчет того, чтобы запихнуть это тебе в глотку, Аврора. Ты знаешь, что я могу это сделать, так что не заставляй меня действовать в соответствии с этим.

— Ты не можешь держать меня против моей воли, а затем заставлять меня есть, будто я заключённая, хорошо?

— Ты не заключенная. Ты можешь уйти отсюда в любую секунду, если захочешь, если скажешь мне, что, черт возьми, с тобой не так со вчерашнего вечера. — его голос становится убийственным с каждым словом, и я знаю, что он теряет терпение.

Джонатан и терпение не в лучших отношениях, даже в хорошие дни, не говоря уже о плохих. Он привык получать то, что хочет, одним щелчком пальцев, а теперь, когда это не работает, он будет становиться все более безжалостным с каждым мгновением, когда я буду молчать.

Но, с другой стороны, если я расскажу ему о сообщении, которое прислала мне Алисия, я никогда не выйду отсюда. Это все равно что обвинить его в убийстве, а такой человек, как Джонатан, никому не позволит разбрасываться подобными вещами. Он задушит в мгновение ока.

Забудет о шестимесячной сделке. Заставит меня последовать за моей сестрой, как только сочтет это необходимым.

— Так что это будет? — спрашивает он таким резким тоном. Я ошеломленно смотрю на него. — Еда, Аврора. Ты собираешься есть или нам следует следовать моему плану?

Я пристально смотрю на него, когда беру кусочек тоста. Если я собираюсь выбраться отсюда, мне понадобится вся энергия, поэтому я не откажусь от еды, которая способна придать мне сил.

Мою ладонь щиплет, когда я обхватываю ею хлеб, и немного сгибаю ее, облегчав боль.

Джонатан, кажется, тоже это замечает. Он садится рядом со мной, и я пытаюсь убежать, но я уже на краю. Его бедро касается моего, и я пытаюсь игнорировать тепло или древесный аромат, исходящий от него, будто это его вторая кожа.

Он берет тост у меня из пальцев, намазывает его маслом, как я обычно делаю, затем подносит ко рту. Я пытаюсь выхватить его обратно, но он держит его вне досягаемости.

— Я могу поесть сама.

— Не после того, как ты повредила ладони и снова вскрыла раны.

— Но...

— Перестань быть чертовой упрямицей. Открой рот и ешь.

Я поджимаю губы, снова чувствуя себя ребенком, которому делают выговор. Это чертовски властный тон, клянусь. То, как он набрасывается на это с такой твердостью, всегда действовало мне на нервы.

Решив выбрать свою битву, я медленно открываю и осторожно откусываю тост, не задевая порез на губе. Джонатан также обнаруживает этот факт, так как кладет его обратно на тарелку.

Боже. Есть ли что-нибудь, чего этот человек не замечает? Он так внимателен к деталям, что это безумие.

Он использует нож, чтобы разрезать его на мелкие кусочки, но он не использует вилку, чтобы накормить меня. Нет, он использует руки. Каждый раз, когда он кладет что-то мне в рот, его худые, мужские пальцы царапают кожу, и меня охватывает дрожь.

Как будто мы вернулись в те дни, когда мы вместе завтракали, когда он вызывал у меня один оргазм за другим.

Я ненавижу то, что думаю об этом.

Я ненавижу то, что мне кажется странным не сидеть у него на коленях, как обычно.

Очнись, Аврора.

Еда тает у меня во рту еще до того, как я успеваю как следует прожевать. Мой желудок перестает издавать звуки, когда Джонатан наполняет его всем, что есть на тарелке.

Он продолжает кормить меня, а я продолжаю есть. Я говорю себе, что это для того, чтобы восстановить силы, но каждый раз, когда его пальцы касаются моей кожи, я вздрагиваю.

— Это из-за нападения? — его холодный голос обволакивает меня, как колыбельная.

Что? Колыбельная? Джонатан? Должно быть, это из-за недосыпания. Джонатан и колыбельные настолько далеки друг от друга, насколько это возможно.

Я продолжаю жевать кусочек яйца, давая себе повод промолчать. Мои руки безвольно лежат на коленях, будто они не знают, что делать. Обычно они собирали еду, в то время как пальцы Джонатана были заняты другими частями моего тела.

Равновесие нарушено, и тот факт, что все уже никогда не будет так, как прежде, наполняет меня внезапным чувством горя.

— Или это интервью Максима?

От этого у меня кровь стынет в жилах, и я на секунду перестаю жевать, прежде чем продолжить.

Конечно, Джонатан не упускает это.

— Я предполагаю, что это и то, и другое. — он наклоняет голову набок. — Как ты думаешь, имеешь ли ты право на еще одно перерождение, чтобы избежать этого?

Я крепко сжимаю губы.

— У тебя не может быть перерождения, если ты не закончила первое, Аврора.

Мой голос спокоен, учитывая внутренний беспорядок.

— Что ты знаешь о перерождениях, если родился с серебряной ложкой, свисающей изо рта?

Он усмехается. Джонатан усмехается. Все движение настолько странное, что требуется некоторое время, чтобы запечатлеть его в памяти.

— Если кто-то здесь и родился с серебряной ложкой, так это ты, дикарка. Просто потому, что эту ложку вырвали у тебя изо рта в подростковом возрасте, это не значит, что она не была там всегда. Максим дал тебе все, что ты хотела, не так ли? Ты была его избалованной маленькой принцессой.

— Прекрати это.

— Вот почему ты провалила свое возрождение, Аврора, — продолжает он, словно я не сказала ни слова. — Ты не можешь переродиться, если все еще не можешь выйти из его тени.

— Я не нахожусь в его тени.

— Хотя это выглядит именно так. Что я тебе говорил о том, как он появится снова? Что ему не нравится, когда его забывают. Ты так удивлена, что он тащит тебя с собой? Это его способ отомстить за то, что ты сделала одиннадцать лет назад, и если ты продолжишь давать ему рычаги давления, он без колебаний использует их против тебя.

Его слова имеют эффект стихийного бедствия. Внезапный и разрушительный. Дело не в том, что я раньше не думала об этом таким образом, просто я всегда думала, что смогу сбежать от отца. Что я не живу в тени, которую он отбрасывает на мою жизнь.

Вот почему я изменила все, что мы делали вместе. В какой-то момент я даже перекрасила волосы в блонд, и я ненавижу себя блондинкой. Она была трусихой и воровкой, которая выпрыгивала из номеров мотеля.

— А как насчет тебя? — мой голос ровный, но низкий по громкости.

Он делает паузу, разрезая авокадо. Это тайно становится моей любимой новой едой.

— Меня?

— Если я продолжу давать тебе рычаги давления, не будешь ли ты использовать их и против меня?

— Я не хочу, но я сделаю это, если ты меня вынудишь.

— Я? Заставлю? Ты тот, кто заставляет меня прямо сейчас.

— Говори тише.

— Или что?

— Ты не хочешь знать ответ на это. — он засовывает кусочек авокадо мне в рот, подавляя мой протест. — И я не заставляю тебя. Если бы я это сделал, у тебя не осталось бы выбора, но он у тебя есть.

Я проглатываю, запоминая его вкус. Кто знает, не отнимет ли он у меня эту маленькую роскошь? Джонатан применяет самый садистский тип жестокости. Он заставляет вас привыкать к вещам, а затем выхватывает их, будто их никогда не существовало.

— Это то, что ты говоришь себе, чтобы лучше спать по ночам?

— Я хорошо осознаю, кто и что я такое. Мне не нужно обманывать себя, Аврора. Вот ты себя обманываешь.

— Ч-что?

— Ты ерзаешь и потираешь бедра с тех пор, как я сел рядом с тобой. Не имеет значения, сколько ты говоришь себе, что я тебе не нужен, или что ты не хочешь выходить из этой ситуации. Мы с тобой оба знаем, что твое тело не лжет.

— Это неправда.

Я благодарна, что мой голос не выдает меня.

Джонатан наклоняет голову, и я ожидаю, что он попытается доказать, что я неправа, как он всегда делает.

Нажимать на мои кнопки и укреплять свое превосходство один из его методов контроля, который он без колебаний использует.

Поэтому я удивляюсь, когда он встает.

— Следуй за мной.

— Куда?

— Мне снова перекинуть тебя через плечо?

Я вздрагиваю, не желая чувствовать то, что, черт возьми, я сделала, когда он отшлепал меня по заднице раньше.

Он заходит в ванную, и я останавливаюсь на пороге.

— Ты ждешь приглашения? — спрашивает он отрывистым голосом, его ноздри раздуваются.

— Почему мы здесь?

Он лезет в шкаф и достает еще одну аптечку первой помощи. Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что они у него повсюду. Словно он ожидает пораниться в каждой комнате, в которую входит. Что странно, учитывая, что Джонатан далеко не из тех, кто неуклюж.

Он достает что-то из коробки и закрывает ее.

— Тебе нужно принять душ.

— Я могу сделать это сама.

— Только не с твоими ранами.

Прежде чем я успеваю возразить, он появляется передо мной и обматывает обе мои ладони чем-то вроде пластиковой водонепроницаемой повязки.

Затем опускается на колени, и я на мгновение ошеломлена тем фактом, что Джонатан охотно опускается на колени у моих ног. Это зрелище, которое я никогда не думала, что увижу в своей жизни.

Его пальцы обвязывают похожую пластиковую штуковину вокруг моего колена. Я сопротивляюсь желанию закрыть глаза, когда его кожа задерживается на моей на секунду дольше, чем нужно.

Затем он запускает воду в ванне, и я остаюсь, разрываясь между тем, чтобы убежать обратно в комнату и заставить его преследовать меня — и неизбежно разрушить ту нежную сторону, которую он демонстрирует, — и остаться там.

Он наливает средство для ванны с ароматом яблока, и запах наполняет пространство ванной.

Когда его устраивает температура, он пускает воду. Он поворачивается ко мне лицом, снимает пиджак и галстук, вешает их на вешалку для полотенец и закатывает рукава рубашки выше локтей.

У него почти не видно кожи, но наблюдать, как он обнажает руки, само по себе похоже на порно-шоу. Единственная причина, по которой я не отворачиваюсь, это то, что я отказываюсь сдавать позиции.

По крайней мере, так я себе говорю.

— Сними ночнушку.

Я вздергиваю подбородок и не подчиняюсь. Если я последую его приказу, мне будет казаться, что я соглашаюсь на любое безумие, которое он планирует.

— Если ты хочешь что-то сделать, сделай это сам.

— Что я говорил о таком поведении, Аврора?

Я фыркаю, но звук вскоре исчезает, когда он хватает лямки, его пальцы скользят по моей коже вместе с ними, когда он опускает их вниз по телу.

Уставившись в одну точку в ванной, я притворяюсь, что мою плоть не покалывает, а лицо не горит от одного только его присутствия.

Довольно скоро ночнушка растекается у моих ног. Его взгляд скользит по моей наготе, как будто он видит меня впервые.

Его пальцы гладят мой шрам и татуировку, и что-то в его глазах и то, как его ресницы трепещут на щеке, говорит мне, что он точно знает, как я это получила.

Тяжесть его внимания к этой части меня похожа на переживание того времени, когда я изо всех сил пыталась перейти из одного угла в другой, чтобы добраться до аптеки, купить лекарство и зашить рану.

Это был полный беспорядок, но мне удалось. Однако, когда стало хуже, а не лучше, у меня не было такого человека, как он, который мог бы позаботиться об этом, и тогда я была так невежественна в уходе за собой.

— Ты сама ее зашила. — его большой палец скользит по коже с обманчивой нежностью. — Ты также заработала инфекцию. Должно быть, было больно. У тебя, должно быть, была лихорадка.

— О-откуда ты это знаешь?

— Это тот же самый нападавший, не так ли? — его внимание переключается с моего шрама на мое лицо.

То, как он смотрит на меня, эта сосредоточенность и гнев, который... почему-то кажется направленным не на меня, подавляют меня.

Я отталкиваю его и несусь к ванне. В спешке, чтобы забраться внутрь и спрятать свой шрам и татуировку, я соскальзываю.

Мой крик наполняет ванную, но вместо того, чтобы удариться головой о край, меня удерживает сильная рука.

— Полегче. — в его голосе слышна забота.

Нет, ему должно быть все равно. Он не заботится.

Я плюхаюсь под пузыри, пряча свою наготу от посторонних глаз. Вода прохладная на моей коже, не слишком горячая и не слишком холодная. Это идеальная температура — как обычно.

Джонатан молчит, когда достает шампунь с ароматом яблока и выливает его мне на голову.

Я пытаюсь отвлечься, но то, как его пальцы скользят по моим волосам медленными, размеренными движениями, лишает меня дыхания.

Кажется, его даже не беспокоят упрямые узлы у меня на затылке. Так как у меня длинные волосы, мне всегда трудно их мыть.

И все же он не торопится с узлами, один за другим, пока мои волосы плавно не спадают на спину. Он держит их над водой, когда ополаскивает, затем собирает наверху.

Джонатан не из тех, кто проявляет нежность, так что это определенно не следует воспринимать как должное, когда он это делает.

Но теперь, когда он делает это при таких обстоятельствах, я не знаю, как реагировать. Это уловка? Игра?

Он хватает губку и использует ее, намыливая мое тело. Он не задерживается на моих сосках и едва касается меня между ног. Похоже, его единственное намерение искупать меня. Это все. Я та, кто изо всех сил старается не сомкнуть бедра, когда его пальцы скользят вниз по моему животу.

Принятие ванны заканчивается слишком рано, и он ополаскивает меня, поднимает, затем заворачивает в свежее мягкое полотенце.

Оно слишком грубое для моей разгоряченной кожи. Возможно, он и не прикасался ко мне сексуально, но мое тело уже получило сигналы. Мои соски твердые и заостренные, а сердцевина продолжает чертовски пульсировать.

Прекрати это, черт бы тебя побрал.

Вытирая меня, Джонатан не торопясь проводит полотенцем по моим ноющим соскам. Я чуть не падаю, проглатывая стоны, пытающиеся вырваться наружу.

Искра в его глазах говорит о том, что он точно знает, что делает со мной, и делает это нарочно.

— Ты заговоришь, Аврора. Если мне придется использовать твое тело против тебя, я это сделаю.

Глава 9

Джонатан

Если вы хотите что-то сделать, вам следует испачкать руки.

Я этого не делаю — обычно. У меня нет проблем с давлением на людей законными методами. Мне даже нравится видеть, как они пытаются обратить закон в свою пользу и терпят неудачу.

Закон на стороне сильнейшего. И в этом мире это я.

Однако, когда законные методы не работают, приходит время перейти на другую сторону.

Харрис не смог установить личность нападавшего на Аврору, даже используя информацию, предоставленную ему нашей первоклассной охранной компанией.

Поскольку законопослушная служба безопасности ничего не взяла с собой, я нахожусь в поместье Родсов.

Герцог дома, Тристан Родс, согласился на мое предложение, как и следовало ожидать, учитывая, что я дал ему скидку, которую не предоставил бы никому другому. Его семья возвращается к бизнесу в ближайшем будущем, и ему нужен любой толчок, который он может получить в правильном направлении.

Я готов вступить с ним в выгодное партнерство за то, что он даст мне взамен.

Пока Мозес едет по длинной извилистой дороге, Харрис смотрит в окно, его расчетливый взгляд задерживается на бесчисленных охранниках, расставленных в каждом углу и покрывающих почти каждую поверхность собственности. Их мрачные лица и металл, поблескивающий с боков, намекают на ущерб, который они могут нанести, если решат атаковать.

— Это похоже на дом криминального авторитета, а не герцога. — Харрис смотрит на меня, его планшет лежит у него на коленях впервые за... ну, когда-либо. — Может, нам стоит подумать о других способах.

— Его сходство с резиденцией криминального авторитета вот что делает его полезным. Я больше не стану тратить время впустую.

Человек, который, блядь, пырнул ножом Аврору, рано или поздно встанет перед ней на колени.

Харрис листает свой планшет.

— Хорошо, давайте еще раз проверим имеющуюся у нас информацию. Тристан и его двоюродный брат Аарон Родс единственные оставшиеся члены некогда могущественной семьи Родс. Они провели большую часть своего детства и подросткового возраста в школе-интернате после пожара, который уничтожил остальных членов их семьи, но ходят слухи.

— Что их предали и был спровоцирован пожар. Эта информация распространяется по аристократическому сообществу. Многие говорят, что Тристан и Аарон вернулись для мести.

— Верно, но я еще немного покопался и... — он поднимает голову и поправляет очки указательным и средним пальцами. — Ходят слухи, что они обучены бою, чего не должно быть, поскольку они никогда не служили в армии.

— Идеально. Это значит, что Тристан знает людей, которые мне нужны, и не будет тратить мое время впустую.

— Это значит, что они опасны, сэр. Иметь с ними дело это одно, но вмешиваться в их тайную жизнь это совершенно другая территория.

— Если это даст мне то, что я хочу, я не возражаю.

— Как насчет вашего принципа не принимать рискованных решений?

— Иногда нужно принимать рискованные решения для получения лучших возможностей. Кроме того, Тристан прежде всего бизнесмен. Он знает, как говорить на языке прибыли.

Машина останавливается, и я выхожу, застегивая пиджак.

Я здесь не в первый раз, но обычно приезжаю в поместье Родос либо с гостями, либо в нежелательном присутствии Итана, чтобы заключить деловые сделки.

Охранник жестом велит мне пройти в северное крыло. В поместье четыре крыла, и Тристан всегда встречает своих гостей в этом крыле.

Другие крылья величественно возвышаются вдалеке — восточное, западное и южное — образуя массивную прямоугольную форму. Несмотря на усилия, которые Тристан и Аарон потратили на то, чтобы превратить это место в нечто похожее на дворец, в поместье Родсов есть определенное притягательное качество.

Вероятно, это из-за пожара и количества людей, которые в нем погибли. От него разит смертью; я чувствую его запах, независимо от того, сколько цветов и духов используется, замаскировывая его.

Статуя рыцаря на черном коне величественно возвышается в центре приемного зала. Другая статуя, черный ягуар с голубыми драгоценными камнями вместо глаз, смотрит на меня сверху вниз.

Это еще одна странная причуда Родсов. Они на самом деле выращивают живых ягуаров в качестве домашних животных.

Я следую за охранником вверх по широкой мраморной лестнице, пока мы не достигаем кабинета Тристана. Он останавливается, выпрямляясь, будто ему нужно быть презентабельным для выполнения этой задачи, прежде чем постучать в дверь.

— Входите, — доносится до нас изнутри ровный голос Тристана.

Мужчина открывает дверь и кивает мне, чтобы я зашёл. Как только я вхожу, дверь закрывается. Я не сомневаюсь, что сотрудник службы безопасности останется перед кабинетом на случай, если я буду представлять угрозу для его работодателя.

Не то чтобы я стал бы. Он мой союзник, а я хорошо забочусь о своих союзниках.

Тристана нет за его большим письменным столом. Он небрежно сидит в гостиной и читает газету. На нем темно-синий костюм в полоску. Итальянский. Интересно. Дворяне обычно предпочитают костюмы английского покроя, но Тристан во многих отношениях является исключением из своего титула.

У него и его двоюродного брата черные волосы и темные глаза, что выделяет их из толпы. Хотя Тристану за тридцать, у него ум человека намного старше. Самое интересное, что он не любит этого показывать — будто он живет тайной жизнью, как предположил Харрис.

По моему приходу он аккуратно складывает газету и кладет ее на стол, демонстрируя кольцо с фамильным гербом, которое покоится на его указательном пальце. Не торопясь, он встает и застегивает пиджак.

— Джонатан, добро пожаловать.

Я беру его за руку в крепком рукопожатии.

— Ваша светлость.

— Мы покончили с ерундой титулов. Тристан будет достаточно. — он указывает на диван напротив себя. — Пожалуйста.

Я расстегиваю пиджак и сажусь, остро замечая, что контакта, который, по его словам, будет меня ждать, здесь нет.

— Ты хочешь что-нибудь выпить?

Мой пристальный взгляд незаметно осматривает окружение, поэтому я запоминаю детали на случай, если понадобится план побега. Я мог бы считать Тристана союзником, но я никогда не позволяю себе чувствовать себя слишком комфортно.

— Коньяк со льдом.

— Отличный выбор.

Он подходит к своему мини-бару и наливает нам обоим по напитку. И хотя я знаю, что он предпочитает скотч, он возвращается с двумя коньяками.

Это хорошая тактика, показывая, насколько он непредубежден, и успокаивая меня в ответ. Только я никогда не оставляю себя без защиты.

Он останавливается возле открытого балкона, который находится прямо напротив меня, прежде чем устроиться напротив меня.

Хорошо, хорошо…

— Я рано? — я делаю глоток своего напитка.

— Нет, вовсе нет. Идеальное время, как обычно, Джонатан. — держа напиток в руке, он опирается локтями на колени. — Я просто подумал, что мы могли бы поговорить о твоих потребностях, прежде чем я свяжу тебя со своим человеком.

— Мне нужно, чтобы кого-то нашли.

Выражение его лица не меняется, но я чувствую, как он все просчитывает. Он немного похож на меня в том, как он определяет, какие эмоции показывать, а какие скрывать.

— Нам понадобится больше, чем это. Предыстория?

— Не так много, за исключением того, что он, должно быть, некоторое время жил в Лидсе или Северном Йоркшире, или он мог часто навещать их.

В конце концов, Мозес потерял все его следы, потому что он знал местность лучше.

— А как насчет твоей причины, по которой ты хочешь его найти? — он показывает на мою шею. — Это как-то связано с этим?

Царапина, которую Аврора оставила у меня на шее. Это было похоже на загнанного в угол котенка, пытающегося найти выход.

— Возможно.

— И?

— Необходимо ли знать причину?

— Боюсь, да, Джонатан. Давай просто скажем, что моему человеку не нравятся, — он делает воздушные кавычки. — «Скучные» миссии.

— Это связано с убийствами Максима Гриффина.

Это все, что ему нужно знать.

Тристан приподнимает бровь, выглядя впечатленным.

— Это, конечно, не скучно.

— Полагаю, ты слышал о Максиме.

— А кто не слышал? Давай просто скажем, что он слаб, раз выбирает беспомощных жертв.

— Я в деле.

Голос доносится до меня прежде, чем мужчина неторопливо входит с балкона. Я подумал, что там кто-то есть, но решил, что это может быть один из бесконечных охранников Тристана.

Мужчина, стоящий передо мной, обладает утонченной аурой. На нем дизайнерская рубашка и брюки. Ни пиджака, ни галстука — это значит, что он не бизнесмен, но любит элегантность. Его волосы уложены, а черты лица резкие, но не криминальные, больше похожие на то, как выглядят модели. Он определенно не такой, как я ожидал, судя по тому, что сказал о нем Тристан.

По словам герцога, этот человек был ключевым игроком в русской мафии в Нью-Йорке. Что меня впечатлило в его прошлом, так это тот факт, что он долгое время зарабатывал на жизнь убийством, а его специальность выслеживание и поиск.

Его лицо определенно не то, что я имел в виду. Я думал, что найду крепкого мужчину со скупыми, угловатыми чертами лица.

Он, конечно, не такой. Более того, он выглядит моложе Тристана, ему едва за тридцать. Единственное, что намекает на его истинную натуру, это искорки в его светло-голубых глазах. Упоминание имени Максима для него залог заключения сделки.

Убийцы и их потребность перехитрить друг друга это отражение их эго. Им нравится знать, что они самые умные и сильные из живущих.

Это то, что я буду использовать в своих интересах.

— Джонатан, это Кайл. — Тристан указывает на него. — Мой старый коллега.

— Коллега? — Кайл усмехается.

У него стандартный английский акцент, но в его тоне есть что-то такое, что я не могу точно определить. Словно он научился так говорить, но ему пришлось избавиться от другого акцента.

Может, северянин? Шотландец? Ирландец?

— Прекрати нести чушь и скажи ему, что мы убивали вместе.

— Кайл. — Тристан пристально смотрит на него.

— Что? — Кайл садится рядом с ним и хватает его напиток. — Я не знал, что это секрет.

— Со мной этот секрет в безопасности, — говорю я.

Не то чтобы я этого не подозревал. Семья Родс всегда излучала флюиды, особенно двоюродный брат Тристана, Аарон.

— Лучше пусть и будет. — Кайл не торопится, наслаждаясь своим напитком. — Иначе нам придется…ты знаешь... заткнуть тебя другими методами.

— Тебе не позволено угрожать моим гостям, Кайл.

— Я просто выкладываю это.

Кайл относится к тому типу людей, которые говорят с полной беспечностью, кажутся почти скучающими, но он точно знает, что делает.

Не то чтобы он меня пугал. Никто меня не пугает.

Или, точнее, никто, кроме женщины, которая заперта в своей комнате, потому что пыталась сбежать.

Не могу поверить, что она попыталась спрыгнуть сразу после того, как на нее напали. Моя грудь сжимается всякий раз, когда я думаю о том, что могло бы произойти, если бы мы с Мозесом опоздали хотя бы на несколько секунд.

Или если бы я не был там, чтобы поймать ее.

Тот факт, что она так внезапно изменилась, привел мой разум в бешенство. Я почти не спал прошлой ночью. Каждый раз, когда я закрывал глаза, на ум приходило ее уязвимое обморочное состояние.

Не помогает и то, что моя кровать кажется пустой без нее. Так не должно быть, но, черт, так оно и есть.

Выкидывая эту мысль из головы, я сосредотачиваюсь на Кайле.

— Ты можешь найти того, кого я ищу?

— Я могу найти кого угодно.

— Тристан перешлет тебе всю имеющуюся у нас информацию. — я делаю глоток. — Он мне нужен живым.

И Тристан, и Кайл улыбаются этому. Но садизм, который светится в глазах Кайла, совсем не похож на то, что я видел раньше. Словно он находит в этом нездоровое удовольствие.

— Мне нравится, когда они в первую очередь... живые.

— Каковы временные рамки? — я спрашиваю.

— Столько, сколько потребуется. Я свяжусь с тобой, когда найду парня или девушку, никогда не знаешь.

— Назови свою цену, и я заплачу.

— Мне не нужны деньги. — он встает. — Как только миссия будет завершена, я приму оплату в виде одолжения.

Мне не нравится эта идея. Деньги это больше для того, чтобы срезать концы с концами, но одолжение может быть чем угодно. Однако, поскольку мой выбор ограничен, я киваю.

— Идеально. С нетерпением жду этого.

Он направляется на балкон.

— А я-то думал, что Англия скучная.

— Там дверь, — говорит Тристан полу-раздраженным, полу-смиренным тоном.

— Двери скучны. — и с этими словами Кайл прыгает с балкона.

Тристан качает головой, затем улыбается мне.

— Ты можешь доверить это Кайлу. Он один из лучших.

— Я рассчитываю на это.

— Могу я спросить, что ты намерен делать с этим человеком, когда найдёшь его?

— Заставлю его пожалеть, что он когда-то был живым.

Потому что никто, и я имею в виду, никто, блядь, не прикасается к тому, что принадлежит мне и остаётся живым.

***

Я добираюсь домой где-то после семи. Харрис остается в компании, присылая мне новости о предстоящем слиянии.

Обычно я оставался бы с ним, но мое внимание постоянно отвлекает дикое присутствие, которое я оставил дома. Хотя там охрана и Марго должна приносить Авроре еду, я не верю, что она не сделает какую-нибудь глупость.

Аврора похожа не только на раненое животное. Она также в ловушке, и они склонны кусаться при любом удобном случае.

Крошечная женщина в мешковатой одежде кричит на охранника у главных ворот. Лейла. Конечно. Я знал, что она появится здесь и поднимет шум из-за исчезновения своей подруги.

Я жестом приказываю Мозесу остановиться, и он повинуется. Охранник у главных ворот кивает мне в знак признательности.

Она указывает пальцем на себя.

— Я с тобой разговариваю. Обрати внимание, а еще лучше, впусти меня.

— Этого не случится, мисс Хуссейни, — говорю я ей через свое окно.

Она резко оборачивается и прищуривает на меня свои свирепые глаза.

— Джонни! Где Аврора? Что ты с ней сделал?

— Сделал с ней? С чего ты взяла, что я с ней что-то сделал?

— Она никогда бы не пропустила рабочий день, не предупредив меня об этом, и она не отвечала на мои звонки и сообщения более сорока часов.

— Это странно точно.

— Потому, что она никогда этого не делала.

— Ей немного нездоровится и она нуждается в отдыхе.

— Как нездоровится?

— Больна, устала или и то, и другое.

— Тогда скажи своему парню здесь, чтобы он впустил меня, чтобы я могла проведать ее.

— Боюсь, в данный момент это невозможно.

— Почему нет? Если только ты с ней что-нибудь не сделал! — она ахает. — Клянусь, если ты не позволишь мне увидеть ее, я позвоню в полицию.

— Вы ничего не сможете мне сделать, мисс Хуссейни, но если вы будете настолько глупы, чтобы звонить в полицию, я предам вашу семью земле.

Она вздергивает подбородок. Лейла подруга Авроры, все в порядке.

— Я не боюсь тебя.

— Ты должна бояться.

Я позволяю окну подняться, медленно приглушая ее крики. Она кричит о том, как она перенесет это в социальные сети, и извергает все угрозы под солнцем.

Ворота открываются, и Мозес въезжает внутрь. Охранник удерживает Лейлу, когда она пытается броситься за мной.

В этой женщине есть преданность. Мне это нравится. Но я также имел в виду, что сокрушу ее, если она пойдет против меня.

Я вхожу в дом, готовый найти Аврору и заставить ее заговорить. Это давно назрело. Конечно, она также не любит держаться подальше от своей фирмы и своей странной подруги.

— Сэр? — нерешительный голос Марго останавливает меня у подножия лестницы.

Она стоит с молчаливым Томом.

— Да?

Ее кожа бледна, и она несколько раз сглатывает, но ничего не говорит.

Мои внутренние сигналы тревоги срабатывают в одно и то же время.

— Что происходит, Марго? Что-то случилось с Авророй?

Я проверил несколько часов назад, чтобы убедиться, что она пообедала, и Марго ничего не упомянула.

— Что происходит? — говорю я строгим голосом, когда ни один из них не произносит ни слова.

Наконец-то это делает Марго.

— После того, как я принесла ей обед, мисс Аврора... она...

— Что?

— Кричала. Крушила все. Грохот был слышен снизу. Сейчас она немного успокоилась, но это было так похоже на...

Том качает головой, глядя на нее, и она плотно сжимает губы.

Но я знаю, с кем она собиралась ее сравнить, даже если не произнесла этих слов.

Схожа с Алисией.

Блядь.

Я ослабляю галстук, поднимаясь по лестнице, затем поворачиваю ключ в замке. Сцена, которую я вижу перед собой, это полный гребаный хаос.

Журнальный столик перевернут вверх дном, одежда брошена на пол, часть порвана, а лампа разбита вдребезги сбоку от кровати.

Я вхожу внутрь и закрываю дверь, кладя ключ в карман.

Поскольку Аврору нигде не видно, я ожидаю, что она в ванной. Я делаю несколько шагов, когда она бросается за мной к двери.

Я хватаю ее за запястье, осторожно, чтобы не повредить ее раненые ладони. Пластыри уже окровавлены, а это значит, что она снова вскрыла свои раны.

Опять.

Не то чтобы это должно удивлять, учитывая тот ущерб, который она причинила. Эта гребаная женщина совершенно не заботится о своей собственной безопасности.

Она бьется об меня, ее лицо красное, а распущенные черные волосы разлетаются во все стороны.

Я хватаю ее за горло и прижимаю к матрасу. Мое тело подавляет ее, когда я нависаю над ней.

— Остановись.

Она извивается, одной рукой ударяя меня по груди, но другая остается неподвижной рядом с ней. Ее лицо бледное — за вычетом раскрасневшихся щек. Ее губы потрескались и потеряли свой естественный розовый оттенок, а порез сбоку тоже окровавлен. Ее темно-голубые глаза безумны, зрачки расширены это может быть из-за недосыпа, или из-за приступа гнева, или из-за того и другого.

— Ты вскрываешь свои гребаные раны, Аврора. Что с тобой не так?

— Ты. — она тяжело дышит — так сильно, что ее слова заглушаются дыханием. — Если ты не отпустишь меня, то пожалеешь об этом.

— Да?

— Не стоит недооценивать меня, Джонатан. Я слишком долго жила вне дома. Я могу причинить тебе вред.

— Тогда почему ты этого не делаешь?

Она поднимает руку, которая всего несколько мгновений назад безвольно лежала рядом с ней. Я думал, что у нее идет кровь только потому, что она снова вскрыла рану, но оказалось, что она сжимала осколок стекла. Она направляет его мне на шею, ее дыхание все еще прерывистое и неровное, но глаза горят уверенной решимостью.

Эта гребаная женщина совершенно не думает о своей безопасности, если бы она прижимала осколок стекла к своей уже раненой ладони. Или, может, пара травм не имеет для нее значения, пока она может бегать.

Она в этом эксперт.

Убегать к чертовой матери.

— Что ты собираешься с этим делать, Аврора? Перережешь мне горло?

— Я сделаю это, если ты меня не отпустишь.

— Единственный способ, которым я тебя выпущу, это если ты, блядь, заговоришь, так что ты можешь пойти на это.

— Я не могу здесь оставаться.

— Почему не можешь?

— Я просто не могу. — ее голос срывается.

— Попробуй еще раз.

— Отпусти меня, Джонатан, пожалуйста.

— Нет.

— Я сделаю тебе больно.

— Давай.

— Я действительно причиню тебе вред.

— Тогда, блядь, сделай это.

Она прижимает осколок к моему горлу, и я вижу, как расширяются ее глаза, прежде чем чувствую боль от пореза.

Затем моя кровь приливает к ее лицу.

Глава 10

Аврора

Горячая жидкость попадает мне на щеку, нос, рот, и я чувствую привкус металла.

Кровавый металл.

О боже мой. О боже мой.

Моя рука неудержимо дрожит, и я отпускаю осколок стекла, позволяя ему упасть на матрас. Кровь пачкает белые простыни, окрашивая их в красный.

Нет, нет…

Воспоминания о том дне нахлынули на меня. Налитые кровью глаза, отсутствующий взгляд, кровь, которая стекала по ее рукам.

Это происходит снова. Это возвращается.

Джонатан отталкивается от меня, садится на кровать и стонет. Это наконец выводит меня из оцепенения.

О боже мой. Я сделала это с Джонатаном. Я... я перерезала ему горло.

— О Боже мой... — я громко выдыхаю, когда сажусь ему на колени и прижимаю дрожащую руку к ране на его шее. — Мне так жаль, так т-так жаль, я... я н-не это имела в виду, я только хотела… Мне т-так жаль...

— Я выживу, — он говорит это с достаточной легкостью, чтобы это успокоило меня.

Но это не успокаивает. Все, на чем я могу сосредоточиться, это кровь, просачивающаяся сквозь мои пальцы, покрывающая их. Я сделала это. Как папа.

Я такая же, как отец.

О, Боже.

Меня сейчас вырвет.

— Эй... — успокаивающий голос Джонатана эхом разносится в воздухе. — Посмотри на меня.

Я не могу. Все мое внимание приковано к следу крови, которая просачивается через его порез и проскальзывает между моими пальцами. Кровь, которую я заставила течь. О чем я только думала? Это Джонатан. Как я могла порезать его?

— Аврора.

Его пальцы гладят мои волосы, затем медленно скользят к подбородку, приподнимая его и мягко направляя меня, чтобы я посмотрела на него.

Я поймана в ловушку этих глаз, в которых я терялась неделями и месяцами. Глаза, которые я собиралась превратить в пустоту, точно так же, как мой отец делал с теми женщинами.

— Это просто царапина.

— Нет! — мой голос срывается, слезы текут по щекам. — Я такая же, как он, не так ли?

— Нет, это не так. — он хватает салфетку с бокового столика, убирает мою руку и вытирает шею.

— Видишь, это выглядит хуже, чем есть.

Теперь, когда оно не покрыто кровью, порез не длинный, но он есть, и все еще кровоточит. Чем больше крови вытекает, тем сильнее слезы текут из моих глаз.

— Я исправлю это, — говорю я сквозь всхлипы. — Я знаю как.

Я ползу к аптечке первой помощи на прикроватном столике, затем возвращаюсь к коленям Джонатана. Хотя я ожидаю, что он оттолкнет меня, и у него есть на это полное право, он этого не делает.

Джонатан опирается на одну руку, а другой возвращается к поглаживанию моих волос.

Я достаю дезинфицирующее средство и промываю рану едва уверенными руками. Я не могу перестать плакать, даже когда высыхает кровь. К тому времени, как я прикладываю марлю к его коже, я превращаюсь в рыдающее месиво.

Джонатан толкает меня назад, так что я сижу на корточках у него на бедрах, и меняю повязки. Он пристально смотрит на порез на моей ладони, оставшийся от того, что я схватила осколок стекла ранее. Тот факт, что он не одобряет то, как я вновь вскрыла свои раны, а затем усугубила их, ясно и четко читается в его темном взгляде.

— Еще раз поранишься, и я свяжу тебя к чертовой матери, Аврора.

Мой ответ — шмыганье носом. Я не смогла бы говорить, даже если бы захотела. Мое внимание продолжает возвращаться к марле на его шее, к крови, которая пропитывает воротник его рубашки.

— Откуда ты знаешь, как это сделать? — спрашивает он тихим тоном.

— Ч-что? — справляюсь я сквозь слезы.

— Ты сказала, что знаешь, как это исправить.

Он льет дезинфицирующее средство мне на ладонь, но я даже не морщусь. Он уделяет особое внимание тому, чтобы вытереть свою кровь между моими пальцами и из-под ногтей.

Это заставляет меня заплакать сильнее, чувства стыда и сожаления преследуют мои слова, когда я пытаюсь говорить:

— Меня п-порезали, когда я была молодой, и я-я сама зашила свою рану.

Не знаю, зачем я ему это говорю. Может, как и он, я пытаюсь отвлечься от настоящего.

— Почему ты не обратилась в полицию?

Я отчаянно качаю головой.

— Я им не доверяла. Я все еще не доверяю. Они ненавидели меня и, вероятно, обвинили бы меня в том, что я сделала это с собой. Я... вот почему я такж не отправилась в больницу, потому что они бы сообщили обо мне. Кроме того, если преступником была семья жертвы, я не хотела причинять им боль. Они испытали достаточно боли на всю жизнь.

— Вот так.

Он опускает мои забинтованные ладони на колени, и я погружаюсь в приятное ощущение, когда раны перестают пульсировать. Затем он вытирает то, что, я уверена, является беспорядком на моем лице, влажным куском ваты.

Мой лоб хмурится.

— Что?

— Вот причина, по которой ты не Максим. Ему было бы наплевать, если бы люди страдали, пока он получал свое удовлетворение. Тебя ранили ножом, и ты молчала, защищая других.

— Но я п-порезала тебя.

Слова горят у меня в горле.

— Тебя загнали в угол, и я уверен, что ты больше этого не сделаешь.

— Как ты можешь быть так уверен?

— Я просто могу.

Мой подбородок дрожит.

— Я... мне так жаль, Джонатан.

— Перестань извиняться.

— Но...

— Если ты не прекратишь, я тебя отшлепаю.

Мои внутренности сжимаются от этого обещания. Это чувство полной капитуляции перед вожделением, которое я испытываю к Джонатану, и есть причина, по которой я все разрушила. Я пыталась привлечь чье-нибудь внимание, чтобы они открыли дверь, и я могла убежать.

Тот факт, что он мог использовать мое тело против меня, напугал меня. Это все еще пугает, но теперь я чувствую, что нахожусь в измененной реальности. Теперь я не имею права думать ни о чем, кроме того факта, что причинила ему боль.

Я могла убить его.

Я могла потерять его раз и навсегда.

— Джонатан, я...

— Замолчи, Аврора.

— Но я...

Его рука обхватывает мое горло, а губы захватывают мои. Мои слова и слезы замолкают, и мысли рассеиваются в воздухе. Что-то подсказывает мне, что я не должна этого делать, но эта причина может быть проклята.

Я стону ему в рот, когда он овладевает мной полностью. У него вкус коньяка и кофе. Мне так нравится его вкус. Тот факт, что он смешивается с его древесным, пряным ароматом, кажется, будто я погружаюсь глубоко в него.

Мой язык встречается с его языком, не отставая от его темпа — или, во всяком случае, пытаясь. Он слишком напряжен для меня, чтобы поддерживать тот же ритм. Его пальцы на моей шее усиливают смертельное ощущение его присутствия, окружающего меня, как тиски.

Все еще целуя меня, он переворачивает меня так, что я лежу на спине на матрасе посреди хаоса брошенной одежды, полотенец и простыней. Его рот покидает мой, и я тяжело дышу, мои губы распухли и воспалены, но я хочу большего. Мне нужно подтверждение того, что он прощает меня, что он видит, что я не хотела причинить ему боль.

Пальцы Джонатана сжимаются на моем горле, и я хватаю его за руку, не для того, чтобы убрать ее, а чтобы удержать как рычаг давления. Мне нужно за что-то держаться, и странно, что он единственное, к кому я могу обратиться.

— Не плачь больше. — его голос тверд и в то же время нежен. — Эти глаза не созданы для слез.

Прежде чем я успеваю до конца осмыслить его слова, он сползает вниз по моему телу и стягивает ночнушку до талии.

Я не стала заморачиваться с нижним бельем после утреннего принятия ванны, и рада, что не сделала этого.

Благодарный стон срывается с губ Джонатана, когда он скользит пальцами по моим складкам. Я уже забыла, каково это быть мертвой там, внизу. Джонатан заставлял меня хоронить эту часть себя с каждым оргазмом, который он вырывал из меня.

Теперь я даже не нуждаюсь в боли. Мне просто нужно его присутствие, и все мое тело воспламеняется, возвращаясь к жизни.

Он отпускает мое горло, и прежде чем я успеваю запротестовать, он встаёт на колени в ногах кровати и начинает раздвигать мои ноги.

Они расширяются по собственной воле, когда его пальцы скользят от моей сердцевины к внутренней стороне бедер, оставляя влажный след.

Я погружаюсь в это ощущение, когда язык Джонатана совершает длинный взмах. Моя спина выгибается над кроватью, когда волна удовольствия пробегает по позвоночнику.

Он держит мои бедра в безжалостной хватке, просовывая свой язык внутрь меня. Сначала это происходит медленно, будто он пробует меня на вкус.

Я никогда никому не позволяла опускаться на меня. Это казалось слишком интимным, и я просто не хотела от этого отказываться. Точно так же, как до того, как я встретила Джонатана, я никогда не опускалась на колени, чтобы сделать минет. Однако Джонатан один за другим преодолевал мои запреты, словно это его Богом данное право.

Чужеродное ощущение заставляет мои губы приоткрыться в нуждающемся стоне.

— Черт. — его голова выглядывает из-под моих ног. — Ты лучшее, что я пробовал.

А потом он снова начинает пировать на мне. Его неторопливый темп исчезает. Джонатан толкается в меня и выходит из меня в ритме, от которого мои конечности разжижаются. Мои соски превращаются в твердые камешки, натягиваясь на материал ночнушки.

Я хватаю его за волосы обеими руками, впиваясь пальцами в его череп, пока он безжалостно пожирает меня. Другого описания для этого нет. Джонатан не только ест меня, он претендует на меня. Владеет моим телом, но на этом не останавливается. В некотором смысле, это похоже на то, что он также охотится за моей душой.

Взрыв подкрадывается ко мне и сжимает в своих безжалостных тисках. Я приподнимаю простыни для опоры, ногти впиваются в ткань, когда все больше моего возбуждения покрывает его лицо.

Если это его и беспокоит, он этого не показывает. Ни капельки. Джонатан продолжает и продолжает, прикасаясь языком к моей самой интимной части. Ощущение его щетины добавляет трения, я и не знала, что это будет так приятно. Он делает один длинный взмах от нижней части моей киски к верхней, затем повторяет.

Он не останавливается, пока я не превращаюсь в дрожащее месиво на кровати.

— Ох... Д-Джонатан… Ааа... — мои слова заканчиваются тарабарщиной, когда я кончаю ему прямо в рот.

Мои ноги лишены костей, а позвоночник покалывает от силы оргазма.

Джонатан забирается на меня сверху, его рука обхватывает мое горло, когда его губы снова находят мои. Как будто наши рты никогда не разлучались. На этот раз его язык смазывает мой моими собственными соками.

Близость убивает меня, но дело не только в этом. Тот факт, что Джонатан целует меня без того, чтобы мне приходилось каким-то образом манипулировать им, чтобы заставить его сделать это.

Это тот факт, что он съел меня даже после того, как я причинила ему боль.

Это все от него.

Мои пальцы вцепляются в его волосы, сжимая их так же сильно, как он держит меня за шею.

Он убирает мою ладонь, нежно поглаживает повязку и качает головой.

— Ты снова вскроешь свою рану.

Всхлип вырывается из моего горла, когда я бормочу ему в рот:

— Почему тебя это должно волновать?

Выражение его лица не меняется.

— А почему не должно?

Слова покидают меня призрачным шепотом:

— Потому что ты убил мою сестру.

Глава 11

Аврора

В тот момент, когда я произношу эти слова, они повисают между нами, как лезвие гильотины.

Минуту я смотрю дикими глазами на Джонатана, не понимая, почему я думаю, что он отрубит мне голову.

Подождите. Собирается ли он это сделать?

Выражение его лица не меняется, но похоть, покрывавшая его черты, исчезает. Вместо этого я сталкиваюсь с его каменно-холодным выражением лица. Безжалостностью.

Тем, кто хотел причинить боль.

Я инстинктивно откидываюсь на матрас. Может, я и не боюсь Джонатана, но от его молчания у меня сводит лопатки. Словно я не могу нормально дышать, когда он так близко, но в то же время так далеко.

Так далеко.

Его рука все еще сжимает мое горло, и я сглатываю, ожидая, что он выжмет из меня жизнь.

Но эта часть, эта глупая маленькая часть, которая медленно пожирает мое сердце, безмятежна, почти умиротворенна. Эта часть верит, что Джонатан никогда бы не причинил мне вреда. В конце концов, он огрызнулся на меня за то, что я вскрыла свою рану. Он бы ничего мне не сделал.

Но эта часть продолжает забывать о том, что Джонатан сделал с Алисией.

— О чем ты говоришь?

Нейтральный тон его голоса и тот факт, что он не слезает с меня, бросают мои мысли в разные стороны. Не знаю, блефует он или искренне спрашивает. Я могла бы отклониться или отступить, но кто-то с таким сильным восприятием, как Джонатан, прочитал бы меня насквозь. Не зная, что сказать, я отворачиваю голову и смотрю на разбитую лампу на краю кровати.

Может, если я буду изучать это достаточно усердно, Джонатану станет скучно и он оставит меня.

Я внутренне усмехаюсь. Вероятность того, что Джонатан оставит меня, вероятно, так же невозможна, как вероятность того, что эта лампа волшебным образом починится.

Его пальцы ласкают точку пульса на моей шее с обманчивой мягкостью. Не сомневаюсь, что он надавит в любое время, когда захочет.

— Твое время истекло, Аврора.

Мой безумный взгляд скользит обратно к нему.

— Истекло?

Он собирается убить меня?

— Я устал ждать, пока ты заговоришь. Ты сделаешь это прямо сейчас.

Ох, так это на самом деле не «время истекло», как я думала. Волна облегчения захлестывает меня, и я ненавижу то, как легко у меня в груди.

Когда я молчу, пальцы Джонатана слегка сжимаются, будто он напоминает мне о своей силе.

— Если ты не заговоришь, я размельчу H&H.

Облегчение, поселяющееся внизу моего живота, медленно исчезает.

— Ты не можешь этого сделать!

— Я могу и я сделаю. Для протокола, твоя подруга с черным поясом была здесь ранее, и она совершила ошибку, угрожая мне, так что я могу быть в настроении разрушить ее жизнь.

О боже мой. Лей! Я должна была знать, что она выпустит свои коготки, если я исчезну с ее вида. Не то чтобы ее когти могли что-то сделать с таким человеком, как Джонатан. В конечном итоге она только навредит себе.

Дерьмо.

Зная Джонатана, он также отправится за ее семьей, доводя дело до конца.

— Я ненавижу тебя, — рычу я на него.

— Ты не ненавидела меня, когда кончила мне на язык.

Мои бедра сжимаются при напоминании об удовольствии, которое он доставил мне не так давно.

— А теперь, блядь, говори, Аврора. Что за чушь насчет Алисии?

— Хорошо, дай мне подняться.

— Значит, ты закатишь одну из своих истерик? Нет.

— Мне неудобно.

— Лгунья. — его губы подергиваются. — Ты потираешь свои бедра друг о друга.

— Что означает, что мне неудобно.

— Ты возбуждена, а не испытываешь дискомфорт. Думаешь, я не вижу разницы?

Будь он проклят и какой он наблюдательный.

Я делаю глубокий вдох, но он выходит прерывистым — точно так же, как весь этот хаос в моей груди.

Быть загнанной в угол — одно из чувств, которые я ненавижу больше всего. Я так упорно боролась, избегая тени моего отца, но никогда этого не удавалось.

Несмотря на то, что Джонатан угрожал всему, что мне дорого, я испытываю мерзкую потребность рассказать обо всем. Чтобы просто выплеснуть это наружу и... быть там, снаружи, впервые в моей жизни.

Я знаю, что это опасно и что это, вероятно, вернется и укусит меня за задницу, но я так устала. Мое тело полно синяков, порезов и заживших шрамов, которые все еще болят.

Это может быть из-за физической боли, недостатка сна или и того, и другого, но я бормочу:

— С первого дня, как я приехала сюда, я получаю сообщения от Алисии.

— Какого типа сообщения?

— Записи на флэшках. Мне это показалось ее волей. В начале она сказала, что если я их получу, это будет означать, что она мертва. Затем она продолжила рассказывать мне, что кто-то хотел ее убить. Она также говорила, что наша мать велела ей прервать всякую связь со мной. В последнем сообщении она плакала и сказала мне...

— Что?

Я ожидаю, что он сдавит мне горло для пущей убедительности, но его пальцы ослабевают, пока он почти не ласкает меня.

— Она... она сказала, что ты ее отравлял. Ты пытался убить ее.

Я ожидаю, что он будет отрицать это, скажет мне, что я неправа, но он продолжает изучать меня своим расчетливым взглядом. Я жду его слов, затаив дыхание, но они так и не произносятся.

— Ну? — шепчу я.

Его лицо покрыто той пустотой, которую я не могу преодолеть, независимо от того, сколько времени я провожу с ним.

— Где эти записи?

— В моей машине.

— Где именно в твоей машине?

— В бардачке. — я ошеломлена. — Почему это здесь главное?

Он отталкивает меня, и кожа там, где его пальцы обхватили мою шею, внезапно становится пустой.

Тот факт, что он так внезапно перестал прикасаться ко мне, кажется неправильным. Почему это кажется таким неправильным?

Я стараюсь не зацикливаться на этом, когда следую за его движениями и сажусь на край кровати рядом с ним.

Джонатан прикладывает телефон к уху.

— Мозес. Обыщи бардачок в машине Авроры и принеси мне флешки, которые ты там найдёшь.

Зачем они ему понадобились?

Подождите…

— Ты собираешься избавиться от улик?

Джонатан вешает трубку, но держит телефон в руке. Выражение его лица все такое же безразличное, но что-то в нем меня беспокоит. Эмоции, которые он скрывает за своим фасадом, кажутся неправильными.

— Нет никаких доказательств, потому что этой чепухи не было.

— Алисия сказала, что ты отравил ее, чтобы убить.

Наверное, мне не следовало бы обвинять его в этом открыто, но сейчас это стало известно, так что я могла бы также услышать его мнение об этом.

— Я хочу услышать это сам.

— Больше похоже на то, что ты хочешь уничтожить улики.

— Если бы я хотел убить Алисию, я бы сделал это сразу после того, как она родила Эйдена. Я бы не стал ждать восемь лет.

— Зачем тебе вообще хотеть ее убить? Она была самым мягким человеком на свете.

— Да, ты права, и эта мягкость погубила ее.

Теплота в его тоне застает меня врасплох. Это первый раз, когда он действительно заговорил об Алисии без своего обычного безличного тона.

— Что произошло, Джонатан?

— Почему ты хочешь знать? — он прищуривается, глядя на меня. — Чтобы ты могла запечатлеть меня в своей голове как убийцу своей сестры?

Это полная противоположность. Несмотря на то, что я слышала сообщение Алисии, мятежная часть меня отказывается верить, что Джонатан причинил ей боль или причинил бы боль мне. Вот почему я хочу, чтобы он заговорил, чтобы я могла уничтожить эту часть себя.

— Я рассказала тебе свою версию этой истории. Теперь твоя очередь, Джонатан.

— Так вот почему ты убежала и попыталась сбежать? — я прикусываю нижнюю губу. — Ты мне не доверяешь?

Хотя его голос спокоен, в нем слышатся сердитые нотки.

— Я доверяю своей сестре.

— Тебе не следует. По крайней мере, не вслепую. Она была психически нездорова.

Я выпячиваю грудь.

— Моя сестра не была сумасшедшей.

Уголок его рта подергивается.

— И ты удивляешься, почему я называю тебя дикаркой. Сейчас ты выглядишь отчасти так.

— Если ты ожидаешь, что я стану сидеть смирно, пока ты оскорбляешь мою сестру, тебя ждет еще кое-что.

— Я не оскорбляю ее. А констатирую факты, которые она изо всех сил старалась скрыть от тебя и всего мира.

Я придвигаюсь к нему на сантиметр ближе, пока мое бедро почти не касается его.

— Что ты имеешь в виду?

— Отец Алисии был заклятым врагом семьи Кинг. Лорд Стерлинг намеревался уничтожить моего отца и все наследие, которое он оставил после себя, потому что моя мать не выбрала его. После смерти моих родителей я решил уничтожить его.

Я задыхаюсь.

— Так вот почему ты женился на Алисии? Ради мести?

— Да.

— Как ты мог так поступить с ней? Ты тиран! Ублюдок!

Я сгибаю ладонь, чтобы ударить его. Джонатан бросает на меня острый взгляд.

— Вскрой свои раны, и я свяжу тебя, черт возьми, Аврора. Я имел в виду это раньше.

Мысль о том, что я беспомощна, вызывает у меня дрожь. Я опускаю ладони по бокам, но он не перестает смотреть на меня, чувство несправедливости по отношению к моей сестре охватывает полностью.

— Почему ты так поступил с ней?

— Она знала.

— Ч-что?

— Я с самого начала рассказал ей о своих причинах.

— И... она согласилась?

— Да.

— Но почему она это сделала?

— Потому что она ненавидела своего отца за смерть твоей матери и хотела свергнуть его. У нее не имелось достаточно сил для этого, поэтому я одолжил ей эту силу и дал ей возможность увидеть своего отца на коленях. Он пришел к нам на порог, умоляя нас одолжить ему денег, чтобы спасти его бизнес. Я позаботился, чтобы никто другой этого не сделал, так что его единственным решением были мы.

— И?

Я подхожу ближе, и на этот раз мое бедро касается его. Я хочу внимательно следить за выражением его лица, когда он рассказывает мне о прошлом. Но это мало что меняет, за исключением той части, где он, кажется, попал в ловушку другой временной шкалы.

— Она дала ему денег.

— Ох.

— Она была такой мягкой.

— Ты... — я замолкаю, вопрос застревает у меня в горле.

— Давай, спрашивай. Если ты не озвучишь свой вопрос, то, возможно, никогда не узнаешь ответа.

— Ты когда-нибудь любил ее?

Мои слова тихие, едва слышны.

— Я думал, что любил ее по-своему. Алисия была моей женой, матерью моего единственного сына, и она выполняла все, о чем я просил, не высказывая мне своего отношения к этому. — он смотрит на меня свысока, доводя дело до конца.

— Ну, извини, я не ее точная копия.

Его губы растягиваются в подобии улыбки.

— Именно, ты не такая, как она. Пока.

— Что ты имеешь в виду под «пока»?

Телефон Джонатана вибрирует, и на экране высвечивается имя Мозеса.

Он подносит телефон к уху, молча слушает, затем вешает трубку. Линия между его бровями складывается, когда он как-то странно смотрит на меня.

Джонатан уже второй раз так смотрит на меня — будто видит привидение. Первый раз это было на свадьбе Эйдена.

— Что такое? — бормочу я. — Почему ты так на меня смотришь?”

— В машине не было флешек.

— Конечно, они были. Я сам положила их туда. Ты уверен, что Мозес не избавился от них?

— Он никогда бы ничего не сделал без моего приказа.

— Они в бардачке. Я сама проверю.

Он хватает меня за руку, не позволяя мне отойти от него. Выражение его лица меняется, как будто он разочарован, но в чем? И почему, черт возьми, я ненавижу то, что он смотрит на меня с таким выражением лица?

— Какого черта ты продолжаешь так на меня смотреть? — я огрызаюсь.

— Ты уверена, что получила все это сообщения? — его тон, хотя и не резкий, но ощущается как пощечина.

— Конечно, я получала их! Думаешь, что я... я это выдумала или что-то в этом роде?

Он ничего не говорит, но это выражение не исчезает.

Во всяком случае, морщина у него на лбу становится глубже.

— Я получила записи от Алисии, Джонатан. Я получила!

Когда он продолжает свое приводящее в бешенство молчание, на моих глазах появляются слезы — злые слезы. Почему, черт возьми, его неверие так сильно влияет на меня? Все, чего я хочу, это протянуть руку и стереть это выражение с его прекрасного лица. Не хочу, чтобы он так смотрел на меня, не сейчас. Никогда.

— Пол! — я выхватываю у него телефон. — Я позвоню консьержу моего дома. Именно он связывался со мной всякий раз, когда мне доставляли коробку с флешкой. Я включу громкую связь, чтобы ты мог услышать, что я права.

Энергия бурлит в моих венах, когда я разблокирую телефон с помощью отпечатка пальца Джонатана и набираю номер Пола. Я выучила его наизусть, потому что маниакально проверяла, не получила ли я новое сообщение.

Джонатан не останавливает меня, когда я кладу телефон между нами, пока он звонит.

— Привет, — доносится голос Пола с другой стороны.

— Привет, Пол. Это Аврора из 19 квартиры.

— Здравствуйте, мисс Харпер.

Что за официальность в его тоне? В любом случае, сейчас не это важно.

— Пол, помнишь, как ты звонил мне всякий раз, когда я получала маленькую коробочку?

— Простите, мисс?

— Коробки, Пол. Те, которые ты доставал из-под стойки и говорил, что на них нет адреса отправителя, и ты обычно находил их перед зданием.

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите, мисс. Я никогда не видел подобного. Кроме того, вы уже перенаправили все свои будущие посылки на новый адрес.

— Я получала коробки. — мой голос повышается, когда я крепче сжимаю телефон. — Я получила первую коробку два месяца назад, а последняя пришла вчера.

— Я не видел вас вчера, мисс. Я взял отгул на прием к дантисту.

Нет, нет, нет…

— Прекрати играть со мной, Пол. — мой голос ломкий, но в то же время на грани срыва.

— Простите, мисс?

Джонатан забирает телефон у меня из рук, даже когда я пытаюсь бороться за его обладание.

— Спасибо.

Одно слово. Одно простое слово, и он вешает трубку. Его взгляд скользит по моему лицу, будто я раненое животное на смертном одре.

— Перестань так на меня смотреть, — мой голос срывается.

— Например, как?

— Словно ты думаешь, что я сумасшедшая. Я не сумасшедшая.

— Хорошо.

— Я не сумасшедшая. Я получила эти коробки.

— Хорошо.

— Прекрати. — я ударяю его в грудь. — Прекрати! Прекрати! Я не сумасшедшая, ясно?

Джонатан прижимает обе мои руки к своей груди, останавливая мою истерику. Они безвольно лежат в его объятиях, усталость и растерянность поднимаются на моих нервных окончаниях.

— Тебе нужно отдохнуть, Аврора. Ты два дня толком не спала. — он встает и тянется ко мне, и я отстраняюсь, опираясь на руки. — Ты навредишь своим ранам.

Он кладет одну руку мне на спину, а другую под ноги и несет меня на руках.

Я не бьюсь. Я чувствую, что если я это сделаю, то меня действительно назовут сумасшедшей.

А я не такая. Я получала эти голосовые сообщения от Алисии. Меня не волнует, что Джонатан или кто-либо другой говорит об этом.

Он быстро пересекает расстояние между моей комнатой и его комнатой наверху. Все это время я продолжаю наблюдать за его лицом, за тем, как эта линия остается между его бровями.

Черт бы побрал эту линию. Почему, черт возьми, она не исчезает?

Джонатан укладывает меня на свою кровать, затем мягко натягивает одеяло до моего подбородка.

Но не присоединяется ко мне. Он даже не пытается этого сделать. И осознание того, что он не будет делить со мной постель, ранит меня глубже, чем я хотела бы признать.

— Засыпай, Аврора.

— Я не сумасшедшая.

— Я никогда не говорил, что ты такая.

— Но ты веришь в это. Ты думаешь об этом прямо сейчас. Я могу сказать. — я сжимаю губы, чтобы не ляпнуть всю ту чушь, которая бурлит в моем мозгу.

Это усложнит мое дело, а не облегчит.

— Мы поговорим утром.

— Куда ты?

— Мне нужно сделать несколько рабочих звонков.

Рабочие звонки, моя задница. Больше похоже на то, что он избегает меня. Он даже больше не будет смотреть на меня так, как раньше, не так ли?

Отказываясь думать об этом, я направляю свои мысли на что-то другое.

— Я хочу Лейлу. — я вздергиваю подбородок. — Ты сказал, что я могу выйти и встретиться с кем захочу.

— Она будет здесь, когда ты проснешься утром.

Он протягивает руку, что обычно означает, что он убирает выбившиеся волосы с моего лица, но вместо этого поправляет одеяло, не пытаясь прикоснуться ко мне. Затем он убирает руку и уходит.

Когда дверь за ним окончательно закрывается, слеза скатывается по моей щеке.

Я не сумасшедшая.

Глава 12

Аврора

Она как Алисия.

Совсем как Алисия.

Помнишь, когда она все выдумывала?

Дело не только в сходстве их черт. Должно быть, они унаследовали неправильные гены от своей матери.

Голоса разрушаются и сливаются воедино. Я думаю, что смогу поймать их, но в тот момент, когда я протягиваю руку, я падаю.

Вниз.

Вниз…

Я резко просыпаюсь, пот покрывает мою кожу. На секунду я не могу понять, где нахожусь, но затем, достаточно скоро, знакомый чувственный аромат наполняет мои ноздри. Древесный и воздушный. Странное чувство покоя окутывает меня, как кокон.

Комната Джонатана. Здесь темно, так как шторы задернуты, но я чувствую это, не прибегая к тщательным поискам.

Я смутно припоминаю, как сильные руки обхватили меня сзади посреди ночи. Или это тоже была игра моего воображения?

Мое дыхание становится резким и поверхностным, когда я вспоминаю, что произошло прошлой ночью, и то, как Джонатан смотрел на меня.

Почему он так на меня посмотрел?

Я чувствую, что буду старой и седой, и никогда не забуду разочарование в его глазах, и было ли это также... отвращением?

Дверь распахивается, и я щурюсь, когда на меня падает свет из коридора.

— Твой рыцарь в сияющих доспехах здесь, приятельница!

Я невольно улыбаюсь, услышав голос Лейлы. Я никогда в жизни не была так счастлива видеть ее, как в этот момент.

На ней мешковатые брюки и толстовка с капюшоном, на которой написано: «Если Ты Счастлив И Знаешь Это, Держись Подальше».

Выражение ее лица резко меняется, когда она фокусируется на мне.

— Что случилось с твоими ладонями и губой?

— Я упала.

— К черту это. Это был Джонни, не так ли? Я подам в суд на его задницу. Я потащу этого диктатора в суд.

— Это был не он.

Она прищуривает глаза, медленно приближаясь ко мне.

— Ты защищаешь его или что-то в этом роде?

— Зачем мне его защищать? А теперь иди сюда. Я скучала по тебе.

Она практически бежит трусцой в мою сторону, затем заключает меня в объятия. Это первый раз, когда Лейла сама инициировала объятия, и я знаю, что не стоит относиться к этому легкомысленно.

— Я так беспокоилась о тебе, — говорит она мне в шею. — Я на законных основаниях планировала вонзить нож Джонни в горло, чтобы увидеть тебя.

Я уже сделала это.

Мое сердце падает при напоминании о крови, порезе и всем остальном. Обвивая руками ее стройную спину, я обнимаю ее, и мы остаемся в таком положении некоторое время, пока я борюсь со слезами, пытающимися вырваться наружу.

Я шмыгаю носом, и Лейла отстраняется.

— Эй... что случилось?

— Все?

— Это тот самый кусок Г, Джонни, не так ли? Я точно надеру ему нос.

— Прекрати, Лей.

— Что ты имеешь в виду, говоря прекратить? Он запер тебя!

— Нет, я имею в виду, да, но все сложно. Мне нужно спросить тебя кое о чем.

— Нет ничего сложного в том, чтобы кого-то запереть. Это дерьмо не буэно, приятельница. А потом этот мудак запретит мне приходить сюда? Да, этому не быть. Не в этой жизни.

— Лей, сосредоточься.

— Что?

— Когда я только переехала к Джонатану, я рассказывала тебе о посылках без отправителя, которые я получала по адресу моей старой квартиры?

— Я думаю, ты сказала что-то о смене своего почтового адреса, потому что было раздражающе ходить туда-сюда.

— Не об этом я говорю. Я упоминала флешку и сообщения Алисии? Я сказала, что согласилась на сделку Джонатана, потому что хотела знать правду о ее смерти.

— Ты сделала это, полностью, и я сказала, не делай этого, но ты все равно продолжала. Никто не слушает Лейлу.

— Ты помнишь сообщения.

Мой голос так полон надежды, что это трогательно.

— Я понятия не имею ни о каких сообщениях. Ты говорила, что затаила обиду на Джонни, потому что думаешь, что твоя сестра умерла из-за него.

— Я никогда не упоминала о голосовых сообщениях, которые я получала?

— Нет.

— Черт.

— Какие голосовые сообщения? — она шепчет, будто это теория заговора.

— Н-никакие.

Не хочу, чтобы Лэй тоже подумала, что я сумасшедшая.

А я сумасшедшая? Ведь нет, верно?

Она пристально смотрит на меня тем чересчур драматичным изучающим взглядом, которому научилась в детективных сериалах.

— Что ты скрываешь от меня? Выкладывай.

— Я расскажу. Т-только не сейчас, хорошо? — я делаю паузу, затем выпаливаю, отвлекаю ее внимание: — Джонатан звонил тебе?

— Ага. В семь утра, как чертов будильник — не то чтобы я спала. Я провела всю ночь, планируя его кончину. Он думал, что сможет запереть тебя и жить долго и счастливо? Не-а, этого не произойдет.

Не то чтобы она могла ему что-то сделать, но тот факт, что она не отказалась от меня, согревает мое сердце.

— Я даже подтянула подкрепление.

— Какое подкрепление?

Она улыбается с чистым озорством.

— Джонни не может прогнать меня, а потом позвать, будто я его комнатная собачка.

— Что ты сделала, Лей?

— Расслабься. Я перетасовала его карты только с одним человеком, которого он ненавидит.

Приходит узнавание.

— Ты этого не сделала.

— Точно сделала. — ее ухмылка становится шире. — Я привела своего папочку.

Я вскакиваю на ноги.

— Лей! Что, если они пойдут друг против друга?

— Думаешь, они бы стали? О, боже, мне следовало остаться и посмотреть.

— Ты... — я указываю на нее пальцем, не находя слов.

— Самая лучшая? — она хлопает ресницами. — Любовь до гроба?

— Я разберусь с тобой позже.

— Приятельница, подожди! — кричит она мне вслед, но я уже лечу вниз по лестнице, не утруждая себя обувью.

Если мои смутные воспоминания о прошлой ночи были реальными, Джонатан почти не спал. Было около четырех утра, когда он обнял меня сзади.

Последнее, что ему нужно, это ссора с Итаном в начале рабочего дня. У меня нет никаких сомнений в том, что они вцепятся друг другу в глотки. Итан может вести себя круто, но он не постесняется нанести удар Джонатану — на самом деле, он сделает это своей миссией. Что касается моего тирана, ну, у него нет никакой терпимости к Итану, и он не стесняется показывать это.

Он даже проецирует эту враждебность на Эльзу только за то, что у нее общая ДНК с Итаном.

И действительно, из главной гостиной у входа в особняк Кинга доносятся отрывистые голоса.

— Тебе здесь не рады, Итан. Уходи.

— Лейла беспокоится об Авроре, и я не могу уйти, не убедившись, что она в безопасности.

— Ее безопасность и все ее существование не твоя гребаная забота. — голос Джонатана становится устрашающе спокойным, но с угрожающим оттенком. — Не смотри на нее. Не разговаривай с ней. Не вздумай, блядь, дышать рядом с ней.

Итан издает смешок.

— А если я откажусь?

— Пусть ответ на это станет сюрпризом.

— Ты угрожаешь мне, Джон?

— Не называй меня так.

— Что? Джон? Так я называл тебя в свое время.

— Ты давным-давно потерял право называть меня так, гребаный ублюдок.

— Я также потерял свою жену. — тон Итана становится жестче.

— Не раньше, чем она заперла и пытала моего сына, которого, должен тебе напомнить, ты похитил.

— Потому, что ты сжег всю мою гребаную фабрику, Джонатан. Люди умирали. Но не Эйден.

— Алисия умерла.

— Как и Эбигейл. Как и я, в течение девяти лет, на случай, если ты забыл.

Я подхожу как раз вовремя, чтобы застать двух мужчин, стоящих лицом к лицу друг с другом. Джонатан первый смотрит в мою сторону.

Его глаза мгновенно темнеют до ужасающего цвета. Я остаюсь застывшей на месте от одной только силы этого.

Что? Что такое?

Я смотрю на себя и понимаю, что я не только спустилась босиком, но и одета в тонкую ночнушку с прошлой ночи. Мои волосы должны выглядеть в беспорядке, как и лицо.

В попытке остановить ту войну, которую они собирались развязать, я появилась вот в таком виде.

Лейла догоняет меня, тяжело дыша.

— Люди с длинными ногами отстой.

— Почему ты не сказала мне, что я спускаюсь в таком виде? — я шиплю на нее.

— Я пыталась. Ты не слушала.

Я собираюсь сказать что-то еще, когда передо мной появляется большое присутствие.

Джонатан.

Я не знаю, почему мое сердце учащенно бьется всякий раз, когда он смотрит на меня сверху вниз своими стальными глазами. Как будто я единственное, что имеет значение в его окружении, и он не стесняется показывать этот факт.

Тогда почему он смотрел на меня прошлой ночью, как на сумасшедшую?

Прогоняя эту мысль прочь, я улучаю момент, оценивая, насколько элегантно и величественно он выглядит в своем черном сшитом на заказ костюме. Серьезно, если он когда-нибудь подумает о карьере модели, он добьется успеха — как и все в его жизни, в принципе.

Я никогда не знала, что мне нравятся мужчины в костюмах, пока не появился Джонатан. Или, точнее, он единственный мужчина в костюме, к которому я неравнодушна.

Хотя это еще мягко сказано. Мои соски напрягаются под тонкой ночнушкой при виде этого зрелища, и что-то подсказывает мне, что это не из-за холодного воздуха, идущего от входа.

Джонатан снимает свой пиджак и набрасывает его мне на плечи, а затем поднимает меня и несет на руках.

Именно так.

Словно это само собой разумеющееся.

Тихий вздох покидает меня, но звук заглушается тем, насколько он теплый на ощупь, как хорошо он пахнет.

Смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к этому? Хуже того, забуду ли я когда-нибудь об этом?

Лейла корчит рожу Джонатану в спину, очевидно, все еще затаив обиду за то, как он ее прогнал. Губы Итана растягиваются в загадочной улыбке, когда он наблюдает за нами, как кот, поймавший мышь.

Джонатан несёт меня обратно в комнату, его шаги тверды и целеустремленны. Он идет с той же уверенностью, которую излучает, — в нем нет и намека на сомнение. Но на этот раз он как будто злится.

Он опускает меня на пол, мои босые ноги утопают в плюшевом ковре, затем пинком захлопывает дверь.

Когда он поворачивается ко мне лицом, я застываю на месте от темноты в его взгляде.

Это почти так же, как если бы он копил его, а теперь выпускал на волю.

К тому времени, как он заговаривает, его голос становится резким и не подлежащим обсуждению.

— Никогда не смей, и я имею в виду никогда, появляться в таком виде перед Итаном или любым другим мужчиной. Это понятно?

Собственничество в его тоне заставляет мою кожу гореть и покалывать.

— Я спросил, ты это, блядь, поняла, Аврора?

Все, что я могу сделать, это кивнуть.

Кажущийся удовлетворенным ответом, край слегка покидает его черты.

— Почему ты все-таки спустилась?

— Я... я не хотела, чтобы ты поругался с Итаном первым делом утром.

Лёгкость исчезает, и он закрывается, как хранилище, которым он и является.

— Беспокоишься о нем?

Когда я не отвечаю, он подходит ко мне двумя длинными шагами и обхватывает рукой мое горло.

— Иы беспокоишься о нем?

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— Я... ты…ты почти не спал прошлой ночью. — мои губы дрожат. — Верно?

Выражение его лица непроницаемо, и я ожидаю, что он подтвердит, что я сумасшедшая, но он ослабляет хватку на моем горле.

— Верно.

Верно. Я этого не выдумала. Он действительно спал рядом со мной. Я не вызывала у него отвращения до такой степени, чтобы он не хотел ко мне прикасаться.

Значит ли это, что я тоже не выдумывала эти голоса?

— Давай. — он берет меня за запястье, чтобы не поранить мою ладонь. — Позволь мне помочь с ванной, чтобы ты могла подготовиться.

— Подготовиться к чему?

— Разве тебе не нужно идти на работу?

Долгий вздох покидает меня. Не потому, что он возвращает мне свободу — потому что, в некотором смысле, я знала, что Джонатан сдержит свое слово, — а из-за того, что он не упомянул ту часть, где он думает, что я сумасшедшая.

Но потом он смотрит на меня через плечо и снова бросает на меня этот взгляд.

Жалость.

Разочарование.

Он... он собирается избавиться от меня, не так ли?

Как с Алисией.

Глава 13

Аврора

Даже если я иду на работу, я не могу сосредоточиться.

Все, о чем я продолжаю думать, это те голоса, которые действуют мне на нервы и шепчут что-то вроде:

Она сходит с ума, совсем как Алисия.

Что еще хуже, так это то, как Джонатан смотрел на меня. И потом, он не пытался прикоснуться ко мне сегодня во время принятия ванны. Его движения были какими угодно, только не сексуальными, с единственной целью помочь мне принять ванну.

Обычно его руки блуждают по всему моему телу, и он требует, чтобы я умоляла его коснуться меня или довести до оргазма.

Не сегодня. Он не проявлял ко мне никакого интереса, даже когда я стояла перед ним полностью обнаженная. Я притворяюсь, что это не пронзает меня насквозь и не оставляет раны похуже, чем те, что покрывают мое тело.

Быть единственным объектом его прикосновений, чтобы внезапно потерять его, это жестче, чем я когда-либо думала.

После душа он помог мне одеться, а затем исчез.

Именно так. Никаких слов. Никаких распоряжений на потом, как обычно.

Просто... ничего.

Холод, который я ощущала, когда он вышел за дверь, был похож на то, что меня засунули в морозильник и заперли внутри.

Это то же самое, что он сделал с Алисией, когда она начала сходить с ума?

Не то чтобы я сумасшедшая. Нет.

Хотя проделать весь этот путь сюда, чтобы доказать свою теорию, вероятно, слишком далеко.

Я отправилась в свое старое здание во время обеденного перерыва, где Пол настоял на том, что никакой посылки не было, и он не видел меня в тот день. Шелби, моего сварливого соседа, не было рядом, чтобы я могла его засвидетельствовать. Когда я спросила Пола, где он, он сказал, что у него проблемы с законом и он решает их в полицейском участке.

Затем, после моего ухода, меня посетила страшная мысль. Что, если нападения с Сарой никогда не было? Я имею в виду, откуда ей знать, где я живу, даже если она видела меня на том благотворительном мероприятии?

Видела ли она меня? Была ли она там или я ее выдумала?

Все эти мысли сбивали меня с толку. Я чувствую, что существую вне своего тела, и не могу найти способ вернуться.

За исключением этого глупого, иррационального поступка.

Я стою перед домом Эйдена и Эльзы в Оксфорде, сжимая в руке часы. Эльза прислала мне адрес, когда я видела ее в последний раз, в попытке пригласить меня на ужин. Я всегда отказывалась, потому что Эйден, похоже, хочет отрубить мне голову.

Сегодня я проехала весь путь до этого места. И хотя я провела в дороге почти два часа, мне все еще не совсем удалось собраться с мыслями.

Дождь льет так, будто небо восстает против всего мира. Сумерки пришли и ушли, и ранний вечер добавляет мрачности сильному ливню.

Я промокла насквозь за считанные секунды во время небольшого пути от машины до входной двери. Мои волосы прилипают к вискам, а вода ручьями стекает по лицу.

Когда мне пришла в голову эта идея, я думала только о том, что, помимо Джонатана, Эйден знал Алисию лучше всех. Он бы заметил, если бы с его матерью было что-то не так.

Я нажимаю на дверной звонок нерешительными пальцами, когда закрадываются сомнения, наиболее заметным из которых является то, что я не нравлюсь Эйдену. Зачем ему говорить об Алисии при мне, если он думает, что я самозванка?

В конце концов, это плохая идея. Если я сейчас уйду, они, вероятно, спишут звон на детскую шалость.

Прежде чем я успеваю уйти, дверь открывается. Эльза появляется на пороге в шортах и топе без рукавов. Ее длинные волосы собраны в аккуратный конский хвост, а лицо мягкое и красивое, даже без грамма косметики. Увидев меня, ее губы растягиваются в великолепной улыбке.

— Аврора! Какой приятный сюрприз. —она обнимает меня в объятиях, не заботясь о том, что я промокла насквозь.

— Прошу прощения за то, что появилась без предупреждения.

— Не будь смешной. Тебе здесь всегда рады. — она ведет меня внутрь. — Входи. Дождь натворил делов.

— Спасибо.

Я остаюсь у входа, чтобы с меня не капало на блестящий деревянный пол.

Их дом совсем не похож на особняк Кингов. Он меньше, уютнее, с элегантным, но индивидуальным декором, таким как фигурки маленьких домиков и картина, изображающая Эйдена и Эльзу в день их свадьбы. Должно быть, ее нарисовала Астрид — в этом есть ее особый, нетрадиционный штрих.

Размер и ощущение дома заставляют меня задуматься, не хотел ли Эйден обменять большой, пустой и холодный особняк Кингов на место, которое он считает своим домом. Место, где он сможет начать все заново с Эльзой.

— Почему ты стоишь? — Эльза делает движение за ее спиной. — Заходи.

— Мне здесь хорошо. — я прочищаю горло. — Эйден дома?

— Да, он...

— Милая? — его голос доносится с верхней площадки лестницы. — Что я говорил об открытии двери? Я единственный, кто это делает. Никто не посмотрит на тебя в этой крошечной одежде.

— А вот и он. — Эльза качает головой и шепчет: — Извини за это.

— Тебе не нужно извиняться.

Легкая улыбка скользит по моим губам, вспоминая, как Джонатан вел себя этим утром перед Итаном.

Какой отец, такой и сын.

Моя улыбка исчезает, когда Эйден присоединяется к своей жене и наблюдает за мной, нахмурив брови. Как и она, он одет в хлопчатобумажные штаны и простую белую футболку. Его черные волосы взъерошены, и я не могу не пялиться на маленькую родинку у края его правого глаза — единственную физическую особенность, которую он унаследовал от Алисии.

Он обнимает Эльзу за талию и притягивает к себе, будто хочет защитить ее от меня.

— Что ты здесь делаешь?

Она толкает его локтем.

— Разве так следует обращаться с нашим гостем? Она проделала такой долгий путь из Лондона во время дождя.

— Она не мой гость. — он продолжает изучать меня, вероятно, ожидая ответа на свой вопрос.

— Я... я хочу спросить тебя кое о чем.

— Нам не о чем говорить.

Эльза вырывается из его объятий, пристально глядя на него сверху вниз, хотя он намного выше ее. Затем она берет меня за руку, ведет внутрь и усаживает на диван, несмотря на мою попытку протеста.

К тому времени, как она приносит пушистое полотенце и оборачивает его вокруг моих плеч, Эйден следует за ней, засунув руки в карманы. Его серые глаза прищуриваются на мне, словно я обуза, от которой ему нужно избавиться.

— Пойду принесу тебе чего-нибудь горячего. — она улыбается мне, затем смотрит на Эйдена. — Будь милым.

— Я вовсе не милый, не забыла? — он бросает на нее непонятный взгляд, и хотя я не могу его прочесть, щеки Эльзы краснеют.

Удивительно, как они могут понять друг друга с одного взгляда.

Вот как Джонатан заставлял меня сидеть у него на коленях или лежать на животе. Иногда ему не нужно было говорить ни слова, и даже если он говорил, это потому, что я притворялась, чтобы услышать его командный тон.

Я закрыла дверь от этой мысли и от него. Джонатан это последнее, о чем мне сейчас нужно думать.

Он больше не хочет прикасаться ко мне. Он думает, что я сумасшедшая.

Ненормальная.

Я пытаюсь стереть его, сосредоточившись на сцене передо мной.

Эльза проводит пальцами по груди Эйдена и что-то шепчет ему на ухо. Его левый глаз дергается, но выражение лица остается прежним, когда она исчезает за углом.

Эйден смотрит ей в спину, затем его внимание переключается на меня — темное и непроницаемое. Прямо как у его чертового отца.

Он садится напротив меня, и я крепче сжимаю полотенце.

— Продолжай, — говорит он своим ледяным тоном. — Чем быстрее ты это сделаешь, тем скорее выберешься отсюда.

Какой замечательный хозяин. Но я этого не говорю.

— Когда ты был моложе, ты замечал, что с Алисией что-то не так?

Я почти уверена, что он застигнут врасплох этим вопросом, но черты его лица быстро возвращаются к своей обычной холодности.

— В чем дело?

— Марго говорила, что у Алисии случались эпизоды, когда она бродила по дому ночью и что-то шептала. Она также исписала книги и стены и...

— Заткнись. — челюсть Эйдена сжимается.

— Скажи мне, пожалуйста. Мне нужно знать.

— Зачем? Чтобы ты могла пожалеть ее? Пожалеть, что тебя не было рядом? В чем именно заключается твоя точка зрения?

— Потому что я, возможно, становлюсь похожей на нее, — слова срываются с моих губ затравленным шепотом.

Мои пальцы дрожат так, что полотенце почти спадает. Зубы начинают стучать, но это не из-за холода.

Эйден смотрит на меня слишком долго, не говоря ни слова. Не уверена, взвешивает ли он слова, которые скажет, или просто осмысливает мои.

— Что навело тебя на эту мысль?

— Думаю, что у меня галлюцинации. Вещи, которые, я клянусь, произошли, не реальны, и я начинаю сомневаться в том, что действительно произошло.

— Это действительно похоже на Алисию. — его голос спокойный, низкий. Он кладет локоть на подлокотник и опускает голову на костяшки пальцев. — У нее были ночи, когда она настаивала, что видела призраков. Она писала о них и даже пела им колыбельную. Мы с Леви думали, что это весело, но дядя Джеймс и особенно Джонатан запретили нам видеться с ней, когда она находилась в таком состоянии.

— Это было... ужасно?

— Не тогда, когда я был маленьким, нет. Она читала мне и обводила кружком слова, которые казались ей интересными. Думаю, ей становилось плохо слишком быстро, когда я стал побольше. — его кулак сжимается. — И Джонатан ничего не сделал, чтобы помочь ей.

Тогда я это вижу. Обиду. Боль.

Поначалу это было незаметно, потому что, как и его отец, Эйден запирает свои чувства в хранилище. Это могло быть связано с его ненормальным детством, потерей матери в столь раннем возрасте или воспитанием таким помешанным на контроле, как Джонатан. Все эти факторы имеют место быть.

Факт остается фактом: Эйден винит своего отца в смерти Алисии. Точно так же, как я делала в прошлом. Я думала, что он не защитил ее и что из-за его пренебрежения моя сестра умерла слишком рано.

— Был ли Джонатан слишком небрежен?

— К ее физическим потребностям? Нет. Но с ее эмоциональными чувствами? — он усмехается, будто это все, что мне нужно для ответа.

— Мне так жаль.

Он делает паузу, немного приподнимая голову.

— За что ты извиняешься?

— Что меня не было рядом, когда она увядала. Все было бы по-другому.

— Не льсти себе, — говорит он, но за этим нет никакой резкости. — Этого бы не было.

— Это было бы. Для нас обоих.

быть, если бы я была рядом, я бы каким-то образом заполнила эмоциональный разрыв между ним и его отцом. Может, они могли бы поддержать меня после потери единственных двух людей, которых я считала семьей.

Возможно, они слишком жестоки.

Тот факт, что этого не произошло и никогда не произойдет, причиняет боль сильнее, чем физическая боль.

— Ты не она, — шепчет Эйден.

— Я знаю. Я никогда не хотела быть ею.

— Нет. Ты не она. — в его голосе нет обвинения. Это больше похоже на... грусть? — Ты не упадешь, как она.

— Что заставляет тебя так думать?

Он колеблется. Это первый раз, когда я вижу, как Эйден колеблется.

— Джонатан никогда не смотрел на нее так, как он смотрит на тебя.

Мое дыхание прерывается от его слов, но прежде чем я успеваю что-либо сказать, входит Эльза с кружкой горячего шоколада и ставит ее между моими негнущимися пальцами. Тепло немного рассеивает холод, но не борется с дрожью.

Я не упускаю того, как глаза Эйдена следят за каждым движением Эльзы, будто она магнит для его стали. Как будто он физически не может оторвать от нее свое внимание.

— Тебе нужно переодеться, чтобы не простудиться, — говорит она мне. — У нас разные размеры, но я посмотрю, что смогу найти.

— Нет, я лучше пойду.

Я начинаю вставать, но она мягко усаживает меня обратно.

— Чепуха. Ты не можешь вернуться так поздно и в разгар дождя. Останься на ночь.

— Со мной все будет в порядке.

— Джонатан не станет возражать, если ты проведешь ночь вне дома. — Эльза бросает взгляд на мужа и неуверенно спрашивает: — Верно?”

— Он стал бы. — Эйден приподнимает плечо. — Но все равно останься.

Мы с Эльзой замираем, не уверенные, правильно ли мы его расслышали. Эйден только что сказал мне остаться на ночь?

Эльза первой приходит в себя и широко улыбается ему, сморщив нос.

— Определенно. Давай я принесу тебе сухую одежду.

Пятнадцать минут спустя я надеваю одно из платьев Эльзы. Оно на один или два размера меньше, а я выше ее, поэтому хлопчатобумажный материал плотно облегает мою грудь, живот и бедра и даже не доходит до колен.

Все равно лучше, чем мокрая одежда. Я также меняю свои пластыри на сухие. Голос Джонатана, чтобы не вскрывать мои раны, все время отдается эхом в ушах.

Потом он посмотрел на меня тем взглядом. Словно он думал, что я сумасшедшая. Словно он разочаровался во мне.

Я не могу выбросить этот взгляд из головы, как бы ни старалась. Я также не могу перестать думать о его платоническом прикосновении этим утром.

Быть может, я веду себя мелочно, но я предпочитаю не говорить ему, где я нахожусь. Он не мой сторож. Ему не нужно знать, где я провожу ночь.

Я присоединяюсь к Эльзе на кухне, и, к моему удивлению, она всего лишь су-шеф Эйдена. Его движения организованны и точны, и он знает свой путь во всем.

— Ты всегда готовишь?

Я пытаюсь, ожидая, что он проигнорирует меня.

Он кивает, но почти не обращает на меня внимания. Что ж, думаю, это только начало.

— Открою тебе секрет, — Эльза наклоняется, чтобы прошептать. — Я вообще не готовлю. Эйден мне не позволяет.

— Ну, я сама не очень хороша в готовке, — бормочу я в ответ. — Никто не должен подпускать меня близко к кухне.

Мы обе смеемся, и Эйден бросает взгляд, который говорит о том, что он не рад, что его оставили в стороне от нашего разговора.

Мы пытаемся помочь ему, но он прогоняет нас, поэтому мы накрываем стол, который находится рядом с зоной отдыха.

Я и Эльза сидим, потягивая вино и смотрим в большое окно, выходящее на обеденный стол. Капли дождя, стекающие по нему, образуют длинные линии, а уличные фонари придают пейзажу уютное ощущение.

Это спокойная ночь, и я должна наслаждаться ею. Я могла бы, если бы мое сердце перестало тонуть, как покинутый корабль.

— Прости, если я помешала вашим планам, — говорю я Эльзе.

Она ставит бокал с вином на стол.

— Больше похоже на планы Эйдена, но это повседневные планы, так что он может подождать.

— Уверена, что он не возненавидит меня еще больше?

— Он не ненавидит тебя. — она прикусывает нижнюю губу. — Я имею в виду, ты та женщина, приручившая Джонатана Кинга. Любой бы уважал тебя за это — включая Эйдена.

— Я не приручала его.

Отнюдь нет. Во всяком случае, все, что мы имели, уничтожилось после моих галлюцинаций.

— Ты видела, как он завладевает твоим временем и вниманием?

— Потому, что он помешан на контроле.

— Ну, так оно и есть, но это нечто большее. Я могу сказать.

— Ты можешь сказать? Как?

— Все дело в мелочах, понимаешь?

— Мелочах?

Она делает глоток вина и подпирает голову ладонью.

— Хорошо, итак, вот один из них. Когда мы сидим за семейными обедами, Джонатан не прикасается к еде, пока не убедится, что ты не только устроилась, но и начала есть.

— Он просто любит, чтобы все сидели.

— Джонатан? — она смеется, звук хриплый. — Ему было наплевать на нас. У него появилась эта привычка только тогда, когда ты присоединилась к нашим обедам и ужинам.

— Ох.

— Еще то, как он смотрит на тебя, чтобы ты ела, или как он огрызается на Эйдена или Леви всякий раз, когда они обращаются к тебе. Будто он не хочет, чтобы твоё внимание отвлекалось от него.

— Он огрызается на всех.

— Обычно нет. Джонатан относится к тому типу людей, которые отдают приказы самым спокойным, пугающим образом. И он на самом деле не огрызается на Эйдена и Леви — по крайней мере, не тогда, когда мы с Астрид рядом. — она усмехается. — Ты привнесла краски в его ранее унылый мир. Я чувствую это.

Ее слова должны поднять мне настроение, но оно выравнивается при напоминании о том, что недавно произошло.

Прежде чем Эльза успевает продолжить, Эйден снова присоединяется к нам с тарелками пасты и фрикадельками.

Щеки Эльзы покраснели, и мои, должно быть, тоже, учитывая, что это наш второй бокал вина.

Она встает на цыпочки и целует Эйдена в губы, улыбаясь. Он углубляет поцелуй, не заботясь о том, что я являюсь аудиторией. Его руки обнимают ее за талию, и он хватает ее за поясницу, лаская ее языком с сильной страстью.

Я вздыхаю в свой бокал вина, наблюдая за ними — наверное, как дура. По крайней мере, Эйден свободно проявляет свои эмоции перед Эльзой. Его отец холоден как лед и требует наказания за каждый поцелуй и ночь в его постели.

Он действительно поцеловал тебя и спал с тобой прошлой ночью без наказания.

Это было до того, как он так на меня посмотрел, так что это не считается.

Эльза отстраняется, ее щеки становятся пунцовыми. Глаза Эйдена сверкают, будто он толкнет ее на стол и завладеет ее прямо здесь и сейчас. Вероятно, таков был их план на ночь перед тем, как я прервала их.

Словно прочитав его намерения, Эльза плюхается на свое место, заставляя Эйдена сделать то же самое. Сначала трапеза проходит в неловком молчании, но Эльза вспоминает университет и дискуссионный клуб, который посещают Эйден и его лучший друг по имени Коул.

Она жалуется, что они существуют только для того, чтобы превратить жизнь каждого в ад.

Эйден возражает, что не все такие скучные, как ее политкорректные коллеги.

Это заставляет их обоих говорить и спорить в очаровательной манере. Или, скорее, Эльза спорит. Эйден, кажется, специально выводит ее из себя, просто действуя ей на нервы.

— Ты можешь в это поверить? — спрашивает меня Эльза. — У тебя в универе были такие люди?

— Моя лучшая подруга, Лейла. Ты познакомилась с ней на той благотворительной акции. Она обожает поспорить и не любит, когда ее игнорируют. Она крошечная, носит религиозный платок и выглядит невежественной и мягкой, поэтому, когда она подняла шум в дебатах, все смотрели на нее с благоговением.

— Она кажется такой классной, — говорит Эльза.

— Так и есть.

Я так горжусь этой маленькой проказницей.

Эйден откусывает кусочек от своей еды.

— Пригласи ее как-нибудь на ужин к Джонатану.

— Она и Джонатан не ладят. — я ковыряюсь в своей пасте. — Она всегда угрожает попрактиковать на нем свой черный пояс по карате.

Он ухмыляется.

— Даже лучше.

— Она что? — Эльза говорит слегка испуганным голосом.

— Да, клянусь, она не боится за свою жизнь.

Эльза собирается что-то сказать, но раздается звонок. Она начинает вставать, но Эйден встает первым, кладет две руки ей на плечи и усаживает обратно.

— Ни за что на свете, черт возьми, кто-то увидит тебя пьяной.

— Я не пьяна, — возражает она.

Он щипает ее за покрасневшую щеку.

— Угу.

Эйден исчезает за углом, прежде чем она успевает что-либо сказать.

Она наклоняется ко мне.

— Расскажи мне больше о своей подруге, которую Джонатан еще не убил.

— Она называет его Джонни. — я хихикаю, затем прикрываю рот рукой.

Очевидно, я тоже пьяна.

Я стараюсь никогда не напиваться, потому что это портит мои чувства, и я не могу защитить себя, если мне это будет необходимо, но думаю, что здесь я чувствую себя в безопасности.

Это... одновременно странно и утешительно.

— Ни за что! И он позволяет этому случиться? — ее пристальный взгляд скользит за мной. — Джонатан.

— Он действительно не может остановить ее. — я снова хихикаю и не пытаюсь подавить смех. — Она бесстрашна.

— Нет, — шепчет Эльза. — Джонатан здесь.

Я оборачиваюсь, и, конечно же, мой тиран приехал в поисках меня.

Глава 14

Аврора

На мгновение мне кажется, что это игра моего воображения.

Однако образ четко вырисовывается передо мной. Мое затуманенное зрение медленно осматривает его снизу доверху. Изысканная обувь, отглаженный костюм, большие мужские часы, от которых исходит та же жесткая атмосфера, что и от него.

А потом его лицо. Эти резкие черты лица и четко очерченная линия подбородка, которые предназначены для того, чтобы резать. Его волосы кажутся слегка влажными, а это значит, что он попал под моросящий дождь на улице.

Только когда я оказываюсь в ловушке его стальных глаз, я, наконец, дышу. Или, может, я вообще перестаю дышать.

Я прекращаю зрительный контакт, прежде чем увижу этот взгляд. Тот, которым он одарил меня прошлой ночью и сегодня утром. Взгляд, вскрывающий мне внутренности без того, чтобы ему пришлось сказать хоть слово.

Джонатан садится на стул рядом со мной с полной уверенностью, будто обеденный стол Эйдена и Эльзы является продолжением особняка Кинга. Мне требуется все мужество, чтобы не пялиться на него еще немного, не раствориться в нем еще немного. Просто... больше.

Эйден присоединяется к своей жене, но прежде чем он успевает сесть, властный тон Джонатана заставляет его остановиться.

— Где моя тарелка?

— Тебя не приглашали. Еда закончилась.

Эльза начинает толкать свою пасту в сторону своего свекра.

— Можете взять мою.

Эйден накрывает ее ладонь своей, мягко останавливая ее.

— Чепуха. Я принесу ему тарелку.

Джонатан приподнимает идеальную бровь.

— Я думал, больше нет еды.

Его сын на мгновение прищуривается, глядя на него, прежде чем исчезнуть на кухне.

— Как ты нашел меня? — я шепчу то, о чем думаю.

Это еще одна причина, по которой я не пью. Мои запреты как бы исчезают, и иногда я не знаю, когда я думаю вслух.

— Я всегда знаю, где ты. — он снимает пиджак, кладет его на стул рядом с собой и ослабляет галстук. — Ты же не думаешь, что сможешь сбежать от меня, не так ли?

Я должна сосредоточиться на его словах, но все мое внимание поглощено тем, как его худые, мужские пальцы скользят по галстуку, обхватывая его. Дёргают за него.

Почему я не этот галстук?

Словно отвечая на мои мысли, костяшки пальцев Джонатана скользят по моей щеке, усиливая жар на ступеньку.

— Ты теплая. Ты пила?

Я указываю на свой полупустой третий бокал.

— Немного?

Его пристальный взгляд удерживает мой, и в этот момент я словно в клетке. Как будто он берет меня в заложники, и я ни при каких обстоятельствах не могу найти выход.

Не то чтобы я хотела.

Эйден снова присоединяется к нам и ставит тарелку перед своим отцом — не так нежно, могу добавить. Джонатану требуется мгновение, прежде чем он убирает руку с моей щеки.

— Что это должно быть? — спрашивает Джонатан, уставившись на пасту с фрикадельками.

— Еда. Ешь. — Эйден делает паузу. — Или не ешь.

— Ты приготовил?

— Ну и что с того, что я?

— Это съедобно?

— Да, — одновременно говорим мы с Эльзой, а затем разражаемся хихиканьем.

Джонатан бросает на меня непонятный взгляд, прежде чем попробовать. Хотя Эйден притворяется, что сосредоточен на своей тарелке, его взгляд продолжает возвращаться к отцу.

Последний ничего не говорит, но продолжает есть, а это значит, что ему нравится. Джонатан — тиран и придирчивый во всем, включая еду. Он бы не продолжал, если бы ему это не понравилось.

Эльза просит Эйдена передать ей соль, и он говорит «нет», потому что это вредно для ее здоровья. Эльза отвечает, что он ведет себя чересчур.

Пока они заняты спором, я наклоняюсь к Джонатану, пока его древесный аромат не окутывает меня, и бормочу:

— Скажи ему, что тебе нравится.

Он поворачивает голову так, что его губы оказываются всего в нескольких сантиметрах от моих. Его внимание остается прикованным к моим губам, когда он шепчет в ответ:

— Что это?

Я сглатываю от горячего взгляда в его глазах. Этот так отличается от утреннего. Может, этот человек больше никогда не появится? Или это принятие желаемого за действительное, потому что я пьяна.

— Паста. Скажи Эйдену, что тебе она нравится. Это так много значило бы для него.

— Откуда ты это знаешь?

— Я просто знаю.

Хотя он и не показывает этого — и никогда бы не показал, — Эйден в некотором смысле заботится об одобрении своего отца. Между отцом и сыном просто глубокая пропасть, которую почти невозможно залатать, и после разговора с Эйденом я уверена, что это началось после смерти Алисии. Вместо того чтобы удовлетворять эмоциональные потребности ребенка Эйдена, Джонатан воспитал его таким же, как он сам. Непроницаемым, жестким, контролирующим. По его мнению, он, вероятно, хотел, чтобы его сын был лучшим, как и все в его собственной жизни. Однако не думаю, что Эйден это знает. Я чувствую, что он думает, что его отец не заботится о нем ни в каком другом смысле, кроме того факта, что он его наследник.

Но Джонатан заботится. Я слышу, как он через день спрашивает Харриса о новостях об Эйдене и Леви. Со стороны это может показаться продолжением его помешанной на контроле натуры, и в какой-то степени так оно и есть, но он также заботится о том, чтобы они были в порядке и защищены. Джонатан из тех, кто разрушает мир, если кто-то хоть немного беспокоит его семью. Он просто не выражает этого. В свою очередь, Эйден этого не знает. Между отцом и сыном существует огромная пропасть, и потребуется много времени, чтобы устранить нагромождение недоразумений, накопившихся в их отношениях.

Но детскими шагами, верно?

Я отстраняюсь, прежде чем Джонатан касается своими губами моих. Судя по тому, как он смотрит на меня, не сомневаюсь, что он действительно может это сделать.

Это не только из-за КПК, но я также немного беспокоюсь о своей реакции в пьяном состоянии. Кто знает, не начну ли я царапать его одежду прямо на глазах у его сына и невестки?

— Это отличается от того, что готовит Марго. — Джонатан прекращает есть, наливая себе бокал вина. — Это хорошо.

И Эльза, и Эйден прекращают свои подшучивания над солью и смотрят на Джонатана так, будто у него выросло несколько голов.

Я бы не удивилась, если бы это был первый раз, когда тиран сделал комплимент Эйдену. Иногда он может быть таким бессердечным.

Ладно, большую часть времени.

Эйден прочищает горло, но продолжает молчать.

Эльза улыбается, как гордая мама.

— Он готовит лучшую еду на свете.

— Может, он сможет приготовить что-нибудь для семейного ужина в следующий раз. — Джонатан разговаривает с Эйденом, но он смотрит на меня поверх края своего бокала, и я притворяюсь, что не являюсь объектом его внимания.

— Только если Леви это сделает, — говорит Эйден.

— Тогда пусть это будет соревнование. — Джонатан делает глоток вина. — Мы с Авророй будем судьями.

Эльза указывает своим бокалом вина на себя.

— Как насчет меня?

— Ваши с Астрид голоса не являются субъективными. Вам запрещено голосовать.

Она выглядит разочарованной, но прикасается к бицепсу мужа.

— Уверена, что Эйден победит.

— Посмотрим.

Я собираюсь сделать выговор Джонатану за его обычную отчужденность, но садистская искра в глазах Эйдена останавливает меня. Ему нравится вызов, который его отец бросает ему и Леви.

Мужчины Кинги, несомненно, думают иначе. Как будто они связаны битвами и войнами.

В подтверждение моей теории, после ужина Эйден моет посуду, а затем садится с Джонатаном за кофейный столик, на котором стоит стеклянная шахматная доска. Это похоже на то, что было дома, где Джонатан научил меня играть.

Или пытался, во всяком случае. Обычно я заканчиваю тем, что сажусь ему на колени или растягиваюсь по всей шахматной доске, когда он трахает меня.

Я борюсь с румянцем, покрывающим мою кожу, но терплю неудачу. Слава Богу за вино, иначе мое возбуждение было бы очевидным.

Позы Джонатана и Эйдена похожи, их серые глаза заостряются, когда они думают, как унизить друг друга.

Когда мы с Эльзой допиваем неизвестно сколько бокалов вина, мое внимание привлекает чисто мужская красота Джонатана. Он опирается обоими локтями на колени и образует пальцами шпиль на подбородке. Эти длинные пальцы, на которые я не могу перестать пялиться — или на него.

Им обоим требуется много времени, чтобы сделать шаг, потому что, я полагаю, они чертовски хорошо рассчитывают, прежде чем предпринять. Когда Джонатан выдвигает фигурку вперед, он так уверен в себе. Нет никаких сомнений в том, что он победит. Эйден может представлять угрозу, но ему еще слишком рано побеждать своего отца.

Однако это не останавливает молодого Кинга от попыток. Он вырос и стал силой, с которой шутки плохи.

Гордись, Алисия. Твой мальчик теперь мужчина.

— Они так похожи, — шепчет Эльза рядом со мной.

Мы уютно устроились на диване напротив них, разделяя мягкое одеяло.

— Я знаю, — бормочу я в ответ. — Джонатан всегда приходит поиграть с Эйденом?

— Мы живем здесь уже пятнадцать месяцев, и это первый раз, когда Джонатан переступил порог нашего дома. Я думала, он никогда не придет, так что спасибо, что привела его. Знаю, что это много значит для Эйдена.

— Я его не приводила.

— Да, ты привела. — она улыбается, и это выглядит по-детски, учитывая ее нетрезвое состояние. — Я же говорила тебе. Ты цвет его жизни.

Но так ли это на самом деле?

В конце концов, он разочаровался во мне со вчерашнего вечера. Даже алкоголь не может заставить меня забыть об этой части.

Мы еще немного наблюдаем за ними, разговаривая об университете и различиях между моим и ее опытом.

Когда мои глаза опускаются, Эльза ведет меня наверх, в комнату для гостей, в которой я переоделась раньше. Там есть кровать, полупустой антикварный шкаф и высокая боковая лампа. Комната простая, красивая и уютная.

— Извини, комната скромна. — Эльза достает одеяла из шкафа. — У меня не было возможности должным образом украсить ее. Эйден сказал, что у нас никогда не будет гостей, потому что он их выгонит.

— Похоже на Эйдена.

— Расскажи мне об этом. — она закатывает глаза и указывает на свежие полотенца и шелковую ночнушку на кровати. — Дай мне знать, если тебе понадобится что-нибудь еще.

— Спасибо.

— Я та, кто должна поблагодарить тебя за то, что ты вошла в нашу жизнь. — она обнимает меня, ее кокосовый аромат смешивается с вином. — Большое тебе спасибо за то, что дала Эйдену шанс не только двигаться дальше после Алисии, но и найти золотую середину со своим отцом.

— Я ничего не делала.

Она отстраняется, на ее раскрасневшемся лице появляется улыбка.

— Да, ты сделала. У Эйдена были странные отношения с Джонатаном, и в глубине души это из-за смерти Алисии. Тот факт, что ты пытаешься все исправить, очень много значит для него. Он не знает, как быть благодарным, так что я сделаю это от его имени.

Преданность и привязанность, которые она питает к своему мужу, согревают мое сердце. Возраст действительно не имеет значения. Возможно, им едва исполнилось двадцать, но они разделяют связь пожилой пары в полной гармонии.

— Эйдену так повезло, что ты есть в его жизни, Эльза.

— И Джонатану повезло, что ты у него есть.

Я бы не была так уверена в этом.

После того, как Эльза уходит, я снимаю платье и нижнее белье, чтобы надеть ночнушку. Это занимает у меня несколько минут из-за моего пьяного состояния. Я спотыкаюсь и ловлю себя на том, чтобы снова споткнусь. “

— Дурацкая одежда, — бормочу я.

Знаете что? Кому нужна ночнушка? Моя кожа все равно горит.

Я снимаю одежду, забираюсь под одеяло и закрываю глаза.

Гораздо лучше.

Не требуется много времени, чтобы заснуть. Мне снятся сны о сильных руках, сжимающих мои соски, и пальцах, скользящих в мою киску. Моя спина выгибается над кроватью, когда стон срывается с губ.

Пальцы проникают внутрь меня, задевая мое сладкое местечко. Я извиваюсь в их безжалостной хватке, нуждаясь в большем.

Ох. Там. Просто там.

Он погружает свои пальцы глубже в меня.

— Здесь?

Мои глаза резко открываются при звуке знакомого голоса.

Это не сон. Это Джонатан.

Глава 15

Аврора

Мой рот раскрывается в форме буквы «О», когда я оказываюсь в присутствии Джонатана.

Он обнимает меня сзади, его твердая обнаженная грудь прикрывает мою спину. Подушечки его пальцев обводят мою ареолу с опытной медлительностью. Мои соски такие твердые, что болят от потребности в стимуляции.

Его другая рука парит над моей киской, дразня влажные складки, но не прикасаясь. Моя кожа горячая и покалывающая, и это не из-за алкоголя — по крайней мере, не из-за всего этого.

— Джонатан? — я выдыхаю. — Что ты делаешь?

— На что это похоже, что я делаю?

Его голос хриплый от вожделения, когда он вводит в меня два пальца одним движением и тянет за сосок.

Я выгибаюсь навстречу ему, мое дыхание хрипит, когда стон разрывает воздух. Мой стон. Не имеет значения, в каком я состоянии. Тело так настроено на его, так привыкло к его властным прикосновениям, что я мгновенно оживаю. Это наша норма — независимо от того, насколько это ужасно. Вот почему платоническое обращение с сегодняшнего утра запудрило мне голову.

— Нет... я... я имела в виду здесь... в этой комнате?

— Очевидно, у Эйдена одна комната для гостей, и он думает, что это слишком много. — он делает паузу, и я чуть не проклинаю свой идиотский вопрос. — А что? У тебя имеются возражения?

— Н-нет... — мой голос обрывается хныканьем, когда он сжимает свои пальцы внутри меня, вызывая низкое урчание внизу живота.

— Так я и думал.

Он отпускает мой напряженный сосок, чтобы убрать мои волосы в сторону. Его горячие губы прижимаются к впадинке моего горла, втягивая чувствительную кожу в свой влажный рот. Вспышка удовольствия проносится прямо у меня между ног, будто он наслаждается моей киской.

— О… Святое... дерьмо... Дж-Джонатан...

Я не знаю, то ли это алкоголь, то ли его прикосновения, то ли чертово трение, но все мое тело так возбуждено и готово взорваться от всего сексуального удовольствия, пульсирующего внутри меня.

— Ты сделала кое-что неправильное, Аврора, — говорит он мне в кожу, его легкая щетина усиливает невыносимую стимуляцию.

— Я-я?

— Ты убежала от меня.

— Я-я н-не убегала.

Он кусает кожу на моем горле, и я отталкиваюсь от него, нуждаясь в большем.

— Ты в Оксфорде, а это значит, что ты сбежала.

— К-как ты вообще меня нашел?

Я сомневаюсь, что Эйден позвонил бы ему.

— У меня свои способы.

Осознание просачивается в мой ошеломленный мозг.

— Ты…у тебя есть люди, которые следят за мной, как ты следишь за Леви и Эйденом?

Понятия не имею, почему я не подумала об этом после того, как он волшебным образом нашел меня в Лидсе. Только в этой ситуации нет ничего волшебного. Все было рассчитано. Джонатан и его помешанный на контроле методичный мозг не знают границ.

— Ты действительно думала, что я оставлю тебя после того, как на тебя напали?

— Нет?

— Нет. Я преследовал тебя раньше, и буду преследовать тебя снова, если придется.

— Ты преследовал меня.

Не знаю, почему я повторяю эти слова. Это почти так же, как если бы я пыталась запечатлеть их в памяти.

— Да.

— П-почему?

Я сжимаю его пальцы, когда он вытаскивает их, но он делает это только для того, чтобы ввести их обратно.

— Потому что ты моя.

Его хриплый шепот у раковины моего уха сводит меня с ума.

Именно так. Без предупреждения. Без какой-либо подготовки.

Этот оргазм не является медленным нарастанием или погружением. Нет. Он взрывается по всей коже и внутри меня.

Я откидываю голову назад и ловлю губы Джонатана, когда волна захлестывает меня. Это может быть алкоголь или вспышки возбуждения, которые он во мне вызывает, но я не останавливаюсь, чтобы подумать о своих действиях, когда целую его.

Или, скорее, он тот, кто полностью контролирует это. Поцелуй этого мужчины так же властен, как и он сам. Его язык кружится против моего, доминируя над каждым моим вдохом и захватывая мои мысли в процессе.

Возможно, позже он накажет меня за то, что я инициировала поцелуй, но мне все равно. Не сейчас. Он смотрит на меня с вожделением, а не с разочарованием, и я хочу утонуть в этом. Я хочу вырвать его и спрятать где-нибудь.

Его пальцы все еще внутри меня, его большой палец лениво поглаживает клитор. Небольшие вспышки удовольствия вызывают у меня дрожь.

Он не перестает целовать меня; будто он делает это в первый раз. В отличие от того, как он обращается с моим телом, поцелуи Джонатана не такие опытные. Словно раньше ему не нравилось целоваться. Тем не менее, они крепкие, его поцелуи, и наполнены такой уверенностью, что превращают меня в бескостную.

Потребность затеряться в нем еще больше разгорается все жарче и ярче. Я протягиваю руку назад и обхватываю пальцами его член, который прижимается к моей спине.

Джонатан хватает меня за ягодицу своей большой ладонью, прежде чем шлепнуть по ней. Я вскрикиваю, мои губы на мгновение отрываются от его.

— Ты не можешь снова убежать от меня, Аврора. Это понятно?

— Ммм, — бормочу я, закрывая глаза, чтобы вернуться к поцелуям с ним.

Я пристрастилась к его губам, к тому, как он целуется, дико и всепоглощающе. Как будто он намеревается соединить нас воедино.

Он снова шлепает меня, и мои глаза распахиваются.

— Это, блядь, понятно?

— Ммм, — хнычу я на этот раз.

— Я серьезно, Аврора. Если ты снова уедешь, я буду преследовать тебя не только в Лидсе или Оксфорде. Я переверну мир с ног на голову, чтобы найти тебя.

— Что, если ты не сможешь найти меня? — мой голос все еще возбужден, но он низкий, когда просачиваются мои глубоко укоренившиеся страхи. — Что, если я исчезну?

— Тогда я сожгу мир, который заставил тебя исчезнуть, и воскрешу тебя из пепла.

— Ты... сделаешь это?

— Думаешь, я не в состоянии?

— Дело не в этом.

Если кто-то и способен на это, так это Джонатан. Я нисколько не сомневаюсь, что он сделает все, что пожелает.

— Ты, кажется, не понимаешь, что значит быть моей. Дело не только в том, что ты принадлежишь мне, или в том, что я отрежу член любому ублюдку, который посмотрит в твою сторону, и засуну его ему в задницу. Это также о том, как я буду защищать тебя от всего мира и от тебя самой, если придется. Речь о сжигании препятствий, чтобы ты могла выйти из тени и сиять так, как тебе всегда было предназначено. Ты можешь провоцировать или испытывать меня или даже вести себя со мной так, как ты, блядь, ведешь себя, но ты не можешь убежать от меня.

Слезы собираются в моих глазах, и я сморгиваю их, шепча:

— Хорошо.

— Хорошо, что?

— Хорошо, я не стану убегать от тебя, Джонатан. Похоже, я застряла с тобой.

— Ты чертовски права.

Его голос наполнен собственничеством и чем-то еще, когда он крепче хватает меня за задницу.

Мне нравится чувствовать, как он стоит у меня за спиной, окутывает меня коконом, будто он изолирует меня от всего мира.

Но... сегодня, и после того, что он сказал, ч нуждаюсь в большем. Я не хочу застрять в положении, когда он едва ли, если вообще когда-либо, видит мое лицо.

Положив руку ему на щеку, я поворачиваюсь и удивляюсь, что он ослабляет хватку на моей киске и заднице, позволяя мне. Обычно, всякий раз, когда я пытаюсь вырваться, он пригвождает меня к месту и трахает сзади.

Это единственная поза, которую он когда-либо использовал, чтобы брать меня.

Наши головы покоятся на одной подушке. Мой нос почти касается его, и мои соски касаются тонких волосков на его груди с каждым мучительным вдохом из моих легких.

Мгновение мы молча смотрим друг на друга, но мое сердцебиение стучит громче, быстрее ударяясь о грудную клетку. Это почти так же, как если бы оно хотело уйти и пойти к нему — мужчине, чье безраздельное внимание сосредоточено на мне.

Его член прижимается к низу моего живота — твердый, огромный и такой готовый. Он хватает меня за бедро и притягивает к своему паху.

— Чего ты хочешь, Аврора?

Возбуждение, с которым он произносит мое имя, крадет у меня стон.

— Буду ли я наказана за это? — шепчу я.

— Мы оба знаем, что порка это не наказание для тебя. Тебе это доставляет удовольствие.

— Тогда почему ты наказывал меня этим?

— Потому что ты заключила сделку.

— Я не хочу, чтобы это было в наказание. — мои слова такие низкие и... уязвимые.

— Тогда как ты этого хочешь?

— Делай это, потому что ты тоже этого хочешь.

— Что делать?

Я касаюсь своими губами его губ, затем шепчу им:

— Трахай меня, пока я смотрю на тебя.

Иногда одно мгновение длится слишком долго.

Но в других случаях достаточно одного мгновения для перемен.

Джонатан подкидывает меня под себя, и мои ноги раздвигаются сами по себе. Затем он хватает меня за горло и глубоко входит.

Я с силой отталкиваюсь от кровати, глаза закатываются. Не имеет значения, насколько я мокрая или готова. Джонатан большой, и когда он внутри меня, мне всегда больно.

В его плечах столько силы и сдерживаемой энергии. Как будто он ждал этого момента так же долго, как и я.

Мои ноги обхватывают его тонкую талию, руки хватают его за запястья для равновесия.

Я пытаюсь встретить его толчки, поднимаясь вверх, пока он опускается, но это невозможно. В его движениях чувствуется животная потребность, течение, буря, которую невозможно остановить или предотвратить.

Я оказалась на пути его стихийного бедствия, в том, как он заставляет меня ощущать себя целостной, даже не пытаясь. Ему нужно только быть самим собой со своим контролирующим, непримиримым и странно защищающим «я».

Только быть им.

Джонатан замедляется, выходя почти полностью, прежде чем врезаться обратно. Белые точки образуются на краю моего поля зрения, когда блестящая испарина покрывает кожу.

— Ты моя, Аврора?

— Мммм, д-да... да!

Я справляюсь с крошечным воздушным пространством, которое он мне предоставляет.

— Теперь, кричи. — он шлепает меня по заднице, рука крепче сжимает мое горло.

Громкий стон наполняет воздух, когда я разваливаюсь на куски вокруг него, волны разбрасывают их все дальше друг от друга.

Это одновременно пугает и утешает.

С одной стороны, я знаю, что Джонатан не помешает мне собрать эти осколки. Если что, он поможет собрать их снова вместе. С другой стороны, я признаю, что не хочу, чтобы кто-то, кроме него, когда-либо снова прикасался к моим произведениям.

Не то чтобы я позволяла кому-то в прошлом.

Джонатан рычит, изливаясь в меня, его семя согревает мои стенки. На этот раз он не ругается, потому что кончил в меня или не воспользовался презервативом.

На этот раз он целует меня в нос.

— Хорошая девочка.

Глава 16

Джонатан

Во время следующего семейного ужина Эйден и Леви действительно готовят, и также вкладывают в это все силы, попутно портя кухню Марго.

Они даже не позволяют своим женам помогать им. Когда мы все сидим за ужином, мой сын и племянник смотрят друг на друга через стол с той чертой соперничества, которая всегда существовала в доме Кингов.

Мы с Джеймсом привыкли соревноваться во всем, когда были моложе. Потом, когда мы выросли, он стал скучным и начал проигрывать. Вот почему я нашел свое конкурентное преимущество в Итане — чье горло я перережу, если он когда-нибудь снова появится здесь.

Тот факт, что он увидел Аврору в ночнушке, его первый и последний удар. Никто не должен смотреть на нее в таком виде. На самом деле, даже если бы она носила традиционную религиозную одежду, такую как Черный пояс, мне все равно не понравилось бы, если бы кто-нибудь взглянул на нее.

Она сидит слева от меня. Леви уступил свое место только после драматического нытья о том, как его всегда вытесняют, и еще какой-то ерунды.

Я внимательно изучаю ее, пока она откусывает кусочек говядины. Дело не в том, как ее губы обхватывают вилку — хотя это само по себе достойно внимания.

С тех пор как мы вернулись из дома Эйдена неделю назад, я не могу перестать наблюдать за ней. Не то чтобы я когда-либо был способен на это. Но сейчас все по-другому. Тот факт, что она могла — и хотела бы — соскользнуть в черную дыру, это возможность, которая может стать реальностью.

Я мог бы обвинить в том, как она перепутала факты, недостаток сна или нападение в Лидсе. В конце концов, в течение этих двух дней она испытывала сильный стресс. Однако что меня беспокоит, так это то, как она истерически настаивала на том, что все действительно произошло.

Вот как началось уничтожение Алисии. Она сказала, что кто-то следил за ней, а затем этот «призрак», как она его называла, отправлял ей голосовые сообщения и что-то шептал ей. Однако всякий раз, когда я просил ее показать мне, она не могла их найти.

Доктор говорил, что это были галлюцинации из-за стресса. Она стала невротичной, и постепенно ее психическое здоровье ухудшилось. Она спрятала таблетки, и это только ухудшало ее состояние.

В отличие от Авроры, Алисия не настаивала на том, что она не сумасшедшая. Она не кричала на меня, не била или что-то в этом роде. Она просто... отстранилась. Со временем она совсем перестала разговаривать и погрузилась в свой внутренний мир, куда на самом деле никогда никого не впускала — за исключением, возможно, иногда Эйдена.

Мой сын думает, что я мог бы обеспечить ее эмоционально, но он не знает, что она никогда не позволяла мне сблизиться. То, что она впустила его, еще не означало, что она впустила меня. Он думает, что она плакала из-за моего пренебрежения, но она плакала всякий раз, когда я пытался с ней поговорить. Она плакала, когда я просил ее принять таблетки. Она плакала, когда вернулась из Лидс, и писала в своих разбросанных дневниках, что уже скучает по Клариссе. Что она хотела похитить свою младшую сестру и отвезти ее и Эйдена туда, где их никто не сможет найти.

Она говорила, что они втроем были бы счастливы без «призрака».

Затем она сожгла эти дневники без всякой видимой причины, будто не хотела, чтобы их кто-нибудь читал.

Она стала параноиком до такой степени, что иногда отказывалась есть целыми днями, потому что «призрак» мог что-то подсыпать ей в еду.

Ни разу за всю нашу супружескую жизнь Алисия не подошла ко мне и даже не попыталась заговорить со мной. Забудьте о физическом аспекте. Из-за ее психического состояния и лекарств она стала асексуальной и ушла от меня. Она велела мне заводить любовниц, но я никогда этого не делал, потому что это означало неуважение к матери моего сына.

Единственные женщины, к которым я прикасался, были долгое время после ее смерти.

Единственным, на кого Алисия опиралась, был Эйден. В некотором смысле он был ее якорем, и когда он пропал из-за Эбигейл, ее душевное состояние вышло из-под контроля, а затем... она умерла.

Вот так вот просто.

Мог ли я сделать лучше? Возможно. Но между мной и Алисией была стена; иногда я думал, что она не та женщина, которую я впервые увидел на кладбище, а другим она казалась такой же, сломленной и потерянной.

У меня много сожалений, когда дело доходит до Алисии, и, черт, я ни за что не повторю их с Авророй. Не имеет значения, что она подает признаки.

На этот раз я не уйду, даже если она меня оттолкнет.

— И? — Леви наклоняется вперед, будто собирается перепрыгнуть через стол.

— Покончим с этим. — Эйден звучит скорее нетерпеливо, чем взволнованно. — И прежде чем вы что-нибудь скажете, вспомните, что вы провели ночь в моем доме.

— Эй! — Леви щелкает перед ним пальцами. — Нечестно. Она могла бы провести ночь у меня.

Мой сын смотрит на него свысока.

— Кто сказал что-нибудь о справедливости? Я собираюсь раздавить тебя, Лев.

— Откажись от своих бредовых таблеток, маленький кузен.

Поев с обеих тарелок, Аврора вытирает губы салфеткой.

— Я ставлю ноль.

— Ты не можешь поставить ноль, — протестует Леви.

— Да, поставь один. — Эйден указывает на того, что справа — его. — Ему.

— Мне жаль. Я не могу выбирать. — она улыбается мягкой, светлой улыбкой. — Оба стейка одни из лучших, которые я пробовала.

Леви выпячивает грудь, но вскоре после этого его внимание вместе со всеми остальными переключается на меня. Пять пар глаз наблюдают за мной, пока я наслаждаюсь мясом. Они хорошо приготовлены, на уровне того, что я предпочитаю, так что это одно очко за обоих.

— Со дня на день, Джонатан.

Эйден постукивает пальцами по поверхности стола, демонстрируя свое нетерпение.

В этом он похож на меня — я никогда не отличался терпением. Проблема Эйдена в том, что он может быть непостоянным. Не так сильно, как Леви, но может. Он научится лучше контролировать свою реакцию, когда вырастет.

— Да, дядя. Неизвестность тебе не идет.

Чувство сарказма Леви слишком похоже на чувство Джеймса. Иногда мне кажется, что рядом со мной сидит мой брат, а не его сын.

— Ни то, ни другое, — говорю я.

Выражения лиц Эльзы и Астрид смягчаются. Они ждали результата так же сильно, как и их мужья.

Аврора пинает меня под столом. Сильно. Заостренная часть ее пятки впивается в мою икру и остается там, но на ее лице появляется улыбка, которую все видят.

Трахните меня. В этой женщине есть огонь, и она не боится показывать его всякий раз, когда сочтет необходимым.

Я подавляю стон и кладу вилку на стол.

— Они оба хороши. Я не буду выбирать.

Пятка Авроры отстраняется от меня, но не раньше, чем она потирает свою ногу о мою, как будто успокаивает боль. Ее прикосновения нежны, заботливы — еще одна ее сторона, к которой я ужасно привык.

Прежде чем я успеваю схватить ее за ногу и удержать там, или, еще лучше, усадить ее ко мне на колени, она отступает и сосредотачивается на остальных.

Леви ухмыляется Астрид, которая гладит его по плечу, словно гордится им. Эльза берет руку Эйдена в свою, и самодовольный взгляд наполняет его глаза.

— Хотя, для протокола, Джонатану понравилась моя паста в прошлый раз. Это делает меня победителем.

— Бред. — Леви указывает на меня пальцем. — В следующий раз ты проведешь ночь у меня, дядя. Я не приму «нет» в качестве ответа.

— Ты тоже, Аврора. Пожалуйста, приезжай, — говорит ей Астрид.

— С удовольствием, — отвечает Аврора.

Нет, мне бы этого не хотелось. Единственная причина, по которой я провел ночь у Эйдена, была в том, что она была там.

По иронии судьбы, именно так она заставит меня провести ночь у Леви. Не уверен, что она делает это нарочно, но самые незначительные способы, которыми она влияет на мою жизнь, начинают оказывать гораздо большее влияние.

Словно она пришла в эту семью с определенной целью и не остановится, пока не достигнет ее.

После ужина Эйден и Леви настаивают на том, чтобы заставить меня посмотреть их шахматную партию. Они не отступят, пока один из них не будет признан победителем этим вечером. Победа у них в крови, и я горжусь тем, как они выросли — неудачами и всем прочим.

Я сажусь напротив них на кресло в гостиной. Каждый из них занимает диван, а между ними стеклянная шахматная доска. Я смутно сосредоточен на их движениях. Хотя ни один из них не выигрывает у меня, их игры носят спорадический характер. Обычно тот, кто меньше отвлекается, побеждает другого.

Стакан коньяка зажат между моими пальцами, но я не пью. Мое внимание сосредоточено на женщине, которая стоит над столом в другой части гостиной. Ее темно-зеленое платье облегает ее стройную фигуру, а эту задницу я отшлепал прямо перед ужином. Это одна из причин, почему она сейчас стоит, а не сидит.

Это было связано с ее поведением после обмена электронной почтой.

От: Джонатан Кинг

Кому: Аврора Харпер

Тема: Не Наноси Красную Помаду Сегодня на Ужин.

Обратись к теме.

От: Аврора Харпер

Кому: Джонатан Кинг

Тема: Не Наноси Красную Помаду Сегодня вечером на ужин.

Нет.

От: Джонатан Кинг

Кому: Аврора Харпер

Тема: Не Наноси Красную Помаду Сегодня на Ужин.

Не дави на меня, блядь, Аврора. Красная помада предназначена для меня и только для меня. Никому другому не позволено это видеть, даже моему сыну и племяннику.

От: Аврора Харпер

Кому: Джонатан Кинг

Тема: Не Наноси Красную Помаду Сегодня на Ужин.

Упс.

Прилагается ее фотография. Она не только накрасила губы красной помадой, но и прикусила нижнюю губу, надев откровенное платье, которое так сильно подчеркивало ее декольте, что она чуть не показала мне свои соски.

Во-первых, я стал твердым, как скала.

Во-вторых, я планировал убийство каждого последнего ублюдка, который мог увидеть ее такой.

«Мог», потому что, черт возьми, она ни за что не вышла бы вот в таком виде перед кем бы то ни было.

От: Джонатан Кинг

Кому: Аврора Харпер

Тема: Не Наноси Красную Помаду Сегодня на Ужин.

Переоденься и смой помаду. Живо.

От: Аврора Харпер

Кому: Джонатан Кинг

Тема: Не Наноси Красную Помаду Сегодня на Ужин.

Или что?

От: Джонатан Кинг

Кому: Аврора Харпер

Тема: Не Наноси Красную Помаду Сегодня на Ужин.

Или эта задница покраснеет. Если ты в настроении сидеть вообще сегодня вечером, переоденься.

От: Аврора Харпер

Кому: Джонатан Кинг

Тема: Не Наноси Красную Помаду Сегодня Вечером на Ужин.

Думаю, ты должен приехать домой и заставить меня.

Я отправился домой и сделал именно это. Затем я схватил ее за горло и трахнул у стену, размазывая помаду по всему ее лицу, пока она не выкрикнула мое имя.

Я также не упустил то, как она теперь называет мой дом домом. Для кого-то, кто на самом деле никогда нигде не принадлежал, очень важно, что она выбрала мое место в качестве своего дома.

Может, она имела в виду то, что сказала мне однажды — часть о том, что больше не будет убегать. Но по какой-то причине я не могу полностью доверять этому обещанию.

Сейчас она разговаривает с Эльзой и Астрид. Хотя их разговор находится достаточно далеко, чтобы не мешать игре парней, я почти слышу, как Аврора рассказывает о своем следующем дизайне.

В последнее время она сосредоточена на этом, работает из дома допоздна и даже приглашает Чёрный Пояс. Она сказала, что ее странное поведение — одно из ее вдохновений. Иногда я ловлю ее на том, что она наблюдает за моим запястьем или измеряет мои часы, будто что-то планирует.

Со стороны, глядя внутрь, кажется, что она уходит от нападения, повторного появления Максима и всего, что произошло затем.

Но еще слишком рано. Возможность того, что она разливает что-то — или все — внутри, — это то, что держит меня на грани. Это никогда не бывает хорошим знаком и в конечном итоге приведет к неприятным последствиям.

— Твоя одержимость проявляется, Джонатан. — Эйден на секунду фокусируется на мне, ухмыляется, затем переключает свое внимание обратно на доску.

— Можешь ли ты винить его? — Леви поднимает брови. — А все-таки, что у нее с коленом?

— Какого черта ты смотрел на ее колено? — я отрываю от нее взгляд и пристально смотрю на своего племянника.

— Это невинно, дядя.

— Невинна или нет, не смотри на нее. Это относится и к тебе тоже, Эйден.

Мой сын поднимает плечо.

— Я не подчиняюсь приказам, Джонатан.

— Ну, теперь ты это делаешь. Это понятно?

— Значит ли это, что ты его побьешь? Могу я посмотреть? Или, может, поучаствовать? — взгляд Леви искрится.

Эйден незаметно отстраняет его, но я это вижу.

— Должен признать. Мне нравится эта твоя сторона, дядя. Это более человечно. Ты не был таким с Алисией.

— Нет, он не был таким. — в голосе Эйдена нет злобы, будто он просто намеревается передать факты. — Это правда, что она становится похожей на Алисию? Аврора, я имею в виду.

Я делаю глоток своего напитка, позволяя ожогу успокоиться, прежде чем заговорить:

— Откуда ты об этом знаешь?

— Она сама мне сказала.

— С каких это пор вы двое начали общаться?

— С тех пор, как я могу использовать ее, чтобы унизить тебя.

Мои губы дергаются.

— Возможно, в следующей жизни, сын.

— Неважно. — Эйден вертит шахматную фигуру рыцаря между пальцами. — С ней тоже это происходит, что и с матерью?

— Быть может.

— Ну, черт, — Леви понижает голос. — Это генетическое?

— Пока без понятия, но возможно.

— Я удивлен, что ты не отвел ее к врачу. — Эйден убивает одну из пешек Леви своим конем.

— Да, дядя. Врачи это твой образ действий, не так ли? Сначала Алисия, потом отец, потом я.

— Если понадобится помощь извне, это именно то, что произойдет. — я делаю еще один глоток коньяка.

— Тогда почему ты не сделал этого с ней? — Эйден кивает головой в сторону Авроры. — Она бы закатила истерику.

Леви усмехается.

— Вау. Неужели великий Джонатан Кинг наконец-то встретил свою пару?

— Похоже на то. — Эйден бросает на меня непонятный взгляд.

— Разве тебе не нужно сосредоточиться на игре? Твоя правая сторона открыта, Эйден. Твоя королева в опасности, Леви.

Их поведение обостряется по мере того, как их внимание возвращается к шахматной доске. Теперь, когда они понимают, что другая сторона осознает их слабость, им нужно выложиться полностью, чтобы выиграть игру.

Девушки вскоре присоединяются к нам. Эльза скользит рядом с Эйденом, и ее голубые глаза сверкают. Она такая же, как Итан; они кажутся скромными, но в глубине души жаждут испытаний и войн. Хотя ее отец намного хуже.

Астрид сидит рядом с Леви и указывает на шахматную фигурку. Несмотря на то, что он сосредоточен, он отвечает на каждый из ее вопросов.

Мгновение я колеблюсь, прежде чем Аврора встает рядом с моим креслом. Она достаточно далеко, чтобы ее яблочный аромат был едва заметен. Этот аромат, на который я никогда раньше не обращал внимания, превратился в гребаную зависимость. Этот запах означает, что она рядом, близко, и вся моя, чтобы схватить. То, что ее аромат по всей моей кровати, означает, что она рядом, держится за меня своими изящными руками, будто я ей необходим.

Я хватаю ее за талию и притягиваю ближе. Она задыхается, падая на край моего кресла. Она пытается увернуться, потому что, по ее политкорректному мнению, ей не нравится, когда дети видят нашу близость. Она чувствует, что берет на себя роль, которая ей не принадлежит.

Если у них с ней проблемы, то это их проблема, а не моя. Аврора здесь, чтобы остаться. Мне, блядь, все равно, что кто-то говорит или думает.

Мои пальцы впиваются в плоть ее талии, и она, должно быть, понимает, что от меня никуда не деться, потому что испускает долгий вздох и остается неподвижной.

Сокол она перестанет сопротивляться или пытаться убежать от меня.

Скоро она будет в безопасности как от мира, так и от самой себя.

Но чтобы это произошло, мне, возможно, придется принять меры, которые ей не придутся по душе.

Глава 17

Аврора

Что– то не так.

Это чувство не покидает меня последние несколько дней. Это может быть потому, что Джонатан отшлепал меня недостаточно сильно и исчез из моей жизни, когда я просыпаюсь утром. Обычно он рядом всю ночь, иногда обнимая меня после моих кошмаров, а иногда глядя на меня, будто убеждаясь в чем– то. В чем, я не знаю.

Излишне говорить, что после той ночи в доме Эйдена я спала в кровати Джонатана. Моя комната была приведена в порядок и выглядела как новенькая. Однако каждый раз, когда я оказываюсь там, даже чтобы взять свои вещи, Джонатан хватает меня за руку и ведет обратно в свою комнату.

Не то чтобы я хотела проводить ночи в одиночестве после тех голосов, которые мне снились.

Он все еще шлепает меня в качестве наказания, но мы оба знаем, что это гораздо больше.

Это наша связь.

Это то, что наполняет его глаза собственничеством, а мои —неприкрытой похотью.

Иногда я просыпаюсь с его лицом, зарытым между моих ног. Иногда он трахает меня, вдавливая в матрас, обхватив рукой мое горло. Потом он спит со своим членом глубоко внутри меня, чтобы потом продолжить в середине ночи.

Он истощает меня, но в то же время он завершает меня самым странным образом.

Джонатаном невозможно насытиться. Чем сильнее он вымещает на мне злость, тем чаще я встречаюсь с ним лицом к лицу. Если он — ураган, то я — ветер, получающий удовольствие от причиняемого им ущерба.

Но это не всегда ущерб, и именно это ставит меня в тупик. После того, как он оставляет на моей заднице отпечаток своей руки и выжимает из меня один оргазм за другим, Джонатан не встает и не уходит, как тогда, когда я впервые появилась в его жизни.

Он не смотрит на меня так, будто я раздражитель или что-то, что он хочет сломать. В его стальных глазах теперь есть понимание, которое одновременно пугает и интригует меня. Быть в центре внимания Джонатана — все равно, что жить в режиме повышенной готовности двадцать четыре часа в сутки.

Затем он делает вещи, которые заставляют меня задуматься.

Каждый день он либо заставляет нас вместе принимать душ, либо набирает мне ванну и с особой тщательностью моет мои волосы. Это настолько вошло в привычку, что я прихожу в ярость, когда мне приходится делать это самой.

Он также раздраженно защищает меня, когда я причиняю себе какую-либо боль.

Со временем он перестал быть пустой доской перед своими детьми. Джонатан всегда будет Джонатаном, но иногда он следует моему примеру и не ведет себя как ублюдок.

Может, я и привыкла к его суровости, но его нежность вызывает во мне совершенно другой отклик. Часть меня медленно покидает мое тело и переходит на его сторону, и хотя я осознаю это, я никак не могу это остановить.

Он крутой обрыв, и я продолжаю катиться вниз, наслаждаясь каждым ударом и толчком.

  Однако сегодня что-то не так.

Когда утром он бросил на меня ничего не выражающий взгляд, я отмахнулась от него. Джонатан много наблюдает, и не все его выражения можно объяснить.

В конце концов, он больше не бросает на меня ты сумасшедшая взгляд. Мы прошли этот этап, верно? Не может быть, чтобы он снова об этом вспомнил.

И все же это не ослабляет напряжение, опускающееся в низ моего живота. Сегодня я не раз ловила себя на том, что все чаще трогаю часы, и с трудом собиралась на совещания.

Я ухожу с работы пораньше, предпочитая поехать домой. Не факт, что Джонатан будет там в это время.

Мои ноги замирают перед машиной. Я только что назвала дом Джонатана домом? С каких это пор я стала считать его таковым?

Я качаю головой, не желая думать об этом. Как раз когда я собираюсь открыть дверь, темная тень мелькает в моем периферийном зрении.

Моя рука замирает, когда я осматриваю окружающее пространство.

Парковка H&H не такая уж большая, но все же она подземная и тихая. Единственный звук жужжание одной из неисправных неоновых ламп.

На этот раз я не стою на месте и не жду удара.

Я сигналю своей машине и протягиваю руку, чтобы открыть дверь. Когда сзади меня появляется рука, я вздрагиваю и бью вслепую.

Меня словно отбрасывает назад, в тот день одиннадцать лет назад. Вскоре раздается хруст лезвия о мои кости, затем кровь — много крови — и боль.

Неконтролируемая боль.

Меня заживо похоронят в могиле. Я буду такой же, как те женщины, где никто не услышит моих криков.

— Нет! — кричу я, затем сую руку в сумку и достаю перцовый баллончик, который я начала держать при себе после последнего нападения.

Я кручусь вокруг себя и направляю его на тень. Мне все равно, если он член семьи жертвы. Я не должна быть объектом его гнева.

Мой голос силен и исходит из глубины моего нутра.

— Если ты хочешь напасть на кого-то, иди и зарежь этого ублюдка Максима!

— Вау.

Я не могу удержать перцовый баллончик, когда сталкиваюсь лицом к лицу ни с кем иным, как с Итаном Стилом.

Мое резкое дыхание замедляется, и я оглядываюсь на него, словно ожидая найти тень. Конечно, там есть что-то похожее на тень, но это всего лишь Агнус.

— Прости. — я опускаю баллончик обратно в сумку. — Я думала, что это кто-то другой.

— Все в порядке.

Он улыбается, и это вроде как приветливо.

Отчасти, потому что за ней скрывается что-то еще, что я не могу определить.

— Есть что-то, с чем я могу тебе помочь, Итан?

— Да, и я точно не могу навестить тебя у Джонатана, иначе он прогонит меня с дробовиком. — он показывает на свою машину. — У вас есть минутка?

Я колеблюсь. Дело не только в предупреждениях Джонатана о том, чтобы держаться подальше от Итана  и всего мужского населения, по его словам. Я также хочу вернуться домой сегодня. Мне кажется крайне важным быть там.

Похоже, почувствовав мою нерешительность, Итан говорит:

— Это о Джонатане.

Это привлекает мое внимание. Неважно, как сильно Джонатан говорит, что ненавидит Итана, когда-то он был его лучшим другом. Так или иначе, он знал его лучше, чем кто-либо другой.

Я иду к машине Итана, и Агнус садится на переднее сиденье рядом с водителем. Он чем-то похож на Харриса, но без его странных выходок и снобистского чувства юмора. Он мне даже нравится. Даже молчание Марго и Тома тоже мне понравилось.

Все, что меня насторожило в окружении Джонатана, в конце концов, пробралось в мою жизнь. Не успела я оглянуться, как они стали неотъемлемой частью.

Машина едет по улицам. Сквозь тонированное стекло видны яркие огни города и бесконечный поток машин. Не знаю, почему все это вызывает у меня ужасное предчувствие.

— О чем ты хотел поговорить? — спрашиваю я Итана.

Он опирается локтем на подлокотник между нами и прижимает меня к себе, как исследователь в лаборатории прижимает морскую свинку.

— Почему бы тебе не рассказать мне, Аврора? В чем твой секрет?

Мое сердце колотится при этом слове. Секрет. Всякий раз, когда кто-то произносит это слово, я чувствую, что мое прошлое вбежит и разрушит любую стабильность, которую я создавала годами. Не то чтобы Итан знал об этом.

Верно?

Приняв свой бесстрастный тон, я спрашиваю:

— Мой секрет относительно чего?

— Относительно того, как Джонатан относится к тебе. Он никогда не показывал своих истинных чувств к кому-либо, по крайней мере до тех пор, пока не раздавит их. Черт, он даже не вел себя так по отношению к своему отцу и брату, когда они были живы.

— Он был... близок с ними?

— Да, особенно с Джеймсом.

У меня замирает сердце от того, что, должно быть, чувствовал Джонатан, когда потерял своего единственного брата. Я знаю, что он умер в результате аварии, которая также забрала мать Астрид, но это еще не все. До этого он был наркоманом. Я могу представить, как Джонатан хотел помочь ему, но не находил подходящего способа, потому что у него плохо получается оказывать эмоциональную поддержку.

— Сначала я подумал, что ты что-то держишь над его головой, — Итан постучал пальцами по подлокотнику. — Но мы оба знаем, что Джонатан из тех, кто держит людей за голову, а не наоборот.

— Можешь повторить это еще раз.

— Так в чем дело?

— Я не знаю. Ты можешь спросить его сам, если тебе так любопытно.

— Это принесет мою голову на блюдечке, а она вроде как мне нужно. Моя голова, я имею в виду.

Я прочистила горло.

— Могу я тебя кое о чем спросить?

— Конечно.

— Эльза упомянула, что Джонатан и ты перестали общаться, потому что он винит тебя в смерти Алисии. Так ли это?

— Не совсем. Это стало последней каплей. — он вздыхает, и кажется, что его взгляд застрял где-то в прошлом. — Все началось с нашего отвратительного соперничества и игр. Мы часто играли в них, когда были моложе. Джонатан отказывался проигрывать, и я тоже. Когда мы закончили университет и каждый из нас стал управлять частью семейного бизнеса, мы соперничали друг с другом в размере прибыли и стоимости акций. Потом это распространилось и на другие вещи. Азартные игры. Имущество. Женщины.

— Женщины?

— Да. Мы делили женщин. Иногда одновременно.

— Ох. — мои губы раскрываются.

Мне трудно представить Джонатана и Итана, занимающихся сексом втроем.

— В этом есть проблема?

— Нет, просто Джонатан собственник.

— К тебе и к своей жене, возможно, но в прошлом он не был таким. Он не заботился ни о ком настолько, чтобы быть собственником.

— Значит, у вас, типа, был секс втроем... так? — шепчу я, не уверенная, что Агнус и водитель должны быть посвящены в этот разговор.

— Да. Не пойми меня неправильно, мы не трогали друг друга, но получали удовольствие от одних и тех же вещей. Не говоря уже о том, что нас почему-то всегда привлекал один и тот же тип женщин.

— Внешность?

— Нет. — озорная ухмылка перекосила его губы. — Личность. Мы оба могли чувствовать их демонов, душевные шрамы, и думаю, нас привлекали их сломанные стороны.

— Поэтому он женился на Алисии? Не считая мести, я имею в виду?

— Ты знаешь об этом.

— Он рассказал мне.

Он кивает.

— Это часть причины, да.

— И ты женился на матери Эльзы.

— Верно. Обе женщины были... как бы это сказать? Прекрасно сломлены. По крайней мере, Эбби. Алисия медленно распадалась от Джонатана.

— Что?

— Она отдалилась от него после рождения Эйдена. Он стал ее миром, а Джонатан был вторым.

— Это не то, что сказал Эйден. Он сказал, что это Джонатан отстранился.

— Эйден был еще ребенком. Он понятия не имел, что происходит между его родителями.

— А ты знаешь?

— Несмотря на наше соперничество, мы с Джонатаном оставались друзьями. Мы разговаривали.

— Вы продолжали делиться друг с другом?

Он смеется, звук легкий и веселый.

— Нашими женами? Абсолютно нет.

Фух. Тогда все, что Лейла слышала о романе жены Итана с Джонатаном, должно быть, все это время было глупым слухом.

— Так что произошло? Что заставило вас обоих вцепиться друг другу в глотки?

— Они оба облажались, — говорит Агнус с переднего сиденья, давая понять о своем присутствии.

Итан испускает вздох, который кажется взволнованным, но он кивает.

— Так и есть. Из соображений соперничества за чистую прибыль Джонатан устроил так, чтобы кто-то поджог мой главный угольный завод в Бирмингеме. Из-за ошибки в расчетах, фабрика загорелась, когда люди находились внутри, и многие скончались.

— Великий Бирмингемский пожар, — задыхаюсь я.

В те времена это было во всех новостях. Не могу поверить, что Джонатан стоял за этим.

— Так ты похитил Эйдена в отместку? — спрашиваю я.

— Верно. Правда, из-за очередного просчета он больше недели мучился с моей нездоровой женой и чуть не умер. Алисия решила, что он с нами, и поехала его искать, так она попала в аварию.

Вот почему Джонатан винит тебя. Это теперь имеет смысл. Его агрессия по отношению к Итану подпитывается прошлым, и хотя мужчина передо мной снисходителен к нему, в этом есть что-то еще.

Он не такой замкнутый, как Джонатан, и не держит обиды так долго. Причина, по которой он стал занозой в боку Джонатана, вероятно, в том, что он вызывает воспоминания о том времени, когда они были соперниками или врагами, или какими бы ни были их отношения.

— Ты хочешь снова стать с ним другом.

Я не произношу это как вопрос, потому что почти уверена, что так оно и есть.

— Другом? — он усмехается. — Мы говорим об одном и том же Джонатане?

— Он не камень, и ты это знаешь.

— Но у него прекрасно получается имитировать.

— Это потому, что ты постоянно провоцируешь его.

— Только так он даёт реакцию.

— Да, ты прав. — я улыбаюсь. — Но не думаю, что он настолько невосприимчив к эмоциям. Он может не чувствовать их, как все остальные, но они есть, и я уверена, что он также помнит о вашей дружбе.

— Я бы на это не ставил.

— Я бы хотела, и знаешь что? Я собираюсь помочь.

Он приподнял бровь.

— И как ты собираешься это сделать?

Машина останавливается на заправке, чтобы заправиться. Моя ухмылка исчезает, когда я смотрю в окно на очень знакомое лицо на экране телевизора внутри магазина.

Итан говорит, но я не слушаю. Как мотылек, которого тянет к смертельному пламени, я дрожащими пальцами открываю дверь и выхожу.

В ушах гудит, и чем ближе я к магазину, тем больше все остальное стирается из моего окружения. Как будто нет никого и ничего. Ни запахов, ни достопримечательностей.

Просто ничего.

Я плыву по воздуху, не чувствуя ног. Когда я дохожу до прилавка, где кассир и несколько покупателей сосредоточены на новостях, я думаю, что могу упасть.

Но не падаю.

Мои ноги удерживают меня на месте, когда гул в ушах уступает место мужскому голосу ведущего новостей.

— Сегодня в судебной системе произошел переполох, когда судья Хантингтон одобрил слушания по условно-досрочному освобождению Максима Гриффина.

Изображение мелькает от ведущего к архивной записи, когда полиция впервые арестовала отца. Он возвращался домой после того звонка, который сделал мне, когда его схватили полицейские. Когда они вели его к машине, на его губах играла самодовольная ухмылка.

— Самый известный серийный убийца в новейшей истории Великобритании убил семь идентифицированных женщин и еще десять остаются под подозрением. Возраст его жертв варьировался от девятнадцати до тридцати лет, и все они имели одинаковое физическое описание. Гриффина прозвали убийцей с клейкой лентой, потому что он похищал своих жертв и душил их с помощью серебряной клейкой ленты в течение длительного времени — от нескольких часов до суток, после чего закапывал их за своим коттеджом. Его дочь, которой в то время было шестнадцать, была единственной, кто сообщил, что видел, как ее отец тащил труп из их охотничьего домика. Судебный процесс был грязным и привлек большое внимание общественности, как в Великобритании, так и за ее пределами.

На экране снова мелькает изображение отца во время его недавнего интервью.

— Несколько недель назад Гриффин впервые дал интервью и обвинил свою дочь в соучастии. Он утверждает, что полиция поймала его только потому, что его предал партнер по преступлению. Королевская прокурорская служба объявила, что возобновит расследование в отношении Клариссы Гриффин, которая также является единственным предполагаемым свидетелем преступлений Максима Гриффина. Дочери серийного убийцы сейчас должно быть двадцать семь лет. В эксклюзивном заявлении адвокат ее отца, Стефан Уэйн, говорит, что она приняла новую личность и в настоящее время живет в Лондоне. Примечательно, что Кларисса исчезла сразу после вынесения приговора своему отцу, сбежав из программы защиты свидетелей.

На экране появляется моя фотография одиннадцатилетней давности. Несмотря на то, что она старая, если кто-то посмотрит на нее достаточно пристально, то узнает меня. Вопрос остается открытым. Жертва или нападавший? 

Мои ноги дрожат, не в силах нести меня, когда экран переключается на заявление адвоката Стефана.

Я пытаюсь сосредоточиться, но мир смыкается вокруг меня, и все, что я слышу это стук в ушах и замирание сердца.

Внимание кассира переключается на меня, и я отшатываюсь назад. Боже. Они узнают меня. Кошмар начнется снова.

— Могу я вам помочь, мисс? — кассир внимательно наблюдает за мной.

Я опускаю голову, когда из телевизора доносится голос отца.

— За время, проведенное в заключении, я начал верить в справедливость, ее правила и то, как она должна применяться. Я люблю свою дочь, но она должна заплатить за то, что сделала. Справедливость, Кларисса. Я учил тебя этому.

Если кто-то ударил тебя один раз, ударь его десять раз.

Вот чему он меня учил. Именно эти слова отец сказал шестилетней мне, когда я пришла в слезах из-за девочки, которая украла мои ручки в школе. Он повторял их до тех пор, пока они не стали моей мантрой.

Кассир все еще смотрит на меня, но прежде чем он успевает меня узнать, я разворачиваюсь и выбегаю из маленького магазина. Теперь они узнают, кто я, и все начнется сначала.

Обзывательства, суды, плохое обращение полиции, обвиняющие взгляды.

Все.

Меня хватают за руку, и я вскрикиваю, останавливаясь.

Итан.

Его брови нахмурены.

— Ты в порядке?

Нет. Абсолютно нет.

Он держит мой телефон, который я оставила в машине, на нем пять пропущенных звонков.

— Джонатан звонит без остановки. — его взгляд скользит позади меня. — И еще, почему все на тебя пялятся?

Нет, нет...

Агнус выходит на улицу и как бы подталкивает меня к машине.

— Что происходит? — спрашивает Итан, но все равно идет следом.

— Ей нужно уйти из поля зрения общественности. — черты лица Агнуса остаются неподвижными.— Сейчас.

Мы с Итаном уже были внутри, когда на улице послышался звук мотора машины. Затем отец Эльзы спрашивает:

— Ты собираешься рассказать подробнее, Агнус?

— Она участвует в публичном судебном процессе.

Опять. Я снова участвую в публичном суде.

Я едва выжила после первого. Я не могу пройти через этот кошмар снова.

Глава 18

Аврора

Меня трясет, когда машина останавливается. У меня нет ни малейшего представления о месте назначения. Все, что я знаю, это то, что я должна держаться подальше от этого места, от этих людей.

От всего.

Итан не пытался заговорить со мной, и я рада этому. Я бы не смогла поговорить с ним, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Я снова стала той девочкой подростком, которая сидела в темном углу в убежищах, куда меня приводила полиция. Я подтянула колени к груди и дрожала всю ночь, не в силах выбросить из головы лица жертв.

На каждый суд их семьи приносили счастливые фотографии, альбомы малышей, воспоминания об окончании школы — все то, что делало их людьми.

Они бросали их мне в лицо и требовали, чтобы я увидела, как их жизни были украдены и никогда не смогут быть возвращены.

В этом темном углу я молилась за их души. Я даже просила прощения у отца, но со временем все прекратилось.

Думаю, часть меня умерла в те мучительно долгие недели. С каждым испытанием, с каждым побегом от СМИ, с каждым взглядом в опустошенные глаза отца частички моей души медленно откалывались, а затем рассеивались.

Одиннадцать лет я пыталась собрать их воедино, и только я подумала, что наконец-то смогла, кошмар ворвался обратно.

Дверь открывается, и я вздрагиваю, вжимаясь в бок Итана. Что, если они нашли меня так быстро и теперь закончат то, что начали одиннадцать лет назад?

Может, мой нападавший вернулся и снова утащит меня в ту восьмую могилу?

Дыхание покидает меня, когда я оказываюсь в ловушке этих серых глаз. Это странное чувство облегчения, то, что я никогда не думала, что почувствую, увидев Джонатана.

Посередине его лба пролегла складка, будто он не одобряет эту сцену. В доказательство он берет меня за локоть и вытаскивает из машины. Я спотыкаюсь, но он прижимает меня к себе, его рука крепко обхватывает мою талию.

Он откинулся назад в машину и посмотрел на Итана.

— Убирайся с моей территории и больше не показывайся здесь.

— Спасибо было бы неплохо, — отвечает Итан.

— Тебе повезло, что я не поджег тебя и твою машину.

— Если бы не я и моя машина, Аврора не успела бы сюда вовремя.

Я сглотнула, представив, что могло бы случиться, если бы меня поймали там. Конечно, я могла бы сбежать, но они могли бы узнать меня первыми, или, что еще хуже, заснять меня и устроить какую – нибудь шумиху в прессе.

— Вот почему я разрешаю тебе уехать нетронутым.

Джонатан захлопывает дверь.

Итан опускает окно.

— Береги себя, Аврора.

И вот так машина мчится по дороге.

— Вот ублюдок.

Джонатан смотрит вслед удаляющемуся автомобилю.

Меня все еще трясет, и как бы я ни хотела, я не могу остановиться. Нет ничего, чего бы я хотела больше, чем взять себя в руки, а потом... что? Убежать? Исчезнуть? Разве это вообще возможно?

Джонатан обнимает меня за плечи на расстоянии вытянутой руки и наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза. Он слегка нахмурил брови, только это не обычное неодобрение, а что-то похожее на беспокойство.

— Ты в порядке?

Слезы собираются в моих глазах, когда я судорожно качаю головой. Я не пытаюсь говорить, потому что понятия не имею, что сказать, и что-то подсказывает мне, что я разражусь рыданиями.

Я не хочу, чтобы Джонатан или кто/либо другой  видел меня в таком состоянии.

— Ты будешь в порядке. — его большой палец скользит под моими глазами, собирая непролитые слезы и вытирая их. — Ты доверяешь мне?

Я смотрю на него, ошеломленная его неожиданным вопросом.

Если бы он спросил меня об этом в прошлом, мой ответ был бы однозначным нет, особенно после того, как я услышала сообщение Алисии. Однако с тех пор, как оно оказалось ложным, во мне растет что-то болезненное к этому человеку. Может, доверие это часть этого?

Когда я не отвечаю, он берет меня за руку, где рана почти зажила.

— Тебе придется довериться мне в этом деле.

Прежде чем я успеваю понять, что он имеет в виду, Джонатан тащит меня к своей машине. Как только мы забираемся внутрь, Мозес выезжает на полной скорости. Я физически отталкиваюсь от подушек сиденья.

Джонатан пристегивает ремень безопасности у меня на груди, затем спрашивает Мозеса:

— Все готово?.

— Да, сэр.

— Харрис подтвердил?

— Да, рейс запланирован по вашему прибытию.

— Воу. Полегче. — я смотрю между лысой головой Мозеса и Джонатана. — Какой рейс? Куда мы летим?

— Подальше отсюда, — просто говорит Джонатан.

— Куда?

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке, и я сопротивляюсь желанию закрыть глаза и прислониться к его прикосновению. Он всегда задевает меня, когда так делает.

— Туда, где они не смогут тебя найти.

— О– они?

— Мои источники говорят, что прокурор выдаст ордер на твой допрос, и, возможно, будет запрет на выезд.

— Они смогут меня найти?

— Если адвокат Максима может, то и они смогут. Кроме того, это он раскрыл твою новую личность.

— А меня не сочтут беглецом, если я покину страну?

— На данный момент запрета на выезд нет. Это абсолютно законно, но даже если и нет, какая на хрен разница? Я не позволю им взять тебя под стражу до суда, об этом не может быть и речи. Кроме того, тебе нужно проветрить голову. — его рука хватает обе мои, прежде чем он поднимает их и целует мои костяшки. — Ты не перестала дрожать.

У меня перехватывает дыхание, я впадаю в транс от того, как его губы скользят по тыльной стороне моих рук. Он не только целует их, но и по-своему утешает меня.

Кто бы мог подумать, что настанет день, когда Джонатан Кинг утешит меня?

— Вот так. Так гораздо лучше. — он кладет мои руки, которые перестали дрожать, себе на колени.

Мне требуется все силы, чтобы не обнять его. Он предлагает мне внимательность, которую я никогда не думала, что кто-то, не говоря уже о нем самом, может проявить ко мне.

— И что дальше? — бормочу я, находясь в более спокойном состоянии.

Его большой палец проводит по тыльной стороне моей руки, вызывая небольшие всплески утешения.

— Я все придумаю, но пока нам нужно держаться подальше от шума в прессе. Когда они узнают, что тебя здесь нет, адвокат Максима сыграет в медиа–игру и полностью раскроет твою новую личность. Речь идет не только о том, где ты живешь и о твоей фирме, но все, что он уже знает, будет обсуждать вся страна.

— Вот дерьмо, — выдыхаю я с тихим шепотом.

Сценарии, которые он рисует в моей голове, формируются как гибель.

— Я знаю, что сейчас трудное время, Аврора, но мы должны быть готовы ко всем вариантам.

— О Боже! А как же H&H и Лейла?

— Этим занимается Харрис. Сейчас я владею H&H, так что с Лейлой все должно быть в порядке, но я не могу гарантировать, что они не станут преследовать ее или ее семью. Им стоит остановиться где-нибудь в другом месте. Я поручил Харрису организовать для них безопасный отель. Ты можешь попросить ее поехать с ним?

— Э... да.

Я достаю свой телефон и вздрагиваю, обнаружив около десяти пропущенных звонков от Джонатана и пять от нее.

Внимание Джонатана, как у ястреба, не упускает того, что отображается на моем экране, и его тон становится жестче.

— И в следующий раз отвечай на мои гребаные звонки, Аврора.

— Мне жаль. Я... не подумала. Я все еще не соображаю.

— Ты была с Итаном.

— Я благодарна, что он оказался рядом.

Джонатан крепче сжимает мое запястье, но ничего не говорит. Он также понимает, что я не должна была оставаться одна среди людей, которые, скорее всего, насадили бы мою голову на палку.

Я набираю номер Лейлы, и она отвечает после первого звонка.

— Какого черта, приятельница! Не пугай меня. У меня от этой фигни теперь посттравматический синдром.

— Извини, Лей. Кое-что произошло.

— Без шуток. Харрис у нас дома, говорит, что нам нужно ехать, или что-то в этом роде.

— Да, Лей, пожалуйста, поезжай с ним. Мне... мне так жаль, что я втянула в это тебя, Кензу и Хамзу. Мне так жаль.

— О чем ты говоришь?

Это дело теперь публичное, и она увидит его в конце концов. Однако я не хочу, чтобы она узнала об этом от незнакомцев.

— Максим Гриффин, тот, о котором сейчас все новости?

— Что насчет этого психопата?

— Он мой отец, Лей.

Ответа с той стороны нет. Впервые Лейла потеряла дар речи, и это не самый лучший случай.

— Ты собираешься что-то сказать?

— Подожди. Так ты, типа, та дочь, которая сообщила о нем?

— Да.

— О.

— Мне очень жаль, Лэй. Я знаю, что должна была сказать тебе раньше, и мне жаль, что вы, ребята, будете замешаны в этом, когда раскроется моя новая личность, так что просто скажи им, что ты не знала. Скажи, что я играла с тобой, лгала тебе.

— Чушь. Где ты?

— Я уезжаю ненадолго. Пожалуйста, следуй за Харрисом. Это для твоей же безопасности. Пожалуйста.

— Мы поедем к нашим родственникам в Бирмингем. Не беспокойся о нас. Позаботься о себе, хорошо? — ее голос становится ломким в конце, и она делает паузу, прежде чем сказать: — Помни, ты моя любовь навеки, приятельница. Я с тобой.

— Лей... — я захлебываюсь слезами, крепко сжимая телефон.

К тому времени, когда я заканчиваю звонок, я слишком эмоциональна, чтобы говорить. Тот факт, что Лейла на моей стороне, даже не выслушав всю историю, сжимает мое сердце. До этого момента я не знала, что мне нужна ее поддержка.

Джонатан забирает телефон из моих пальцев и выключает его.

— Почему ты его забираешь?

— Журналисты начнут тебя доставать.

Остаток пути Джонатан проводит в тишине, держа мою руку у себя на коленях и продолжая поглаживать мою кожу.

Если бы не мои громкие мысли, которые, похоже, не собираются утихать в ближайшее время, я бы заснула у него на коленях, как я обычно делаю, когда мы долго едем в машине.

Мы приезжаем на уединенную посадочную площадку аэропорта, и самолет ждет нас. Когда мы выходим, Джонатан кладет руку мне на поясницу и ведет меня к нему. Мозес несет из машины сумки, которые, как я не знала, были уже упакованы и загружены.

Стюардесса, рыжая девушка с ослепительной улыбкой, приветствует нас. Джонатан не отпускает меня, пока мы не оказываемся внутри, и то только потому, что в проходе не помещаются два человека одновременно.

Роскошь очевидна в обстановке, от темного потолка и пола до светло-карамельных плюшевых сидений, которые кажутся сделанными на заказ.

Единственные рейсы, которые я когда-либо совершала, были из Лидса в Глазго, а затем из Глазго в Лондон. И это были самые низкие классы. Я понятия не имею, как выглядит первый класс, но что-то подсказывает мне, что это на шаг впереди.

Только когда мы уже полностью внутри, я замечаю, что никого, кроме нас, здесь нет.

— Ты забронировал весь рейс? — спрашиваю я Джонатана.

— Не нужно. Это мой личный самолет.

Верно. Не то чтобы это было сюрпризом, что у Джонатана есть свой самолет. Он много путешествует по миру. Или так он делал до моего появления, как Харрис любит напоминать мне своим снобистским тоном.

Он позволяет мне сесть у окна, словно помнит, как я сказала ему, что никогда не покидала Великобританию. У меня никогда не было возможности посмотреть на мир из окна, и мне всегда было интересно, каково это.

Джонатан пристегивает мой ремень безопасности, затем свой, и тут пространство заполняет обходительный мужской голос.

— Добро пожаловать на борт, мистер Кинг и мисс Харпер. Мы взлетим через несколько минут, поэтому, пожалуйста, пристегните ремни. Мы достигнем пункта назначения примерно через тринадцать часов. Желаю вам комфортного полета.

Голос исчезает, и я собираюсь спросить Джонатана, куда мы летим, учитывая время, которое нам придется провести в самолете. Прежде чем я успеваю открыть рот, стюардесса появляется снова и кивает, когда убеждается, что ремни безопасности на месте.

— Могу я принести вам воды? Напиток? — она обращает внимание на Джонатана, и ее улыбка расширяется, когда она понижает голос. — Что-нибудь?

Я сужаю глаза, наблюдая, как она откровенно заигрывает с Джонатаном. Она одна из его бывших приятелей? Другого объяснения тому, как она открыто флиртует, быть не может.

Мысль о том, что Джонатан прикасается к ней так же, как ко мне, целует ее или даже разговаривает с ней так же, как со мной, делает мою кровь то горячей, то холодной.

— Мы в порядке, — говорю я, радуясь, что не сорвалась.

Она все еще сосредоточена на Джонатане, как будто мои слова не имеют значения, и мне хочется выцарапать ей глаза.

Только когда Джонатан отпускает ее, она уходит, но делает это с нарочитым покачиванием бедер.

— Не знала, что рыжие в твоем вкусе, — говорю я, прежде чем успеваю оценить свои слова.

— Они не в моем вкусе.

— Ну, очевидно, у тебя с ней что-то было.

— С ней? — повторяет он, в его глазах светится легкое веселье.

— Стюардесса.

— Ничего не было.

— Хочешь сказать, что женщины просто флиртуют с тобой?

— Да. Но это не значит, что я уделяю им внимание.

Я смотрю на него сквозь ресницы.

  — Никогда?

— Нет. Я не смешиваю бизнес с удовольствием.

— Но со мной ты это делал.

— Верно, хотя я никогда не считал тебя бизнесом.

Мои зубы впиваются в нижнюю губу от его невысказанных слов в том факте, что он считает меня удовольствием.

Самолет начинает движение, затем набирает высоту. Мои ногти впиваются в плюшевый подлокотник кресла. Джонатан снова берет мою руку в свою, и мои нервы постепенно успокаиваются.

Я теряюсь в предвечернем небе и огнях города, которые становятся все более далекими, чем выше мы поднимаемся. Вид завораживает. Не могу поверить, как много я упустила в жизни. Мне двадцать семь, скоро будет двадцать восемь, а я чувствую себя в этом мире ребенком.

— Здесь так красиво, — бормочу я.

— Да.

Мое внимание снова переключается на Джонатана, и, как и в тот раз в парке, он смотрит не на вид, а на меня.

— Точно, — шучу я. — Ты, наверное, видел этот пейзаж тысячу раз.

— С тобой это как будто впервые.

Мои губы открываются, но слова не выходят. Боже. Иногда он говорит такое, что я теряю дар речи и так тронута. Как, черт возьми, он это делает?

— Тебе удобно? — спрашивает он.

— Ммм.

— Возможно, ты захочешь отдохнуть. Вот.

Он возится с чем-то сбоку, и оба кресла откидываются в удобное положение. Джонатан отстегивает ремни безопасности и поднимает подлокотник, чтобы между нами ничего не было.

Я без колебаний кладу голову ему на грудь, и половина моего тела накрывает его, как мы делаем, когда спим. Его пальцы ласкают мои волосы, и я еще больше склоняюсь к его прикосновениям.

Может, это его успокаивающее сердцебиение, или мирная атмосфера, или то, что я делаю паузу в хаосе дома, но сон приходит почти сразу.

— Куда мы вообще летим? — спрашиваю я полусонным тоном.

— На мой остров.

Глава 19

Аврора

У Джонатана есть остров.

Ни хрена себе. Ему принадлежит гребаный остров.

Я в оцепенении всю дорогу от места посадки самолета до места, куда он меня везет.

Раннее утреннее солнце светит сквозь ветви и листья, почти как на церемонии приветствия.

Дороги узкие, и тропические деревья украшают обочину, насколько хватает зрения. Мозес ведет машину с легкостью, точно зная, куда мы едем.

— Как тебе достался этот остров? — я придвигаюсь ближе к Джонатану.

По какой–то причине его близость всегда помогает мне чувствовать себя в безопасности в незнакомых местах. Вообще-то, так происходит во всех местах.

Он прислонился спиной к кожаному сиденью автомобиля, широко расставив ноги, и весь его облик расслаблен. Моя рука лежит на его твердом бедре. Он не отпускал меня, ни во время полета, ни после того, как мы сели в машину.

— Я выиграл его десять лет назад у саудовского принца в покер.

— Покер? — я чуть не вскрикнула.

— Да.

— Он, должно быть, опустошен проигрыше.

— Не совсем. Он владеет еще несколькими островами, разбросанными по всему миру.

— На что ты поставил?

— Почему ты хочешь знать?

— Если он поставил остров, то ты, должно быть, поставили что-то очень ценное.

Он приподнял бровь.

— И ты хочешь знать, что я считаю самым ценным?

— Вроде того. Что это было?

— Мой сын.

— Ч-что? Ты поставил на Эйдена?

Его выражение лица не изменилось.

— Да.

— Как... как ты вообще можешь ставить на человека?

— Это более распространено, чем ты думаешь.

— Я... я не могу поверить, что ты поставил на кон собственного сына, своего единственного отпрыска. Не думаю, что хочу говорить с тобой сейчас или когда-либо. И я все расскажу Эйдену, чтобы он знал, что ты сделал. А что, если бы ты проиграл, а? — я тыкаю его в плечо. — А?

На красивых губах Джонатана расплывается улыбка.

— Я не думал, что тебя так легко обмануть. 

— Ты... ты пошутил?

Это такая же редкость, как увидеть мифическое существо.

— Думаешь, я когда-нибудь поспорю на Эйдена? Он мой единственный сын.

Фух. В глубине души я не думала, что он сделает это, но он также не шутит. Это та часть, которая выбила меня из колеи.

— Так на что ты поставил? 

— На одну из моих дочерних компаний.

— Я не знала, что ты играешь в покер.

— Не играю.

— Ты только что сказал, что выиграл в покер.

— Я играю только тогда, когда знаю, что могу выиграть. Мне не нравятся неуверенные азартные игры.

Учитывая, что Джонатан — помешанный на контроле человек, это вполне логично.

Мое внимание возвращается к дороге и к тому, как меняются деревья, когда мы проезжаем.

— Как называется остров?

— Он находится в ведении King Enterprises.

— У него должно быть собственное название.

— Принц назвал его сложным арабским именем. Оно есть в бумагах. Если ты так настаиваешь на том, чтобы узнать, я могу позвонить Харрису.

— Ты должен дать ему какое-то особенное название. В конце концов, не каждый может владеть островом.

— Ха.

Я не уверена, что он имеет в виду, но кажется, что он никогда не думал о такой возможности. Джонатан из тех, кто не привязывается к вещам, как обычные люди, и я думаю, что это делает все это предложение бессмысленным для него.

Ну, по крайней мере, я попыталась. Я еще не успела осмотреть большую часть острова, а он уже кажется маленьким уголком, вырезанным из рая.

Мысли о том, почему мы здесь, пытаются ворваться внутрь. Я думаю об интервью отца и его обвинениях, о прокуратуре, СМИ и семьях жертв.

Окружающая меня красота начинает исчезать, ее краски медленно становятся серыми. Это не отпуск.

Я убегаю прочь — все просто.

Джонатан отпускает мою руку, позволяя ей упасть ему на колени, и берет меня за бедро. Как будто он точно знает, куда ушли мои мысли, и возвращает меня в настоящее.

Странное тепло охватывает меня, когда я погружаюсь в его присутствие. В его мягком прикосновении есть что-то такое, даже если черты его лица остаются неразборчивыми, я чувствую, что он пытается передать.

Сейчас, похоже, он хочет, чтобы мне было комфортно, прежде всего.

Мы останавливаемся у дома на холмах, который немного скрыт снизу высокими деревьями.

Он меньше, чем особняк Кинга, и имеет современный вид благодаря своей двухэтажной круглой архитектуре. Внутренняя лестница видна снаружи через блестящие стеклянные стены.

— Здесь все по-другому, — говорю я Джонатану, когда мы выходим из машины.

— Это творение принца, а не мое.

Отсутствие грандиозных прикосновений Джонатана имеет смысл. Если бы это зависело от моего тирана, он бы сделал его таким же устрашающим, как и он сам.

Во всех смыслах этого слова.

Власть для Джонатана это не только тактика, это его жизненная философия.

Из того, что я знаю о его прошлом, то, как он потерял своего отца, сделало его безжалостным. Видя, как его отец умер от слабости, заставило его дать клятву никогда не оказаться в таком положении самому.

В каком-то смысле он приручил силу и сделал ее своим лучшим другом. Теперь они так переплетены, будто они одно существо.

Джонатан берет меня за талию и ведет внутрь. Мозес остается неподвижным, как скала, перед машиной, скрестив руки перед собой и положив одну ладонь на другую. Я улыбаюсь ему, кивая в ответ.

— Смотри вперед, Аврора. — в голосе Джонатана звучит явное предупреждение.

— Я просто признала его. Я не люблю игнорировать людей.

Его губы сжались.

— Ты улыбалась ему.

— Значит, теперь мне нельзя улыбаться другим?

— Нет, если ты можешь с этим что-то сделать.

— А если я не могу?

Мы останавливаемся у входа, и он поднимает мой подбородок двумя длинными пальцами. Я смотрю на него приоткрытыми губами, а он проводит большим пальцем по нижней губе, вперед назад, создавая чувственный ритм.

— Твоя улыбка, как и все остальное в тебе, принадлежит мне и только мне. Я не делюсь.

Я попала в ловушку интенсивности его серых глаз. В бурю, таящейся внутри, которую он, не колеблясь, в любую секунду готов выплеснуть на мир. Тот факт, что он готов уничтожить мир ради меня, не должен так сильно на меня влиять, но странный вид головокружения овладевает мной.

Прочистив горло, я отстраняюсь от Джонатана, чтобы взглянуть на дом. Его интерьер такой же современный, как и внешний вид. Здесь нет ничего от того точного контроля и величия, которые прослеживаются в каждом сантиметре особняка Кингов.

Здесь минимализм, но немного уютнее. Я падаю на плюшевый диван, откидывая голову назад.

— Здесь так комфортно.

— Мы можем купить такой же для дома.

Дом.

Не знаю, специально ли он так его называет, но где-то глубоко внутри, в этой неправильной части моей души, я верю в это.

Хочу я это признавать или нет, но особняк Кингов стал моим домом. Дом Джонатана — мой дом.

Это пугающая мысль.

Я смутно помню, что у меня осталось всего несколько месяцев по нашему договору, но я давно перестала об этом думать.

Я прикусываю нижнюю губу, открывая глаза. Джонатан стоит передо мной, его пиджак перекинут через плечо, рукава закатаны до локтей. Галстук он потерял где-то во время полета. Некоторые пряди его черных волос взъерошены и падают на лоб, делая его самым грубым красавцем, каким я его когда-либо видела.

Он пристально изучает меня. Он всегда так делает, наблюдая за мной, притягивая меня в центр своего внимания, как будто я всегда там была.

— Тебе нужно пойти отдохнуть.

— Я в порядке. Отдых последнее, о чем я сейчас думаю.

Я сжимаю свои бедра вместе, сдерживая покалывания. Не могу поверить, что меня возбуждает один его вид.

Если Лей узнает об этом, она не даст мне покоя.

— У тебя, наверное, смена часовых поясов, Аврора.

— Нет.

— Возможно, сейчас ты этого не чувствуешь, но скоро усталость возьмет над тобой верх. Будет лучше, когда ты выспишься.

— Я достаточно спала в самолете.

Он вздыхает.

— У тебя обязательно на все есть возражения? Прекрати спорить со мной о своем здоровье и иди отдыхай.

Очевидно, у меня плохо получается показать свою заинтересованность, поэтому я пытаюсь снова, на этот раз понизив голос.

— Ты собираешься присоединиться ко мне?

Клянусь, что-то блеснуло в его глазах, но пустой фасад вернулся слишком быстро.

— Мне нужно сделать несколько звонков.

— Хорошо. — я поднимаюсь на ноги. — Неважно.

Я обхожу его и топаю к лестнице, как рассерженный ребенок с проблемами. Черт бы его побрал.

Наверху всего две комнаты, поэтому я захожу в первую. Конечно, там стоит большая кровать с белыми простынями, а шторы задернуты, скрывая солнце.

Я снимаю обувь, затем рывком раздеваюсь. Разочарование застревает в горле, как неприятное послевкусие, но я отказываюсь признавать его.

К черту Джонатана.

Я вхожу в стеклянный душ и позволяю прохладной воде погрузить меня в воду. Передо мной стоит зеркало во весь рост, и я наблюдаю за тем, как принимаю душ. Должно быть, это еще одно творение принца — чертовски странное. Кто вообще так делает?

Я закрываю глаза и стараюсь, чтобы поток воды смыл мои мысли. Но сколько бы я ни стояла, мой разум все время возвращается к тому дерьму, которое я оставила в Англии. Этот остров всего лишь временное решение.

Ни за что на свете я не смогу сбежать навсегда. Кроме того, теперь, когда Лейла и ее семья вовлечены, это еще одна причина не сбегать. Я же не могу забрать их всех и тайно переправить в Шотландию или вывезти из Великобритании.

Теплое тело обхватывает меня сзади, его твердая грудь прижимается к моей мокрой спине. Он отводит мои волосы в сторону, обнажая мое горло, прежде чем обхватить его рукой.

Губы Джонатана касаются кончика моего уха, и он бормочет:

— Это то, что ты имела в виду, говоря — присоединиться к тебе?

Мои бедра напрягаются, когда предыдущая волна возбуждения с новой силой обрушивается на меня. Нет ничего, что я люблю больше, чем чувствовать тело Джонатана, прижатое к моей коже, и его горячее дыхание, смешанное с моим.

Его свободная рука опускается на мою задницу, и я вскрикиваю, распахивая глаза. Боже. Это так приятно, когда вода такая.

Мои глаза встречаются с его глазами в зеркале. Оно слегка запотело от пара, но я могу различить искру в этих темно-серых глазах.

— Зачем это было?

Мой голос такой похотливый, что это было бы неловко, если бы я не была так возбуждена.

— Чтобы привлечь твое внимание. Оно всегда должно быть приковано ко мне. — он крепко хватает меня за задницу. — Ни на ком другом. Только на мне.

— Почему? — спрашиваю я тем же голосом, просто бросая ему вызов.

Джонатан любит это — бросать вызов, я имею в виду.

Его хватка крепче сжимает мою задницу.

— Это мое. Все, что у тебя есть, принадлежит мне, и никто не имеет права прикасаться к тебе или причинять тебе боль под моим присмотром.

Он шлепает меня снова, и я хлопаю рукой по зеркалу, вода образует ручеек, по которому стекает конденсат, когда его слова покидают пределы моего уха и проникают под кожу.

— Никто?

Мой голос мягкий, тоненький и наполнен всеми неуверенностями, которые я носила в себе бесконечные годы.

— Никто, мать твою, Аврора. — его голос понижаешься. – Даже ты.

— Джонатан...

Я смотрю на него через небольшое видимое пространство в зеркале.

Он еще раз шлепает меня по заднице, заставляя меня дрожать от удовольствия и боли.

— В чем дело?

— Ооо... я...

— Это не слова. Используй настоящие.

Под приказом слышится легкое веселье.

Я кладу другую руку на зеркало, чтобы удержаться. По какой-то причине мне кажется, что я упаду, если не сделаю этого.

Мой взгляд встречается с его взглядом через зеркало.

— Возьми меня.

Его глаза пылают, и я уверена, что от него не ускользнул тон нужды в моем голосе.

— Взять тебя?

— Джонатан, пожалуйста.

— Черт.

Все еще держа меня за горло, он медленно входит в меня, заполняя меня до краев.

Мой рот приоткрывается, когда вода стекает по моей коже к месту нашего соединения. Я смотрю на то место, где его тело встречается с моим, завороженная видом. Но это не единственное место, где мы соединены. Оно повсюду — от моей спины до моей задницы и руки, обхватившей меня за бедро.

Джонатан сжимает пальцы на моем горле, рывком поднимая мою шею вверх.

— Смотри на меня. Смотри, как я владею тобой.

Мои светлые глаза сталкиваются с его темными глазами в зеркале. Я нахожусь в трансе от того, как он размеренными толчками входит и выходит из меня. Но не только это наполняет меня благоговением.

Это выражение полной отрешенности на моем лице в сочетании с полным собственничеством в его чертах.

О, Боже.

Я всегда так выгляжу?

Его губы находят раковину моего уха, и он кусает ее, прежде чем сказать хриплым тоном:

— Все, что ты видишь и не видишь здесь, блядь, мое, Аврора.

Он отпускает мое бедро и раздвигает мои ягодицы своей сильной рукой. Его большой палец находит мой задний вход, и я вскрикиваю, вставая на цыпочки.

— Что ты делаешь?

— Я сказал все, что ты видишь и не видишь. — кончик его пальца проникает внутрь, и я прижимаюсь к его члену. — Ммм, кажется, девственная.

О, Боже.

Черт.

Мне ведь не должно нравиться, что он ввёл в меня сзади большой палец? Я всегда считала, что заднее отверстие — это недопустимо, или, по крайней мере, так было в моем сознании.

Если обычный секс не устраивал, я не чувствовала необходимости подвергать себя боли при анальном. Но это было до того, как этот мужчина дал мне возможность переродиться.

Есть эра до Джонатана и эра после Джонатана, и я не хочу признавать, насколько полноценна вторая.

Его зубы покусывают чувствительную кожу у моего горла, определенно оставляя засос.

— Это девственность?

— Да...

Мой стон почти не слышен среди льющейся воды, но Джонатан, похоже, услышал его, так как из его горла вырвался рык.

— Я собираюсь трахнуть ее и завладеть каждым сантиметром тебя.

— С-сейчас?

Темная усмешка вторгается в воздух.

— Нет, ты нуждаешься в подготовке. Я не хочу причинять тебе боль своим членом. Но скоро.

Прежде чем я успеваю подумать о глупом разочаровании, которое настигает меня уже второй раз за сегодня, Джонатан проталкивает свой палец чуть дальше в мою попку и ускоряет темп в моей киске.

Ощущение наполненности так реально, и даже есть легкое жжение боли, вызванное его огромными размерами. Не имеет значения, насколько я мокрая или готовая. Он такой большой, и мне всегда так больно, когда он в меня входит.

Мои глаза опускаются от интенсивности его толчков, и я замираю, глядя на изображение в зеркале. Я кажусь такой маленькой в его руках, но также и то, как тесно мы соединены, будто нас никогда не разлучить.

Этот вид бросает меня через край.

Джонатан изучает меня со своей обычной сосредоточенностью, пока я освобождаюсь вокруг него. Мое дыхание сбивается, когда удовольствие накатывает на меня, делая мои ноги неустойчивыми.

То, как я смотрю на него, это больше, чем удовольствие и похоть.

Это больше, чем оргазм и грязный секс.

Это то, что я думала, что никогда больше не почувствую после того черного дня одиннадцать лет назад.

Глава 20

Аврора

Должно быть, я заснула после того, как Джонатан вынес меня из душа, потому что, когда я открыла глаза, я лежала на кровати.

Простыня накрывает меня до подбородка, а полотенце все еще обернуто вокруг меня.

Я смываю сон с глаз и провожу рукой по кровати. Конечно, Джонатана здесь нет. При этой мысли моя грудь сжимается, и я проклинаю себя за это. С каких пор необходимость видеть его рядом с собой, когда я просыпаюсь, стала привычкой?

В окне намек на полуденное солнце, пробивающееся сквозь деревья. Я вздрагиваю и встаю, чтобы поискать телефон.

Мне нужно позвонить Лейле и убедиться, что она и ее семья хорошо расположились и защищены. Затем, возможно, я смогу посмотреть, что происходит в новостях. Если, конечно, здесь есть интернет.

Я роюсь в сумках на стуле и в ящиках, но телефона нет.

Уф. Это Джонатан, не так ли?

Нежная боль между ног возникает при каждом движении, и это навевает воспоминания о том, как Джонатан брал меня в душе. Неважно, сколько раз он трахал меня, каждый раз это отдельный опыт, и я так привыкла к этому чувству. К нему.

Мне требуется несколько минут, чтобы надеть короткое летнее платье, которое я нашла в сумке, которую он собрал для меня. Как он вообще на него наткнулся? Я купила его много лет назад, но так и не смогла его надеть.

Я распустила волосы, которые доходят до середины спины, надела шлепанцы и спустилась по лестнице. Я ищу на кухне и в гостиной, а затем в кабинете, расположенном недалеко от входа.

Нет никаких следов Джонатана.

Мои ноги подкосились, когда обреченная мысль ударила меня по лицу. Он... оставил меня здесь?

Я бросаюсь на улицу, сердце колотится в груди. Машина и Мозес исчезли. Только шум ветерка, скользящего между листьями деревьев, окружает меня.

Это почти как остров призрак.

Дрожь пробегает по моему телу и обвивает своими мясистыми пальцами мое горло. Я инстинктивно потираю руки, прогоняя мурашки.

Подождите, нет.

Есть еще слабый шум... волн. Я иду на запах океана, ноги шатаются, а сердцебиение не прекращает учащаться. Мысль о том, что я совсем одна, навевает воспоминания о том, как я была совершенно потеряна. Хотя я должна была бы привыкнуть к одиночеству, но не привыкла. Не совсем.

Особенно сейчас.

Внизу, у обрыва, есть пляж. Его берег уходит в горизонт, создавая чудесную живописную сцену в сочетании с небом. Чистая, голубая вода искрится под полуденным солнцем, но не это заставляет меня остановиться и посмотреть.

Это мужчина, сидящий в шезлонге с планшетом в руке.

На Джонатане только шорты и белая футболка поло, которая подчеркивает его высокий, мускулистый рост.

Солнце освещает его черные волосы, которые на этот раз не уложены. Они спадают на лоб в беспорядочном и беззаботном виде. Его глаза прикрыты черными авиаторами, он листает свой планшет с обычным серьезным выражением лица. А брови слегка нахмурены, челюсть приподнята, губы сжаты в линию.

Я так привыкла к этим чертам, к твердости и безжалостности в них.

Я так привыкла к нему.

Когда, черт возьми, я так привыкла к этому человеку?

Тот факт, что он не бросил меня здесь одну, наполняет меня таким сильным облегчением, что я едва не опрокидываюсь от его силы.

Мои ноги сами ведут меня к нему. Шлепанцы теряются в белом песке, поэтому я отбрасываю их и иду босиком. Не жарко, но достаточно тепло.

Я стою рядом с его креслом, моя тень падает на его лицо и грудь, загораживая солнце. Джонатан поднимает взгляд от планшета, и вот так же медленно исчезает серьезное выражение его лица.

Остается обычная суровость, жесткость человека, скрывающегося под ним. Однако черты его лица расслабляются, а губы подрагивают в душераздирающей улыбке.

Боже. Мне никогда не надоест его улыбка. Не помогает и то, что он так скуп на нее.

— Ты встала.

Я все еще чувствую облегчение от того, что нашла его здесь. Добавьте его улыбку, и я совершенно не могу найти свой голос сейчас, поэтому я киваю.

Он поднимает бровь.

— Ты сказала, что у тебя не будет смены часовых поясов.

— Я была уставшей.

— Правда? Я утомил тебя, дикарка?

— Немного.

— Немного? Нам нужно позаботиться об этом в следующий раз, чтобы это было больше, чем немного.

— Хорошо, много. Теперь доволен?

Я не могла сдержать жжение своих щек, даже если бы захотела.

— Иди сюда.

Несмотря на то, что его глаза закрыты солнцезащитными очками, я почти вижу, как темнеет этот серый цвет.

— Куда? Здесь нет места.

Он берет меня за запястье и тянет. Я задыхаюсь, ожидая, что мы оба опрокинемся. Вместо этого я оказываюсь полулежащей на нем, пальцы касаются его футболки.

— Ты говорила? Что-то о том, что нет места?

На мгновение я теряюсь в его глазах, прикрытых солнцезащитными очками, в том, как они смотрят на меня. Странное, но всепоглощающее чувство, которое я испытала, глядя на наше отражение в зеркале во время душа, снова настигает меня.

Я закрываю дверь от этой мысли и спрашиваю, зачем я сюда пришла:

— Где мой телефон?

— Он тебе не нужен.

— Я должна убедиться, что Лейла и ее семья в безопасности.

— Они в безопасности. Харрис сказал мне, что они прибыли в Бирмингем.

— Я хочу поговорить с ней лично. По крайней мере, позволь мне позвонить Харрису.

— С Харрисом не будет никаких разговоров. — он нажимает несколько кнопок на своем планшете. — Вот, позвони Лейле.

Я усмехаюсь, беру планшет из его рук и набираю номер Лейлы. Я удивлена, что она сохранена в его симкарте.

— Почему у тебя есть номер Лейлы?

— Она важная часть твоей жизни, — говорит он, будто это все объясняет.

Я пытаюсь принять сидячее положение, потому что лежать на Джонатане чертовски отвлекает. Я жду, когда она возьмет трубку. Проходит несколько гудков, прежде чем она отвечает.

— Это называется преследованием, Джонни. Мы не собираемся останавливаться в отеле, за который ты платишь. Побереги свои деньги на благотворительность.

Я таращусь на него. Он хотел заставить ее и ее семью остановиться в отеле и даже позвонил ей насчет этого? Почему я ничего об этом не знала?

Очки скрывают выражение его лица, но я сомневаюсь, что там есть реакция или извинения. Он делает все, что ему заблагорассудится, и обычно убежден, что это правильно.

— А теперь дай мне поговорить с Авророй, — требует Лейла. — Или я вылезу из телефона и задушу тебя, подожди. Не вешай трубку. На самом деле я этого не сделаю.

Я хихикаю.

— Это я, Лей.

— Приятельница! Ты в порядке? Ты цела и невредима, да? Этот грубиян Джонатан что-то сделал с тобой?

Он сделал много вещей, но ни одна из них не была грубой. Они согрели мое сердце, как ничто другое.

Насколько печальна моя жизнь, если Джонатан ее изюминка? А может, это грустно, потому что я так долго ждала чего-то подобного, и в этом невозможном человеке я получила больше, чем ожидала.

Он может быть тираном, но он лучший из всех, кто когда-либо существовал.

— Я в порядке, Лей. Мы на прекрасном острове, и я хотела бы, чтобы ты была здесь. У вас все в порядке?

— Пока ты в безопасности, мы в порядке. — она вздыхает. — Мама и папа передают тебе привет и говорят, что мы все будем стоять за тебя.

— Лей... — мой голос ломается.

— Эй, не надо меня умилять. Нам все еще нужно поговорить о том, как ты скрывала от меня свое прошлое все эти годы. Я требую компенсации.

— Объятия?

— В твоих мечтах. Ладно, возможно, на этот раз.

Я улыбаюсь.

— Вам, ребята, комфортно?

— Очень.

Мой взгляд переходит на Джонатана, который может наблюдать либо за мной, либо за океаном.

— Может, тебе стоит принять предложение Джонатана.

— Нет. Этого не будет.

— Вы у своих родственников в Бирмингеме?

— Мы решили отказаться. Не хотели доставлять им неприятности.

— Тогда где вы?

— Где–нибудь в лучшем месте, чем отель Джонни.

— Где?

— Он появился, как только мы приехали сюда, и сказал, что нас ждут в его особняке.

На другом конце линии раздается шорох, прежде чем в трубку проникает ровный, знакомый голос.

— Привет, Аврора. Как ты?

Прежде чем я успеваю поприветствовать Итана в ответ, Джонатан садится, его руки обхватывают меня сзади, и он берет планшет из моих пальцев.

— Какого черта ты делаешь, Итан?

— О, Джонатан. Какой сюрприз. — он совсем не выглядит удивленным. — Я пригласил Лейлу и ее семью остаться в моей резиденции в Бирмингеме столько, сколько им будет угодно. Это самое малое, что я могу сделать, чтобы помочь Авроре в этих трудных обстоятельствах.

— Спасибо, — говорю я, хотя втайне планирую убить Лейлу.

Глаза Джонатана останавливаются на мне, прежде чем он снова обращает внимание на планшет.

— Харрис приедет, чтобы отвезти мисс Хуссейни и ее семью в отель.

— Нет. Нам и здесь хорошо! — голос Лейлы доносится с заднего плана.

— Ты ее слышал, — говорит Итан. — Увидимся, когда вы вернетесь.

Он кладет трубку, прежде чем Джонатан успевает сказать еще хоть слово. Он крепче сжимает планшет, и я подозреваю, что он каким-то образом согнет его надвое.

Напряжение, исходящее от него, может что-нибудь сломать. Ему не нравится, что Итан вмешивается, и я думаю, что Джонатан всегда будет видеть в нем некую угрозу, даже если он помогает.

— Мы здесь одни? — спрашиваю я, отвлекая его внимание, когда в голову приходит дикая идея.

— Да.

— Что насчет Мозеса?

— Он остается рядом с самолетом. — он делает паузу. — Почему ты спрашиваешь о нем?

Я встаю и стягиваю платье через голову. Я не надела нижнее белье, поэтому, когда я позволяю ткани упасть на стул, я полностью обнажена.

Мои соски мгновенно твердеют, это не столько из-за воздуха, сколько из-за того, как Джонатан выпрямляется, и все его внимание сосредотачивается на мне.

Его челюсть сжимается, когда он снимает очки, открывая свой потемневший взгляд.

— Это приглашение, Аврора?

— Нет. — я иду назад по направлению к пляжу. — Я собираюсь искупаться.

— Искупаться?

— Поймай меня, если сможешь, старичок.

— Старичок? — медленно повторяет он.

— Да, покажи мне свою выносливость.

— Я это сделал, не так давно, и ты была так измотана, что заснула на мне, помнишь?

Он все равно встает, стягивает футболку через голову, затем спускает шорты.

Он тоже без нижнего белья.

Мои ноги подкашиваются на песке при виде его полностью обнаженного тела, но я не успеваю долго смотреть, как он бросается ко мне.

Я визжу, разворачиваюсь и бегу в сторону пляжа. Вода окутывает мои пальцы ног и икры в считанные секунды. Она немного холодная, и я дрожу, когда она достигает выше колен, но я не останавливаю свой побег от Джонатана.

Странное чувство возбуждения охватывает меня. Это похоже на те времена, когда я охотилась и преследовала, но теперь я не хищник, а добыча, играющая в игру.

Когда я оглядываюсь назад, Джонатана не видно. Я останавливаюсь, когда вода доходит мне до пояса, и ищу вокруг. Куда он пошел?

Ушел ли он? Но я уверена, что слышала, как он вошел вслед за мной.

Мои мысли внезапно обрываются, когда что-то хватает меня за икры, и я вскрикиваю, когда меня затягивает под воду. Затем холодный шок проходит, когда сильные руки берут меня за плечи и ведут обратно на поверхность.

Я глотаю воздух, задыхаясь, мои пальцы цепляются за мускулистое плечо. Я моргаю от попавшей в глаза воды, чтобы разглядеть вымокшее лицо Джонатана и его волосы, прилипшие к вискам.

— Т-ты!

— Ты что-то говорила о выносливости, дикарка?

— Это нечестно.

— Я никогда не играю честно. — его губы касаются моего носа. — Я играю, чтобы выиграть, не забыла?

Помню, и хотя это понятие немного пугает меня, я не могу удержаться от того, чтобы не захотеть его прямо сейчас.

Брызнув ему в лицо водой, я вырываюсь из его объятий и плыву в противоположном направлении.

Он ловит меня в мгновение ока, но также отпускает, когда чувствует мою потребность в вызове.

Она всегда была во мне, как бы я ни старалась ее подавить. Вызовы это то, что заставляет меня процветать, и Джонатан предлагает мне это самым лучшим образом.

Будет ли он чувствовать то же самое, если узнает, что я такой же монстр, как и мой отец?

Глава 21

Джонатан

— Что ты имеешь в виду, говоря, что это недействительно? — спрашиваю я Харриса по телефону.

Аврора принимает душ наверху, а я пришел в домашний кабинет, чтобы она не могла подслушать разговор.

В последние несколько дней, которые мы провели на острове, она постоянно требует разговора с Черным Поясом. Если бы это зависело от нее, она бы выпытывала подробности о новостях из Англии.

Не то чтобы я ей это позволял. Когда она пытается расспросить Лейлу, я либо отбираю телефон, либо говорю ей, что звонков больше не будет. После этого она перестала пытаться меня обойти.

Я привез ее сюда по нескольким причинам, и самая важная из них— не позволить ей увидеть статьи, написанные о ней.

Ее имя и лицо повсюду в СМИ, и некоторые семьи жертв заявили, что у нее такой же взгляд, как у ее отца. Они всегда думали, что она такая же сумасшедшая, как и он.

Харрису пришлось заняться контролем ущерба, блокировать статьи и отвлекать внимание от личной жизни Авроры, но он может сделать лишь очень многое. СМИ всегда были одержимы Максимом Гриффином и его ужасными убийствами. Тот факт, что он наконец заговорил, дает им шанс вернуть прошлое и полностью его расследовать.

Теперь Харрис говорит мне, что мой адвокат, который работает над созданием сильного дела для Авроры, говорит, что все допросы обвинения и даже суд будут пыткой и сплетнями.

Поправка, он не мой адвокат. Мне никогда раньше не требовался адвокат по уголовным делам. Большинство моих крутых адвокатов специализируются на корпоративном праве. Но моя главная юридическая фирма подобрала мне лучшего адвоката по уголовным делам во всей Великобритании. Помимо того, что Алан Шелдон известен тем, что выиграл все уголовные дела, за которые брался, он сдавал экзамен на адвоката в то же время, что и Стефан Уэйн–адвокат Максима, и несколько раз выходил против него.

Со стороны этот факт может показаться тривиальным, но это не так. Алан лучший не только благодаря своему непревзойденному послужному списку, но и потому, что он знаком со Стефаном и его играми до судебных процессов.

И Алан добился идеального результата не потому, что был святым. Известно, что он использовал все методы, чтобы добиться победы – — моральные или аморальные. Вот почему он хорошо подходит.

Хотя я не доверяю людям, я доверяю его потребности в сохранении серийных побед. Когда у кого-то есть эго в качестве движущей силы, его ничто не остановит.

— Алан сказал мне, что у обвинения нет абсолютно никаких улик против Авроры, — продолжает Харрис своим уставшим, полусонным голосом. Сейчас середина ночи, не то чтобы он возражал — я не думаю. Он трудоголик с нулевой жизнью вне King Enterprises. — Они тщательно исследовали ее одиннадцать лет назад. Не было ничего, что намекало бы на то, что она знала или участвовала в преступлениях Максима.

— Ты хочешь сказать, что адвокат Максима преследует ее как приманку?

— Возможно. Алан говорит, что Максим хочет утянуть ее на дно, чтобы показать свою власть.

— Нет. Это еще не все. — я делаю глоток коньяка, смакуя жжение. — Если бы он хотел только утащить ее вниз, он бы давно это сделал. Что-то спровоцировало его. Изучи это.

— Я слышал историю некоторое время назад.

— И почему ты так долго ждал, чтобы рассказать мне? Ты теряешь хватку, Харрис.

— Тогда я не думал, что это важно. — он переходит в режим защиты. — Я и сейчас так не думаю, но это может иметь значение.

— Продолжай.

— Когда Аврора впервые вошла в вашу жизнь, я встретился с несколькими заключенными Максима.

— Зачем ты это сделал?

— Я не доверял ей, ясно? Она появилась из ниоткуда и могла разыграть всю эту историю с Итаном только для того, чтобы сблизиться с вами.

— Что за чушь? Ты правда думаешь, что кто-то может использовать меня?

— Нет. Но я не доверяю людям, особенно новым. Лучше перестраховаться.

— И? Что принесло твое недоверчивое путешествие?

— Там был один из заключенных Максима, которого потом перевели в психиатрический институт. Роберт Хилл. Он был осужден за убийство своей жены и тещи кухонным ножом. Он нанес жене двадцать ударов ножом, а теще пятьдесят, потом пришел в полицейский участок и сдался. В любом случае, Роберт сказал мне, что у Максима есть муза, и когда я спросил его, что он имеет в виду, он ответил, что Максим получает вдохновение, видя свою музу, и когда он не видит ее, он чувствует, что ему чего-то не хватает. Роберт сказал, что Максим всегда держит ее фотографию при себе.

— Это фотография Авроры?

— Без понятия. Роберт сказал, что он никому не разрешает ее увидеть, а поскольку Максим находится в одиночной камере, никому из заключенных не удалось взглянуть. Он также сказал, что Максим гордится своей музой, утверждая, что именно благодаря ей он нашел свое истинное «я» после долгих лет барахтанья без ясного пути. Его муза — это его свобода. Роберт связан с этим — со свободой, потому что убийство жены и тещи дало ему его так называемую свободу.

Я почесываю подбородок. Должно быть, это Аврора. Я думал, что Максим поднял шум и попросил об условно-досрочном освобождении, чтобы отомстить ей, но если это потому, что он хочет ее увидеть, то тут есть проблема.

Он не просто хочет ее увидеть. Такой человек, как Максим, всегда будет хотеть большего. В этом мы с ним похожи. Потребность в большем — это не роскошь, это биологическая потребность, которую невозможно остановить.

Это власть.

Для него это фальшивая богоподобная власть, которая приходит с контролем чужой жизни перед тем, как в конце концов покончить с ней.

Для меня это прилив сил и тот факт, что у меня столько всего впереди, а не позади. Чем больше я приобретаю, тем больше дверей открывается на моем пути.

— Вы слышали что-нибудь о вашем контакте с Тристаном? — спрашивает Харрис.

Я выпиваю половину своего стакана одним махом.

— Пока нет. Тристан говорит, что Кайл делает все по-своему. Теперь это игра в выжидание.

— Как долго мы должны ждать, пока этот Кайл принесет результаты?

— Столько, сколько потребуется.

— У нас нет столько времени, сколько потребуется.

— Твое нетерпение твоя слабость, Харрис. Занимайся этим.

— Нам нужно работать. Я отменил три важные встречи с тех пор, как вы улетели.

— Три встречи это не конец света.

— При всем уважении, это так, сэр. Мне никогда раньше не приходилось отменять такие важные встречи.

— Ты их не отменил, ты их перенес.

— Тот же эффект. У меня приступы тревоги.

— Ты даже не знаешь, что такое приступ тревоги.

— Теперь знаю. Я погуглил.

— Хватит ныть, Харрис.

— Если вы вернётесь, мы сможем спрятать Аврору и...

— Нет.

— Вы меня не выслушали.

— Любой вариант, который включает в себя подвергание опасности ее жизни и психического состояния, отклоняется.

— Леви прав, когда говорит, что вы сражены наповал, — бормочет он себе под нос.

— С каких пор ты дружишь с этим сопляком?

— Он дает мне бесплатные билеты на футбольные матчи.

— Ты даже не любишь футбол.

— Это все равно бесплатные билеты.

Я качаю головой.

— Дай мне знать, если будут какие-то изменения.

— Дайте мне знать, когда решите наконец вернуться.

— В ближайшее время этого не произойдет. У тебя есть что-нибудь на Джейка?

— Почти.

— Хорошо. Мне нужно, чтобы он заплатил. Мне все равно, какие методы ты используешь.

Бухгалтер, который украл деньги Авроры, заработанные тяжелым трудом, не может жить своей жизнью, будто ничего не произошло.

Быть может, он дал мне возможность пробраться в ее жизнь, но он, как и любой, кто причинит ей боль, не сбежит от моего гнева.

Дверь открывается, и я замираю со стаканом на полпути ко рту. Аврора входит внутрь в светло-голубом летнем платье. Ее волосы распущены и ниспадают на плечи и спину. Судя по пикам ее сосков, на ней нет бюстгальтера.

К такому зрелищу я могу привыкнуть.

В последнее время она стала более свободной, носит как можно меньше одежды и избавляется от нее, когда считает нужным.

Не то чтобы я жаловался.

За последние несколько дней я трахал ее во всех возможных позах. Неважно, пытается ли она читать книгу, готовить или заниматься спортом, когда бы мне ни представился шанс, я им пользуюсь.

Иногда она берет меня за руку, и мы отправляемся на долгие прогулки в сумерках или на рассвете. Она возвращается к своей страсти — походам и открытиям. Я никогда не смогу привыкнуть к тому, как сияют ее глаза, когда она видит живописный пейзаж. Она, словно перестает дышать и погружается в этот момент.

Я никогда не считала вещи красивыми, как таковыми. Первое и единственное, о чем я думаю, касаясь внешнего мира — полезен ли он для моей конечной цели или нет.

Аврора другая. Она останавливается и смотрит. Она ценит мелочи и ничего не принимает как должное. И в каком-то смысле ее сильное стремление жить полной жизнью передалось и мне.

Черты, которые не потускнели от ее прошлого.

Противоречия в ее личности восхитительны. С одной стороны, она настолько уверена в себе, что открыла собственный бизнес. Но с другой стороны, кажется, что она все еще ребенок, когда речь заходит о мире.

Количество вещей, о которых она говорит, что они ее первые, выше, чем я мог бы предположить. Но я использую это в своих интересах и делаю все эти первые вещи такими, чтобы видеть, как ее лицо светится от удивления.

Например, самолет, остров и все, что между ними. Я повезу эту женщину в любой уголок мира, чтобы она могла прожить свою жизнь так, как ей всегда было предназначено.

Но пока что я занимаю ее здесь экзотическими видами и пешими прогулками. Аврора также любит плавать по ночам, но она держится за меня, боясь, что в темноте ее что–нибудь поймает.

Несмотря на свой авантюрный характер, Аврора по-прежнему ворочается во сне. Она все еще вздрагивает, когда я прикасаюсь к ее шраму и татуировке. Она все еще не может выкинуть прошлое из головы, как бы ни старалась.

— В ближайшем будущем этого не произойдёт, — говорю я Харрису и вешаю трубку.

Аврора останавливается передо мной, и я поворачиваю кресло так, чтобы оказаться лицом к ней.

— Чего не произойдет?

— Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться.

Если сокрытие правды временно обезопасит ее, то я готов выиграть время.

— Скажи мне.

— Я лучше займусь чем-нибудь получше разговоров. — я обхватываю рукой ее задницу и тяну ее так, чтобы она встала между моих ног.

На ее полных губах появляется улыбка, и она обнимает меня за плечи.

— Джонатан, прекрати.

— Ты надела пробку?  

Последние несколько дней я заставлял ее носить разные пробки, и хотя она хныкала, она не вынимала ни один из них, пока я не сказал ей об этом.

Она прикусила нижнюю губу.

— А если нет?

— Тогда я тебя накажу.

— Накажешь меня?

Едва уловимое возбуждение в ее голосе при слове — накажу — заставляет мой член упираться в брюки.

— Непослушание грозит тебе неприятностями, так что да, Аврора. Накажу.

— Как?

— Как ты думаешь?

— Отшлепаешь меня?

— Помимо всего прочего. — мой голос падает. — К тому времени, когда я закончу с тобой, ты будешь кричать на весь дом.

Ее дыхание заметно сбивается, а соски становятся твердыми, как камешки под платьем. Я впиваюсь зубами в один из них поверх ткани и дергаю. Ногти Авроры впиваются в мои плечи, она стонет, ее грудь упирается мне в лицо.

— Наклонись, — приказываю я.

Она отстраняется и делает несколько вдохов.

— Джонатан, подожди...

— Ждать не придется. Наклонись и покажи мне свою задницу. Дай мне посмотреть, была ли ты сегодня хорошей девочкой.

— Джонатан. Пожалуйста. — ее ногти глубже впиваются в мою кожу, и очевидно, что она борется со своим возбуждением.

Отчаяние и тревога в ее темно-синем взгляде останавливают меня. Это выражение, которое я не хочу больше видеть на ее лице.

Потребность опустошить ее медленно рассеивается, сменяясь желанием стереть это выражение.

— В чем дело?

— О чем ты говорил до того, как я вошла?  

Хотя она все еще прикасается ко мне, взгляд ее оцепенел как тот, что был у нее на кадрах суда над Максимом одиннадцать лет назад. Я недавно просмотрел их после того, как Харрис прислал их, и не могу стереть это выражение из своего мозга. Она выглядела как человек, настолько поврежденный, что с жизнью покончено.

— Это касается моего отца, не так ли? — спрашивает она тоненьким голоском.

— У него нет доказательств. Это его слово против твоего, и все улики указывают на него.

— То, что я не совершала убийства этих женщин, не означает, что я не являюсь соучастником.

Я поднимаю руки, чтобы они лежали на ее талии.

— О чем ты говоришь?

Огонек, который всегда сиял на ее лице, медленно тускнеет, пока не исчезает.

— Мы охотились вместе, папа и я. Мне это нравилось, и я с нетерпением ждала этого. В тот день я поехала за ним, потому что думала, что он охотится без меня. Правда, мне не нравилось убивать животных, но преследовать, идти по следу и блокировать их выходы? Я любила все это. Возможно, я любила это слишком сильно. И что с того, что я не причинила вреда тем женщинам? У меня садистская натура отца, и я... такой же монстр, как и он. Просто у меня никогда не было возможности полностью раскрыть свой характер. Так что, возможно, я заслужила это — суд, СМИ, нежелательное внимание. Это давно назревало.

— Ерунда.

Аврора сморгнула влагу, собравшуюся на ее веках.

— Ч-что?

— Ты не убийца. Охота разрешена законом. То, что ты думаешь, что ты такая же, как Максим, потому что тебе нравилось охотиться с ним, не делает тебя монстром, это делает тебя дочерью. Он был твоим единственным родителем, и вполне естественно, что ты была привязана к нему и переняла его увлечения. Тот факт, что ты не получала удовольствия от убийства животных и что ты сообщила о нем, означает, что ты сделана из другой ткани, чем он. Не позволяй его медийным играм запудрить тебе мозги. Именно для этого он и затеял весь этот маскарад.

Она снова моргает, и на этот раз свет медленно возвращается. Эти темные голубые глаза, которые не должны были потерять свою искру. Не одиннадцать лет назад, и уж точно не сейчас.

Мои пальцы проводят по ткани там, где, как я знаю, находятся ее шрам и татуировка. Она вздрагивает, ее веки слегка опускаются.

— Почему у тебя тату с закрытым глазом над раной?

— Когда меня ударили ножом, я упала в восьмую могилу — ту самую, из которой ты меня вытащил. Я была в бреду, когда наконец пришла в сознание и вылезла. Когда я впервые посмотрела на рану, мне показалось, что я смотрю на глаза Мари Джейн — на ту, которую я видела, как ее тащили. Рана была похожа на ее глаза, как и глаза всех остальных жертв. В то время я не могла заснуть, потому что их пустые взгляды постоянно посещали меня. Я и сейчас иногда не могу.

Так вот в чем причина ее кошмаров. Я не перестаю гладить ее шрам, и Аврора наклоняется ко мне, ее ногти снова впиваются в мое плечо, как будто она боится, что потеряет равновесие.

— После того, как я зашила рану, я набила татуировку с закрытым глазом. Я подумала, что... после того, как папе вынесут приговор, они смогут покоиться с миром, понимаешь? — ее голос трещит. — Но не сейчас. Они не смогут быть спокойны, если он выйдет.

— Он не выйдет. У него нет улик против тебя.

Ее внимание переключается на стопку книг позади меня, на окно и даже на стол. Она смотрит куда угодно, только не на меня.

— Аврора, посмотри на меня.

Ее взгляд медленно находит мой, и только когда она полностью сосредотачивается на мне, я говорю:

— Ты не сделала ничего плохого. Ты слышишь меня?

Ее губы дрожат, и она позволяет своим пальцам переплестись на моем затылке.

— Я никогда не думала, что кто-нибудь когд-нибудь скажет мне это.

— Я буду говорить, каждый день, если придется, пока ты не поверишь.

— Боже. — она улыбается, но это не совсем радостная улыбка. Боль все еще держится, как призрак, готовый наброситься. — Ты совсем не такой, каким был в прошлом.

— Каким я был в прошлом?

— Не знаю. Когда я впервые встретила тебя на свадьбе, ты показался мне слишком далеким и неприкасаемым. В каком-то смысле ты и сейчас такой.

— Свадьба не была первой встречей с тобой.

— Что значит, свадьба была не первой нашей встречей? Я даже не жила в Лондон.

Я мог бы рассказать ей о том времени на кладбище, но это только вызовет воспоминания об Алисии, а я не хочу, чтобы она грустила, поэтому я меняю тему.

— Ты не жила. У тебя был йоркширский акцент.

Ностальгия охватывает ее черты.

— Был.

— Ты его искоренила. Почему?

— Я... — она прочистила горло. — Мне пришлось, чтобы меня не опознали. Сначала это было трудно.

Я представляю, как она старалась избавиться от своего акцента. Она всегда была гордой северянкой, но поскольку ей нужно было избавиться от всего, что связано с Максимом, она избавилась и от этой части себя.

Мысли Авроры, похоже, движется в этом направлении, учитывая, как ее взгляд теряется вдали.

Я не позволю этому случиться.

— Наклонись.

Мой приказ, хотя и произнесенный спокойно, привлекает ее внимание.

На ее щеках расцветает жар.

— Зачем?

— Не заставляй меня повторять, Аврора. Я ненавижу это, и за это ты получишь больше шлепков. — моя рука опускается ниже, и я хватаю ее за задницу, заставляя вскрикнуть. — Но ведь тебе это нравится, не так ли?

— Я не знаю, о чем ты говоришь. — ее голос задыхается.

— Ты собираешься делать то, что тебе говорят?

Она поднимает подбородок, и в ее голосе снова появляется вызов.

— Заставь. Меня.

Взяв ее за запястье, я переворачиваю ее так, что ее грудь упирается в стол, а ее задница оказывается в воздухе прямо передо мной, когда я стою.

Я задираю ее платье до талии, и мой член упирается в брюки, когда я вижу, что она голая. Полностью, абсолютно обнаженная и готовая для меня.

Она пришла подготовленной. Аврора редко раздевается, и когда она это делает, то только потому, что хочет, чтобы у меня был легкий доступ. Она сама призналась в этом после нашего купания на пляже.

Ее фарфоровая плоть покраснела от следов моих рук прошлой ночью. Я не шлепаю ее достаточно сильно, чтобы вызвать синяк, но я всегда оставляю свой след.

Моя рука опускается на ее плоть, и Аврора встает на цыпочки, ее стон эхом отдается в воздухе.

— Когда я говорю нагнись, ты нагибаешься, мать твою.

Мои пальцы ласкают ее кожу, любуясь отпечатком моей руки на ней, затем я шлепаю ее еще несколько раз, пока она не начинает хныкать и умолять о большем.

— Дж-Джонатан...

— Не двигайся. — я раздвигаю ее задницу, и она напрягается, когда мой большой палец касается черной пробки в ее попке. — Ты вставила ее.

— Ммм.

— Это было трудно? Ты сопротивлялась, как в первый раз?

Я трахал ее тогда, чтобы она была достаточно возбуждена, чтобы игрушка поместилась внутри нее.

— Н-нет. Но первый раз мне понравился больше.

— Почему, дикарка? — моя рука обхватывает ее затылок. — Потому что твоя киска была заполнена в процессе?

Она издает нуждающийся звук, но ничего не говорит.

— Ответь мне и ты, возможно, получишь повторение.

— Да. — ее голос едва слышен, но это единственный ответ, в котором я нуждаюсь.

Другой рукой я расстегиваю ремень, не утруждая себя раздеванием. Как только мой член освобождается, я вхожу в нее по самые яйца, заставляя прижаться к столу. Несмотря на то, что я делаю это легко, я знаю, что я слишком большой для нее, учитывая, как она сжимает меня каждый раз.

— Вот черт, — стонет она, ее тело движется синхронно с моим.

Для человека, который так долго был мертв, ее тело мгновенно расслабляется вокруг меня.

Моя рука прижимает ее к столу, пока я вхожу в нее. Мои свободные пальцы дразнят пробку в заднице, слегка вытягивая, а затем вставляя обратно. Движения моего члена совпадают с движениями игрушки, заставляя ее извиваться на столе.

— О, Джонатан... Ааахх!

Она разваливается вокруг меня, ее тугая киска душит мой член и выталкивает меня наружу.

Я опустошаюсь внутри нее со стоном, моя сперма заполняет ее киску и капает между бедер.

Меня охватывает волна собственничества от того, как она продолжает сжиматься вокруг меня, доить меня, пока не останется ничего.

Она моя.

Блядь, моя.

И всегда будет моей.

Я буду владеть ею до тех пор, пока не оплодотворю ее ребёнком.

В прошлом Эйден был единственным потомством, которое мне было нужно, но теперь я приковываю Аврору к себе, и если ребенок это то, что необходимо, то так оно и будет.

Глава 22

Аврора

— Мне совсем не скучно, приятельница. Я могу проводить время с папочкой.

Я смеюсь над тоном Лейлы. Она почти обиделась, что я предположила, что ей может быть скучно в доме Итана. Поскольку прошло уже больше недели, я начинаю чувствовать беспокойство, поэтому я подумала, что она может испытывать то же самое.

— Кроме того, есть еще Агнус, — шепчет она. — И он тоже, совершенный тип папочки. Я собираюсь собрать их всех.

— Тебе нужна помощь, Лэй.

— Заткнись. У тебя есть свой папочка практикант.

— Нет.

Мои щеки пылают, когда я произношу эти слова. Джонатан сидит на диване напротив меня, и хотя его внимание приковано к планшету, я не сомневаюсь, что он также сосредоточен на разговоре.

Я ни за что на свете не смогу спросить Лейлу о положении дел в Англии. Он без колебаний выхватит телефон и прервет разговор.

В этом он тиран — помимо всего прочего.

Я заправляю волосы за уши.

— Ну, а в остальном все хорошо? Тебе комфортно?

— Абсолютно. Это как отпуск, а особняк папочки самый лучший.

— Правда?

— Да. Он хорошо заботится о нас.

— Я очень рада. Поблагодари Итана от моего имени.

— Он снаружи. Хочешь поговорить с ним?

— Да, конечно. — я едва успела закончить фразу, как Джонатан встает и возвышается надо мной, протягивая руку.

Я вздыхаю и смотрю на него.

— Если подумать, я поблагодарю его лично, Лей. Поговорим позже.

Как только я кладу трубку, я сую телефон в руку Джонатана, кипя изнутри.

Он убирает его в карман и садится рядом со мной, все еще сжимая в руках свой планшет.

— Ты не поблагодаришь Итана ни по телефону, ни лично. Когда ты увидишь его в следующий раз, ты уйдёшь в противоположную сторону.

И точно так же он возвращается к своему планшету. Теперь, когда он отдал приказ, его работа закончена.

Ну и черт с ним.

Я жду несколько мгновений, глубоко вдыхая, потому что если я буду говорить в возбужденном состоянии, это только навредит мне. Джонатан с его уровнем интеллекта без колебаний использует эмоции людей против них.

— Если я буду благодарна Итану, я выражу это.

Он не поднимает головы.

— Нет.

— Ну, ты не узнаешь, если я встречусь с ним за твоей спиной.

Я слишком поздно осознаю всю серьезность того, что я только что сказала. Внимание Джонатана сосредоточено на мне, его челюсть сжимается под пятичасовой тенью.

— Что ты только что сказала?

— Я сказала, что могу видеться с кем захочу.

Я стою на своем, но мои пальцы дрожат. Сказать, что Джонатан сейчас выглядит пугающе, было бы преуменьшением.

— Повтори свои слова, Аврора.

Когда я молчу, он бросает планшет. Я не замечаю этого, пока он не берет меня за горло и не притягивает к себе. Его прикосновения твердые, безжалостные, и хотя обычно это меня заводит, выражение его лица пугает меня до смерти.

— Ты только что сказала, что встретишься с Итаном за моей гребаной спиной? И это все?

— Ну, если ты не позволишь мне...

— Это вопрос с ответом да или нет, — прерывает он меня.

— Я не сделаю этого, — шепчу я.

Хотя мне нравится бросать вызов Джонатану, разбудить его уродливую сторону это совсем другое дело.

Он странно относится ко всему, что касается Итана, и я чертовски не хочу оказаться в центре этого.

— Что ты не сделаешь? — он крепче сжимает мое горло, и на этот раз возбуждение разливается по моей коже.

За те дни, что мы провели на этом острове, я привыкла к его прикосновениям больше, чем когда-либо прежде. Возможно, это связано с различными игрушками, которые он постоянно засовывает мне в задницу. Когда он трахает меня с одной из них внутри, мне кажется, что оргазм настигает меня в дюжине разных мест одновременно.

Но в глубине души я знаю, что это не только из-за игрушек, наказаний или экзотических поз. Это из-за него — Джонатана. То, как он слушает меня, то, как он продолжает говорить мне, что прошлое — не моя вина. Я никогда не знала, что мне нужно услышать от него эти слова, пока он их не произнес.

Когда мы гуляем или отдыхаем на пляже, мы говорим обо всем. О наших жизнях, наших видениях и наших целях. Для Джонатана это стремление к власти. Для меня проявление моей творческой жилки. Способность каким-то образом уловить неуловимое время через дизайн. Он поднял бровь, когда я сказала ему, что это часть причины, по которой я выбрала часы. Возможно, все началось с подарка, который принесла мне Алисия, но именно увлечение понятием времени стало моей движущей силой.

Когда я была маленькой, я воспринимала время как должное. Но после того как моя жизнь перевернулась с ног на голову, я захотела запечатлеть в памяти каждую секунду. Когда я сказала Джонатану, что после потери самообладания  из-за алкоголя, он сказал, что гордится мной. И я могла бы залезть на него и потребовать, чтобы он взял меня тогда и там.

Тот факт, что он оказался чем то большим, чем я когда-либо думала, что мне нужно, нажимает на кнопки, о которых я даже не подозревала.

Я не знаю, как это произошло и почему, но Джонатан без особых усилий стал неотъемлемой частью моей жизни. Я не смогла бы избавиться от него, даже если бы захотела.

Это одновременно пугает и восхищает.

Вместо того чтобы ответить на его вопрос, я отклоняюсь:

— Почему ты так ненавидишь Итана?

— Ты знаешь.

Я качаю головой в его руках.

— Это не только из-за смерти Алисии. Если уж на то пошло, он также потерял свою фабрику, жену и девять лет своей жизни. Если сравнивать, то Итан перенес больше потерь, чем ты.

Он проводит по моей челюсти обманчиво нежным большим пальцем.

— Ты принимаешь его сторону, дикарка?

— Я просто констатирую факты. Я... я хочу узнать тебя получше.

— И ты думаешь, что расшифровка моих отношений с Итаном поможет это сделать?

— Хочешь ты это признавать или нет, но он единственный, кого ты считаешь достойным соперником.

— Достойный не то слово, которое я бы использовал. Попробуй раздражающий.

— Давай, расскажи мне, в чем дело.

Его большой палец продолжает скользить вверх и вниз по моей коже, создавая безумное трение.

— Все, что тебе нужно знать, это то, что мне не нравится, когда он находится рядом с тобой.

— Почему?

— Потому что.

— Это не отвечает на мой вопрос.

— И не должно быть ответом.

— Подожди. Это из за вашего влечения к женщинам того же типа?  

Не могу поверить, что я не подумала об этом раньше. Вполне логично, что Джонатан хочет, чтобы я была подальше от Итана, потому что он думает, что Итан тоже видит меня так же, как и он.

Его большой палец останавливается, когда он сужает глаза.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Итан рассказал мне.

— Итан рассказал тебе, — повторяет он со смертельной угрозой. — Что еще он тебе рассказал?

— Он рассказал, что раньше вы занимались сексом втроем и делили женщин, и что вас привлекает один и тот же тип.

— А потом он сказал, что может быть лучше меня, не так ли? Я убью его к чертям.

— Он этого не говорил.

— Он всегда говорил это женщинам. — его губы искривляются. — На самом деле, ему это было не нужно. Они все равно тяготели к нему.

— Что ты имеешь в виду?

Он делает паузу, и я подозреваю, что он не ответит на мой вопрос, как обычно, когда чувствует, что на него давят, но затем он тихо произносит.

— В прошлом, я всегда был тем, кого женщины хотели трахнуть, но тот, с кем они представляли себе отношения, был Итан.

Ох. Джонатан чувствует, что я была бы такой же, как они. Далеко не так. Это безумие, но я бы никого не выбрала никого кроме него.

— Если ты не заметил, ты пугаешь, Джонатан.

Он снова сужает глаза на меня.

— Точно.

— Я серьезно. Ты обладаешь богоподобным присутствием, к которому никто не осмеливается приблизиться.

— Да.

— Я бы всегда выбирала тебя.

— Всегда?

— Всегда.

Он слегка улыбается, прежде чем сменить выражение лица.

— Итан все еще мертв за то, что вложил эту идею в твою голову.

— Прекрати.

— Не пытайся защитить его. Его жизнь закончилась.

— Я и не пытаюсь. — я неуверенно улыбаюсь. — Он действительно не делал такого предложения.

А если бы он сделал, я бы точно защитила его. Судя по реакции Джонатана, он действительно без колебаний причинил бы ему боль.

— Итан виновен, пока не доказана его невиновность.

— Все должно быть наоборот, Джонатан.

— Не в моей книге. — выражение его лица твердое, как гранит. — О чем еще он трепал? Не упускай ничего.

— Только об этом и о том, что вы предпочитаете разбитых женщин. Как получилось, что вас двоих привлекает один и тот же тип?

Он помолчал немного, прежде чем его спокойный голос распространился вокруг меня, как ореол:

— Это вызов.

— Вызов?

— Мы с Итаном не любим нормальную жизнь. Нормальность скучна. Еще в университете у нас не было проблем с тем, чтобы девушки падали к нашим ногам, но кайф вскоре увядал. С другой стороны, сломанные женщины были интересны. Мы исследовали их и доводили до высот, о которых они даже не подозревали. Это было захватывающе для нас троих.

У меня пересохло в горле при мысли о Джонатане и Итане, поклоняющихся женщине. Мне это не нравится. Это было давно. Мне до сих пор это не нравится, черт возьми.

Тот факт, что Джонатан также считает меня вызовом — вот что неприятно сидит внизу моего живота.

Неужели это все, чем я для него являюсь?

— Тогда тебе не стоит злиться на Итана, — пробормотала я. — Он, наверное, думает, что будет обмен, как в прошлом.

В один момент я сижу, а в другой Джонатан притягивает меня к себе. Я падаю на его колени, задыхаясь. Его пальцы все еще обхватывают мое горло, а его глаза темнеют до пугающего цвета.

Я смотрю на него снизу вверх и попадаю в ловушку этого взгляда, который способен не только препарировать меня, но и проникнуть внутрь меня.

— Этого, блядь, не случится. — в его голосе слышны резкие нотки, которые должны резать.

— Н-нет?

— Никто, кроме меня, не имеет права прикасаться к тебе. Если кто-то попытается это сделать, он исчезнет и никогда не вернется.

Его чисто мужское собственничество может быть пугающим на каком-то уровне, но по какой-то причине оно охлаждает огонь, пылающий в моей груди.

— Ты сделаешь это?

— Я бы сделал больше, чем это, Аврора. Ты думаешь, я шутил, когда сказал, что ты моя? — его пальцы обхватывают меня за шорты, вызывая прилив удовольствия. — Я собираюсь обрюхатить тебя, доказывая это.

Моя улыбка падает от его слов.

Теперь все это имеет смысл, тот факт, что он никогда не пользовался презервативами и что в какой-то момент он начал кончать внутрь меня и часто трахает меня своим семенем. Или тот факт, что он одобрительно кивнул, когда я сказала ему, что не использую никаких противозачаточных средств.

Тиран пытался оплодотворить меня все это время.

Это должно меня злить, но я не могу преодолеть горький привкус, задерживающийся в горле.

— Ты не можешь, — бормочу я.

— Что не могу?

— Ты не можешь сделать меня беременны. Я бесплодна, Джонатан. — мой голос захлебывается от его имени, и я сажусь, нуждаясь в расстоянии.

Он отпускает меня, и я благодарна ему за то, что он позволяет мне вдыхать что-то еще, кроме его лесного запаха. Может, он возненавидит меня теперь, когда я не могу подарить ему ребенка, которого он хочет. В начале, я клянусь, он был против, что имело смысл, учитывая, что у него есть Эйден и Леви, и в какой-то степени это меня устраивало.

Тот факт, что он передумал не хотеть детей, не дает мне покоя. Я ненавижу это чувство, тот факт, что я неполноценна во многих отношениях. Тот факт, что я ничего не могу сделать, чтобы исправить это.

— Как это случилось? — его голос все тот же, с той гранью контроля и твердости, и в каком-то смысле я благодарна ему за это.

— Я родилась такой. Я обнаружила это в подростковом возрасте, когда пошла к терапевту за противозачаточными средствами. Она провела несколько тестов и сказала, что я родилась с генетически поврежденными яичниками, поэтому никогда не смогу иметь собственных детей.

Молчание.

Между нами на секунду возникает напряжение, прежде чем я успеваю взглянуть на Джонатана. Он наблюдает за мной с той же интенсивностью, что и обычно.

Прежде чем он успевает что-то сказать, я произношу:

— Так что этого не будет — детей, я имею в виду. Если ты хочешь их, тогда тебе стоит поискать кого-нибудь другого...

Меня прерывают, когда он снова хватает меня за горло и целует с такой силой, что у меня перехватывает дыхание, мысли и слова. Я падаю на Джонатана, мои пальцы хватают его футболку, а глаза закрываются от необработанной силы и чувственности его поцелуя.

Он словно доносит до меня какую-то мысль своим ртом, и хотя я не могу точно определить ее, я чувствую ее. Я погружаюсь в него. Становлюсь единым целым с ним.

Его губы отрываются от моих, и мы оба задыхаемся, втягивая воздух друг друга.

— К черту это. Нахуй всех, кто не ты, дикарка.

Непреодолимое чувство взрывается в моей груди с такой силой, что это почти больно. Но в то же время, это облегчение, в котором я никогда не думала, что нуждаюсь.

— Но ты же сказал, что хочешь ребенка.

— Этим я только хотел приклеить тебя к себе. Теперь я просто найду другой способ.

— Правда?

— Я когда-нибудь лгал тебе?

— Нет, но...

— У меня уже есть Эйден, и я практически вырастил Леви, так что он, по сути, тоже мой сын. Поверь, иметь этих двух сопляков все равно, что иметь дюжину детей.

На моих губах появляется небольшая улыбка. Я могу это понять.

— Но если ты хочешь детей, я сделаю это. — его выражение лица становится решительным. — Мне все равно, какому врачу мне придется угрожать.

— Прекрати. — я улыбаюсь. — Я не хочу их.

— Почему?

— Потому что психопатия передается генетически, и я никогда не пойду на риск того, что ребенок унаследует качества отца.

— Ты не такая.

— То, что я избежала этой участи с трудом, не означает, что мои потомки не унаследуют  или следующее поколение, или следующее. Рождение без способности к деторождению это благословение в данном случае, а не проклятие.

— Это то, чем ты его делаешь, Аврора. — он гладит мои волосы. — Мир находится на кончике твоих пальцев.

— Это не так.

— Теперь да. Я поставлю мир на колени перед тобой. Все, что тебе нужно сделать, это попросить.

— Почему? —  шепчу я.

— Что почему?

— Почему ты сделаешь это для меня?

— Потому что мир должен преклонить колено перед моей королевой.

Моя королева.

Мой рот раскрывается, а глаза чуть не вылезают из орбит.

Святое дерьмо. Кажется, Джонатан только что назвал меня своей королевой. Я не ослышалась, верно? Это не садистская игра моего воображения.

Верно?

— Сейчас. — его пальцы пробираются под мои шорты, и мои ноги охотно раздвигаются. — Ты была хорошей девочкой?

— Ч-что?

— Ты носишь пробку?

Нет.

Дерьмо.

Я была так взволнована телефонным звонком с Лейлой, что спустилась вниз, не вставив эту дурацкую игрушку.

— Что ты будешь делать, если я скажу «нет»? — бормочу я.

— Если я тебя отшлепаю, тебе это понравится, так что я двинусь еще дальше. — его пальцы погружаются в мои складки, и я выгибаю спину, прижимаясь к нему.

— Двинешься дальше? — я стону.

Его губы находят мочку моего уха, и он шепчет:

— Оргазма не будет.

— Джонатан! — я протестую.

— Только хорошие девочки получают оргазм.

— Я больше не буду этого делать. — я обхватываю его лицо пальцами и касаюсь губами его подбородка, зная, как сильно ему нравится, когда я его целую. — Пожалуйста?

— Старайся усерднее.

Я покрываю поцелуями всю его щеку, губы, точеную челюсть и даже нос и веки. Это первый раз, когда я так откровенно говорю о поцелуе с ним, но Джонатан меня не останавливает. Во всяком случае, он немного ослабляет хватку, давая мне возможность поклоняться ему.

Насытиться им так, как никогда раньше. Пока я продолжаю свои манипуляции, он медленно касается меня пальцами, пока я не начинаю извиваться в его руках, умоляя о большем.

— Джонатан...

— Что?

— Больше...

— Больше чего?

Он переплетает свои пальцы внутри меня, и я выгибаю спину, прижимаясь к нему.

— Э-этого... этого... пожалуйста...

Он вытаскивает пальцы, и я стону ему в лицо, но мне не нужно долго ждать, когда он расстегивает ремень и скользит своим огромным, пульсирующим членом в меня. Мы стонем одновременно, когда он заполняет меня целиком. Его пальцы скользят по моей влажности к задней дырочке, используя их вместо пробки, когда он делает медленные и размеренные толчки. Его металлический взгляд не отрывается от моего, пока он трахает мою киску и задницу.

Но это не единственные вещи, которыми он владеет. Он претендует на мое тело, сердце и душу, и это полностью выходит из-под моего контроля. Я не могу остановить это, даже если бы захотела.

Джонатана может бояться весь мир, но когда я смотрю в его мрачные глаза, я нахожу безопасность, принадлежность — чувства, которые я никогда не думала, что найду снова. И поскольку это выходит из-под контроля, это пугает меня до чертиков. В то же время я не хочу убегать от этого.

— Д-Джонатан... — я стону, хватаясь за его шею, как за спасательный круг.

— Что, дикарка?

— Сильнее.

Он подчиняется, его рука сжимает мое горло, когда он подводит меня к краю. Однако он не останавливается. Не тогда, когда я выкрикиваю его имя.

Не тогда, когда я извиваюсь на его теле.

Не тогда, когда я умоляю — не знаю, нужно ли это для большего или для того, чтобы он остановился.

Он берет меня в бесчисленных позах, будто не может насытиться мной. Как будто мы потеряем связь в тот момент, когда он выйдет из меня, и я не удивлюсь, если это так и будет.

Когда он наконец входит в меня, я так восхитительно истощена и измучена.

Безвольно лёжа в его объятиях, удовлетворенный стон срывается с моих губ, и перед сном я бормочу:

— Я хочу домой.

Он убирает мои волосы с лица, его голос тихий, когда он повторяет:

— Ты хочешь домой?

— Мне надоело убегать. — дрожь пробегает по мне. — Пришло время мне наконец предстать перед монстром моего прошлого.

Глава 23

Аврора

Решение вернуться домой и на самом деле сделать это две совершенно разные вещи. Все, что я хочу сделать, это вырыть яму и спрятаться в ней.

Однако мысль о том, чтобы убежать, как в прошлом, калечит меня. Я больше не могу этого делать. Я не могу начать все сначала, притвориться, что я переродилась, и продолжать жить своей жизнью.

Воспоминания об одиноких ночах, когда я дрожала под одеялом, заставляют меня содрогаться.

Кроме того, я не могу отказаться от той жизни и того равновесия, которое я обрела. Дело не только в Лейле и H&H. Это также касается Эйдена, Леви, Астрид и Эльзы. Речь идет о Мозесе, Марго, Томе и даже Харрисе. Речь идет о чувстве семьи, которое я вновь обрела. И на вершине этой цепочки находится Джонатан.

Человек, который держал меня за руку все это время и не осуждал, даже когда думал, что я сошла с ума. Во всяком случае, он обещал защитить меня — в том числе и от меня самой.

Сколько я себя помню, мне приходилось полагаться только на себя. Защиту могла обеспечить только я. Присутствие Джонатана приносит мне определенный покой, которого я никогда раньше не испытывала.

Но дело не только в чувстве защищенности, которое он даёт. Нет. Это также о том, как он не позволяет мне заблудиться в лабиринте моих мыслей. Словно он знает, как становится темно, и каждый раз вытаскивает меня.

Я не уверена, что в нем такого, что позволяет ему так хорошо читать меня. Сомневаюсь, что это из-за разницы в возрасте, о которой, по иронии судьбы, я больше не думаю, а когда думаю, то больше с благоговением, чем с чем-либо еще.

Джонатан не только знает меня, но и понимает мои потребности еще до того, как я сама с ними соглашусь. Он научил меня, что признание собственных сильных и слабых сторон это то, что заставляет вас стремиться к высоте.

С ним я чувствую себя одновременно уязвимой и сильной. Я могу покорить весь мир, но в то же время боюсь, что однажды он выбьет ковер у меня из-под ног.

Потому что прямо сейчас? Я серьезно не могу представить свою жизнь без него. Тот факт, что он когда-то был мужем моей сестры, почти не заставляет меня задумываться.

Мне так жаль, Алисия. Я худшая сестра, которая когда-либо существовала.

Наша первая остановка, как только мы прибудем в Англию, Бирмингем.

— Я могла бы сам приехать и проведать Лейлу, — говорю я Джонатану, когда дворецкий приветствует нас в особняке Итана в Бирмингеме — или дворце.

Он намного больше, чем в Лондоне, и Мозесу пришлось долго ехать, прежде чем мы смогли добраться до входа с его величественными статуями львов и высокими башнями.

— Думаешь, я позволил бы тебе приехать в дом Итана одной? — вопрос явно риторический, поскольку Джонатан продолжает своим надменным тоном: — Бред.

— Не будь с ним придурком, ладно? — я шепчу на случай, если кто-то рядом. — В конце концов, мы в его доме.

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

— От тех, посмотрит он в твою сторону или нет.

Я хихикаю.

— Ты не можешь быть серьезным.

Он пронзает меня одним из своих встревоженных взглядов.

— Я абсолютно серьезен, и если ты хочешь, чтобы я доказал это перед ним, я это сделаю.

— Я не понимаю, в чем тут проблема. В конце концов, в прошлом вы делили женщин.

И нет, я все еще не смирилась с этим.

— Ключевая фраза в твоем предложении — в прошлом. Я бы даже по доброй воле не сел с ним за один стол.

— Так что мне интересно… Если бы вы, ребята, не ссорились, вы бы все еще делили женщин?

Он хватает меня за талию, его пальцы впиваются в мой бок.

— Какого черта ты задаешь эти вопросы? Мы уже установили, что Итан или кто-либо другой, блядь, не обсуждается. Я бы не стал делить тебя до конца твоей жизни.

— Ты имеешь в виду своей жизни?

— Твоей. Смерть не остановит меня, дикарка. Я найду способ, даже будучи призраком.

— Я в этом не сомневаюсь.

Мужской голос, доносящийся справа от нас, прерывает наш разговор.

Вместо того, чтобы отпустить меня, Джонатан прижимает меня к себе, собственнически положив руку мне на поясницу.

Итан стоит у подножия лестницы, засунув руку в карман брюк и дружелюбно улыбаясь.

— Добро пожаловать в мою резиденцию в Бирмингеме, Аврора. Джонатан, прошло много времени с тех пор, как ты приходил сюда. Более двадцати лет, я полагаю.

— Недостаточно долго.

Я толкаю его локтем и шепчу:

— Веди себя хорошо.

— Он смотрит на тебя, так что это «нет», — говорит Джонатан достаточно громким голосом, чтобы Итан услышал.

— Всегда очарователен, Джонатан. — Итан улыбается ему, но в этом нет приветливости.

Последний возвращает его с хмурым видом.

Уровень тестостерона здесь чертовски высок. Я почти чувствую его вкус на своем языке.

— Где Лейла и ее родители? — я спрашиваю, снимая напряжение.

— Мистер и миссис Хуссейни отправились на прогулку, а что касается Лейлы... — слова Итана обрываются, когда с другой стороны комнаты открывается дверь, и входит Лейла с корзиной роз, бросая лепестки в Агнуса с серьезным лицом.

Похоже, ему это нисколько не нравится, но он молчит, когда она ухмыляется.

— Я могла бы полностью превратить тебя в принцессу, Агнус. Если кто-то и может это сделать, так это я.

Итан смеется, и даже Джонатан собирается улыбнуться, прежде чем он, как обычно, зафиксирует свою реакцию. Я начинаю видеть связь между Итаном и Джонатаном. Один из них более открыт, а другой закрыт. Однако у них много общих черт — самая важная из всех — их жажда власти. Чем больше она у них в руках, тем больше они жаждут. Вот почему они давным-давно нажали на кнопку.

Джонатан просто более откровенен в этом вопросе. Итан не показывает этого так сильно, но это не отрицает его желания этого.

Увидев меня, Лейла толкает корзину с розами к груди Агнуса и бежит ко мне.

Я раскрываю объятия, и она обнимает меня без возражений.

— Я так сильно соскучилась по тебе, приятельница. Не смей снова покидать меня.

— Я тоже скучала по тебе, Лей.

— Давай. — она хватает меня за руку. — Нам нужно наверстать упущенное.

Итан указывает на лестницу и поднимает бровь, глядя на Джонатана.

— Мой кабинет?

— Веди себя хорошо, — одними губами говорю я Джонатану.

— Нет, — одними губами произносит он в ответ, и я качаю головой, когда Агнус оставляет корзину с розами на столе и следует за ними.

Когда они там втроем, я могу только представить, что произойдет в этом кабинете. Определенно не то, чему я хочу быть свидетелем.

Мы с Лейлой сидим на скамейке в саду. Деревья здесь такие высокие, что закрывают горизонт.

— И? — нетерпеливо спрашивает она. — Подробности.

— Обещаешь, что не станешь ненавидеть меня?

— Никогда. Любовь до гроба, не забыла?

Я выплескиваю все и рассказываю Лейле о своей жизни с тех пор, как выросла в Лидсе, и вплоть до того, что стала свидетельницей этого преступления, потеряла сестру и весь этот кошмарный судебный процесс.

Пока я говорю, выражение лица Лейлы меняется, и я думаю, что к тому времени, как я закончу, она возненавидит меня, но она снова обнимает меня. Два объятия за один день это впервые.

— Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это в одиночку. Ты была так юна.

Я держусь за нее и даю волю слезам. Это первый раз, когда я говорю обо всем этом, и я так благодарна, что Лейла та, кому я могу рассказать обо всем, произошедшем.

Она отстраняется и вытирает мои слезы тыльной стороной рукава.

— Джонни получает очки брауни за то, что забрал тебя отсюда, чтобы ты могла проветрить голову. Его статус папочки восстановлен.

— Ты ужасна. — я улыбаюсь сквозь слезы.

— Могу я спросить тебя кое о чем?

— Конечно, Лей.

— Какое имя ты предпочитаешь? Кларисса или Аврора?

— Когда я была Клариссой, я была счастлива, но это было за счет страданий других. Мне больше не нравится быть ею. Мне не нравятся воспоминания, связанные с ней, или страхи, через которые она прошла.

— Значит, Аврора. Было бы очень странно называть тебя как-то иначе. — она неуверенно улыбается. — Почему ты выбрала это имя?

Теперь моя очередь улыбаться, когда воспоминания о лете и аромате зефира возвращаются.

— Алисия сказала, что если бы у нее родилась девочка, она бы назвала ее Авророй. Думаю, это осталось со мной.

— Я так горжусь тем, как далеко ты продвинулась, приятельница.

— Ты сейчас такая сентиментальная?

— Кто? Я? Никогда!

Мы смеемся, и она придвигается ближе, выражение ее лица становится серьезным.

— Что ты собираешься теперь делать?

— Я все еще думаю об этом. Эй, Лей, ты не скучаешь по работе?

— Честно? Я здесь схожу с ума. Ты знаешь, я ненавижу стоять на месте, но все в порядке. Я могу это вынести.

— Ну, я не могу.

— Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь стоять прямо, как и предполагалось шестнадцать лет назад.

***

На следующий день я иду в прокуратуру. Я не говорю Джонатану, потому что он остановил бы меня.

Я отказываюсь жить в страхе, боясь того, что они постучат в мою дверь или поймают меня, когда я буду идти по улицам.

Хотя я не делюсь своими планами с Джонатаном, я пробираюсь через здание, вооруженная его словами, обращенными ко мне.

Ты не сделала ничего плохого.

Он прав. Я не сделала ничего плохого. И теперь я признаюсь в этом.

Они ведут меня в белую комнату с серым столом посередине. Я сохраняю хладнокровие, когда прокурор пытается запугать меня своими вопросами.

Прокурор, представившийся Джоффри Дейлом, пожилой мужчина с несколькими десятилетиями опыта за плечами. Вполне логично, что они назначают его для такого важного общенационального дела, как это.

Его кустистые брови сведены вместе, будто они созданы для суждения людей. Его костюм на размер больше, а голова наполовину лысая, с несколькими прядями волос, зачесанными посередине. Но это не отменяет проницательного взгляда его светло-карих глаз.

После долгого молчания, которое он проводит, читая лежащее перед ним досье, Джоффри наконец поднимает голову.

— Мы начнем с основ. Ваше имя?

— Аврора Харпер.

— Ваше законное имя, мисс.

— Аврора Харпер. Я официально оформила.

Он кивает, словно информация для него нова, хотя, скорее всего, это тактика. Даже белая комната, в которой мы находимся, которая кажется стерилизованной, должно быть, какой-то психологический трюк. В свое время полиция часто разыгрывала их на мне, но я была слишком мала, чтобы распознать.

— Зачем вы пришли сюда, мисс Харпер?

— Для добровольного допроса.

Он пристально смотрит на меня своими мягкими глазами.

— Какого?

— Слушание по условно-досрочному освобождению Максима Гриффина.

Мои руки сжимают друг друга на коленях, но я заставляю их разжаться.

— Какие у вас отношения с мистером Гриффином?

— Он мой отец.

— И вы та самая Кларисса, которую он обвиняет в пособничестве?

Я киваю.

— Вы признаете его обвинения?

— Я признаю, что я его дочь, которую раньше звали Кларисса. Не этом все. Его обвинения совершенно ложны.

Он снова сосредотачивается на файле, извлекает снимки убитых женщин, в том числе с места преступления, и кладет их передо мной. Я заставляю себя смотреть на их лица, хотя начинают наворачиваться слёзы.

— Вы помните их, мисс Харпер?

— Конечно, я помню их. Мне всегда снятся сны о них.

— Кто они?

— Жертвы моего отца.

— Вы помните причину их смерти?

Я делаю глубокий вдох, воздух застревает у меня в горле.

— Удушение клейкой лентой.

— Вы знаете, сколько времени требуется для смерти от удушья?

Вопрос явно риторический, так как он продолжает своим ровным тоном:

— Обычно это двадцать минут, но в их случаях он оставил небольшое отверстие в клейкой ленте, замедляя процесс. Процесс их смерти длился от четырех до двадцати часов. Они провели все эти часы, выпрашивая воздух, только для того, чтобы найти смерть.

— Я знаю это! Я также знаю, что он преследовал их и заставлял их почувствовать, что он был их мечтой на земле, прежде чем заманил их в коттедж. Я также знаю, что он резал им руки, играл с их телами, пока они задыхались, а затем сохранял клейкую ленту в качестве трофея, прежде чем похоронить их. Я также знаю, что эти семь заявленных жертв были не единственными его жертвами, и что многие другие дела были закрыты из-за отсутствия доказательств. Так почему бы вам не заняться этим вместо всего этого маскарада? Какого черта вы даёте этому больному ублюдку право на условно-досрочное освобождение?

Несмотря на мою вспышку гнева, голос и выражение лица Джоффри остаются холодными.

— Потому что, мисс Харпер, у нас могут быть доказательства того, что он был не единственным, кто участвовал в этих убийствах.

— Какие доказательства? — я смеюсь с горькой ноткой. — Я свидетельствовала против своего собственного гребаного отца. Я привела его к вам в тот день, когда лишилась своей сестры. Если у вас есть что-то против меня, покажите это, но я знаю, что у вас ничего нет. Все вы играете ему на руку.

— Тогда почему вы избежали программы защиты свидетелей?

— Я не доверяла полиции. Они были агрессивны и беспечны, и я не чувствовала себя в безопасности в их компании.

— Или вы хотели убежать и спрятаться.

— Если бы я хотела убежать и спрятаться, зачем бы мне приходить сюда по собственной воле?

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но стук в дверь прерывает его. Прежде чем он успевает встать, дверь распахивается, и входит мужчина лет пятидесяти с небольшим. Он худой и невысокий, одет в элегантный костюм в полоску и носит кожаный портфель.

— Кто вы такой? — спрашивает Джоффри.

— Алан Шелдон. Я адвокат мисс Харпер. Добровольный допрос окончен, и вступает в силу немедленно, Дейл.

Подождите. У меня есть адвокат? Когда это произошло?

— Мисс Харпер была готова ответить на другие вопросы. — Джоффри не скрывает раздражения в своем тоне, но он также стоит на своем.

— Больше нет. Моей клиентке необходимо отдохнуть перед судом.

Алан делает мне знак, и я встаю.

Я все равно закончила. Я пришла сюда, чтобы призвать их расследовать дела других жертв и предупредить их о манипулятивной натуре отца, но если они предпочитают играть ему на руку, то все зависит от них.

— Мисс Харпер, — зовет прокурор, когда я стою рядом с Аланом. — Мистер Гриффин сказал, что вы никогда не были невинны. Что вы на это ответите?

— Вы не обязаны отвечать на этот вопрос, — говорит мне Алан.

— Все в порядке. Он должен знать, что отец даже не знает, что такое невинность. Он потратил всю свою жизнь, чтобы запятнать это.

И с этими словами я выхожу из комнаты. Алан идет рядом со мной. Мы примерно одного роста, но так как я на каблуках, я немного выше его.

— Больше не приходите ни на какие добровольные допросы, и если это каким-то образом произойдет, пожалуйста, позвоните мне заранее, мисс.

— Извините, но кто вас нанял?

— Мистер Кинг.

— О.

Конечно, это Джонатан. Я уже упоминала, что он всегда на шаг впереди?

— Прошел слух, что вы были здесь. — голос Алана становится критическим. — Пресса находится прямо за дверью.

Дерьмо. Блядь.

Пот струится у меня по спине при мысли о том, чтобы встретиться с ними лицом к лицу. Я уверена, что семьи жертв тоже там. Несмотря на мою ободряющую речь, я не могу вновь пережить этот кошмар.

— Мы можем подождать, а потом пройти через заднюю дверь, — предлагает Алан.

— Побег означал бы, что я признаю, что сделала что-то не так. А я ничего не делала.

— Помните, вы не обязаны ни на что отвечать.

Я киваю, но я не в нужном месте. Мои ноги колеблются у вращающихся дверей, когда на меня накатывают мрачные воспоминания о судебном процессе.

Все хорошо. Я могу это сделать. Я больше не та шестнадцатилетняя девчонка.

Выпрямив спину, я выхожу прямо наружу.

Как и предупреждал Алан, пресса ждет. Как только я выхожу, ко мне устремляется толпа людей. Камеры вспыхивают у меня в глазах, когда телефоны и микрофоны тычут мне в лицо.

Это полное дерьмовое шоу, и я оказалась прямо в эпицентре. Алан пытается защитить меня, но он один не может отразить их всех. Тела натыкаются на меня, и нетерпеливые, слегка осуждающие глаза впиваются в мои.

Вопросы сыплются на меня со всех сторон.

— Мисс Харпер, это правда, что вы сбежали?

— Зачем менять имя на Аврору Харпер? Вы стёрли историю своей семьи вместе с Клариссой Гриффин?

— Это правда, что вы выбирали жертв для своего отца?

— Почему вы явились на допрос?

— Это правда, что вы сбежали из программы защиты свидетелей, чтобы присоединиться к экстремистской джихадистской группировке?

— Как вы прокомментируете обвинения вашего отца?

— Вы будете придерживаться своего первоначального заявления или собираетесь его изменить?

— Был ли вам поставлен диагноз антисоциального расстройства, когда вы были молоды?

Их слова сливаются друг с другом, и требуются все силы, что у меня есть, чтобы оставаться в настоящем.

Вспышки камер продолжают отбрасывать меня на одиннадцать лет назад.

— Убийца! Убийца!

Группа людей протестует на обочине дороги. Они держат фотографии женщин, которые погибли из-за отца.

Я узнаю их лица, хотя это было очень давно. Семьи. Люди, оставшиеся позади.

Сара стоит с ними, держа на руках малыша, с которым я видела ее на благотворительном мероприятии. Она пристально смотрит на меня и кричит вместе с остальными.

— Убийца! Мы хотим справедливости!

Один из них бросает в меня гнилыми помидорами, и я закрываю глаза, позволяя им попасть мне в лицо. Я достаю салфетку из сумки и пытаюсь вытереть ее, но они ударяют меня другой.

Слезы щиплют глаза, но я отказываюсь выпускать их и заставляю себя оставаться совершенно неподвижной.

Я заставляю себя впасть в оцепенение.

Это единственный способ пережить подобные сцены.

На третьем помидоре несколько здоровенных мужчин, одетых в черное, окружают меня и Алана. Мы находимся в таком узком кругу, что их рост и развитое телосложение заслоняют прессу и семьи жертв.

Они блокируют все.

Я ошеломленно смотрю, как Джонатан шагает в мою сторону со своей врожденной уверенностью. Облегчение, которого я никогда раньше не испытывала, охватывает меня, когда он обнимает меня за талию и притягивает к изгибу своего тела. Я вдыхаю его древесный аромат, используя его как якорь, отделяясь от окружающего нас ада.

Джонатан поворачивается лицом к прессе и говорит громким голосом, чтобы все могли услышать:

— Это мое первое и последнее предупреждение. Если кто-нибудь снова будет приставать к моей невесте, я подам в суд и уничтожу их в суде.

Затем он ведет меня к ожидающей машине. Мои ноги едва держат меня, и ему приходится приподнимать меня наполовину. Только одно слово застряло у меня в голове.

Я ведь не становлюсь глухой, верно? Потому что я думаю, что Джонатан только что назвал меня своей невестой перед всем миром.

Глава 24

Аврора

Моя невеста.

Моя невеста...

Моя невеста.

Возможно, если я еще раз мысленно произнесу эти слова, они каким-то образом обретут смысл. Но будут ли они на самом деле иметь смысл?

Я не могу перестать пялиться на Джонатана, когда он использует влажные салфетки, которые Мозес передает ему, чтобы вытереть мое лицо и одежду.

Его челюсть сжата, и он кажется сердитым. Это даже не направлено на меня, но я каким-то образом чувствую это всеми своими костями.

— Аврора!

— Ч-что?

Он говорил?

— Я спросил тебя, все ли с тобой в порядке.

Он пристально изучает меня, будто это сможет вывести меня из оцепенения.

Нет.

Поскольку я никак не могу заговорить, я киваю.

— Мне нужны слова, дикарка.

— Я-я в порядке.

Но так ли это? Я так не думаю. Не после бомбы, которую он только что сбросил там, чтобы вся пресса услышала.

— Какого черта ты вообще туда полезла? Почему не сказала мне сначала?

Потому что я думала, что он выкинет что-нибудь подобное. Я имею в виду, не совсем так, но да, что-то похожее.

Я читала о жестоком обращении Джонатана со средствами массовой информации. Он не проявляет к ним милосердия, когда они переступают границы или пытаются сунуть нос в его личную жизнь — или в жизнь его семьи. Однако чем больше он блокирует их, тем больше они становятся одержимыми им.

Он обхватывает рукой мое горло и толкает меня так, что моя спина прижимается к кожаному сиденью. Его древесный аромат проникает в мои легкие, и это все, чем я могу дышать. Его присутствие это все, что я могу видеть. Его прикосновение это все, что я могу ощущать.

Мне нравится, когда он так делает.

— Я жду ответа, — настаивает он, и я знаю, что его мягкая фаза подходит к концу.

Джонатан может быть защитником, но он также обладает безжалостной жилкой, которая требует, чтобы ей повиновались.

— Мне надоело убегать, — бормочу я. — У меня нет причин прятаться. Я не он. Я не мой отец.

Уголки его губ приподнимаются в том, что я принимаю за одобрение.

— И все же, ты больше никогда не станешь действовать за моей гребаной спиной. Если бы у Алана не было знакомых в офисе, мы могли бы не приехать вовремя. Ты знаешь, что это значит, Аврора? На тебя могли напасть.

Я сглатываю.

— Это было бы не в первый раз.

— Черт. — он ударяется о край сиденья. — Это не произойдет под моим присмотром. Никогда. Это понятно?

Я верю ему.

Не знаю почему, но я верю словам, исходящим из его уст, так же сильно, как Лейла верит в свою религию. Он моя религия.

Когда он появился раньше, все, о чем я могла думать, это о безопасности. Странно, не так ли? Что человек, которого я называю своим тираном, также является моим самым безопасным местом.

— Я спросил, это, блядь, понятно, Аврора?

Я киваю.

— Больше не будешь унижать себя ради других, будь то семьи жертв или что-то еще, черт возьми. Они не твои жертвы, и ты не станешь принимать их дерьмо.

— Хорошо.

— Никто не тронет чертов волос на твоей голове, Аврора. Никто не прикасается к тебе, кроме меня. Ты меня слышишь? Я сожгу их всех дотла, прежде чем они вновь заставят тебя пройти через ад одиннадцатилетней давности.

— Джонатан, не причиняй им вреда. Им просто больно.

Не сомневаюсь, что он раздавит их своими ботинками, если захочет.

— А что насчет тебя? Разве тебе не больно? Разве тебе не было больно одиннадцать лет назад? Тебе было шестнадцать, черт возьми. Они не имели права обвинять тебя в преступлениях Максима, и если они продолжат это делать, я не проявлю милосердия. Я буду сжигать их до тех пор, пока никого не останется.

— Джонатан...

— Это окончательно, Аврора. Ты могла бы стерпеть это и получить за это проклятый удар ножом, но я никогда не позволю этому случиться. Я буду защищать тебя.

Мое сердце согревается от его слов, от силы, стоящей за ними, потому что не сомневаюсь, что он сделает так, как говорит. Но я должна прояснить ситуацию:

— Ты не обязан меня защищать. То, что я женщина, не значит, что я не могу защитить себя.

— Я защищаю тебя не потому, что ты женщина. Я защищаю тебя, потому что ты моя женщина.

Святое. Дерьмо.

Мой рот открывается во второй раз за сегодня, но на этот раз мое сердце вот-вот разорвется. Джонатан только что назвал меня его женщиной.

Его. Женщиной.

Это должно было бы в какой-то степени оскорбить меня, но это последняя эмоция, охватившая сердце.

Машина останавливается перед особняком, прежде чем я успеваю что-либо сказать. Джонатан отпускает мое горло только для того, чтобы вынести меня на руках из машины.

Я хватаю его за плечо.

— Я могу ходить.

— И я могу нести тебя.

Этот мужчина — серьезный тиран.

Мы проходим мимо Марго, и она секунду наблюдает за нами, вероятно, из-за пятен от помидоров на моей пиджаке.

— Могу я вам что-нибудь принести, сэр?

— Еду, Марго, — говорит Джонатан, проходя мимо нее. — Оставь ее перед моей комнатой.

Он не дожидается ее ответа, поднимаясь по лестнице, не заботясь о весе, который он несет. У него действительно нет выносливости старика. Я могу только представить, каким он был в молодости.

Или нет.

Это значит представить его с Алисией, и я чувствую себя такой виноватой перед ней прямо сейчас. Я чувствую себя такой виноватой за то, что хотела ее мужа для себя. За то, что чувствовала себя с ним в безопасности, как никогда не чувствовала с другим человеком.

Он как крепость, внутри которой, я знаю, ничто не приблизится ко мне, не говоря уже о том, чтобы причинить мне боль.

В комнате Джонатан ставит меня на ноги и снимает с меня пиджак, затем бросает его за спину.

— Эти ублюдки.

— Джонатан...

— Ни слова, Аврора. Я не буду стоять в стороне, когда они делают это с тобой.

— Нет, я имела в виду…то, что ты сказал раньше. Почему ты это сделал?

— Какая именно часть?

— Часть о том, что я твоя невеста?

Он приподнимает бровь.

— А разве нет?

— Ч-что?

Выражение его лица остается пустым, и я ненавижу то, что не могу видеть дальше этого.

— В каком-то смысле так оно и есть.

— Нет. У нас был уговор, помнишь? Мне осталось здесь всего несколько недель, а потом каждый из нас пойдет своим путем. Там, конечно, не было пункта о невесте.

Даже когда я произношу эти слова, мое горло сжимается вокруг той части, где мы расстанемся.

Джонатан смотрит на меня слишком долго, что заставляет меня нервничать. Когда он наконец заговаривает, его голос звучит убийственно:

— Это то, что ты думаешь?

— Вот в чем дело. Это то, о чем мы договорились.

Не знаю, почему я продолжаю подчеркивать тот момент, который ненавижу. Все, что я хочу, это объяснение всей этой истории с невестой и почему, черт возьми, он поднял эту тему перед прессой.

Это может быть тактика маскировки, рекомендованная его адвокатом или даже Харрисом. Понятия не имею, почему я упоминаю о забытом соглашении. Возможно, мне нужно подтверждение этого, потому что я чертовски уверена, что начинаю забывать о его существовании. И когда я вспоминаю об этом, мой желудок сжимается от того, как мало времени осталось.

Джонатан продолжает свое непроницаемое изучение моего лица. Я так сильно ненавижу его замкнутые черты прямо сейчас. Из всех времен он не может отгородиться от меня сейчас.

— Ха.

И это все? Ха. Что это должно означать?

Я вижу?

Я согласен?

Это ничего не значит?

Мы должны поговорить об этом?

Прежде чем я успеваю спросить его об этом, он указывает на ванную.

— Прими ванну, потом поешь. Ты должна начать готовиться к своему испытанию с Аланом, начиная с завтрашнего дня.

Затем он разворачивается и направляется к выходу своими обычными уверенными шагами. Дверь закрывается за ним с болезненной окончательностью.

Мое сердце падает к ногам, когда я смотрю туда, где он стоял всего несколько секунд назад. Он вернется, верно? Он просто позвонит, как обычно, послушает снобистский голос Харриса и вернется.

Верно?

Отказываясь думать об альтернативе, я тащу свои тяжелые ноги в ванную и принимаю душ вместо ванны. Мне кажется неправильным принимать ванну без того, чтобы он не сделал это за меня.

Марго приносит мне ужин, и я едва успеваю проглотить несколько ложек супа. Опять же, странно есть без того, чтобы Джонатан не усаживает меня к себе на колени или не пялится на меня через стол с приподнятой бровью, чтобы я ела.

Когда я заканчиваю, я лежу в постели и читаю сообщения Лейлы, отвлекаясь от запаха Джонатана, который окружает меня, как тиски.

Тот факт, что он еще не здесь, заставляет мой желудок сжаться.

Лейла: Приятельница! Знаешь что? Джейк, кусок Г, сдался полиции.

Мои глаза расширяются.

Аврора: Джейк, как в случае с бухгалтером Джейком, который украл наши средства и сбежал в Австралию?

Лейла: Ага. Этот Джейк. Джессику уведомили несколько часов назад о том, как он сдался полиции. Он потратил деньги, но, по крайней мере, мы добьемся справедливости.

Аврора: Но... как?

Лейла: Понятия не имею, но я слышала, что его принудили к этому. Кто бы это ни сделал, я люблю его.

Джонатан.

Здесь повсюду его отпечатки пальцев. Должно быть, это то, о чем он говорит с Харрисом наедине, не желая, чтобы я слышала.

Мое сердце болит от осознания этого. Он все это время искал Джейка и наконец заставил его заплатить.

Потребность подойти к нему и поблагодарить, поцеловать, обнять обрушивается на меня, как тонна кирпичей.

Лейла: В любом случае, хватит об этом сосунке. Не думай, что я не видела новости. С каких это пор ты помолвлена с Джонни?

Лейла: Я нуждаюсь в подробностях, приятельница. И я совершенно не завидую тому, что у тебя есть папочка, а у меня его нет. * плачущий смайлик *

Я улыбаюсь, но в лучшем случае улыбка грустная. Лейла не знает, что я, возможно, полностью испортила все это с ним.

После того, как мы заканчиваем переписываться, я всю ночь ворочаюсь в постели.

Джонатан не возвращается.

Глава 25

Джонатан

Сделка.

Она сказала, что у нас была сделка.

Чертова сделка.

Я так крепко сжимаю свой телефон, что удивляюсь, как он не разлетается на куски. Я еще больше удивлен, что я в состоянии функционировать после всего этого гребаного шоу, которое произошло сегодня.

Пока я планировал будущее, которое у нас с Авророй будет вместе после окончания драмы с Максимом, она думала об этой проклятой сделке.

Например, в течение всех месяцев, которые мы провели вместе, ее единственной целью было уйти от меня. 

Бег это всегда первое, что у нее на уме, что бы я ни делал.

Не имеет значения, раскрашу ли я мир для нее золотом или сорву кровавые звезды с неба и рассыплю их у ее ног. Она просто переступит через них и убежит.

Как она всегда делает.

Как она делала последние одиннадцать лет.

Но вот в чем дело. В прошлом у нее не было меня. Она не принадлежала мне душой и телом. Мне все равно, как сильно ее сердце борется со мной, оно в конце концов рассыплется, как и все остальное в ней.

Но будет ли это?

Я никогда не был из тех, кто привязывается. Неспособность к этому превратила меня в прочную стену против этого. Даже моя мать не думала, что я в этом нуждаюсь. Что еще хуже, Алисия полностью отдалилась от меня, и мой собственный сын больше заботится о том, чтобы бросить мне вызов, чем о чем-либо другом.

Почему Аврора должна быть другой?

Но проблема не в этом. Проблема в том, что я хочу, чтобы она была другой, хотя я никогда не желал этого за всю свою жизнь.

— Куда, сэр? — спрашивает Мозес с переднего сиденья.

— В штаб-квартиру, — говорит Харрис от моего имени.

Он последовал за нами сюда после медиа-шоу и собирался уходить на встречу, когда я сказал ему, что присоединюсь.

В последнюю минуту он почти не смотрел в свой планшет. Это рекорд.

— Разве вы не сказали, что останетесь на сегодня? — он спрашивает медленно, почти осторожно.

Я должен выглядеть так, будто нахожусь на грани возгорания, а Харрис достаточно умен, чтобы заметить внешние изменения.

— Разве ты не всегда жалуешься, что я постоянно отсутствую? Ты должен быть счастлив, что я еду с тобой. — мой голос спокоен, но это обманчивый тип, который намекает на чертову бурю, назревающую внутри.

— Я рад, но…обычно вы не отходите от Авроры. Особенно после того, что случилось сегодня.

— Для тебя она мисс Харпер.

— Сейчас я не могу называть ее мисс Харпер. Это все равно что называть бабушку миссис Уиллис.

Я выдыхаю, но ничего не говорю.

Харрис поправляет очки указательным и средним пальцами.

— Неприятности в раю?

— Заткнись.

— Мне было интересно, когда она сорвется.

— Она? — я бросаю на него косой взгляд. — Я тот, кто должен сорваться.

— При всем моем уважении, сэр, вы не тот, кого внезапно затащили в чужой мир и заставили иметь с ним дело... ну, кто-то требовательный, за неимением лучших условий.

Нет. Но с таким же успехом я мог бы им стать.

— Она должна была восстать против вас.

— Ты в чем-то прав, Харрис?

— Вам нужен мой совет?

— С каких это пор ты стал экспертом?

— Я погуглил кое-что, чтобы быть впереди.

— Погулил?

— Вы удивились бы тому, что вы можете там найти. В любом случае, все, что я говорю, это дайте ей время, сэр.

— Этого не произойдет.

— Как вам будет угодно.

— Что, черт возьми, это должно означать?

— Это значит, что вы можете потерять ее раз и навсегда.

Мое дыхание становится резким и прерывистым, когда я сопротивляюсь желанию ударить Харриса по чванливому лицу.

— Этого тоже не произойдет.

— Так будет, если только...

Я пристально смотрю на него.

— Если только что?

— Если только вы не дадите ей пространство. Если вы хотите, чтобы она добровольно вернулась к вам, тогда вам следует оставить ее на некоторое время в покое.

— Сколько времени это «некоторое время»?

— Столько, сколько потребуется.

— Что, если она никогда не вернется?

Он вздыхает и снова поправляет очки.

— Тогда лучше отпустить ее.

Отпустить ее.

Я знаю, что это значит, и, несмотря на мое мрачное настроение, я признаю, что это, вероятно, лучший вариант для нее.

Но как, черт возьми, я могу отпустить ту частичку себя, которую я наконец нашел?

Глава 26

Аврора

Следующая неделя проходит как в тумане. Это самый долгий период в моей жизни.

Отчасти это связано с предстоящим испытанием и неминуемой гибелью повторной встречи лицом к лицу с моим отцом. Мы с Аланом практиковались в том, что я должна и не должна говорить, как я должна реагировать и даже что я должна носить.

Мой адвокат уверен, что обвинению нечего мне предъявить, но я могу сказать, что он опасается, как бы другой адвокат не вытащил что-нибудь из своих рукавов.

Однако не это беспокоит меня больше всего. Причина, по которой я не в духе, в основном из-за холодного отношения Джонатана ко мне в последнее время.

Он больше не сажает меня к себе на колени, хотя и бросает суровый взгляд, чтобы я ела. Он готовит мне ванны, но не остается, когда я их принимаю. Он приносит мне еду, но не задерживается. Он в курсе всех моих встреч с Аланом, но не говорит со мной о суде.

Джонатан со мной не разговаривает. Полное молчание.

Когда на днях у нас был семейный ужин, он хранил не разговаривал, слушая, как Эйден и Леви бросают друг в друга колкости. Он не остался на их обычную партию в шахматы, и как только трапеза закончилась, направился прямо в свой кабинет.

Эльза и Астрид спросили меня, не случилось ли чего, и Эйден ответил, что возвращается старый Джонатан, которого все узнают.

Он не вернулся весь тот вечер и остался на ночь в своем кабинете. Сейчас он часто так делает, проводя всю ночь в своей компании с Харрисом и обычно уставшим Мозесом.

Вначале я думала, что фаза пройдет, и он в конце концов вернется к тому Джонатану, которого я знаю, — человеку, к которому я привыкла. Увы.

Теперь, всякий раз, когда Итан оказывается в поле зрения, или один из парней говорит что-то обо мне или мне, он, не колеблясь, отчитывает их, но его внимание никогда не направлено на меня.

Я ненавижу то, что я почти не могу больше спать — если вообще могу. Кровать кажется такой холодной и пустой без него. Раньше ночное время было моим любимым, но теперь я боюсь его, как ничего другого. Это значит, что я пойду домой и буду спать без него. Это значит, что я буду продолжать наблюдать за дверью, ждать, когда она откроется, а потом засну со слезами на глазах, когда этого не произойдет.

Джонатан разговаривает со мной только для того, чтобы сказать мне поесть или не выходить из дома без охраны.

Теперь они повсюду следуют за мной, особенно в H&H. Обычно там поджидает много репортеров, которые превращают жизнь каждого в кошмар. Лейла угрожает устроить им ад, но мне удается остановить ее, сказав, что от этого будет только хуже.

К концу недели я так морально истощена, что хочется свернуться калачиком и исчезнуть.

Но я этого не делаю. Вместо этого я делаю еще один шаг вперед в последней отчаянной попытке вернуть Джонатана. Хотя поговорить с ним, вероятно, было бы лучшим вариантом.

Но вы видели Джонатана? Я не могу подойти к нему, и он меня выслушает. Он такой вспыльчивый, и когда он стирает тебя, трудно даже смотреть ему в глаза, не говоря уже о том, чтобы разговаривать с ним.

Поэтому я пригласила Итана на послеобеденный чай. Я имею в виду, что я тоже здесь живу, и Лейла наведывалась все это время. Я также считаю Итана своим другом, так что ему следует быть желанным гостем там, где я живу.

Или, по крайней мере, таковы оправдания, которые я говорю себе.

Марго как-то странно наблюдает за нами, когда подает нам чай возле открытого бассейна. Словно она спрашивает меня, не сошла ли я с ума.

Возможно, так оно и есть, но я так устала от молчаливого обращения Джонатана. Если Итан это то, что нужно, чтобы заставить его вновь поговорить со мной, так тому и быть.

Сегодня редкий солнечный день пятницы, и Джонатан все еще в кабинете, так что, быть может, он проработает всю ночь.

Я делаю глоток чая, пока Итан помешивает лед в своем скотче. На его губах играла легкая улыбка с тех пор, как он вошел внутрь.

— Что? — спрашиваю я поверх края своей чашки.

— Я представляю себе реакцию Джонатана. Весело.

— Ты же понимаешь, что враждовать с ним это не способ вернуть его расположение, верно?

Скажи это себе, лицемер.

— Так и есть. Джонатан живет для испытаний, а не для сентиментальных эмоций. В день похорон отца, которые состоялись всего через несколько дней после похорон матери, его старший брат Джеймс был опустошен. Угадай, что сделал Джонатан?

Я наклоняюсь ближе в своем кресле, мысль о том, что он потерял своих родителей так близко друг от друга, вызывает необычную боль в моей груди. Боль, которую я испытываю к нему, ошеломляет, учитывая, что у него нет никаких эмоций под радаром.

— Что?

— Он планировал, как уничтожить человека, который стал причиной смерти его отца. Это была его форма горя.

— Отец Алисии.

Он замирает со стаканом на полпути ко рту.

— Ты знаешь об этом.

— Джонатан сказал мне.

— Это... интересно. В конце концов, ты ей не замена.

— Что ты имеешь в виду?

— Сначала я подумал, что он привел тебя, чтобы облегчить свою вину за потерю Алисии, так как вы двое очень похожи. Теперь я уверен, что это не так.

Мое сердце набирает скорость, и это не замедлится, как бы я ни старалась не клюнуть на слова Итана.

— Откуда ты знаешь?

Он делает глоток своего напитка, черты его лица расслаблены, и он кажется полностью в своей стихии, несмотря на то, что находится в доме другого человека.

Но, учитывая его историю с Джонатаном, он, вероятно, часто бывал в прошлом здесь. Особняк Кингов для него не чужое место.

— Джонатан никогда не открывался Алисии. По его мнению, не было необходимости беспокоить ее, и хотя он думал, что защищает ее, он только изолировал себя. Тот факт, что он свободно демонстрирует тебе свои эмоции, как я уже сказал, это интересно.

— Он тоже открылся тебе в прошлом, не так ли?

— Не по своей воле. Я докучал его этим и обычно заканчивалось тем, что меня проклинали.

Невольная улыбка скользит по моим губам, представляя одну из сцен их передряги.

— Я рада, что ты у него был.

И я говорю серьезно. Итан обладает способностью справляться с эмоциями, в отличие от Джонатана, который целенаправленно хранит их в хранилище.

— Я тот, кто рад, что ты здесь, Аврора.

— Ты будешь менее рад, когда я утоплю тебя в бассейне.

Мы оба замираем от сильного голоса Джонатана. Моя рука, сжимающая чашку, дрожит, и я пытаюсь успокоить ее, но безрезультатно.

Планировать это было одно, но воплотить это в реальность — совершенно другое.

Он шагает рядом со мной, такой высокий и сильный в своем строгом черном костюме. Мурашки пробегают по всей моей коже от одного взгляда на него. Настанет ли когда-нибудь день, когда я не буду смущена его присутствием?

— Джонатан. — Итан улыбается. — Всегда приятно слышать твои угрозы.

— Убирайся с моей территории.

— Боюсь, я не могу. Я гость Авроры.

Челюсть Джонатана сжимается, но он не смотрит на меня. Дерьмо. Если даже эта тактика не сработает, я совершенно потеряна.

Я встаю в тщетной попытке рассеять напряжение. В один момент я поднимаюсь, а в следующий Джонатан обхватывает рукой мое горло и прижимается своим ртом к моему.

У меня вырывается вздох, но он проглатывает звук и все, что я хотела сказать. Его губы захватывают мои в собственническом поцелуе, который не оставляет мне ни дыхания, ни мыслей, ни равновесия. Нет смысла пытаться угнаться за мощными движениями его языка. Они слишком быстры и доминируют, чтобы я могла ответить взаимностью.

Слабый всхлип свидетельствует о моей капитуляции, когда я свободно передаю ему бразды правления. Джонатан пожирает меня самым страстным, глубоким поцелуем, который он когда-либо дарил мне.

Я все еще не могу дышать к тому времени, когда его губы покидают мои. Нервные окончания покалывают кожу от желания большего.

Джонатан не отпускает мое горло, держа его крепко, но не причиняя боли. Его резкий голос обращен к Итану, когда он говорит:

— Мы с Авророй не принимаем гостей. Ты знаешь, где дверь.

Я не могу сосредоточиться на выражении лица Итана или на том факте, что Джонатан только что заявил на меня права перед ним. Все мое существо сосредоточено на коже Джонатана на моей, на том факте, что он прикасается ко мне, целует меня. Прошла всего неделя, но мне показалось, что прошло десять лет.

Быть настолько привыкшей к его прикосновениям, только для того, чтобы их внезапно отняли, это худший вид пытки, который он мог бы мне причинить.

Джонатан отпускает мое горло и хватает меня за талию. Он практически тащит меня за собой в гостиную и захлопывает двери французского балкона.

Как только мы оказываемся вне поля зрения Итана, он прижимает меня к стене, его пальцы снова находят мое горло.

Я смотрю на него снизу вверх, в мое зрение вторгается его явное дикое присутствие и буря, назревающая в его металлическом взгляде.

— Ты хочешь, чтобы тебя трахнули на глазах у Итана, Аврора? Да?

— Что? Нет.

— Тогда о чем, черт возьми, было это шоу? Твой гость? Твой чертов гость?

Ушел Джонатан, который игнорировал меня со спокойным выражением лица. Прямо сейчас он, кажется, на грани того, чтобы сжечь все на своем пути и оставить после себя пепел.

Какого черта я так радуюсь этому?

Несмотря на то, что он держит меня в заложниках, я справляюсь:

— Он мой друг.

— К черту это. Он тебе не друг. Он для тебя ничего не значит.

— Почему?

Он прищуривает глаза.

— Ты делаешь это нарочно, дикарка? Потому, что ты знаешь, что Итана и меня привлекает один и тот же типаж женщин?

Я не думала об этом, но с тех пор, как он упомянул об этом, его реакция теперь имеет смысл.

— Это твоё последнее предупреждение. Еще раз спровоцируй меня с Итаном или любым другим мужчиной, и я трахну тебя у них на глазах. После того, как я убью их, конечно, потому что никто, кроме меня, не увидит тебя голой.

Я сглатываю, потому что не сомневаюсь, что он сделал бы это. У Джонатана нет ограничений, как у всех остальных. Его моральный компас испорчен во многих отношениях.

И я знаю, что это мой шанс наконец-то вывести его из себя после такого долгого молчаливого обращения.

— Почему тебя это должно волновать? — я поднимаю подбородок. — Ты притворялся, что меня даже не существовало всю прошлую неделю.

— Разве не этого ты хотела?

— Ч-что? Я хотела?

— Ты хочешь уйти, разве нет? Ты думаешь только о сделке и о том, как скоро сможешь уйти, не забыла?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Я просто спросила.

— Только спросила?

— Забудь об этом.

— Я не могу забыть об этом. — его пальцы касаются моей нижней губы, и она непроизвольно приоткрывается. — Вот в чем дело, Аврора. Ты не уйдешь.

— Не уйду?

— Я, блядь, ни за что на свете тебя не отпущу.

Моя грудь трепещет.

— Но соглашение...

— К черту соглашение. Чего ты хочешь?

— Я... если я захочу уйти, ты позволишь мне?

Думаю, это то, что я действительно хочу знать. Мне нужно подтверждение того, что Джонатан уважает мою потребность иметь собственный выбор, что он не будет навязывать мне свое мнение из-за своей склонности к контролю.

Хотя я не могу насытиться им, я не являюсь ни его собственностью, ни его игрушкой. Я хочу быть ему равной.

Выражение его лица остается прежним, твердым, как гранит, и непроницаемым. Его тон спокойный, сдержанный.

— А ты как думаешь?

— Я не знаю.

Мы смотрим друг на друга слишком долго, наше дыхание смешивается. Его древесный аромат наполняет мои ноздри и проникает под кожу. Все его присутствие обвивает воображаемые пальцы вокруг сердца.

Только Джонатан обладает способностью проникать в мою грудную клетку и врываться внутрь, будто он всегда должен был быть там.

Он поднимает меня, и я визжу, когда он бросает меня на край дивана. Кожа скрипит подо мной, когда грудь соприкасается с поверхностью, а колени опускаются.

Джонатан встает на колени позади меня, задирает юбку до задницы и стягивает с меня нижнее белье, позволяя ему упасть мне на колени.

Звук пряжки его ремня доносится сзади, когда он погружает в меня два пальца за раз.

Громкий стон срывается с моих губ, и я заглушаю его, прижимаясь к прохладной коже. Волна проносится сквозь меня со сверхзвуковой скоростью. Может, это потому, что прошло много времени без его сводящих с ума прикосновений, но в тот момент, когда он шлепает меня по заднице, я кончаю.

Малейший раздражитель и я на грани.

— Ты не знаешь? Ты должна знать, дикарка. Ответ должен прийти к тебе легко.

Его голос тверд, но под ним скрывается что-то еще, на что я не могу указать пальцем.

Его член скользит между моими ягодицами, и я напрягаюсь. Несмотря на все приготовления и игрушки, Джонатан большой — скорее, огромный. Всякий раз, когда он трахает меня, всегда возникает восхитительный укол боли. Представление о таком размере в моей попке вызывает у меня неконтролируемую дрожь по коже.

— Расслабься.

Все еще двигая пальцами внутри моей киски, он обводит клитор большим пальцем. Небольшие вспышки удовольствия охватывают меня, и я позволяю себе безвольно упасть на кожу.

— Хорошая девочка.

Я стону при звуке этих слов из его уст.

После того, что случилось на прошлой неделе, я думала, что никогда больше их не услышу.

— Ты сможешь принять меня, не так ли?

— Ммм.

— Что, если мой член слишком велик для этой тугой попки?

— Я могу это вынести.

— Ты можешь, да?

— Ммм.

— Хочешь, чтобы я конфисковал твою последнюю девственность для себя?

Мои бедра сжимаются при этой мысли, и я так возбуждена, что не могу смотреть прямо.

— Д-да.

— Что?

— Трахни меня, Джонатан.

— Трахнуть тебя куда?

— В задницу. Трахни меня в задницу.

Низкое ворчание наполняет воздух, когда Джонатан использует мои соки в качестве натуральной смазки. Он не торопится, подготавливая меня к тому, что я прижимаюсь к нему задницей для продолжения.

Затем он проникает своим членом на сантиметр внутрь меня, и хотя он готовил меня с острова, ощущение растяжения настоящее.

— О... Б-Боже... — мой голос прерывается как от удовольствия, так и от боли.

Они всегда идут рука об руку с Джонатаном, и я так привыкла к этому, что одна мысль о том, чтобы иметь одного без другого, угнетает меня.

— Я собираюсь завладеть каждым чертовым сантиметром тебя.

Это могут быть его слова или то, как он стимулирует мое тело, но я расслабляюсь еще больше, мои ногти впиваются в диван, пока он полностью не оказывается внутри.

Когда его пальцы глубоко проникают в мою киску, я чувствую себя такой наполненной, как никогда раньше. Его член не идет ни в какое сравнение с пробками. Это намного реальнее, и кажется, что искры удовольствия исходят отовсюду сразу.

Простое прикосновение моих твердых сосков к одежде и коже посылает дополнительный заряд возбуждения в сердцевину и задницу. Все во мне настроено на ощущение его внутри меня, за моей спиной и вокруг.

Но дело не только в физической связи. Быть с Джонатаном — это как свободное падение без приземления. Это обретение себя после многих лет потерянности. Это мир после войны. И все это из-за него.

Однажды он назвал меня своей королевой, но чего он не знает, так это того, что в моем королевстве нет короля, кроме него.

Это может быть маленькое королевство по сравнению с его империей, но мое более интимное, и он единственный человек, которого я когда-либо впустила бы в свой пузырь.

Он единственный, с которым я чувствую себя в безопасности, хотя весь мир его боится.

Мой расчетливый тиран и умелый любовник.

— Черт, ты такая узкая.

Джонатан медленно двигается, как в моей киске, так и в заднице, позволяя мне привыкнуть к нему.

В воздухе раздается всхлип, и я понимаю, что он мой, когда он ускоряется. Искры удовольствия, каких я никогда не испытывала, с сокрушительной силой пронзают мои нервные окончания.

— Д-Джонатан... Я-я...

Он обхватывает сильными мужскими пальцами мой затылок, давая мне якорь, в котором я нуждаюсь.

— Вот так. Нырни в меня, дикарка.

Я поворачиваю голову к нему, и он удерживает мои глаза в заложниках, когда оргазм пронзает меня с такой силой, как никогда раньше. Это потрясающе. Погружение без малейшего шанса достичь дна.

Джонатан продолжает свой натиск, врываясь в меня, и, как он и обещал, он владеет каждым гребаным сантиметром меня. Его член встречается с его пальцами через тонкий барьер, и мои веки опускаются, впитывая это ощущение. Я не могу перестать смотреть, как он наполняет меня, даже под неудобным углом.

Его плечи напрягаются под пиджаком, когда он останавливается. Затем стон срывается с его чувственных губ, когда его сперма согревает мои внутренности и стекает по бедрам.

Я хнычу от потери его, когда он выходит из меня, его член и пальцы оставляют влажные следы на внутренней стороне моего бедра и задницы.

Но прежде чем я успеваю задуматься о потере, Джонатан разворачивает меня, прижимает спиной к дивану и захватывает мои губы в медленном, голодном поцелуе, от которого у меня перехватывает дыхание сильнее, чем от предыдущего.

Как будто он укрепляет связь, которая у нас только что была, и скрепляет ее поцелуем. Я прижимаюсь к нему, мои пальцы впиваются в его твердую грудь для равновесия.

— В случае, если ты не поняла ответ, слушай внимательно, Аврора, — шепчет он мрачными словами мне в рот. — Я не отпущу тебя.

Глава 27

Джонатан

Я несу спящую Аврору на руках из ванной в спальню.

Я продолжаю говорить ей, что засыпать в ванне опасно, но она бормочет, что я рядом.

Это правда. Я рядом. Я не принимаю тот факт, что она доверяет мне настолько, чтобы заснуть в моих объятиях, как должное.

С тех пор как я забрал ее несколько дней назад, я стараюсь проводить с ней как можно больше времени, насколько это физически возможно.

Не позволять ей спать рядом со мной каждый день было пыткой. Излишне говорить, что у меня образовались синие яйца все те разы, когда я не трахал ее и не шлепал, пока она не умоляла меня кончить.

Но вот что самое странное. Дело не только в физической связи — даже если все началось именно так. Хотя мне нравится, как она расслабляется под моими прикосновениями, мне больше нравится, как она сворачивается в моих объятиях. Как она обхватывает меня руками и ногами, пока спит. Как она держится за меня, когда ей снятся кошмары. Как мое имя — первое, что она шепчет, когда просыпается. Как она хватает меня за руку и приглашает в ванну, и я бегу за ней.

Больше всего мне нравится, как она рассказывает мне о своих днях и своей работе. Как она пересказывает одно из своих и Лейлы приключений с широкой улыбкой на лице. Как она продолжает убеждать меня связаться с Эйденом и Леви, потому что они моя семья.

Аврора ворвалась в мою жизнь, разрушила мой порядок и разрушила мою шахматную доску. Поначалу шаги, которые она делала, были незначительными, но со временем они продолжали усиливаться. К тому времени, когда я заметил изменения, было уже слишком поздно выгонять ее.

Не то чтобы я стал бы что-то менять.

Во всяком случае, я оставлю ее у себя. 

Всю ее.

От нее пахнет ее яблочным лосьоном, к которому я пристрастился. Дело даже не в аромате яблок — дело в естественном тепле ее тела, смешанном с ним. Это торговая марка, которую ни один другой человек не смог бы воспроизвести.

Я не могу насытиться им, независимо от того, как долго я наполняю им свои ноздри.

Она тихо стонет, когда я кладу ее на кровать. Я накрываю ее простыней поверх халата и провожу несколько минут, наблюдая за ней.

Не имеет значения, как часто я вижу ее нежное лицо с тонкими чертами, полными губами и длинными ресницами. Не имеет значения, спит она или бодрствует.

Я не могу насытиться наблюдением за ней, желанием подойти так близко, чтобы она не смогла уйти.

Я веду себя слишком властно? Возможно. 

Но я, честно говоря, не могу представить свою жизнь без нее. Во всяком случае, я забыл, как жил до того, как она появилась.

Я касаюсь губами ее лба, прежде чем неохотно отхожу от нее и вхожу в свой гардероб.

Надев смокинг, я встаю перед зеркалом, завязывая бабочку. Хотя мне очень не хочется покидать Аврору, мне нужно присутствовать на банкете.

Она отключилась на ночь после тщательного секса и массажа в ванне.

Кроме того, если я даже попытаюсь пропустить сегодняшний вечер, Харрис появится здесь и будет целый час жаловаться на встречи, как трудоголик, которым он и является.

Странно, что раньше я был точно таким же, как он, — если не более требовательным, — но теперь мысль об отъезде отнимает у меня все самообладание.

Крошечные ручки обхватывают мою грудь сзади, когда ее тепло прилипает к моей спине.

Голова Авроры выглядывает сбоку, и она встречается со мной взглядом в зеркале.

— Куда-то едешь?

— На работу.

— Что произошло с «мы останемся в постели на весь день?» — она пытается скрыть свое разочарование от своих чрезмерно выразительных глаз и терпит неудачу.

Иногда она может быть такой очаровательной.

— А разве мы этим не занимались, дикарка?

— Ну, не совсем.

— Думаю, что твоя задница и киска свидетельствовали бы об обратном.

Она прячет лицо в моем пиджаку, скрывая пылающие щеки. У меня возникает желание схватить ее и расцеловать до чертиков.

Так что я делаю именно это.

Развернувшись, я обхватываю ее рукой за горло. Ее темно-синие глаза встречаются с моими, широко раскрытыми, выжидающими, и я оправдываю эти ожидания, когда прижимаюсь губами к ее губам.

Я потерял счет тому, сколько раз целовал ее, но каждый раз, когда она прижимается ко мне, ее крошечные пальчики обхватывают мой бицепс или затылок, это кажется первым.

И, как и каждый первый, я наслаждаюсь ее сочными губами, хватаю ее за задницу и притягиваю к своим брюкам.

Я снова тверд как скала. Блядь.

Отстраняясь, я дышу ей в рот, не отпуская ни ее задницу, ни горло.

— Иди обратно спать.

— Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Что, черт возьми, это за чушь?

— Ну... — она смотрит на свои ноги. — Ты не берешь меня с собой на мероприятия и даже не приглашаешь.

Я кладу два пальца ей под подбородок, заставляя ее посмотреть на меня.

— Разве ты не говорила, что не хочешь принимать участие ни в чем, что связано с «моим миром»?

— Это было раньше. Я думала...

— Что ты думала?

— Я думала, тебе будет неловко держать меня под руку.

— С чего мне будет неловко?

— Ты не из тех, кто испытывает неловкость, но, знаешь ли.

— Нет, я не знаю. Ты не мой маленький грязный секрет, Аврора. Я буду кричать на весь мир, что ты моя, если это потребуется.

Ее нежное горло двигается вверх и вниз с каждым глотком.

— Но люди будут говорить о моем сходстве с Алисией.

— К черту людей, а Алисия мертва уже одиннадцать лет. Не думаю, что она возражает.

— Так ты не держишь это в секрете?

— Какого хрена мне объявлять перед всем миром, что ты моя невеста, если бы я держал это в секрете? Перестань думать об этом, хорошо?

— Хорошо. — улыбка скользит по ее губам, когда она встает на цыпочки и целует меня в щеки. — Повеселись.

Я хватаю ее за руку, прежде чем она успевает уйти.

— Как думаешь, куда ты направляешься?

— Возвращайся, чтобы лечь спать.

— Забудь об этом. Ты едешь со мной.

— Еду с тобой?

— Если ты хочешь. Я был бы счастлив, если бы ты отправилась со мной и сделала этот вечер менее скучным.

Я перефразирую, чтобы это не прозвучало так, будто я ей приказываю. 

Аврора сильная, независимая женщина, и ей нужен свой выбор. Думаю, что одна из причин, по которой она так поступила в тот раз, заключалась в том, что я полностью забрал это завещание.

Трудно давать выбор, когда я привык к тому, что мои приказы выполняются, но ради нее я буду учиться. В конце концов.

— С удовольствием.

Она обнимает меня за шею и прижимается своими губами к моим.

Когда я целую ее, я знаю, я просто знаю, что есть только один выбор, который я бы никогда ей не предоставил.

Выбор оставить меня.

Глава 28

Аврора

Что-то кажется неправильным в тот момент, когда я прихожу в свой кабинет и получаю телефонный звонок с неизвестного номера.

С тех пор как началось внимание средств массовой информации, Джонатан сменил мой номер телефона, чтобы он был только у него, его семьи и Лейлы.

Он даже удалил номер Итана, когда я его добавила. Без шуток.

Джонатан стал более сурово относиться к своему собственничеству с тех пор, как неделю назад прижал меня к дивану. Он тоже был более нежен, независимо от того, были ли мы одни или с людьми. Я все еще не спросила его, что он имел в виду насчет всей этой истории с невестой, но я бы предпочла не портить.

По крайней мере, не сейчас.

Я нуждаюсь в его близости больше всего на свете, пока разбираюсь со всей этой хреновой ситуацией. Мне нужно спать в его объятиях и чувствовать себя так, словно я в замке, и никто никогда не сможет причинить мне боль.

Странно, как я справилась со всем этим одиннадцать лет назад, но сейчас я не хочу думать об этом варианте. Присутствие Джонатана, Лейлы и даже Эйдена, Леви и их жен приносит мне давно утраченное чувство покоя, за которое я готова бороться изо всех сил.

Сначала я не отвечаю на звонки, думая, что это репортер. Они не останавливаются. Вообще. Они продолжают доставать меня, Лейлу и даже наших сотрудников из-за историй обо мне.

Однако Джонатан не шутил, когда говорил, что раздавит их. Помимо безопасности, которая ежедневно окружает H&H, Харрис заставляет адвокатов King Enterprises быть занятыми, заставляя их подавать бесчисленные судебные иски и запретительные приказы.

На моем экране загорается сообщение.

Неизвестный номер: Здравствуйте, Мисс Харпер. Это Стефан Уэйн, адвокат мистера Гриффина. Мне нужно передать одно последнее сообщение от моего клиента. Вашей жизни угрожает опасность, и мистер Гриффин может защитить вас от нее. Ваш отец готов взять свои обвинения обратно, если вы навестите его.

Я сажусь на диван, уставившись на смс. Он готов оставить меня в покое?

Нет. Я внутренне качаю головой. Это одна из папиных игр. Он любил эти... игры, то есть. Есть причина, по которой я никогда не навещала его. Помимо боли и травмы, которые я чувствую всякий раз, когда думаю о нем.

Папа мастер манипуляций, и хотя я могу видеть его насквозь, я не совсем невосприимчива к нему. Если я все-таки навещу его, то понятия не имею, каким человеком я стану, когда выйду оттуда.

В тот день, когда суд приговорил его к пожизненному заключению, наши глаза встретились, и я не могла перестать плакать. Вся боль и разочарование, которые я испытала тогда, вылились в слезы, которые я не могла сдержать.

Когда офицеры уводили его, папа остановился передо мной и прошептал слова, которые я никогда не могу забыть:

— В следующий раз, когда мы увидимся, либо я убью тебя, либо ты меня.

На телефоне загорается еще одно сообщение от Стефана, и я открываю его дрожащими пальцами.

Неизвестный номер: Вы должны принять подарок от своего отца.

Раздается стук в дверь, и я смотрю, как моя помощница Джессика входит внутрь, неся что-то в руке.

— Это пришло для вас, мисс Харпер.

Мои глаза расширяются, когда я разглядываю деревянную коробку. Эти коробки так похоже на те, в которых я получала сообщения Алисии.

О Боже, нет.

Все это время я приходила к выводу, что весь этот разгром с сообщениями был галлюцинацией. Я стала параноиком, и мне пришлось дважды все проверять и даже фотографировать, чтобы подобные инциденты больше никогда не повторились.

Если есть еще одна коробка, тогда... это реально. В конце концов, это не было моим воображением.

Была ли это игра моего отца с самого начала?

— Ты видела меня с коробкой, Джессика, хорошо?

Я забираю ее, и она кивает с насмешливым выражением лица, прежде чем уйти.

Мои пальцы дрожат, когда я открываю коробку, и, конечно же, там флешка. Однако на этот раз все по-другому, так это записка, аккуратно сложенная под ней.

Я открываю ее и читаю надпись, которую узнала бы даже через сто лет. Аккуратный почерк и его манера загибать буквы «С» все те же, что и тогда, когда он помогал мне с домашним заданием.

Дорогая Клэр,

Ты, должно быть, получала похожие посылки в прошлом с голосом Алисии на них. Я тоже. Вероятно, в то же время, что и ты.

Вот почему я нарушаю свое молчание. Мне не нравится, когда меня загоняют в угол, как, я уверен, и тебе. Кто-то охотится за нами, моя маленькая муза. Если тебе нужны доказательства, послушай мою собственную запись того дня.

Тогда мы поговорим.

Если у меня и были какие-то сомнения, то они исчезли после прочтения папиного письма. Он тоже получал сообщения Алисии? Но зачем он? Они были направлены на меня.

Мне требуется минута, которой у меня нет, чтобы подключить флешку к ноутбуку. Вскоре после того, как я нажимаю кнопку «Воспроизвести», раздаётся шелест звуков, будто ожила машина или что-то в этом роде. Затем раздается звук удара, громкий, от которого у меня закладывает уши.

— Черт.

Папа. Это голос отца. Звук открывающейся, а затем захлопывающейся двери машины эхом разносится в воздухе.

Я предполагаю, что это его грузовик. Шорох бега и резкое скольжение по поверхности это единственное, что можно услышать. Как будто он скользит по грязи или по жесткой поверхности.

Раздается еще больше шорохов, прежде чем громкий голос папы наполняет воздух:

— Алисия! Дай мне свою руку!

Алисия? Моя сестра?

— Алисия!

— Н-нет... — не голос ломкий, и она звучит далеко и с болью. — Ты причина всего этого.

— Я, блядь, не причина этого. Я бы никогда не причинил вреда тебе или Клариссе.

Тихий смешок исходит от нее, прежде чем она кашляет, и ее далекое дыхание прерывается, словно она булькает кровью.

— Почему? Потому что мы дочери мамы? Твои оригинальные музы? Я знаю, она оставила это мне в своем завещании. Она сказала разорвать все связи с Клариссой из-за тебя. Моя собственная мать хотела разлучить своих дочерей только из-за тебя! Она сказала, что что-то открылось внутри тебя после того, как ты встретил ее, и что она создала монстра. Ты говорил ей, что тебе нравится убивать людей, похожих на нее, потому что ты не можешь причинить ей боль. Ты также не можешь причинить вред мне и Клэр, потому что мы похожи на нее, но мы вдохновляем тебя убивать, не так ли?

— И все же ты продолжал возвращаться. — папин голос холоден, как камень. — Ты приезжала в Лидс все время, когда могла бы держаться подальше.

— Я не хотела, чтобы ты использовал Клариссу в качестве музы вместо меня.

— Дай мне свою гребаную руку, Алисия. Ты там умрешь.

— Может, будет лучше, если я сделаю так же, как сделала мама. Я думала, она покончила с собой из-за папы, но это было из-за тебя, Максим, — рычит она. — Она добровольно покинула этот мир, чтобы не нести с собой твои грехия

— Так ты оставишь свою роль ради Клариссы? — его голос становится спокойным почти маниакально.

Рыдание вырывается из ее горла.

— Оставь ее в покое. Она твоя дочь. По крайней мере, она твоя дочь.

— Что сделает ее лучшей музой, чем когда-либо были ты и твоя мама. В конце концов, у нее общая ДНК с моей и Бриджит.

— М-Максим... оставь ее...

— Тогда дай мне свою гребаную руку, Алисия. Возьми на себя ответственность и за Бриджит, и за нее.

— Я не могу. — она звучит побежденной, почти оцепеневшей. — Мой собственный муж думает, что я сумасшедшая, и даже мой сын иногда в это верит. А теперь он бросил меня. Эйден и Кларисса единственные яркие моменты в моей жизни, но я не принадлежу им.

— Ты не сумасшедшая — тебя заставили в это поверить. Мне кажется, я знаю, кто за этим стоит.

— Я... это Джонатан?

— Ты не хочешь, чтобы это был он?

— Скажи мне. П-пожалуйста.

— Сначала дай мне свою гребаную руку.

— Т-ты оставишь Клэр в покое?

— Да.

— А Эйдена?

— Мне наплевать на него. Он совсем не похож на тебя и Бриджит.

— П-прекрасно. — раздается болезненный стон, когда папа шуршит одеждой. — Ох... — Алисия тяжело дышит. — Я н-не могу пошевелиться. Т-тут слишком много крови...

— Черт! Черт!

— М-Максим... Я... я я-чувствую себя не так хорошо...

— Не смей уходить! — кричит он ей, в его голосе больше ярости, чем беспокойства.

— К-Клэр… Н-не делай этого с ней… Н-не заставляй ее нас с мамой... П-пожалуйста... пожалуйста...

— Заткнись нахуй, Алисия. — со стороны отца раздается еще больше трений об одежду.

— С-скажи Эйдену и К-Клэр, что я так сильно их люблю, и м-мне жаль, что я не могла забрать их далеко и и-защитить их. — теперь она плачет, ее голос слабеет с каждой секундой. — Скажи Дж-Джонатану, что я прощаю его, если он это сделал. Скажи ему, что он должен взять свою жизнь в руки и двигаться дальше.

— Я сказал, заткнись на хрен. — отец стонет, когда кажется, что он пытается поднять либо машину, либо ее.

— Должно быть, так чувствовали себя те женщины... — его голос звучит далеко, едва слышно, но безмятежно. — Беспомощность. Конец. Я плачу за молчание и, что играю роль в их смертях. Разве это не ирония судьбы, что ты, из всех людей, видишь, как я ухожу? Я... мне холодно, Максим. Т-так холодно...

Папа ругается еще несколько раз, но голос Алисии исчезает, и довольно скоро запись заканчивается.

Слезы текут по моим щекам, когда я смотрю на экран затуманенными глазами.

Звук голоса Алисии звучит в моей голове, как навязчивая песня на повторе. Ее слова, ее беспомощность, ее последние мгновения.

Вот где папа был в то утро. Он преследовал Алисию до того, как она разбилась, а затем вернулся, чтобы похоронить свою седьмую жертву.

Он был там с ней, когда она испускала свой последний вздох.

Я хватаю свою сумку и на автопилоте выхожу из кабинета.

Эта запись подтверждает несколько вещей.

Во-первых, я не сумасшедшая. Алисия действительно сказала, что Джонатан отравлял ее.

Во-вторых, это намного серьезнее, чем я думала.

И есть только один способ разобраться во всем этом.

Глава 29

Аврора

Это последнее место, куда я когда-либо ожидала попасть своими собственными ногами.

Но теперь, когда я думаю об этом, воссоединение должно было произойти рано или поздно.

Между нами слишком много черной воды, и я никогда не собиралась двигаться дальше, не вступив в эту конфронтацию.

Охрана, которую Джонатан приставил следить за мной повсюду, ждет снаружи. Не сомневаюсь, что они позвонили ему, так что у меня не так много времени, прежде чем он ворвется сюда и потащит меня обратно домой.

Комната, в которой я нахожусь, стерильна, с невыразительными серыми стенами. Несколько вооруженных охранников стоят по углам, и камеры мигают со всех возможных ракурсов. Прежде чем войти внутрь, меня тщательно обыскали и даже обнюхали собаки. Вот каково это быть отпрыском опасного преступника и нести его грехи на своих плечах.

Большое стекло с несколькими отверстиями отделяет меня от него, когда я сижу лицом к человеку, которого когда-то называла папой. Человеком, который держал меня на руках и воспитывал в одиночку. Человеком, который научил меня всему и лечил мои простуды. Человеком, который водил меня на фестивали, на охоту и в походы.

Человеком, который был моим супергероем, но монстром для других.

Встреча с ним не уменьшает впечатления от встречи с ним лицом к лицу. Или, точнее, через стекло.

На нем элегантные брюки и рубашка в тон в полоску. Его светлая борода коротко подстрижена, но не исчезла. У него под глазами несколько морщинок, но он не выглядит намного старше, чем в последний раз, когда я видела его — в суде, одиннадцать лет назад.

Он набрал немного мускулов, и, учитывая его высокий рост, он всегда выглядел как своего рода чемпион по бодибилдингу.

Максим Гриффин — все тот же человек из моих воспоминаний. Когда-то был отцом, а теперь дьявольское отродье. Или, может, он был порождением дьявола еще до того, как стал отцом?

Легкая улыбка окрашивает его губы, заставляя его казаться нормальным, даже доступным. Мужчина напротив, который в конце концов похитит тебя, заклеит твое лицо клейкой лентой и будет смотреть, как ты медленно умираешь, когда он тебя режет.

Я отталкиваю эти образы, потому что, если я потеряюсь в воспоминаниях об этих пустых глазах, я не смогу сохранить хладнокровие и объяснить причину, по которой я здесь.

— Кларисса. Давно не виделись.

Его голос все тот же — учтивый, шикарный, приветливый. Он редко говорил с сильным йоркширским акцентом. Его мама, моя бабушка, была из Лондона, и он каким-то образом сохранил этот акцент. Однако он переходит на северный всякий раз, когда чувствует, что это может сблизить его с людьми. Его способность сливаться с другими и привлекать их силой своей харизмы — самое страшное в Убийце Клейкой Ленты.

— Я здесь не для воссоединения.

Я удивлена, что мой голос звучит спокойно, учитывая нервные эмоции, опускающиеся в низ моего живота.

— Тогда зачем ты здесь?

— Ты знаешь. Ты специально прислал мне эту запись.

— Это была последняя попытка привести тебя ко мне. И вот ты здесь.

— Почему ты не отправил ее раньше? Почему сейчас?

— Потому что ты упряма. В этом отношении ты похожа на меня. У нас общая ДНК, Клэр — я знаю, как нажимать на твои кнопки. Я думал, что интервью и внимания ПРЕССЫ будет достаточно, чтобы заставить тебя сдаться, но ты больше не тот шестнадцатилетний ребенок, ты сильнее.

Я не упускаю гордости в его голосе, когда он произносит последнее слово.

— Нет, спасибо.

Он смеется, звук долгий и немного безумный.

— Это все благодаря мне, Клэр. Я создал тебя, и ты смогла вырасти только потому, что восстала против своего создателя.

— Я сообщила правду. Я спасала людей.

— И как ты это почувствовала, моя маленькая муза?

Его юмор исчезает, когда он наклоняется ближе к столу, его пальцы переплетены, пока он пристально смотрит на меня расстроенными глазами, которые совпадают с моими по цвету.

— Поклонялись ли они у твоего алтаря или кусали руку, которая их кормила? Они напали на тебя, прокляли твоё существование и в настоящее время замышляют твою гибель. Разве я не говорил тебе, что люди существуют только для того, чтобы их использовали?

— Я не ты.

Слова застревают у меня в горле, прежде чем они выходят.

— Ты, как я во многих отношениях. Вот почему ты сдала меня, Клэр. Ты сделала это, потому что боялась, что станешь такой же, и такая свобода пугала тебя. Это все еще пугает тебя. Признай это, мы одно целое, моя маленькая муза. Мы всегда были.

Мои пальцы дрожат, и я сжимаю их вместе на коленях.

— Я не сделала ничего плохого. Ты сделал. Так что не смей ставить меня в одну категорию с тобой.

— Но мы одинаковы. Вот почему ты здесь. Ты всегда должна была прийти ко мне и извиниться за ошибочное суждение, которое ты допустила, сдав меня.

— Единственная причина, по которой я пришла сюда, это запись последних мгновений Алисии. Ты сказал, что кто-то пытался заставить ее поверить, что она сумасшедшая. Кто это был?

— Ах, это. Это тот же человек, который прислал нам записи сообщений Алисии. Они также знали о моей привязанности к Бриджит и Алисии. Видишь ли, когда я впервые встретил твою мать, я... экспериментировал, но что бы я ни делал, это всегда терпело неудачу. Бриджит приехала в Йоркшир на фестиваль и сидела одна в пабе. В тот момент, когда я увидел ее, мне показалось, что я нашел цель, вдохновение, красоту и безумие. Она была музой, которую я так долго искал.

Я планировал задушить ее после того, как трахнул ее той ночью, но не смог. Свет в ее глазах заставлял меня идти, идти и... идти. Мы провели выходные вместе, а потом она вернулась к своему мужу. Я следил за ней издалека, и в Лондоне она была совсем другой — почти скучной. Она была совсем не похожа на ту женщину, отбросившая все свои запреты и показавшая свое истинное лицо на этом фестивале. Тем не менее, она действительно вдохновляла меня, и за это я сохранил ей жизнь.

Моя одержимость ею перешла к женщинам, которые были похожи на нее, и, скажем так, она подозревала это. Когда она родила тебя, она бросила тебя у моего порога и исчезла в ночи. Я был так занят с тобой, что не часто навещал ее. Тогда Алисия приехала за тобой по собственной воле. Она была точной копией Бриджит, поэтому, когда твоя мама покончила с собой, я обратился к Алисии за вдохновением. Она стала моей новой музой, и я предполагаю, что тот, кто отравил ее, знал об этом факте.

Мои губы дрожат, и я сжимаю их в линию, переваривая его слова и слыша подтверждение того, что он монстр своими собственными словами.

— Кто это? — спросил я.

— У меня есть теории.

— Кто?

— Почему ты хочешь знать, моя маленькая муза? Ты подозреваешь, что сейчас они охотятся за тобой?

— Я хочу справедливости для Алисии. — мое сердце замирает, когда я бормочу: — Это Джонатан?

Часть меня уже начала оплакивать тот факт, что это мог быть Джонатан. В конце концов, Алисия назвала его по имени, и он заставил меня почувствовать себя сумасшедшей, когда я упомянула о флешках. Он мог бы легко подкупить Пола, консьержа, чтобы тот солгал и сказал, что не получал никаких посылок.

Если он каким-либо образом обидел Алисию, я не смогу его простить. Меня не волнует, что она это сделала. Я не она, и в глубине души я всегда буду ненавидеть его.

Это уничтожит меня в процессе, но я больше никогда не смогу доверять ему.

— Джонатан. — папа приподнимает бровь. — Что в нем такого, из-за чего вы обе запутались? Я воспитывал тебя не для того, чтобы ты забирала объедки других людей, Клэр.

— Это он? — я настаиваю.

— Сначала извинись, и я, возможно, подумаю о том, чтобы простить тебя и рассказать тебе.

— Что?

— Ты слышала меня. Скажи, что тебе жаль, что ты сдала меня. Что тебе жаль, что ты, блядь, предала меня.

— Я не предавала тебя, папа. Ты предал меня. Ты нарисовал мир для меня, а потом сделал его полностью черным. Ты стал моим героем только для того, чтобы выбить ковер у меня из-под ног. Мир рухнул у меня перед глазами в тот момент, когда я увидела, как ты с полным безразличием тащишь труп. Мне было шестнадцать, отец! Чертовы шестнадцать. Я еще даже не жила, а ты убил меня. Я еще не успела вздохнуть, а ты уже душил меня. Последние одиннадцать лет я провела, хватая ртом воздух и находя дым. В тот момент, когда я начинаю собирать свои кусочки воедино, воспоминание о тебе снова разбрасывает их на части. Так что не смей сидеть здесь и говорить, что я предала тебя. Ты предал меня. Ты был моим миром, но ты метафорически похоронил меня заживо в этой восьмой могиле. Я наконец-то выкапываю себе выход, и не позволю тебе снова толкнуть меня в эту дыру.

Слезы пропитывают мои щеки к тому времени, как я заканчиваю, но это не грустные или слабые слезы. Это злые слезы. Слезы несправедливости. Потому что я наконец-то смогла сказать ему, что я думаю, что я всегда думала.

Причина, по которой я чувствовала себя такой виноватой перед этими жертвами, заключалась в том, что, хотя я ненавидела его за то, что он сделал, я не могла перестать считать его своим отцом. Маленькая девочка во мне все еще любила его. Она все еще видела в нем отца, который подобрал ее после того, как мать бросила ее, и воспитал так, будто его мир вращался вокруг нее.

Но он запятнал этот мир. Он разбил его вдребезги.

Может, именно поэтому шестнадцатилетняя я думала, что мне нужно принимать удары. Она даже думала, что быть зарезанной это карма за то, что я не могла ненавидеть своего отца так сильно, как следовало бы. За то, что втайне все еще любила его. За то, что втайне скучала по нему.

Мне нужно было смириться с тем фактом, что нормально считать своего отца отцом, несмотря на то, что он монстр. Мне просто нужно отойти от тех воспоминаний, когда я считала его своим миром.

Он не мой мир.

Он просто монстр, который не заслуживает уважения.

Отец остается неподвижным. Выражение его лица не меняется, но челюсть сжимается.

— Ты ничего не получишь от меня, если не извинишься, Клэр.

— Я никогда не стану извиняться за то, что сдала тебя, папа. Это было лучшее решение, которое я приняла в своей жизни, даже если оно перевернуло все с ног на голову. — я встаю, потому что бесполезно пытаться вытянуть из него информацию.

Он прав. Мы слишком упрямы, и он ничего мне не даст, если я не выполню его условие.

— Они охотятся за тобой только потому, что ты теперь моя муза, Клэр. Они охотятся за мной, а не за тобой.

— Тогда я надеюсь, что они поймают тебя. — слеза скатывается по моей щеке, когда я смотрю ему в глаза, которые идентичны моим, и, в некотором смысле, мне кажется, что я прощаюсь с маленькой девочкой, которую я всегда видела в этих глазах. Ко мне из прошлого. — Это наше официальное прощание, папа. Я никогда больше не навещу тебя. Если ты все еще хочешь продолжить процесс условно-досрочного освобождения, я снова встану и скажу им, что ты заслуживаешь каждой секунды, проведенной в тюрьме.

Я бросаю последний взгляд на его лицо, на нахмуренные брови, золотистую бороду и волосы и, наконец, огорчаю своего отца.

Когда я выхожу из здания, я глубоко вдыхаю воздух.

Настоящий воздух.

Реальный воздух.

Ощущение того, что я жива, ударяет меня прямо в грудь, и оно такое сильное, что приходится на секунду прислониться к стене.

Я наконец-то жива.

Наконец-то дышу.

Я наконец-то выбралась из этой могилы. В прямом и переносном смысле.

— С вами все в порядке, мисс? — один из моих охранников хватает меня за локоть.

Я выпрямляюсь, прочищая горло.

— Я идеальном порядке. Спасибо.

— Мистер Кинг звонил без остановки, — говорит он, ведя меня к ожидающей машине.

Конечно, он звонил.

Оказавшись на заднем сиденье, я проверяю свой телефон, и, конечно же, там дюжина пропущенных звонков и электронных писем.

От: Джонатан Кинг

Кому: Аврора Харпер

Тема: Ответь На Гребаный Звонок,

Обратись к теме. Не заставляй меня искать тебя из чертового Оксфорда.

Потом еще одно письмо.

От: Джонатан Кинг

Кому: Аврора Харпер

Тема: Я Уже В Пути

Тебе лучше быть готовой к тому, что твоя задница покраснеет.

Я выключаю телефон. Папа не отрицал, что Джонатан мог быть тем, кто стоял за отравлением Алисии. Если это так, то все будет ужасно.

— Мисс. — охранник протягивает мне свой телефон с умоляющим выражением лица. — Пожалуйста, ответьте, или он уволит нас всех.

Гребаный тиран.

Я нажимаю на зеленую кнопку.

— Если ты не передашь ей проклятый телефон прямо сейчас, считай, что твое будущее разрушено.

Мое сердце учащается при звуке его голоса, и я хочу убить это сердце. Я хочу похоронить это вместе с Алисией, чтобы оно никогда больше не билось.

— Я еду домой, — говорю я мягким голосом, который я даже не узнаю. — И перестань угрожать людям. — я вешаю трубку, прежде чем он успевает что-нибудь сказать.

К тому времени, как мы добираемся до дома, Джонатан еще несколько раз звонил на телефоны охранников, но я взяла и отключила.

— Скажите ему, что это сделала я, — говорю я мужчинам, выходя из машины и направляясь в дом.

Они кивают, но выражение их лиц остается неуверенным.

Мои шаги длинные и уверенные. Джонатану лучше быть готовым к тому аду, который я ему устрою, как только он войдет в дверь. Он расскажет мне все, и ему лучше быть убедительным, потому что я сегодня не в настроении шутить.

В моем боковом зрении мелькает тень, и я замираю. Скрежещущий звук моих каблуков эхом отдается в тишине.

О, нет.

Нет, нет, нет.

Я бегу ко входу. Люди из службы безопасности там, и...

Тело ударяет меня сзади, и мы оба падаем на землю. Я кричу, бьюсь и царапаюсь на них. Рука закрывает мне рот сзади, заглушая любой звук, который я должна издать.

Мне удается перевернуться на спину и вцепиться в маску, закрывающую его лицо. Я снимаю ее, мои ногти впиваются в его волосы, затем я замираю. Татуировка дракона. Как получилось, что я не видела этого раньше?

— Ты, — слово срывается с меня шепотом.

Новая энергия пронизывает меня, и я бью его в промежность. Он вопит, и я использую этот шанс, чтобы вскочить на ноги. Адреналин напрягает мои мышцы, и я собираюсь снова бежать, когда что-то покалывает мой затылок.

Я падаю в руку тени, глаза закатываются к затылку.

— Д-Джонатан... — я хнычу, когда мир становится черным.

Глава 30

Джонатан

— Блядь!

Я крепко сжимаю телефон, когда мой охранник вешает трубку. Я готов поспорить, что это снова Аврора, а не он. У нее такое проклятое поведение, сводящееся меня с ума.

Но ей нечего было делать в гостях у ублюдка Максима. Если он скажет ей что-нибудь, что ухудшит ее душевное состояние, я убью его в камере.

— Быстрее, Мозес.

Мой водитель ускоряется, не заботясь о том, получим ли мы в процессе несколько штрафов. Пока я добираюсь до Авроры, все остальное не имеет значения.

Я снова пытаюсь позвонить своей охране. На этот раз трубку поднимает Арнольд. Наконец-то, блядь.

— Где она? — спрашиваю я.

— Она только что вошла в дом, сэр.

— Не выпускайте ее. Меня не волнует, даже если вам придется приковать ее цепью к гребаному дереву.

— Да, сэр.

— Но не причиняйте ей вреда. Оставьте царапину на ее коже, и я отрежу вам всем яйца.

— Да, сэр.

Я вешаю трубку, облегченно вздыхая. Иногда я не знаю, что происходит в голове этой женщины. Не имеет значения, насколько покорной она становится под моей рукой или в постели. Вне этого она тигрица, готовая разорвать мир на части — включая меня.

Может, именно это делало задачу укрощения ее еще более захватывающей. Чувство полного контроля и силы, которое я получаю от обладания ею, это то, чего я никогда раньше не испытывал.

Даже чувства, которые я испытываю к этой женщине, совершенно отличаются от того, что я знаю. Это то странное ощущение, которое подкрадывается к тебе, а затем полностью овладевает тобой.

Вопреки тому, что все думают, я действительно чувствую. Я по-своему любил своих родителей и брата. Эйдена и Леви тоже. Но все они — семья, это люди, носящие фамилию Кинг и мою кровь.

Аврора другая.

Это даже не чувство долга и взаимопонимания, как это было с Алисией. С Авророй нет никакого чертового взаимопонимания. Она делает то, что подсказывает ей ее разум, и проверяет мой контроль на каждом шагу.

И все же она единственная женщина, которая достойна быть королевой моей империи.

С Авророй это... принадлежность. Да, я верю, что это правильное слово. Она первый человек, который заговорил с моей душой без слов. Что чертовски странно, так как я всегда думал, что мне этого не хватает — души, то есть.

Сначала я не понимал, как она раскрыла эту часть меня, но чем больше времени я провожу с ней, тем больше убеждаюсь, что она медленно, но верно становится неотъемлемой частью моей жизни.

Мысль о том, чтобы жить дальше без нее, пробивает дыру в моей ранее непроницаемой груди.

Вот почему ее предложение покончить с этим в соответствии с соглашением взбесило меня до чертиков. Это все еще вызывает у меня ни с чем не сравнимую ярость.

Я ни за что на хрен не отпущу ее или, что еще хуже, буду стоять рядом и смотреть, как она движется дальше. Я убью всех до последнего ублюдка, прежде чем это произойдет.

Машина подъезжает к особняку, и я глубоко вздыхаю.

Будет ли конфронтация с ней легкой? Наверное, нет, но в том-то и дело, что Аврора, я готов к ее истерикам, провокациям и всему, что между ними.

Черт, я даже сейчас стремлюсь к ним.

Мой телефон вибрирует в руке, и я ожидаю, что это будет один из охранников, который скажет мне, что она пытается уйти — или что она уже ушла.

Я буду преследовать ее на край света, если придется.

Неизвестный номер, который мигает на моем экране, заставляет меня задуматься.

Я отвечаю своим резким тоном:

— Джонатан Кинг.

— Кайл Хантер.

— Верно, Кайл. Ты выяснил личность нападавшего?

— Я сделал больше, чем это, и я уже в пути. Дай мне доступ внутрь.

Его холодный голос с легкостью проникает в телефон.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Он не только живет под твоей крышей, но и его игра намного серьезнее, чем ты думаешь.

Я перестаю дышать, когда Кайл продолжает говорить. Имя, которое он произносит, даты и произошедшие события — все это взаимосвязано. Но не его слова заставляют меня выскочить из машины до того, как она должным образом остановится.

Это женщина внутри.

Жизнь Авроры в опасности.

Глава 31

Аврора

Голоса доносятся до меня, будто я нахожусь на дне моря, а они где-то на поверхности. Искаженный, далекий и едва слышный.

Мой язык прилипает к небу пересохшего рта, и требуется значительное количество энергии, чтобы сглотнуть.

Мои зрачки двигаются за веками, но я ничего не вижу… Я не думаю. Словно я снова в той могиле. Мой бок вспорот, из меня льется кровь, и я не могу приподняться, чтобы выйти.

Слезы собираются в уголках глаз. Нет. Я больше не та шестнадцатилетняя девочка. Я попрощалась со своим кошмаром. Я оплакивала его.

Медленно, слишком медленно мои глаза открываются. Стены вращаются, и я вот-вот упаду.

Только... я не падаю.

Я привязана к стулу толстыми веревками вокруг туловища, а другие напрягают мои руки за спиной.

Дважды моргнув, я начинаю осматриваться. Стойка, чистый белый пол, стол посередине.

Кухня. Я дома на кухне.

Мои глаза расширяются, когда я вижу мужчину за камерой на штативе. Человек, у которого маска спадает с шеи. Царапины, которые я оставила ранее, пересекают его лицо по диагонали.

Человек, который ударил меня ножом одиннадцать лет назад и напал на меня несколько недель назад.

Том.

Причина, по которой я не обратила внимания на татуировку дракона, заключается в том, что у него теперь есть волосы. Тогда он был лысым — я имею в виду, одиннадцать лет назад.

Несмотря на привкус кислоты и страх в горле, я стою на своем. Не сомневаюсь, что он планирует причинить мне боль, и эта камера, вероятно, является способом записать это.

Дерьмо.

Блядь.

Во время моего пребывания в доме Джонатана я думала, что он молчит, потому что это часть его личности. Он действительно полюбил меня за свою добрую натуру, но я понятия не имела, что он замышлял мою кончину.

Но он не был тем, кто накачал меня наркотиками ранее... верно? Я поцарапала его и побежала... Потом меня каким-то образом укололи иглой, и я упала обратно в его объятия.

Там был кто-то еще.

— Принцесса наконец-то проснулась.

Я вздрагиваю от голоса, доносящегося справа от меня. Мои глаза чуть не вылезают из орбит, когда она присоединяется к Тому.

— М-Марго?

— Да, мисс? — ее тон ровный, ее зеленые глаза холодны, как камень.

— Н-но как? Почему? — я перевожу взгляд с нее на Тома. — Он был тем, кто напал на меня.

— С моей помощью. — ее ирландский акцент становится более заметным. — Что касается причины, может, вам следовало спросить своего отца во время сегодняшнего визита.

— В-вы член семьи жертвы?

Мне трудно говорить, и это не из-за того, кто стоит передо мной. Мой язык отяжелел, как и мои конечности — вероятно, из-за наркотиков.

— Первая жертва, — говорит Марго. — Которую забыли, потому что ее не задушили и не похоронили в могиле. Моя сестра Меган была первой жертвой Убийцы Клейкой Ленты, но это произошло более двадцати лет назад. Ее похитили, но так как у нее были проблемы с наркотиками, полиция классифицировала ее как сбежавшую. Твой отец сделал так, чтобы ее смерть выглядела как передозировка, и бросил ее под грязным мостом. Он так и не признался в этом убийстве, и когда Шелби, тогдашний парень моей сестры, несколько лет назад попал в тюрьму, он спросил его, были ли какие-нибудь женщины, о которых он никогда не упоминал. Максим ответил, что никогда не говорил о тех, кто был до того, как появилась его муза. Это забывалось, просто практика, как он их называл. То, что произошло после того, как он встретил Бриджит и Алисию, были его настоящими шедеврами. Он даже не помнил ее имени. Моя сестра и единственная семья были для него никем. Он назвал ее практикой! — голос Марго повышается в конце, прежде чем она делает вдох и сглаживает его. — Поэтому мы с Томом решили заставить его заплатить наилучшим из известных нам способов. Том мой племянник, и я вырастила его после смерти Меган, когда ему было всего десять. Мы уже выследили Максима до того, как вы его сдали. Мы изучили его манеры и его одержимость своими милыми маленькими музами. Бриджит уже покончила с собой в то время, поэтому мы уделили особое внимание вам и Алисии. Мы собирались заставить его страдать, и убить его было бы недостаточно. Ему пришлось потерять двух самых дорогих для него людей.

Я задыхаюсь, когда кусочки головоломки встают на свои места.

— В-вы... отравили Алисию?

— Ее разум все равно был хрупким. Подсунуть ей что-то здесь и еще что-то было проще простого. В мгновение ока все, включая Джонатана и Эйдена, поверили, что она сходит с ума. Эта сука даже подумала, что Джонатан отравляет ее, так как она решила быть умной и проверить чай, который он ей принес. Она никогда не подозревала меня или то, как я заставил ее думать, что она теряет счет всему. Ее галлюцинации были в основном вызваны тщательно продуманными заговорами, которые мы с Томом придумывали на протяжении многих лет. Мы записали шепчущие голоса и заставили ее думать, что она что-то слышит. Потерянная книга здесь, пропущенный предмет там, и она начала разговаривать сама с собой, чтобы оставаться в здравом уме. Что, конечно, только сделало ее еще более безумной. Это была ее плата за то, что она была добровольной музой Максима.

Злые слезы наполняют мои глаза при мысли о том, через что прошла Алисия. Должно быть, то же самое они сделали и со мной. Те голоса, которые я услышала на следующее утро после того, как подумала, что страдаю галлюцинациями, были делом ее рук и рук Тома. Эти монстры заставили мою сестру поверить, что она сумасшедшая.

— Она сделала это, чтобы защитить меня.

— Скукота. И что в тебе такого особенного, Кларисса? Помимо того факта, что ты последняя щель в броне Максима? Я признаю, что тебя не так легко сломить, как Алисию. Шелби заплатил консьержу твоего предыдущего здания, чтобы он закрывал глаза на все посылки, которые мы отправляли, но ты все равно не сдавалась.

Черт. Шелби. Я должна была догадаться, что в этом замкнутом старике, который раньше жил по соседству со мной, было что-то не так.

— Почему ты не убил меня одиннадцать лет назад? — я пристально смотрю на Тома. — Она тоже должна отвечать за тебя?

— Ты недостаточно страдала, — говорит он монотонным голосом.

Наверное, это первый раз, когда я слышу, как он говорит, и его тон такой же тихий, как и его молчание.

— Кроме того, без обид, но ты не важна. Роль, которую ты играешь в жизни Максима, такова. — Марго щелкает камерой. — Мы собираемся записать, как Том убивает тебя. Это будет в прямом эфире, и инсайдер покажет отснятый материал Максиму. Как только он потеряет свою последнюю музу, это станет его падением и лучшей местью, которую Меган могла бы получить.

Несмотря на тяжесть в голове и на моем языке, я встречаю их взгляды.

— Мне жаль, что ты потерял сестру и мать, но это не дает вам права винить в этом меня. Я тоже жертва. Я сдала его, хотя он был всем, что у меня было.

— Заткнись. — Том подходит ко мне в несколько шагов и ударяет меня так сильно, что я качаюсь на стуле. — Она была моим миром. Он забрал ее, и я заберу тебя.

— Используй нож, Том.

Марго указывает на сверкающее лезвие на прилавке, и он берет его. Мой подбородок дрожит, и я начинаю видеть финал, но не опускаю взгляда.

Я не сделала ничего плохого.

Но когда он подносит нож к моему горлу, дрожь пробегает у меня по спине. Сожаления выходят на первый план в сознании. Большинство из них о том, как я на самом деле не жила, и теперь, когда я готова к этому, это будет отнято.

Это о том, что я не могу попрощаться с Лей, ее семьей и моей семьей. Потому что, в некотором смысле, Эйден, Леви, Эльза и Астрид вошли в мою жизнь и стали моей семьей.

Но больше всего, подумала я, это касается Джонатана.

Я сожалею, что не сказала тех слов, которые я так долго испытывала, но отрицала или думала, что я больше не достойна этого чувства.

Мне нужно закрыть глаза, но я этого не делаю. Я собираюсь умереть с высоко поднятым подбородком.

Слеза скатывается по моей щеке, когда я понимаю, что все закончилось еще до того, как началось.

На это ушло одиннадцать лет, но наконец-то все закончилось.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь покориться своей судьбе, дверь распахивается.

Глава 32

Аврора

Джонатан здесь.

В тот момент, когда мой взгляд падает на него, внезапное желание заплакать накатывает на меня из ниоткуда.

До сих пор я не знала, как сильно мне нужно было увидеть его в мои последние минуты.

Его высокая фигура почти загораживает вход, когда он хрипло дышит, и, как и тогда, когда я была ребенком, он выглядит точь-в-точь как бог.

Только теперь я его не боюсь. Боялась ли я его тогда вообще?

Забытое воспоминание ударяет меня прямо в грудь.

Моя маленькая ручка тянет Алисию за пышное свадебное платье. Она улыбается мне сверху вниз, ее темные глаза почти закрываются от этого движения.

— Тебе не нужно прятаться от Джонатана, Клэр. Теперь он член семьи.

— Семья?

— Да.

— Потому что ты выходишь за него замуж?

Она кивает.

Я еще немного натягиваю на нее платье, что является нашим тайным сигналом для нее спуститься до моего уровня.

Алисия такая высокая, а я едва достаю ей до бедер. Она говорит, что однажды я вырасту и стану такой же высокой, как она, но этого явно не происходит.

Она наклоняется и наклоняет ко мне ухо, чтобы я могла прошептать:

— Когда я вырасту, могу я тоже выйти за него замуж?

Она смеется, звук заставляет Джонатана уставиться на нас, и я снова прячусь за Алисией, мои щеки пылают.

Моя сестра ерошит мне волосы и шепчет в ответ:

— Если меня здесь не будет, у тебя есть мое разрешение.

Я возвращаюсь в настоящее со слезами, повисшими на ресницах. О, Боже. Не могу поверить, что спросила об этом Алисию. Джонатан прав, называя меня дикаркой.

Мой пристальный взгляд следует за ним, когда он медленно приближается к сцене, его внимание приковано к ножу, который Том приставляет к моему горлу.

Он мог бы появиться, но уже слишком поздно. Марго и Тому наплевать на последствия своих действий. Вот что происходит, когда ты живешь только ради мести. Это становится началом и концом. Все остальное — побочный эффект, включая их собственную жизнь.

Им все равно, умрут ли они в конце этого.

— Отпусти ее. — голос Джонатана ясен, тверд и не оставляет места для переговоров.

Марго стоит перед ним.

— Это не имеет к вам никакого отношения, мистер Кинг. Уходите, и мы не причиним вам вреда.

Охранники Джонатана следуют за ним, их высокие, широкие фигуры заполняют вход. У некоторых из них есть оружие, но они ничего не изменят в моей судьбе, учитывая, что нож Тома уже перерезает мне горло.

Горячая жидкость стекает по моей шее.

Лицо Джонатана превращается в гранит, когда его бурные глаза останавливаются на Томе.

— Ты сейчас умрешь.

— Не перед ней. — голос Тома так же невыразителен, как и его лицо.

Как будто он потерял способность чувствовать, когда был молод.

— Иди, — шепчу я едва слышным голосом Джонатану. — Ты нужен Эйдену и Леви.

— Замолчи, Аврора.

— Мне повезло, что я снова нашла тебя — или ты нашел меня. Т-ты придал моей жизни другой смысл и научил меня, как подняться над собой, и я так благодарна за это, Джонатан.

— Перестань прощаться, — огрызается он.

— Старайся почаще хвалить парней. Они этого не показывают, но им нравится твоё одобрение. Постарайся простить Итана. Знаю, что ты нуждаешься в его дружбе так же сильно, как он нуждается в твоей. Позаботься о Лейле и скажи ей, что я люблю ее, и мне так повезло, что я нашла ее. — мой голос прерывается в конце, когда слезы неудержимо текут по моим щекам.

Кровь пропитывает подол моего пиджака, и я пытаюсь не обращать внимания на то, как меня все трясет. Как крошечные разряды страха, словно колючие провода, обвивают мое сердце.

Какими бы смелыми ни были мои слова, я не хочу умирать.

Я боролась со смертью одиннадцать чертовых лет. Почему это побеждает сейчас, когда я так близка к своей победе?

Джонатан подходит ко мне, его челюсть сжимается под щетиной. Том крепче сжимает нож, и Джонатан замирает на месте, его губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты не умрешь, — говорит он с такой убежденностью, что я почти верю ему.

Я почти думаю, что встану с этого стула и снова смогу его обнять. Я смогу сказать ему то, чего не могла все это время.

— Вы увидите, как она умрет. — Марго смеряет его надменным взглядом. — Совсем как Максим.

— Мои люди уже на пути к Шелби. — Джонатан переводит взгляд с Марго на Тома. — Если ты не уберешь этот нож прямо сейчас, я без колебаний убью твоего отца, Том. Так что это будет?

— Он в тюрьме, — говорит Том. — Он прикончит Максима после того, как Аврора умрет.

— Я все равно доведу дело до конца.

Поза Джонатана спокойна, несмотря на напряжение в плечах. Я не знаю, как он остается таким спокойным при таких обстоятельствах. Я на грани нервного срыва.

— Небольшая цена, — улыбается Марго. — Вы думаете, смерть пугает нас?

— Тогда вы не оставляете мне выбора.

Джонатан отходит в сторону, и часть меня рада, что он ставит свою жизнь на первое место. От него зависит жизнь его семьи и многих людей.

Я игнорирую горький привкус, застрявший в задней части горла, и пытаюсь собраться с мыслями, проносящимися в моей голове.

— Джонатан... — бормочу я. — Я лю... — мой слова обрываются, когда что-то пробивает кухонное окно.

Нож, который до этого был приставлен к моему горлу, падает мне на колени, и тело позади меня исчезает. Раздается громкий глухой удар, и Марго вскрикивает, призрачный звук эхом разносится в пространстве.

Мои глаза расширяются, когда я вижу Тома, лежащего на полу, его глаза смотрят на меня — или, скорее, в никуда. В середине его лба зияет дыра.

Марго падает перед ним на колени, рыдает и зовет его по имени. Ответа не следует. Никакого движения.

Черт возьми. Я думаю, что меня сейчас вырвет.

В окне появляется тень, и я вздрагиваю на стуле, веревки натягиваются вокруг кожи. По какой-то нелогичной причине я думаю, что тень Тома вернулась в виде призрака и что он закончит то, что начал. Непрерывные всплески адреналина, кажется, вытягивают энергию из моей жизненной сущности.

Тень медленно появляется в поле зрения. Он одет в элегантные брюки и темно-синюю рубашку, которая соответствует гипнотическому цвету его глаз. Остальная часть его лица закрыта маской. Он кивает Джонатану, который кивает в ответ. Человек в маске подмигивает мне, под его глазами появляются морщинки от смеха, когда он смотрит на труп Тома, и с этими словами он исчезает.

Он просто убил Тома и улыбнулся по этому поводу?

Я все еще сосредоточена на окне, когда сильные руки перерезают веревки с помощью ножа. Мое сердце трепещет и воспаряет к жизни, когда Джонатан опускается передо мной на колени, его взгляд тверд и сосредоточен.

Он проводит пальцами по ране на моей шее, и они покрываются кровью.

— Блядь!

— Я в порядке.

— Но не я. Черт, Аврора. Что бы я делал, если бы с тобой что-то случилось?

В тот момент, когда я освобождаюсь от своих пут, я обнимаю его дрожащими руками за шею. Мой первый вдох его древесного аромата вызывает свежие слезы на первый план, но на этот раз это слезы счастья. Благодарные слезы.

— Спасибо.

Джонатан целует меня в лоб и щеки, затем касается своими губами моих в коротком, душераздирающем поцелуе. С каждым прикосновением его губ к моей коже, он будто возвращает меня к жизни, которую у меня чуть не украли.

Он несет меня на руках, и я не протестую, так как мои ноги все равно не смогли бы меня удержать. Я прижимаюсь всем телом к его объятиям так легко, словно мне всегда суждено было быть рядом.

И я рядом.

У меня нет никаких сомнений в том, что я всегда была рядом.

Охрана Джонатана отрывает Марго от трупа Тома. Я не хочу смотреть на него или на его пустой взгляд.

— Т-Том! — рыдает Марго. — Вернись, милый. Ты не можешь уйти.

Все еще неся меня на руках, Джонатан останавливается перед ней и смеряет ее одним из своих вызывающих гнев взглядов. Взгляд бога, готового уничтожить все на своем пути.

— Ты воспитала его на бесполезной мести и в конце концов убила его, Марго. Ты будешь гнить в тюрьме всю оставшуюся жизнь, думая об этом. Ты пожалеешь о том, что родилась в ту же секунду. Теперь это моя месть.

Он не дожидается ее ответа, когда выходит из кухни, ее болезненные рыдания и вопли следуют за нами, как стрелы.

Мои глаза едва могут оставаться открытыми, и в голове что-то не так. В любом случае, что они мне вкололи?

Я думала, что тяжесть в моей голове ослабнет после того, как меня освободят от веревок, но становится все хуже.

— Д-Джонатан... Я... н-не очень хорошо себя чувствую...

— Аврора. — его голос становится глухим и далеким. — Аврора!

Моя хватка на его рубашке ослабевает, когда моя голова откидывается назад, и все вокруг становится черным.

Глава 33

Аврора

Жизнь уже никогда не была прежней после той ночи.

Я думаю, что это само собой разумеющееся, учитывая, как «человек» Джонатана пристрелил Тома, будто он был мухой. Когда я спросила Джонатана, кто был снайпером, он сказал мне, что мне не о ком беспокоиться. Что-то подсказывает мне, что его типаж может быть даже хуже, чем монстр, с которым я провела свое детство.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы восстановить силы с помощью того количества пропофола, которое Марго и Том ввели мне.

Джонатан, будучи Джонатаном, поместил меня в частную клинику. Когда я сказала ему, что в этом нет необходимости, он посмотрел на меня таким взглядом, который говорил: «Ты не можешь спорить со мной, когда речь идет о твоем здоровье», — и в конце концов я промолчала.

Лейла пришла навестить меня, принесла мне кускус своей мамы и обняла меня до смерти. Я пошутила, сказав ей, что, может, мне следует чаще страдать, чтобы она обнимала меня. Это вызвало у меня резкие взгляды как от нее, так и от Джонатана.

Итан и Агнус тоже появились, и впервые Джонатан не выгнал Итана. Возможно, это как-то связано с тем, как я умоляла его не делать этого, но я верю, что это начало возобновления их дружбы. Я имела в виду это, когда сказала Итану, что помогу.

Эйден, Леви, Эльза и Астрид тоже навестили нас. Парни были шокированы участием Марго, учитывая, что они знали ее всю свою жизнь, но после разговора один на один с Джонатаном они, казалось, смирились с этим.

Мой племянник неохотно сказал, что рад, что я в безопасности, и под «неохотно» я имею в виду, что все сначала сказали это, а потом уставились на него, чтобы он последовал за ними.

Возможно, мы с Эйденом начали не с той ноги, но я верю в будущее. В конце концов, мы люди, которых Алисия любила больше всего. Я смонтировала клип с ее последними мгновениями и отправила ему ту часть, где она сказала, что так сильно его любит.

Глаза Эльзы наполнились слезами, когда он слушал и переслушивал эту часть. Думаю, что и он, и я нуждались в этом прощание от Алисии. Джонатан знал, каково было мнение моей сестры о нем перед ее смертью, в той части, где она думала, что он отравляет ее, и что она простила его. Я могла бы сказать, что ему не понравилось, что у нее имелись такие мысли о нем, но, с другой стороны, закрытие дало ему и Эйдену столь необходимый новый старт.

Они пересматривают свои отношения отца и сына, которых практически не существовало после смерти Алисии.

Маленькие обрезанные фрагменты — это единственное, что слышали Джонатан и Эйден — я бы никогда не позволила им прослушать весь ролик о ее смерти. Я похороню этот болезненный опыт между мной и Максимом.

В ту ночь Шелби напал на моего отца. Его спас в самую последнюю минуту охранник, и в настоящее время он находится в коме, из которой, возможно, никогда не выйдет.

Когда я узнала эту новость, я не горевала и не печалилась. Я также не почувствовала облегчения. Я уже оплакивала своего отца, так что останется ли он в живых или умрет, для меня не имеет большого значения.

Ирония судьбы в том, что он пытал людей, пока они медленно не умирали, и теперь с ним могут поступить так же. Он ни жив, ни мертв — просто плавает между ними.

Из-за этого дело об условно-досрочном освобождении было прекращено, и мне не пришлось предстать перед судом. Внимание средств массовой информации медленно угасло после нападения Максима. Семьи жертв, которые все эти годы жаждали справедливости, тоже перестали протестовать.

Я медленно, но верно возвращаюсь к своей жизни. Лейла и я, наконец, запустим наш новый продукт в следующем месяце, и до сих пор мы уделяем большое предстартовое внимание. Это также может иметь какое-то отношение ко всему вмешательству прессы.

Лейла говорит, что любая реклама это хорошая реклама, и будет справедливо, если мы используем дураков, преследовавших нас.

Сделав глубокий вдох, я держу коробку в руке и стучу в дверь кабинета Джонатана. Я не жду, прежде чем войти.

После смерти Тома и ареста Марго три недели назад мы вдвоем остались в доме. Харрис договаривается о приезде уборщиков, но они находятся под присмотром службы безопасности. Излишне говорить, что Джонатан больше никому не доверяет. Не то чтобы он когда-либо доверял в прошлом.

Он сидит за своим столом, сосредоточившись на ноутбуке. Я останавливаюсь и смотрю на то, как его рубашка закатана до локтей, обнажая сильные предплечья. На нем нет галстука, а верхние пуговицы рубашки расстегнуты, что намекает на его точеную грудь и грубую мужественность, которую он излучает, просто сидя за столом.

Сомневаюсь, что настанет день, когда я не остановлюсь и не посмотрю на него. Он владеет мной во всех отношениях — точно так же, как я владею им. И это лучший тип сопричастности, который я когда-либо испытывала.

Возможно, мы с Джонатаном и не начинали как в сказке, учитывая его поведение тирана, но я бы не пожелала другого начала. Если бы он не загнал меня в угол так, как он это сделал, если бы не погнался за мной после того, как я убежала, мы бы не оказались там, где мы есть сегодня.

В течение последних нескольких недель он обращался со мной как со своей королевой — купал меня, кормил и даже отвозил на работу, потому что он не доверяет ни одному другому «ублюдку». Ночью — и по утрам — он владеет моим телом во всех смыслах этого слова. Он доминирует и доставляет мне удовольствие. Он воспламеняет мою кожу каждым прикосновением, пока я не превращаюсь в законченную наркоманку.

Он поднимает голову, когда я обхожу стол и встаю перед ним. Он смотрит на свои часы.

— Ты здесь.

— Это проблема?

— Ты должна была вернуться через час, и я привезти отвезти тебя.

— Я могу вести машину сама.

— Нет.

— Перестань быть тираном.

Он приподнимает бровь.

— Тебе это во мне нравится.

— Нет, я не знаю.

Ладно, возможно, я и знаю, но он никогда этого не узнает.

— Дай мне свою руку.

Он не протестует, когда я снимаю с него часы, открываю коробку и достаю темно-серые, над которыми работала несколько месяцев. Наверное, у меня была идея сделать это с первого дня, как я переступила порог этого дома.

Его мужской дизайн и размер идеально подходят к запястью Джонатана, когда я пристегиваю его ремнем. Я с восхищением смотрю на свою работу, но потом понимаю, что не спрашивала его мнения.

— Он единственный в своем роде, так что лучше, чтобы он тебе понравился. Или притворись, — выпаливаю я. — Нет, не притворяйся. Тебе должно понравиться.

Он улыбается, его черты смягчаются от движения.

— Ты планируешь массовое производство?

— Нет, это специально сделано для тебя. Я имею в виду, я думала о тебе только тогда, когда работала над этими часами.

— Тогда я не сниму это никогда.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Значит ли это, что тебе нравится?

— Мне нравится все, что ты делаешь, но так как это специально для меня, давай скажем, что это твоя лучшая работа.

Я обнимаю его за шею, пальцы запутываются в его волосах, когда я оставляю поцелуй на его лбу.

— У меня тоже есть для тебя подарок.

Я отступаю от его слов.

— Какой подарок?

— Я полностью передал акции H&H обратно тебе и Лейле

Огромная ухмылка растягивается на моих губах.

— Ты сделал это?

Он кивает.

Ошеломляющая радость подавляется обреченным осознанием. Моя улыбка исчезает так же быстро, как и появилась.

В нашем соглашении говорилось, что он вернет акции только в конце шестимесячного периода.

Эти шесть месяцев почти закончились.

Понятия не имею, почему я думала, что это больше не имеет значения. Клянусь, это потому, что этот проказница Лейла укрепляет мои надежды. Две недели назад, когда я вернулась в свою квартиру, чтобы забрать кое-что из своих вещей, мы обнаружили, что Джонатан теперь владеет зданием. На самом деле, он купил недвижимость вскоре после начала нашего соглашения.

Тот факт, что он смог ворваться в мою квартиру в тот день, когда я упала в обморок, имел больше смысла. Потом Лейла сказала мне, что если он купил гребаное здание, в котором я живу, то у Джонатана есть долгосрочные планы на меня.

По-видимому, нет.

— И что теперь? — мои губы дрожат, когда я убираю руки с его шеи. — Это мой билет, чтобы уехать?

— Твой билет?

— Ну, разве ты не возвращаешь мне акции, чтобы я ушла?

— Это то, что ты думаешь?

— Разве не поэтому ты это сделал? — мой голос надломлен и обижен даже для собственных ушей.

Он хватает меня за талию и тянет так, что я оказываюсь сидящей на его твердых бедрах. Эта поза стала слишком знакомой. Мысль о том, что у меня никогда больше этого не будет, более болезненна, чем быть зарезанной.

Пальцы Джонатана впиваются в мою тазовую кость, нежные, но твердые.

— Все как раз наоборот.

— Наоборот?

— Я вернул тебе акции, чтобы ты не осталась только потому, что я держу их у тебя над головой.

Глубокий вдох вырывается из моих легких, когда его серые глаза держат меня в заложниках.

— Означает ли это, что ты даешь мне возможность выбрать, уйти мне или остаться?

Он резко кивает.

— Но если ты решишь уйти, я могу сыграть нечестно.

— А когда ты так не делал?

— Ты уже знаешь мои методы, так что выбирай с умом. Я дам тебе немного времени подумать.

— Мне не нужно время.

Он прищуривает глаза, пальцы сжимаются на моем бедре.

— Если ты в настроении, чтобы тебя преследовали, буду рад услужить.

Я наклоняюсь и шепчу ему на ухо:

— Я никуда не уйду.

— Нет?

— Я вроде как привыкла к тебе. Было бы странно завести другого соседа по комнате.

— Да?

— Да. Я люблю тебя, Джонатан.

Он улыбается, искренняя улыбка, которая освещает его серые глаза и угрожает остановить мое сердце.

— Ты любишь меня, да?

— Я люблю тебя. Я думала, что не способна любить после потери папы и Алисии, но ты так легко вырвал это из меня. Поначалу это было пугающе, но вскоре стало захватывающим. Я так рада, что встретила тебя — или, скорее, снова встретила тебя.

Его рука обхватывает мое горло, и мое дыхание прерывается, как каждый раз, когда он это делает.

— И я рад, что сохранил тебя, дикарка. Ты перевернула мой мир с ног на голову, и я наслаждаюсь каждой секундой этого. Я не только люблю тебя, я одержим всем, что связано с тобой, и проведу остаток своей жизни, доказывая, как много значит для меня твое присутствие.

— Джонатан... — мой голос срывается от обожания и безграничной страсти к этому мужчине.

Мой тиран. Моя любовь. Моя жизнь.

— Ты остаешься. Это окончательно.

— Я остаюсь. В конце концов, у меня есть разрешение Алисии.

— Алисии?

Я поднимаю подбородок.

— Это секрет между мной и моей сестрой.

— Увлекательно. — он качает головой. — Я знал, что ты была дикаркой с тех пор, как тебе исполнилось пять.

— С тех пор, как мне исполнилось пять? Я впервые встретила тебя, когда мне было семь.

— Ммм. Возможно.

— Джонатан. Что ты имеешь в виду?

Садистский блеск застилает его глаза.

— Секрет.

— Ты ужасен.

— Ты все еще любишь меня.

— Да.

— Скажи это.

— Я люблю тебя, Джонатан. — я вздыхаю. — Я так сильно тебя люблю.

Все еще хватая меня за горло, его губы находят мои в поцелуе, который решает мою судьбу.

Эпилог

Аврора

6 месяцев спустя

Знаете, когда вы думаете, что у вас есть все, и в глубине души возникает ноющее чувство, что, может быть, случится что-то неправильное и заберет все хорошее?

Я никогда не переставала думать об этой возможности после нападения. Даже после того, как отец впал в кому, забрав с собой большую часть моих детских воспоминаний.

Но с другой стороны, я научилась двигаться дальше.

Мои кошмары постепенно начали исчезать, и все это благодаря мужчине, который спит рядом со мной каждую ночь.

Джонатан прижимает меня к себе или над собой, и в тот момент, когда я теряюсь в его тепле, мир перестает существовать, включая ночные кошмары.

Мы отправляемся на долгие прогулки, и я вернулась к пешим прогулкам. Мне нравятся острые ощущения от восхождения и осознание того, что в конце путешествия я достигну вершины. Тот факт, что Джонатан присутствует на каждом шагу, дает мне ощущение силы, которую я бы не нашла никаким другим способом.

Вот почему я здесь сегодня. Год назад, если бы кто-нибудь сказал мне, что я буду одета в пышное белое платье и пойду навстречу мужчине, которого я когда-то считала богом, я бы восприняла это как очередную галлюцинацию.

Так вот, это далеко не так.

Все взгляды обращаются ко мне, когда музыка меняется. Мы на частном острове Джонатана на нашей свадьбе. Остров, который он назвал Авророй сразу после того, как сказал мне, что я остаюсь с ним, и это было окончательно.

Он может быть таким слабоумным, несмотря на свою тираническую натуру.

Для него это предложение было простым. Он надел кольцо мне на палец и сказал:

— Ты согласилась остаться, как ты думала, что это будет?

Не то чтобы я бы сказала «нет». С самого начала Джонатан никогда не был интрижкой. Он был прекрасной катастрофой, ожидающей своего часа, и я просто попала в нее. Потом я изменила его так же сильно, как он изменил меня.

Я оставила в нем свой след так же глубоко, как он оставил свой след во мне.

Итан ведет меня к алтарю, согласно моему предложению. Они с Джонатаном медленно восстанавливают свои отношения, поэтому, если мой тиран увидит, что я считаю Итана отцом — другом, — он ослабит бдительность. Это будет нелегко, но попытаться стоит.

Всех, кого я люблю и о ком забочусь, доставил сюда частный самолет Джонатана. Лейла сидит среди своих родителей и братьев со слезами на глазах. Эйден и Эльза переплетают пальцы, сидя в первом ряду.

Мы с Джонатаном отвезли их на могилу Алисии, как только обручились, чтобы в некотором смысле получить разрешение. Эйден сказал, что у Алисии не будет возражений, так что он тоже не возражал.

Леви и Астрид рядом с ними, ухмыляясь, и Леви продолжает подмигивать мне. Он может быть таким очаровательным, что, я думаю, очень хорошо.

Харрис, Мозес, Агнус и Джессика все здесь. Также некоторые из ближайших соратников Джонатана, такие как герцог Тристан Родс, Граф Эдрик Астор и премьер-министр Себастьян Куинс.

Однако я не слишком зацикливаюсь на гостях. Мое внимание привлекает мужчина, стоящий в конце прохода. Он одет в строгий черный смокинг, который соответствует цвету его уложенных волос и отражает тепло в его серых глазах. Он смотрит на меня с такой любовью, одержимостью и обожанием, что у меня сводит пальцы на ногах.

Как будто мир исчез, и мы единственные, кто в нем остался. Джонатан всегда так действует на меня. Но на этот раз все по-другому, будто наши жизни станут одной целой.

В тот момент, когда я останавливаюсь перед ним, он смотрит на Итана, который улыбается, вкладывая мою руку в руку Джонатана.

— Позаботься о ней, или тебе придется иметь дело со мной.

Я могу сказать, что Джонатан хочет порезать его, но он отпускает это, когда мои пальцы переплетаются с его. Огромное обручальное кольцо сверкает под послеполуденным солнцем.

Мы говорим «я согласен», «я согласна» в кругу нашей семьи и друзей, и я чувствую, что приняла лучшее решение в своей жизни, выбрав этого мужчину.

Моя любовь. Мой тиран. Мое все.

Он приподнимает вуаль, глаза темнеют от жара.

— Теперь вы официально моя, миссис Кинг.

— И вы мой, мистер Кинг.

Эпилог

Джонатан

3 года спустя

— Что ты говорила о выносливости, дикарка? — я хватаю Аврору за горло, пока она держится за мою руку. — Как насчет повторения?

— Я беру свои слова обратно, — пыхтит Аврора, подтягиваясь, чтобы заползти ко мне на колени.

Ее губы приоткрываются, когда я позволяю ей прижаться ко мне, пока мы сидим на теплом песке. Мы оба голые после того, как я трахнул ее на четвереньках, затем закинул ее ноги себе на плечи, моя рука обхватила ее горло, пока она не умоляла меня остановиться.

Это принесло ей еще несколько шлепков, прежде чем она кончила в третий раз.

Ее длинные ноги укладываются мне на колени, когда она целует вдоль линии моей ключицы, медленно поднимаясь, касаясь губами моей челюсти.

Теперь у нее появилась привычка целовать меня везде, где только возможно. Понятия не имею, зачем она это делает, но я не жалуюсь.

— Тебе обязательно всегда доказывать, что я неправа? — шепчет она мне на ухо, ее голос хриплый, а в воздухе витает запах секса.

Мне нравится отмечать ее как свою и чувствовать, как она пахнет мной. Это будет ее запах до конца наших жизней.

— Если ты снова назовёшь меня стариком, у меня возникнет искушение отомстить, и да, миссис Кинг, доказывать, что вы неправы, одно удовольствие.

— Эйден и Леви тоже называют тебя стариком.

— За моей спиной, потому что они трусы. — я приподнимаю ее подбородок. — Кроме того, мне не нужно им ничего доказывать.

— А со мной нужно?

— Абсолютно черт возьми. Все время.

Тихий смешок срывается с ее губ, когда голубизна ее глаз становится ярче до тысячи мегаватт.

— Ты никогда не изменишься.

— Это хорошо или плохо?

— И то, и другое. — она вздыхает, пряча голову в изгибе моей шеи. — Мне здесь нравится.

Это наше время простоя после долгих месяцев работы, и мы всегда приезжаем на остров для детоксикации. Мне пришлось выгнать Эйдена, потому что он планировал привести сюда Эльзу.

Аврора сказала, что мы могли бы устроить семейный праздник, но я с трудом терплю их всех во время еженедельных ужинов. Мне не нравится делить с ними Аврору, и с тех пор, как Эйден и Леви поняли это, они нарочно стали придурками.

Итан тоже, и я все еще тайно планирую его убийство. Не имеет значения, что мы снова возобновили нашу странную дружбу, превратившуюся в соперничество.

Мне никто не нравится в окрестностях Авроры. Даже Лейла играет с огнем, когда крадет у меня ее.

Я так долго ждал эту женщину, и теперь, когда я нашел ее, я не могу ее отпустить.

Не сейчас.

Никогда.

С тех пор как Эйден окончил университет, он все активнее участвует в работе компании. Харрису нравится уровень сложности, который он привносит в свою рабочую нагрузку, и сейчас они ладят больше, чем когда Эйден считал его моим приспешником.

Я немного ослабил хватку в пользу Эйдена. Ему еще предстоит пройти долгий путь, но он такой же, как я, когда был моложе, и я не сомневаюсь, что King Enterprises будет процветать под его правлением.

Кроме того, мне нужно больше свободного времени, чтобы проводить его со своей женой. Будь то бегство, подобное этому, или пеший поход, или даже обеды в ресторане Хуссейни.

Аврора проводит пальцами по моей груди, испуская тихий вздох, который проникает прямо под мою кожу и в то место, которое она вырезала для себя в моем сердце.

— Мы должны были позволить Эйдену и Эльзе присоединиться к нам.

— И позволить им испортить нам время? Нет.

— Они бы не испортили нам время. Кроме того, я скучаю по Эли.

Аврора так одержима мальчиком Эйдена, и он использует ее любовь к своему сыну в своих интересах, оставляя его у нас сторону всякий раз, когда хочет побыть наедине со своей женой.

Когда он решает привести сюда Эльзу, он звонит мне или Авроре и говорит:

— Эй, как насчет времени для внуков?

Не то чтобы я возражал. То, что я стал дедушкой, придало моей жизни новый смысл, и хотя Аврора не может иметь детей — и не будет, согласно ее решению, — она довольна воспитанием Эйдена и Леви.

В ту ночь, когда родился Эли, Аврора отвела меня в шкаф в больнице и сказала, что тот факт, что я стал дедушкой, «заводит», повозилась с моим ремнем и не остановилась, пока я не оказался внутри нее. Мне пришлось зажать ей рот рукой, заглушая ее крики.

— Мы можем взять с собой Илая, но не его родителей.

Она смеется.

— У меня есть идеальный подарок для него.

— Что насчет меня?

— Ты ревнуешь к малышу, Джонатан?

— Мне не нравится, когда меня оставляют в стороне.

— Ты мой мир. — она запечатлевает поцелуй на моих губах. — Как ты можешь оставаться в стороне от этого?

— А ты мой мир.

Я поднимаю ее, и она визжит, держась за меня изо всех сил, пока я несу ее к океану.

Время доказать мои слова.

Конец

Переводы книг Рины Кент можно скачать здесь https://vk.com/neviofal