Сара Ней Правила качка Серия: Скандальные фавориты - 2

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Переводчики: Светлана П

Редактор: Аня М

Вычитка и оформление: viki_k_n

Переведено для группы: https://vk.com/bellaurora_pepperwinters

+18

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

ГЛАВА 1

ПЕРВАЯ ПЯТНИЦА

Пятница, когда я думаю, что она слово на букву «К» (и я не имею в виду «Красавица»).

Тэдди

— Фермер Тэд, можешь сделать мне макияж?

Ненавижу, когда моя подруга и соседка по комнате, Марайя, называет меня Фермером Тэдом; она делает это, когда пытается привлечь мое внимание, и это всегда срабатывает.

Но это не значит, что мне должно нравиться.

— Да, конечно.

Конечно, могу — я всегда так делаю.

Я откладываю на стойку кисточку для тонального крема, которую держу между пальцами, и вместо того, чтобы подправить свой цвет лица, достаю тональный крем, который соответствует тону кожи Марайи. Ее кожа загорелая, благодаря искусственному загару, поэтому мне необходимо что-то более темное, и я вытаскиваю пудреницу бронзера из своего ящика.

Марайя плюхается в кресло, закрывает глаза и откидывает голову назад, ожидая, как будто она знаменитость, а я её личный визажист, у которого есть все время в мире, чтобы работать над ее лицом.

Я вздыхаю.

Если сделаю ей макияж, то у меня не будет времени сделать свой. Этот факт не ускользает от моего внимания, но, по-видимому, ускользает от нее.

Либо так, либо ей просто все равно.

— Я думаю о смоки-айс, — бормочет она, наставляя меня.

В этом вся Марайя.

— И натуральные, глянцевые губы. — Она морщит губы и причмокивает.

Марайя очень красива; мне не понятно, почему она считает необходимым накачивать губы, делать кожу смуглой и носить удлиняющие каблуки.

В зеркале я вижу, как она разглядывает себя, а потом смотрит на меня через плечо, приподняв свои темные брови. Они резко контрастируют с ее светлыми волосами, даже слишком резко, но если я когда-нибудь упомяну ей об этом, она будет защищаться.

— А тебе не следует поторопиться? У нас мало времени.

Я бы не назвала ее конченой эгоисткой, но она немного эгоистична.

Ладно, ладно — в ней очень много эгоизма.

Она любит себя до безумия. Не поймите меня неправильно, но даже после всех этих лет Марайя Бейкер всегда получала то, что хотела, а я всегда была тем человеком, которая помогала ей получить это.

И прямо сейчас она хочет, чтобы я сделала ей макияж.

Ты можешь это сделать, Тэдди. Ты можешь сначала сделать макияж Марайи, а затем быстро высушить свои волосы феном, а потом, возможно, ты даже успеешь…

Марайя прерывает мои размышления:

— Тесса и Кэмерон хотят встретиться немного раньше. Поэтому нам нужно поторопиться. Ты не против?

Я могу быть против?

Хмуро смотрю на часы, висящие на стене моей ванной.

— И во сколько? — Я все еще не сделала прическу. И не оделась. — В котором часу?

— Девять. Они слышали, что в доме регби будет вечеринка.

Дерьмо. У меня нет времени подготовиться.

— Ты хочешь пойти на вечеринку в доме регби на Роу? Это так необычно.

Обычно мои друзья стекаются в дома бейсбола или футбола; никому в кампусе нет дела до регби, и никто из моих знакомых никогда не встречался с игроком.

Не похоже, что кто-то из этих парней будет играть профессионально — в отличие от других видов спорта, — так что довольно странно, что у них есть специальный дом на Джок-Роу. В этом университете жить на Роу — все равно что быть королем кампуса: каждый парень хочет быть спортсменом, а каждая девушка хочет встречаться с ними.

Это место проведения вечеринок за пределами кампуса, и студенты стекаются туда каждые выходные.

— Я никогда не слышала, чтобы у них была вечеринка, — бормочу я, растушевывая темные тени под левым глазом Марайи. — Ни разу.

— Да, но у них там какой-то региональный турнир или что-то вроде того, и они закатывают кутеж. Это будет что-то грандиозное. Там будут все желающие.

— Вау. Все? — спрашиваю с сарказмом, протягиваю руку, проводя тенью по ее верхнему веку. — А насколько велик их дом?

— Крошечный. — Она уже смотрит на себя в зеркало, внимательно изучая мою работу, поджав губы. — Скорее всего, вечеринка будет на заднем дворе. Если все будет отстойно, мы просто развернемся и пойдем на вечеринку братства.

— Ты же не думаешь, что там все выйдет из-под контроля?

Марайя удивленно приподнимает свои темные брови вверх.

— А почему все должно выйти из-под контроля?

Я снова смотрю на ее отражение в зеркале; то, как она смотрит на меня, заставляет меня чувствовать себя наивной и незрелой.

— Э-э... ну, потому что они регбисты и обычно много дерутся?

Не то чтобы я что-то об этом знаю, но клянусь, что где-то слышала, что они бывают довольно грубыми, особенно на поле.

Грубые, неотёсанные дебоширы.

Марайя пожимает плечами.

— Господи, Тэдди, да какая разница, даже если они часто дерутся? Вечеринка есть вечеринка, а сегодня вечер пятницы — что еще остается делать?

— Мне все равно. Я просто спросила.

Почему я так защищаюсь?

Наношу немного румян на ее скулы. Добавляю хайлайтер. Корректирую брови. Передаю ей тушь.

— Вот, иди нанеси два толстых слоя.

— Только два? — Она хватает её с кончиков моих пальцев и встает, направляясь в мою комнату к зеркалу за дверью моей спальни, чтобы поближе и лично взглянуть на то, что я сделала с ее глазами.

Клянусь, если бы мы не были лучшими подругами с тех пор, как нам исполнилось семь, я бы удивилась, какого черта я с ней тусуюсь. Иногда она утомляет, и чем старше мы становимся, тем больше становимся противоположны друг другу.

Я бросаю взгляд на свое отражение в зеркале. Вздохнув с покорностью, запускаю пальцы в свои длинные каштановые волосы — мои прямые, как палка, не уложенные волосы. Смотрю в широко раскрытые карие глаза. Моя кожа блестящая, свежевымытая, румяная и к тому же без единого пятнышка косметики.

Смотрю на часы, которые я повесила в ванной, чтобы не опаздывать на занятия по утрам.

8:32.

Марайя хочет выйти без десяти девять, а это значит, что у меня есть восемнадцать минут, чтобы полностью подготовиться.

К черту мою жизнь.

***

— Ты можешь это сделать, Тэдди. Сегодня ты отлично проведешь время.

Господи, ну почему я разговариваю со своим отражением в зеркале ванной комнате на вечеринке?

Потому, что с тех пор, как мы сюда приехали, я болтаюсь одна, хотя нахожусь в комнате, полной людей.

Делаю глубокий вдох, проверяя свое лицо в последний раз после мытья рук, никакого полотенца для рук не видно. Используя вместо этого джинсы, провожу ладонями вверх и вниз по ткани, создавая темные, влажные полосы.

Кто-то стучит в дверь ванной.

— Одну минуту!

От неожиданности, моя губная помада выскальзывает из пальцев на грязный ламинированный пол, и я съеживаюсь, когда крышка трескается. Хватаю её с отвратительного пола, как будто это огнеопасная взрывчатка.

— Проклятие. Это была моя любимая, — жалуюсь я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Едва касаюсь пальцами тюбика, когда выбрасываю все это в мусорное ведро. Снова мою руки и бросаю последний беглый взгляд в зеркало.

Я хорошо выгляжу. Мило и естественно.

Накрашенная гораздо меньше, чем планировала, когда у меня было время привести себя в порядок, я прислоняюсь к мокрой стойке и сурово читаю себе очередную лекцию.

— Сегодня вечером все в твоих руках. Ты выйдешь за пределы своей зоны комфорта и, возможно, встретишь кого-то. Никакого стояния у стены. — Поднимаю брови и указываю пальцем на свое отражение, не в силах удержаться от ободряющей речи. — Не стой у стены, поняла?

Я почти боюсь открыть дверь, зная, что толпа линчевателей ждет с другой стороны — несчастные молодые женщины, которым пришлось стоять в очереди, пока я крутилась в ванной, давая себе строгие указания в зеркало.

Моя рука тянется к дверной ручке. Отпирает её.

Сжимает.

Тянет.

Громкая музыка и голоса обрушиваются на меня одновременно, как и очередь за дверью. Я была права: некоторые из них действительно выглядят раздраженными. Другие опираются на стену для поддержки, совершенно пьяные. Ничего удивительного, так как это вечеринка с выпивкой, и все здесь в упиваются в хлам.

Кроме меня.

И это напоминает мне…

Хватаю красный пластиковый стаканчик с прилавка, сжимаю его в руке и небрежно выхожу за дверь, как будто не сконфужена сверкающими, сильно накрашенными глазами.

По сравнению с ними я выгляжу как соседская девчонка.

Я сделала все, что могла, за те восемнадцать минут, которые Марайя оставила мне, чтобы подготовиться, но этого явно было недостаточно. Я даже не успела сделать прическу. Слава богу, они длинные, свисают блестящей простыней мне на плечи, скрывая тот факт, что на моем лице почти нет косметики.

Тональный крем. Румяна. Несколько мазков черной туши. Ничего особенного.

Я выгляжу как следящая за порядком, а не кто-то посещающий вечеринку. Даже мой наряд не подходящий: черные полусапожки, джинсы и простая рубашка с длинными рукавами, которую я в спешке схватила с вешалки.

На улице еще даже не холодно.

Наверное, я выгляжу нелепо и неуместно.

Видит бог, я чувствую себя нелепо.

Чертова Марайя. Она бросила меня, уйдя играть в пиво-понг, когда я сказала, что мне нужно в туалет. Теперь мне нужно выяснить, где именно они играют в эту игру…

— И что ты там делала, мастурбировала?— грубо спрашивает одна из девушек в коридоре, когда я протискиваюсь мимо.

Остальные в очереди смеются.

Я неловко улыбаюсь девочкам и пожимаю плечами, как бы говоря: «Извините», и, наклонив голову, спешу прочь, чтобы найти моих друзей.

Она сказала, что будет за стол для пиво-понга? Его нигде не видно.

Проверяю гостиную—ничего.

Кухня. Дальняя комната.

Тьфу.

Слегка раздраженная, постепенно пробираюсь на задний двор, где толпа собирается вокруг стола для игры в пиво-понг, который я едва могу разглядеть; двор настолько переполнен, что почти невозможно двигаться. Я на цыпочках спускаюсь по ступенькам крыльца, прикрывая глаза от слепящего света прожектора, установленного в углу двора, и щурюсь.

Никаких следов Марайи. Конечно.

У меня перехватывает дыхание, когда я замечаю знакомые лица в толпе. Облегченно вздохнув, проталкиваюсь сквозь толпу, направляясь прямиком к Тессе и Кэмерон, двум девушкам, с которыми мы подружились в общежитии на первом курсе. Они обе всегда были очень дружелюбны, несмотря на то, что охотницы за спортсменами, как... ну, как и Марайя.

Боже, как я рада их видеть!

Мне требуется добрых десять минут, чтобы добраться до них, и когда я это делаю, говорю:

— Слава богу, черт возьми, что я вас заметила. Я уже начала думать, что проведу весь вечер в одиночестве на веранде.

Они дружно визжат, когда видят меня, конечно, визжат, потому что они такие девушки. Визгуньи. Они всегда слишком взволнованы, когда видят кого-то. И я позволяю им обнимать меня, суетиться и вести себя так, как будто мы не пришли вместе на вечеринку сегодня вечером, как будто они не видели меня много долгих лет.

— Тэдди! Тэдди, где ты пропадала? Мы думали, что потеряли тебя!

У Тессы—блондинки, красавицы Тессы—глаза широко раскрыты, как блюдца, и она действительно выглядит огорченной моим исчезновением.

Вот что делает с человеком опьянение, я полагаю.

Она вцепляется мне в плечо.

— Я пошла в ванную, и это заняло целую вечность. Извините, — кричу я, перекрывая шум, грохот музыки и всех остальных, кто пытается завязать разговор и бороться с набирающими обороты децибелами.

Обе понимающе кивают.

— Ну вот, теперь ты вернулась.

Кэм смотрит в мой красный стаканчик.

— Но ты не пьешь.

Я переворачиваю стакан вверх дном. Пусто.

— Я уже выпила.

— У тебя не может быть пустого стакана—таковы правила вечеринки.

— Что за чушь? — смеюсь я.

Кэм качает головой с мрачным выражением на лице.

— Да, так и есть. Так нам сказал парень у бочонка.

— Парни специально так говорят, чтобы девушки напивались.

— Но разве ты не хочешь еще пива?

Не совсем.

— Конечно. — Я пожимаю плечами. — Наверное?

— Они перенесли бочонок в гостиную, — сообщает мне Тесса, хотя я уже проходила мимо него на задний двор.

Бочонок в гостиной—классно.

— Не могла бы ты принести и нам еще немного, пока будешь там? — спрашивает Кэм. — Только захвати нам новые стаканчики, в этих все ещё есть пиво. — Она поднимает свой стаканчик, демонстрируя, что в нем все еще есть алкоголь, а затем указывает на мой. — Вылей это, чтобы получить новое пиво, это оскорбление алкоголя, даже если оно очень теплое.

— Я принесу вам новые стаканчики, если они позволят.

Мы должны были заплатить десять баксов за красный пластиковый стаканчик, и надеюсь, что они дадут мне новый, не заставляя меня спорить за него. Скорее всего, нет, но попробовать стоит.

— Они дадут тебе новый — ты просто прелесть! — восторженно восклицает Кэм, подмигивая сильно накрашенным глазом.

Она действительно очень милая, и я украдкой бросаю взгляд на Тессу.

— Если увидите Марайю, скажите, что я ее ищу.

Они обе пожимают плечами, словно привязанные к веревочкам марионетки.

— Конечно.

— Спасибо.

С этими словами я проталкиваюсь сквозь толпу в противоположном направлении, через которое уже пробивалась — назад через двор, через крыльцо, на кухню.

— Простите... простите меня.

Чтобы добраться до гостиной и бочонка, у меня занимает не меньше пятнадцати минут.

За ним никого нет. Никто не обслуживает гостей. Нет никого, кто мог бы накачать эту штуку из шланга или как там она называется.

Никаких лишних стаканов тоже нет, даже на полу. Мой взгляд упирается в пол, и я непроизвольно морщу нос от сырого месива под серым металлическим бочонком. Под ногами.

Пиво пролилось на пол, пропитывая волокна уже грязного ковра, слегка хлюпая, когда я шаркаю по нему ботинками. Отвратительно.

Типичные мужчины — никакого чувства ответственности к разгромленному дому, в котором им посчастливилось жить, вероятно, за половину арендной платы, которую приходится платить мне. Фортуна всегда поворачивалась ко мне задом. Мне приходится самой заработать за все, что у меня есть, включая обучение, потому что моя мама не может позволить себе помочь мне, даже работая на двух работах — барменом и официанткой в туристическом городе, в котором мы живем.

Это отстой, но у меня никогда не было подачек. Я никогда не знала ничего, кроме тяжелой работы, поэтому видя, как разгромили этот дом…

Я сглатываю.

Меня не должно волновать, чем занимаются эти парни. Я здесь только для того, чтобы выпить пива и потусоваться с друзьями, и почему, черт возьми, меня это вообще волнует? Пусть они сколько хотят портят свой дурацкий ковер! Меня это нисколько не трогает.

Кип

Эта девушка слишком долго стоит рядом с бочонком.

Я, наверное, должен пойти сказать ей, что пиво закончилось, и мы просто ждем, когда кто-нибудь придет и уберет эту чертову штуку, но…

Нет, не буду.

Вместо этого прислоняюсь к стене и делаю большой глоток пива, которое принес с собой и которое заперто в холодильнике в задней части дома.

Она оглядывается по сторонам, ожидая со своим красным стаканом, переминаясь на каблуках, время от времени гримасничая, и на ее лице появляется выражение полного отвращения.

Надо сказать — на очень красивом лице.

Если вам нравится чистота, совершенство и отсутствие косметики.

Мне — нет.

Мне вообще не нравятся лица, ни красивые, ни милые, никакие.

Я не встречаюсь, не занимаюсь сексом, ни с кем не связываюсь.

Совсем.

Девушка довольно симпатичная, хотя и растерянная, и я вынужден изучать ее, пока она стоит там, ожидая пива.

Дом переполнен, мы знали, что так и будет. Кажется будто все студенты набились в нашу гостиную, иногда выскакивая на крыльцо, во двор и даже в недостроенный подвал. Там нет ничего, кроме шлакоблоков и затхлых запахов, но зато полно пьяных идиотов.

Я съеживаюсь, когда занавески в дальнем конце комнаты с грохотом падают, а затем жду последствий: громкий смех и кудахтанье. Чувак, который устроил этот бардак, заворачивается в штору, как в тогу, громко провозглашая себя императором вечеринки.

Гребаный идиот.

Делаю глоток холодного пива из своей бутылки, когда мой взгляд небрежно скользит обратно к девушке, которая все ещё стоит в центре комнаты с бесцельным видом. Неуверенная. Застенчивая.

Девушка заправляет за ухо длинную прядь каштановых волос и покусывает нижнюю губу, топчась на месте.

Почему она до сих пор не сдалась и не отправилась на поиски другого бочонка? Он стоит на долбаном переднем крыльце; любой, у кого есть хоть капля мозгов, сдался бы и отправился на поиски.

Только не эта цыпочка.

Она словно приросла к полу, как будто это ее гребаная работа — стоять на одном месте.

Делаю еще один глоток из бутылки, прислонившись к стене, опираюсь массивным плечом на гипсокартон позади меня. Здесь чертовски скучно.

При росте шесть футов четыре дюйма (прим. 1 м 95 см) я могу видеть всю гостиную так сказать с высоты птичьего полета. Я на голову выше большинства здешних людей, и определенно выше всех этих цыпочек. Некоторые из моих товарищей по команде приближаются к моему росту, но не многие.

Ещё я довольно мускулистый.

Моя угрюмость удерживает девушек на расстоянии, и я выгибаю брови, когда странствующая посетительница вечеринки принимает меня за кого-то, кто хочет поговорить.

Я не хочу.

Не с ней. Не с блондинкой в черном платье с глубоким вырезом. Или той, что в топе с обнаженным животом и джинсах с низкой посадкой. Или той, что теребит свои волосы, оглядывая меня с головы до ног, пока взгляд ее голубых глаз не останавливается на моем барахле.

Господи, ох уж эти девчонки.

Никакого вкуса. Никакого стыда.

Мне предстоит еще один семестр и летние занятия, прежде чем я смогу пройти через актовый день (прим. в американских учебных заведениях, церемония присвоения ученых степеней и вручения дипломов). Я не собираюсь тратить время, приковывая себя к какой-то нуждающейся охотнице за бутсами или золотоискательнице, которой нужны только деньги моей семьи.

Даже такой хорошенькой, как та девушка в центре комнаты.

Сам не знаю, почему я так на нее уставился. Она не горячая, не пьяная и не из тех, кто обычно появляется на вечеринках.

Она выглядит более консервативной, застенчивой и... неуместной.

Длинные прямые волосы. Черная рубашка. Джинсы. Судя по тому, что я вижу отсюда, она почти не пользуется косметикой, а пряди волос уже четыре раза убрала с лица.

Да, я считаю.

Наблюдая, как Смит Джексон с ослепительной улыбкой приближается к ней, я едва сдерживаю закатывание глаз, когда он проводит одной из своих загорелых рук по своим черным как смоль волосам.

Флиртует.

Смит — член футбольной команды и гигантский придурок.

Принимает тяжелые наркотики для развлечения — какую-то дрянь, вроде кокаина. Судя по тому, что я слышал, он обращается с девушками как с дерьмом. Пользуется услугами, предлагаемыми спортсменам, например выбором предпочтительного класса, а затем пропускает эти занятия.

По сути, Смит Джексон — настоящий мудак.

Понятия не имею, черт возьми, почему девушки снимают свои трусики для него.

Хотя, нет, знаю: он спортсмен и очень хорош собой. Но кто, черт возьми, называет своего ребенка Смитом? Кто?

Он оценивающе смотрит на девушку у бочонка, но в его приближении чувствуется фамильярность, что заставляет меня думать, что они уже встречались. Он похлопывает ее по локтю. Вновь улыбнуться. Она кивает головой.

Да, они определенно откуда-то знают друг друга. Может быть, общие занятия? Определенно не трахались, иначе он бы никогда не подошел к ней. Смит Джексон не из тех, кто входит в реку дважды, судя по тому, что я видел.

Этот парнишка действительно полный придурок.

Я откидываюсь назад, устраиваюсь поудобнее и смотрю.

Не сказал бы, что он намерено очаровывает девушку, но она краснеет. Я вижу румянец на ее щеках даже отсюда, через всю комнату, и то, как светится ее лицо. Она ослепительно улыбается Смиту.

Девушка нервничает, но старается быть беззаботной, как будто к ней постоянно обращаются, хотя мне совершенно очевидно, что это не так.

Интересно, чего от нее хочет Смит? Почему он подошел?

Он хватает шланг к бочонку и поднимает его вверх, демонстрируя ей, что бочонок пуст.

— Видишь! — смеется он, запрокидывая голову назад, насмехаясь над ней.

Девушка склоняет голову чуть ниже.

Ублюдок.

Он толкает ее локтем, роняя черный шланг для пива. Тот падает на ковер, и Смит кладет его на металлический бочонок, скрещивает руки и смотрит на нее снизу вверх.

Щенячьи глазки? Серьезно, Смит?

Я больше не вижу лица девушки — только ее спину и распущенные длинные каштановые волосы — но, в конце концов, ее руки расцепляются, и она расслабляется. Что бы там ни говорил Смит, это снимает ее напряжение. Это, наверное, очередная хрень, но ей, кажется, комфортно.

Вот и еще одна поверила в его бред.

Они всегда попадаются на его удочку.

Довольный тем, что наблюдаю за вечеринкой из угла комнаты, я сутулюсь, чтобы не стоять в полный рост и не привлекать внимание. Почёсывая густую бороду, растущую на моем лице. Прошло около двух лет с тех пор, как я брил волосы на подбородке, щеках и линии челюсти, и я не собираюсь делать это в ближайшее время.

Я бы не назвал её лохматой, но это чертовски близко. Неопрятная. Колючая.

Моя мать её терпеть не может, а сестра ненавидит.

Девушки в кампусе тоже ненавидят её. Так что борода прекрасно служит своей цели.

Несмотря на мой рост, телосложение и статус в кампусе, я остаюсь один каждую ночь. Ни одна женщина не рискует приблизиться ко мне, если не считать девушек на кухне, которым нужно было помочь снять стаканы с верхней части холодильника ранее вечером.

Копна волос с мужским пучком на моей макушке колышется, когда я взволнованно встряхиваю головой. Подумать только, когда я только перевелся в Айову, то в какой-то момент даже подумывал о том, чтобы поселиться в этой дыре.

К счастью, я достаточно быстро усвоил несколько общих правил, проводя время с моими товарищами по команде:

1. Нет ничего личного, если ты член команды, так что любому живущему здесь лучше запирать дверь своей спальни.

2. Здесь громко каждый чертов уик-энд, независимо от того, есть вечеринка или нет.

3. Парни становятся неряхами, когда за ними никто не убирает. И никому это не нужно.

4. Даже с замком на двери вашей спальни, в этом месте все еще нет покоя.

5. Каждый занимается своим делом.

В любом случае, это не важно.

Волосы снова лезут мне в глаза. Согнувшись в поясе, ставлю мою полупустую пивную бутылку на пол и удерживаю ее между моих ног, чтобы она не пролилась. Вытаскиваю резинку из моих волос и, встряхнув ими, наклоняюсь, чтобы собрать их в хвост. Заворачиваю в пучок и оборачиваю вокруг него черную резинку.

— Отлично выглядишь, Сасквотч. Тебе не обязательно было так сильно стараться для нас, — подначивает меня один из моих товарищей по команде с расстояния в несколько футов, поймав меня за этим занятием. — Хочешь отсосать мне потом?

Теперь мои руки свободны, и я показываю ему средний палец.

— Вали на хрен, Винковски.

— Но ты такая красивая девушка.

Да, да, да. Ха-ха. Господи, эти парни. Постоянно пытаются меня поддеть по поводу моей внешности — как будто мне есть дело до того, что они думают о моих волосах. Ничего такого, чего бы я не слышал за эти два года с тех пор, как решил дать всему этому вырасти.

Так гораздо проще.

Меньше отвлечений.

Меньше боли в заднице.

Волосы и борода работают, потому что меня обходят стороной, и ни одна девушка не пытается от меня залететь.

Я не чей-то там сладенький папочка и не талон на еду для цыпочек.

Итак, вот в чем дело: мои родители... богаты. И не тот вид богачей по-соседству. Нет. Например, если бы мы захотели поужинать в Вегасе сегодня вечером, то взяли бы реактивный самолет. Вот такой вид богатых. Как Хилтоны. Как Рокфеллеры.

Иногда хреново, что отец — один из крупнейших работодателей в штате и владеет одним из крупнейших производственных заводов в стране, расположенным прямо здесь, в Айове. Это все равно что носить на спине большую красную мишень, и в конце концов... мне это надоело.

Не поймите меня неправильно — я люблю их до безумия. Наша семья очень близка. Но моих родителей окружают тот тип людей: присмыкатели, пользователи, целовальщики задниц. И в один прекрасный момент, пришло время дистанцироваться от всего этого, по крайней мере, на время — пока у меня есть такая возможность.

Моя сестра сменила фамилию, когда вышла замуж; она даже не пишет её через дефис, как это обычно делают светские дамы. Нет. Вероника не из таких. Полностью потеряв фамилию Кармайкл, она переехала в захалустье и возвращается только на праздники и большие благотворительные мероприятия — и даже тогда упирается своими пятками. Туфлями на шпильках, но все же.

У моей сестры пара гигантских женских шаров, и я пытаюсь пойти по ее стопам, став самостоятельным мужчиной, а не послушным отпрыском, которого ожидает от меня отец.

Как-то так.

Первым средним пальцем в моем образе жизни было то, что я бросил Нотр-Дам — отцовскую альма-матер — через год и перевелся в Айову.

Мои родители на самом деле чертовски спокойно отнеслись к этому, хотя были немного встревожены из-за отсутствия понимания. Они действительно привержены традициям и привыкли настаивать на своем, получая все, что они хотят. Их ожидания в отношении людей могут быть нелепыми и подчас невыполнимыми. Но они трудились изо всех сил, чтобы достичь того, что имеют, создавая компанию — фактически, империю — в течение тридцати лет.

Думаю, что вы получили полную картинку, и мне не нужно детализировать все это для вас. Суть в том, что я делаю то, что хочу.

Придет время и займу свое место в компании отца, но только когда почувствую себя готовым — и ни днем раньше.

И вот так я утверждаюсь в своей независимости и прячусь, отращивая волосы и бороду, и мне наплевать, как я выгляжу. Иногда, независимо от того, насколько богат парень, девушки просто не хотят мириться со всеми этими непослушными волосами. Это идеальная гребаная маскировка.

Гениально, правда.

Смит Джексон — тоже ребенок трастового фонда. Конечно, не такой, как я, — таких очень мало, — но разница между нами в том, что я не эгоцентричный, самовлюбленный придурок. Я не психиатр и не ставил ему диагноз, но из-за того, как я рос, я узнаю корыстного мудака, когда встречаю его.

Господи, я даже не знаю, почему, но каждый раз, когда я вижу его с девушкой, у меня волосы на затылке встают дыбом.

Девушка, кажется, потеплела к нему, медленно, но верно, ее плечи расслабились так, как они не были расслаблены, когда он впервые подошел. Ее смех, похоже, становится легче, менее принужденным. Она больше не прикасается к лицу и не теребит свои длинные волосы.

А продолжаю смотреть.

Я смотрю, как к ним подходят еще три девушки, вклиниваясь в разговор, и та, что с темными волосами, решительно встает перед Смитом. Теребит свои волосы и смеется так громко, что я слышу даже отсюда, и поверьте мне — ничто из того, что говорит этот осел, не может быть настолько забавным.

Точно нет.

Блондинка в группе обнимает тихую девушку за плечи. И немного сжимает.

Значит, они ее знают.

Она слабо улыбается, взгляд устремляется на Смита, и её улыбка постепенно исчезает, превращаясь в тугую линию смущения. Смиряясь. Я вижу, как она вздыхает всем телом, и снова откидывает волосы в сторону, убирая их от своего красивого лица.

Смит дотрагивается до одной из подруг, теребя бретельку ее скудной майки, зарабатывая себе еще один громкий, фальшивый смех. Он улыбается.

Она улыбается и…

Я тут же начинаю раздражаться.

Ее подруги крадут внимание Джексона — так чертовски типично. Я узнаю их типаж: охотницы за джерси. Золотоискательницы. Они здесь для получения степени «миссис», а не для реального образования, потому что в этом университете много спортсменов, которые в конечном итоге окажутся профессионалами.

И от этих девушек так и разит отчаянием: их хорошенькая, застенчивая подруга болтает с Джексоном и вместо того чтобы оставить ее в покое и позволить наслаждаться моментом, набрасываются и флиртуют с ним. Как стервятники. Что это за хрень?

Я не единожды видел такое, и это бесит меня каждый гребаный раз. Ну почему цыпочки так себя ведут? Почему они такие вероломные суки?

Я не могу скрыть своего недовольства. Вот тут-то и кроется причина длинных волос и бороды, а также того, что я перестал волноваться по поводу женщин. Вот это — прямо перед глазами.

Никакой преданности от девушек, когда они видят то, что им нужно.

Блин, если бы у меня были такие друзья, я бы отрубил себе яйца тупым ножом, черт возьми.

Это неправда. Я бы никого не подпустил к своим яйцам тупой нож, не говоря уже о том, чтобы отрубить их себе. Но все же.

Я поднимаю бутылку пива и делаю большой глоток. С кривой улыбкой вытираю капающую из уголка рта жидкость.

ГЛАВА 2

ВТОРАЯ ПЯТНИЦА

Пятница, когда она узнает, что ей нужно отрастить пару женских шаров.

Кип

Она вернулась.

И на этот раз даже немного принарядилась.

Нет, ни немного — гораздо больше.

Ее длинные волосы, которые были прямыми на прошлой неделе, волнами спадают на спину. На прошлой неделе казалось, что ее глаза не тронуты макияжем, теперь же они покрыты тушью и темными тенями для век. Губы пухлые, розовые и блестящие. Большие золотые серьги-кольца свисают с ее ушей.

Девушка одета в желтый сарафан, выделяющейся как бельмо в этой комнате, полной провокационной одежды. У него толстые лямки, которые завязаны сзади на шее в виде банта, приталенный, а юбка расширяется вокруг бедер.

Наряд консервативный и милый, и мне почти жаль её.

Она слегка загорелая, с подтянутыми руками и робкой улыбкой, изгибающейся чуть выше края ее красного пивного стаканчика. Взгляд блуждает по комнате, но не доходит до моего места в углу — того самого места, где я стоял в прошлые выходные, молча оценивая всех в комнате.

Я вздыхаю.

Как чертовски скучно.

Я не понимаю, почему эти придурки продолжают устраивать вечеринки; в этом университете никому нет дела до регби — здесь на первом месте стоит борьба, футбол и бейсбол. Мне наплевать, но если наши капитаны будут продолжать попойки, кто-нибудь из охраны кампуса заметит и прищучит нас, и мы не сможем отговориться от штрафов.

Совсем не так, как могут придурки в других домах. И делают это.

Поверьте мне, я много раз видел, как приезжают и уезжают патрульные машины, но они никогда надолго не задерживаются у входа.

Счастливые ублюдки.

Элита.

Я фыркаю, как будто разговариваю сам с собой. Жизнь вне дома не делает меня более привилегированным, по крайней мере, я не кичусь этим, когда нахожусь на публике или перед кем-то живущим в доме. Парни уверены, что мой отец — механик, а мама — школьная секретарша. Никто из них понятия не имеет о богатстве моих родителей, потому что парням на такие вещи наплевать.

Если бы кто-нибудь из них узнал, меня бы, наверное, замучили издевками.

С другой стороны, девушки…

Чем меньше они знают, тем лучше. И единственный способ держать кого-то на расстоянии вытянутой руки — не вмешиваться.

Легко.

Я справлялся последние два года, и буду справляться до тех пор, пока не закончу университет зимой.

Кстати о девушках…

Не могу поверить в то, что вижу: цыпочка с прошлого уик-энда снова стоит посреди комнаты, у бочонка и уже целый час не может наполнить свои пивные стаканы. Время от времени ее темноволосая подруга забредает сюда, флиртует и разговаривает с каким-нибудь парнем, с которым болтает девушка, а потом уходит с ним.

Отбивающая гарпия.

Я смотрю, как Фил Блейзер, новичок, хукер (прим. Хукер — это тот несчастный, которого зажимают в самой середине схватки, в которой он предположительно должен подцепить мяч и отправить его назад к полузащитнику схватки.) в команде регби, неторопливо уходит, уверенный, что девушка сама справится, хотя должен был выполнять эту работу всю ночь.

Какого хрена Фил уходит, и какого хрена она вообще думает, что должна наполнять пивные стаканы?

Ох уж. Эта девушка.

Она слишком вежлива — на нее почти больно смотреть. Господи, ей нужна помощь, и не такая, какую может предоставить психиатр; нет, боже, ей нужно посмотреть правде в глаза. Это уже второй уик-энд подряд, когда я наблюдаю, как ее используют — не очень привлекательное качество. Сначала ее друзья — трио цепляющих качков, охотниц за джерси, — а сегодня еще Фил, член моей команды.

Я мысленно делаю себе пометку найти его, свернуть ему тощую шею и прочесть лекцию о том, что к женщинам следует относиться с большим уважением. Это наш дом — это его чертова работа стоять на этом месте и радовать наших гостей, а не ее. Мы, бл*дь, назначили ему это место. А он просто отдает шланг какой-то девчонке?

Что за чертовщина, Фил?

Мало того, это та же самая девушка, что и в прошлые выходные, девушка, которую, очевидно, нужно научить говорить: «идите к черту, сами справляйтесь».

Ей необходимо немного грубой честности от того, кому плевать на ее чувства.

От кого-то вроде меня

Тэдди

Я уже больше часа стою на этом самом месте.

Сначала это было потому, что мне пришлось встать в очередь к бочонку, а потом, когда наконец-то подошла к крану, мне протянули шланг, чтобы наполнить мой собственный стакан…

Так или иначе, я не отпускала его, наполняя стаканы всем, кто подходил.

Или. И никто его у меня не забирал?

Каким-то образом, незаметно для меня, ко мне подкрадывается гигантский мужчина-ребенок, тень которого маячит сверху, почти заслоняя свет.

Вот такой он большой.

Во всяком случае, таким большим он кажется.

Осторожно, не говоря ни слова, он вырывает шланг из моей руки, сжимает его гигантской рукой, зажимая двумя пальцами и держа над своей чашкой. Шланг шипит от наличия воздуха в линии, поэтому большой чувак наклоняется и несколько раз качает.

Снова опускает насадку. Не говоря ни слова, наполняет свою чашку.

Потом:

— И где чаевые?

Он все еще не смотрит на меня, сосредоточенно наблюдая за пеной, поднимающейся над его пивом. Стряхивает верхушку на ковер под бочонком, прежде чем встретиться со мной взглядом.

У него большие карие глаза, обрамленные изогнутыми кустистыми бровями, покрытое волосами лицо, шея и голова.

Вся его внешность поражает. Он что-то среднее между Росомахой, Волчонком и Снежным человеком — если бы они реально существовали. И вот он пригвоздил меня к полу своим вопросом.

— Прошу прощения?

— Разве не у всех барменов есть банка с чаевыми?

— Я вовсе не бармен.

Неужели он действительно так подумал? Я ни за что на свете не смогу прочесть выражение его лица под этим кустом.

— Мне это известно. Я просто издевался над тобой.

— О. — Да, я сказала «О», как будто это был лучший ответ, который я могла придумать. А потом, поскольку я гений, продолжаю: — Почему?

— Потому что ты просто стоишь здесь и наполняешь всем чашки, как гребаный бармен, вот почему.

На кончике моего языка вертится: «я этого не делала!»

Мои губы приоткрываются, но слова не выходят потому что... боже мой, он прав — я стою здесь и наполняю всем стаканчики. Понятия не имею, как долго это длилось. Как это случилось? Это все равно что держать дверь для кого-то в магазине. Вы делаете это для одного человека, потом приходят другие, и прежде чем вы это осознаете, вы застреваете там.

Я же не специально это делала, но этот парень?

Он это заметил.

Я оглядываюсь по сторонам, гадая, может быть, кто-то еще тоже заметил.

Дерьмо. Как это все неловко.

— Почему ты все время возвращаешься, если собираешься простоять здесь всю ночь?

— Что значит «все время возвращаешься»?

— В прошлые выходные ты сделала то же самое — подошла к бочонку и стояла там.

— Я?

— Да.

Кто, черт возьми, этот парень?

— А ты откуда знаешь? Ты что, следил за мной?

Он пожимает широкими плечами. Нет, не широкими. Гигантскими. Громадными. Широченными. Все лучшие слова, чтобы описать ширину удивительной верхней части тела этого парня.

Я отвожу свой любопытный взгляд.

Этот парень чертовски огромен, его умный, напряженный взгляд с любопытством следует за моим через всю комнату, когда он останавливается около кухни, на каком-то парне с потрясающими рыжими волосами, одетого в ярко-синюю рубашку поло.

— Тебе нравится Джаспер Уинтерс?

— Кто это? — Мои ладони вспотели, и пластиковый стакан в моей руке стал скользким. — Я его даже не знаю.

— Ты хочешь узнать его по-библейски? — Он закатывает глаза.

— Что? Нет! Господи, я только посмотрела в его сторону. Может, ты прекратишь? — Что это за чувак такой? Я пытаюсь направить разговор в нужное русло. — Так откуда ты знаешь, что я стояла у бочонка в прошлые выходные?

Парень сверлит меня взглядом своих ярких, карамельно-карих глаз. Потом закатывает их.

— Я тебя видел.

Теперь моя очередь закатывать глаза.

— Ну ничего себе. И почему же?

— Я подпирал стену вон там, и было трудно не заметить, что ты не двигалась всю ночь. Ну, знаешь, — он наклоняет свой стаканчик в мою сторону, — что-то вроде того, что ты делаешь прямо сейчас. — Он наконец отпускает шланг от бочонка, и тот падает на пол. — Вот. Теперь ты официально свободна от дежурства, пусть они сами себе наливают гребаное пиво.

У него такой низкий тембр голоса, что мои щеки вспыхивают до такой степени, что мне хочется охладить их ладонями. Он глубокий, мужественный и…

— Правило первое: если ты собираешься встречаться с одним из этих парней, ты не можешь быть киской.

Простите, он только что сказал... слово на букву «К»?

Теперь я краснею совсем по другой причине. Он мог бы выбрать любое другое слово в словаре. Слабачка. Размазня. Тряпка.

Но нет. Он выбрал «киска» и заставил мои щеки покраснеть так быстро, что я чувствую, как кровь приливает к моему лицу.

— Прошу прощения?

— Не будь киской, — небрежно повторяет он, делая большой глоток пива.

— Я... я... Кто сказал, что я хочу встречаться с одним из... — мои руки беспомощно замелькали в воздухе, пока я запинаюсь на последних словах, — с этих парней?

Он делает еще один глоток. Еще один.

Приподнимает густую бровь.

— А разве не хочешь?

Мои руки разглаживают передние складки моей желтой юбки, и когда я поднимаю взгляд, то замечаю, что его глаза следят за моими пальцами.

— Нет! Не с этими парнями конкретно.

И не просто с каким-нибудь парнем. А с джентльменом — кем-то умного, кто может заставить меня смеяться и хорошо проводить время. Кем-то с планами на дальнейшую карьеру, так, что бы мне — нам — никогда не пришлось выживать с финансовой точки зрения — как это всегда делала моя мама после того, как мой отец ушел от нее. От нас.

Кем-то…

— Эй... алло?

Он говорит это таким тоном, который вы приберегаете для своих идиотских друзей, которые не могут понять намек или вообще ничего не понимают.

Отлично.

Когда я поднимаю голову, наши взгляды встречаются. Он такой высокий, что мне приходится вытягивать шею и запрокидывать голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Этот парень. Как мне его описать?

Неотесанный. Он уже дважды сказал «киска», и его губы сжаты с сарказмом, даже если в данный момент из них не вылетает ни слова.

Он гигант, выше всех остальных в этой комнате — или вообще всех, кого я когда-либо встречала. Шесть и три фута? Шесть и пять футов?

Определенно слишком волосатый.

Мой взгляд скользит вниз по его груди — его рубашка на самом деле хороша, выглядит дорогой, несмотря на капельки пива, впитывающиеся под логотипом на его правой груди. У него грязно-светлые длинные волосы, собранные в пучок на макушке — почти такие же, как у меня, когда я спешу и не успеваю сделать прическу, только у него они еще неряшливые.

Ещё у него усы и борода — не одна из тех аккуратно подстриженных, которые сейчас в моде.

Нет.

Она... неухоженная, нестриженая, густая. Вид горца соединенного с бомжом и с серийным убийцей. Я никогда не видела такой бороды у студента колледжа. Когда-то, в старших классах в школе, был один борец, такой большой, крепкий фермерский парень, которому было абсолютно наплевать на то, что кто-то думает. Он делал все, что хотел, в том числе щеголял бородой, что, по-моему, было запрещено. Он выглядел старше большинства преподавателей.

Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Черт, как же его звали... Митч? Даррен?

— Эй. — Его глубокий голос вырывает меня из задумчивости. — Мои глаза здесь, наверху.

Где-то там, в зарослях, есть рот, который я едва различаю. Где-то там, в тени одних из самых нелепых усов, которые я когда-либо видела у взрослого мужчины. Я едва могу сказать, сложились ли его губы в улыбку или в прямую, серьезную линию. Невозможно понять, шутит он или нет.

Я поднимаю подбородок и изучаю его. Непоколебимый, целеустремленный взгляд. Прямые брови.

Ой.

Черт, кажется, он не шутит. Думаю, его серьезно беспокоит то, что я изучаю его тело.

— Мне очень жаль. Я не пялилась. — Конечно же пялилась, но не хотела показаться грубой. Мне просто любопытно.

О чем мы говорили? Киска — боже, это слово — и что-то о правилах, свиданиях и парнях?

Растительность на лице.

Господи, мой взгляд снова блуждает, и я клянусь, что делаю это не нарочно — просто слишком много нужно увидеть. Его большие карие глаза, густые брови. Пучок на голове, борода.

Этот парень просто сумасшедший…

Волосатый.

Впечатляющий.

Я трясу головой.

— Прости, что ты сказал?

Он испускает громкий вздох.

— Мы говорили о том, что если ты собираешься встречаться с одним из здешних парней, то ты не можешь быть такой чертовой киской.

— Я никогда не говорила, что собираюсь встречаться со здешними парнями.

Он фыркает и делает очередной глоток пива.

— Да, ладно. Здесь все хотят встречаться с парнями.

— Игроками в регби? — усмехаюсь я, маскируя свое фырканье кашлем. — Я так не думаю.

— Я не имел в виду регбистов, а спортсменов вообще. — Он поднимает ногу, опершись массивной ступней в сапоге на металлический бочонок. — И что плохого в регбистах?

— Да ничего. — Я не хочу его обижать, просто... — С ними все в порядке, но не думаю, что они являются первым выбором в иерархии любой девушки.

Это прозвучало так грубо, что я сама себе удивилась, и зажала рот рукой, чтобы заткнуться.

Мне не стоит больше пить.

— Ну, даже если так, то ты, без сомнения, самая худшая охотница за джерси, которую я когда-либо видел, а я видел тонны этого дерьма, приходящих на эти вечеринки. Ты просто ужасна.

— Ты только что назвал меня... эм ... — Я даже не могу выдавить из себя ни слова.

— Охотница за джерси? Да. Я разве заикаюсь?

— И что же заставило тебя так сказать? — Я уже в секунде от того, что бы прижать руку к груди от возмущения всем этим.

— Ну, ты здесь уже два уик-энда подряд болтаешь со всеми подряд и стоишь рядом с бочонком — это лучшее место. Именно здесь собираются все парни.

Серьезно? Наверное, я этого не заметила.

— Я не с-специально! — И брызгаю слюной. Прямо-таки брызгаю слюной.

Великан делает еще один большой глоток из своего стаканчика. Сглатывает, его адамово яблоко где-то в горле скрыто всеми этими волосами. Он отчаянно нуждается в бритье, но ему явно на это наплевать.

— Как скажешь, охотница за джерси. — Его протяжный голос звучит небрежно, и совершенно очевидно, что он мне не верит.

— Я не охотница! — Погодите-ка, это же бессмысленно. — Вовсе нет!

Эти широкие плечи лесоруба пожимают плечами.

— Как скажешь.

— Прекрати это делать.

— Что делать?

— Соглашаться со мной покровительственным тоном. — Боже мой, я говорю как моралист.

Парень приподнимает одну из темных бровей.

— Покровительственным тоном? А это еще что за хрень? Звучит в точности, как сказала бы моя мама.

Может ли этот разговор стать еще хуже?

— Послушай, приятель. — Это слово слетает с моих губ прежде, чем я успеваю его остановить, что еще больше усугубляет мое надутое поведение, но, честно говоря, я понятия не имею, что сказать. — Спасибо за совет, но не думаю, что он мне нужен.

Особенно от человека, который выглядит так, будто месяцы прожил в дикой природе.

— Просто пытаюсь помочь.

— Мне не нужна помощь.

Он смеется, сгорбив плечи и слегка дрожа.

— Уверен, что нет.

Почти уверена, что разинула рот, широко распахнув глаза.

— Не нужна! И я не пыталась ни с кем флиртовать, так что — неважно!

— Тогда ты определенно постаралась на славу, — его усы подергиваются, — пока не появились твои подружки.

Ладно. Теперь он полностью завладел моим вниманием, и я выпячиваю бедро.

— А при чем тут мои подружки?

— Они же членоблокаторы.

Что?

— Нет, это не так.

— Значит, ты не флиртовала со Смитом Джексоном и с Беном Томпсоном, а твоя темноволосая подружка не заграбастала их обоих?

Подождите... что? Откуда он все это знает?

— Какой еще Смит Джексон?

Я понятия не имею, о каком парне он говорит, но все они были очень милы. И что с того, что они все ушли вместе с Марайей? В любом случае они меня не интересовали.

— На прошлой неделе ты тоже за мной следил?

Он пожимает плечами.

— Да.

Его откровенность сбивает меня с толку. Большинство парней будут лгать или придумывать неубедительные оправдания.

— Но почему?

— Мне больше нечего было делать.

Ну, тогда конечно.

— И тебе это не кажется странным?

— Нет, не тогда, когда тебе скучно. — Парень фыркает сквозь волосы, растущие под его греческим носом. — Не то чтобы ты меня заинтересовала.

Вау.

— Ну, спасибо.

— Без обид. — Похоже, ему все равно, даже если он меня оскорбил.

— Я и не обиделась.

Он снова смеется.

— Ты в этом уверена? Теперь ты выглядишь немного взбешенной.

Не взбешенной, но слегка обиженной. И смущенной. И растерянной.

— Послушай, я вовсе не пытаюсь быть козлом, ясно? Но ты не можешь войти в такой дом и вести себя как олень, попавший в свет фар. Это делает тебя легкой мишенью. И если ты заинтересована в ком-то, ты не можешь стоять там, когда одна из твоих подруг-идиоток пристает к нему, и ничего не делать. — Его голос похож на баритон, и он продолжает жужжать, раздавая все новые непрошеные советы: — Ты не можешь позволять своим друзьям шариться вокруг тебя.

О чем, черт возьми, он говорит?

— Что за чушь?

Взгляд шоколадно-карих глаз уставился в потолок.

— Можешь отрицать, но твоя темноволосая подруга — та ещё стерва, что является женским эквивалентом мудака.

Он говорит о Марайи?

— Ладно, этот разговор окончен.

— Как угодно. Решай сама.

— Я ухожу.

Но мои ноги словно приросли к этому месту.

Парень ухмыляется... я так думаю — трудно сказать наверняка из-за всех волос, покрывающих его рот, но я вижу вспышку прямых, жемчужно-белых зубов.

И вот теперь я снова уставилась на него.

— Идти. Не позволяй мне остановить тебя. — Клянусь, он постоянно делает глоток пива для драматического эффекта в безупречно рассчитанных паузах. — Повеселись.

Гр-р-р, бесит!

— Так и сделаю.

— Не сомневаюсь.

— Так и сделаю.

Почему я спорю с этим парнем? Господи, Тэдди, перестань повторяться, а то он подумает, что ты идиотка. Хотя он уже и так считает меня идиоткой. Думает, что он такой чертовски умный, наблюдает за всеми из угла, как сталкер. Осуждает.

Марайя — не членоблокиратор! Она бы никогда этого не сделала…

Я усмехаюсь.

Кроме того, не то чтобы я хотела внимания этих парней, мы просто разговаривали. Я стояла у бочонка, а они подошли за пивом, не клеились ко мне. И уж конечно, я никогда не стала бы клеиться к парню — во всяком случае, специально.

Если Марайя, Кэмерон и Тесса случайно подошли в это же самое время и присоединились к разговору, и Марайя просто случайно оказалась с кем-то более близкой, это не имеет никакого отношения ко мне.

Она никогда не сделает этого намеренно…

Я хмурюсь, глядя на свои ноги, на открытые коричневые кожаные туфли, застегнутые вокруг лодыжек. Милые. Симпатичные.

Погрузившись в потертый, испачканный ковер, затоптанный до полусмерти, после всех оскорблений, все еще стою на том же самом месте, откуда, как я только что заявила, ухожу.

Мой взгляд блуждает, останавливаясь на его дурацких рабочих ботинках.

Кто сейчас носит такую обувь? Серьезно? Лесорубы, строители и дерьмовые рэперы, вот кто, а не двадцатилетние парни из колледжа на домашней вечеринке. Что он вообще делает?

Сжимаю губы от раздражения.

Мои взгляд скользит вверх по его обтянутым джинсами ногам, быстро проходя по небольшой выпуклости промежности — у него нет стояка, но так как я знаю, что у него в штанах есть член, естественно, должна была посмотреть. Узкая талия. Ремень. Футболка наполовину заправлена за пояс.

Широкая грудь.

— Эй, посмотри на себя, уходишь и все такое. Проделываешь хорошую работу, доводя все до конца. — Обхватив одной рукой свой красный стаканчик, он хлопает по ней другой рукой в притворных аплодисментах, держа пиво так, чтобы оно не пролилось.

Боже мой, неужели он может еще больше смутить меня?

— Твои друзья пошли в ту сторону. — Он показывает рукой, громадная лапища на конце его волосатой руки поднята и направлена в заднюю часть дома.

— Спасибо.

— Нет проблем — я здесь, чтобы помочь.

— Так вот что ты делаешь? Помогаешь?

— Делаю все, что могу.

Я скрещиваю руки на груди, вспоминаю, что мое декольте теперь стало больше и неловко выставлено напоказ, и тут же опускаю руки. Хотя с его ростом он, без сомнения, видит ложбинку между моими грудями.

— Я не просила тебя давать мне советы, преследовать моих друзей или судить меня.

— Тогда тебе не следует делать это таким чертовски легким.

У него хватает наглости смеяться, запрокидывая назад покрытую бородой шею. Щетина густая и темно-русая, и мне очень хочется потянуть за нее, чтобы заставить его заткнуться.

Несколько глубоких вдохов и я успокаиваюсь, подавляя беспокойство, растущее в глубине моего живота. Провожу рукой по своему прессу, вниз по складкам моего красивого желтого сарафана — нервная привычка, на которой я ловила себя не раз.

Делаю долгий, протяжный вдох, который он не сможет услышать из-за шума.

— Было приятно познакомиться.

Только это было не так, потому что мы на самом деле не знакомились. Понятия не имею, как его зовут, откуда он родом, чем занимается.

Он наклоняет голову набок.

— Взаимно.

— Пока.

Когда я ухожу и случайно оглядываюсь через плечо, чудовище наблюдает за мной, поднеся стаканчик к губам. Взгляд темных глаз сверлит меня спину.

Вау. Он действительно чертовски огромен. И честно говоря, не очень вежливый и совсем не милый.

Состроив гримасу, я качаю головой и продолжаю идти.

ГЛАВА 3

ТРЕТЬЯ ПЯТНИЦА

Пятница, когда он предстает передо мной сочетанием неандертальца и прекрасного принца.

Тэдди

Это уже третий уик-энд подряд, который мы проводим в доме регби. У меня нет никаких веских доказательств, но я почти уверена, что Марайя запала на одного из них. Она ничего мне об этом не говорит, но зачем еще нам возвращаться сюда? Либо ей здесь кто-то нравится, либо она уже спит с ним.

Я играю со стаканчиком в руке, сознавая тот факт, что снова предоставлена сама себе, пока моя подруга детства тусуется в комнате, бросив меня спустя несколько минут после нашего прибытия.

Если честно, то это немного обидно.

Я бы не пришла сюда сегодня вечером, если бы знала, что она снова бросит меня одну.

Она никогда не была такой. В старших классах мы были не разлей вода. Когда начали подавать документы на поступление в колледжи, вопреки здравому смыслу ее родителей и моей мамы, мы обращались в одни и те же школы. Жили вместе в общежитиях в наш первый и второй курс. Сейчас наш предпоследний год обучения.

Раньше мы были неразлучны, а теперь для Марайи, кажется, я ушла на второй план.

В любом случае, не собираюсь торчать сегодня вечером у бочонка и рисковать быть пойманной этим... этим…

Парнем.

Он выводит меня из себя, но не потому, что жуткий или извращенный, а потому, что слишком честен, а это заставляет меня чувствовать себя неловко. Не поймите меня превратно, я не нуждаюсь в том, чтобы все было приукрашено, но он поднял тему, которая часто занимала меня в последнее время и из-за которой я была немного не в себе.

Марайя пользовалась нашей дружбой. Мной.

Тот факт, что совершенно незнакомый человек заметил это, чертовски смущает. Мне бы хотелось избегать его, если это вообще возможно. Сегодня вечером я хочу повеселиться, а не смотреть в лицо фактам, что мои друзья постоянно бросают меня ради мальчиков.

Двигаюсь по периметру комнаты, делая вид, что не ищу его взглядом.

Его.

Того парня — как бы его там ни звали.

Я размышляю об этом, сжимая в руке стаканчик с холодным пивом. Пробую представить себе, как можно было бы назвать такого парня.

Как бы я назвала ребенка-лесоруба, если бы он у меня был?

Билли Рэй? Джон Бой? Дуэйн?

Кутер… Это заставляет меня смеяться, и я давлюсь пеной, покрывающей мою чашку. Имя Вуди тоже вызывает у меня смех, и к тому времени, когда я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом, уже почти хохочу.

Он, конечно, хмуро смотрит на меня. Одет в клетчатую фланелевую рубашку, рукава закатаны до локтя. Волосы подняты вверх, скручены в беспорядочную копну, длинные пряди выбиваются на висках, завиваются вокруг ушей. Эти великолепные блондинистые волосы испещрены естественными солнечными прожилками, оттенок, за который любая девушка убила бы, и мало кто смог бы воссоздать его. Кожа загорелая, высокие скулы розовые. Не румяные, но близко. Борода все еще длинная, хотя отсюда кажется, что он немного её подправил? У меня нет никакого интереса выяснять это — последнее, что я хочу, чтобы он подошел.

Боже, нет.

Я разворачиваюсь всем телом и оказываюсь лицом к бочонку.

Проклятье.

Отхожу на несколько футов в сторону, создавая еще большее расстояние между нами, не зная, что делать с собой, потому что снова стою посреди вечеринки в одиночестве.

Мне следовало бы разозлиться на своих подруг, но, по правде говоря, я испытываю облегчение: стоять рядом с ними — это слишком большое давление. Слишком много людей приходят поболтать, слишком много парней приходят пофлиртовать. Пьяные парни заставляют меня нервничать. Парни, которые пристают к нам, заставляют меня нервничать.

Пьяные парни, которые пристают к нам, заставляют меня нервничать.

К сожалению, это то, что меня окружает, и, к сожалению, меня бросили на произвол судьбы.

На вечеринке полно народу уже третий уик-энд подряд. Я молча даю себе клятву не возвращаться в четвертый раз, если это будет в моих силах. Мне скучно, и я, подавив зевок, делаю глоток пива, потому что мне больше нечем заняться.

— Перестань смотреть на меня, — умоляю я волосатого парня, все еще чувствуя его взгляд на своем затылке.

Кожу на моей шее покалывает.

Перестань. Я не собираюсь оборачиваться.

Слегка морщу нос, качая головой.

Нет.

Чёрт побери. Неужели ему больше нечем заняться, кроме как стоять там и подкрадываться к людям, которые хотят, чтобы их оставили в покое? Я ведь здесь не одна, вокруг полно народу. Так почему от выбрал именно меня?

Мой взгляд блуждает по комнате.

Интересно, он все еще смотрит? Умираю от желания оглянуться через плечо, но вместо этого выпрямляюсь, становясь выше на каблуках своих высоких коричневых ботинок. Нетерпеливо постукивая носком ботинка, вытягиваю шею, чтобы осмотреть комнату.

Если я вытяну её так, то, может быть, мне удастся увидеть его краем глаза, даже не поворачивая головы? Проверяю эту теорию, прикладывая руку к своей шеи, делая вид, что массирую ее, поднося стаканчик к губам.

Так, спокойно.

Медленно перевожу взгляд направо.

Сердце резко падает, потому что его угрюмые карие глаза действительно прикованы ко мне. Не поворачиваюсь к нему, но его глаза такие яркие и поразительные, что я все равно могу их разглядеть. Даже окутанные всеми этими волосами.

Он что, осуждает меня? Должно быть, так и есть — иначе зачем бы ему пытаться телекинетически просверлить дырки в моем затылке? Без сомнения, он считает меня неудачницей, у которой нет друзей.

Нет — он уверен, что я неудачница с дерьмовыми друзьями.

Большая разница.

Ему они не нравятся, а он даже не знает их. Или меня, если уж на то пошло.

Осуждающий, самонадеянный мудак.

Я возмущенно хмыкаю.

Резко поворачиваю голову в сторону шума, доносящегося из кухни. Через узкую дверь в гостиную вываливаются два здоровенных парня. Похоже, они дерутся — или борются?

Я узнаю в одном из движений полунельсон, и вся сцена внезапно обостряется, когда один из парней маневрирует своей мясистой правой рукой, обхватывает ею шею другого парня и тянет его вниз. Вниз, на грязный, отвратительный ворсистый ковер.

Фу, какая мерзость.

Они оба хрюкают, врезаясь в столы. Стены. Один пинает ногой, и все тело другого дергается.

Парень на полу безуспешно пытается выпутаться из того захвата, в котором он сейчас находится, барахтаясь, как рыба, вытащенная из воды. Плюхаясь, слишком пьяный, чтобы снять себя груз, и дать отпор. Лицо ярко-красное, брызжет слюной, начинает злиться. Пар практически вырывается из его ноздрей, когда он откидывает голову назад, пытаясь ударить ею по потному лбу своего противника.

Неудачно.

— Да пошел ты, Киссинджер, — невнятно говорит он. — Дай мне, бл*дь, встать.

Киссинджер смеется, сжимая свои руки, обхватывая еще крепче.

Толпа шевелится, девушки охают, люди кричат. Ободряюще. Спотыкаясь и толпясь вокруг, пытаясь освободить место, пока парни дерутся.

Парень высвобождает локоть и наносит удар Киссинджеру в живот. Не твердый, подтянутый живот, парень явно не пропустил ни одного бочонка в течение нескольких месяцев, пивной живот явно выражен.

Снова удары ногами. Удар кулаком, и из носа хлыщет кровь.

Девушки драматично кричат, и несколько парней по периметру комнаты начинают толкать людей вперед, навстречу драке. Зачем? Понятия не имею, но это создает хаос, и вот уже больше кулаков взмывает вверх, на этот раз от зрителей, а не от двух парней, все еще лежащих на полу.

Ближайший ко мне человек отшатывается назад, и я делаю шаг назад, чтобы не дать себя толкнуть. Еще один и еще, и моя спина почти плотно прижата к стене, глаза распахиваются от страха, когда половина комнаты взрывается правыми хуками и ударами.

— О боже, — выдыхаю я.

Совсем не так я планировала провести сегодняшний вечер.

Я измеряю расстояние до входной двери, но на моем пути слишком много тел. Шум. Скандирование и аплодисменты от идиотов, наблюдающих, вместо того, чтобы разнимать драки.

Неожиданно большая рука сжимает мою руку, и я едва успеваю посмотреть вниз, прежде чем меня тянут к выходу, все еще сжимающую в руке стаканчик пива.

Когда эта теплая рука покидает мой бицепс и высовывается, раздвигая в стороны людей, освобождая путь, у меня есть возможность оглянуться через плечо, чтобы взглянуть на своего спасителя.

Волосатый парень, чье имя я еще не выяснила.

Рой?

Пол Баньян (*Paul Bunyan — вымышленный гигантский дровосек, персонаж американского фольклора) без быка. Без топора.

Спасает меня.

Но почему?

Я снова поворачиваю голову вперед, и тут чей-то локоть врезается в мое тело, заставляя меня отшатнуться в сторону. Я ударилась бы о стену, если бы не…

Моя кружка с пивом взлетает вверх, его тоже, расплескивая содержимое по моему платью. Его груди.

Холодно и мокро. Мы оба промокли насквозь.

— Господи Иисусе, — вздыхает он достаточно громко, чтобы я могла расслышать его сквозь шум. — Давай убираться отсюда к чертовой матери.

Гигантская лапа лежит у меня на пояснице, гигантское тело заслоняет мое, когда он проталкивается сквозь людей, стоящих на нашем пути. Как полузащитник на футбольном поле — или, наверное, регбист? Как бы ни называлась позиция блокирующего людей на поле для регби.

Я никогда не видела игру в регби, так что понятия не имею.

Воздух снаружи холодный, а может быть, мне просто так кажется, потому что я насквозь пропитана алкоголем, и мокрое пятно на моем красивом платье тянется по всей длине теперь уже прозрачного хлопка.

Самая лучшая часть? На мне нет лифчика.

Дерьмо.

— Я должна написать своим друзьям, чтобы они знали, что я снаружи.

Короткий кивок.

— Делай то, что должна.

Я: Снаружи.

Медленно проходит несколько минут, прежде чем Марайя отвечает: Где снаружи?

Я: Вечеринка.

Марайя: Я уже ушла.

Что значит «ушла»? Не сказав мне об этом?

Я: Где ты?

Марайя: Я ушла примерно час назад?

Я: Почему ты мне ничего не сказала???

Марайя: Ты была занята наполнением пивных кружек и тому подобным.

Я: Нет, я не была там, я ждала тебя всю ночь. Я даже не хотела быть здесь.

Марайя: Как скажешь. Буду дома через двадцать минут. Прямо сейчас мы в доме какого-то парня Ланса, а потом я приведу его домой.

Я: А что мне делать, пока в нашей квартире с тобой какой-то парень?

Мы с Марайей живем в одной комнате, потому что сами платим за квартиру, живем в двухкомнатной квартире и не можем позволить себе ничего большего. Это отстой, но, по крайней мере, у нас есть свое собственное жилье, и нам не нужно жить в традиционных общежитиях или в одном из тех ужасных арендованных домов за пределами кампуса, кишащих летучими мышами и устаревшими во всем.

Я выросла, живя так, и больше не хочу так жить.

Марайя: Ничего страшного, Тэдди, просто оставайся на диване.

Я: И слушать секс-звуки всю ночь?

Марайя: А у тебя разве нет шумоподавляющих наушников?

Марайя: черт, я должна идти. Увидимся примерно через полчаса. Пока.

Я ни за что не смогу провести ночь дома, если у нее там парень! Ни за что на свете, не хочу слушать, как они трахаются всю ночь. Марайя громко кричит, когда занимается сексом, не думаю, что смогу вынести, если она приведет кого-то домой сегодня вечером. Она думает, что быть громкой — это огромное возбуждение для парней, но на самом деле это звучит фальшиво и порочно, и я не могу поверить, что она привела кого-то домой, не обсудив это сначала со мной.

Это всегда было нашим правилом: прежде чем приводить домой гостей, мужчин или женщин, сначала предупреди другого соседа.

Я хмурюсь, задумавшись.

— Что случилось?

— Ничего, — я выплевываю это так, как это делают девушки, когда они злятся, но не хотят признаваться в этом.

Фырканье.

— Действительно ничего? Или ты делаешь то, что делают девушки, когда они говорят, что ничего, когда на самом деле это что-то, и глубоко внутри ты злишься и хочешь взорваться?

Я ничего не могу с собой поделать — смеюсь, потому что он прав. Это уже кое-что, и я немного смягчаюсь.

— Моя соседка по комнате ушла час назад, пошла к какому-то парню домой и ничего мне не сказала.

Я даю ему сокращенную версию. Ему не нужно знать, что меньше чем через час в моей комнате будет чувак, занимающийся сексом с моей соседкой по комнате.

— Тогда давай отвезем тебя домой.

Я со вздохом отмахиваюсь от него.

— Я не могу вернуться домой. Она привезет парня к нам домой.

Он бросает взгляд в сторону дома регби и несколько раз поглаживает бороду.

— Ну и что?

— Она и я... делим одну спальню.

— Ну и дерьмо. — Он растягивает слова, и на этот раз он действительно говорит как деревенщина. — Это совсем не круто.

Нет, это действительно не круто. Марайя знает, что я не хочу находиться в квартире с незнакомым парнем. Она знает это, но все равно делает, вместо того, чтобы остаться у него дома. Или сначала спросить меня.

— Все в порядке. Я буду спать на полу в коридоре перед нашей квартирой.

Флуоресцентные лампы. Жесткая кушетка, на которой сидели тысячи людей. Возможно, какой-нибудь студент, а может быть и два или пятьдесят увидят, что я сплю там, и подумают, что я неудачница.

Потрясающе.

Парень издает смешок, вибрирующий глубоко в его широкой груди. Похоже, его это очень забавляет.

— Ты не будешь спать в коридоре, ЧВ.

— Что за ЧВ?

— Черт возьми!

Насмешливое выражение на его заросшем кустами лице сменяется неожиданным раздражением, заставляя меня рассмеяться вопреки себе и обстоятельствам. Пожимаю одним плечом. Затем тяну мокрое платье, прилипшее к моей груди. Мурашки пробегают по телу. Я обхватываю себя руками, потирая предплечья. Дрожу.

— Не то чтобы я никогда не делала этого раньше. Это всего лишь одна ночь, и я смогу вздремнуть завтра.

— Нет. К черту все это. — Он проводит рукой по волосам, теребя резинку, удерживающую их на затылке. Выдергивает её, распускает и встряхивает волосами.

Это львиная грива, спадающая чуть ниже плеч, дикая, спутанная и красивая. Прекрасный беспорядок.

Двумя руками он поднимает их обратно, скручивая в узел, черная резинка обвивает пряди, и он бормочет:

— Твои друзья-придурки, клянусь богом. Почему ты терпишь их дерьмо?

Я позволяю своему рту раскрыться, потому что честно? Эта ночь превратилась в полное дерьмо.

— Пожалуйста, не начинай снова. Ты их не знаешь — и меня тоже.

— Я знаю достаточно. Они бросили тебя три уик-энда подряд. Если бы это были мои друзья, я бы уже послал их к черту.

— Вот так просто?

— Да. — Он коротко кивнул. — Вот так просто.

— Я не ты... я не дикарь, я не могу просто... — Начинаю бесцельно махать рукой в воздухе, подыскивая слова. — Я так не могу.

Он поворачивается ко мне широкой спиной и направляется к лестнице, ведущей вниз, во двор, большими шагами спускаясь по ней. Затем оглядывается на меня.

— Ты идешь со мной или нет? — Я колеблюсь, одна нога медленно продвигается вперед. — Да или нет?

Проходят секунды, и я прикусываю нижнюю губу. Куда он направляется?

Снаружи, очевидно, темно, и во дворе только он, какой-то мусор и несколько машин, припаркованных вдоль обочины.

Тем не менее, я не получила от него никаких более угрожающих вибраций; если уж на то пошло, он был странно... защищающим? Учитывая, что мы совсем не знаем друг друга, странно, что то, как мои друзья обращаются со мной в последнее время, кажется, раздражает его до бесконечности.

Настолько странно.

Так... интригующе.

Я торопливо спускаюсь по ступенькам вслед за ним, стараясь не споткнуться и не убить себя, но как только спускаюсь на землю, мой ботинок все равно цепляется за край бетонной плиты. К счастью, я сохраняю равновесие.

Смотрю вверх, наблюдая, как он рассекает траву, как его руки тянутся к подолу черной футболки, тянут ткань вверх по его длинному торсу, представляя мне прекрасный вид на его голую спину.

Его загорелую спину.

Мускулы четко очерчены, его мышцы спины — это…

Это…

Хм.

Я стараюсь не смотреть на него, хотя он и не видит меня, боясь, что когда он наконец обернется, то увидит, что мои глаза приклеены к его спине, как они отслеживают его ромбовидные и трапециевидные мышцы, и, черт возьми, я не могу поверить, что знаю, как на самом деле называются эти мышцы.

Я также не могу поверить, насколько невероятно его тело.

Оно сгибается, когда он стягивает футболку и идет к блестящему черному роскошному внедорожнику, припаркованному у обочины. Его фары ярко вспыхивают, когда он нажимает на пульт, чтобы разблокировать, свет в кабине загорается.

— Садись, — произносит он.

Ух ты, какой он властный.

И все же, прежде чем успеваю опомниться, я уже внутри роскошного автомобиля, пристегиваю ремень безопасности поверх моего промокшего платья, пристально глядя прямо перед собой в окно, старательно избегая обнаженного торса, который он пристегнул со стороны водителя.

Двигатель с ревом оживает, урча.

— И куда мы едем? — быстро спрашиваю я.

После долгого молчания он нажимает на поворотник и выезжает на улицу.

— Ко мне.

Что? Нет!

— Зачем?

— Спать?

— Нет! Нет, все в порядке, правда. Просто отвези меня в общежитие — я живу в квартирах старшекурсников на Мак-Клинток.

— У меня хорошее жилье. Ты можешь переночевать у меня. Я не против.

— Я... я не могу. Я подумала, что мы едем за чизбургерами или еще чем-нибудь.

Господи, какая же я идиотка!

— Но почему? — Он хмурится в недоумении. — Все, что мы будем делать, это просто спать.

В темноте я поднимаю брови. Да, верно, они всегда так говорят.

Меня почти оскорбляет его сдержанный смех. Его хихиканье.

Я скрещиваю руки на груди, словно защищаясь.

— И что тут смешного?

— Ты думаешь, что я хочу переспать с тобой.

— Я так не думаю!

Мы оба знаем, что я лгу.

Еще один смешок.

— Нет, думаешь. — Пауза. — Послушай, все в порядке. Я не собираюсь нападать на тебя или использовать тебя в своих интересах, поверь мне. У меня нет никакого интереса к женщинам, так что твоя добродетель со мной в безопасности.

— Ох, — бормочу я. Затем: — Ооооох!!!

Он бросает на меня косой взгляд и закатывает свои карие глаза, ярко освещенные уличными фонарями.

— Я вовсе не гей.

— О.

— Не говори так разочарованно.

Теперь моя очередь смеяться.

— Ну, тогда не объявляй об этом так. Быть геем — это не так уж и важно, мне все равно, и я бы не удивилась, если бы это было так.

— Я знаю, что это не имеет большого значения, но я не гей, — цедит он сквозь безупречные зубы. — Но я знал, что ты именно об этом и думаешь.

— Ладно. Именно об этом я и подумала.

Его ворчание доносится из темноты, мигалка для правого поворота тикает на фоне внезапной тишины кабины.

— И как ты мог догадаться?

— Ну, судя по твоему впечатлительному «Ооооох!!!» — Он так хорошо имитирует высокий женский голос, что я усмехаюсь. — Такое облегчение и прочее дерьмо, как будто ты только что разгадала долбаную теорему Пифагора.

Я бросаю на него взволнованный взгляд.

— Это математическая теория…

— Спасибо, я знаю, что такое теорема Пифагора.

Вы не можете получить стипендию на инженерное образование без умения складывать числа и не зная некоторых основ геометрии. Я могу ненавидеть математику, но у меня это хорошо получается, хотя я все еще иногда использую пальцы для сложения. А кто этого не делает? Я не стыжусь, если только не сижу перед своим профессором геометрии.

— Просто чтобы ты знал, с чем имеешь дело. Никогда не жди, что я найду выход из опасной ситуации без научного калькулятора. Мы оба крупно проиграем.

— Серьезно? Математика настолько проста, что я могу рассчитать все в своей голове. И все, что делает теорема Пифагора, это утверждает, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов двух других сторон и…

— Я все это знаю, качок. — Я вскидываю руку вверх. — Пожалуйста, просто остановись.

Я уже выпила несколько кружек пива и не хочу сейчас говорить о занятиях, особенно о математике. Быстро, сколько будет четырнадцать плюс тридцать семь? Ответ: понятия не имею, оставьте меня в покое.

— Ты не хочешь по-быстрому заскочить к себе домой и переодеться?

Я быстро прикидываю шансы столкнуться с Марайей и тем, кого она приведет домой, прикидываю, что если я сделаю это быстро, то буду в безопасности, и киваю головой.

— Да, пожалуйста. Я живу в Даутри.

— Понял.

— Спасибо.

Мне требуется меньше пяти минут, чтобы пробежать по коридору до нашей квартиры (мы живем на первом этаже), схватить майку, шорты и нижнее белье из моего комода и выбежать обратно к ожидающему внедорожнику.

Одинокая фигура терпеливо маячит в кабине, его профиль волосат и бородат, очертания его пучка волос вырисовываются в темноте.

Я прячу улыбку.

— Спасибо, — повторяю я, как только забираюсь обратно, и в ответ получаю наклон подбородка.

Уважая то, что он не в настроении болтать, мы больше не разговариваем, пока не оказываемся на окраине кампуса и за городом, въезжая в жилой район, где живут семьи и профессора, а не студенты и тусовщики.

В конце подъездной дорожки, на которую он заезжает, гараж красного кирпичного дома эпохи Тюдоров, который выглядит так, словно сошел со страниц сборника сказок.

— Э-э-э... — я растягиваю это слово, потому что просто не могу удержаться. — Это и есть твой дом? Ты живешь с родителями?

Я дергаю себя за подол платья, натягивая его на колени. Черт, неужели я собираюсь встретиться с его мамой? Что она подумает, когда увидит меня? Я выгляжу как мокрый лабрадор, и я не могу себе представить, как выглядит мой макияж.

Супер. Просто супер.

— Нет. — Он вытаскивает ключи из замка зажигания и нажимает на кнопку, чтобы закрыть дверь гаража, закрывая нас изнутри. — Я живу здесь один.

— Ты живешь здесь. Один.

В этом доме, который в тысячу раз лучше того, в котором я выросла.

Он не смотрит на меня, вместо этого толкает дверь со стороны водителя и выпрыгивает наружу.

— Ты идешь или задашь мне еще тридцать вопросов?

Я закатываю глаза и хватаю свою сумку.

— Было всего лишь три вопроса. — Выпрыгиваю из машины. — Почему ты ведешь себя так странно?

Но он уже открывает дверь, и из маленькой комнатки сбоку от гаража льется свет.

Это прачечная — у него есть настоящая прачечная! — обувь выстроилась у двери, несколько комплектов рубашек и брюк аккуратно сложены и разложены аккуратными стопками на стиральной машине.

Я в замешательстве.

Наклонившись, чтобы расстегнуть ботинки, я снимаю их и ставлю у двери. Рядом с его гигантскими. Приглаживая ладонями перед платья, съеживаюсь, когда натыкаюсь на мокрое пятно, и осторожно иду за ним по кафельному полу в хорошо освещенную кухню.

На полированный деревянный пол. Кухня выглядит современной и обновленной, почти как в демонстрационном зале, и я кладу руки на холодную стойку, сжимая пальцы, чтобы дать им хоть какое-то занятие.

Я совсем не в своей стихии. Я не росла в таком месте, как это, не говоря уже о том, чтобы жить в нем в возрасте двадцати одного года.

Кто этот парень и откуда он взялся?

Уж точно не из глухомани Арканзаса.

Я прикусываю язык, чтобы остановить непрерывный поток вопросов в моем мозгу и от извержения их изо рта.

Почему он живет здесь? Кто за это платит? Он что, продает наркотики на стороне, чтобы заплатить за все это? Он что, ребенок трастового фонда? Кому это принадлежит? Почему у него нет соседей по комнате? Есть ли у него работа?

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спрашивает он, стоя у раковины и открывая кран. Наполнив стакан, подносит его к губам.

— Ммм, конечно.

Он протягивает свою длинную руку и достает из шкафчика, сделанного из дорогого дерева, еще один стакан. Наполняет его и медленно скользит им по центральному острову.

Я держу его в руках, поглаживая большими пальцами прохладное гладкое стекло. Ерзаю, не в силах стоять на месте.

Все это так странно.

Кип

Я: По шкале от одного до чертовски ужасной, насколько плоха была идея привезти девушку ко мне домой?

Ронни: Все зависит от девушки.

Я: Эй, старшая сестра, я в шоке, что ты проснулась! Какого черта ты тут делаешь?

Ронни: Текстовое уведомление разбудило меня, придурок!

Я: Лгунья.

Ронни: Ты прав — твой шурин только что закончил делать со мной отвратительные, невыразимые вещи. О, простите, слишком много информации?

Я: Господи Иисусе, Вероника, мне не нужно было знать, что ты только что занималась сексом

Ронни: А кто вообще говорил о сексе?

Я: Как бы там ни было, об этой девушке…

Ронни: Хорошо, но если она уже у тебя, то ты ничего не можешь с этим поделать, да?

Я: Ну спасибо.

Ронни: Это правда. Кроме того, если ты привез ее домой, она должна быть не настолько ужасной — мы все знаем, какой ты.

Я: А какой я?

Ронни: Полный урод?? Я имею в виду, посмотри, что ты сделал со своим красивым лицом, чтобы девушки оставили тебя в покое. А теперь ты везешь их домой? У тебя спермотоксикоз?

— Хм... значит, ты живешь здесь один? — Милый, но недоверчивый голос девушки разносится по моей кухне, ее палец скользит по краю холодной, твердой гранитной столешницы.

— Да.

Я не могу смотреть на нее, когда бросаю ключи и телефон на встроенный стол рядом с двойной печью, где я храню все свое барахло, сообщения от моей старшей сестры Вероники уже забыты. Все блестит и сверкает, потому что уборщица была здесь вчера утром, собирая мое дерьмо, стирая мою одежду, складывая ее и вытирая пыль с тех маленьких нелепых вещиц, расставленных по дому.

Это был не мой выбор, ее наняла моя мать, и, господи, если бы кто-нибудь узнал, что у меня есть уборщица, я бы никогда этого не пережил.

— Где ты нашел это место? Боже, здесь так мило.

— Домовладелец очень заботится о доме, — шучу я, потому что я и есть домовладелец, но ей это знать не обязательно.

Она усмехается.

— У кого, черт возьми, ты арендуешь квартиру? Ни у кого из тех, кто владеет чем-то в окрестностях кампуса, это точно. Всем этим парням наплевать, эти дома — сплошные помойки.

Она права: большинство домов — сплошное дерьмо, поэтому я их и не снимаю. Я владею этим домом — ну, мои родители тоже, но это всегда было их делом: покупать любой дом, в котором мы с сестрой живем в то время, чтобы нам не приходилось иметь дело с арендой и арендодателями.

— Так у кого ты снимаешь квартиру? Это не может быть Дюран — его дома может быть и хороши, но они не так хороши, и не в этом районе. Что ты сделал, ограбил банк?

— Да, это не Дюран.

Я чувствую, как она смотрит мне в спину — на мою голую спину, потому что я все еще не надел чистую рубашку, — пока крутятся колесики в ее мозгу.

— Ты ведь не владелец этого места, да? — Она делает паузу, и ее глаза немного сужаются. — Если и так, то это не преступление, незнакомец, мне просто любопытно. Я не осуждаю тебя за то, что ты живешь в хорошем месте.

Незнакомец? Она говорит обо мне?

Наконец я поворачиваюсь и смотрю на нее.

— Незнакомец?

Она выдергивает виноградину из вазы, стоящей на моем гладком центральном островке.

— Я понятия не имею, как тебя зовут.

— Сасквотч.

— Да брось, — она фыркает. — Я не буду тебя так называть — это самое глупое имя на свете. А как тебя зовут на самом деле?

Боже, как я ненавижу, когда люди спрашивают об этом.

Она закатывает свои красивые глаза.

— Просто скажи. Перестань вести себя как ребенок.

— Кип, — неохотно выдавливаю я имя, выталкивая его через сжатую линию своих губ.

— Серьезно?

— Да.

— Кип?

— Да, — выдыхаю я, раздувая ноздри.

— Прекрати, — повторяет она, широко раскрыв глаза. — Ты все это выдумываешь. Это не твое имя.

— Если бы я собирался дать тебе фальшивое имя, поверь мне, я бы выбрал другое.

— Вау. Кип. Совсем не то, что я себе представляла. Я мысленно называла тебя Полом Баньяном, иногда Роем, ну, знаешь, супер-деревенскими именами.

Какого хрена?

— Я вовсе не похож на деревенщину.

— Еще как похож. — Она звонко рассмеялась.

— Нет, не похож. — Или похож? — У Пола Баньяна черные волосы, и волосы и борода короткие.

— А ты откуда знаешь?

— А ты никогда не бывала в Поле Баньяне? В ресторане? На вывеске перед домом висит его гигантская фотография. В два этажа высотой.

И ежу понятно.

Она приподнимает свою коричневую бровь.

— Не могу сказать, что видела.

— У него короткие волосы.

Какого черта я повторяюсь? Защищаю себя?

Боже.

Она оглядывает меня с головы до ног. Сегодня вечером она делала это несколько раз, всегда тайком, думая, что я ничего не замечаю.

Но я заметил.

— Никакого мужского пучка.

Я качаю головой и дергаю себя за волосы.

— Нет.

— Тогда ладно. Кип. — Она растягивает свой дерзкий маленький ротик в ухмылке. — Как это мило.

— Заткнись.

— Да ладно, звучит как у богатея. Признайся. — Она опять задумалась. — И что это за сокращение?

— Ты готова? Потому что ты снова будешь смеяться. — Я вздыхаю, долго и громко. Затем срываю пластырь и морщусь: — Это сокращение от Киплинга.

Она сдерживает улыбку, прикусывая нижнюю губу — так чертовски мило, — скрестив руки на своем пропитанном пивом платье, пока мой взгляд блуждает по передней части. По ее высокой округлой грудью и тонкой талии.

— Киплинг. Это довольно причудливое имя, знаешь ли.

— Знаю.

— Я не была уверена в этом, Киплинг.

— Остановись.

— А еще это имя поэта Киплинга, — сообщает она мне, как будто я не в курсе. — Редьярд Киплинг... тьфу ты, и не выговоришь!

— Ты можешь не использовать его в предложениях?

Она оживленно поднимает брови вверх.

— Но это так забавно.

— На самом деле нет.

— Если бы ты сейчас был одет в рубашку поло и брюки хаки, это имело бы гораздо больше смысла для меня, и, возможно, я бы остановилась, но ты не такой. Сегодня вечером ты был в строительных ботинках, и на тебе была порванная футболка. — Ее глаза блуждают по моей груди. — И коричневые шорты карго.

Когда она отводит взгляд, я на удивление разочарован.

— Мне так удобно.

— О, в этом я нисколько не сомневаюсь. — Она хихикает, оглядывая меня с ног до головы, кладет в рот очередную виноградину и жует. Глотает. — Ты ведь не возражаешь, что я их краду?

Я широко жестикулирую.

— Да ради бога, угощайся... — Она берет еще одну, и я прислоняюсь бедром к стойке, изучая ее. — Раз уж мы делимся, как тебя зовут?

— Тэдди.

— Как... медведь? — Я не могу не поддразнивать её.

Тэдди издает мягкий, мелодичный смешок.

— Да, наверное. Это сокращение от Теодоры, так звали мою бабушку.

Теодора.

Романтичное и красивое — как и она сама.

Сегодня вечером на ней платье, на этот раз чуть более дерзкое, чем на прошлой неделе — жизнерадостно-чопорное желтое. Оно нежно-голубое, тонкая ткань теперь прилипла к ее коже, с одним из тех вырезов, которые идут по плечам и завязываются вокруг шеи. Я даже не знаю, как это называется — петля или еще как-то.

Без разницы. Оно голубое и короткое, и у него соответствующие ленты сзади, завязанные в тонкий бант, что делает весь наряд слишком женственным, если бы не коричневые сапоги. Я заметил их еще до того, как она сняла их в прачечной. Она выглядит очень мило.

Слишком мило для дома регби.

Слишком мило, чтобы купаться в дешевом пиве.

Черт возьми!

Я провожу рукой по лицу — по бороде, — чтобы не смотреть на нее так пристально. Или слишком долго и пристально не смотреть на ее сиськи.

— Ты не хочешь принять душ, раз уж ты здесь, Теодора?

— Тэдди, — добродушно поправляет она.

— Ну да, как будто я не собираюсь цепляться за это. — Я смеюсь. — Хорошая попытка.

— На самом деле зови меня Тэдди.

— Только если ты никогда больше не будешь называть меня Киплингом. С Кипом я справлюсь, но с Киплингом? К черту все это. Нет. Или просто зови меня Сасквотчем, как все остальные.

— Я не буду называть тебя этим отвратительным прозвищем, как бы оно тебе ни шло, но я буду звать тебя Кип, если ты будешь звать меня Тэдди.

Из моего горла вырывается стон.

— Ладно.

— Хорошо. — Мой взгляд летит к ее макушке, когда она коротко кивает. — Значит договорились.

— По рукам? — Когда я протягиваю ей свою мозолистую руку, она отводит свою назад.

Заправляет непослушную прядь волос за ухо и смотрит себе под ноги.

— Все в порядке.

Она ведь не боится меня, правда? Я засовываю руки в карманы своих шорт-карго.

— Примешь душ?

— Я... да. Хотела бы я отказаться, потому что все это так неловко для меня, но так как я начинаю вонять, как винокурня, мне, вероятно, нужно это сделать.

— От тебя воняло уже в машине. — Мои губы дергаются от ее потрясенного выражения лица.

Она морщит нос.

— Ну спасибо.

— Я просто прикалываюсь над тобой.

— Хорошо, ладно... — Она поднимает в воздух свою чистую одежду. — Давай, показывай дорогу.

Вместо этого я указываю на лестницу и показываю пальцем в том же направлении.

— Вверх по лестнице, первая дверь направо. Покопайся вокруг в поисках полотенец — я думаю, что они там есть.

По крайней мере, должны быть, потому что моя мама и сестра приехали на один уик-энд и не уехали, пока дом не был заполнен и безупречно чист. У меня было все необходимое, когда я переехал сюда, как у избалованного сына миллиардера.

Боже, надеюсь, что Тэдди не будет вести себя странно со мной после того, как проведет здесь эту ночь.

Я слушаю, как она тихонько удаляется, как ее босые ноги поднимаются на второй этаж, а затем дверь в гостевую ванную со щелчком закрывается.

Звук поворачиваемого замка.

Я ухмыляюсь этому — ее осторожности. Прислонившись спиной к стойке, почесываю живот. Встаю во весь рост и потягиваюсь. Поднимаюсь по лестнице в хозяйскую спальню, намереваясь смыть с себя грязь.

Я уже привык к этому — я никогда не покидал домашнюю вечеринку, не будучи покрытым чем-то отвратительным, точно так же, как я никогда не покидал поле для регби, не будучи покрытым по́том, пятнами травы и грязью.

Горячая вода стекает с моего тела, и я мысленно возвращаюсь к девушке, стоящей в душе дальше по коридору. Она не откровенно сексуальна, но в моем доме никогда не было девушки, поэтому, естественно, моя рука блуждает на юг.

Я не нарочно представляю себе ее пышные бедра или форму грудей, прижатых к бледной тонкой ткани дешевого платья.

Это просто... случилось.

А еще так случилось, что я не занимался сексом уже... Боже, я даже не знаю, как долго. Начиная со второго курса, если бы мне пришлось угадать. В тот год, когда я решил, что не хочу, чтобы меня трахали просто из-за моего лица или моей фамилии. В тот год, когда я отрастил бороду и позволил своим волосам стать длинными, и развил предвзятое отношение к слабому полу.

Это не их вина — это моя вера в то, что некоторым из них в действительности было на меня насрать.

Эрекция растет между моих ног, когда я медленно поглаживаю её, стоя под теплыми струями. Глаза закрываются, пальцы сжимают основание моего члена.

Для высокого парня у меня средний размер, когда дело доходит до члена, но он толстый и всегда готов встать по стойке смирно.

Одна рука упирается в кафельную стену, другая обхватывает и поглаживает. Скользит вверх-вниз, вверх-вниз.

Я стону, представляя себе Тэдди в моем душе, голую кожу, сиськи и задницу. Интересно, какая у нее киска — бритая, проэпилированная воском или натуральная. Я мысленно представляю себе ее соски, цвет их ареол. Их размер. Будет ли она получать удовольствие от того, что их сосут…

Я стону.

Рот приоткрывается, очевидно потому, что мастурбация собственного члена чертовски хорошо чувствуется. Да, я чувствую себя каким-то извращенцем, но это не моя вина, что у меня вдруг появились фантазии о ней. Я теплокровный, наполненный гормонами мужчина, и в моем доме голая женщина, которую я не могу и никогда не буду трахать.

Плюс я возбужден.

Рука — это одно, а киска — совсем другое, и я так давно ни с кем не трахался. Слишком долго. Я почти не помню, каково это — погрузиться в одну из них, так что нет никаких причин, почему я стал жестким из-за Тэдди...

Она симпатичная, но не красавица. Благодетельная, как соседская девчонка. Прилежная. Трудолюбивая, если я правильно ее определил — вероятно, здесь на стипендии.

Я знаю ее типаж.

Дешевая одежда. Дешевые украшения. Нет машины.

Беспокоится о том, что подумают ее друзья, и слишком боится сказать им, чтобы они отвалили.

Честно говоря, я удивляюсь, что у нее нет твердости характера. Ее тип обычно решительнее — те, кто должен сам о себе позаботиться и должен пробивать себе дорогу в этом мире без помощи родителей.

Я опускаю голову, мои плечи сгорблены, пока я поглаживаю свой скользкий член, провожу языком по нижней губе. Прикусываю губу между зубами. Глаза все еще крепко зажмурены.

Образы Тэдди заполняют пустоту за моими веками.

Мой член заполняет пустоту в моей сложенной ладони.

Этого недостаточно, и я начинаю гладить сильнее. Жестче. Из моего горла вырывается низкий стон, эхом отражающийся от кафельной плитки в ду́ше, и я отказываюсь произносить имя, срывающееся с кончика моего языка.

Не произноси это.

Не смей, бл*дь, этого говорить.

Я не произношу имя — но был очень близко, — и когда кончаю, это горячее, чем вода, которая смывает семя в канализацию.

Не знаю, как долго стою под душем, прежде чем ополоснуть все остальное тело, но этого времени вполне достаточно, чтобы Тэдди оделась и спустилась вниз. Когда я заканчиваю и спускаюсь вниз, нахожу ее свернувшеюся калачиком на диване в гостиной.

Ничего не включено: ни телевизор, ни радио, и она не играет в своем телефоне. Только свет из кухни струится в комнату, отбрасывая сияние. Колени прижаты к груди, на коленях у Тэдди лежит одеяло, натянутое до подбородка, плечи обнажены, если не считать лямок того, что должно быть белой майкой.

— Эй. — Она поднимает глаза, когда я вхожу в комнату, и еще глубже закутывается в одеяло.

— Эй. — Я плюхаюсь в кожаное кресло напротив нее, положив ноги на деревянный кофейный столик. Расставив ноги, переплетаю пальцы за шеей — так удобнее наблюдать за ней.

Она смотрит на меня в темноте, но не расчетливо. Больше похоже на то, что она пытается решить, собираюсь ли я наброситься на нее или что-то еще. Должна ли она убраться к чертовой матери из комнаты или остаться на месте.

Я хочу посмеяться над ее отвращением ко мне и в то же время хочу нажать на ее кнопки.

Уже поздно и темно, и я чертовски устал, но не могу просто оставить ее здесь одну.

Сегодняшний день закончился отвратительно, и похоже, что именно так все и закончится. В моем доме странная девушка — в доме, который является моим убежищем, — и я молюсь богу, чтобы она не помнила, как сюда добраться. Последнее, что мне, бл*дь, нужно, это чтобы она неожиданно заявилась, ожидая чего-то…

Тогда я должен буду быть полным мудаком, что заставило бы меня чувствовать себя мудаком. А я ненавижу, когда мне приходится быть мудаком.

Вообще-то, это ложь — я чертовски люблю это.

Но глядя на нее? Я бы не хотел быть мудаком для Тэдди. Она выглядит такой милой, свернувшись калачиком на моем диване, свернувшись калачиком в моих одеялах и…

Господи Иисусе, какого хрена я об этом вообще думаю?

— Устал?— тихо спрашивает она.

— Да.

— Тебе лучше пойти спать.

— Ты пытаешься избавиться от меня?

— Нет. — Она смеется. — Кроме того, это твой дом. Ты, наверное, хочешь от меня избавиться. Это я вторгаюсь в твое пространство.

Это правда.

— Нет. Все круто. — Я бросаю взгляд на лестницу, темно-вишневую балюстраду, отполированную до блеска вместе со стойками, шкафами и всем прочим, что Барб чистит, когда она здесь. Она ведет на второй этаж, к двум гостевым спальням. — Бери любую комнату, какую захочешь. Они обе находятся на той же стороне коридора, что и ванная.

— Спасибо. — Она делает паузу, и я слышу, как она думает. — Я уеду первым делом утром, обещаю.

— Как бы то ни было, это не имеет большого значения. — Я скрещиваю ноги в лодыжках. — Я, наверное, все равно буду отсутствовать — бегаю каждое утро.

— О? В котором часу?

— Обычно я выхожу около шести.

— Ого, даже по выходным?

— Да. У нас обычно бывают матчи по выходным, так что надо быть готовым.

— Матчи? По какому спорту?

— Регби.

— Так ты игрок?

То, как она говорит «игрок», заставляет меня задуматься, и я ищу скрытый смысл в выражении ее лица. Когда не нахожу ничего, коротко киваю головой.

— Да.

— Погоди, а регби — это что, внутривузовская вещь, или это реально санкционированный вид спорта?

— Это спорт.

— Так вы путешествуете?

— Да.

— Ну, например... куда?

— Туда же, куда ездят футбольные и бейсбольные команды, если у них есть матчи.

Тэдди морщит нос.

— Я не знаю, где находятся эти места.

— Ты не любительница спорта?

— Нет. Я имею в виду, что я не хожу на футбольные матчи или что-то в этом роде.

— Но почему?

Могу поспорить на милую маленькую задницу, что ее друзья, охотницы за джерси, так и делают.

— Просто не хожу.

— Даже с твоими друзьями?

— Нет. Спортивные абонементы очень дорогие.

Хмм.

— Может, регби тебе понравится больше, чем другие виды спорта.

— И почему же это?

— Остальные виды спорта? Все эти парни — просто кучка кисок.

Это вызывает у неё смех, глубокий, гортанный и сексуальный. Тэдди прикрывает рот рукой, подавляя хрюканье.

Я удивленно вздергиваю брови вверх.

— Ты что, только что хрюкнула?

Она со стоном опускает руку.

— Уф, ты слышал?

— В смысле? Это было громкое «хрюк».

И это было так чертовски восхитительно.

— Ненавижу, когда я так делаю.

— Значит, ты хрюшка?

— Ты не мог это так называть?

— Хрюшка? У тебя есть для этого более подходящее слово?

— Не давать этому название, лучшее название. И не вспоминать об этом снова было бы просто фантастично.

— Но это довольно мило.

— Остановись.

Я хрюкаю, как свинья.

— О, боже мой!

Я снова хрюкаю.

— Киплинг.

Нет, она не могла меня так назвать.

— Эй, мы же договорились насчет имен.

— Тогда перестань хрюкать!

Меня так и подмывает сделать это снова.

— Не путай с пердежом. Два противоположных конца.

Тэдди садится, возмущенная, одеяло падает и обнажает ее белоснежную майку. Тень ее сосков внизу, грудь поднимается и опускается.

— Когда я хрюкаю, то совсем не похожа на свинью!

Я слегка пожимаю плечами.

— Как угодно, хрю-хрю.

— Заткнись! — она хихикает, когда говорит это.

— Ладно, я больше не буду над тобой насмехаться.

— Хорошо, потому что я это ненавижу.

— Над тобой часто смеются? — шучу я, но последовавшего молчания достаточно, чтобы ответить на мой вопрос, и хмурю брови. — Кто над тобой смеется?— Тэдди — самая милая девчонка, которую я встречал. Я имею в виду, что знаю ее всего три секунды, но сомневаюсь, что она намеренно заденет чьи-то чувства. — Дай угадаю. Твоя соседка по комнате и другие твои подружки?

Снова наступает тишина.

— Нет. Не другие.

— Значит, только твоя стервозная соседка по комнате.

— Ты не мог бы не называть ее так? Слушай, она не стерва. Она просто... — Тэдди слегка пожимает своими хрупкими плечиками.

— Только не говори мне, что она не такая.

— Я думаю, она такая, какая есть.

— И какая же?

Членоблокиратор?

Охотница за спортсменами?

Эгоистка?

— Мы всегда были противоположностями. Друзья не обязательно должны соответствовать. Дружба не идеальна — ты должен это знать.

— Нет, но и парни бывают разные. У нас нет чувств, и если бы один из моих друзей обращался со мной, как с дерьмом, он бы больше не был моим другом.

Тэдди закатывает глаза так далеко назад, что они, скорее всего, застрянут у нее на затылке.

— Марайя не обращается со мной, как с дерьмом.

Марайя.

Даже имя звучит, как имя гадкой стервы.

Марайя: почти рифмуется с пираньей.

— Ты говоришь, что она не обращается с тобой, как с дерьмом? И я слышу это от девушки, сидящей в гостиной какого-то странного парня, в милях от кампуса, на бог знает какой улице посреди ночи, потому что она не может пойти домой, потому что подруга трахает какого-то чувака в однокомнатной квартире, и ей плевать, что её нет дома.

Черт. Это прозвучало слишком резко, да?

И все же это чертова правда.

— Я... я ... — заикается Тэдди, и на какое-то мгновение я чувствую себя ужасно.

Ну, вроде того.

Ладно, не совсем так. Я не знаю ее, не знаю ее соседку по комнате, но знаю, что ей нужно взбодриться и отрастить пару женских яиц.

— Посмотри правде в глаза, Тэдди, тебе нужны уроки по стервозности.

— Ты псих? Последнее, что я хочу сделать, это нарочно стать стервой.

— Значит уроки по крутости.

— Крутости? — Она удивленно поднимает брови. — Даже это для меня слишком.

— Ладно. Тебе нужно вырастить позвоночник.

— У меня уже есть один! Просто... я предпочитаю выбирать, в каких битвах хочу сражаться.

— И в скольких битвах ты когда-нибудь участвовала?

— Нескольких?

— В спорах?

— Эм…

— Сколько раз твоя хорошая подруга Марайя приходила и «крала» парня, с которым ты разговариваешь? — Я использую воздушные кавычки, и Тэдди вздрагивает.

— Ну, не знаю.

— Больше одного, но меньше пяти?

Господи, ну почему я продолжаю настаивать?

Она пожимает плечами.

— Больше пяти, но меньше десяти?

— Кип! Да какая разница? Если я не нравлюсь парню, как личность, и он позволяет такой девушке, как Марайя, ворваться и «украсть» его, то мне такой не нужен! — Ее голос повышается, и она тоже использует воздушные кавычки, подражая мне, прежде чем скрестить руки на груди, защищаясь.

— Если ты не нравишься парню, как личность? Неужели это та чушь, которую девушки говорят себе, когда их кидают?

С другого конца комнаты я вижу, как у нее отвисает челюсть.

Ой. Я что-то такое сказал? Похоже, я пнул ее щенка.

— Так что это значит «да»?

Ее рот сжимается в тонкую линию, губы поджаты.

— Тэдди, ты же знаешь, что есть правила, и твоя подруга почти все их нарушает.

— Какие еще правила?

— Девичий код и все такое прочее. Я не знаю — ты должна знать об этом больше, чем я. Как быть вторым пилотом, а не членоблокиратором, как встречаться со спортсменом и прочее дерьмо вроде этого.

— Ну, теперь ты просто все выдумываешь.

— Правило номер два: меньше заботься о том, что думают люди, и больше делай то, что делает тебя счастливой.

— Это не правило, а вдохновляющая цитата. Кроме того, какое было первое правило?

— Не будь такой киской. — Я вижу, что она едва сдерживает свое нетерпение и наклоняет голову набок. — Почему ты так себя ведешь?

В ответ она снова смеется.

— Потому что ты в некотором роде чудик.

Интересно, назвала бы она меня чудиком — прямо в лицо, — если бы мое лицо не было покрыто достаточным количеством волос, чтобы согреться во время снежной бури на вершине горы. Что бы она сказала, если бы узнала, что я так нелепо хорош собой под этой бородой, что модельные агентства будут выстраиваться в очередь, стучась в мою дверь, желая растиражировать мою фотографию по всем крупным спортивным журналам?

Но это только мое скромное мнение.

— Я серьезно, Тэдди, ты не найдешь себе парня, если будешь продолжать заниматься тем дерьмом, что делаешь на домашних вечеринках.

— А кто сказал, что мне нужен парень?

— Значит, он тебе не нужен?

— Я имею в виду... — Она запинается, молчит так долго, что я знаю, каким будет ее ответ. — Да, но спешить некуда.

— Ну, это хорошо, потому что тебе наверняка потребуется целая вечность, чтобы найти его с такой скоростью.

Я не могу сказать точно при таком освещении, но, клянусь, она отступает.

— Кип, дерьмово так говорить.

— Но это правда, — настаиваю я, пытаясь деликатно сформулировать то, что собираюсь сказать дальше. Или нет. — У тебя не будет парня, пока будешь играть бармена у бочонка каждые выходные или держать пиво твоей подруги, пока она наверху трахается со случайными чуваками.

— Она вовсе не это делает! — ахает Тэдди.

Я понимающе ухмыляюсь.

— Разве нет?

— Нет!

Как же сильно ошибается милая, наивная Тэдди.

— Откуда ты знаешь? Это она тебе сказала?

— Нет.

— Питер Ньютон. Кайл Ремингтон. Арчер Эйзенхауэр. — Я перечисляю имена, загибая пальцы, удовлетворенно кривя рот в улыбке. — Может быть, она и не сказала тебе, но они сказали мне.

— И это что, имена будущих президентов? — наивно шутит Тэдди.

— Нет, Теодора. Это те чуваки, которых твоя соседка трахала последние три уик-энда, пока ты была внизу и вела себя очень мило.

Если бы у меня было пиво, то сейчас я бы сделал глоток для драматического эффекта. Я разжимаю пальцы, скрещиваю ноги и откидываюсь на спинку кожаного кресла. Выдыхаю, громко и с удовольствием.

— Что?

— Питер Ньютон. Кайл…

— Я прекрасно тебя слышала. Я просто... Быть этого не может. Марайя совсем не такая.

— Окей. Как скажешь.

— Ты серьезно? — вопрос выходит медленно, неуверенно.

Я киваю.

— Да.

Мне не нужно включать свет, чтобы понять, что Тэдди покраснела.

— Я просто не могу себе представить, чтобы она занималась сексом с парнем по имени Арчер Эйзенхауэр, — ворчит она.

— В его защиту скажу, что он не так уж плох на вид.

Она стреляет в меня скептическим взглядом.

— А почему тебя это вообще волнует, Кип?

— Ну, я даже не знаю.

И это чертова ложь, потому что я здесь и настаиваю на своем. Эта наша маленькая пижамная вечеринка превращается в чертов сеанс психотерапии, и это моя собственная гребаная вина, что я пригласил ее сюда в первую очередь.

Я должен был — мог бы — оставить ее спать в коридоре ее дома.

— Когда твоя подруга Марайя в последний раз помогала тебе? Или рассказала тебе о своей сексуальной жизни, когда она не приводила домой парня? Или ждала около дома, чтобы ты могла подготовиться?

Большинство парней не заметили бы, что Тэдди была без макияжа в первый же вечер, когда она появилась в доме регби, но я заметил. И держу пари, на пять тысяч долларов наличными, которые я припрятал наверху в коробке из-под обуви, что она не успела приготовиться сама, потому что они не захотели ждать.

Я один из этих парней — чертовски наблюдательный.

— Я могу тебе помочь.

Боже, что я говорю? Заткнись на хрен, Кармайкл, или я тебе врежу по твоему же чертову лицу.

Скептицизм отражается на ее красивом лице, но она садится еще ровнее.

— Как ты можешь мне помочь?

— Что ж. — Усаживаюсь поглубже в кресло, устраиваюсь поудобнее. — Во-первых, я заметил, что ты часто держишься на расстоянии. Тебе не следует этого делать — присоединяйся к разговорам.

— Ты заметил, что я часто держусь... — Теперь на ее лице появляется странное выражение, когда она наклоняет подбородок в сторону, и ее фраза обрывается.

— Да. Как будто вместо того, чтобы разговаривать с чуваками, идущими к бочонку, ты слишком застенчива. Тебе следовало бы шутить и все такое прочее. Даже хромые лучше, чем безмолвные. И почему ты вообще стоишь у бочонка? Что это за бзик, Тэдди?

— Я не знаю, — жалобно говорит она.

— Итак. Отойди от этого долбаного бочонка и присоединяйся к этой чертовой вечеринке.

— Отлично. — Она выглядит такой растерянной, но я еще даже близко не закончил. – Как?

Я прям в ударе.

— Тебе нужен чертов кукловод, чтобы решить, что с собой делать? Кто-то, кто скажет тебе, что говорить и делать?

— Ты слишком драматизируешь. Я не настолько плоха.

— Да, это так. Тебе нужно... — Я ищу подходящее слово, затем щелкаю пальцами в тишине. — Волосатый фей-крестный.

— Чего?

Я просто гребаный гений, вот кто я такой.

— Волосатый фей-крестный. Как фея-крестная, но парень.

Честное слово, я только что придумал это дерьмо, прямо сейчас, на этом самом месте.

Какой же я умный засранец.

— Ты под кайфом?— Тэдди не лишилась дара речи, но она чертовски близка к этому. — Похоже, ты пьян.

— Трезвый как стеклышко. Ладно, это неправда — сегодня вечером я выпил три бутылки пива, так что, может быть, не совсем как стеклышко, но достаточно близко.

В конце концов, во мне шесть футов и четыре дюйма (прим. примерно 198 см), и требуется чертовски много алкоголя, чтобы я напился, — очень много. Кроме того, я никогда бы не отвез ее куда-нибудь, если бы был пьян. Никогда.

— Я хочу сказать, что тебе нужна помощь — особенно моя.

— Я не уверена, что нуждаюсь в твоей помощи... не обижайся, Кип. — Боже, это имя... заставляет меня съеживаться каждый раз, когда она произносит его. Разве она не может называть меня Сасквотчем, как все остальные? — Не обижайся, но что ты знаешь об отношениях?

О, теперь она хочет быть нахальной?

Хорошо.

— К твоему сведению, у меня было несколько романов.

— Неужели?

— Да.

С девочками по имени Митси, Тиффани и Кэролайн. Раздражительными, чистокровными светскими львицами, которых толкала на меня моя благонамеренная, но назойливая семья.

Меня аж подташнивает.

— И когда же? — очень нетерпеливо спрашивает Тэдди.

— Ну, если ты хочешь получить технические подробности, то в старшей школе. На первом курсе тоже.

— Твой первый год в старшей школе? Ты это серьезно?

— В колледже, умник. И, возможно, это были всего лишь несколько отношений, но я многому научился у них.

— Например?

Например, тот факт, что я никогда не хочу быть в других отношениях. И девушки по имени Митси могут звучать забавно и мило в теории, но на самом деле они тиранические нацисты размером с пинту, опьяненные идеей проводить дни, встречаясь со мной, бездельничая в загородном клубе, к которому принадлежат мои родители.

Я содрогаюсь при воспоминании об ее розовых, как жвачка, ногтях в форме гроба.

— Послушай, Тэдди, с парнями ты должна говорить все в лоб. Никаких намеков — парни этого не понимают. И не вздумай врать и не ходить вокруг да около.

Тэдди закатывает глаза.

— Дай мне передохнуть. Как это поможет мне на вечеринке?

— Я здесь даю тебе жемчужины мудрости — ты бы послушала? Ну и что, если это не поможет тебе в твоей работе бармена?

— Заткнись. — Она смеется, хотя и неохотно.

— Я могу сказать тебе только то, чего хотят парни, так что не ходи на вечеринку и не начинай разливать их чертово пиво. Все этим воспользуются. Ты хочешь, чтобы тебя знали как девушку, которая раздает стаканы?

— Нет.

— Ты хочешь быть девушкой, которая всю ночь качает пиво из крана?

— Нет.

— Ты хочешь быть девушкой, которая стоит в углу и разговаривает с социальным изгоем?

— Социальным изгоем

— Да — это я.

Пфф. Разве это не очевидно?

Но смех Тэдди легкий и веселый, и это говорит мне, что она не согласна.

— Вряд ли тебя можно назвать социальным изгоем.

Может быть и нет, но только потому, что все боятся меня разозлить. Может, я и неплохой парень, но чаще всего выгляжу как асоциальный уличный попрошайка, и от этого людям становится не по себе.

Хотя, как это ни странно, девушки достаточно часто пристают ко мне, что сбивает с толку.

Впрочем, я не собираюсь спорить на эту тему с Тэдди. Она не поймет, почему я делаю то, что делаю.

Так мало людей понимают, потому что никто не знает моих секретов.

— В следующие выходные, когда ты приедешь к нам в дом, я дам тебе несколько советов.

— О господи! — Ее одеяло шуршит. — Может быть, мне лучше остаться дома?

— Ты хочешь сказать, сдаться?

— Нет, я имею в виду, может быть, флирт не является моей сильной стороной, особенно на домашней вечеринке. Я далеко не в своей лиге, и мы оба это знаем. Я должна держаться библиотек и кофеен.

— Но ведь ты не из своей лиги.

Любой из этих идиотов был бы счастлив переспать с такой девушкой, как Тэдди — но ведь это не то, чего она хочет, не так ли? Чтобы перепихнуться?

Нет. Тэдди — девушка для отношений, и именно это делает ее такой чертовски непохожей. Даже я знаю, что она — материал для длительных отношений.

На таких женятся.

— Тэдди, ты ведешь себя как киска из-за всего этого.

— Ты можешь не называть меня так?

— Называть тебя как?

Я знаю, что она не скажет то слово, которое так свободно слетает с моего языка.

— Ну... ну ты знаешь. — Клянусь, она понизила голос, как будто сама мысль об этом слове заставляла ее нервничать и чувствовать себя неловко.

— Понятия не имею, как я тебя называю. — Я распахиваю глаза, придавая невинное выражение моему лицу, которое она, вероятно, с трудом видит в тусклом свете.

— Кип, ты просто полный говнюк.

— Но серьезно, просвети меня. Я называю людей самыми разными именами. Говнюк, придурок, ублюдок.

— Слово на «К».

— Слово на «К», слово на «К», — Я почесываю бороду. — Киска? Когда еще я тебя так называл?

— Э-э... в первую же ночь, когда мы встретились? Ну, скажем, всего четыре раза?

Серьезно? Ха.

— Действительно, четыре раза? Это звучит так не похоже на меня.

На самом деле это не так уж и не похоже на меня, потому что я действительно люблю это слово. А какой парень не любит?

Киска, существительное: слабак или кто-то, кто является полным куриным дерьмом. Не хочет рисковать, все переоценивает. Боится собственной тени.

Киска, существительное: кошка. Пушистый котенок. Домашний питомец. Мурлычет, когда я его глажу, если мне когда-нибудь захочется погладить кошечку, чего не случается.

Что приводит меня к следующему…

Киска, существительное: женские половые органы. Влагалище. Место, в которое я не погружался слишком долго, и теперь, когда думаю об этом, член в моих штанах становится жестким.

Мне неудобно в этих тонких, сетчатых спортивных шортах, надевать которые, оглядываясь назад, было, вероятно, плохой идеей — хотя это не похоже на то, что я планировал получить стояк после того, как уже дрочил один раз сегодня вечером.

Вытащи свою чертову голову из сточной канавы, Саксквотч, — последнее, что тебе нужно, это секс в мыслях.

А секс с Тэдди наяву? Об этом не может быть и речи, хотя я бы трахнул ее в любой день недели, если бы обстоятельства сложились иначе.

Но это не так, и я собираюсь окончить университет и уехать отсюда, а потом никогда больше не увижу это место, потому что буду работать в американской корпорации и, вероятно, буду несчастен.

И чисто выбрит.

Ура мне!

— Мои услуги доступны, если ты хочешь их получить. Никакого давления.

— Какие услуги. Ты теперь и репетитор тоже?

— Нет, волосатый фей-крестный. Эти вечеринки чертовски скучны, и если я помогу тебе, мне будет, чем заняться.

— Я... я подумаю об этом. — Она смеется, собирая волосы в конский хвост и закрепляя его резинкой, обернутой вокруг ее тонкого запястья.

Время от времени она оглядывается через плечо, теребя нижнюю губу, бросая взгляды на кухню и вверх по лестнице. Почти взволнованно.

Странно.

— Э-э, ты что-то ищешь?

Она испуганно отдергивает взгляд от входа в коридор.

— Прости, но я все жду, что вот-вот придут твои родители. Это заставляет меня нервничать.

— Их здесь нет.

— Я знаю, ты это говорил. Просто мне кажется странным, что ты живешь здесь один. В этом великолепном доме. Один. Сколько тебе лет, двадцать один?

— Двадцать два.

— Все равно это ненормально.

Нет, это не ее норма, а моя — и это чертовски трудно объяснить людям, именно поэтому я никогда никого сюда не привожу: ни парней, ни девушек. Это просто не стоит длинного, неизбежного, затянувшегося объяснения. К тому же я никому ничего не должен, это мое дело, и мне нравится, чтобы так оно и оставалось.

— Тебе комфортно оставаться здесь наедине со мной? Потому что я могу пойти и запереться в спальне.

— Как ни странно, ты не заставляешь меня чувствовать себя неловко.

— А почему это должно быть странно?

— Потому что... посмотри на себя. Ты огромный и волосатый, и я даже не думаю, что узнала бы тебя, если бы ты сбрил все это, — она делает жест в сторону моего лица, — начисто.

Она бы точно меня не узнала, вот почему я отрастил эту бороду и ношу длинные волосы.

— А ты когда-нибудь…

Мне нужно больше подсказок.

— А я когда-нибудь что?

— Бреешься?

Очевидно. Если бы я этого не делал, то выглядел бы как отвергнутый ZZ Top.

— Да, я бреюсь. Сегодня утром я побрился. — Я провожу рукой по своей бороде, довольный жесткими волосами, на которые мне понадобились два года, чтобы отрастить такую длину.

— Нет, я имею в виду, как бы — совсем. Ты когда-нибудь сбривал ее?

— А что в ней плохого?

Я поглаживаю её еще раз для пущей убедительности.

— Нет ничего плохого, Кип. Я просто спрашиваю, был ли ты без неё.

— Нет.

— О. — Пауза. — Как так?

— Потому что мне так нравится?

— Вполне справедливо. — Тедди сжимает губы. — Просто... ты слишком молод для образа Гризли Адамса.

— А кто такой этот чертов Гризли Адамс?

— Горный человек, который борется с гризли... в основном.

— Как бы то ни было. — Я закатываю глаза, чтобы закончить разговор, и она следует за мной вверх по лестнице. Я указываю на закрытую дверь слева от меня. — Свободная комната здесь, ванная там, но ты уже знаешь это. Очевидно, нет никакой необходимости запирать за собой дверь.

— У дверей есть засовы?

Я ухмыляюсь.

— Нет.

— Да, я и не волнуюсь. Мне кажется, я меньше в твоем вкусе, чем ты в моем.

Вот тут она ошибается — я привязался к Тэдди так, как не должен был бы. Я буду думать о ней долго и упорно после того, как мы оба закроемся в наших спальнях сегодня вечером.

— Не волнуешься? Ты такая чертова лгунья.

— Как ты можешь это знать?

Насмешка покидает меня.

— Потому что ты продолжаешь искать ближайший возможный выход.

— Значит, мне не следует лезть в окно, потому что мы на втором этаже? Есть лестница, которую я могу прислонить к дому?

— Господи Иисусе, даже не шути насчет того, чтобы выпрыгнуть в окно. Используй эту чертову дверь, если хочешь сбежать.

— Но разве ты можешь винить меня? Ты вроде как... — Она машет рукой перед моим торсом.

— Ненормально большой и волосатый? Да, да, я часто это слышу.

— Нет, я хотела сказать, что это, наверное, не самая умная идея — находиться в чужом доме, далеко от кампуса и моей квартиры, с незнакомым парнем, которого я только что встретила, тем более что мы оба пили, и я ничего о тебе не знаю.

Вот тут она права. Это ужасная идея.

Но вот мы здесь.

Мои губы дергаются под волосами.

— Просто постарайся немного поспать, Теодора.

Ее тихий смех затихает, когда дверь гостевой комнаты закрывается на несколько дюймов.

— И ты тоже, Киплинг.

Вот балда.

***

Мой телефон звонит в темноте.

Ронни: Ты все еще жив?

Я: Иди спать, Вероника.

Ронни: А-а, хорошо. Значит, она тебя не убила. Пока.

Я: Эта девушка совершенно безобидна.

Ронни: Какого черта ты притащил ее домой?

Я: Ее друзья-придурки бросили ее на вечеринке.

Ронни: Ну и что? Почему тебя это вообще волнует?

Я: Понятия не имею, бл*дь. Но…

Ронни: Не оставляй меня в подвешенном состоянии — сейчас здесь два часа ночи, и если ты хочешь, чтобы я не спала, то сделай это хорошо. Твоя племянница проснется через три часа, а завтра я буду выглядеть полным дерьмом.

Я: Господи, я не могу поверить, что говорю это.

Ронни: О, черт, это будет хорошо, я чувствую это.

Я: Ты ничего не можешь сказать маме и папе. Могила.

Ронни: **закатывает глаза** Я когда-нибудь им что-нибудь рассказываю???

Я: Да, в прошлом году ты рассказала им о непристойном поведении в общественном месте.

Ронни: Это было не для того, чтобы навлечь на тебя неприятности! Это должно было шокировать их, потому что я хотела увидеть выражение маминого лица, покрытого ботоксом! Я ПРОСТО ХОТЕЛА ПОСМОТРЕТЬ, НЕ СМОРЩИТСЯ ЛИ ЕЕ ЛОБ, КОГДА ОНА РАЗОЗЛИТСЯ!

Ронни: Между прочим, это не так. Так. Смешно.

Я: Черт возьми, Вероника…

Ронни: Хорошо, хорошо, я слушаю. Вперед.

Я: Эта девушка — ее зовут Тэдди.

Ронни: Это звучит как ооочень восточное побережье, плиссированная юбка, кардиган.

Я: Прекрати.

Ронни: **застегивает рот**

Я: Она приходила в дом регби каждый уик-энд со своими стервозными подружками, и они все время бросали ее, а сегодня ей негде было спать. Я просто не позволил ей спать в коридоре ее квартиры.

Ронни: Как это нехарактерно по-рыцарски для тебя.

Я: Так что я привел ее домой, и мы начали разговаривать, и следующее, что я, бл*дь, понял, это то, что я вызвался помочь ей.

Ронни: Помочь ей с чем??? Господи, неужели я вообще хочу это знать?

Ронни: Да, конечно, хочу.

Ронни: И для протокола, я только что села в постели и включила свет, и теперь Стюарт проснулся и тоже хочет услышать конец этой истории.

Ронни: Кстати, раз я его разбудила, то должна ему минет. Поэтому он говорит спасибо.

Я: Господи Иисусе.

Ронни: Продолжай свою историю, мой Бог Киплинг. Чем ты помогаешь этому плюшевому человеку?

Я: Как правильно встречаться. Я сказал ей, что буду ее волосатым феем-крестным.

Ронни: Ты что, издеваешься надо мной?

Я: Нет.

[пять минут спустя]

Я: Ты все еще там?

Ронни: Прости, подожди. Мы со Стюартом смеемся так сильно, что у нас на глазах выступают слезы.

Ронни: Волосатый фей-крестный? О боже, Кип, откуда ты только набрался этого дерьма? Мама умрет.

Я: Ты же сказала, что ничего не скажешь!

Ронни: Я знаю, знаю, но...

Я: Клянусь богом, Вероника.

Ронни: Расслабься, братан, расслабься.

Ронни: Волосатый фей-крестный — что это вообще такое?

Я: Я сказал ей, что научу ее быть более напористой. Она слишком милая.

Ронни: О боже мой. Она тебе нравится?

Я: Да, она очень милая.

Ронни: «Милая». Нет. Я имею в виду, нравится ли она тебе, как девушка?

Я: Нет. Она просто мой друг.

Ронни: Кип, ты знаешь, сколько великих любовных историй начинается именно так? «Она просто мой друг».

Ронни: Да, друг, которого ты хочешь трахнуть.

Я: Не начинай. Я не хочу ее трахать.

Ронни: Пока нет.

Я: Она просто мой друг. Едва ли даже друг.

Ронни: Запомни мои слова, Киплинг: это не закончится так, как ты думаешь…

Тэдди

Я не могу заснуть. И это неудивительно по нескольким причинам:

1. Этот странный дом, в котором я никогда не была, полон звуков, которые обычно не приходится слушать, когда я пытаюсь заснуть.

2. Он большой, и я немного напугана.

3. В конце коридора огромный чувак.

4. Моя дверь закрыта, но мы с ним одни, так что это было, вероятно, одно из худших решений, которые я приняла в этом семестре, не считая жизни с Марайей.

Марайя.

Что же мне теперь с ней делать? И должна ли я что-то делать? Я знаю, что она любит меня — и как она себя ведет? Я уже сто раз это говорила (потому что в последнее время я всегда ее защищаю), что она такая, какая есть, и всегда такой была. С самого детства она была гиперконкурирующей, и не только со мной — со всеми.

Я поняла, что просто... должна держаться от нее подальше. Отойти, дать ей сделать свое дело, чем бы это «дело» ни было в данный момент.

Спорт. Факультативы.

Мальчики.

В глубине души Марайя милая, щедрая и добрая. Не все знают ее так, как я, особенно парни, потому что она никогда не ведет себя как обычно, когда находится рядом с ними.

Нет. Когда она находится рядом с парнями, она имеет тенденцию слишком громко смеяться, говорить слишком громко, носить слишком много косметики и глупо себя вести. Я не знаю, почему — никогда не спрашивала, — но я научилась принимать это. Если она хочет вести себя именно так, то кто я такая, чтобы указывать ей, что говорить и как громко?

Впрочем, это не имеет значения, потому что она и так меня почти не слушает.

Я перекатываюсь к окну в темной гостевой спальне, затем, когда уличный свет попадает мне в глаза в неправильном месте, откатываюсь в сторону, к двери.

Смотрю на нее.

Я ведь ее заперла, верно?

Меня так и подмывает откинуть одеяло, вскочить и проверить еще раз, но я знаю, что это просто паранойя.

Кроме того, Кип? Ворчливый, невоспитанный, грубый Кип? Странно, но я чувствую, что могу ему доверять.

Глупо, я знаю, но ничего не поделаешь.

Он привел меня домой, потому что волновался, а не для того, чтобы напасть на меня.

И даже с бородой, волосами и огромным телом я могу сказать, что ему все равно было бы легко заполучить женщину. Даже с бородой, волосами и огромным телом, на него все ещё приятно смотреть.

Во всяком случае, мне.

Я перекатываюсь на спину и смотрю в потолок, думая о парне в нескольких дверях дальше по коридору.

Что он делает в таком доме? И кому он принадлежит? Почему все комнаты оформлены профессионально? Неужели его родители умерли и оставили ему кучу денег? Он тратит их с умом или пускает на ветер на всякую дурацкую дребедень, как этот его дорогой внедорожник?

Интересно, как они умерли? Может быть, это была чудовищная авария или что-то похуже, вроде болезни или недуга?

Это должно быть объяснением — его родители умерли. Все остальное не имеет смысла.

Боже, бедняжка!

Один в целом мире и один в этом большом доме! Неудивительно, что он не хочет говорить о своих родителях; их потеря, должно быть, была трагической.

А знаете, что еще мне интересно? Думает ли он обо мне, лежа в своей гигантской кровати? Я знаю, что у него гигантская кровать, потому что украдкой заглянула в его спальню, когда шла в свою. Большая кровать с балдахином, стратегически расположенная между двумя большими окнами в центре комнаты.

Нет.

Он не думает обо мне — без сомнения, он уже отключился.

Такой парень, как он, не потратил бы на мысли обо мне ни секунды.

У такого парня наверняка огромный выбор девушек в кампусе. Длинные волосы и непослушная борода — это дерьмо сейчас модно. Когда я плюхаюсь на бок, мне интересно, понимает ли он это. Он, кажется, думает, что это невероятно отталкивает, когда на самом деле…

Я начинаю этим проникаться.

ГЛАВА 4

ПЕРВАЯ СУББОТА. ЧАСТЬ 1

С каких это пор волосатый друг стал такой уж плохой идеей?

Тэдди

— Я всю ночь пролежала без сна, мучаясь, и мне ужасно стыдно быть такой бесчувственной.

Кип удивленно поднимает брови вверх, пока наливает себе чашку кофе и прислоняется спиной к стойке, скрестив ноги в лодыжках.

Его волосы в беспорядке, хуже моих — потные и прилипшие ко лбу, собранные в мужской пучок, он добавил слой пота своей утренней пробежкой.

— Я не могла перестать думать о твоих родителях.

— Э-э... почему? — Его голос срывается, такого с ним ещё не было.

— Я действительно сожалею о том, что с ними случилось, Кип.

— А что с ними случилось?

— Ну, ты знаешь, — уклоняюсь я, ожидая, пока он заполнит пробелы.

Вместо этого он поддается вперед и наклоняет голову под углом, и ждет, когда я закончу свою фразу.

— Ты знаешь... — снова пытаюсь я, — что они…

Кип наклоняет голову ещё. Он отхлебывает из белой фарфоровой кофейной чашки и поднимает брови.

Глотает.

Я делаю еще одну попытку.

— Должно быть, нелегко жить одному. Даже одиноко.

Кип пожимает массивными плечами.

— Это лучше, чем жить с соседями по комнате или с моей семьей.

— Кип! — Я задыхаюсь от ужаса. — Ты не можешь так говорить!

Я в одном шаге от того, чтобы перекреститься.

— Это чистая правда.

— Но так же нельзя! — я выдыхаю возмущенный вздох.

— Почему ты так странно себя ведешь?

— Ты такой невосприимчивый!

Он прижимает два пальца к виску.

— Во-первых, не произноси таких громких слов так рано утром. Во-вторых, что, черт возьми, происходит прямо сейчас?

— Должно быть, тебе было тяжело, когда они отошли.

— О чем ты говоришь?

— Твои родители... ушли.

— Погоди, ты думаешь, мои родители умерли?

— А зачем еще тебе жить в этом доме одному?

— Потому что они его купили?

— Кто купил?

— Мои родители? — Он смотрит на меня так, словно я официально сошла с ума.

— Погоди, так они не умерли? Они не отошли?

— Перестань говорить «отошли», ты говоришь как ненормальная. — Он смеется. — Нет, они не умерли. Единственное, откуда мои родители отошли в эти дни, это от обеденного стола. Господи Иисусе, Тэдди, успокойся.

Его голос срывается, когда он издает громкий смех, сгибаясь в талии, действительно забавляясь всей этой ситуацией.

Я чувствую себя такой дурой.

Мои глаза превращаются в узкие щелочки.

— Ненавижу тебя прямо сейчас.

— Что я такого сделал, черт возьми? — Кип едва переводит дыхание. — Я никогда не говорил, что моих долбаных родителей нет в живых, ты просто предположила, что они умерли. О боже, это слишком забавно. Это слишком весело.

— Но…

Все это не имеет никакого смысла.

— Вау. Ты только что сделал мой день, клянусь, черт возьми, ты такая милая.

— Но... почему они купили тебе такой красивый дом? Почему бы не устроиться на свалке поближе к кампусу? Кто так делает?

Когда Кип поворачивается ко мне спиной, его плечи в последний раз вздрагивают, а руки хлопочут по столешнице, разрывая пакетик сахара и игнорируя мой вопрос.

— Давай не будем вдаваться в подробности.

Ладно, значит, он не хочет об этом говорить.

Хорошо.

— Но когда-нибудь? Если мы собираемся быть друзьями, Кип, то должны уметь разговаривать.

— Господи, — бормочет он, фыркая. — Вот почему я играю в регби и держусь подальше от девушек.

— Почему? Потому что тебе не нравится иметь друзей?

— Да. — Он поворачивается ко мне лицом. — И потому что девушки все усложняют.

Усложняют?

— Ты сейчас серьезно говоришь? Я же не говорила, что хочу за тебя замуж! Я сказала, что хочу быть другом. Это было не предложение, успокойся, здоровяк.

Господи, ну почему парни такие? Это напоминает мне о том, как моя подруга Сара пригласила парня, Дейва, на бейсбольный матч; когда она предложила ему один из своих запасных билетов, он сказал, что не может пойти, потому что не готов к отношениям.

Идиот.

Потом мы долго смеялись над этим, но суть в том, что иногда парни гораздо более драматичны, чем девушки.

Похоже, Кип может быть одним из тех парней.

Я изо всех сил стараюсь не закатывать глаза на стоящего передо мной взрослого мужчину-ребенка, но мне это не удается. Он ведет себя так нелепо.

— Ладно. Ты хочешь быть моим волосатым феем-крестным, будь моим волосатым феем-крестным, — я фыркаю. — И если ты не хочешь дружить, то мы не будем друзьями. Хорошо. Это мы можем сделать.

Кип откидывает голову назад и говорит, глядя в потолок:

— Теперь ты звучишь, как заноза в заднице.

— Я? Заноза в заднице? Да ладно. — Будто это правда. — Я просто уточняю.

Эту глупую ухмылку невозможно скрыть на его глупом лице.

— Не волнуйся, я все понял.

Я откидываюсь на спинку его кухонного стула и скрещиваю руки на груди.

— И что именно, ты думаешь, ты понял?

Одна из его гигантских лап машет в воздухе.

— Я понимаю, что такое девушки. Ты хочешь отношений, я красивый, одинокий парень, у меня есть этот дом…

— О боже, остановись, пока ты не заставил меня смеяться.

— Как скажешь, Тэдди. Ты же знаешь, что это правда.

— Ты что, с ума сошел? Ты говоришь как сумасшедший.

— Ты видишь все это, — он жестикулирует этими гигантскими руками вверх и вниз по верхней части туловища, — и я становлюсь главной мишенью.

Я подталкиваю себя вверх, поднимаясь из-за стола.

— Ты просто бредишь.

— Тогда почему ты так защищаешься? — Он хихикает.

Почему он вдруг так взбесился?

— Я бы задушила тебя прямо сейчас, если бы могла дотянуться до твоего горла без скамеечки для ног.

Как назло, вообще ничего нет поблизости.

Кип смеется, и я уверена, что его адамово яблоко подпрыгивает где-то на его глупой бородатой шее.

— Ты хочешь сказать, что не хочешь встречаться со мной? После того, как увидела мой дом?

— И что же из того, что я сказала сегодня утром, заставило тебя прийти к такому выводу?

Клянусь, парни просто идиоты.

— Когда ты сказала, что хочешь быть друзьями, ты сказала «друзьями» — было довольно трудно не заметить интонацию в твоем тоне.

— О, боже мой! Я не могу сейчас с тобой разговаривать. Я ухожу. — Все, что я принесла с собой вчера вечером, аккуратно сложено и готово к уходу. — Спасибо за гостеприимство. Было очень приятно.

Я бросаю ему на всякий случай знак мира двумя пальцами и направляюсь к двери, по пути натягивая куртку.

— А ты ничего не забыла?

Я даже не пытаюсь повернуться к нему.

— Что? — взволнованно выпаливаю я.

— Ты понятия не имеешь, где находишься.

— Пфф. Я могу отметить на карте на своем телефоне.

— Хорошо. Вперед. — Он прихлебывает из своей кружки, громко и противно — без сомнения, нарочно.

— Я сделаю это прямо сейчас, если ты не возражаешь, потому что на улице немного прохладно.

— Благоухающие сорок три градуса (прим. 6 градусов по Цельсию), — уточняет он с ослепительной улыбкой, прикрывая усами большую часть своих белых зубов.

Сорок три градуса?

Господи, пристрелите меня прямо сейчас же.

Я капаюсь в телефоне, набираю адрес своей квартиры и жду, пока заполнится наше местоположение. Бросаю взгляд на экран, потом на Кипа, явно сбитая с толку.

— Три мили! Что за чертовщина! Три мили? Серьезно, почему ты живешь так далеко? Ты что, с ума сошел?

— У некоторых из нас есть машины, — отвечает ублюдок, поднимая одно из своих широких плеч, а затем небрежно опускает вниз, самодовольно улыбаясь. — Ты все еще готова к этой прогулке? Или ты хочешь, чтобы я тебя подвез?

— Ненавижу тебя.

— Ты уже второй раз за это утро так говоришь. Продолжай в том же духе, и я тебе почти поверю. — Он ставит кружку на белую столешницу. Вытирает руки о серые спортивные штаны и встает во весь рост. — Давай я возьму толстовку, и мы пойдем.

Почему я бессильна против этого парня? Он такой странный и властный.

И грубый.

— Ладно.

Если он настаивает на том, чтобы отвезти меня домой, я должна закрыть рот и перестать жаловаться на теплую, бесплатную поездку.

Кип берет толстовку и натягивает ее на свои спутанные волосы, хватает ключи и рывком открывает заднюю дверь. Взмахнув рукой, он пропускает меня вперед — как сделал бы джентльмен, если бы он был здесь, — а потом мы выходим на ледяной холод.

— Спасибо, что предложил подвезти, — бормочу я, пристегивая ремень безопасности.

Самое меньшее, что я могу сделать, — это поблагодарить его.

— Не парься. Моя сестра убьет меня, если я позволю тебе идти домой одной, вчера вечером или прямо сейчас.

— Твоя сестра?

— Да, Вероника, но я называю ее Ронни, потому что она это ненавидит. Она старше, ей нравятся манеры и все такое прочее дерьмо.

— А-а, понятно. Это она тебя вырастила?

— Мои родители не умерли, помнишь? — Он невозмутимо смотрит на меня, вскинув бровь.

Вот черт, точно. Почему я все время забываю? Это, пожалуй, самая большая ошибка в моей жизни.

— Боже мой, прости.

— У меня выработается комплекс, если ты будешь продолжать так говорить. Я реально хочу позвонить маме, чтобы услышать звук ее голоса, и это только смутит нас обоих.

— Но почему? Ты часто звонишь домой?

— Боже, нет. — Он делает паузу, нажимая на поворотник и направляясь к кампусу. — Думаю, что звоню достаточно —в основном сообщения и прочее дерьмо. Любимое занятие моей долбаной сестры — отправлять нам групповые сообщения. — Кип снова поворачивает налево, уже зная, где я живу и как туда добраться, и мне кажется, что он ездил здесь уже тысячу раз. — От этих семейных групповых сообщений мне реально хочется выколоть себе глаза.

— Но почему?

— Моя мама никогда не заканчивает свои предложения. Она шлет три слова, жмет «отправить», затем наберет еще два слова и жмет «отправить». Затем еще два — «отправить». И так далее, ясно? А потом она присылает гифку. Потом еще четыре слова. «Отправить». Это сводит меня с ума, черт возьми. Ронни знает, что меня это бесит.

Это действительно звучит ужасно, но не похоже ни на один из групповых чатов, в которых я когда-либо была со своими друзьями.

— Моя мама делает то же самое. Типа того. Но хотя нас только двое, так что мне не нужно беспокоиться о том, что вмешается вся семья.

— Ты ничего не упускаешь.

— Нет? — Честно говоря, это звучит довольно мило.

— Черт возьми, нет! — Внедорожник Кипа поворачивает направо у знака «Стоп», прежде чем он спрашивает: — Значит, ни братьев, ни сестер?

— Нет. Всего лишь я. Одна.

— И твоя мама.

— Да, только я и моя мама — всегда были, с тех пор как ну... знаешь... мой отец ушел.

Большинство людей спрашивают, что случилось с моим отцом или донором спермы, как я начала называть его, когда поняла, каким куском дерьма он был на самом деле. Надеюсь, что Кип не из тех, кто любопытствует.

Он такой.

— Ты сказала, что твой отец ушел, что случилось? Неужели он умер?

— Нет, ничего подобного, хотя уверена, что моя мама хотела бы, чтобы это было именно так. Ха.

— Эй, подай на меня в суд за то, что я спрашиваю. Ты, кажется, зациклилась на смерти по какой-то причине, и я подумал, что, может быть, именно поэтому.

Очень хорошая версия.

— Мои биологические отец и мать никогда не были женаты, и он ушел, когда я была маленькой; я не помню, чтобы он был рядом. После того как он уехал, мы некоторое время жили с моими бабушкой и дедушкой.

— А, понятно.

Да.

— Так и чем же занимается твоя мама?

— В смысле, где работает?

— Да.

— Она... — Я прочищаю горло и выпрямляю спину. — Она барменша. А еще официантка.

Я жду неловкой паузы, которая обычно следует за этим заявлением, но она не наступает. Не поймите меня неправильно, меня не смущает, что моя мать — барменша и официантка. Это смущает других людей, которые становятся очень странными и осуждающими.

Особенно женщины ее возраста, у которых есть мужья и семьи, микроавтобусы и автомобили. Этого никогда не было у моей матери, никогда не было у нас. У нас никогда не было денег на такую жизнь — у меня едва хватало денег, чтобы заниматься спортом или вступать в клубы.

Всегда на волоске.

Меня часто оставляли одну. Моя мама не только много работала, когда я росла, но и не могла позволить себе нянек или что-то еще. Беря каждый свободный лишний час, работая сверхурочно, чтобы оплатить аренду и коммунальные услуги, в то же время экономя на своем образовании в колледже.

— Черт, ты наверное редко видишься с ней?

— Не так часто, как хотелось бы... на самом деле. — Если честно, моя мама слишком много работает, и мне редко удается проводить с ней время. — Я... я здесь на частичной стипендии, так что... — Фраза обрывается. — И мне только что присудили грант от инженерного факультета.

— Это твоя специальность? Инженерное дело?

— Да.

— Какого рода?

— Гражданская. — Я делаю паузу. — Звучит скучно?

— Нет, вовсе нет. — Он протягивает руку и убавляет громкость своего радио. — Значит, у тебя есть частичная стипендия и грант, а твоя мама надрывает задницу, чтобы заплатить за все остальное.

— Именно.

— Понятно.

— А у тебя? — Почему-то я в этом сомневаюсь. Я краем глаза смотрю на Кипа, на кожаный и хромированный салон его роскошного автомобиля, фирменный логотип на рукаве его дорогой толстовки, не говоря уже о его маленьком кусочке пригородного рая, спрятанном в элитном районе.

Для пещерного человека у Сасквотч наверняка имеются деньги.

Если он и чувствует, что я пристально смотрю на него, изучая мое окружение, он предпочитает не упоминать об этом.

— Какая у тебя специальность? — спрашиваю я из вежливого любопытства.

— Экономика.

— Вау. Неужели? — Я искренне удивлена.

— Да. Бизнес и экономика, похоже, находятся в моем будущем.

Это очень странная формулировка.

— А почему так?

— Семейный бизнес.

— Понимаю. А у тебя есть выбор?

— Вроде того, но не совсем. — Мастер уклоняться, Кип меняет тему разговора и замедляет скорость, когда мы приближаемся к окраине кампуса.

— Ты когда-нибудь жил в общежитии? — Я приподнимаю бровь.

— Э, нет.

— Почему нет?

Он пожимает плечами.

— Мои родители хотели, чтобы я уехал из кампуса.

В этом нет никакого смысла. По моему опыту, большинство родителей держат своих детей в кампусе как можно дольше — по крайней мере, так хотела моя мама.

— Но почему?

Вместо ответа он пожимает плечами.

Кип взвешивает свои слова.

— Это очень сложно.

— Тогда я не буду спрашивать.

— Спасибо.

Я ловлю улыбку, вспышку его ровных белых зубов.

— Тебе следовало бы больше улыбаться.

— Я много улыбаюсь. — Он морщится, поджимая губы.

— На самом деле нет.

— Конечно, улыбаюсь, но ты просто должна поймать нужный момент. Иногда ты не видишь, как это происходит.

— Из-за всех этих волос на твоем лице?

— Точно.

Неожиданно для себя, я рассматриваю его. Его усы подсвечиваются солнечным светом, льющимся в окно со стороны водителя и через лобовое стекло.

— А разве у девушек не бывает ожогов от усов на твоем лице?

Короткий смешок.

— Нет.

Пффф.

— Ну да, конечно.

— Для этого мне пришлось бы поцеловать одну из них.

— Ты не целовался с девушкой?

Он закатывает глаза.

— Ох. — Ооо... — Теперь все это имеет больше смысла.

— Что это значит?

— Ты увлекаешься парнями.

Он бросает на меня быстрый взгляд, нахмурив брови.

— Я не это имел в виду, и ты это прекрасно знаешь.

Да, я знаю, что это не то, что он имел в виду, но так забавно дразнить его. Он такой серьезный.

Мой смех наполняет кабину его внедорожника.

— Видел бы ты свое лицо. Ты выглядишь как серийный убийца. — Тот, которого это не забавляет.

— Ха-ха.

— Я бы сказала «Снежный человек», но это кажется слишком очевидным.

— Я действительно часто слышу это.

— Догадалась. Вот почему я сказала «серийный убийца», хотя на самом деле ты не похож на одного из них. Ты слишком высокий.

Мой желудок выбирает этот момент, чтобы заурчать, и это так громко, что заполняет внезапную тишину.

— Ты голодна?

Нет смысла отрицать это, когда мой желудок снова урчит.

— Ну, вроде того.

— А почему ты ничего не поела?

— Я вовсе не собиралась рыться в твоих шкафах.

— Почему?

— Потому что я едва знаю тебя. Это было бы невежливо.

— Хочешь остановиться где-нибудь и что-нибудь взять?

— Нет! Нет. Все в порядке, у меня дома есть еда.

— Ты уверена? А как насчет той маленькой забегаловки на углу Южной и Меридиан, там готовят убийственный омлет?

Я мысленно подсчитываю скудную мелочь, лежащую в моем бумажнике. Это всего лишь десять долларов, и единственная наличность, которая у меня есть.

— Да, уверена, но все равно спасибо за предложение.

— Ну же, — настаивает он. — Тебе сейчас нужно быть где-то еще?

— А тебе разве нет? Это ведь у тебя сегодня тренировка по регби, да?

— Позже. В полдень. — Его машина больше не направляется к моей квартире, черт бы его побрал. Он самый дерьмовый слушатель, и мне придется запомнить это с этого момента.

— Кип, все в порядке. Серьезно.

Я не могу тратить свои деньги на еду, когда они нужны мне для аренды, книг и обучения. Легкомысленные траты не входят в мой бюджет на месяц.

Но по какой-то причине Кипу нравится эта идея, и он не везет меня домой.

— Я угощаю.

Что ж. В таком случае.

— Отлично, развязываешь мне руки. — Потому что, честно говоря, я умираю с голоду, а еда из настоящего ресторана звучит как рай. Булочка с корицей? Яйца? Сосиски?

Да, пожалуйста.

Кип

Господи, куда же в неё влезет вся та еда, которую она заказала?

Серьезно, Тэдди совсем крошечная — по сравнению со мной. Думаю, что для девушки она довольно средняя, но рядом со мной? Она карманного размера.

И она запихивает себе в рот вилкой яйца и запивает это шоколадным молоком. Это больше, чем я за раз могу набить себе в рот.

— И тебе этого будет достаточно? Уверена, что не хочешь заказать еще? — поддразниваю я, глядя на ее тарелку с яйцами, картофельными оладьями и на десерт гигантская булочка с корицей. Это количество соперничает с моим заказом, и мы, склонив головы, набиваем рты, как будто не ели уже несколько дней.

Я заплачу за это во время тренировки, накручивая дополнительные круги вокруг поля, но прямо сейчас жирный завтрак стоит того.

Даже если мне придется попотеть позже.

Засовываю в рот полную ложку еды и жую, вытирая рот рукавом толстовки, полностью осознавая тот факт, что если бы моя мать увидела меня прямо сейчас, ее рот открылся бы от ужаса из-за полного отсутствия приличий с моей стороны и полным пренебрежением к манерам, которые она вбивала в меня с самого детства.

— Боже, у тебя в бороде яйца, — говорит Тэдди мелодичным, нежным голосом, наполовину забавляясь, наполовину испытывая отвращение.

— Где? — Я не говорю ей, что в половине случаев, когда я ем, еда оказывается в моей бороде, а это опасно, потому что у меня так много волос свисает с лица. — Покажи.

— Я к нему не притронусь.

Я хихикаю в свою салфетку, когда провожу ею по нижней половине лица, испытывая искушение бросить в нее то, что в ней оказалось, но передумываю, когда она кривит губы и сужает глаза, как будто знает, что я думаю об этом.

Мне даже не нужно этого говорить.

Мило.

— Даже не думай.

Я пожимаю плечами.

— Я и не собирался.

— Но ты же думал об этом.

Я смеюсь, и яйцо вылетает у меня изо рта. Отвращение Тэдди растет, губы теперь полностью скривились под ее дерзким маленьким носом.

— Ага, думал.

— Вытри свое лицо, Киплинг.

Фу, это гребаное имя.

— Эй, я ничего не могу поделать, если еда вываливается у меня изо рта.

— Ты отвратителен. Я никогда больше не буду есть с тобой.

— У меня такое чувство, что ты бы ела со мной каждый вечер на неделе, если бы я за это платил.

Тэдди обдумывает это и наконец кивает.

— Ты прав, но только потому, что мой бюджет так ограничен, что из моего бумажника вылетают мотыльки, когда я его открываю.

— Это печально. — Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить. Несмотря на всю их бесчувственность, Тэдди даже не краснеет.

— Бедняжка, я знаю. Накорми меня, Кип!

Смех Тэдди прерывается скрежетом металла о фарфор, когда она вонзает вилку в колбасу на тарелке, и ее стон наполняет воздух между нами, когда она запихивает все это в свой красивый рот.

— Ну и кого здесь отсутствуют манеры? Ты не должна быть свиньей из-за того, что у меня в бороде была еда.

Она чертовски сильно закатывает глаза.

— А еще ты выплевываешь еду.

— Не нарочно.

Она взмахивает вилкой в воздухе, указывая ею в мою сторону и щурясь.

— И все же разве твоя мать не научила тебя хорошим манерам?

Если бы она только знала.

Моя мать не только учила меня хорошим манерам, но и нанимала тренеров по этикету, чтобы они приходили к нам домой и учили нас с Вероникой — настоящие гребаные тренеры по этикету, как будто сейчас тысяча восемьсот сорок пятый год или что-то в этом роде.

Никто не может указывать Лилит Кармайкл, что делать, а она хотела, чтобы ее дети были безупречно воспитаны и хорошо себя вели. И мы были.

Какое-то время.

Затем мы с сестрой стали двумя подростками, которые ненавидели бдительные взгляды наших родителей, их сотрудников и средств массовой информации. Наши родители были не просто богаты, они были знаменитостями в нашем уголке страны, папа появлялся в новостных передачах, покупая профессиональную футбольную команду, когда его собственный капитал превысил девятизначную цифру.

Все знали нашу семью, и мы с Ронни ненавидели это.

Тот факт, что я называю свою сестру Ронни? Моя мама ненавидит это еще больше.

— Ты вообще слушаешь, что я говорю?

— А?

— Ты знаешь, что часто так делаешь — отключаешься. — Тэдди снова ковыряет зубцами вилки еду на своей тарелке, отодвигает яичницу в сторону, кривая улыбка приклеивается к ее лицу. — Извини, что я такая скучная.

Дерьмо.

— Ты вовсе не скучная.

— Ну, вроде как да.

— Может, ты прекратишь?

— А сейчас ты скажешь мне, что у тебя много чего на уме.

— Это не то, что я собирался сказать, потому что это даже отдаленно не соответствует действительности. У меня ничего не было на уме.

Я смеюсь, хватаю кусок тоста, складываю его пополам и запихиваю себе в глотку. Я точно не могу сказать, что отключаюсь, когда ты говоришь, потому что мне напоминают обо всех секретах, которые я не хочу, чтобы кто-то узнал, а ты только что открыла второй самый большой из них, который у меня есть.

Первый — это смехотворное богатство моей семьи.

Второй — это мой гигантский, причудливый гребаный дом за пределами кампуса с его простынями из египетского хлопка и гранитными столешницами, которыми ни один двадцатидвухлетний парень на планете не должен бы владеть, потому что это хрень.

Спасибо маме и папе за то, что они сделали невозможной нормальную жизнь или отношения с девушкой, которую бы не заботило это дерьмо.

Без разницы. Я уже все преодолел.

Тем ни менее. Мои ноздри раздуваются, когда я разрываю бумажную салфетку пополам, скомкав кусочки и бросив их на дальний конец стола.

— Итак, — выпаливаю я. — Когда к тебе подходит парень и говорит, что ему нравится твоя рубашка, что ты ему отвечаешь?

Ухоженная бровь взлетает к линии волос Тэдди.

— Ни один парень не скажет мне, что ему нравится моя рубашка. Может быть, мои сиськи.

— Твое платье?

Тэдди тяжело вздыхает.

— Кип, нам обязательно делать это прямо сейчас? Я пытаюсь съесть свой бесплатный завтрак.

— Мой тренер всегда говорит, что практика делает все идеальным, Тэд.

— Пожалуйста, не называй меня так.

— Но почему? Это потрясающее прозвище.

— Потому что Марайя называет меня фермером Тэдом, и я ненавижу это.

— Марайя называет тебя фермером Тедом, чтобы быть стервой и поставить тебя на место. Я называю тебя Тэдом, потому что считаю это восхитительным.

— Это мужское имя.

— Как и Тэдди.

— Нет, это не так.

Любительница поспорить.

— Э-э, Тэдди Рузвельт?

— Ладно. — Она снова вздыхает. — Это мужское имя, но не называй меня Тэдом.

— Ладно. — Двигаю рукой через стол к ее тарелке. — Ты собираешься это есть? — Хватаю пальцами за ее тост.

Она шлепает меня по руке.

— Я проткну тебя этой вилкой, если ты дотронешься до моих углеводов.

Дерьмо. Голодная Тэдди — настоящий дикарь.

— А как насчет сосиски?

— Я пришла сюда специально за сосиской.

— Пришла за сосиской, — повторяю я, откидываясь на спинку пластикового сиденья кабинки и даже не пытаясь скрыть свое хихиканье. — Лучшая шутка.

Никогда еще не было такого большого закатывания глаз от кого-то настолько крошечного.

— Заткнись, идиот.

Тэдди протыкает одну из своих сосисок и трясет ей в мою сторону. Она покачивается на конце ее вилки, вверх и вниз между нами.

— Это что, предложение?

— Я просто мучаю тебя, потому что знаю, что ты все еще голодный. Ты съел только одну тарелку еды, ты легковес.

— Без разницы. Я могу просто взять еще один дополнительный заказ, если ты будешь жадничать со своими сосисками, — хнычу я.

— Ты бы уже заказал, если бы захотел. Признайся, ты просто хочешь взять мою, потому что она не твоя, а ты избалованный ребенок.

— Но еда гораздо вкуснее, когда она тебе не принадлежит. Так же, как и многие другие вещи хороши на вкус, когда тебе не принадлежат.

Господи, это прозвучало так извращенно... а может, и нет, и только я извращенец?

Другие вещи хороши на вкус, например…

Десерт. Сладости.

Киска.

Киска? Откуда, черт возьми, это взялось?

Господи Иисусе, Киплинг, ты же сейчас завтракаешь.

Но теперь, когда я об этом думаю…

Мои глаза устремляются на юг. Даже если я не вижу под столом колени Теодоры, я представляю, как выглядит ее киска. Держу пари, что она держит её в чистоте и порядке. Без волос? Нет, она не похожа на любительницу воска, к тому же, она не может себе этого позволить. Сомневаюсь, что она её бреет, но думаю, что подстригает её.

Когда я снова поднимаю взгляд, Тэдди медленно качает головой в мою сторону, издавая тихое цоканье.

— Что?

— Я могу читать твои мысли.

Почему-то я в этом сомневаюсь.

— Поверь мне, не можешь.

— Пфф, пожалуйста, ты можешь подумать, что я наивна, но это не так. — Она повторяет мою позу, откинувшись на спинку и положив правую руку на спинку кресла. — Я знаю, что ты сидишь здесь и думаешь о том, чтобы съесть мою еду. Но ты не можешь этого получить.

— Съесть твою... — Фраза обрывается, потому что я задыхаюсь на последнем слове.

Еда — вот как мы теперь это называем?

Еда — это не единственное, о чем я сейчас думаю.

Потому что я чертовски незрелый извращенец, который до сих пор не понимал, насколько он извращен на самом деле.

А теперь знаю.

И все это из-за нее.

Дерьмо.

— Я вовсе не собираюсь есть твою еду. Не волнуйся.

— Ммм, хм. — Она медленно откусывает кончик сосиски. Жует, на ее губах играет улыбка. — Ну, если ты так говоришь.

Откусывает еще кусочек, потом еще, и я смотрю, пока все это не исчезает.

— Так я и говорю.

Прочищаю горло и приступаю к делу.

ГЛАВА 5

ПЕРВАЯ СУББОТА. ЧАСТЬ 2

Парни просто отвратительны

Тэдди

— Итак, — голос Кипа низкий и слегка хриплый, когда он пытается стать серьезным, — о чем мы говорили раньше? Ах да. Ты собиралась рассказать, что бы ты сказала, если бы какой-нибудь чувак подошел к тебе на вечеринке и сказал, что ему нравится твоя рубашка.

— Мы об этом не говорили и не собираемся говорить. Это просто глупо.

Я кладу в рот еще один кусочек яичницы и начинаю игнорировать его.

Ммм, очень вкусно.

— Почему ты не принимаешь это всерьез?

— А почему тебя это волнует?

— Честно? Мне, наверное, немного скучно. Дай мне возможность чем-нибудь заняться, ладно?

Боже.

— Меньше всего я хочу быть твоим любимым проектом. Было бы достаточно плохо, если бы ты был девушкой, а ты парень, и это ещё хуже. Мне тяжело смириться с тем, что случайный парень дает мне советы по свиданиям.

— Во-первых, я не случайный парень. Ты провела ночь в моем доме. Во-вторых, ты понимаешь, что обоснование этого аргумента — отстой, верно? Принимать советы о парнях от девушки? В этом нет никакого гребаного смысла. Я же парень — принимай советы прямо из первоисточника. Я делаю тебе подарок.

— Но ты же не увлекаешься девушками.

Кип смеется.

— Не сейчас, но когда-нибудь, я уверен, буду... может быть.

— Тебе нужна терапия.

— На самом деле, у меня её было много. Когда я бросил Нотр-Дам и переехал в Айову, у моей матери чуть не случился сердечный приступ, и она решила, что я сошел с ума. Бум, терапия.

Бум, терапия?

Он произносит эту фразу «когда я бросил Нотр-Дам» так небрежно, как будто просит меня передать соль.

— Ты попал в Нотр-Дам?

Он морщит лицо, как это делаю я, когда ем что-то кислое.

— Тебе обязательно говорить так?

Теперь он избегает моего взгляда, пальцы его левой руки толкают и тянут ручку белой керамической кофейной чашки, постукивая по ней несколько раз ногтем.

— Да, я должна была сказать это именно так.

Признаю, что мой тон действительно звучит довольно резко, но все же. Это же Нотр-Дам? Вы не можете вот так сбросить бомбу и уйти, ничего не объясняя. Его оценки в средней школе, должно быть, были сумасшедшими. Я и мечтать не смела о том, чтобы поступить в такую знаменитую школу, даже если бы получила полную стипендию с жильем. Ни за что.

И он бросил учебу.

А потом я начинаю задумываться…

— Ты там учился на стипендии?

Его глаза по-прежнему сосредоточены на столе.

— Нет.

Вот дерьмо.

Дети, не получающие стипендии — не мой круг общения. Я не имею к ним подход, и у меня нет друзей, которые не получают какой-то помощи. Итак, вот он Кип сидит напротив меня со всеми этими деньгами, и все части встают на свои места.

Дом.

Машина.

Образование Лиги Плюща.

Его родители, должно быть, очень богаты.

Я стараюсь не позволять мыслям обо всех этих деньгах изменить выражение моего лица, стараюсь сдержать шквал вопросов. Но, черт возьми, это трудно. Настоящая проверка моего самоконтроля, потому что, несмотря ни на что, я любопытная маленькая засранка. Моя мама всегда так говорила.

— Ты рад, что перевелся? — спрашиваю я, проглотив кусочек хлеба.

— Чрезвычайно.

— Окей, Мистер Лига Плюща, успокойся, не надо выкидывать такие причудливые слова, — поддразниваю я его.

— О, теперь я понимаю, как все будет.

— Но если я не могу дразнить тебя, то какое это будет удовольствие?

— Забава для тебя, а не для меня. И держи это дерьмо в секрете, ладно?

— Хорошо. Можешь мне доверять.

Если я что-то и понимаю, так это то, что не хочу, чтобы состояние моих финансов — или их отсутствие — распространялось повсюду.

Он замолкает на несколько ударов сердца, пристально глядя мне в глаза, тяжелые брови все еще сдвинуты в прямой, серьезной линии — такой же, как и его рот.

— Ладно. Я доверяю тебе.

Я слегка улыбаюсь ему.

— Хорошо.

— Ты тоже можешь мне доверять.

— Конечно, — говорю я, запихивая ещё один кусочек хлеб в рот, жую, а затем проглатываю с большим глотком сока.

— У меня нет друзей, так что мне никому передавать.

— Не надо так драматизировать. У тебя есть друзья.

— У меня есть товарищи по команде — это огромная разница. Я этим ребятам ни хрена не болтаю просто так.

Я обдумываю это.

— Раньше я все рассказывала Марайе, но... она…

— Трепло?

— Да.

— Никогда бы не подумал о ней такого. — Саркастическая задница.

— Заткнись.

— Ладно.

Кип сжимает губы вместе, волосы вокруг верхней и нижней губ скрывают его рот.

— Ты такой волосатый.

— Спасибо!

Я смеюсь.

— Держу пари, когда ты все это сбреешь, то будешь выглядеть на двенадцать. Сейчас ты выглядишь на сорок пять.

— Я никогда этого не сбрею, так что...

— А у твоего отца есть борода?

— Боже мой, нет! — Кип смеется. — О боже. Я даже представить себе не могу своего отца с волосами на лице. Он такой чопорный и консервативный, что по воскресеньям надевает запонки на поздний завтрак. К тому же моя мать ни за что на свете не позволит ему это сделать.

Поздний завтрак по воскресеньям? Ну и манерность!

— Должно быть твоя борода сводит их с ума?

— Да, и в этом вся прелесть.

— А-а, теперь все это обретает смысл.

— И какой же?

— Ты бунтарь. Ты ведь специально все это делаешь, чтобы разозлить своих родителей, да?

— Вовсе нет.

— А ты знаешь, как я могу узнать, что ты лжешь? Ты даже не можешь смотреть на меня, когда отрицаешь это.

— Как скажешь, Тэдди. Может быть, мы продолжим разговор на нашу тему?

— Тебе, должно быть, действительно скучно. Ладно, допустим, я склоняюсь к мысли позволить тебе помочь мне. Ты не можешь командовать мной. Это сведет меня с ума.

— А я и не буду.

Я была права, он не может сейчас смотреть мне в глаза.

— Ты такой чертов лгун!

— Скажи мне, как я должен помогать, не командуя тобой! Давай, рассказывай. — Я открываю рот, чтобы ответить, но Кип заставляет меня замолчать: — Это невозможно.

— Только не будь придурком, и мы прекрасно поладим.

— Значит, ты согласна позволить мне помочь тебе?

Согласна?

— Не совсем так, скорее ты меня источил, как тупой карандаш после слишком долгого использования.

— Значит, миссия выполнена, а? — Он выглядит странно довольным собой.

Я так близка к тому, чтобы стукнуться лбом о столешницу.

— Не могу поверить, что думаю об этом с тобой.

— Ты ждала, что такой парень, как я, придет и поможет тебе.

— Перестань делать это моей идеей — это была твоя идея. Я все еще не уверена, что должна позволить гиганту-свахе следовать за мной повсюду.

— Волосатый фей-крестный — это не то же самое, что сваха.

— Да без разницы. Ты все еще ведешь себя нелепо, как бы ты себя ни называл.

— Знаешь, если подумать, то мог бы сделать потрясающий костюм волосатого фея-крестного на Хэллоуин. Мне нужно будет вспомнить об этом в следующем октябре. — Кип смотрит вдаль, как будто представляя себе, как он будет выглядеть. — Типа, как зубная фея, с крошечными крылышками и прочим дерьмом? Я ведь могу надеть пачку, правда? Камуфляжная будет реально круто смотреться или коричневая.

Камуфляжная пачка?

— Это было бы просто потрясающе, — неохотно уступаю я.

— Волосатый фей-крестный к твоим услугам (прим. «at your cervix» — можно перевести как «к твоим услугам» или «твою шейку матки»), — шутит он.

— Если приблизишься к моей шейке матки, — бормочу я себе под нос и хихикаю.

— Ха-ха. — Кип вовсе не смеется.

— Мне это показалось забавным.

— Думаешь, нам следует установить какие-то основные правила?

— Возможно. Ты слишком усердствуешь и готовишься к этому. Если бы мы могли обуздать это с самого начала, это было бы замечательно.

— Я? Слишком усердный?

И с этого момента я становлюсь бессильной остановить его. Или, может быть, достаточно любопытной, чтобы пройти через это. Он сумасшедший и веселый. И, возможно, мне бы сейчас не помешало бы немного и того и другого в моей жизни.

— Да, ты... ты как скучающий мальчик из братства, минус братство, минус мальчик, который жаждет чем-то себя развлечь. Я не являюсь этим чем-то.

— Я слышу приближающееся «но».

— Но мне достаточно любопытно, чтобы согласиться с этим твоим дурацким планом.

Я имею в виду, кто может сказать «нет» этому пушистому лицу? Он похож на собаку. Или косматого льва. Немного пугающе, но восхитительно.

— Первое правило: мы команда, Тэдди, и в команде нет никакого «я». Запиши это. — Он выжидающе смотрит на меня, но у меня нет ручки. — У тебя есть лист бумаги?

Я склоняю голову набок.

— Э, нет.

— Значит, салфетка.

Кипа тянется мускулистой рукой через стол, пальцы выхватывают пару салфеток из блестящего серебряного дозатора. Он берет ручку из своего мужского пучка, и почему она вообще у него там есть, мне непонятно.

Я не теряю времени даром.

— Правило номер два: правило пяти футов.

Его ручка парит в воздухе.

— Пяти футов... что это за чушь?

— Мне не нужно, чтобы ты дышал мне в затылок. Пять футов — это достаточно близкое расстояние между нами, пока мы на публике.

— Как я могу наставлять тебя с такого расстояния? Это будет выглядеть странно, когда я буду шептать с расстояния в пять футов.

О боже.

— Я уверена, что ты выразишь свою точку зрения другими способами.

— А как ты услышишь, что я буду давать тебе указания? — Уровень, до которого он явно оскорблен, не знает границ.

— Что ж, хорошая мысль: я не хочу, чтобы ты шептал мне на ухо, не говоря уже о том, чтобы указывать дорогу.

— Тогда в чем же смысл? — Он стучит по столу. — Два фута.

О, малыш хочет вести переговоры? Меня это вполне устраивает.

— Четыре.

— Три.

Боже, как это утомительно.

Я киваю, соглашаясь на три фута.

— Следующее правило.

— Правило номер три: ты ни с кем не можешь пойти домой.

Это заставляет меня смеяться.

— Это не будет проблемой.

— Конечно, это может стать проблемой. Парни трахают все, что имеет пульс. Кто-то захочет забрать тебя домой, если ты собираешься бросить играть в барменшу.

— Ну, спасибо.

Кип пожимает плечами и щелкает ручкой.

— Правило номер четыре: гардероб.

Он будет придираться к моей одежде? Нет.

— Ты не можешь указывать мне, что надеть. Посмотри на себя!

Кип закатывает карие глаза.

— Дело не во мне. Это тебе нужна помощь.

— Придурок! Не нужна мне помощь! Моя одежда в порядке, не говоря уже про макияж. Боже, какой же ты засранец.

— Прекрасно, никто не будет приставать к тебе.

— Ты буквально только что сказал, что парни трахают все, что имеет пульс.

— Правда, я так и сказал, но мы ищем качество, а не количество.

Уф, как же он меня раздражает.

— Кроме того, мне все равно не нужны эти парни.

— Хорошо, потому что им будет неинтересно, если ты будешь носить это дерьмо. — Он улыбается, затем смеется в свою чашку кофе, едва скрывая идиотскую ухмылку.

— Придурок, это не из-за моей одежды.

— Вроде как совсем чуть-чуть. — Он показывает два пальца, держа их близко друг к другу. — Там видно будет. Я поставлю «определиться» рядом с правилом номер четыре.

— Или не надо, потому что мы больше не будем об этом говорить. — Что приводит меня к: — Правило номер пять: я могу наложить вето на любое из твоих правил в любое время.

— Аналогично.

Я сужаю глаза.

— Если мы оба можем наложить вето на правила, тогда какой смысл иметь правила?

— Если ты единственная, кто может наложить вето на правила, то какой смысл мне помогать тебе? Ты не долбаный президент.

— О, боже мой!

Он игнорирует меня и продолжает бубнить:

— Итак, правило номер шесть: думаю, может быть что-то о том, что ты должна доверять мне, потому что я парень, и знаю, о чем говорю, потому что знаю, о чем думают парни, так как я один из них.

Вау.

Кип снова открывает рот, но я прерываю то, что он собирается сказать дальше:

— Когда речь заходит о парнях, конечно, но не о девушках. Ты такой же утонченный, как слон в посудной лавке.

— Если уж говорить начистоту, то мой размер действительно не делает мне никаких одолжений.

— Ах ты, бедный, бедняжка!

— Сарказм тебе не идет, Тэдди Джонсон. — Кип прищуривается и тычет ручкой в мою сторону. — Правило номер семь, — продолжает он. — Публичное проявление любви.

О господи! И когда, черт возьми, он узнал мою фамилию? Может быть, он искал меня в социальных сетях?

Я перевариваю мысль о том, что Кип Кармайкл выяснял обо мне информацию, и улыбаюсь по себя, эта мысль согревает мои внутренности.

— Ну и что с этим?

— Парни любят соревноваться. Если кто-то думает, что я интересуюсь тобой, то он, скорее всего, заинтересуется тобой.

Это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышала.

— Это просто глупо.

— Но и еще: это правда.

— Так к чему ты клонишь? — Я запихиваю в рот холодные яйца и жую, пока он объясняет.

— Если мне придется обнять тебя, ты не должна бить меня в живот. Ты должна позволить руке болтаться там.

Я удивленно приподнимаю бровь.

— И что с этой болтающейся рукой, куда она направится дальше?

Кип замолкает и пристально смотрит на меня.

— Не к твоей груди. Расслабься.

— Извини, но то, как ты это сказал, было жутко. Болтающаяся рука на моем плече? Гадость.

— Так что? — Кипу не терпится записать этот пункт. — Правило номер семь, ты хорошо с ним справляешься? Не будешь бить меня в живот?

— Я такая коротышка, что на твоем месте я бы беспокоилась не о животе. — И добавляю «ха-ха» в конец предложения для пущей убедительности.

— Тэдди, будь серьезной.

— Хорошо ли я справляюсь с прикосновениями от тебя? Конечно, почему бы и нет, черт возьми?

Я имею в виду, как часто он на самом деле собирается прикасаться ко мне? Наверное, никогда. И все же мой взгляд падает на его руки, на его большие мужские лапы. Они большие, на костяшках пальцев светлые волосы. Кип мозолистыми пальцами сжимает синюю ручку и строчит какие-то слова на салфетке.

— Отлично.

Когда он пишет: «Прикасаться можно, не трогая ее сиськи», я прикусываю язык.

— Никаких поцелуев, — добавляю я.

— Поцелуев? — Кип вскидывает голову, и в его голосе слышится явный ужас. — А зачем мне тебя целовать?

В его голосе звучит такой ужас, что я начинаю спотыкаться на каждом слове.

— Я... я сказала это только потому, что п-поцелуи — это п-публичное проявление любви. Я ничего такого не имела в виду.

— О.

Последовавшее за этим молчание становится очень напряженным. Лязг кастрюль и сковородок из кухни закусочной, официантка, принимающая заказы, и говорящие посетители — вот единственные звуки, которые я слышу.

— Я не хочу, чтобы ты целовал меня, Кип, черт возьми! — Мой взгляд падает на его волосатую верхнюю губу.

Фу, ещё чего!

Кип приоткрывает губы.

— Поверь мне, Тэдди, поцелуй с тобой не входит в это уравнение. Мой рот не будет приближаться к твоему лицу, так что можешь успокоиться.

Понятия не имею, было ли это оскорблением или нет.

— Понимаю, что тебе это неинтересно, но ты не должен так говорить. — Мое лицо краснеет, когда этот разговор становится все более и более неловким. — Забудь, что я сказала.

Кип хмыкает и кивает.

— Правило восемь.

— Ты хочешь продолжить?

Неужели? Потому что в моих парусах больше нет ветра.

— Да, давай закончим их, чтобы не волноваться об этом до следующего уик-энда.

ГЛАВА 6

ЧЕТВЕРТАЯ ПЯТНИЦА

Вечер, когда узнаю, что Сасквотч не терпит идиотов. То есть всех.

Кип

— Этот парень будет твоим бойфрендом — просто следуй моим правилам.

— Каким правилам? Правилам, которые мы придумали, чтобы держать тебя в узде, или тем, которые ты собираешься вытащить из своей задницы?

Она не верит в меня, абсолютно не верит.

— Тем, что я сейчас вытащу из своей задницы.

Тэдди скрещивает руки на идеальных сиськах, и они приподнимаются в низком вырезе ее черного топа с открытыми плечами. Он обтягивающий, заправлен в джинсы, на её ногах простые черные ботинки.

Сдержанно и сексуально, но никто здесь этого не заметит.

Не поймите меня неправильно, сегодня она выглядит довольно привлекательно, но все же немного скромно. Девушке в таком наряде требуется ужин, выпивка и долгосрочные обязательства, прежде чем она позволит вам её трахнуть. Хотя Тэдди явно приложила усилия направленные на противоположное, и очевидно пыталась выглядеть сексуально.

— По крайней мере, ты честен.

— Это моя единственная добродетель, — признаюсь я, ставя на стол красный стаканчик, который мне вручили сегодня вечером при входе в дом.

Если я собираюсь играть роль свахи — поправка: если я собираюсь быть ее волосатым феем-крестным, — мне нужно будет смотреть на все это трезво.

Если вы думали, что идиоты, которые жили и веселились здесь, были раздражающими трезвыми, представьте себе, как они раздражают, когда они пьяны. Хотя их было бы легче терпеть, если бы я напился до чертиков вместе с ними.

В половине случаев мне хочется ударить кулаком прямо в лицо большинству этих безмозглых идиотов, поэтому мне нужна вся трезвость и сдержанность, на которые я способен.

Не могу поверить, что пытаюсь свести Тэдди с одним из этих придурков; это так паршиво с моей стороны, зная то, что я знаю о них. Возьмем, к примеру, Бена Солтера — этот мерзавец почти завалил половину своих занятий, но смог удержаться только благодаря тому, что переспал с ассистентами профессоров. С любым, кто был заинтересован.

Мужчина или женщина, не важно.

А Дерек Лоусон? В прошлом году он принимал лекарства от различных ЗППП, которые, как он утверждал, возникли из-за общественных унитазов. Ну, да. Конечно.

Еще два избалованных, напыщенных детей трастового фонда.

Конечно, технически я тоже один из них, но я не собираюсь выставлять напоказ деньги моих родителей, афишируя их, как маленький засранец. Мои родители, может быть, и богаты, но я не полный мудак.

Только в некоторых случаях.

— Что ты думаешь о моем наряде? — спрашивает меня Тэдди.

— Сойдет.

— Просто сойдет? Мне пришлось одолжить эту рубашку и эти ботинки у моей подруги Тессы — у меня нет ничего, что показывает кожу.

— Да, сойдет.

— Ого, хорошо. Спасибо за вотум доверия. Я думала, что выгляжу очень мило.

— Расслабься.

— Какого черта, Кип? Ты же знаешь, что я не очень хороша в этом деле, и ты сказал, что скажешь мне, если мой наряд будет дерьмовым.

— Это не дерьмово, ты выглядишь очень мило.

Теперь ее руки уперты в бедра, и она смотрит на меня, раскрасневшаяся и недовольная, с глубокими морщинами между бровями.

— Без разницы. Мы можем просто покончить с этим, чтобы я могла вернуться домой?

— Не будь такой трусихой, Тэдди.

— Знаешь что? Сегодня я приложила много усилий, а ты... это ранило мои чувства.

— И что я сделал?

— Господи, ну почему ты такой невежественный? — Она вскидывает руки, чувствуя себя побежденной. — Когда я спросила, как выгляжу, ты ответил: «сойдет». Это было так чертовски подло.

— Эй, не расстраивайся. Я тебя там почти не вижу, коротышка. Это вообще платье или рубашка? Я не вижу низ.

— Заткнись. — Она смягчается, поддаваясь смеху.

— Серьезно, Тэдди, ты действительно выглядишь очень мило. Не слушай меня. Я же засранец, помнишь?

— Да, ты — засранец.

— Ты не должна была соглашаться со мной.

— Соглашаться с тобой не входит в наши правила

— Правило одиннадцать…

Тэдди

— Ты стоишь над душой.

Кип приклеился к моей заднице с тех пор, как я приехала сюда, ворча и фыркая во время каждого разговора, который я пыталась завести.

— Вовсе нет.

— О боже, Кип, да, это так. Кто будет говорить со мной, когда ты следишь за мной, как надсмотрщик? Это странно. Мы оговорили «три фута», но не мог бы ты уйти?

Он не отходил от меня всю ночь, и определенно подошел ближе, чем положено по заранее согласованной записи. Я буквально чувствую тепло его тела на своей спине.

— Тебе вовсе не обязательно беситься из-за этого. Я пытаюсь помочь.

— И чем же мне поможет слежка? Ты отпугиваешь людей — и не только девушек. Никто не хочет со мной разговаривать.

— Заткнись, я никого не отпугиваю, Тайлер Уитли без проблем подошел.

Я фыркаю, скрещивая руки на груди.

— Чтобы поговорить с тобой. Ты такой огромный. Никто даже не замечает, что я здесь, внизу.

— Я заметил, что ты там, внизу.

— Да, да, да, ты не в счет.

Я ловлю его долгий вздох.

— Знаешь, я ведь вижу, что у тебя под рубашкой. Конечно, я буду ходить за тобой по всей комнате. Это неплохой вид.

Он может заглянуть мне под рубашку?

— Почему ты не сказал мне об этом раньше?

— Тэдди, я вижу, что у всех под рубашкой — не похоже, чтобы твои сиськи были единственным шоу в городе сегодня вечером.

— Я не знаю, что на это ответить. — Я смотрю вниз на свою грудь, на тусклую ложбинку, выглядывающую из-под скромного декольте. — У меня почти не видно кожи.

— Ерунда. Если бы они выскакивали еще дальше, я бы увидел сосок.

Ну и нервы у этого парня!

— Ты же сам велел мне надеть что-нибудь такое, что будет демонстрировать мои сиськи! Я даже надела бюстгальтер пуш-ап, и, поверь мне, бретельки впиваются мне в кожу. Я должна найти ванную и снять его.

Это помогает, и он отступает.

— Но я передумал. Парень должен хотеть тебя за твои мозги, а не за сиськи. Подтяни плечи на рубашке.

— Да что с тобой такое, черт возьми? — Поднимаю свою ладонь вверх и толкаю ее в его сторону, чтобы он замолчал. — Знаешь что? Я не могу иметь с тобой дело прямо сейчас.

— Ну, тебе придется это сделать, потому что у нас есть нерушимое соглашение.

— Соглашения должны быть нарушены.

— Нерушимое.

— Наше было составлено из яиц и колбасы. Я была голодна и устала. Это должно что-то значить. Может быть, принуждение?

Спорить с ним еще хуже, чем пытаться вести серьезный разговор с пьяным парнем из братства — это неконтролируемо и невозможно.

Я толкаю его в бицепс, чтобы привлечь внимание.

— Обязательно было быть таким придурком с Марайей?

— Да.— Беззаботный и непримиримый, Кип прислоняется к стене. — Она это заслужила.

Когда мы с моей соседкой по комнате пришли сюда и обнаружили Кипа, поджидающего меня в дальнем конце комнаты, Марайя, не теряя времени, поманила его пальцем так, что ему пришлось наклониться, чтобы услышать, что она скажет. Я с ужасом наблюдала, как раковины его уха коснулись ее губы, а затем и язык. Наблюдала, как сердитый взгляд Кипа усугублялся с каждым ее словом, пока он не выпрямился и не сказал ей, что она дерьмовый человек.

Прямо ей в лицо.

— Она ко мне клеилась.

— Нет. Она просто флиртовала. — На свой особый лад. — Она всегда такая.

Я имею в виду, может быть, она к нему клеилась. Я никак не могу этого знать; Кип отказывается говорить мне, что она прошептала ему на ухо... прежде чем лизнуть его.

— Она клеилась ко мне, Тэдди. Это не флирт.

— И что же она тебе сказала? — провоцирую я.

— Поверь мне, тебе лучше этого не знать.

Да, он прав. Лучше не знать.

Но я вроде как хочу?

— Может быть, ты ее неправильно понял?

Боже, что я говорю? Даже я знаю, что все, что она ему сказала, он никак не мог неправильно истолковать.

— Тэдди, она приставала ко мне, зная, что ты здесь, чтобы встретиться со мной. Она лизнула мое гребаное ухо и прикусила мочку. Это полный п*здец!

Она укусила его за мочку уха?

Я бледнею.

Он прав, она действительно знала, что я собираюсь потусоваться с ним, и все равно это сделала. Лизнула и укусила его.

Маленький узел обвивается вокруг моего живота и затягивается, сжимается в тупую боль, которая движется к моей груди.

Правда Кипа причиняет боль.

— Но она знает, что между нами ничего нет.

Он изучает меня, поглаживая бороду.

— Ты ей говорила об этом?

Нет.

Мне не нужно говорить это вслух — он видит, что это написано у меня на лице, и ухмыляется, один уголок его губ приподнимается... я так думаю. Его борода закрывает рот, только нижняя губа раздраженно выпячивается вперед. Короче говоря, я не могу не задаться вопросом, как выглядит его верхняя губа, есть ли у неё изогнутый лук, остальная часть его рта полная или тонкая.

Оглядываю его с ног до головы, начиная с обутых в сапоги ног и двигаясь вверх по длинной ноге. Смотрю на его красную рубашку и расстегнутую голубую толстовку. Загорелая кожа. Волосы.

Он вроде как…

Зрелище, на которое стоит посмотреть.

— Почему ты так на меня смотришь? — Его брови приподняты. — Пожалуйста, перестань.

Его тон заставляет меня рассмеяться, и я ухватываюсь за возможность сменить тему разговора.

— Ради всего святого, ты выглядишь как Тор. Спасибо за то, что сегодня вечером ты взял себя в руки.

— Взял себя в руки. — Я слышу, как он хихикает, перекрывая звуки музыки. — В точку.

— Фу, ты такой незрелый.

— Всегда пожалуйста.

— Это был не комплимент, Кип. — Мой взгляд падает на ярко-синюю ленту вокруг его пучка волос. — Откуда, черт возьми, у тебя взялась резинка для волос?

— Моя сестра прислала мне целую коробку, ясно? Для моих мужских пучков. — Он теребит резинку в своей шевелюре. — Мне показалось, что этот мятый бархат прекрасно подходит к случаю.

— Во-первых, откуда ты знаешь, что такое мятый бархат... Ну, знаешь что? Не бери в голову. — Я искоса смотрю на него. — И по какому случаю?

— Наш дебют в команде.

— Господи, пожалуйста, не называй это дебютом. Я предсказываю, что это будет наша единственная веселуха.

— Это дебют. Если только у тебя нет лучшего слова для этого?

— Нет, нету. — Расстроенная, я вскидываю руки вверх. — Потому что нам не нужно давать этому название! Боже мой, ну почему ты такой?

Кип приподнимает бровь.

— Ну вот, теперь ты говоришь совсем как моя сестра.

— Кто-то, кто бы наверняка мне очень понравилась, судя по услышанному. Расскажи мне больше.

— Я действительно предпочел бы этого не делать. Она — заноза в моей заднице.

— А она высокая?

— Наверное? Пять и десять (* 177 см) или около того.

— Вау. А у вас высокие родители?

— Мой папа, но не мама.

— Хм. — Я обдумываю это. — Значит, это что-то вроде семьи великанов.

— В основном.

В этот момент нас прервали впервые за целый час — с тех пор как мы здесь, мы просто развлекались пивом, болтовней и светской беседой.

Парень тоже высокий — хотя и не такой высокий, как Кип — и красивый, по-мальчишески хорошенький, рана на губе придает ему суровый вид. Волосы взъерошены, он одет в рубашку на пуговицах, рукава закатаны до локтя, и джинсы, которые выглядят так, как будто они могут не выдержать стирку.

— Привет, Сасквотч. Как дела? — Он бросает на меня косой взгляд и улыбается, держа в руках два красных стаканчика.

— Все путем, Линвуд. — Кип делает шаг вперед, медленно продвигаясь все дальше в то, что должно быть трехфутовой пропастью, и ударяется грудью мне в спину.

Я отступаю.

Он идет следом.

Черт возьми!

— А кто твой друг? — спрашивает парень.

— Это Тэдди.

Линвуд улыбается.

— Как медведь?

— Нет, придурок. — Кип уже раздражен, а его друг стоит здесь всего около семи секунд. — Мне нравится это имя.

О господи!

Линвуд игнорирует Кипа и поворачивается ко мне, уделяя мне все свое внимание. Это странно, в некотором смысле, его карие глаза сияют слишком ярко. Его улыбка слишком широкая. По-волчьи.

Мне кажется, я ему не доверяю.

— Тэдди, я Стив.

Я застенчиво убираю прядь волос за ухо.

— Привет.

— Господи, — слышу я ворчание Кипа, и мне хочется пихнуть его локтем в живот, но тут я вспоминаю правило номер семь. Я не имею права бить его в живот.

Вот, дерьмо.

Мне нужно, чтобы он перестал вести себя как придурок.

— Хочешь пить, Тэдди?

Я протягиваю Кипу свой стакан и снова смотрю на Стива.

— Конечно.

Он протягивает мне одну из двух принесенных стаканчиков.

— Спасибо. — Я подношу её к своему улыбающемуся рту.

О, как это мило с его стороны — принести мне выпить.

Но его выдергивают из моей руки и отрывают от моих губ.

— Какого черта, Кип?

Он такой дикарь.

— Дай мне это.

Он выхватывает чашку из моих рук, возвращает ее Стиву, а затем смотрит на меня сверху вниз. Возмущенно фыркает, прежде чем раздуть ноздри.

— Главное правило, которое всем известно: никогда не принимай пиво от чувака, протягивающего его тебе на вечеринке. Никогда. В нем могли быть наркотики.

Мои брови взлетают вверх — я как-то об этом не подумала. С другой стороны, Кип был со мной почти всю ночь, и мне не пришлось этого делать. Он самый лучший сторожевой пес, какой только может быть у девушки.

Стивен кривит губы.

— Какого черта, Кармайкл?

— Я не говорю, что ты пытался накачать ее наркотой, придурок. Я сказал в принципе такое возможно. — Кип косится на Стивена, бросая на меня острый взгляд. — Но все же, я имею в виду... он мог бы это сделать.

— Ты в такой глубокой заднице, парень, — фыркает Стив.

— Какого хрена, чувак, ей лучше знать.

— Ты просто мудак.

Бранные слова продолжают звучать, когда они начинают спорить, стоя посреди гостиной, чтобы все видели.

— Отвали, Линвуд.

Это, конечно же, быстро обостряется.

— Ты считаешь себя крутым дерьмом, потому что в тебе десять футов роста, но это не так.

Ноздри Кипа раздуваются.

— Как насчет того, чтобы ты ушел, она все равно слишком хороша для тебя.

— Черт возьми, Кармайкл. С самого начала она меня даже не интересовала. Господи, посмотри на нее. Она похожа на воспитательницу детского сада.

Подожди-ка, что это значит? Он что, только что намекнул, что я невзрачная? У меня отвисает челюсть. Меня еще никогда не оскорбляли в лицо.

— Что ты только что сказал? — Кип двигается вперед, практически задевая грудью грудь Линвуда, если бы не их резкая разница в росте. — Как насчет того, чтобы следить за своим гребаным ртом?

— Я буду говорить все, что захочу, черт возьми, ты, гигантский урод.

— Отвали на хрен, — гремит Кип.

— Без проблем, мудак.

Кип закатывает глаза, устав от этого разговора, он выглядит таким скучающим, что я ожидаю, что он проверит свои ногти.

— Ты уже назвал меня мудаком, мудак.

Стив стремительно уходит, пробираясь обратно сквозь толпу, и я смотрю, как его коричневая голова качается над толпой, пока не исчезает из виду.

— Что. Сейчас. Произошло?

— Не стоит тратить на это время. Он просто идиот.

Разумеется.

Я прочищаю горло, стараясь казаться невозмутимой и незатронутой, хотя пьяные, язвительные слова Стива Линвуда будут преследовать меня весь остаток вечера: с самого начала она меня даже не интересовала. Господи, посмотри на неё. Она похожа на воспитательницу детского сада.

Что, черт возьми, он имел в виду?

— Ладно, он уже третий идиот, которого ты сегодня спугнул.

— Ну да, потому что все они гребаные идиоты.

— Уверена, что не все они такие…

— Нет. Они все идиоты.

— Включая тебя?

— Особенно я. — Кип берет в руки красный стаканчик и подносит его к губам. Я наблюдаю, как его горло сжимается, когда он сглатывает, а затем опускает её, раздавливая все это своей гигантской лапой. — Эта вечеринка сдулась, как и все эти парни.

Я потираю подбородок, постукивая по нему пальцем.

— Это шутка про минет? (прим. blows — дуть, взрывать, дунуть, раздувать или делать минет.)

— Пожалуйста, не делай этого — последнее, что нам нужно, это чтобы я думал о том, как ты делаешь минет.

— Если ты знал, что эта вечеринка отстой, тогда зачем мы здесь?

— Мы здесь потому, что тебе нужна практика.

— Или я могу просто найти хорошего парня в одной из моих лабораторий, потому что это... очевидно, не моя сцена.

— Или ты расширяешь свой бассейн знакомств, плавая за пределами пруда для придурков.

— Так много стереотипов?

— Да. А у тебя разве нет?

— Пфф, нет, — усмехаюсь я.

— Лгунья, у тебя были стереотипные представления обо мне в начале.

— Ну... а как иначе? Посмотри на себя, ты похож на двоюродного брата Снежного человека.

— Снежный человек — не настоящий человек, Теодора.

— Но если бы он был...

— Но его нет.

— Ради аргумента…

— Но он не настоящий, так что мы не можем спорить об этом.

— Киплинг, клянусь всем, что есть святого…

Это соглашение никогда не будет работать, и с какой стати, черт возьми, я думала иначе.

Я открываю рот и говорю ему:

— Ты уволен.

— Что?

— Ничего из этого не сработает. Ты слишком конфронтационный, и тебе не понравится, если кто-то заговорит со мной. К тому же ни один из этих парней не в моем вкусе. Так что ты уволен.

— Я работаю бесплатно, и ты не можешь меня уволить.

— Значит, мы согласны, что это не работает? И что мы закончили.

— Ладно. Может, мы просто перестанем спорить и пойдем ко мне домой?

Он хочет уйти? Я вообще почти ни с кем не разговаривала, не имела возможности пофлиртовать и не видела своих друзей всю ночь.

Я измождена.

— Ты хочешь, чтобы я поехала к тебе? — Я не могу скрыть удивления в своем голосе.

Он хочет, чтобы я снова поехала к нему? Я думала, что он не любит там людей.

Кип пожимает широкими плечами.

— Конечно, почему бы и нет. Ты уже знаешь, где я живу. Но я не хочу, чтобы ты неожиданно нагрянула ко мне домой.

Как будто я могла это сделать.

— Как будто я смогу найти его сама.

— Без разницы. Просто забирай свое дерьмо и давай сваливать. Эта вечеринка отстой, но я не устал. Мы можем посмотреть фильм или поиграть в какую-нибудь игру.

Поиграть в какую-нибудь игру?

— Ладно, я согласна на фильм. И мы можем уйти прямо сейчас, потому что я не принесла никакого дерьма. Впрочем, я вполне могла бы заскочить домой и прихватить с собой пару спортивных штанов.

Кип позвякивает блестящими ключами от машины.

— Конечно.

— Тогда пошли.

Я могу написать Марайе позже, чтобы она знала, что ушла.

Хотя, по правде говоря, она, скорее всего, даже не заметит моего отсутствия.

Кип

Ронни: Занимаешься?

Кип: Зачем ты это делаешь?

Ронни: Что делаю?

Кип: Спрашиваешь, чем я занимаюсь, используя только это слово. Это так чертовски раздражает.

Ронни: Я знаю, ЛОЛ.

Ронни: Ну и что? Чем занимаешься?

Кип: А что?

Ронни: А я не могу тебя проверить?

Кип: Сейчас полночь пятницы, как ты думаешь, чем я занимаюсь?

Ронни: Я знаю, чем ты НЕ занимаешься — ДЕВУШКАМИ, ХА-ХА-ХА.

Кип: Очень смешно.

Ронни: Кстати, о девушках. Что случилось с той бродяжкой, которую ты привез домой в прошлые выходные?

Кип: Тэдди не бродяжка. И сейчас она в ванной писает.

Ронни: В какой ванной?

Кип: Моей.

Ронни: БЫТЬ НЕ МОЖЕТ. ОНА СНОВА В ТВОЕМ ДОМЕ??? Что?! Да, ладно!

Ронни: ПОЧЕМУ? Кто эта девушка, и что она с тобой сделала?

Кип: Прекрати это.

Ронни: ОЧЕВИДНО, что у нее волшебная вагина.

Кип: Откуда мне знать.

Ронни: БЫТЬ НЕ МОЖЕТ. Два выходных подряд, и ты с ней не спал? У тебя есть проблемы, ты ведь это знаешь?

Кип: Да, я это знаю.

Ронни: Значит, ты поместил ее в дружескую зону? Она не возражает против этого?

Кип: Поверь мне, я ей не нравлюсь.

Ронни: Хм, ты уверен?

Кип: Она переоделась из платья, в котором была на вечеринке, в коровью пижаму. Это действительно нелестно.

Ронни: Ох. Серьезно?

Кип: Нет. Но поверь мне, я ей не нравлюсь.

Ронни: Она сама себя пригласила, или ты ее пригласил?

Кип: Я ее пригласил.

Ронни: Хорошо…

Ронни: Зачем ты это сделал?

Кип: Не знаю, Рон. Посмотреть фильмы? Вот что люди делают со своими друзьями.

Ронни: В полночь в пятницу? Потому что ты всегда приглашаешь своих «друзей» в дом. Правильно…

Кип: Так поступают все нормальные люди, Ронни. У них есть друзья.

Ронни: ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ, ПАРЕНЬ: ты не «нормальные люди», и в твоем доме никогда не бывает людей. Ей не кажется это странным, что ты не живешь в какой-то дыре?

Кип: Наверное, но она отнеслась к этому спокойно. Её это не волнует.

Ронни: Ну вот и хорошо.

Ронни: А она знает, как ты выглядишь без всех этих волос? Может быть, она видела какие-нибудь фотографии, лежащие вокруг?

Кип: Здесь нет никаких фотографий, дай мне чертов перерыв.

Ронни: Значит, она понятия не имеет, какой ты симапяшка?

Кип: Как мне на это реагировать? Нет, думаю, что Тэдди не знает, как я выгляжу без волос, и не увидит.

Ронни: Режим волосатого зверя.

Кип: Да.

Ронни: Как хочешь, братишка.

Кип: Я так и сделаю.

Ронни: А ты все еще ничего не предпринимаешь, да? Все еще соблюдаешь монашеский обет безбрачия?

Кип: Нет, ЛОЛ.

Кип: Поговорим позже, она идет.

Ронни: Кончает! Но только не с тобой… (* coming — идет или можно перевести как кончает)

Кип: **закатывай глаза** Иди спать.

***

— Почему здесь так чертовски холодно? Кип, я замерзаю!

— Вчера вечером котел погас, и я еще никого не позвал починить его. — Это ведь очевидно, я же не нарочно живу в холодном доме. — Разве я не упоминал об этом?

— Нет! Ты забыл упомянуть, что в твоем доме дубак!

— Хм. Ну, ладно. Надень толстовку.

— Ты пригласил меня к себе, зная, что здесь морозилка? Большое спасибо.

— Спокойно! Расслабься. Утром я сам попробую его починить.

— Но сейчас здесь холодно.

— Но не будет утром.

Ее поднятая бровь выражает скептицизм.

— Ты хоть знаешь, как чинить котел?

Черт возьми, нет.

— Эта штука называется YouTube. Когда-нибудь слышала о нем? Я посмотрю видеоруководство, как и все остальные на планете. Насколько это может быть трудно?

Тэдди хмурится еще сильнее.

— Ты действительно думаешь, что починить его самому — хорошая идея?

— Стоит попробовать, прежде чем я кому-нибудь позвоню.

Бросаю куртку на стул в кухне и наклоняюсь, чтобы развязать ботинки.

Тэдди делает то же самое, расстегивая золотые молнии на ее черных ботинках.

— Я далека от того, чтобы судить об этом. Ты выглядишь так, будто знаешь дорогу в сарай, но не в ящик с инструментами. После того, как я увидела тебя в твоей естественной среде обитания, белая мраморная плитка и все самое дорогое, я не уверена, что ты сможешь исправить это сам. Без обид.

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть вверх.

— И что это должно означать?

— Я имею в виду... что почти уверена, что ты и пальцем не пошевелил, пока рос.

Очевидно, она права — в детстве мне и пальцем не пришлось пошевелить. У нас были повара, садовники и ремонтная бригада, чтобы делать все это за нас. У нас были уборщицы, репетиторы и…

В двух словах, мои родители не оказывали ни какой помощи моей сестре или мне, готовя нас к реальному миру — что я уже начал ненавидеть. Я даже не могу, бл*дь, починить котел или прочистить туалет в два часа ночи (еще одна вещь, которую я должен был гуглить), или использовать пилу, когда хотел построить полку в свободной комнате, которую использую в качестве офиса.

Я стою, обиженно скрестив руки на груди.

— С чего ты взяла?

Ее глаза бегают по комнате, а затем останавливаются на дорогих одеялах из искусственного меха, накинутых на спинку моего дивана. Их мне купила мама.

— Гм... — Тэдди прикусывает нижнюю губу. — Исходя из того факта, что у тебя, вероятно, есть домработница. Держу пари, что кто-то занимается твоей стиркой и покупками продуктов.

— Я сам делаю покупки в бакалее.

Большую часть времени.

— Но у тебя есть домработница?

Сжимаю губы в тугую линию.

— О боже. Есть! — Тэдди практически кричит в безмолвной комнате. — Есть? Стоп. У тебя есть домработница?

Мои щеки вспыхивают; я чувствую, как жар поднимается вверх по моей шее, внезапно смущенный своей привилегией.

— Да, — выдавливаю я из себя. — А мы можем не говорить об этом?

За этим следует еще одна долгая пауза, и на какое-то время мне кажется, что она собирается сказать что-то еще об этом. Но я приятно удивлен, когда Тэдди этого не делает. Чувствую облегчение, на самом деле, когда вместо этого она смеется и говорит:

— Это объясняет, почему вокруг твоего унитаза нет мочи.

— Я писаю в основном в унитаз, спасибо большое, мисс Всезнайка.

Я иду дальше в гостиную, зная, что последует за мной.

— Я вполне могу отвезти тебя домой, если думаешь, что не сможешь справиться с холодом в доме.

Она бросает взгляд на леггинсы и толстовку с капюшоном, в которые переоделась, когда мы заезжали к ней домой. Тянет за толстый материал и пыхтит.

— На мне ничего нет снизу. Никаких слоев, а эти леггинсы очень тонкие. Думаю, что действительно могу получить обморожение.

— Есть такие штуки — одеяла. — Я наклоняюсь вперед, хватаю одно из причудливых покрывал с края дивана и бросаю в нее. — Используй их.

Тэдди снова фыркает, когда ловит одеяло у своего лица и пристраивается в углу дивана.

— Хорошо, я останусь.

— Я могу отвезти тебя домой, если возникнут проблемы, — твердо говорю я, повторяя свое предложение.

— Нет-нет, я переживу. Просто позволь мне побыть очень драматичной еще несколько секунд, а потом я оставлю эту тему.

Я плюхаюсь рядом с ней и беру в ладонь пульт дистанционного управления, направляя его на телевизор, пока она вздыхает и ерзает на подушках рядом со мной, пытаясь устроиться поудобнее. Издает один или два звука бррр. Дрожит, наконец-то устраиваясь на заднице, обхватив руками ноги.

Я бросаю на нее взгляд, полный раздражения.

— Ты просто смешна.

— У меня есть еще несколько секунд, помнишь? Оставь меня в покое.

Я ухмыляюсь и качаю головой.

Черт возьми, она такая милая.

Она разворачивается, скользит ногами по диванным подушкам в мою сторону, сует их под мое одеяло, когда её ледяная кожа задевает мою, я подпрыгиваю.

— Ай! Убери от меня свои холодные ноги! Предупреждать надо. Боже.

Тэдди смеется.

— Позволь мне засунуть их тебе под бедра. Ну пожалуйста! Они замерзли.

Я чувствую, как она шевелит пальцами ног, прежде чем сунуть их под мое бедро.

— Господи, тебе надо сходить к врачу и провериться.

— Заткнись. — Смеется она. — Они не так уж и плохи.

— Да, это так. — Они действительно ледяные и охлаждают мои сетчатые спортивные штаны в том месте, где она их нагло пристроила. — У тебя явно плохое кровообращение.

— Нет. — Похоже, она нисколько не обеспокоена.

— Первым делом в понедельник утром я отвезу тебя в клинику.

Мне нравится слышать ее смех. Нравится, как ее ступни поджаты под мои ноги, тело вытянуто рядом с моим, наша разница в размерах бросается в глаза. Но это очень мило. Может быть, я и чертов гигант по сравнению с ней, но, черт меня побери, если я не чувствую себя защитником из-за этого.

Мы сидим так больше часа, завернувшись в пушистые одеяла, разговаривая на протяжении всего фильма, болтая и смеясь, пока оба не начинаем зевать.

— Не знаю, устала ли я или страдаю от переохлаждения, — язвит Тэдди, натягивая одеяло до подбородка.

— Оба варианта. Определенно и то, и другое, — поддразниваю я, любуясь ее переносицей, освещенной светом кухонного фонаря.

Она мягко наклоняется, кончик носа дерзко торчит к верху. Это так мило.

У неё пухлая нижняя губа. Пряди волос, собранные в пучок на макушке — точно так же, как у меня, — и некоторые выпадают в беспорядке. Ей плевать, как она выглядит передо мной, ей все равно, потому что ей удобно.

Когда голова Тэдди откидывается на спинку дивана, ее щека касается моего плеча, и я чувствую, как она втягивает носом воздух. Замечаю, когда прикусывает нижнюю губу, поднимает голову и отворачивается.

Спалилась.

Ладно, может быть, со мной все-таки не так комфортно.

Ни хрена ее ко мне не тянет, я бы знал.

Правильно?

Парни знают о таких вещах, и она определенно не заинтересована. Ей больше подходят научные ботаники и любители истории, лабораторные крысы и парни с родителями из среднего класса, которые ловят рыбу и играют в кикбол по выходным.

Я не подхожу ни по одному пункту.

Тэдди испугалась бы до чертиков, если бы знала, где я вырос, и чем мы развлекаемся по выходным, и это уж точно не кикбол.

И все же…

Я не могу не представлять себе, каково это — встречаться с ней.

Мило.

Обычно.

Господи, обычно — на что это вообще похоже?

Я пытался разобраться в этом в течение последних двух лет, начиная с моего переезда из Нотр-Дам сюда, в Захолустье, штат Айова. С этим домом я ничего не мог поделать; мои родители настояли на том, чтобы установить систему безопасности в безопасном, незаметном районе, где репортеры и вся эта прочая чушь вряд ли будут меня искать.

Ради статей.

Моя сестра сумела немного нормализовать свою личную жизнь, выйдя замуж за парня, которого она встретила в приложении для знакомств, а не за одного из парней, с которыми мои родители пытались свести ее, — парней, которые, как они надеялись, помогут расширить их империю.

Ронни переехала через всю страну в маленький городок с населением в три тысячи человек. Купила дом на берегу озера, занимаясь всем этим сама. Растит собственных детей, сама стирает белье. Обычные вещи.

Нормальные вещи.

Это то, чего я тоже хочу, пусть даже на некоторое время.

Я дергаю прядь волос Тэдди — завиток, выбившийся из узла на макушке, спадающий ей на плечо, — тереблю его между большим и средним пальцами.

Ожидаю, что она отстранится и спросит, какого черта я делаю, но по какой-то причине она позволяет мне играть с ее волосами. Смотрит на меня с сонной полуулыбкой на лице.

Блин, какая же она хорошенькая.

***

— Тэдди... ты не спишь?

Громкий вздох доносится из темноты, из гостевой кровати, и когда я включаю свет в прихожей, вижу, что Тэдди поднялась, щурясь в сторону коридора, прикрывая глаза рукой.

— Черт возьми, Кип! Тебе обязательно было так подкрадываться ко мне? Ты напугал меня до полусмерти и, черт возьми, выключи этот чертов свет! Ты просто ослепляешь меня!

Она определенно злющая, когда просыпается.

Я прислоняюсь к дверному косяку.

— У меня рост шесть футов четыре дюйма, и я чисто физически не могу ни к кому подкрасться.

— Снежный человек может подкрасться к любому, к кому захочет, — ворчит она, падает обратно на кровать, пытаясь поглубже зарыться в подушки. — Его еще никто не поймал.

— Он не настоящий.

В воздух взлетает средний палец, направленный в мою сторону.

— Не начинай это дерьмо со мной прямо сейчас, или я убью тебя.

— Просто хочу сказать, что предпочитаю имя Сасквотч, если тебе все равно.

— Почему ты такой... — Ее слова обрываются. — Боже, послушай нас. Сейчас... сколько, черт возьми, времени? — Она наклоняется к столику рядом с кроватью, нащупывая телефон. — Час. Мы лежим в постели всего полчаса. Что происходит? Почему ты здесь? Дом горит? Отопление включилось?

— Нет.

— Ну и что же тогда? — Одеяло, прижатое к груди, натягивается до самого подбородка.

— У тебя все в порядке?

— Нет, Кип. Я здесь отмораживаю свою задницу. — Она подражает моему тону. Я далек от того, чтобы указывать на то, что я не так говорю.

— Я тоже не могу заснуть. Хочешь, отвезу тебя домой, чтобы ты могла поспать?

Она нетерпеливо щурится на меня, прикрывая ладонью глаза от света.

— Кип, сейчас уже час ночи. К тому времени, как я вернусь домой и устроюсь, будет уже два. Я выдержу. Я была в походе в более холодную погоду, чем эта.

— Ночевала в палатке?

Она бросает на меня взгляд, полный чистого раздражения.

— А как ещё ночевать в походе?

— Откуда мне знать.

Она снова садится.

— Ты никогда не был в походе? Вау. Учитывая, что ты выглядишь как Йети, я несколько шокирована этой новостью. А чего еще ты не делал?

— Мы можем поговорить об этом в моей комнате? Мне чертовски холодно.

— Типа... в твоей постели? — Пауза. — Зачем?

— Там матрас получше и одеяло толще. — Мне действительно нужно это объяснять? — Да ладно тебе, я замерз. Тепло тел согреет нас.

— Ты читал это где-нибудь в руководстве по выживанию? Потому что мы оба знаем, что ты не любитель походов. Ты носишь клетчатые рубахи только для того, чтобы сбить людей с толку.

— Очень смешно, умник. — Но это правда. — Вставай, давай же.

Заставляя ее встать с кровати, я резко дергаю одеяло, и оно отлетает, приземляясь кучей у моих ног. Затем тащу ее одеяло по коридору к моей комнате, и звук ее визга эхом отдается за мной.

— Да что с тобой такое, черт возьми? Отдай мне это чертово одеяло — на мне нет штанов!

Теперь я тот, кто шокирован.

— Ты замерзла и поэтому сняла свои леггинсы? Где тут логика?

— Прекрати болтать, пока я тебя не убила!

Она так громко кричит, когда заводится.

— Я больше не чувствую к тебе жалости. Накинь свои леггинсы обратно и иди согрей меня.

— Ненавижу тебя.

— Да, ладно... признайся, ты рада, что я пришел тебя спасти.

— Это глупо, — бормочет она, пока я волочу ноги через порог моей комнаты. — Мы могли бы пойти ко мне домой и хорошенько выспаться.

Пфф.

— И рискнуть подвергнуться приставаниям со стороны Марайи? Нет, спасибо. Я бы лучше отморозил себе яички.

Кроме того, я ни за что не поместился бы в ее постели. Или на ее диване.

Ее смех звучит громче, подчеркивая звук ее босых ног, идущих по ковру в мою комнату.

— Похоже, это вполне возможно.

Я бросаю дополнительное одеяло поверх своего и немного откидываю его, забираясь на свою сторону, пока Тэдди ковыляет по коридору, запрыгивая в свои узкие штаны.

— Давай же, поторопись, чувак.

Я почти уверен, что она бросает в мою сторону свирепые взгляды.

— Ты только что назвал меня чуваком?

— Я так и сделал. Залезай, тугодум.

— Придержи лошадей. Твоя кровать примерно в пяти футах от земли. Я не могу справиться с этим в час ночи. — Я смотрю в тени поверх матраса, как Тэдди пытается оторваться от земли и взобраться на мою «Калифорния Кинг». — Это трудновыполнимая работа.

— Я высокий. Чего ты ожидала? Обычную двухспалку?

— Нет, но... может быть. Я не знаю никого, у кого была бы такая кровать.

— Тогда тебе следует почаще выходить на улицу.

Она наконец-то делает это, проскальзывает под одеяло и натягивает его на свое тело, леггинсы вернулись на место, пальцы ног пробираются под простынями.

В мою сторону.

— Пожалуйста, не трогай меня ими, — предупреждаю я.

— Но почему? — Похоже, она всхлипывает. — Ты же позволил мне сделать это раньше, на диване.

— Потому что ты бестия и заставила меня тебе это позволить.

— Они быстро согреются, если ты позволишь мне просто... — Я чувствую, как ее пальцы касаются моей икроножной мышцы.

Я тяну ногу в сторону.

— Это не пижамная вечеринка, Теодора.

— Ты думаешь, это то, что девушки делают на пижамных вечеринках? Щекочут друг друга пальцами ног? — Она смеется. — Ты так далек от истины. Кроме того, меня бы здесь не было, если бы у тебя было тепло. Так что это твоя вина.

Правда.

— И что делают девушки на пижамных вечеринках?

— Э-э... болтают о мальчиках, едят и в основном смотрят телик.

— Это звучит чертовски скучно.

Из темноты доносится еще один мелодичный смешок.

— Как скажешь, Кип. Позволь мне просунуть под тебя ноги.

— Ни за что. Уходи. — Мои протесты слабеют, в основном потому, что это она, и я нахожу ее чертовски очаровательной.

— Ну тогда придвинься поближе. Ты же сказал, что собираешься поделиться со мной теплом своего тела. Не будь лжецом, Киплинг.

Я не был в постели с девушкой и не лежал рядом с ней —мысленно подсчитываю недели, месяцы, годы. Чертовски долгое время, и я не могу остановить свое тело от реакции на то, что Тэдди находится под моим одеялом. Вдыхая запах ее духов. Дыша одним и тем же воздухом. Желая поделиться теплом.

Теплом своего тела.

Черт, это была моя дурацкая идея — о чем, черт возьми, я думал?

Я не думал.

Я не ожидал, что это будет так уж важно. Делиться одеялами, согреваться — звучит легко и просто. Любой идиот мог бы сделать это без проблем.

Я должен быть в состоянии сделать это без проблем; я держал людей на расстоянии в течение многих лет. Подружился с Тэдди через несколько секунд после нашей встречи, и она не проявляет ко мне никакого интереса.

Хотя…

Может быть, я просто обманываю себя.

Может быть, я не так уж невосприимчив к женщинам, как мне казалось. Или, может быть, у меня просто нет иммунитета к Тэдди Джонсон — милой, красивой, наивной Тэдди.

Может быть, я сразу понял, как только увидел ее на той первой вечеринке, что мы закончим здесь. Потому что она другая.

Она зевает рядом со мной, еще глубже прижимаясь пальцами к моим согнутым ногам, их температура поднялась вдвое.

Признаюсь, это не так уж плохо.

— Тебе не кажется странным, что мы с тобой в одной постели? — Ее вопрос возник из ниоткуда.

— С чего бы мне думать, что это странно?

— Э-э, потому что это странно? Мы даже не друзья. Не настоящее друзья. И мы не встречаемся, но у тебя есть эта странная штука... — Пауза. — Я знаю, что ты защищаешь меня, и не могу понять, почему, но ещё я знаю, что мне это нравится. Это... очень мило.

Справедливо.

— Я просто не думала, что когда-нибудь окажусь в постели какого-нибудь парня платонически, вот и все. Парни из колледжа иногда такие свиньи.

— Я вовсе не свинья.

— Знаю. Вот это я и хочу сказать. Иногда это сбивает с толку. Ты не гей, но ты не ходишь на свидания и ни с кем не спишь. Ты, должно быть, проводишь много времени... ну, ты понимаешь.

Слово, которое она ищет, «мастурбация».

— А ты разве нет? — Мне просто любопытно. — Тратишь на это время?

— Нет! — Она шокирована.

— И почему же?

— Я не знаю, как? Боже, Кип. — Ответ выходит в форме вопроса и признания. — Не могу поверить, что я только что это сказала. Должно быть, я брежу.

Воздух вокруг нас потрескивает. Я резко выпрямляюсь и поворачиваюсь к ней всем телом.

— Что значит «не знаешь, как»? Все знают, как это делается — запускаешь руку в штаны, двигаешь ею и, бум, оргазм.

Похоже, ей нужен урок мастурбации для чайников.

— Я не думаю, что все так просто. — Она хихикает, покровительственно глядя на меня.

— О, так и есть, Тэдди! Это действительно так просто.

— Да, наверное, потому что ты дрочишь с двенадцати лет, и все, что тебе действительно нужно делать, это двигать рукой вверх и вниз по своему члену. Здесь почти нет никакой работы.

Без комментариев.

Внезапно я поворачиваюсь лицом к ней, сгибаю локоть и приподнимаюсь в ее направлении.

— Итак, позволь мне спросить прямо — ты никогда не трогала себя?

— Конечно, я себя трогала.

Я закатываю глаза.

— Мыться в душе не считается.

— О.

— Она говорит «О», — поддразниваю я. — Ты действительно много теряешь, если не самоудовлетворяешься несколько раз в неделю.

Тэдди смущенно стонет.

— Самоудовлетворяешься? Такого я еще не слышала.

— Это все часть любви к себе, Тэдди.

— И я уверена, что ты очень себя любишь, — раздается ее тихий смешок.

Она и понятия не имеет.

— А почему тебя это вообще волнует? — спрашивает Тэдди.

— Не знаю, ты сама заговорила об этом, а я просто поддержал.

— Вообще-то я этого не делала.

— Делала. Ты такая… — моя речь становится пронзительной, когда я подражаю ее девичьему голосу, — ты, должно быть, проводишь много времени, бла-бла-бла... ну, ты понимаешь.

— Я вовсе так не звучу. — В темноте я понимаю, что она закатывает глаза.

— Но ты это сказала.

— Ладно. Мне просто любопытно, понятно? Подай на меня в суд. Ты такой гигантский парень, который должен быть… — Она останавливает себя.

— Выкладывай, Тэдди. Перестань колебаться.

Это сводит меня с ума!

— Прекрасно! Ты такой гигантский парень, который должен быть... очень взволнован. Ну вот, теперь ты счастлив?

— И под взволнован ты подразумеваешь…

— Возбужден, понятно? — Слова вырвались у нее сами собой. — Слава богу, темно, а то у меня лицо горит.

Ага. Я заставил ее произнести слово «возбужден», и она стесняется, и это прекрасно.

— А ты разве нет? Не возбуждена?

— Э-э... когда у меня есть время? И, пожалуйста, перестань произносить это слово — оно ужасно. Это хуже, чем слово «влажный». Или «сквирт».

Она ненавидит слово «влажный»? А что плохого в слове «влажный»?

— Тебе не нравится возбуждение? У тебя нет времени на возбуждение? — Я повторяю это дважды, просто чтобы смутить ее. — Ты что, издеваешься надо мной? У каждого есть время, чтобы возбудиться. Да что с тобой такое, черт возьми?

— Это совершенно нормально — не быть заведенной все время.

— Нет. Это не нормально.

По крайней мере, я так думаю.

— Откуда ты вообще знаешь? Ты же не женщина.

— Нет, но я достаточно насмотрелся на них в кампусе и на вечеринках, чтобы понять, что большинство из них — помешанные на сексе сумасшедшие.

— Ты сейчас под кайфом? — рявкает Тэдди на меня из темноты. — И с кем это ты тусуешься? Абсолютно никто не бегает по кампусу, как помешанный на сексе сумасшедший, за исключением, может быть, парней.

— Ложь. Я не помешанный на сексе сумасшедший.

— Тогда кто же ты? Потому что я сомневаюсь, что ты девственник.

Определенно не девственник.

— Нет. Я просто отгородился от девушек, когда они начали доставлять мне слишком много хлопот.

— Хлопот? И каких же?

— Ну, знаешь, желание серьезных отношений и все такое.

— А, так ты один из этих… — Она вытягивает это слово, как будто наконец-то разгадала мой код, с удовлетворением вплетая каждый слог. — Обязательствофоб.

— Ты все равно не поймешь.

— Пфф. Испытай меня.

— Нет. У нас не будет такого разговора.

Особенно в середине ночи.

— О, но это так. — Если бы мы сидели за столом, она бы скрестила руки на груди и откинулась назад, ожидая моего ответа, как босс. Бросив на меня смиряющий взгляд. Пыхтя сигарой, она бы убивала меня своим молчанием.

— Давай просто согласимся не соглашаться, ладно? Мне не нужно объяснять, почему я не люблю встречаться, а тебе не нужно объяснять, почему тебе не нравится трогать себя.

— О, боже мой!

Я разворачиваюсь, перекатываюсь на спину, пристально смотрю в потолок в кромешной тьме.

— У меня к тебе вопрос: а что, если мне это так понравится, что я никогда не захочу заниматься сексом с парнем?

— Если тебе так понравится дрочить, что ты никогда не захочешь заниматься сексом с чуваком? Я даже не знаю, как на это реагировать, Тэдди.

Эта мысль непостижима.

— Но ведь именно это и случилось с тобой, верно? Ты мастурбировал один. Тебе не нужна женщина. У тебя есть две руки, чтобы быть удовлетворенными.

Вероятно, в этом есть доля правды, но:

— Иногда этого недостаточно.

Иисус. Почему я признался в этом вслух?

— Я могла бы спросить, но не буду. Ты не можешь заменить настоящую близость, Кип, как бы сильно ты ни старался.

— Спасибо, мам. Я буду иметь это в виду.

Тэдди дает мне только несколько секунд передышки, прежде чем ударяет меня своим следующим нападением.

— А почему тебе не нравится, когда к тебе приходят люди?

Я глубоко и громко вздыхаю в темноту, заложив руки за голову.

— А кто сказал, что мне не нравится, когда ко мне приходят люди?

Я чувствую, как она пожимает плечами, когда матрас колышется, хотя и не вижу этого.

— Я просто предположила, поскольку у тебя никогда не бывает гостей. — Она делает неуверенную паузу. — Это потому, что ты смущаешься?

Она что, серьезно?

— Смущаюсь из-за чего?

— Что ты... что твой ... — Она запинается, подыскивая нужные слова.

Я жду.

— Совершенно очевидно, что у тебя есть деньги, ясно?

Тэдди и понятия не имеет.

— Не думаю, что тебе следует стыдиться этого, — продолжает она в темноте.

— Вовсе нет.

— Как скажешь, Киплинг Кармайкл. — Тэдди смеется, шевеля пальцами ног. Они изящные и маленькие, и все еще хорошо спрятаны подо мной. — Боже, даже это имя звучит... богато, как будто ты должен быть на яхте где-то в Тихом океане.

Точнее, в Атлантическом океане. Именно там пришвартована яхта на какой-то пристани с яхт-клубом, рядом с одним из нескольких домов отдыха Кармайклов.

— Это не преступление — иметь деньги, точно так же, как и для меня не преступление быть... ну, не знаю, бедной, наверное. Студенткой со стипендией. Мне не стыдно, хотя раньше было стыдно. Уже нет. Я вкалываю как проклятая, и моя мама тоже.

Ее тело дрожит.

— Ты можешь немного подвинуться, если тебе все еще холодно.

Я знаю, что это так. Мои яйца сморщились, практически поднялись в мое тело.

— Без глупостей.

Если бы.

— Просто тащи свою задницу.

— Ладно, ладно. Такой властный.

Ноги Тэдди вырываются из-под меня, и вскоре жар от ее плоского живота, от промежности между ног и от ее сисек обжигает мою кожу там, где она прижимается ко мне.

Черт возьми. Когда я сказал ей, чтобы она придвинулась, я вовсе не имел в виду: «Опали меня всеми своими лучшими частями тела». Как, черт возьми, я должен спать, когда верхушка ее бедер оседлала мое бедро?

Затем она кладет свою руку мне на грудь, пальцы небрежно лежат на бицепсе, моя рука безвольно падает.

— О боже, ты такой теплый! Это такое потрясающее чувство. — Она наклоняется ближе, обнимая меня. — Ммм, как в раю.

Ее длинные темные волосы щекочут мне ноздри, и я делаю глубокий вдох, чтобы понюхать их как можно незаметнее.

Чистый и фруктовый аромат, и мне хочется зарыться в них носом. И руками тоже.

Они безвольно лежат по бокам от меня, одна — под ней, другая — на матрасе.

— Твоя борода щекочет.

— Как и твои волосы. — Волосы, в которые мне хочется погрузить пальцы, чтобы проверить, насколько они мягкие.

Мы лежим так бог знает сколько времени, моя грудь вздымается и опускается, пульс ускоряется, как будто я только что пробежал милю. Интересно, слышит ли она, как мое сердце бьется? Знает ли она, что это из-за нее оно скачет?

— Никогда в жизни мне не было так хорошо, — удовлетворенно вздыхает она. — Я могла бы лежать так каждую ночь.

— Только потому, что сработал твой инстинкт самосохранения.

— Или потому, что ты похож на гигантского плюшевого мишку.

Внезапно Тэдди отстраняется. В тени луны, светящей в окно, я наблюдаю, как она садится и стягивает через голову ткань своей толстовки, отбрасывая ее на край кровати.

Остается лишь силуэт ее груди, прикрытой тонкой футболкой, и когда она снова ложится рядом со мной, твердые вершины ее сосков задевают мою грудную клетку.

— Под этими одеялами достаточно тепло, и мне это больше не нужно.

Тэдди устраивается поудобнее, прижимаясь к моему боку, и действительно чувствует себя уютно, прижимаясь к моему телу. Она кладет ногу мне на бедро, и самые теплые части ее тела обжигают мою кожу.

— Ммм.

Я буквально чувствую гребаный жар от ее киски на своей ноге.

— Эй, эй, эй, какого черта ты делаешь?

Что я должен сделать, так это столкнуть ее с кровати на пол и убраться к чертовой матери из моей собственной комнаты. Быстро.

Она похлопывает меня по груди, ее прикосновение больше похоже на ласку, чем на строгий выговор.

— Расслабься! Ты похож на одну из тех подушек для тела для беременных, которые я видела в Target. Перестань так много двигаться, или ты все испортишь.

Подушка для тела во время беременности? О чем, черт возьми, она говорит?

Я не могу сосредоточиться, когда ее нежная рука, которая раньше невинно лежала на моей руке, начинает блуждать, проводя пальцем по моей левой груди, прижимаясь к моей коже. Тычет. Разминая мои мышцы.

— Разве твое тело может стать тверже?

Ага.

Да, я могу стать тверже.

Продолжай в том же духе, и ты поймешь, насколько я могу быть твердым.

— Господи, Кип. Как часто ты тренируешься? Весь день, каждый день?

— Пожалуйста, перестань.

Тык.

Тык.

— Тэдди, перестань.

— О, пожалуйста, ты же невосприимчив ко мне. Помнишь?

Я невосприимчив к тебе только тогда, когда твои потрясающие сиськи не прижимаются к моему телу посреди гребаной ночи, напоминая мне, как чертовски давно я никого не трахал.

— Я никогда не говорил, что у меня к тебе иммунитет, Тэдди. Я сказал, что ни с кем не встречаюсь и не занимаюсь сексом.

— А я сказала, что мне любопытно. Это безобидно, я не собираюсь ничего пробовать. Я даже не знаю, как это делается.

От этого мне не становится легче; на самом деле, это делает все еще хуже, потому что теперь я думаю только о том, чтобы быть тем, кто может научить ее... всему этому.

— Ты знаешь, что я никогда раньше не видела парня так близко? Я хочу воспользоваться этой возможностью — ведь это ты.

Сразу несколько вещей поражают меня. Во-первых, она не понимает, что прикосновение ко мне, блуждание ее рук по всему моему телу в конечном итоге сделает меня твердым.

И второе: Тэдди только что призналась, что она девственница.

Мой мозг начинает работать сверхурочно, реагируя на мягкое скольжение ее ладони по моей хлопковой футболке. Она проходит путь вниз по центру моих мышц пресса, останавливаясь, когда они непроизвольно сокращаются. Трогает. Ощупывает.

Вот черт!

Ооооо. Чееерт.

— Ух ты, я так и знала, что ты будешь рельефный, но это... — Ее голос низкий, полный удивления, а в горле гудит благоговение. — Это нелепо.

Она издает еще один тихий звук удовольствия.

Я не знаю, что делать, черт возьми. Убрать ее руку от меня и сказать ей, чтобы она уважала мои границы? Сделать нам обоим одолжение и откатиться подальше, создавая дистанцию?

Или позволить ей исследовать и посмотреть, где эти любопытные пальцы будут бродить дальше?

Мой член шевелится внутри моих сетчатых спортивных штанов.

Подергивается.

— Ты действительно джентльмен, Кип.

— На самом деле нет.

Ох, она и понятия не имеет.

Член натягивает ткань, взволнованный присутствием чужой руки и успокаивающим женским голосом недалеко от моего уха.

— Угу. — Тедди оборачивает руки вокруг моего живота, обнимая меня, её тело прижимается к моему так сильно, как будто мы единый человек. — У тебя такая теплая кожа. Боже, ты так хорошо чувствуешься.

Боже, ты так хорошо чувствуешься?

«Это сексуальные слова, это сексуальные слова», — кричит мое тело, хотя Тэдди и не подразумевала сексуальный подтекст, так ведь?

Нет. Ради всего святого, она же прижимается ко мне.

И что с того?

Нет, она определенно не имела этого в виду.

Или имела?

Черт, черт, к черту мою жизнь.

— Почему ты так напряжен? — Раздается нежный, успокаивающий голос. — Может, мне потереть тебе спину?

— Господи, нет! — кричу я. — То есть... Нет, спасибо, я в порядке.

— Ты, наверное, очень устал, потому что вдруг стал таким ворчливым. Закрой глаза, и я потру тебе плечи.

Лежа рядом со мной, Тэдди своими невинными руками медленно начинает растирать круги на моей ключице и дельтовидной мышце. Черт возьми, это так приятно.

Все же…

— Пожалуйста, не надо.

— Ммм, а почему нет?

— Потому что...

Потому что ты только что произнесла «Ммм»... и это заставило мой член напрячься, вот почему нет.

Неужели она действительно не понимает этого? Или прикидывается дурочкой? Она не может быть такой невежественной.

Или может?

— Просто расслабься, ладно?

— Этого не случится. — Я издаю лающий смешок, желая отодвинутся, но меня словно парализовало.

Тэдди пальцами касается основания моей бороды, а затем слегка ласкает мои щеки.

— У тебя такая нежная кожа там, где нет волос, жаль, что её почти не видно.

— Да, именно так мне это и нравится.

— Знаешь, о чем всегда говорят девушки, когда видят парня с бородой?

— Насколько это отвратительно?

— Эм, нет. — Тэдди смеется. — Они говорят о том, каково это чувствовать её у себя между ног.

— Что? — Еще один ее смех, и я готов слететь с этой чертовой кровати. — Ты все врешь.

— Ты не знал?

— Нет.

— Кип, есть даже футболки с надписью «борода для ее удовольствия». Ты должен купить себе такую, я бы сама тебе купила, но у меня нет денег, ха-ха.

— Подожди, что?

— Ты что, жил под скалой? Бороды сейчас в моде. Даже я знаю это, а я самый не следящий за модой человек из всех. Это не значит, что мне нравятся бороды, но всем остальным нравятся, я имею в виду девушек.

Это объясняет так много вещей: девушек, все еще пристающих ко мне на вечеринках, желающих потрогать мою бороду. Трогающих мои усы в баре. Делающих непристойные комментарии. Говорящих мне, что я должен поучаствовать в конкурсах.

Я всегда думал, что они шутят. Черт возьми, может быть, я и действительно жил под скалой, иначе называемой Средним Западом.

Тэдди занудствует дальше, её пальцы у основания моей шеи, разминают очередной узел.

— ...и я видела девушку, которая носила такую же, на которой было написано: «мой следующий аттракцион — борода». Понял?

Она говорит это так небрежно, но всплывает внезапный образ ее, сидящей на моем лице, пока я сосу ее…

Она слегка мурлычет, пальцы все еще массируют мою чувствительную кожу.

— Ты ведь уже слышал о бордгазме, не так ли?

— Остановись.

Ее пальцы замирают.

— Я не имел в виду, что ты должна прекратить это делать, я имел в виду, что ты должна прекратить говорить всякую чушь о бородах, оргазмах и прочем дерьме.

— Почему? — Похоже, она так же озадачена, как и я сейчас. — Мы просто разговариваем.

— Потому что мне от этого становится тяжело.

Очень тяжело. Там, внизу. Если это ее не отпугнет, то ничто не отпугнет.

Проходят секунды молчания.

Потом несколько минут.

— Там? — Ее голос почти не слышен. Очарованный.

— Да, — хрипло выдыхаю я.

— Почему?

— Что почему? — Я сохраняю невозмутимость. — Потому что я лежу в постели с хорошенькой девушкой посреди гребаной темноты, и ее рука на моем теле, том, к которому, кстати, никто не прикасался уже много лет. А ты все продолжаешь и продолжаешь трахаться в устной форме. — Я делаю паузу, чтобы перевести дух. — Именно поэтому.

— Ой.

— Да, ой.

Я поднимаю руку, ища ее руку в темноте. Убираю её с моего плеча, сжав ее пальцы. Кладу обратно себе на живот, где ей самое место — подальше от груди, сосков и лица.

Где, я надеюсь, она и останется.

Но, видимо, я долбаный идиот, потому что это не так.

Она движется по моему прессу.

Туда.

Сюда.

Моя рука, засевшая под торсом Тэдди, наконец-то пробирается наружу, ощупывая хлопок ее леггинсов. Приземляется на ее задницу.

Поселяется там, по крайней мере, на мгновение.

Ее рука ласкает по телу туда.

Сюда.

До тех пор, пока она не пробирается на юг, задевая подол моей рубашки. Подныривая под неё.

Кожа на коже.

Её ладонь на моем тугом прессе.

— Нам надо поспать. — Мой голос звучит так жалко и слабо.

— Надо, — соглашается она. Зевает.

Туда.

Сюда.

Мой член пульсирует, рука на ее заднице слегка сжимает её плоть. Затем еще раз, когда мышцы моих бедер сокращаются, потому что каждое нервное окончание во всем моем гребаном теле гудит, напрягается и настораживается. Вибрирует.

Боже, как я хочу, чтобы она прикоснулась к нему.

Черт, только на секунду, а потом я смогу закончить в ванной.

Господи, что я такое говорю?

Я не собираюсь дрочить с ней в моей постели, как бы мне этого ни хотелось.

Если бы только она это сделала…

Немного пониже…

Пожалуйста, Тэдди, пожалуйста…

Я считаю до десяти, потом еще раз до десяти, чтобы моя чертова нога не начала дергаться, как у зайца, от напряжения и нервов.

Я медленно веду свою руку и провожу ею вверх по ее спине. Под ее рубашкой. Поглаживая теплую кожу ее позвоночника, пальцы задевают грудь сбоку. Сиськи вдавлены в мою грудную клетку.

Ради всего святого, пожалуйста, дотронься до него.

Коснись его.

Погладь его.

Что-нибудь.

Господи, я никогда так сильно не хотел, чтобы кто-то прикасался к моему члену. Или пососал его, или погладил, или...

Тэдди ничего не говорит, когда подушечки всех пяти моих пальцев снова касаются ее нежной кожи. Только ее резкий вдох выдает тот факт, что она это почувствовала. Она задерживает дыхание, выжидая.

Одна секунда.

Две.

Четыре.

Пять.

Ее рука двигается.

Вниз.

Господи, что же она делает?

Что же мы делаем?

Это такая плохая идея, но я не хочу, чтобы она останавливалась.

Вот так, Тэдди. Ниже…. Ниже. О, черт…

Тэдди

— Вот так, Тэдди, ниже... — низкий стон Кипа прорезает тишину. Его гортанная мольба сексуальная и глубокая, ударяет меня прямо в яичники, пока он все еще неподвижно лежит рядом со мной.

Боже, его голос. Его слова.

Сомневаюсь, что он вообще понимает, что произнес их вслух.

Только не Кип — у него слишком много самообладания, и последние несколько недель он держал меня на расстоянии вытянутой руки. Нет никакого способа, чтобы он намеренно позволил этому выйти из своего рта, если только…

Если только он действительно этого не хотел. Или я свела его с ума, в чем я сомневаюсь, потому что... посмотрите на меня. Я полная противоположность тем девушкам, которые тусуются в доме регби. Я благоразумна, прилежна и, ну, девственница.

Ощущение твердой, теплой кожи Кипа под моими скользящими пальцами просто восхитительно. Тепло, жарко и прохладно — все в одно и то же время.

Он лежит здесь неподвижно, позволяя мне исследовать себя — это должно было свести его с ума; даже я понимаю это. Я играю с огнем, и мы оба это знаем.

Мы не должны этого делать.

О, кого я обманываю? Это я практически засунула руку Кипу в штаны, проводя ладонью по счастливому следу, который обнаружила под мягкой тканью его рубашки.

Мне нравится это.

Я думаю, что это сексуально и мужественно.

Он явно не бреет свое барахло, как это делают многие парни в наши дни. Метросексуалы.

Все его тело напрягается, когда я проскальзываю по эластичному поясу его боксеров, прокладывая рукой дорожку вдоль ткани взад и вперед. Дразня, пока спорю, что, черт возьми, делать дальше.

Одно знаю точно: мне не следует этого делать.

Дело в том... что я никогда раньше этого не делала. Только не с таким парнем, как Кип. На самом деле другие были мальчиками, и в основном это были просто поцелуи и несколько обжиманий. Только однажды, в старших классах школы, я тискалась с парнем по имени Девон, который был таким же неуклюжим, как и я. Мы трогали друг друга в темноте во всей нашей одежде — два девственника, которыми так и остались, — ближе всего я подошла к сексу, когда он засунул руку мне в штаны и засунул два пальца мне в...

— Ниже. О, черт, Тэдди…

Мое имя у него на губах.

Это подстегивает меня, и внезапно, все, что я хочу сделать, это прикоснуться к нему. Ничего страшного в этом нет, верно? Он явно этого хочет. Хочу почувствовать его. Может быть, сжать его, провести рукой вверх и вниз по его жесткой длине (как я видела в нескольких порнофильмах, которые тайком смотрела), просто чтобы узнать, что это такое.

Чтобы услышать, как он будет звучать, когда я это делаю.

Чтобы знать.

Я хочу знать то, что знают другие девушки, каково это — заводить парня. Каково это — сделать член твердым. Заставить его кончить. Почувствовать вес члена в своих руках.

Да, это может показаться странным, но мне двадцать один год, а я понятия не имею, каково это — держать его в руках.

Я больше не хочу быть невежественной.

Кип, похоже, охотно участвует теперь, когда его член тверд как камень, а моя рука каким-то образом втиснулась в его боксеры. Он двигает бедрами на кровати, слегка подталкивает их вверх. Даже не видя их, я знаю, что он напрягает свои толстые бедра.

Фух, эти бедра с ума меня сводят.

Уже несколько недель я стараюсь не замечать, как они сгибаются при ходьбе, как спортивные штаны и джинсы не совсем хорошо сидят, потому что мышцы в них выпирают.

Его гигантская мозолистая рука выскальзывает из-под моего тела — я лежала на ней все это время, — и он направляет её к моей заднице. Ладонь растопырена, пальцами сжимает мои ягодицы. Поглаживает.

Неторопливо он рукой пробирается вверх по моей спине, под рубашку, водя медленными кругами вдоль позвоночника. Вверх, вверх. Вниз, под тонкий хло́пок моих леггинсов, средний палец прокладывает горячий след к расщелине между ягодиц.

С моей головой на его груди и его бородой, заигрывающей с макушкой моей головы, я наконец-то просовываю свою нетерпеливую ладонь ему в штаны. И натыкаюсь на кончик его пениса, его головка натягивает слой нижнего белья, и я провожу по нему кончиком пальца. Обвожу подушечкой пальца круг за кругом, а затем опускаюсь ниже. Веду вдоль его ствола.

Опускаю ладонь на его... э-э... яйца.

Кип снова делает глубокий вдох. Стонет, пальцами впивается в мои ягодицы. Дыхание над моей головой стало тяжелым и быстрым.

Я робко поглаживаю его через материал, но не настолько храбрая, чтобы погладить его обнаженный... член. Или прикоснуться к нему. Или…

Я задыхаюсь, когда его толстый палец, который задевал меня сзади, теперь прочно засунут между моей расщелины, прокладывая себе путь к моей киске, заставляя мои ноги раздвинуться.

— Залезай наверх, — громыхает он.

— Что...?

Кип двумя руками тянет меня, перекатывает, сажает сверху. Его жесткая эрекция покоится между моих бедер. Большие мужские руки обхватывают мои бедра. Тянут мои леггинсы.

— Было бы намного лучше, если бы ты спустила штаны.

Замечательная идея.

Фантастическая идея.

Две пары рук неуклюже пытаются снять с меня леггинсы, пока они не опускаются достаточно низко, чтобы я могла их стянуть. И вот я лежу на Кипе в одной лишь тонкой футболке и тонких стрингах.

— Давай и твои снимем. — Слышу я собственный голос.

Отчаянно желая почувствовать каждый дюйм его тела.

Я приподнимаю бедра, когда он стягивает свои спортивные штаны, удивляясь тому, насколько все это интимно. Мы не голые, но почему-то вполне можем быть голыми.

Это Кип, парень, который стал моим другом за последние несколько недель. Парень, который давал мне советы по свиданиям — пусть дерьмовые, но все же советы.

Кип, чье большое волосатое тело тянется ко мне, как только его штаны исчезают в спальне. Я слышу, как они падают на пол где-то вдалеке, и в то же время его руки тянут меня вниз.

Выравнивает наши тела, как будто так и надо.

Бедра Кипа начинают медленно вращаться, пока его плотный пульсирующий кончик не находит складку между моими ногами и не устраивается там.

— О... Боже, — выдыхает Кип, когда его руки снова оказываются на моем теле, мягко скользя по полушариям моей задницы.

По задней части моих бедер. Под моей рубашкой. По грудной клетке. По бокам моей груди. Желая погладить их, но сдерживаясь.

— Можно мне их потрогать, Тэдди? Хотя бы на секунду?

Я так сильно хочу, чтобы он это сделал.

— Пожалуйста. — Его мольба — это шепот, сексуальный, болезненный стон.

— Ладно.

Да, да!..

— Сядь. Оседлай меня.

Кип устраивается поудобнее на матрасе, увлекая меня за собой, поднимая в сидячее положение. Если бы мы были голыми, я бы полностью насадилась на его член.

Я экспериментирую, вращая бедрами.

Он стонет.

Хватает мою рубашку за подол и задирает ее вверх.

В темноте гигантские мужские лапы находят мои плечи, скользят вниз по моим бицепсам, а потом...

— Господи, Тэдди, твои сиськи, — стонет он, обхватывая их обеими ладонями, обводя большими пальцами мои затвердевшие соски.

Мой рот открывается, и голова откидывается назад, его губы и язык скользят по моей коже. Рот сжимается и втягивает воздух, только чтобы сказать:

— Они такие идеальные. Я мог бы сосать их всю ночь.

— Они не идеальны. — Мои руки упираются в его твердые бедра для поддержки, пока он продолжает тянуть и втягивать мой сосок в свой жадный рот. — Ты даже не видишь, как они в-выглядят.

Он поднимает голову, борода царапает мне грудь.

— Мне не нужно видеть эти сиськи, чтобы знать, что они идеальны, Тэдди.

Я обвиваю руки вокруг его шеи и позволяю ему поглотить меня, не удовлетворяя пульсацию между ног. Моя нижняя половина движется туда-сюда по его члену, толкаясь и скользя, отчаянно желая, чтобы кончик глубже вошел в мою киску.

Каким-то образом наши рты сливаются. Наш первый поцелуй в кромешной тьме его ледяной спальни, посреди ночи — безумный, горячий, мокрый и грязный.

Языки, губы и зубы. Борода царапает мне лицо.

— Позволь мне отодвинуть твое нижнее белье в сторону. — В его скрипучем тоне слышится отчаяние. — Хочу сделать тебе приятно.

Это заигрывание с опасностью.

— Кип... — Я могла бы запротестовать, но когда он большим пальцем отодвигает барьер моих трусиков, мы оба вздыхаем с облегчением.

Он был прав — это действительно потрясающе. Так удивительно, так великолепно.

Феерически.

— Я так сильно хочу быть внутри тебя, трахать тебя. — Он толкается, имитируя секс, вращая тазом, руками двигая мои бедра.

— Нет, не хочешь, ты несешь какую-то чушь.

— Нет, Тэдди, я хочу трахнуть тебя. Я очень хочу трахнуть тебя. Мне нужно трахнуть тебя. — Он повторяется и звучит как полубезумный, совсем не так, как я привыкла.

Он теряет контроль над ситуацией и тянет меня вниз вместе с собой. И я слишком сильно хочу последовать за ним, продолжая тереться об него.

— Перестань умолять, Кип.

Пока я тоже не потеряла контроль.

— Тогда позволь мне попробовать тебя, пожалуйста.

Попробовать меня? О…

— Позволь мне засунуть свой язык в твою киску, Тэдди. Позволь мне сунуть свою бороду тебе между ног.

Это привлекает мое внимание. Мое полное, безраздельное внимание. Моей вагины тоже, потому что она сжимается от этой мысли, снова возбуждая меня.

— Хм…

— Ну же, детка, пожалуйста. Столько, сколько позволишь, просто дай мне попробовать тебя на вкус.

— Но разве твоя борода не станет... грязной?

— Да, черт возьми, да, так и будет.

Окей, ну, это довольно непристойно.

Хотя…

Когда он снимает меня с себя и кладет на спину, любые протесты умирают на моих губах.

Гигантское тело Кипа опускается на мое миниатюрное, плечи раздвигают мои ноги.

Большой палец тянет вниз к центру моей…

— Ммм... — выдыхаю я, когда щелчок обжигающего языка касается моего клитора. Надавливает. Втягивает в рот мой клитор. — Боже.

Понятия не имею, что делать с собой прямо сейчас, что делать с моими руками, ногами, телом. Я должна просто лежать здесь и позволять ему... лизать меня вот так? Двигать бедрами по кругу?

Я чувствую себя такой эгоисткой, позволяя ему делать всю эту работу.

Здесь темно, поэтому я не вижу его головы, но чувствую ее — небрежная шевелюра щекочет мою кожу, а его борода щекочет внутреннюю поверхность моих бедер.

Усы и губы посеяли хаос на моем клиторе.

Вся моя нижняя половина будет иметь эквивалент ожога ковра, я просто знаю это… Но это будет стоить того.

Я хватаюсь за его плечи, когда его локти упираются в мои колени, удерживая меня открытой.

— Ты такая мокрая, — бормочет он. — Такая вкусная, я буду чувствовать твой запах еще несколько дней.

Ммм... спасибо?

Я стараюсь не думать о том, как я могу пахнуть там внизу. Я имею в виду, что сегодня я приняла душ, так что об этой части уже позаботились, верно? Но вчера вечером я съела на ужин сэндвич с рыбой, и, о боже, о чем я вообще думаю?

Перестань думать и наслаждайся этим, Тэдди!

Кто знает, когда в следующий раз у тебя будет такой же шанс, как сейчас. Марайя, Кэмерон и Тесса всегда жалуются на то, что никто из тех, с кем они встречаются, не хотят делать куни, и вот я здесь, с раздвинутыми ногами, пока Кип отправляет меня.…

В рай.

Он стонет, и эти звуки? Первобытные, как будто мы на самом деле занимаемся сексом, а он не просто удовлетворяет меня.

Орально.

Между моих ног голова парня, и мне так замечательно, так приятно, так хорошо...

Я едва могу произнести хоть одно связное слово. Я даже не могу утруждать себя стонами, моя голова бьется о подушку, кулаки сжаты в его густых волосах. Стискивают одеяла. Сжимают подушку под моей головой.

Кип надавливает языком, проникая глубже. Скользит. Лижет. Сосет. И, клянусь, у меня дрожат ноги.

— Ну же, детка. Кончай, — напевает он в промежуток между моими ногами, волосы на его лице делают сумасшедшие вещи с нервами в моем теле, мягкие, но грубые пряди сводят меня с ума.

Господи, а как я узнаю, кончу я или нет? Я никогда этого не делала, как же я могу знать?

Да, да, именно так!

Вот это место.

Продолжай делать эту штуку, это... это прямо там…

Все внутри меня сжимается и сжимается, пульсирует, словно в раю, и:

— О боже, Кип, не останавливайся, не останавливайся, что бы это ни было.

Его голос бессвязный, его лицо — я представляю, — целиком, полностью похоронено... в моей... в…

Когда спазмы сотрясают нижнюю половину моего тела, я пытаюсь отстраниться, вытолкнуть его голову наружу, но он удерживает меня, продолжая высасывать из меня жизнь оргазмом.

Святое дерьмо, Святая Мать всего святого.

Я благодарна за темноту, уверенная, что мой рот широко открыт, когда моя голова резко откидывается назад, а спина выгибается дугой.

Затем, с несколькими небрежными облизываниями моего чувствительного бугорка и громким поцелуем в середину, Кип отпускает мое тело.

И я парю.

***

— Тебе вовсе не обязательно обнимать меня сейчас. Все нормально.

Его тело вклинивается позади меня, как только он заползает обратно в постель после мытья, прижимаясь к моему безжизненному телу, обволакивая меня. Жаркое, теплое. Огромное.

Член Кипа все еще тверд, прижатый к вершине моих бедер, но он не сделал никаких попыток, чтобы исправить это, вместо этого просто позволил ему буквально ткнуться мне в задницу.

— Может быть, я хочу.

Его борода щекочет лопатки между моими плечами, и я вздрагиваю.

— Кроме того, — продолжает он, — иначе ты замерзнешь.

— Мне вовсе не холодно. — Только не после того маленького шоу, которое он устроил для меня. Со мной.

— Пока нет, но ты вся дрожишь.

— Кип, это не потому, что мне холодно.

— О. — Он смеется мне в спину, прижимаясь губами и усами к изгибу моего плеча.

Что, черт возьми, происходит? Он такой ласковый и милый, и мы с ним обнимаемся, и теперь я совсем запуталась. Как мы попали в это место?

Я думала, он ненавидит все это дерьмо.

Думала, что он не хочет, чтобы кто-то привязывался к нему, и если это так, то делать подобное со мной — ужасный способ держать меня на расстоянии.

— Прости, — шепчу я в темноту, в стену передо мной.

— Почему ты извиняешься? — Его рука движется, чтобы погладить мое бедро.

— Это была такая плохая идея.

— Нет, вообще-то, это была действительно хорошая идея. — Его тяжелая рука обнимает мою талию, ладонь обхватывает мою обнаженную грудь. Большим пальцем он проводит по моему соску.

— Утром ты об этом пожалеешь.

— Обещаю тебе, Тэдди, я не пожалею.

Почему-то я ему не верю.

— Но что, если ты захочешь делать это все время, и это моя вина, что ты нарушил свой обет безбрачия?

Кип делает паузу, прежде чем заговорить:

— Я не давал обета безбрачия. Я просто не хочу встречаться или трахаться со злобными, жадными суч… э-э, девушками. Думаю, что моя добродетель с тобой в безопасности.

— Потому что я не подпадаю под эти категории?

— Ты определенно не попадаешь в эти категории. — Мои волосы зачесаны в сторону, и мои глаза закрываются, когда его борода касается моей кожи, когда он кладет свой подбородок. — Моя сестра тоже так считает.

Что? Он рассказал обо мне своей сестре?

— Ты рассказала обо мне своей сестре?

— Я все рассказываю своей сестре.

Он рассказал обо мне своей сестре?

— И что же ты ей сказал?

Кип зевает.

— Только то, что ты приходила сюда. Она очень опекающая, так что... — Его голос устало замолкает.

Как же я буду спать с его горячим дыханием на моей спине? С его членом у моей задницы? С его широкой грудью, нагревающей мое тело, как чертова печь?

Я никогда не спала в одной постели с парнем, никогда еще он не прикасался ко мне так, как сейчас. Все это кричит: «Уют! Одомашнивание! Совместная жизнь!»

Или, может быть, я брежу и не понимаю, о чем говорю, потому что я наивна, думаю о людях только хорошее и понятия не имею, что делаю.

Честно говоря, не думаю, что и Кип имеет хоть какое-то представление о том, что он делает.

И это облегчает засыпание.

ГЛАВА 7

ВТОРАЯ СУББОТА (Перед игрой)

Утро, когда я схожу с ума и делаю глупости, например, влюблюсь в нее…

Кип

На следующее утро на кухне с Тэдди все не так неловко, как я думал.

Я встал ни свет, ни заря еще до того, как встали солнце и Тэдди, и два часа работал над этим чертовым котлом. Спустя семь видеороликов на YouTube и один звонок в службу поддержки эта штука все же заработала, согревая дом до благословенных шестидесяти девяти градусов.

Тэдди сидит на табурете у кухонной стойки, одеяло обернуто вокруг ее ног, одежда на месте — многое из её, собственно говоря: толстовка, футболка, выглядывающая из-под низа, и я предполагаю, что леггинсы покрывают эти гладкие ноги.

Эти ноги.

Я стону, вспоминая, какая она была вкусная.

Еще раз стону, вспомнив, что я, бл*дь, не сплю с девушками.

Но если бы это было так, Тэдди Джонсон была бы отличным началом.

Она очаровательна, краснеет, когда я вхожу в комнату, с пылью на моих джинсах, черной толстовке и руках.

— Эй. — У меня хриплый голос. Низкий.

— Эй. — Она опускает голову, и ее щеки краснеют от смущения. Тэдди заправляет прядь волос за ухо, хотя она и стянула их в конский хвост. Они все еще волнистые и густые.

Черт возьми, она такая милая.

— Ты что, покраснела?

— Хм... нет.

— Да, это так, ты бы видела, какая у тебя румяная кожа.

Она поворачивается ко мне с чашкой кофе в руке, глаза ее сверкают великолепными узкими щелочками. Я что, не должен был назвать ее лицо румяным?

— Нет, Кип, это ковровый ожог.

Вот дерьмо.

Это совсем не круто.

Я смеюсь про себя, но не настолько глуп, чтобы сделать это вслух.

— Ты имеешь в виду ожог бороды?

Тэдди фыркает.

— Давай будем честны, это одно и то же. С таким же успехом я могла бы тащить свое лицо и промежность по ковру прошлой ночью.

Это зрелище почти заставляет меня смеяться.

— Это было бы совсем не так весело, — я ухмыляюсь, направляясь к кофе, который уже заварился в кофейнике. Наливаю себе кружку, насыпаю туда сливки, немного сахара и прислоняюсь к стойке, наблюдая за ней.

Размешиваю его ложкой, потягивая время от времени, пока она продолжает смотреть на меня.

— Выглядит не так уж ужасно, — пытаюсь соврать я.

— Две минуты назад ты спросил, почему у меня румяное лицо. Румяное. Из всех слов в мире, которые можно использовать.

— Я имел в виду...

Темно-красные пятна портят ее красивую кожу, как сыпь, и мне интересно, как выглядит кожа между ее ног, на внутренней стороне ее нежных бедер. Интересно, разрешит ли она мне взглянуть при свете дня?

— Ты мог бы не глазеть?

— Я ничего не могу поделать. — Я смеюсь. — Я никогда и ни с кем так не поступал.

Она хмурится.

— Да, потому что ты долбаный великан, покрытый волосами. Я не могу поверить, что целовалась с парнем, которого называют Сасквотч. Серьезно. — Похоже, она сама себе ужасается.

— Технически, ты ни с кем не целовалась — я целовался с твоей вагиной.

Она хмурится еще сильнее.

— Ты думаешь, что это смешно, да?

Я ухмыляюсь в свою чашку.

— Возможно. Я имею в виду, что это еще не конец света.

— А что я скажу своим друзьям, когда они это заметят?

— А ты не можешь прикрыть это косметикой?

— Марайя увидит меня без неё.

— Ну и что?

— И то! И что мне теперь говорить?

— Скажи ей, что мы целовались, и я трахнул ртом твою киску. — Я пожимаю плечами. — В чем проблема?

Она открывает рот. Закрывает. Вновь открывает.

— Я... я не могу…

— Это был оральный секс, а не анальный. Я не вижу в этом ничего особенного. — Почему она так странно себя ведет? — Ты не можешь сказать своим друзьям, что я трахнул тебя ртом?

— Нет. То есть... да. То есть, нет.

Я пристально смотрю на нее, ожидая, когда она, наконец, поймет, что к чему.

— Я могу, но не собираюсь этого делать. Они все равно ничего не поймут.

Те цыпочки? Те, что трахаются с разными чуваками каждые выходные? Они будут аплодировать Тэдди стоя, а не осуждать ее за это.

Мои губы сжимаются в прямую линию.

— Если я скажу что-нибудь об этом… о нас… они будут продолжать выпытывать подробности, и тогда я почувствую себя... странно, потому что мы, ну, ты знаешь... не встречаемся или что-то еще.

Я вижу, как это происходит.

— Наверное.

Тэдди снова опускает голову, пряча лицо. Пряча свои чувства.

— К тому же… — медленно произносит она, — это не похоже на... — Она прочищает горло. — Это больше не повторится.

Нет?

Потому что я все еще чувствую ее запах на себе — на усах и моей бороде, — и если бы она не сидела за стойкой, когда я поднялся из подвала, я бы забрался к ней обратно в постель, под одеяло в ногах кровати, и разбудил бы ее ласками между ног.

Разбудил ее упрямую задницу своим ртом на ее восхитительной киске.

Да.

Я хочу больше этого.

— Ты не можешь все отменить, Тэдди Джонсон.

— Что? — Она явно в замешательстве.

Я пожимаю широкими плечами.

— Ты же слышала меня. Дело сделано. Мы не можем вернуться назад, так что мы можем продолжать делать это.

— Хм, я понимаю, что мы не можем вернуться и отменить это, но это не значит, что мы должны продолжать это делать. Вероятно, нам следует…

— Слишком поздно.

— Но…

— Нет.

— Прекратить это.

— В следующий раз, когда ты придешь, я, наверное, нарочно испорчу котел, чтобы было очень холодно.

Тэдди закатывает глаза, и это восхитительно.

— Как будто я на это куплюсь.

— Стоит попробовать.

— О чем ты говоришь? Ты хочешь, чтобы я вернулась?

— Разве тебе здесь не нравится?

— Да, но я не собираюсь приходить сюда только для того, чтобы мы могли пошалить.

— Еще мы можем смотреть кино. И есть.

Очевидно, друг друга.

— Кип.

— Тэдди.

Она встает, расстроенная этим разговором, хватает куртку со спинки стула и встряхивает конский хвост.

— Мне пора идти.

Я изучаю ее через стол.

— Ладно. Дай я возьму ключи и обую туфли.

Она знает, что спорить не стоит; мы уже однажды говорили об этом. Кроме того, на улице холоднее, чем у ведьмы под сиськой, и я знаю, что она не захочет идти домой пешком. Не то чтобы я ей это позволял.

— Спасибо.

Тэдди наблюдает, как я сажусь на корточки, хватаю свои ботинки и завязываю шнурки, один за другим, согнувшись в талии, пальцы заняты работой. Когда я поднимаю взгляд, ее карие глаза напряженно смотрят на мои руки.

Да, именно так — эти пальцы были внутри тебя прошлой ночью. Посмотри на них долгим, тяжелым взглядом и представь, что ты хочешь, чтобы они снова оказались там.

— У меня сегодня вечером игра, если ты захочешь пойти. — Затягиваю шнурки потуже, а потом занимаюсь другим ботинком.

— Сегодня вечером? — Она удивленно вскидывает брови.

— Да. Это всего лишь тренировочная игра, но будет весело — холодно, но весело.

— Хм... может быть?

— Тэдди?

— Хм?

— Не стоит надумывать лишнего, ладно?

— Я не думаю! — она отвечает слишком быстро, и я смеюсь, потому что она действительно думала.

— Уверен, что нет. — Я кокетливо подмигиваю ей, выпрямляясь во весь рост. — Тебе это может понравиться — я имею в виду, что ты приедешь сегодня вечером.

Я говорю об игре, но это звучит так, как будто я имею в виду кое-что другое.

— Не уверена.

— Это в парке Андерсон-сквер. В пять часов вечера.

— Ладно.

— Так ты придешь?

— Я... подумаю об этом.

Она обязательно придет, я это точно знаю. Она слишком мила, чтобы подставить меня.

Точно так же, как она слишком мила, чтобы сказать своему «другу», чтобы она отвалила.

Я быстро добираюсь до Тэдди дома, высаживаю на подъездной дорожке к дому, где она живет. Хмурюсь, когда думаю о том, что она живет в квартире на первом этаже.

Вспоминаю, что мы до сих пор не обменялись номерами телефонов.

— Хочешь записать свой номер в мой телефон?

— Гм, конечно.

После этого оставляю свою машину на холостом ходу, чтобы посмотреть, как она идет к своему дому. Тэдди дважды оглядывается через плечо и оба раза неуверенно машет мне рукой.

Так чертовски мило.

Тэдди

Кип: У меня есть для тебя задание.

Я: Хочу ли я знать, какое?

Кип: Скорее всего, нет. И ты, вероятно, подумаешь, что это действительно неуместно.

Я: Тогда, может быть, тебе не стоит говорить мне об этом.

Кип: Хорошо.

Минуты тикают, а я ни за что на свете не могу придумать зрелого ответа. Обернувшись полотенцем, прислоняюсь к стойке, держа в руке телефон и глядя на экран. Жду, когда Кип снова напишет мне.

Он не пишет.

Я не могу этого вынести.

Я: Прекрасно. Что это?

Кип: Ты должна неподобающе прикасаться к себе.

Я: И что это должно означать?

Кип: Ну, знаешь... мастурбировать.

Я: Ты прав — это совсем не то, что нужно говорить кому-то.

И он совершенно потряс меня.

Кип: Я думал, что мы уже прошли стадию неловкости друг с другом.

Я: Нет. Определенно, все еще на этой стадии.

Кип: Ну дерьмо…

Кип: Ты все еще собираешься прийти сегодня вечером, или я все испортил, будучи извращенцем?

Я: Не волнуйся. Я все равно приду.

Когда вытираю конденсат с зеркала от пара из душа, я стою у стойки в ванной и смотрю на свое отражение.

Смотрю на мои груди. Плечи.

Живот.

Подстриженный клочок волос у меня между ног.

Чувствую, что краснею, несмотря на прилив крови от горячего душа, который я только что приняла, грудь и шея краснеют с каждой секундой, когда я стою здесь, разглядывая себя.

Я не могу этого сделать.

Не могу дотронуться до себя.

Ну, я могу, только не так.

Однако... приподнимаюсь на цыпочки и слегка раздвигаю ноги, наклоняю голову, чтобы посмотреть, какой урон нанесла борода Кипа.

Красный, красный, красный.

Красное пятно между моих бедер, как я и предполагала.

И болит тоже.

Почему так болит? У меня не было секса.

Разве это нормально?

Стоит ли мне погуглить? Что бы я вообще искала: болит после орального секса? Почему у меня так болят ноги после того, как на меня вылизал парень? Почему у меня на внутренней стороне бедер небольшие царапины?

Мое лицо становится горячим, когда я думаю об этом.

Думаю о нем.

Перемена в нем за одну ночь, он говорит со мной так, будто хочет... большего. Кип еще не сказал этого, но уже не смотрит на меня так, как раньше. Он смотрит на меня так, как будто... запал на меня. Сегодня утром, когда он осмотрел меня с ног до головы, клянусь, ему захотелось поднять меня и отнести наверх и... сделать со мной всякие вещи.

Мне потребовалась моя стойкость, чтобы не смотреть на промежность его штанов, чтобы проверить стояк.

Все это так тревожно для меня. Я не привыкла к мужскому вниманию, не привыкла к тому, что кто-то вроде него хочет видеть во мне нечто большее, чем просто друга.

От всего этого у меня внутри все переворачивается.

Моя рука лежит там, на животе. Двигается вниз, чтобы я могла выровнять дыхание.

Вот каково это — иметь бабочек?

Они появились из-за него? Это не то, что я планировала для себя — Кип не в моем вкусе, даже близко. Когда представляю себя с парнем, я представляю его ухоженным. Красивым. Без волос на лице, и уж точно не тот, у кого волосы красивее моих.

Кип чем-то смутно напоминает мне того парня Брока, парня из InstaFamous, который снимает на видео, как он сам закидывает волосы в пучок, но еще более волосатый. И не такой самоуверенный и самодовольный.

Поцеловать его с бородой оказалось не так уж плохо, как я думала, — если бы думала об этом. Конечно, он мог бы, вероятно, использовать какие-то средства по уходу, чтобы сделать её мягче, но в целом, не самое худшее.

Если не считать сыпи на моих щеках.

Мой телефон звонит, и я хватаю его, ожидая увидеть имя Кипа, сердце бешено колотится.

Вместо этого с разочарованием вижу, что это от парня из одного из моих классов гражданского права, который преследует меня о предстоящем банкете инженерного факультета — событии, которое я не могу позволить себе посетить, не говоря уже о том, чтобы внести свой вклад в виде пожертвования.

Я бы даже не поехала туда, если бы не этот грант — там мне его вручают, но я все равно должна купить билет.

И насколько это глупо?

Тайлер: Привет. Мы пытаемся получить окончательную численность гостей для сбора средств. Ты получаешь билет или как?

Я: Я до сих пор не знаю, почему я должна покупать билет, когда я там получаю грант... это глупо

Тайлер: Потому что это сбор средств, Теодора. Департамент тоже нуждается в деньгах.

Я не знаю, как Тайлер узнал мое настоящее имя, но он часто использует его, и это сводит меня с ума. Как будто мы друзья, и у него есть такая привилегия.

Я: Знаю, знаю, просто сейчас я действительно на мели. На самом деле у меня нет лишних денег на билет, вот и все.

Тайлер: Ты хочешь, чтобы я записал тебя на пожертвование, если ты не планируешь присутствовать на обеде? Мы собираем корзины для негласного аукциона.

Я только что сказала, что у меня нет денег! С чего бы мне вдруг захотелось сделать им пожертвование? Тьфу! Он спрашивал меня об этом не меньше десяти раз, и я ответила «Нет» на каждый из них.

Я: Я так не думаю. Нет, на пожертвование. Не уговаривай. Хаха.

Тайлер: Но на ужин — да?

Я: Это ведь не значит, что у меня есть выбор, не так ли? Я буду выглядеть как идиотка, если буду стоять в задней части комнаты, пока все остальные едят, ЛОЛ.

Тайлер: Один билет или два?

Мне хочется биться головой о стол.

Я: Сколько стоят билеты? Напомни.

Тайлер: 25 долларов за одного человека, 35 долларов за пару.

Я: Ммм... Хм…

Я прикусываю нижнюю губу; если я куплю билет для пары, то смогу кого-нибудь привести. Типа свидание.

На ум приходит Кип.

Неужели у меня хватит мужества попросить его быть моим кавалером для чего-то столь важного, как это? И что бы я сказала? Если я спрошу его, вдруг он получит неверное представление об этом?

Я почти уверена, что большинство моих друзей из департамента будут с парами, и я буду чувствовать себя менее неловко, если тоже приведу кого-нибудь.

Но Кип?

Он действительно не самый безопасный выбор; что, если он скажет что-то нехорошее и смутит меня? Что, если он будет есть, и кончится тем, что еда окажется у него в бороде и сделает это неловким?

Я никогда не видела его ни в какой другой обстановке, кроме вечеринки в доме регби и его дома.

Я забегаю далеко вперед, но Тайлер продолжает взрывать мой телефон, и я должна принять решение.

Я: Я думаю, что возьму два билета.

Тайлер: Круто.

Его ответ раздражает меня, я переворачиваю телефон на стойку и продолжаю сушить волосы феном. Я подумаю о том, что делать позже —может быть, мне захочется спросить его после сегодняшнего матча по регби.

Поворачиваюсь лицом к зеркалу, отбрасываю мокрые пряди и смотрю себе в глаза.

— Кип, не хочешь ли ты пойти со мной на банкет? — спрашиваю я свое отражение. — Просто как друзья. Это будет не настоящее свидание. — Провожу щеткой по волосам. — Кип, хочешь пойти со мной на одно дельце? Ничего страшного, если ты не можешь. Без разницы.

Я вздыхаю. Боже, какой отстой.

— Эй, Кип, отличная игра… э-э, матч. Так вот, мне было интересно, если ты ничем не занят в следующую пятницу, то у меня есть одна вещь, на которой я должна быть…

По какой-то причине кисточка находится у моего рта, как микрофон, как будто я репортер на месте действия репортажа. Я съеживаюсь и кладу её на стойку.

Может быть, мне стоит написать ему на этой неделе. Это, конечно, было бы легче. Если я буду ждать достаточно долго, он начнет строить планы на пятницу и скажет «нет», тогда я сорвусь с крючка.

Но если это сделаю, а он откажется, то письмо будет вечно висеть у меня на телефоне, в письменном виде, и я буду видеть его каждый раз, когда он мне пишет.

«Он не скажет «нет», — говорит мне внутренний голосок.

Кого я обманываю. Он согласится.

Он скажет «да», потому что я такая везучая, и тогда мне действительно придется вывести неандертальца на публику; без сомнения, он наденет эти ужасные рабочие ботинки.

Но нам будет очень весело.

Мне и Сасквотчу.

Я стону, улыбаюсь в зеркало и что-то напеваю.

ГЛАВА 8

ВТОРАЯ СУББОТА (На игре)

День, когда я просто сижу и смотрю, как они пинают друг другу яйца.

Тэдди

Я здесь не единственная одинокая девушка, но единственная, кто здесь без одеяла или стула.

И почему мне не пришло в голову взять его с собой?

Я осматриваю местность в поисках сухого места.

Опускаюсь на землю, сижу, скрестив ноги, лицом к полю для регби. Прочесываю взглядом тела в поисках Кипа, высматривая среди гигантов его знакомую фигуру.

Я знаю, что они не все такие большие, как он, но с моей точки зрения они все Голиафы. Волосатые ноги, высокие спортивные носки, уже испачканные грязью и травой, и одинаковые майки. Слишком много широких грудей, чтобы их можно было сосчитать.

А затем…

Вот и он.

Растягивается, туловище сгибается, его толстые бедра и задница направлены в мою сторону. Даже в группе задумчивых детей-мужчин он стоит особняком со своим самодовольным видом, двигается для растяжки.

Копна волос Кипа поднята вверх, закручена на макушке, и у него повязка на голове — вместе с резинкой на бороде, — и это заставляет меня улыбнуться.

Что это за чертовщина такая?

Я продолжаю изучать его.

Он только что вставил каппу в рот. Ярко-синие бутсы, впивающиеся в землю. Повязка вокруг его бицепса с буквой «К» на ней.

Я не знала, что он капитан команды — с другой стороны, я никогда не спрашивала его об этом.

— И кого ты здесь хочешь увидеть? — спрашивает чей-то голос у меня за спиной, заставляя меня оторваться от моего пристального изучения.

Я резко оборачиваюсь.

Две девушки стоят с клетчатыми одеялами Айовы в руках, с любопытством глядя на меня сверху вниз.

— Мы тебя здесь раньше никогда не видели, — говорит одна из них. У нее темные волосы и приятная улыбка, а в правой руке она сжимает термокружку. — Но я подумала, что раз ты здесь одна, значит, встречаешься с одним из парней, а не просто гоняешься за спортсменами.

Я краснею, несмотря на холод.

— О, хм, я друг Кипа Кармайкла. Он, э-э, пригласил меня.

— Кип Кармайкл... пригласил тебя? — Это скорее утверждение, чем вопрос, и четыре брови взлетают вверх.

Я спешу все объяснить.

— Мы друзья.

— Друзья. Как скажешь... — напевает та, что с черными волосами. — Не возражаешь, если мы присядем? Мы можем рассказать тебе все правила игры.

Я стону.

Еще больше правил.

— Я Рене, — говорит брюнетка. — А это Миранда. Я встречаюсь с Брайаном Фрименом — он номер четыре. — Она тычет фиолетовым ногтем в сторону поля. — А Миранда помолвлена с номером тринадцать, Томасом Деннисоном.

Помолвлены? Вау.

Миранда протягивает руку, показывая крошечный камешек на безымянном пальце левой руки.

— Осталось всего четыреста девяносто семь дней! — она визжит, расстилая одеяло и садясь рядом со мной. — Хочешь поделиться? Земля такая холодная. А ты думала, что здесь будут трибуны?

Я на это рассчитывала.

— Вроде того?

— Обычно так и бывает, но это всего лишь тренировочная игра, так что они играют не на настоящем поле. Это больше похоже на забаву.

— Больше похоже на выставочную игру, — уточняет Рене.

Миранда поводит рукой туда-сюда, любуясь своим обручальным кольцом.

— Мы всегда должны сидеть здесь и надеяться, что они не пострадают во время одной из этих игр.

— А что будет, если они пострадают?

— Ну ладно, — начинает Миранда. — Во-первых, они не смогут играть — это очевидно, а во-вторых, некоторые из этих парней хотят играть за границей. Ну, знаешь, в Британии или где-то еще.

— Этот спорт очень популярен в Англии, — объясняет Рене. — Больше, чем здесь. Здесь всем плевать.

— А ваши парни хотят играть после колледжа?

Миранда делает большой глоток того, что находится в ее термокружке.

— Томас нет, хотя мне бы этого хотелось, потому что... привет! Англия — я бы с удовольствием там жила, даже если Томас этого не хочет, но я думаю, что этот п*зденыш Стивен планирует хотя бы попытаться. И номер два — он действительно хорош.

П*зденыш.

Я никогда в своей жизни не слышала, чтобы женщина называла кого-то так раньше.

— Держу пари, Кип мог бы это сделать, если бы захотел. Он хорош, к тому же он просто огромен. Профессиональные игроки все очень большие.

Супер огромный.

Да, это так.

Высокий. Широкий. Большой.

Везде.

Я изо всех сил стараюсь не думать о его члене, но это невозможно — особенно учитывая, что он находится в ста футах передо мной, одетый в компрессионные шорты из спандекса, очертания его спортивного ремня не оставляют воображению.

Как будто Кип знает, что мы наблюдаем, он приспосабливается, присаживается на корточки на несколько секунд и перемещает свой член внутрь чашки, прежде чем возобновить растяжку.

Ага. Его член действительно большой, как и все остальное в нем, и я хорошенько потрогала его прошлой ночью, прежде чем он набросился на меня.

Мои больные бедра тому доказательство.

— Так ты дружишь с Кипом, да? Он никогда не приглашал людей на игры. — Миранда наблюдает за ним вместе со мной, теребя край своей чашки. — Хотя однажды, кажется, была сестра, потому что после этого они уехали вместе.

— Откуда ты знаешь, что это была его сестра? — хочет знать Рене.

— Она была высокой. Плюс те же волосы. — Миранда смеется. — Господи, ну разве это не ужасно? Если бы Томас так оброс, я бы с ним порвала. — Она встряхивает своими темными волосами, ставит чашку и поправляет шарф, обернутый вокруг ее красивой шеи. — Интересно, каково это — спать с парнем, у которого волосы длиннее моих?

— Хм, странно? — говорит Рене. — Так отвратительно. Типа, отрежь их к чертям.

Я бы не сказала, что это было странно; я бы сказала, что это было по-другому. Не то, что у нас был секс или что-то еще, но мы действительно спали вместе. Они не лежали свободно на его плечах, и, если подумать, разве я когда-нибудь видела их распущенными?

Может быть, только раз, когда он переделывал свой мужской пучок.

Миранда снова задумчиво смотрит на Кипа.

— Я помню, как Молли, наша подруга, которая раньше встречалась с одним из этих парней, сказала, что у Кипа не всегда была борода, и он был довольно горячим.

— Ну, теперь уж точно не горячий. — Рене смеется. — Без обид…

И тут я понимаю, что не сказал ей своего имени.

— О боже, да — я Тэдди.

— Тэдди? Мне нравится! — вскрикивает Рене. — Это так здорово!

— О боже, и мне нравится! — Миранда просто фонтанирует. — Мне очень нравятся мужские имена для женщин. Они мои самые любимые. На самом деле, когда у нас с Томасом будут дети — а у меня будет около десяти детей, — у моих девочек будут имена мальчиков. Фрэнки, Джорджи, Макс…

— Тэдди? — подсказываю я.

— О, я просто добавляю это в мой короткий список. — Она снова берет свою чашку. — Хочешь глоток? Это горячий шоколад.

— Нет, спасибо.

Я не могу поверить, насколько дружелюбны эти девушки. Они совсем не похожи на Кэмерон и Тессу, и они определенно более дружелюбны, чем Марайя, которая никогда бы не подружилась с незнакомцем на спортивном мероприятии, если только это не парень.

— По-моему, я никогда раньше не видела вас в доме регби, — осторожно говорю я.

Рене скорчила гримасу.

— Это потому, что мы там не болтаемся. Там лишь охотницы за бутсами и золотоискатели — я больше не позволю Брайану веселиться там без меня.

— Верно, — соглашается Миранда. — Кроме того, дом такой грязный. Никто его не чистит.

— А ты? — спрашивает Рене. — Ты что, околачиваешься там?

Я смеюсь.

— Ну, там я и познакомилась с Кипом. Он, хм, застукал меня у бочонка, когда я наливала людям пиво, а я и не заметила. Мы стали друзьями вроде как неловким способом.

— Что значит неловким способом? Что ты имеешь в виду? — Миранда заинтересованно вскидывает голову.

— Ну, знаешь, мы тусовались у него дома, и просто... это другое. Ему наплевать на то, что кто-то думает, и он довольно груб, а иногда я застенчива, так что в этом смысле мы противоположны. Кроме того, не думала, что он мне понравится из-за всей этой истории с бородой. Поначалу это было действительно неприятно, но... я к нему привязалась.

Привязалась — это еще мягко сказано, если это вообще имеет смысл.

— И вы просто друзья?

— Думаю... да?

— А почему в конце вопросительный знак? — Рене наклоняется ко мне. — Он тебе нравится?

— Возможно?

— А ты ему нравишься?

Ему нравится мое тело, и я не могу перестать думать об этом.

— Черт, он на тебя смотрит! Веди себя естественно. — Миранда толкает меня локтем в грудную клетку. — Не смотри на него!

Но я смотрю.

Она снова смотрит на меня.

— Я же сказала, не смотри на него.

— Но почему? Почему я не могу посмотреть?

— Он парень, вот почему! Если он увидит, что ты смотришь, он подумает, что у тебя нет никакой жизни, и ты пришла сюда, чтобы просто увидеть его.

В этом нет никакого смысла.

Никакого.

Вообще.

— Но я здесь именно поэтому — чтобы увидеть его. — Похоже, я защищаюсь, но в моем голосе слышится смех.

Мне весело с этими двумя — гораздо веселее, чем с Марайей за долгое-долгое время.

— Миранда, дай ей передохнуть. — Хихикает Рене. — Ладно, он больше сюда не смотрит. Ты можешь расслабиться.

Как будто это произойдет.

— Можно я посмотрю на него, когда начнется игра?

— Это называется матч, и да, ты можешь посмотреть, как только он начнется, то есть, — она проверяет свой телефон, — меньше чем через десять минут. Обычно они стараются начать вовремя.

— Надеюсь, они начнут пораньше — я замерзаю, и Томас пригласил меня на ужин.

— Кстати, о заморозке, — осторожно начинаю я. — Вчера вечером я была у Кипа, и у него не было отопления. Это было ужасно.

Я отчаянно хочу обсудить случившееся с кем-то, у кого будет своя точка зрения, а не как у Марайи, которая будет выкачивать из меня информацию о Кипе — не для меня, а для себя.

За последние несколько уик-эндов я поняла, что она не принимает близко к сердцу мои интересы, как и положено лучшей подруге, и, вероятно, пришло время дистанцироваться от нее.

— Ты была у Кипа, и там было холодно. Интересненько. — Миранда шевелит бровями. — Так что же ты делала, чтобы согреться?

Снова шевелятся брови.

— Мы... — я колеблюсь. Я никогда раньше не занималась подобными девичьими разговорами, сплетничая о своих собственных отношениях, потому что у меня никогда не было поводов для сплетен. Я прощупываю почву. — Мы прижимались.

— Вы прижимались. — Похоже, мой ответ никого из них не впечатлил.

Я киваю, прикусывая нижнюю губу, прежде чем расплыться в улыбке.

— И это прижимание включало в себя какой-нибудь обмен телесной жидкостью? — Миранда лукаво ухмыляется поверх края своей чашки.

— Миранда! Это же личное дело! — ругает её Рене. Затем она поворачивается ко мне. — Но это было?

Я точно не знаю, что они имеют в виду, но:

— Думаю, некоторыми из них?

— Вы сделали это самое? — У Миранды нет фильтра. Или границы.

— Нет! Ничего подобного.

— О. — Она явно разочарована.

— Но он просто спустился... — Я указываю на свою вагину. — Туда.

— Да, ладно! Он ублажал тебя? И как это было, ну, ты знаешь, с бородой?

Ха! Я знала, что девушки просто помешаны на бородах и оральном сексе.

— Позвольте мне сказать вам вот что: я хожу криво, и у меня на внутренней стороне бедер «ковровые» ожоги. — Я откидываюсь назад, упираясь обеими ладонями в одеяло, чувствуя себя самодовольной от того, что произвела впечатление на этих девушек.

— О. Мой. Бог! Ты испытала оргазм больше одного раза? — Миранда витает в моем личном пространстве.

Я сажусь прямо.

— А так можно?

— Ты сейчас серьезно говоришь? Да, конечно, можно иметь больше, чем один оргазм. Однажды Томас дал мне три — два от того, что вылизывал меня, а потом трахнул сзади. Боже мой, как я была измотана!

— Миранда! — Рене в ужасе. — Какого черта? Слишком много информации!

Миранда закатывает глаза.

— Ой, да ладно, я тебе все это уже говорила.

— Но мы же только пять минут назад познакомились с Тэдди, — упрекает его Рене. — Дай ей минуту, чтобы получше узнать нас, прежде чем ты ее отпугнешь. Расслабься, господи!

— Тэдди ведь никуда не денется, правда, Тэдди? — Она похлопывает меня по плечу. — Она будет одной из нас, я точно знаю. — Миранда кокетливо подмигивает мне.

— Я же не говорила, что мы встречаемся, ребята, — поспешно замечаю я. — Я могу и не вернуться.

— Пока нет, но за последние три минуты Кип смотрел на тебя, по меньшей мере, дюжину раз, так что я бы сказала, что ты направляешься именно туда, особенно если он попросил тебя быть здесь. И трахал тебя ртом прошлой ночью.

— Ты ему отсосала? — выпалила Рене, и Миранда разражается громким смехом.

— Ты только что накричала на меня за то, что я говорю о личном, лицемерка.

Рене, смеясь, прикрывает рот руками.

— Мне очень жаль, но это только что вырвалось. Тэдди, ты не обязана отвечать на этот вопрос.

— Нет уж, пусть ответит, — упрекает ее Миранда. — Шучу, только если ты сама этого хочешь.

— Я... нет, а должна была?

— А он сам этого хотел?

— Он ничего не сказал.

— И он не просил отсосать? — Брови Миранды находятся на линии роста волос. — Черт возьми, девочка, у тебя же единорог.

— Что ты имеешь в виду?

— Он дал тебе оральный секс, не желая получить его взамен? Это настоящая находка, мой друг. Томас всегда хочет отсос после того, как он на меня набросится, если только я не позволю ему трахнуть меня.

— Эм, я не позволила ему... трахнуть меня, но... сначала у нас был петтинг. Это считается?

— Ты терлась о него? Это так горячо.

— Я помню, как мы с Брайаном все время раньше зажимались. — Рене вспоминает об этом с тоской, глядя на линию деревьев в глубине парка. — Я точно сделаю это с ним сегодня вечером. И постараюсь заставить его кончить в трусах, как в старые добрые времена.

— Например, когда мы учились в старших классах, я всегда боялась забеременеть, поэтому позволяла своему парню трогать меня только через одежду. Боже, я была такой ханжой.

— Это не ханжество — это сексуальность.

— Точно, но ты хоть знаешь, как много потертостей от этого? Боже. Так много раздражения.

Этих девушек слишком много.

Я откидываюсь на одеяло, смеясь в небо, и они присоединяются ко мне, пока мы не слышим три коротких свистка.

— О! Матч начинается. — Меня похлопывают по бедру. — Будь внимательна, а мы все тебе расскажем, чтобы ты знала, что происходит. Это похоже на футбол, но правила совершенно другие.

— В основном это парни, которые любят валяться друг на друге, пачкаться, бить друг друга по лицу, а потом пить, — поддразнивает Рене.

В кои-то веки Миранда стала серьезной.

— Перестань, ты же знаешь, что это неправда. Регби — это настоящая физическая нагрузка на их организм. Видишь? Они играют всего тридцать секунд, а этот парень уже хромает.

— Этот парень просто козел, — бормочет Рене себе под нос, когда игрок соперника хромает к боковой линии. Его быстро сменяет другой гигант. — И эти столкновения называются схватками. Это часть игры.

Я киваю, хотя ничего не понимаю.

Некоторые парни носят шлемы, а большинство — нет, все они носят каппы, их майки все в пятнах. У каждого из них синяки, порезы и царапины.

Раньше я не замечала их на Кипе, но теперь замечаю. Темный синяк на его бедре я не разглядела в темноте. Порез на лбу, прямо у линии волос.

— И как долго все это длится? — спрашиваю я.

— Восемьдесят минут. Две половины.

— По сути, вечность, если только они не играют с кем-то действительно сильным, как Пенн Стейт или Нотр-Дам.

Нотр-Дам.

— Ой! Смотри, смотри, смотри, Томаса вот-вот изобьют. Фу, ну почему он делает такое дерьмо?

— И что же это за дерьмо такое? — спрашиваю я. — Что он сделал?

— Он всегда должен быть в центре этих дурацких разборок, ему опять будет больно.

Игроки обеих команд сгрудились в центре поля, и это похоже на гигантскую драку в баре, когда каждый человек пытается получить контроль над мячом.

— Кто это придумал? Это выглядит ужасно. — Мой голос звучит ошеломленно, когда я смотрю, как мужчины прыгают друг на друга, бросая локти, плечи и выкрики. — Господи, а где же судьи?

— Понимаешь? Брайан проводит весь следующий день после одного из матчей в жалобах, весь обложенный льдом и перевязывая кровавые раны. — Она улыбается. — Я думаю, что он чувствует себя настоящим мужчиной, играя в эту глупую игру, как гладиатор или что-то в этом роде.

Я вижу это — ни подкладок, ни жестких шлемов, ничего, что могло бы помешать им получить серьезные травмы.

Шорты из спандекса.

Идеальные задницы и подтянутые спины. Толстые бедра. Мускулистые руки.

Трудно не смотреть, трудно не оценить, насколько тверды и прекрасны эти тела.

Они очень грубые. И очень грязные.

Некоторые из парней такие же волосатые, как Кип, но их немного.

Я пристально смотрю на него, когда он низко опускается, чтобы схватить противника, пятки впиваются в землю для тяги.

— А какая у него позиция? Защитник? Полузащитник?

— Ты путаешь регби с футболом и американским футболом. — Миранда хихикает. — Кип левый столб, потому что он большой и тяжелый. Они не поставили бы его сзади — он нужен ему впереди.

— Не то чтобы он там остался, — Рене ухмыляется. — Он настоящий боров с мячом.

Это меня не удивляет.

— Так в чем же заключается его работа?

— Ну... хм. — Миранда думает об этом. — Он поднимает парней в схватке — та гигантская куча, которую мы только что видели. Он калечит людей, как дикарь, и отпихивает чуваков с дороги.

Рене согласно кивает головой.

— Да. Это примерно подводит итог, но если ты действительно хочешь узнать больше, погугли.

Погуглю. Несомненно.

Игра затягивается, земля неумолимо холодна. Я испытываю облегчение, когда раздается финальный свисток, и судья объявляет игру в нашу пользу. Девочки собираются уходить, и я встаю вместе с ними, так как ничего не принесла.

— Пойдем с нами и поздороваемся с Кипом. — Рене перекинула одеяло через руку и свободной рукой тянет меня за куртку.

— Нет, все в порядке. Вы, ребята, идите, а я просто... я пойду.

— Почему? Он будет рад тебя видеть.

— Я... нет. Я буду чувствовать себя странно. Мы же не встречаемся и все такое.

Спешить к парням после матча — это похоже на поступок подруги, а я знаю, что не близка к этому уровню с Кипом.

— Ты уверена?

— Да, уверена.

Вряд ли он заметит, когда я не появлюсь рядом с ними.

Обе девушки спешат обнять своих парней и поздравить их с победой, обнимая и целуя их. Я бросаю на Кипа последний взгляд, прежде чем повернуться к нему спиной — он склонился над скамейкой, развязывая бутс, идеальный зад в воздухе, черные носки подчеркивают его мускулистые икры.

Я вздыхаю, идя к машине, которую одолжила у Тессы, чтобы добраться сюда, бежевая «Камри», которую она была достаточно милой, чтобы одолжить мне время от времени, чтобы облегчить мою жизнь.

Пройдет еще несколько лет, прежде чем я смогу накопить достаточно денег, чтобы позволить себе машину.

— Тэдди! Подожди.

Я останавливаюсь от голоса Кипа, от звука его бутс, щелкающих по мостовой в моем направлении.

— Куда это ты собралась?

Я оглядываю его с головы до ног.

— Почему ты такой грязный? — это первые слова, которые я произношу вместо приветствия, потому что, честно говоря, он грязный. Весь с ног до головы в грязи. — А ведь даже дождя нет, как же ты так выпачкался?

Кип пожимает гигантскими плечами.

— Даже не знаю.

Он выглядит как воин-викинг, высокий, внушительный и светловолосый. Борода завязана этой резинкой, так что она ему не мешает, пряди волос выпали из пучка.

Он викинг, который только что сражался в желто-черной майке.

Широко расставив ноги, он тяжело дышит и смотрит на меня под уже освещенными уличными фонарями. Мы пробыли здесь так долго, что уже стемнело, и парковка начала пустеть, когда игроки и зрители направились домой.

— Так... куда ты собралась? — снова спрашивает он, заложив руки за голову, выпирая бицепсами.

— Домой?

— Почему?

Ух. Разве дом — это не правильный ответ?

— Я должна вернуть машину Тессы, но у меня вроде как нет планов.

— Так ты придешь ко мне?

Он хочет, чтобы я приехала? Он видел меня вчера вечером и сегодня утром, разве этого недостаточно?

— Я не знала, что ты этого хочешь.

— У меня тоже нет никаких планов.

— Конечно, нет, ведь сегодня не вечер пятницы. — Я ловлю себя на том, что кокетливо подмигиваю ему.

— Мы могли бы сходить в кино. — Его ноги все еще раздвинуты в стороны, от холодного воздуха в нашем дыхании образуется пар.

— После матча, который вы только что сыграли? Ты, должно быть, устал.

И изрядно потрепан, если учесть кровь на его майке, царапину на колене и порез на губе…

Господи, он выглядит просто ужасно.

Как настоящий зверь.

И мне это даже нравится.

— Или мы можем заказать пиццу, заморозить мою ногу и сидеть без дела, — предлагает он, все еще сцепив руки за головой. Это делает его грудь шире и тверже, сетчатая майка натянута поперек нее.

Черт возьми, он в хорошей форме.

— Так я обычно и делаю, — продолжает он.

— Могли бы.

Кип опускает руки, обдумывая.

— Я последую за тобой, чтобы ты могла вернуть машину Тессы, а потом отвезу тебя ко мне.

Он говорит это небрежно, как будто это так просто, как будто мы делали это миллион раз раньше.

— Ладно.

— Круто.

Круто.

ГЛАВА 9

ВТОРАЯ СУББОТА (После игры)

Давай. Прикоснись к нему.

Кип

У Тэдди что-то на уме, я вижу это по тому, как она смотрит на меня. Маленькие, быстрые, украдкой бросаемые взгляды, когда она думает, что я не смотрю на нее, но я замечаю.

Она вся раскраснелась с тех пор, как мы приехали ко мне домой, клубок нервной энергии, причину которой я никак не могу понять.

Не то чтобы она не была здесь раньше.

Не то чтобы я не касался ее сисек или трахал её своим языком.

Я шлепаю пакет со льдом на свое распухшее колено, в то же время мой взгляд падает на ее грудь. Ее плоский живот. Она сидит рядом со мной на полу в гостиной, аккуратно поджав под себя ноги.

Именно в этот момент она двигается, распрямляясь и вытягиваясь, шевеля пальцами ног, когда вытягивает их перед собой. Ногти выкрашены в довольно яркий розовый цвет.

— Красивые пальчики.

Она снова шевелит ими.

— Спасибо.

Красивые пальчики. Классные сиськи. Красивая... вся.

Чертовски жаль, что было темно, когда я пробовал её прошлой ночью; я умираю от желания увидеть ее обнаженной, умираю от желания снова увидеть ее распростертой на моей кровати. Хочу услышать ее стон и почувствовать, как она хватает меня за волосы.

Мы осилили всю большую пиццу больше двух часов назад, и ни один из нас не смотрит фильм, который мы выбрали, какую-то комедию о каких-то старых парнях, которые играют в бла-бла-бла — хрень какая-то.

— Может, посмотрим что-нибудь еще? — предлагаю я, скучая.

— Нет. Уже довольно поздно.

Поздно?

Я переворачиваю телефон, чтобы проверить время: 12:29.

— Мне пора идти, — нерешительно говорит Тэдди, теребя подол своей простой серой футболки.

— Или... ты можешь остаться на ночь. — Я бросаю ей ленивую улыбку. — Сейчас здесь тепло.

Это значит, что ни один из нас не замерзнет, если разденется догола.

Она делает паузу.

— Все починил?

— Да. Все сделал сам, помнишь?

— Так удобно, — поддразнивает она. — По шкале от одного до десяти, насколько тебе больно?

Я обдумываю этот вопрос.

— Пять.

На самом деле пятнадцать, но я ей этого не говорю. Я не хочу, чтобы она была нежна со мной на случай, если она решит остаться, и попозже будет прикасаться ко мне.

— Только пять? — Сомнение написано на ее великолепном лице. — Почему я тебе не верю?

— Потому что я законченный врун. Кроме того, борода скрывает большую часть моего выражения лица, — я по-волчьи ухмыляюсь.

— И ты не думаешь, что мне следует уйти?

— Только если ты сама этого захочешь.

Я постукиваю по ее пальцам ног своим большим пальцем.

— А ты хочешь, чтобы я осталась?

О, черт, она собирается заставить меня сказать это. Почему девушки так поступают? Разве она не понимает этого, если я говорю, что она может остаться на ночь, то хочу, чтобы она осталась на ночь? Ей нужно, чтобы я объяснил ей это сейчас?

Тьфу. Черт возьми.

— Я хочу, чтобы ты осталась.

И я не хочу, чтобы ты спала в гостевой спальне. Я хочу, чтобы ты спала со мной. Подо мной. Надо мной. Рядом со мной.

— Ты хочешь меня обнимать?

Я хочу сделать больше, чем просто обнимать ее.

Я понимаю, что Тэдди девственница, но это не мешает мне хотеть ее.

Она удивительная компания. Она милая, красивая и умная. У нее доброе сердце и отличная задница, а кто может все это превзойти?

— Да.

— У меня нет пижамы.

Почти уверен, что мои ноздри раздуваются именно в этот момент. Тот факт, что ей не в чем спать, приводит меня в восторг.

— У меня тоже, — ухмыляюсь я

— Ты не устал?

Какое это имеет отношение ко сну?

— На самом деле, да.

Хотя сейчас я чертовски хочу, чтобы это было не так.

— И я тоже.

Я встаю и протягиваю ей руку, чтобы помочь подняться. Целую ее в макушку и... беру ее за руку.

Иисус.

Так по-домашнему.

Я позволяю ей первой подняться по лестнице, пристально глядя на ее упругую попку и покачивающиеся бедра.

Мы быстро чистим зубы; Тэдди умывается, пользуется туалетом.

Затем, когда мы стоим рядом с кроватью, и она полностью одета, это внезапно становится чертовски неловко, и единственное, что можно сделать, это помочь ей выбраться из этого. Потому что я джентльмен, и именно этим мы, бл*дь, и занимаемся.

Первой идет футболка.

Я тяну её вверх, позволяя упасть на пол.

— Это нормально?

— Да, — шепчет она.

Свет включен, так что я могу видеть каждый дюйм ее кожи. Ее высокая грудь в белом хлопчатобумажном лифчике, который она надела. Ничего кружевного, ничего слишком сексуального. Только Тэдди.

Лифчик остается, а она выбирается из черных леггинсов.

Опускает их вниз, по бедрам, затем выходит из них.

Практичные, белые хлопчатобумажные трусики.

Никаких стрингов. Ни кружевных шортиков. Никаких кокетливых тонга.

Мило.

Разумно.

Она разворачивается и запрыгивает в постель. Подползает к центру и зарывается под одеяло. Натягивает его прямо до подбородка, видны только плечи и бретельки лифчика.

От этого мне хочется нырнуть под одеяло и сделать с ней грязное, отвратительное дерьмо.

Я оставляю прикроватную лампу включенной.

Залезаю внутрь.

Лажусь на спину, закинув руки за голову, и смотрю в потолок.

— Спасибо, что пришла сегодня.

И осталась.

— Спасибо, что пригласил меня. Это было познавательно, это уж точно.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

— Тебе было весело?

— Да. Я познакомилась с Рене и Мирандой.

С кем?

— Кто это?

— Ну, подружки Брайана и Томаса.

— А, эти двое. Да, они вполне приличные люди. Я часто вижу их. Они приходят почти на каждую игру, даже на выездные.

— Неужели?

— Да.

— Ну, они были очень полезны, рассказывая мне правила — я не знала, как играют в эту игру.

— Было весело?

— Да. Правда, много крови, что мне показалось странным.

Я смеюсь.

— Вот это мне и нравится.

Тэдди закатывает глаза, поворачивается на бок лицом ко мне и подражает моей позе.

Теперь мы в нескольких дюймах друг от друга, и ее ложбинка просто прелесть, пухленькая и прямо перед моим гребаным лицом. Я хочу провести пальцем между ее грудей, но у меня не хватает смелости.

Вместо этого Тэдди удивляет меня, проводя пальцем между моими грудными мышцами. Проводит кончиком пальца вниз по моему плоскому животу по четкой дорожке моего счастливого следа.

Это заставляет мой член дернуться.

Я лениво улыбаюсь ей и позволяю прикоснуться ко мне.

Это убивает меня — лежать здесь, не дрогнув, просто наблюдая за ней.

— Ты... — робко начинает она. — Ты очень красивый.

— И ты тоже.

Тэдди прячет лицо, краснея до самой долины своих сисек.

— Вовсе нет.

— Да, это так. — Тогда я тянусь к ней, кладу руку на ее талию под одеялом. — Ты просто великолепна.

Я бы никогда не сказал этого кому-то, если бы не имел в виду это всерьез.

— Я не могу поверить, что лежу здесь без одежды. — Она нервно смеется. — Это так на меня не похоже.

— Серьезно?

— Да.

— Ты не хочешь снова одеться?

Еще один смешок.

— Нет.

Хорошо.

— Я хочу... — Тэдди прочищает горло. — Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Так я и делаю.

Мы притягиваемся друг к другу, наши губы мягко соприкасаются, и я осознаю тот факт, что мои гребаные усы частично мешают мне чувствовать ее рот.

Сегодня днем я снова подстриг свою бороду, но она все еще слишком длинная, и Тэдди не может погладить мою кожу на подбородке, щеках, шее.

Борода лишает меня чувствительных мест, на которых я когда-то любил ощущать посасывание и покусывание нежными губами.

Наши рты открываются и сливаются, языки соприкасаются — сначала осторожно, потом жадно, и моя эрекция незамедлительно растет в моих боксерах.

— Мы снова собираемся заняться петтингом? — усмехается она.

— А ты этого хочешь?

— Я не знаю, но не думаю, что готова заниматься с тобой сексом.

— Тебе вовсе не обязательно заниматься со мной сексом, я вовсе не поэтому хотел, чтобы ты осталась на ночь. Я просто хотел провести с тобой ночь. Это все.

Потому что, может быть, мне, наконец, надоело быть одному все это чертово время.

Может быть, пришло время впустить кого-то еще, в ком я не нуждался, пока не встретил Тэдди.

Забавно, как устроена Вселенная, не правда ли? Дерьмо падает на тебя, когда ты смотришь в небо, думая, что делать со своей жизнью, а иногда случается то, что тебе чертовски нужно, именно тогда, когда это нужно.

Тэдди — это то, что мне нужно.

— Я думаю, что хочу... — Ее голос прерывается. — Я даже не знаю, как это сказать. Это так неловко.

— Что? Ты можешь мне сказать.

— Я никогда раньше не делала минет.

Простите, и что мне на это сказать?

— Я весь во внимании.

Смех, вырывающийся из ее живота, заставляет бабочек танцевать в моем.

— Может, ты все-таки прекратишь? Я очень нервничаю. Я имею в виду, что хочу, но не знаю, как.

— Э-э... все знают, как это делается.

Ты кладешь его в рот — предпочтительно целиком — и сосешь.

Очевидно, я не говорю этого вслух, я не хочу, чтобы она думала, что я полный придурок, но насколько тяжело может быть отсосать у парня?

— Не думаю, что существует такая вещь, как плохой минет, если только ты не прикусишь его.

— Что?

— Не думаю, что существует такая вещь…

— Нет, я все прекрасно расслышала. Я просто не могу поверить, что ты это сказал. Ты когда-нибудь слышал о парне, которого... ну, знаешь... укусили?

— Нет, слава богу. — Иисус Христос. Я не хочу представлять себе, как чьи-то зубы кусают мой член, и не должен был этого говорить. От этого образа меня бросает в дрожь. — Никаких зубов.

— Но что, если он не подойдет должным образом, типа будет слишком большой, и я не смогу удержаться, чтобы не поскрести его зубами?

— Думаю, нам придется проверить, не так ли?

Это заставляет ее краснеть сильно и густо, и теперь я твердый и готовый, член пульсирует от предвкушения.

Я жду, когда она двинется первой, лежа неподвижно, не желая пугать ее.

Проходят секунды, прежде чем она решается пойти на это, откидывает одеяло, прикрывающее мою талию. Смотрит на мой стояк, предварительно изучая его, прежде чем перейти к действию.

Проводит кончиком пальца по резинке моих боксеров.

Тащит их вниз достаточно далеко, чтобы обнажить кончик моего члена. Проводит по нему большим пальцем, обводя маленькое отверстие наверху.

О господи, она собирается медленно убить меня.

— Я думаю, что это может быть моя любимая часть.

— Какая часть?

— Эта. — Подушечка ее указательного пальца касается кончика, размазывая появившуюся прозрачную жидкость. — Головка. Это... сексуально.

Угу.

— Иногда, когда я лежу ночью в постели, я смотрю маленькие порноклипы, понимаешь, что я имею в виду? — Тедди продолжает дразнить меня пальцем. — И однажды я видела, как одна парочка делала это, и он никак не помещался полностью.

О, боже мой.

— Я думаю, что хочу это сделать.

Да, черт возьми, мы точно сделаем это. Мы собираемся сыграть в маленькую игру «только кончик».

— Похоже, мне это нравится.

Да, черт возьми, это было бы здорово.

Тэдди смотрит мне в лицо, и я понимаю, что не произнес ни единого проклятого слова с тех пор, как она начала трогать мой член.

— Все нормально? Ты выглядишь…

— Да. — У меня перехватывает дыхание, когда она соединяет большой и указательный пальцы, обхватывая головку моего члена. Неторопливо двигает вверх-вниз.

— Я могла бы заниматься этим всю ночь, — лениво размышляет она.

Пожалуйста, не надо, я умру, если ты это сделаешь.

Волны удовольствия от этого необычного, крошечного движения, несомненно, медленно убьют меня.

Она спускает мои боксеры еще ниже, и я приподнимаю бедра, чтобы помочь стянуть их совсем. Затем она отшвыривает их и отправляет в полет, и черт с ними.

После этого Тэдди уже не разговаривает, а только издает какие-то звуки из глубины своего горла. Звучит как благодарность и удовольствие — те же самые, которые делаю я, потому что у меня не осталось никакого самоконтроля.

Обе мои руки вцепляются в подушку под моей головой, сжимая ее, пока Тэдди играет с моим членом и яйцами, и я так сильно хочу кончить прямо сейчас.

Это не займет у меня много времени, когда — если — она, наконец, возьмет меня в рот. Это будет самый короткий минет в мире, сделанный и законченный в течение нескольких минут, я, черт возьми, это знаю.

Мои бедра вздрагивают, когда она облизывает его, пробуя на вкус своим языком. Я выдыхаю сдерживаемое дыхание, мои легкие сжимаются все быстрее с каждой секундой.

Звучит так, как будто я никак не могу отдышаться.

Звучит так, как будто...

Я вот-вот буду умолять ее: «Соси его. Боже, пожалуйста, сунь его себе в рот. Пожалуйста».

Новичок в этой игре, но все еще женщина с хитростью, Тэдди поднимает бровь, на ее лице появляется выражение триумфа. Она знает, что я у неё под контролем, и ей это нравится.

— Ты хочешь, чтобы я его пососала?

— Да.

— Ты хочешь, чтобы я... сунула его себе в рот?

Она снова его облизывает.

Мой рот произносит слово «да», но на самом деле никаких звуков с моих губ не слетает.

Мои яйца пульсируют.

У меня горит грудь.

И когда она берет мой член и сует его между своих губ, все мое тело сжимается от удовольствия.

Господи, сколько же времени прошло с тех пор, как кто-то мне отсасывал, и я почти забыл, как это приятно. Как я наслаждался видом женской головы, опущенной у моего таза, и видом только ее макушки, когда она качается вверх и вниз.

Мои пальцы крепче сжимают подушку, так что я бы не дотянулся до волос Тэдди, не дергал их, как мне хочется — это может напугать ее до смерти, — или толкал ее голову вниз, чтобы пронзить ей рот.

Рот.

Рука.

Губы. Язык.

Все это работает вместе, и будь я проклят, если это не идеально.

***

— Кип?

— Хм? — Я прослеживаю ее пупок моим указательным пальцам круг за кругом. Тот самый пупок, который я лизал языком час назад, прежде чем раздвинуть ей ноги и пожирать ее.

Ммм, ммм, вкусно. Мое новое любимое блюдо.

— Есть кое-что, о чем я хотела бы тебя спросить. Не стесняйся сказать «нет».

— Это не совсем впечатляющая поддержка чего-то, не так ли?

— Прости. Я не умею просить людей об одолжении.

Одолжение.

Я напрягаюсь, ожидая, что она захочет того же, чего хотели все девушки до нее: Кип, детка, можно я возьму немного наличных? Кип, ты можешь достать нам билеты на концерт? Кип, мы можем поехать в Сент-Барт на весенние каникулы и остановиться в пляжном домике твоих родителей?

Мое «Что?» выходит коротко и резко, чем я планировал, но, черт побери, лучше бы она уже выплюнула эту просьбу, чтобы я мог сказать «нет», выпихнуть ее из моей постели и никогда больше не видеть.

— В следующие выходные будет ужин-банкет, и... я получаю грант, о котором тебе говорила, помнишь?

Затекшие мышцы моего тела немного расслабляются.

— И что?

— Я хотела спросить, не хочешь ли ты пойти со мной. — Тэдди прочищает горло. — Я купила два билета.

Она купила два билета.

Я поворачиваюсь всем телом, притягивая ее к себе. Облегчение затопило мое тело.

— Ты хочешь, чтобы я был твоим кавалером на банкете?

— Это сбор средств для инженерного отдела, но... я имею в виду, да — только если ты ничем не занят в субботу вечером.

В этот день у меня действительно есть матч, но он рано, и у меня будет достаточно времени, чтобы пойти с ней на банкет.

— В субботу вечером я свободен.

— Значит, ты можешь пойти?

— Я могу пойти.

На самом деле, мне бы очень этого хотелось.

***

Я: Так вот, у меня вроде как есть проблема.

Ронни: Я так и знала! Я знала, что у тебя маленький пенис — я всем говорила, а они никогда мне не верили, потому что ты такой высокий.

Я: Ты можешь хоть на секунду стать серьезной?

Ронни: Вот дерьмо, ты это серьезно? Ну и дерьмо. Ладно, давай. А что случилось?

Я: Помнишь Тэдди?

Ронни: Разумеется. Я даже выслеживала ее в социальных сетях. И кстати, не стоит благодарности за мои превосходные навыки выслеживания.

Я: За что??

Ронни: Я должна была убедиться, что она нормальная. Я также просмотрела ее судебные записи, просто на случай, если дела с вами двумя повернутся к лучшему.

Я: Ты просто невероятна.

Ронни: Ну так и что? Повернулось к лучшему или худшему?

Я: Она попросила меня кое о чем. Благотворительность.

Ронни: Благотворительность??? Тьфу, социальная альпинистка. Я, черт возьми, знала это!!!!! Беги. БЕГИ, КИПЛИНГ!

Я: Перестань, это не такая уж и большая выгода. Это для инженерного отдела, она получает грант.

Ронни: Ох. Ну, разве я не чувствую себя глупо **неловкий смех** Так в чем вопрос?

Я: Мой вопрос в том, что мне делать? Мне купить костюм или что? Это в кампусе, так что будет не формально, но я все равно думаю, что должен хорошо выглядеть, но у меня здесь нет ничего нарядного.

Ронни: У тебя хотя бы есть рубашка поло или что-то в этом роде?

Я: Да, думаю есть.

Ронни: Тогда вот тебе и ответ. Надень это, подстриги бороду, сделай что-нибудь с волосами, и тебе не придется ничего покупать.

Я: Ты думаешь, мне надо побриться?

Ронни: Э-э-э, я имею в виду... только если ты хочешь. Ты только что познакомился с этой девушкой, и тебе понадобилось два года, чтобы вырастить это чудовище. НО…

Я: Но?

Ронни: Это был бы огромный жест. Если она тебе нравится.

Я: Поэтому я должен побриться, надеть рубашку поло и не беспокоиться о костюме.

Ронни: Правильно.

Я: Хорошо. Я могу с этим справиться.

Ронни: Подожди, ты серьезно собираешься бриться??? Черт возьми.

Ронни: Тебе нравится эта девушка?????? Серьезно. Ни черта себе.

Я: Ты хоть что-нибудь слышала из того, что я сказал?

Ронни: Ты НИЧЕГО не сказал. Она была у тебя уже дважды, и ты тусовался с ней по пятницам, и ЭТО ВСЕ, ЧТО ТЫ МНЕ ДАЛ. Ты не бросаешь костей.

Я: Да, она мне чертовски нравится.

Ронни: Мама сейчас взбесится. Ты ведь это знаешь, правда?

Я: Мама ничего не узнает, ВЕРОНИКА.

Ронни: Хорошо... но когда придет время сказать ей, я получаю разрешение на утечку информации. Договорились?

Я: Договорились.

ГЛАВА 10

ТРЕТЬЯ СУББОТА

Она навела лоск, и мне захотелось трахнуть ее.

Тэдди

— И что это за платье такое? — Марайя прислонилась к двери в ванную, изучая мое отражение в зеркале, пока я накладываю еще один слой туши.

Макияж, с которым я попросила ее помочь мне час назад.

Она сказала, что была слишком занята, но вот она здесь, стоит в штанах для йоги, волосы собраны в беспорядочный узел на макушке, явно не делая ничего продуктивного.

Она могла бы мне помочь.

— Сегодня вечером у меня будет банкет. Тот самый, где я получаю свой грант.

— Что-то насчет стипендии? — Я вижу, как ее глаза бегают вверх и вниз по моей спине. — Похоже, у тебя свидание.

Я делаю глубокий вдох, не зная, хочу ли рассказать ей о Кипе, и как она отреагирует. Она ничего не знает с той самой ночи, когда шепнула ему на ухо свое предложение.

Он все еще не сказал мне, что она сказала, но что еще это могло быть?

— Думаю немного и того, и другого?

— Ты идешь с кем-то?

Сейчас она заинтересована, изучает свои ногти так, как делает это, когда притворяется, что ей все равно. Притворяется незаинтересованной, когда ненасытно любопытна.

Это такой стервозный поступок.

Почему она не может быть счастлива за меня?

— Да. Я иду с одним человеком.

Намеренно опускаю детали, зная, что это сведет ее с ума, не знать, с кем я встречаюсь.

Одна ее рука опускается, удерживает запястье другой.

— Ну и что? Ты собираешься сказать мне, кто это, или как?

— Ты знаешь Кипа Кармайкла?

— Да.

— Я иду с ним. — Или он идет со мной. Без разницы.

— Сасквотч — это твоя пара?

— Да.

Если сарказм может перерасти в смех, то Марайя его сдерживает.

— Парень по имени Сасквотч ведет тебя на твой инженерный банкет. Очень мило, Тэдди. Способ повысить твои ожидания.

Палочка-аппликатор черной туши застывает у моих ресниц.

— И что это должно означать?

Никто не может сказать ничего плохого о Кипе, кроме нескольких парней, которые думают, что он мудак, поэтому я не знаю, почему у Марайи такое выражение отвращения на лице.

Или это что-то другое?

— Ты звучишь так... — Ревниво. Злобно. — Мелочно.

— Я вовсе не мелочная. Как будто мне не все равно, с кем ты встречаешься. Это всего лишь одна ночь; не похоже, что ты действительно встречаешься с этим парнем.

Я ничего не говорю, вместо этого продолжаю прихорашиваться, откупоривая тюбик лилового оттенка для губ.

— Если только… — Сейчас она стоит прямо, скрестив руки на груди, брови слегка приподняты. — Ты с ним встречаешься, Тэдди?

— Да, пожалуй, именно так я бы это и назвала. Я встречаюсь с ним.

— С каких это пор?

— С тех пор, как... — Отсчитываю назад несколько выходных дней, пытаясь понять хронологию событий. — Несколько недель.

— Несколько недель! Какого черта, почему ты ничего не сказала?

Я смеюсь, стараясь не размазать помаду.

— Почему я ничего не сказала? Ты это серьезно? Ты не заметила, что я не была дома последние три выходных? Я могла бы быть уже где-нибудь мертва, а ты даже не пишешь мне больше.

— Если бы я знала, что ты трахаешься с Кипом Кармайклом, то, наверное, волновалась бы еще больше.

Я в ужасе поворачиваюсь к ней лицом.

— И почему это?

— Потому что. Он достоин сожаления.

Достоин сожаления? Я снова смеюсь.

— Я не могу поверить, что ты это сказала. Ты что, ревнуешь?

— Не говори глупостей.

— Тогда почему ты так говоришь о моем парне?

— Так он теперь твой парень? — Смех Марайи выходит холодным. — Две секунды назад вы просто встречались.

— Кто ты? — шепчу я. — Я только и делала, что была хорошим другом. Весь этот год ты была, честно говоря, ужасна, Марайя, ты больше заботишься о вечеринках и парнях, чем обо мне.

— Это совсем не так.

— Разве?

— Нет.

— Лгунья. — Я благодарна за эти каблуки, когда стою в полный рост, благодарна за добавленные дюймы, так что мы с моей соседкой по комнате смотрим друг другу в глаза. — Тесса и Кэмерон всегда рады за меня. Они одолжили мне эту одежду. — Мои руки скользят вниз по телу, по ткани платья. — Они предложили прийти и помочь мне одеться. — А ты? Сказала, что ты занята и ничего не делаешь, только смотришь телевизор.

— У меня есть домашнее задание, — возражает она.

— Сегодня суббота. С каких пор ты этим занимаешься по выходным? — Мой ответ — никогда. — И сколько раз я все бросала ради тебя? Что бы помочь тебе. Чтобы сделать тебе макияж или одолжить машину, отвезти нас куда-нибудь, или дать тебе денег — денег, которых у меня нет — на какую-нибудь хрень, когда я разорена. Я всегда найду способ, Марайя. Всегда. Ты никогда не делаешь то же самое для меня. — Я делаю глубокий вдох. — Не знаю, что я такого сделала, что ты на меня обиделась, но мне надоело твое дерьмовое отношение.

Вот. Я это сказала.

— Ух ты, фермер Тэд, скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь.

Я раздуваю ноздри от прозвища, которое так ненавижу; волосы встают дыбом. Она знает, что я ненавижу его и использовала специально.

— Я только что это сделала.

Мы пристально смотрим друг на друга в маленькой ванной нашей квартиры, но что-то в ее взгляде — то, как она смотрит на меня немного настороженно — заставляет меня остановиться.

Немного смягчает мою позу.

Я поднимаю голову в ожидании, потому что знаю, что она хочет что-то сказать.

— Для тебя все так просто, — говорит Марайя медленно, тихим голосом.

Это совсем не то, что я ожидаю от нее услышать.

— Ты что, с ума сошла? — выпаливаю я, чертовски уверенная, что мои глаза вылезают из орбит. — Ничто не дается мне легко. О чем ты вообще говоришь?

Ее глаза тоже расширяются.

— Ты что, шутишь? Почему у тебя все получается? Я все порчу, а ты всегда выходишь, пахнущая розами.

О чем, черт возьми, она говорит?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Марайя.

Как эта девушка может завидовать мне?

Моя мать работает на двух работах, и большую часть моей жизни мы жили над баром. У меня есть грант, а это значит, что в этом семестре мне не придется искать другую работу, но так было не всегда. Вот уже три года я хожу в школу и работаю, никогда не имея свободного времени. Мне приходится покупать всю свою одежду со скидкой или одалживать ее у друзей.

Я не сексуальная, не гламурная и не высокая, как она.

Ее родители все еще женаты; ее отец никогда не бросал ее маму. Средний класс, трудолюбивый и заботливый, Марайя никогда ни в чем не нуждалась.

Какого черта она мне завидует?

— Я провалилась, ясно? Мои оценки отстой, и я получила академический испытательный срок в конце прошлого года. Я думала, что улучшу их и никому не скажу, но этого не произошло. Я все еще ниже на два пункта.

Я далека от мысли указать на тот факт, что если бы она занималась больше учебой, чем вечеринками, то, возможно, не оказалась бы в таком затруднительном положении.

— Мои родители всегда думали, что жизнь с тобой поможет мне в учебе, но, очевидно, это не так. — Ее смех печален. — Возможно, мне придется переехать домой и поступить в местный колледж, если меня вообще примут. — Она тяжело вздыхает, теребя пальцами пучок своих волос. — У меня нет никакой личной жизни. Парни — придурки, и никто из них не отвечает на смс, когда они говорят, что собираются это сделать. И вот этот потрясающий, популярный парень бегает за тобой. Ты получила этот грант, так что можешь позволить себе хотя бы следующий год обучения, и…

— А какое это имеет отношение ко мне? — перебиваю я её, все еще не понимая. — Потому что это звучит так, будто ты винишь во всех своих проблемах меня, а я не имею к ним никакого отношения.

Я отказываюсь быть чьим-либо козлом отпущения.

Она игнорирует мой вопрос, продолжая вечеринку жалости, на которую пригласила меня.

— Я думала, что смогу справиться со случайным сексом, но это тоже не работает для меня. Я хочу... мне надоело чувствовать себя использованной.

— Тогда, может быть, тебе стоит перестать спать с новым парнем каждые выходные? — это выскальзывает прежде, чем я успеваю остановиться, и четыре глаза расширяются от удивления — ее и мои.

Ой.

— Откуда ты знаешь, что я спала с разными парнями каждые выходные?

— Не знаю?

— Дай угадаю, Кип тебе сказал.

Мое молчание говорит о многом.

— Как это мило с твоей стороны. Сплетни из Джок-Роу.

— Мы не сидим и не сплетничаем о тебе. Он только однажды упомянул об этом.

Лицо Марайи от щек до кончиков ушей окрашено в неприятный красный цвет.

— Все это началось еще до того, как я встретила Кипа, Марайя. Ты можешь ревновать или обвинять меня в том, что происходит, но мы обе знаем, что все это не имеет ко мне никакого отношения. — Мои руки уперты в бока, в конфронтации. — Если ты не проявишь ко мне должного уважения, я съеду в конце семестра, если тебя не отстранят первой.

Я проскальзываю мимо нее, довольная тем, что шокировала ее.

Впервые за все время нашей дружбы я одержала верх.

Кип будет так гордиться мной.

***

Я жду Кипа у своей квартиры; сегодня достаточно тепло, чтобы я не замерзла, стоя здесь — конечно, не так холодно, как было в его доме в ту ночь, когда погас котел. Это воспоминание вызывает улыбку на моих губах, и я прижимаю руку к нижней части живота.

Тьфу. Эти бабочки…

Мое сердце все еще бешено колотится после ссоры с Марайей; я не могу поверить, что мне потребовалось так много времени, чтобы противостоять ей. На самом деле, это было невероятно — гигантская тяжесть свалилась с моих плеч. Я, наконец, сказала то, что хотела сказать, спровоцированная тем фактом, что ей было все равно, что я ухожу, и она не предложила помочь мне подготовиться, хотя я провела бесчисленные часы, делая ей прическу и макияж в прошлом, как ее личный стилист.

Все, что ей нужно было сделать, — это предложить свою помощь.

Так легко. Столь просто.

Последние несколько недель действительно открыли мне глаза на то, каким другом она стала. Мне грустно осознавать, что мы настолько отдалились друг от друга, что я больше не доверяю ей, но в то же время радуюсь новым друзьям, которых завела в последнее время. У меня больше общего с Рене и Мирандой, двумя девушками, с которыми я только что познакомилась и от которых всю неделю получала звонки и сообщения, и они даже нашли для меня место сегодня на игре Кипа.

У меня с ними гораздо больше общего, чем с тем человеком, с которым я прожила последние три года.

Теперь я, наконец, это понимаю.

Мои каблуки стучат по тротуару, когда я нетерпеливо меняю позу в кожаных туфлях на каблуках, одолженные у Камерон. Как и короткое платье цвета морской волны, с белой отделкой и вышитыми белыми цветами вокруг декольте.

Я чувствую себя милой. Хорошенькой.

Пока я стою здесь и нетерпеливо жду Кипа, мне никак не удается успокоить свои нервы.

Это будет наше первое свидание.

В первый раз он увидит меня по-настоящему нарядной, на высоких каблуках и в изысканном платье.

Я играю с золотым обручем в ухе, поднимая глаза, когда высокий светловолосый парень начинает размеренную прогулку по тротуару к моему жилому комплексу, и мое сердце слегка колотится, когда его лицо появляется на свету.

Он такой красивый, что я опускаю голову, стесняясь смотреть прямо на него, боясь, что меня поймают на том, что я пялюсь на него, особенно когда жду кого-то другого.

Темные джинсы. Коричневые туфли, которые блестят в свете ламп. Светло-голубая рубашка поло под темной кожаной курткой.

Я отступаю в сторону, чтобы он мог пройти, откидываю назад волосы, чтобы занять руки, и более надежно прячу сумочку подмышкой.

А вот опять и эти чертовы бабочки.

Только…

Он не проходит мимо меня.

Он останавливается.

Наклонившись, кладет руки мне на плечи.

— О боже, какого черта ты делаешь? — Да, я понимаю, что кричу, но это то, что вы должны делать, когда на вас нападают на тротуаре перед вашим собственным проклятым домом. — Убери от меня свои руки!

— Тэдди, успокойся, — раздается голос горячего парня.

Но я не успокаиваюсь — я пихаю его локтем в живот.

— Уф. Расслабься, детка, — хрипит парень, слегка согнувшись в поясе. — Это я. Успокойся, это я.

Кто я?

— Я звоню в Службу безопасности кампуса. И... и у меня есть парень, ну ты знаешь, очень большой. Он огромный, и он надерет тебе задницу, когда придет сюда. Он будет здесь с минуты на минуту.

— Боже, ты такая милая, когда угрожаешь надрать мне задницу.

Этот голос.

Этот смех.

О.

Мой.

Бог.

— Кип?

Это красивое лицо исказилось от удивления. Но все равно невероятно красивое.

— А за кого ты меня приняла, черт возьми?

— За насильника.

— Я что, похож на насильника? — Я так увлечена его изучением, что не могу понять, саркастичен он или нет.

Он выглядит горячим. Очень. Как будто... для этого нет слов. Он чисто выбрит, и его волосы модно подстрижены, коротко по бокам и длиннее на макушке, зачесаны назад и уложены. Очень стильно и дорого.

Где тут вообще есть салоны, где можно так подстричься?

Кип крутится на каблуках своих начищенных до блеска кожаных туфель и проводит рукой по гладкому, свежевыбритому подбородку.

Там есть ямочка и ещё небольшая ямочка на щеке.

Милая мать всего святого.

— Ну, и что думаешь? — Он широко раскидывает руки, приглашая меня взглянуть на него еще раз.

— Я... я не знаю, что и думать.

— Что значит «не знаю»? — Бедный парень, кажется, искренне растерян, а я... я действительно в шоке.

— Зачем ты это сделал? — Я не могу удержаться от вопроса.

— И что это за вопрос? Я сделал это для тебя.

— Для меня? Почему?

— Давай-ка проясним, Тэдди. Мы едем в какое-то милое местечко, чтобы ты могла получить награду. Ты действительно хотела появиться с чуваком, которого называют Сасквотч, или ты хотела бы появиться с кем-то, кто выглядит респектабельно?

Респектабельный — это еще мягко сказано. Кип выглядит стильно, изысканно и не в моей лиге.

Я ненавижу себя за то, что чувствую себя так; это не его вина. Это моя неуверенность.

Шокировать меня подобным образом, конечно же, не помогло, особенно когда банкет начнется меньше чем через час.

Как я могу сидеть рядом с ним за обеденным столом и не пялиться на него? Я ничего не смогу с собой поделать; это будет все равно что пытаться игнорировать экзотическое животное, которое мурлычет рядом с тобой.

— Почему ты сделал это со мной сегодня вечером? — выпаливаю я, не в силах остановиться.

Кип выглядит ошеломленным.

— Сделал это с тобой? Я не понимаю, что такого сделал?

— Это. — Я дико жестикулирую. — Волосы. Борода.

— Побрился? Постригся? Для тебя? — Он смотрит на меня сверху вниз так, словно у меня выросло три головы.

— Прямо перед моим банкетом? Как же мне теперь сосредоточиться? — Я хватаю свою сумочку и вскидываю руки вверх, разочарованная, в основном собой и своей реакцией на ситуацию. — Я сейчас так взволнована, Кип, что даже не знаю, что с собой делать.

Он снова пытается обнять меня, положив свои большие красивые ладони на мои обнаженные плечи.

— Детка, это я. Просто... по-другому выгляжу.

О боже, он только что назвал меня деткой — чувственная и эмоциональная перегрузка.

— По-другому? Это совершенно по-другому. Боже, Кип. Я сейчас даже не могу смотреть тебе в глаза.

Они выглядят яснее, глубже и интенсивнее, чем когда-либо, сияя на меня сверху вниз. Озадаченные.

Обиженные.

Раздраженные.

— Тебе не кажется, что ты немного остро реагируешь? Большинство девушек были бы счастливы, если бы их... чувак побрился. Моя сестра сказала, что ты будешь в восторге.

Я на сто процентов остро реагирую, но знаю, что это не мешает моему рту говорить вещи, которые я не должна была говорить тоном, который не должен был слетать с моих губ.

— Я не запала на этого парня. Я запала на другого парня. Это уже слишком для меня. Прости, если я веду себя странно, но... ты должен дать мне немного поблажки. Ты устроил мне засаду.

— Я подстригся и побрился. — Мои доводы его не впечатлили, тон ровный. — Я не красил бороду в розовый цвет и не делал татуировку, черт возьми. — Кип глубоко вздыхает, засовывая руки в карманы куртки. — Ты не хочешь, чтобы я поехал с тобой, Тэдди?

Я вдруг чувствую себя самой большой сукой на планете, заставляя его чувствовать себя полным дерьмом из-за того, как он выглядит. Он хорошо выглядит — это моя проблема? Что он выглядит слишком красивым? Что он слишком хорош собой?

Очевидно, мне нужна терапия, а не бойфренд.

Господи, Тэдди, возьми себя в руки.

— Я знаю, что веду себя неразумно, и мне... жаль. — Я стараюсь успокоить дыхание. — Мне очень жаль.

Его руки обнимают меня за талию, притягивая к себе.

— Не беспокойся об этом. Давай просто пойдем и хорошо проведем время сегодня вечером, да? — Кип пахнет божественно, его гладкая линия подбородка скользит по моей, утыкается носом в мою щеку, трется вверх и вниз. — Как приятно, правда? — бормочет его гипнотический голос.

Боже, это так. Это похоже на оргазм.

Я приподнимаюсь на цыпочки, закрываю глаза, когда лосьон после бритья, свежевыбритая кожа, и его теплое дыхание внезапно овладевает мной.

Но мне кажется, что я обнимаю незнакомца.

И я задаюсь вопросом, смогу ли пережить это прежде, чем все испорчу?

Кип

Тэдди ведет себя странно всю чертову ночь, и это начинает меня бесить.

У меня никогда раньше не было такой проблемы с девушками, никогда никто не держал меня на расстоянии вытянутой руки из-за того, как я выгляжу.

Я что, разве хреново выгляжу?

Если бы я был уродом, это было бы одно. Но это ведь не так.

Девушки гонялись за мной повсюду, пытаясь поймать меня в ловушку отношений с подросткового возраста, и единственная девушка, которой я, наконец, решаю позволить поймать меня?

Обращается со мной как с гребаным изгоем.

Я думал, что она будет счастлива, черт возьми, а не будет вести себя так, будто я предал ее, будучи привлекательным.

Моя нога нервозно подпрыгивает под столом, высококлассная джинсовая ткань душит меня, жесткая, потому что я еще не надевал ее. Туфли жмут, а воротник на шее душит.

Я сделал это для нее, а она ведет себя так, будто я совершил преступление.

Ещё эта дурацкая стрижка.

Ну же, неужели я так неузнаваем без бороды?

Когда я смотрел, как щетина стекает в канализацию, мне вдруг пришло в голову, что я выгляжу совсем по-другому, но мне и в голову не пришло, что Тэдди это не понравится.

Мне и в голову не приходило, что я ей нравлюсь такой, какой есть.

По-видимому, она предпочитала меня прежнего.

Немного хреново, если вы спросите меня, учитывая, что я выглядел как чертов горный человек — в хороший день. Или Пол Баньян, или Гризли Адамс, или как там она меня называла.

Она сама говорила это десятки раз.

Я бы не сказал, что она игнорирует меня сейчас, не совсем так, но она и не смотрит прямо на меня.

И я не знаю, что с собой делать, черт возьми.

Пока она разговаривает с девушкой рядом с ней, какой-то девушкой по имени Дженна, которая визжала и хлопала, как чертова сумасшедшая, когда выиграла поездку во Флориду в качестве лотерейного приза, я достаю свой мобильный телефон и пишу сообщение единственному человеку, который может помочь мне разобраться с этим дерьмом.

Я: SOS.

Ронни: Что ты сделал на этот раз?

Я: Тэдди похоже не является фанатом бритья. И что мне теперь делать, черт возьми?

Ронни: Что значит, она не фанат? Она что, слепая??? Неужели она тебя не ВИДИТ?

Я: Ладно, во-первых, перестань кричать. Во-вторых, нет. Почти уверен, что ей нравилось, когда я выглядел как бездомный.

Ронни: Ну, ей просто придется пережить это, не так ли?

Я: Но ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?

Ронни: Я не знаю, КИПЛИНГ, ты не можешь пойти в ванную и отрастить все это обратно, идиот.

Я: Это ты велела мне побриться, а теперь моя девушка даже не смотрит на меня.

Ронни: Не вини меня в этом, маленький засранец. Тебе не следовало меня слушать.

Ронни: Подожди. Перемотай назад. Она теперь твоя ДЕВУШКА? С каких это пор? Вы на свидании только минут пять.

Я: У меня нет времени спорить с тобой о семантике, ВЕРОНИКА.

Мои пальцы жестоко атакуют экран моего телефона, выбивая слово за яростным словом в ответ. Почему Ронни так себя ведет? Почему она просто не может сказать мне, что делать, черт возьми?

— Кому ты пишешь? — Прерывает милый голос Тэдди, её глаза широко раскрыты. Я могу сказать, что она пытается быть вежливой и взволнованной. — У тебя такой сердитый вид.

Это один из способов выразить это.

— Моей сестре. Она та, кто сказал мне побрить лицо и отрезать мои волосы, поэтому я жую ее задницу.

— Кип... — она выглядит такой полной сожаления. И грустной.

И я никак не могу понять, почему это произошло.

Впереди на стульях, выстроившихся вдоль сцены, сидят профессора и заведующие кафедрами. Техник подключается и стучит по микрофону, проверяя его на звук. Постукивает раз, другой, и эхо наполняет похожую на пещеру комнату.

— Похоже, они готовы приступить. Мы можем поговорить об этом позже.

Я смотрю вперед, представляя ей свой профиль.

Мой точеный, безупречный профиль и жестко сжатые челюсти.

Тот самый, на который она, по-видимому, не может смотреть без всякой опаски.

Хохма, верно? Такая хреновина.

— Хорошо, — слышу я ее бормотание, и вижу, как беспокойно ерзает рукой по кремовой льняной скатерти. Мы закончили с ужином, обычной университетской кухней, той, что по дешёвке кормят студентов: куриная грудка, картофельное пюре, дерьмовая подливка и овощная смесь. Брауни на десерт, все это не стоит того, что она заплатила за билеты.

Но…

Какого хрена?

Черт возьми, я злюсь.

Моя нога продолжает подпрыгивать под столом, и если Тэдди чувствует исходящую от нее вибрацию, она ничего не говорит. Я одариваю ее фальшивой улыбкой, когда она оглядывается, держа в руке блокнот с краткой речью, которую приготовила.

Прошло еще десять минут, прежде чем они назвали ее имя; шесть студентов прошли перед ней, каждый из них получает награду, стипендию или почет от университета.

Затем…

— Теодора Грейс Джонсон, получающая стипендию имени Уильяма Ричардса.

Публика вежливо аплодирует, когда Тэдди встает. Немного поколебавшись, она наклонилась и нежно целует меня в щеку. Место покалывает даже после того, как она идет к сцене, и я касаюсь его указательным пальцем — оно липкое от ее блеска для губ, и когда опускаю руку и смотрю на свою ладонь, я вижу светло-розовое пятно.

Ладно, хорошо.

Может быть, позже я не буду так сильно злиться.

Я с этим справлюсь.

Тэдди пожимает руку какому-то декану, улыбаясь, на самом деле сияя, прежде чем взять микрофон и поблагодарить толпу.

— Благодарю вас, доктор Лэнгфорд. — Она прочищает горло. — И спасибо трастовому комитету Уильяма Ричардса за то, что он выбрал меня в качестве получателя в этом году. — Она снова откашливается и нервно хихикает. — Хм... мне всегда было нелегко. Моя мать воспитывала меня одна, и я много времени проводила в одиночестве, пока она работала. Этот грант будет иметь огромное значение для меня в этом году, и он позволит мне делать то, что я люблю: узнавать и помогать развивать города, в которых мы живем. — Она поднимает глаза от своих записей. — Я также хочу сказать... Я благодарна за моих новых друзей.

Я выпрямляюсь в своем кресле. Она имеет в виду меня, верно? Я один из ее новых друзей, хотя и люблю раздеваться с ней. Так ведь?

— И еще, Кип, спасибо тебе за... все.

Подождите. Что?

И это все?

И это конец ее речи? Спасибо тебе за все? Должен ли знать, за что именно?

Спасибо за оргазм. Спасибо, что сосешь мои сиськи. Спасибо, что присматриваешь за мной на вечеринках?

Это ведь не было прощальной благодарностью, не так ли? Черт, а что, если это так? Это действительно звучало довольно зловеще. Или, может быть, я слишком много задумываюсь об этом.

Мои глаза не отрываются от нее, пока она плетется обратно к столу, улыбаясь и здороваясь с людьми по пути, и я встаю, чтобы отодвинуть ее стул, прежде чем она снова сядет.

Тэдди смотрит на сцену, подставляя мне затылок, и мне ничего так не хочется, как наклониться и поцеловать ее гладкое бледное плечо.

Мы выслушиваем еще десять речей, которые, к несчастью, занимают больше часа, и пуговица на моей рубашке кричит, чтобы ее расстегнули.

Проводим еще несколько минут в машине на обратном пути к ее квартире. Тишина почти оглушительная, нелепая и настолько неуместная, что я не могу остановить горький смех, поднимающийся из моей груди.

— И что тут смешного? — спрашивает Тэдди, покровительственно сжимая в пальцах подписанный грант-чек.

— Ничего. Это просто чертовски глупо, вот и все. — Я паркую машину на стоянке и поворачиваюсь к ней лицом, положив руку на руль. — Почему ты так себя ведешь? Я же ничего плохого не сделал.

— Наверное, я не знаю. Я знаю, что веду себя странно, ясно?

— Вообще-то, это не нормально, Тэдди.

Она испортила мне прекрасный вечер, которого я ждал всю неделю.

— Сегодня утром все было великолепно, а теперь ты полностью изменил свою жизнь. — Она пришла на мою игру, посидела с Рене, Мирандой и подружкой другого товарища по команде, болела за меня все это время и потом подлатала меня.

Мы пообедали перед тем, как я высадил ее у дома, а потом я пошел подстричься и побрился.

— Это было до того, как я узнала, как ты выглядишь. — Ее тихий голос доносится из темных глубин моего внедорожника.

— Прости, что? Это звучит как оскорбление. И с каких это пор парню плохо быть привлекательным?

— Это не так. Дело не в твоем лице.

Так сразу и не скажешь.

— Тогда в чем же дело?

— Честно говоря, понятия не имею.

— Ладно, и что теперь? Что нам делать? Я могу отрастить бороду обратно, Тэдди, я могу отрастить ее снова, начиная с завтрашнего дня.

— Но я уже знаю, как ты выглядишь.

— Господи, Тэдди, ну почему ты придаешь этому такое большое значение? — Я не могу удержаться, чтобы мой голос не повысился.

— Я не знаю Кип! — Ее тоже поднимается. — Я… не знаю. Честно говоря, мне нравилось, как ты выглядел раньше.

— Честно говоря, Тэдди, мне очень нравилось, что ты не судила меня раньше.

— Ой.

— Да, правда причиняет боль, не так ли?

Я сожалею о своих словах, как только их произношу, потому что они звучат резко, грубо и горько, и я смягчаю свой тон.

— Пойдем со мной домой. Пожалуйста. Это единственный способ, которым мы сможем преодолеть это.

Позволь мне изменить твое мнение.

Каждый нерв в моем теле кричит, что она собирается сказать «нет». Она отвергнет эту идею, выскочит из моей машины, и я никогда больше ее не увижу.

— Да. Хорошо, ты прав.

Я выдыхаю с облегчением, а затем вцепляюсь в руль обеими руками.

— Тогда ладно. Отлично.

Я так чертовски рад этому.

Включив задний ход, я везу нас обратно тем же путем, каким мы ехали ранее. Мимо административных зданий. Мимо студенческого союза и библиотеки. Подальше от кампуса, на три мили от города.

Только когда мы сидим, скрестив ноги, на полу гостиной, Тэдди снова заговаривает.

— Я думаю... я так плохо отреагировала, потому что... различия между нами внезапно стали такими явными. Ты с важным видом подошел ко мне, такой статный и красивый, а я стояла там, в чужом платье и чужих туфлях. Я одалживаю машину — у меня ничего нет.

— Для меня это не имеет значения, — я говорю это очень убедительно. — И я не расхаживаю с важным видом.

Она смеется и протягивает ко мне ногу. Я беру ее ногу на колени и начинаю массировать ее красивую лодыжку, пока она говорит.

— Но для меня это имеет значение: то, как мы выросли, и те дороги, по которым мы идем, понимаешь? Это стало так ясно мне после того, как я поняла, что это был ты.

— Я ничего не могу поделать с тем, что мои родители богаты, Тэдди. Ты не можешь использовать это против меня — люди делали это всю мою жизнь. От этого очень тяжело убежать. Вот почему я перевелся сюда.

— Я все понимаю. Меня тоже судят за то, что я бедная, и я ненавижу это. Я не говорю, что это ужасно — быть мной, но моя мать работает в баре и не очень презентабельном баре. Несколько раз мы жили над ним, и там было шумно и дымно, и я никогда больше не хочу так жить. Вот почему я сейчас надрываюсь как проклятая.

— Я не думаю, что мы говорим об этом, но... я, вероятно, буду работать на своего отца, когда закончу школу. Это будет проблемой?

— Это не мое решение, почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Ну, потому что ты моя девушка?

— Я?

Как она могла этого не понимать?

— Да. И ты, вероятно, не сможешь избавиться от меня.

— О. — Она довольная прикусывает нижнюю губу. — Ну, в таком случае тебе, наверное, следует отвести меня наверх.

Ей не нужно повторять мне дважды.

Я встаю, сгибаюсь в поясе, подхватываю Тэдди на руки, как будто она ничего не весит, и несу вверх по лестнице. Я переступаю порог своей спальни и усаживаю ее на край кровати.

— Я не думаю, что у меня была возможность сказать тебе, как ты прекрасно выглядишь сегодня.

Синий цвет очень ей идет; платье строгое, но сексуальное, одновременно обнимает ее изгибы и скрывает их. Ее загорелые руки и ноги — единственная кожа, которая видна, но когда она соскальзывает с кровати, чтобы встать на пол и подставить мне спину, я вижу ее еще больше, когда полностью расстегиваю молнию.

Замок жужжит, раскрываясь, заставляя нас обоих дрожать.

Гладкая кожа.

Без лифчика.

Благоразумное хлопчатобумажное белье.

Никаких излишеств на моей девочке, но это придет со временем; когда она будет доверять мне и не испугается дорогих подарков, я собираюсь баловать её. Куплю ей кружевные лифчики, трусики и все, что она захочет.

— Боже, это занимает у тебя целую вечность, — жалуется она, когда я все еще не стянул платье с ее тела.

— Терпение.

Мои руки огромны по сравнению с ее плечами, и мне нравится смотреть, как они скользят по ее коже. Люблю то, как она чувствуется под моими мозолистыми ладонями — с тех пор, как я впервые прикоснулся к ней.

Я знал, что она почувствует то же самое, как только увидел ее стоящей у того бочонка в гостиной дома регби.

Черт возьми, думаю, что влюбился в нее в ту же секунду, как увидел. Точка.

Если это твое, ты сразу узнаешь.

Моя несносная сестра всегда говорила мне о том, чтобы найти подходящую девушку, никогда по-настоящему не веря, что я поклялся навсегда отказаться от них.

Проклятье. Я ненавижу, когда она права.

Это так чертовски раздражает.

Когда я ее увижу, она точно будет тыкать мне этим в лицо.

Наконец я раздеваю Тэдди догола, сажаю ее попку на край кровати, и она откидывается назад. Раздвигаю ей ноги и встаю на колени.

— О боже, что ты делаешь?— Она приподнимается, пытаясь понять, что я делаю.

— Тсс. Я покажу тебе, каково это—иметь гладкое лицо между ног, прежде чем я снова отращу бороду. Никаких ожогов.

— О-о-о-кей, — заикаясь, бормочет она, уронив голову на матрас, и теперь ее ноги покоятся на моих плечах, как на стременах в проклятом кабинете гинеколога.

Я посмеиваюсь про себя над этим сравнением, а затем сосредотачиваюсь на стоящей передо мной задаче.

Боже у нее просто шикарная киска. Она не проэпилирована, как у большинства девушек в наши дни; волоски коротко подстрижены, с симпатичной полоской, идущей вверх по центру. Она поддерживает боковые стороны гладкими, и я показываю свою признательность, облизывая то один бок, то другой.

Ввожу два пальца внутрь, облизывая её центр — Тэдди обожает, когда я это делаю, извивается, вздыхает и стонет. Покачивает бедрами и дергает головой, когда я опускаюсь вниз, посасывая ее клитор.

У нее чертовски невероятный вкус, как у секса и оргазмов. И она теперь моя.

Такая милая и добрая.

Застенчива, но не уклоняется от того, чтобы рассказать мне о своих чувствах.

Мне не требуется много времени, чтобы заставить ее кончить; ее нижняя половина содрогается в течение нескольких минут, ударные волны удовольствия заставляют ее стонать мое имя.

Тэдди тянется ко мне, тянет на кровать.

Мы лежим лицом друг к другу, ее поцелуи на моих влажных губах возбуждают меня до предела; я знаю, что она ощущает свой вкус на моих губах, и это тоже возбуждает меня.

Нежные пальцы гладят мою щеку, когда она смотрит на меня, лежащего на боку. Кончик ее пальца скользит по моей брови, вниз по гладкой щеке и вдоль квадратной линии подбородка, которую я мог бы скрыть только с двухлетней щетиной.

— Ты такой красивый, — наконец говорит Тэдди, и легкая улыбка играет на ее губах. — Красавчик.

— Я вовсе не красавчик.

Теперь ее улыбка стала печальной.

— Так и есть.

— Я же человек с гор, помнишь?

Она закатывает свои прекрасные глаза.

— Ты даже не был в походе.

— И я полагаю, ты собираешься взять меня с собой?

Тэдди смеется.

— Черт возьми, нет! Я ужасно разбираюсь в походах, хотя, возможно, это стоит того, чтобы увидеть тебя в лесу. Ты хоть знаешь, как развести костер?

— Эй, не смейся надо мной. Это не моя вина, что я никогда не спал в этом проклятом лесу — мои родители ничего не знают о том, что такое грубая работа. — Мне пришла в голову одна мысль. — Держу пари, что моя сестра пойдет с нами. Она готова на все.

Рука Тэдди гладит мой пресс, прокладывая себе путь вниз по телу.

— Ты рассказал ей о том, что произошло сегодня вечером? Как я испугалась?

— Да.

— И что же она сказала?

— Что мне не следовало прислушиваться к ее совету и брить бороду.

Моя девушка смеется, покачивая сиськами.

— Не знаю насчет этого, но она была права в некоторых вещах. Просто дай девушке небольшое предупреждение в следующий раз, когда решишь прихорошиться, ладно?

ЭПИЛОГ

ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ

Эпилог и момент, которого я так долго ждал…

Кип

Никакого предупреждения не потребовалось, потому что борода вернулась — не такая густая, как когда-то, но когда-нибудь станет.

Я сохраняю свои волосы такими же — коротко выбритыми по бокам и более длинными на макушке, — потому что, откровенно говоря, с отрастающей густой бородой, я немного похож на викинга, и это чертовски круто.

В ближайшее время со мной никто не будет шутить.

— Детка, ты видела вещи, которые моя мама оставила на кухне? — Мои родители недавно были здесь в гостях; как только они узнали, что у меня есть девушка, они без колебаний вылетели встретиться с ней из любого города, где бы они ни находились.

— Нет, не видела, и что на этот раз?

Моя мама сразу же привязалась к Тэдди, и за два месяца с тех пор, как мы официально начали встречаться, она уже начала мысленно планировать свадьбу. Я не знаю, как отношусь к вмешательству моей мамы, учитывая, что у нас с Тэдди еще даже не было секса, но я ничего не могу сделать.

Я смирился.

— Кажется, она прислала мне кое-какую одежду, свитера и прочее. Она сказала оставить себе то, что хочу, и отослать обратно то, что нет.

— Что? Почему она так поступила?

— Потому что именно этим занимается Лилиан Кармайкл. — Я беру с прилавка стопку сложенной одежды, совершенно новой, с бирками, и поднимаю ее. — Вот видишь! Это все для меня. Половина из них слишком мала.

Моя мама до сих пор не понимает, что я ростом шесть футов четыре дюйма и ношу большой размер, с тех пор, как был первокурсником в средней школе.

— Она ничего не может с собой поделать, детка. Мне очень жаль.

— Не извиняйся, это так заботливо. Мне придется послать ей сообщение с благодарностью.

У них троих, Тэдди, мамы и Рони, есть этот странный групповой чат, где они посылают мемы и шутки туда и обратно почти каждый день — большинство из них на мой счет. Ха-ха.

И пусть. Я просто рад, что она нравится моей семье.

Сначала я не был уверен, как пройдет знакомство моих родителей с ней — Тэдди не из богатых семей, и у нее нет родословной. Но, как оказалось, мои родители просто заботливые, а не полные придурки. Они хотят, чтобы я был счастлив, и я не буду лгать и говорить, что это не имело бы значения, если бы им не понравилась Тэдди.

Потому что так оно и было бы.

В конце семестра Тэдди планирует переехать в мой дом из своей квартиры с Марайей.

Это имеет смысл, так как:

1. Она все равно всегда у меня дома.

2. Марайя не смогла улучшить свои оценки и, вероятно, будет переведена в общественный колледж.

3. Эти двое не могли бы отдалиться друг от друга больше, чем есть сейчас, и это сильно напрягает их дружбу, так что Тэдди все равно бы съехала.

4. Она все равно всегда у меня дома.

Мои родители полностью поддерживают ее переезд, и мама Тэдди тоже была потрясающей, радуясь, что ее дочь будет бороться с этим миром намного меньше.

— А ты знаешь, что мне прислала твоя сестра?

Дерьмо. Моя сестра становится хуже, чем моя мать, посылая нелепые подарки, записки и глупое дерьмо, которое Тэдди никогда не будет использовать. Например, неуместные футболки с цитатами на них, и золотые браслеты с ненормативной лексикой.

— А я хочу это знать?

— На самом деле, я думаю, что да. — Она медленно приподнимает подол розовой рубашки с надписью «Распространяй доброту, как конфетти». Оттуда выглядывает кусочек красного кружева, который покрывает весь ее живот.

— Э-э... что это такое?

— Это тэдди. — Она смеется. — Уловил?

Да, я уловил.

— Моя сестра прислала тебе белье? Что, черт возьми, с ней не так?

— Это тэдди, Кип. Тэдди? — Она пристально смотрит на меня, ожидая, что я пойму, но я медлю. — Уверена, тебя не так уж сильно ударили по голове.

Она тянется к ширинке своих джинсов, медленно расстегивает их, затем спускает джинсовую ткань вниз по своим стройным бедрам. Поворачивается и направляется к лестнице, красные кружевные стринги аккуратно примостились между двумя очень сексуальными ягодицами.

Тэдди.

— Оххх…

Она подмигивает мне через плечо, покачивая бедрами, ладонь скользит вверх по блестящим перилам. Длинные волосы рассыпаются по ее плечам при каждом движении.

Добравшись до верха, она поворачивается, поднимает футболку и стягивает ее до конца.

— Срань господня.

Я не теряю времени, перепрыгивая через две ступеньки, а моя девушка визжит и бежит в спальню.

Когда я добираюсь туда, она уже на кровати, стоя на коленях, мы оба задыхаемся и смеемся.

— Ты такой медлительный, — шутит она. — И я не имею в виду, сколько времени тебе понадобилось, чтобы добраться сюда.

— Моя сестра — извращенка, раз посылает тебе нижнее белье.

Она проводит пальцем по одной из атласных лямок, дразня меня.

— По-моему, это очень умно.

— И все же она не должна была посылать моей девушке такие откровенные вещи. — Я звучу как недовольный малыш.

— Неужели, Кип? Ты решил теперь превратиться в ханжу?

— Моя семья так глубоко забралась к нам в отношения, что я даже не представляю.

— Перестань дуться и подойди поцеловать меня.

Забравшись на кровать, я тоже встаю на колени, руки скользят по ее обнаженным рукам к плечам. Я зацепляюсь большими пальцами за лямку нижнего белья, стягивая его вниз.

Ласкаю ее груди, подушечками пальцев нежно скользя по ее твердым соскам.

— Кажется, я готова, — стонет она, запрокидывая голову.

Я целую нежную кожу там, осторожно, чтобы не исцарапать ее щетиной своей бороды.

— Готова к чему, детка?

— Заниматься сексом. — Тэдди закатывает глаза.

Мы ждали два месяца. Я ждал, когда она скажет, что готова, не торопя и не давя на нее, но все равно желая трахнуть ее.

— Моим презервативам уже почти сто лет.

— Тогда хорошо, что я принимаю таблетки.

И что теперь говорить?

— Когда ты это сделала?

— В прошлом месяце. Я ходила в службу здравоохранения, чтобы быть в безопасности… на всякий случай.

— Ты имеешь в виду, что я могу заняться с тобой любовью без резинки?

— Гм... да?

Как мило!

Я почти никогда не был так возбужден за всю свою гребаную жизнь.

— Я ждал этого момента.

Тэдди смеется — пронзительный нервный смешок.

— Может, ты прекратишь?

— Нет, не могу, слишком возбужден.

— Ты должен быть спокойным и серьезным.

— Почему? Я хочу быть громким и ударять изголовьем кровати в стену. — Я немного подпрыгиваю на кровати, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, при этом заставляя сиськи Тэдди подпрыгивать.

Двойной выигрыш.

— Ты не станешь бить изголовьем кровати. — Нахальная девчонка пихает меня в руку, а потом плюхается на спину и закидывает руки за голову. — Но ты можешь раздеть меня догола, если хочешь.

Я хочу.

И я это делаю.

Мой член такой жесткий и твердый, что это больно и становится невыносимо.

Я буду заниматься сексом со своей девушкой.

Я буду заниматься сексом, твою мать!

Я пытаюсь сдержать свой энтузиазм, но это трудно.

Очень сложно.

Я ухмыляюсь своему собственному каламбуру, хотя и не произнес его вслух, и как будто Тэдди может читать мои мысли, она закатывает глаза, когда я снимаю рубашку, брюки и…

— Ты можешь снять носки?

И носки тоже.

Если бы я не был так чертовски возбужден, я бы тоже нервничал — получать минет и дрочить нормально, но ничто не сравнится с настоящим делом. Не тогда, когда все пять футов пять дюймов красивых, забавных и умных спит в постели рядом с тобой каждую ночь, напоминая о себе.

До такой степени, что каждый из тихих вздохов и вдохов Тэдди заставляет меня напрягаться. Как и каждый кокетливый смех, и прикосновение к моему телу.

Я наклоняюсь, целуя кончик ее груди сквозь прозрачную красную ткань нижнего белья — ее тэдди, — смачивая его через кружево.

Целую вдоль ее ключицы, колонны шеи.

Мы целуемся — языки влажные, рты жадные, — пока мои руки блуждают по ее телу, нащупывая застежки на промежности ее боди.

Ласкаю ее киску большим пальцем, пока ее таз не начинает раскачиваться, и она извивается.

Пока она не умоляет меня:

— Сними его.

Затем я оказываюсь над ней, дразня ее клитор головкой своего члена, направляя его вдоль ее щели, поглаживая вверх и вниз, наблюдая, как расширяются ее зрачки и раздуваются ноздри. Это совсем не то, что раньше, — это момент, когда мы оба знаем, что будем заниматься сексом.

Трахаться.

Заниматься любовью. Как бы вы это ни называли, я готов.

Мы оба готовы.

— Не торопись, — раздается ее тихая просьба.

— Тебе страшно? — Я целую ее в лоб и убираю несколько прядей волос.

— Немного. — Ее руки сжимают мои бицепсы, и она прикусывает нижнюю губу.

— И мне тоже.

— Тебе? Почему?

— Я никогда раньше не делал этого с тем, кто мне не безразличен.

— А я тебе не безразлична, да? — Ее глаза сияют от удовольствия.

Она знает, что я имею в виду, что я чертовски люблю ее, даже если ни один из нас еще не сказал этого вслух друг другу.

Мы это знаем.

Я снова двигаюсь, на этот раз толкаясь вперед, съеживаясь. Взываю к своему самообладанию — у меня его тонны, я знаю; просто так чертовски трудно не погрузиться по самые яйца.

Она влажная, так что мой член легко скользит внутри, ища ту точку сопротивления, которую мы оба боимся.

Я снова целую ее, ловя вздох, который вырывается из ее легких, и останавливаюсь, прежде чем идти дальше.

— Может, мне остановиться? — Последнее, что я хочу сделать, это причинить ей боль.

— Нет. Давайте покончим с этим. — Когда я смеюсь, она хлопает меня по руке. — Перестань, все твое тело вибрирует.

— Ясно. Боевой настрой. — Я перестаю смеяться.

Пришло время стать серьезным.

— Просто сделай это, хорошо? Чем дольше это будет продолжаться, тем хуже.

— Ты уверена? — Я в этом сомневаюсь.

— Нет, но будет больно только один раз, верно?

— Откуда мне, черт возьми, знать? — Конечно, мне не было больно, когда я потерял свою девственность, это было так чертовски хорошо, что я кончил в считанные секунды.

— Давай, Кип.

Толчок.

О, черт, она такая тугая. И мокрая, и... тугая.

Она напрягается подо мной, когда я врываюсь в нее полностью, ожидая худшего, и крепко зажмуривается.

Один глаз приоткрывается.

— И это все?

— Ну... мы еще не закончили, если ты это имеешь в виду.

— Нет, я имею в виду... это было не очень больно, скорее неприятно. Разве это нормально?

Опять же, откуда мне знать, черт возьми?

— Не уверен, детка. Теперь я могу двигаться?

Ее единственный ответ — покачивание бедрами, и я начинаю двигаться, медленно входя и выходя. Постепенно ускоряясь, оценивая ее реакцию, читая по лицу.

Рот ее широко раскрыт, выражение лица почти непроницаемо.

Хмм.

Удерживая себя, опираясь на локоть, я протягиваю руку между нашими телами, большим пальцем нащупывая ее бугорок. Ее клитор. Я знаю, что это крошечное местечко в ее киске заставит ее кончить.

Я потираю круговыми движениями.

Медленные круги, пока медленно трахаю ее, круг за кругом…

Такая мокрая.

Такая тугая.

Мой лоб покрывается испариной, и, боже, как бы я хотел, чтобы этого не было, потому что кто хочет быть покрытым потом, когда они трахают свою девушку в первый раз?

Не я.

Христос.

И…

Тэдди начинает стонать.

Низкие стоны выходят из ее горла. Крошечные вздохи.

Срань господня, неужели она собирается?..

Она что, серьезно собирается кончить?

Но это невозможно.

Так и есть.

Она кончает.

— О, боже мой, Кип! О, боже мой! О, боже мой! О, боже мой!..

Сжатие ее внутренних мышц и волны удовольствия сотрясают мой член, мои яйца получают четкое сообщение.

— Черт, — стону я ей в волосы, тоже кончая. — О, черт, Тэдди.

Когда я скатываюсь с нее, беру ее руку в свою и держу, пока мы оба смотрим в потолок, пытаясь перевести дыхание.

***

— Я не могу поверить, что ты действительно испытала оргазм.

Честно. Все еще не могу в это поверить. Шансы на то, что это произойдет, были ничтожно малы. Я не думал, что девственницы могут испытывать оргазм в первый раз.

— Я тоже не могу.

— У меня должно быть волшебный член или что-то в этом роде.

А какое еще может быть объяснение?

— Давай не будем забегать вперед, ладно? Если бы ты не прикасался ко мне в то же самое время, я бы ни за что не кончила.

— Хочешь сделать ставку? — Мой член насторожился, заинтересовавшись разговором.

— Кип, сегодня я больше не буду заниматься с тобой сексом. — Даже в темноте я слышу, как она закатывает глаза. — Я и так едва ли смогу дойти до ванной.

— Хорошо, но если ты передумаешь, я буду здесь думать об этом сексе.

— Держи свои руки при себе, если только не хочешь обнять меня.

— Обниматься я тоже умею. Ты хочешь быть большой ложкой или маленькой ложкой?

— Маленькая ложечка, пожалуйста. — Ее маленькое тело втискивается в мое, задница прижимается к моему члену, спина — к моей груди. Идеальная позиция. — И ты не мог бы убрать свою гигантскую руку с моего живота? Я не смогу дышать, она весит целую тонну.

Мой телефон звонит на ночном столике.

Очевидно, я его игнорирую.

— Ты собираешься посмотреть, кто это?

Мы оба знаем, кто это, потому что я никогда не получаю сообщений ни от кого, кроме Тэдди, моих родителей и Вероники. Иногда от кого-то из ребят в команде, но редко.

— Я не хочу знать, чего хочет Ронни в такой поздний час.

— Кип, только десять часов.

— Ну и что?

— Ещё не поздно, и она не отстает от нас. Кроме того, что, если это чрезвычайная ситуация?

Я смотрю на Тэдди сверху вниз и говорю ей прямо в макушку:

— Ты это серьезно? С моей сестрой никогда не бывает ничего чрезвычайного. Она пишет эсэмэски, потому что слишком любопытна.

Обостренные чувства Ронни, вероятно, покалывали, и она знает, что я только что переспал, поэтому пишет сообщение, чтобы проверить.

На тумбочке напротив Тэдди звонит телефон.

— Как будто она знает.

Да, она все прекрасно знает.

— Пошли ей снимок тэдди на полу вместе с моим бельем — это заставит ее оставить нас в покое.

— Твоей сестре? — Тэдди приподнимает бровь. — Она сделает скриншот экрана и использует его против тебя позже.

Точно.

— Что ей нужно делать, так это не лезть не в свое дело.

— Забавно, Вероника занимающаяся своими делами. — Тэдди смеется. — По-своему она играла роль свахи.

Я замолкаю на несколько секунд, обдумывая это.

— Срань господня! Да, ты права.

— Я права?

— Да, и от этого ещё хуже.

Тэдди тычет меня под ребра.

— Узнай, чего она хочет.

Я вздыхаю и перекатываюсь к тумбочке.

Ронни: Я же тебе говорила.

Я: Вот почему ты пишешь мне в десять вечера? Сказать, что «я тебе говорила»?

Ронни: Да.

Я: Объясни.

Через несколько секунд появляется скриншот — это часть разговора, который мы провели несколько недель назад, в выходные, когда я привел Тэдди к себе домой. Когда я сказал, что мы только друзья.

Я: Она просто мой друг. Едва ли даже друг.

Ронни: Запомни мои слова, Киплинг: это не закончится так, как ты думаешь…

— Боже, как я ненавижу, когда она права. Это так чертовски раздражает.

Тэдди читает текст через мое плечо, и я чувствую ее улыбку на своей коже, ее рука гладит мою спину. Губы целуют мое плечо.

— Мне это нравится, — раздается ее робкий шепот. — И я люблю тебя.

Я кладу телефон обратно и осторожно, чтобы не раздавить ее, переворачиваюсь на спину. Нахожу ее губы и целую.

— Я тоже люблю тебя, детка.

— Тогда почему бы тебе не сказать Ронни, что она была права?

— Я думаю, она уже знает.

Да, наверное. Но все же ...

— Она прислала тебе что-нибудь еще, кроме этой красной штуковины?

Тэдди колеблется, проводя кончиком пальца по моей правой щеке.

— Думаю, ты скоро выяснишь.

КОНЕЦ