Тейлор Фицпатрик Беспощадный лед

Переводчик: Оливия Беденик

Редакторы: Анна Бродова, Наталья Ильянова

Вычитка: Маралекс

Русификация обложки: Настёна

Перевод выполнен в 2021 году для группы https://vk.com/beautiful_translation.

Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу и указания переводчиков и редакторов строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Переводчики не несут ответственность за неправомерное использование текста третьими лицами.

Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Если вам понравился ознакомительный перевод, купите оригинал книги.

ПОСВЯЩАЮ моему брату, жизнь которого — длинная череда историй сотрясения мозга. Во время написания романа он получил четвертое сотрясение и, к сожалению, стал непосредственным источником информации о программе паллиативного лечения, испытывая болезненные симптомы на протяжении длительного выздоровления. Он же настаивал и на финансировании моей книги благотворительной организацией Kickstarter, несмотря на то что я недвусмысленно объяснила, что эту книгу он читать не будет. Майлз, если ты читаешь это, сейчас же закрой! Ради нас обоих. Дорогие члены семьи: это касается и вас тоже.

Элисон за ее невероятную поддержку на протяжении всего процесса написания обоих моих романов. У тебя терпение святой. Ты вытерпела все мои редкие (ладно, частые) ночные словесные тирады о хоккее и писательские кризисы и проявила удивительную терпимость, когда я нуждалась в подтверждении или в еще одном мнении в отношении крошечного отрывка книги. Я не так часто говорю тебе, но я очень сильно тебя ценю.

Спасибо моим бетам: Сири Хеллелоид, Би Кунеш, Ромина Немаи, Шелби Пейдж и Сара Якимец. Я прошу прощения за все эти запятые.

И огромная благодарность моей команде поддержки из Kickstarter: Алиссе, Антуанетте, Д., Роксане, Л. Тернер, Лесе Сордж, Дж., Хейзел Паркер, Крису, Дж. Маркхэму, Джейку Арчеру, Жасмин Мур, СЧ., SH, Winds-wanderer, Asimplecord, Nowfailingoutofschool, Headbutt-mutt, Arbitrarysix, @ilovetextingandscones, @greenleaves-never, @goldenandbroken, @oriolegirl, @breidaiai, AlcatrazOutpatient, matchawhispers, jmcbks, Jammysandwich, lololuho, @fallen-wave-of-celestial-intent и всем остальным, кто помог сделать все это возможным. Большое спасибо за вашу поддержку и за ваше терпение во время процесса, который оказался значительно длиннее, чем я предполагала.

ЧАСТЬ I

РАЗОБРАТЬ НА ЧАСТИ (2016)

Глава 1

Давайте внесем ясность: Майк с самого начала понимал, что это чертовски глупая идея. Он пока не определился, хорошая она или плохая, но то, что дурацкая, знал наверняка.

Пацана вызвали в «Ойлерз»¹, после того как в середине сезона Штейнберг сломал ногу. И этот мальчишка восемнадцати лет с кукольным детским лицом, ростом ниже всех остальных в составе — сто семьдесят два сантиметра — был явно полон решимости с лихвой компенсировать последнее.

Перед своей первой игрой он представился Майку, протянув руку с самодовольной ухмылкой, излучая тот особый вид уверенности, который, кажется, присущ только подросткам: дерзость, прикрывающая смущение.

— Я Лиам Фицджеральд, — говорит пацан, то ли не понимая, то ли не заботясь о том, что прерывает предыгровую подготовку Майка.

— Знаю, — отвечает Майк.

— Ты Майк, — произносит Фицджеральд, продолжая знакомство, которое Майк с удовольствием бы избежал. — Вполне возможно, мы будем играть на одной линии, поэтому я решил представиться. Так что… привет.

— Скорее всего нет, — возражает Майк. — Тебя засунут на место Штейнберга. Ты слишком крошечный для третьей линии².

— Я не крошечный, — обижается Фицджеральд. — Я крепкий.

— О, теперь это так называется?

Парнишка, пытаясь встретиться взглядом с Майком, чуть не сворачивает себе шею.

— Ага. Вот увидишь.

***

В итоге Фицджеральда ставят туда, куда предсказал Майк, но на пробросе³ пацан заканчивает игру сменой отряда своих силовиков⁴. Он выиграл вброс, устоял против силового приема, который должен был уложить парня его размера прямиком на задницу, провел собственный силовой прием на игроке практически размером с Майка, и ему почти удалось отскочить, но нет.

После смены пятерки Фицджеральд с трудом переводит дыхание на скамейке. Дерзкая ухмылка стерлась с лица, волосы под шлемом прилипли ко лбу. С трудом, но ему все же удалось доказать свою точку зрения.

— Крепкий, — повторяет Фицджеральд.

— Ага, ты все равно не подходишь для отряда силовиков, — говорит Майк.

Фицджеральд хмуро смотрит на него.

— Это чертов комплимент, парень, — уточняет Майк.

— Я мог бы стать силовиком, — возражает Фицджеральд.

Типичный новичок: конечно, с самого начала он хочет быть лучшим во всем. У Фицджеральда есть потенциал, которого нет у парней, застрявших на третьей линии, потенциал, какого и у самого Майка никогда в жизни не было. Что есть, так это двадцать лишних сантиметров, вес на целую тонну больше и способность задавить этим весом противника. Нанести удар, принять удар. Это не то, к чему нужно стремиться. Никто не вырастает, мечтая стать силовиком.

Майк не может не ухмыльнуться в ответ этому метр-с-кепкой-разрушителю. Он помнит, что когда-то был таким же молодым, но никогда не был таким молодым.

— Ладно, пацан, — успокаивает Майк, и неожиданно Фицджеральд улыбается в ответ.

Оглядываясь назад, Майк понимает, что, возможно, именно с этого самого момента и начались неприятности.

***

Учитывая количество травмированных игроков, особенно центровых, дело шло к тому, что Фицджеральд на некоторое время останется играть за «Ойлерз». Хотя парень и первогодка, у него есть дар к противостоянию, которого не было даже у большинства ветеранов: он — настоящий природный центровой, а для такой позиции требуется не только много практики, но и инстинкт. Если он продолжит играть в том же духе, то запросто заберет место у какого-нибудь несчастного идиота из стартового состава, которого легко перетасуют из травмированного резерва прямиком в список исключенных. Тот же Штейнберг вполне может не вернуться в команду.

Тренерский штаб, видимо, разделял мнение Майка, и новичок не отсиживается в гостиничном номере, переживая по поводу неопределенности своей дальнейшей судьбы. Он быстро устанавливает контакт с Дэррилом Роджерсом, вице-капитаном и, похоже, самопровозглашенным воспитателем для ребятни. Эта роль подходит ему — Роджерс хотя и моложе Майка, но в нем уже чувствуется отеческая аура. Без сомнений, как только Дэррил женится на своей невесте, в мире появится много маленьких Роджерсов. Так что, возможно, он вовремя начал заниматься воспитанием молодняка.

У «Эдмонтона» сейчас нет недостатка в парнях — когда у тебя тысяча травмированных в команде, это чертовски плохо, даже когда все здоровы, так что вреда не будет, если уделит желторотикам должное внимание. И нужно прояснить: у Фицджеральда есть с кем тусоваться — с такими же подростками, как он сам. Черт возьми, большую часть списка игроков составляют парни моложе двадцати пяти. Майк в свои тридцать лет — практически пожилой государственный деятель.

И все же во время первой поездки Фицджеральд усаживается на место рядом с Майком. Обычно Майк забивал для себя два кресла. Он занимает много места, даже учитывая, какие большие кресла устанавливают в чартерных самолетах. Кроме того, в дороге он предпочитает уткнуться носом в книгу или журнал, а не играть в карты или видеоигры. А еще хуже совместная пустая трата времени, в которую его неизбежно втянут, если сядет не один.

Майк уставился на парня. Недостатки в свободных местах нет, так что у Фицджеральда полно других вариантов. Может быть, он проиграл пари кому-то из новичков: «Иди посиди с угрюмым силовиком, надеюсь, он тебя не сожрет».

— Чем могу помочь? — спрашивает Майк, не дождавшись, когда Фицджеральд потрудится объяснить свое присутствие.

— Нет, все отлично, — отвечает пацан, весело улыбаясь Майку.

Через несколько минут надевает наушники, а еще через десять засыпает. Несмотря на ожидания, дремлющий рядом пацан не такая уж заноза в заднице, и Майку сложно найти оправдание, почему он отвлекается на каждой второй странице, оглядываясь на спящего. Рот Фицджеральда слегка приоткрыт, пальцы свободно переплетены — ну просто картина маслом «Мирской покой».

Где-то на полпути к Далласу к ним, с маркером в руке, подкрадывается пакостник Фогарт. Всем известно, если ты не из тренерского штаба, то по дороге опасно отключаться. Фицджеральд должен знать об этом — Майк в этом был уверен, учитывая, что мелкого призвали из команды, полностью состоящей из молодежи. Не сказать, что юниоры были совсем далеки от НХЛ — многие парни еще не выросли из пубертатной активности. Как, например, Фогарт.

— Даже не думай, мать твою, — произносит Майк и снова утыкается в книгу, лениво переворачивает следующую страницу, а когда поднимает глаза, Фогарта уже нет.

Фицджеральд продолжает спокойно спать, и Майк, наблюдая за ним, размышляет: если новичок понял, что единственное безопасное место, чтобы вздремнуть, рядом с ним, то он умнее, чем Майк думал.

Фицджеральд проспал до тех пор, пока самолет не начал снижение, а Майк, похоже, за это время не понял ни единого слова из книги.

***

Майк любил Техас. Техас означает теплую погоду, а не гребанную вечную мерзлоту эдмонтонских зим, и еще Техас — это стейк. Честно говоря, каждая поездка означает стейк; это довольно стандартный заказ в ресторане, особенно когда пытаешься сохранить вес, несмотря на все усилия сезона тебя обескровить. Хотя… это в большей степени касается других игроков, а не Майка: его работа состоит в том, чтобы напасть, нанести несколько ударов, возможно пару раз толкнуть, в зависимости от игры, и убраться со льда, уступая место нападающим для продолжения игры.

Но это не значит, что Майк не закажет стейк. Он сто процентов закажет мясо: они в Далласе, а он не вегетарианец.

В стейк-хаусе Фицджеральд вновь занимает место рядом, на что Майк поднимает бровь, но пожимает плечами. Может быть, новичок пытается один за другим очаровать всю команду. Похоже, что до сих пор он одинаково успешно завоевывал симпатии всех парней, так что, возможно, в данный момент ищет задачу посложнее. Майка не так-то легко очаровать.

— Закажешь мне пива? — просит Фицджеральд.

— Нет, — отрезает Майк, не обращая внимания на недовольную физиономию.

Если его цель выпить, он мог бы обратиться к любому парню двадцати одного года и старше, кроме Роджерса, и шансов получить «да» было бы больше.

— В Альберте пиво продают с восемнадцати лет, — говорит Фицджеральд.

— Угу, — отвечает Майк, — и как это относится к Техасу?

— Я просто говорю, что мне разрешено пить, — бормочет Фицджеральд.

— Только не здесь. Ты хочешь, чтобы у меня были неприятности с Роджерсом?

— Ага, сплю и вижу, — отвечает Лиам, и Майк пытается не рассмеяться, потому что это, черт возьми, только воодушевит пацана. — Ты что, боишься Дэррила, Майк?

Для этой игры наживка оказалась не такой тонкой и деликатной, так что Майк не чувствовал необходимости доказывать, что не боится Роджерса. Подобное могло сработать, окажись он на несколько лет моложе, когда в крови играет смесь из мачизма и неразвитой до конца мужественности. Майк на это не поведется. Дэррил Роджерс время от времени выступает с защитой своего сопляка, а Майка мало интересует дисгармония в раздевалке. Если Фицджеральд хочет сыграть на этом, то может валить нахрен подальше.

— Иди подокучай Джейкоби, — выдает совет. — Возможно, он угостит тебя выпивкой, но после того, как немного поиздевается над тобой.

Фицджеральд надувается, но выбивать выпивку из Джейкоби не идет. Он заказывает «спрайт», и в его голосе слышится явная обида. Майку на это снова приходится сдерживать смех. В ответ Лиам еще больше надувается, и Майк не понимает, почему его это беспокоит.

В середине ужина Фицджеральд тянется за пивом Майка. Он телеграфирует об этом в каждом своем движении, совсем не пытаясь одурачить, будто проверяет рамки дозволенного. И просто смеется, когда получает по костяшкам пальцев, но после прижимает руку к груди, а пальцами другой водит по красной отметине, которую оставил Майк. Должно быть, больно, но Майк не стал шлепать с силой, хотя мог бы.

Он допивает остатки пива до того, как парнишка успевает озвучить очередную блестящую идею, и теперь тот смотрит на Майка, не отводя взгляда. Конечно, это не сулит ничего хорошего.

— У меня болит рука, — наконец, жалуется Фицджеральд.

— Если ты пытаешься получить пиво из жалости, то тебе чертовски не повезло, — говорит Майк и не понимает, почему Фицджеральд улыбается. Пацан наполовину состоит из предсказуемого поведения подростка и наполовину из какой-то херни, которую довольно сложно идентифицировать. Это почему-то беспокоит.

***

Майк на самом деле не понимал, чего ожидать от Фицджеральда — с чего он вообще должен чего-то ожидать — но точно не то, что пацан станет его персональным гребаным бесплатным приложением. Везде и всюду: во время предматчевой речи упирается коленом, в самолете оказывается по соседству, за ужином суетится и постоянно ерзает на стуле рядом с… конечно же с Майком. Роджерс на мгновение бросает на него растерянный взгляд, а потом просто качает головой. Майк готов поспорить, что тот уже в курсе, что конкретно происходит в долбанном мозгу Фицджеральда. Пацан весь полет от Далласа до Нашвилла что-то бормочет ему на ухо, по-видимому, тот сон в полете от Альберты до Далласа оказался исключением. Где бы ни находился Майк, Фицджеральд находит себе место рядом, а Майк только закатывает глаза и позволяет ему.

Непонятно, почему парень привязался к нему. Это не какая-то чушь из серии «жалкий я, никто меня не любит» — Майк не самый популярный парень в команде, да и никогда не стремился им быть. Ему тридцать против восемнадцати Фицджеральда. Грубая сила и мастерство, да и терпение к пустой болтовне за последние пять лет упало почти до нуля.

Майк не так хорошо относится к Фицджеральду, как большинство членов команды. Не обожает его, как некоторые ветераны, будто это их гиперактивный младший брат или — в случае Роджерса — приемный сын. Не играет с ним в глупые шумные игры, как некоторые парни. Обычно Майк их избегает, чтобы не иметь дело со слишком громкой, слишком дерзкой херней, которая так свойственна молодости.

Майк не самый популярный парень, а Фицджеральд уже чертовски близок к завоеванию большей части команды. Странно, что ему, такому чертовски раздражающему, все покоряются. Опять же, то, что Майк внезапно приобрел постоянную тень, совершенно необъяснимо.

У Майка есть свои теории. Скорее всего, Лиам оглядел помещение в поисках наименее дружелюбного человека и решил, что вот эта задача кажется потруднее остальных и сосредоточил на нем все свое обаяние. И его было не мало — обаяния — хотя, когда новичок не старался, то эффект, как минимум, удваивался. Играет с большими мальчиками и пытается не отставать, скрывая с помощью бравады неуверенность, как каждый мальчишка в его возрасте. Майк занимался подобной херней больше десяти лет назад, и этот феномен никогда не менялся и, вероятно, никогда не изменится. Майк считал, что Фицджеральду надоест таскаться за ним по пятам каждый день и он начнет тусоваться с парнями, готовыми развлекать его и развлекаться с ним.

Но проходят недели, и ничего не меняется. Майк начинает задаваться вопросом, а не стоит ли за таким поведением что-то еще: поклонение герою или какой-то ошибочный способ привлечь силовика на свою сторону.

Если это так, то нужно закрыть этот вопрос раз и навсегда, но как же забавно, как Фицджеральд тянется к нему, будто магнит. Это довольно мило, как возня с милым глупым щенком. Майк позволяет Фицджеральду болтать ему на ухо о том, что привлекло внимание, забавляясь энтузиазмом, который Лиам по поводу всего еще испытывает: пацан осматривает достопримечательности в каждом городе, в который они приезжают, говорит о том, как здорово летать частным самолетом, широко раскрывает глаза каждый раз, когда выходит на лед на разминку. Все, что связано с игрой, волнует его, и даже, черт возьми, однообразные обеды.

Он как надоедливый младший брат. Майк много раз слышал подобное описание от ветеранов, тех самых ветеранов, которые прячут Фицджеральда под свое крыло, будто тот нуждается в защите. У Майка есть собственный младший брат. Только Том ни хрена не похож на Лиама, особенно когда в гиперактивном порыве его язык двигается с космической скоростью, бормоча сущую ерунду, от которой Майк по большей части отключается. Надоедливый младший братец должен быть похож на старшего.

Но в отличие от Тома, Лиам еще и — Майк чертовски не любит это признавать — смазливый. Майк ненавидит смазливость новичка, и что тот знает свое очарование, и когда чего-то хочет, то включает улыбку во все тридцать два зуба и широко раскрывает щенячьи глаза. И более того, Майка бесит, что он вообще не думает о Фицджеральде, как о надоедливом младшем брате. Чем больше парень делает себя неотъемлемой частью Майка, тем больше Майк его хочет. Хочет этого неуклюжего юношу, который не может сдерживать свои порывы энтузиазма и дерзости. Особенно хочет, когда тот смущается, будто понимает, насколько может быть утомительным.

Дело в том, что пацан совсем не во вкусе Майка. Он предпочитает партнеров, которые не так невинны и наивны: крупных мужчин и далеких от хрупкости женщин. Только вот культ поклонения Фицджеральда располагает к себе, и так трудно избавиться от желания вытряхнуть часть этой невинности. Майк понимает, что он ужасен, потому что все, что хочет сделать, это уложить Лиама на кровать и заставить его, твою мать, кричать.

Майк никогда не утверждал, что он хороший человек — черт, он даже не стал бы утверждать, что порядочный — но именно полет домой после долгого путешествия заставляет его чувствовать себя хреново.

Фицджеральд, как обычно, усаживается рядом с Майком. Он, как всегда, болтает без умолку, поэтому нет ни малейшей надежды, что получится игнорировать пацана. Приходится на этот раз оставить книгу в сумке. Майк на самом деле не обращает внимания на то, что говорит Фицджеральд, просто слушает поток сознания — что-то о прежней команде юниоров — и наблюдает. Наблюдает, как двигаются руки, как выразительно льются слова, когда рот парня открывается.

Майк ловит себя на том, что замечает три веснушки на горле, что логотип «Ойлерз» на футболке, слишком туго обтягивающей грудь (Лиам будто набрал мышечную массу с тех пор, как получил форму), маленькую красную царапину на подбородке. Наверное, порезался, когда брился. Майк искренне удивляется, что этому пацану нужно бриться.

У Фицджеральда на бедре кровоподтек, серьезный и уродливый. Он жаловался на него всем, кто готов был слушать, а когда слишком увлекался, то вел себя странно: ударял по подлокотнику, делал резкий болезненный вдох и внезапно замолкал. И в такой момент Майку хочется положить пальцы на этот синяк и давить до тех пор, пока Фицджеральд не сможет более молчать и снова станет громким.

Так что да, долбанный Майк не очень хороший человек.

— Ты в порядке? — наконец, спрашивает Майк.

— Все хорошо, — реагирует Фицджеральд, и его улыбка похожа на гребаное солнце.

***

Майк не понимает, обладает ли Фицджеральд экстрасенсорными способностями или просто становится глупее от наглости, потому что как раз в тот момент, когда Майк понимает, что хочет отдохнуть от пацана, тот начинает с ним флиртовать. Поначалу получается игнорировать — так же легко, как в самом начале появления Фицджеральда, когда новичок вцепился в него, пока не начал следовать за ним повсюду, за что команда начала называть его «утенком Майка».

Черт побери, если это не новое наступление Фицджеральда. Пацан садится все ближе и ближе, и, если продолжится в том же духе, команда переименует его «ручную собачонку Майка». Большую часть времени они кучка невнимательных идиотов. Но тот факт, что Фицджеральд постоянно вторгается в личное пространство Майка, будет замечен. Нужно честно прекратить это, отвести Лиама в сторону и сказать, чтобы перестал садиться так близко; что Майку нравится личное пространство, и он хочет, чтобы его не нарушали.

Он не знает, почему просто не может потребовать отвалить нахрен. Хотелось бы думать, что это потому, что Фицджеральд безвреден, но уверен, что это даже близко не причина.

Первый признак опасности — это крутящийся вокруг Майка Фицджеральд, хотя может быть это преувеличение. Соприкосновение коленей, касание рук, ничего особенного (вероятно, просто размытое ощущение личного пространства), так Фицджеральд сидит со всеми остальными. Ничего особенного, только Майк ему позволяет. Вот в чем, черт возьми, проблема.

Но потом, через некоторое время после того, как Майк замечает некую близость, Фицджеральд начинает разговаривать с ним с осоловевшим взглядом на лице, сладко-тягуче вместо перевозбужденного темпа, в котором обычно преуспевает. Через пару дней Майк ловит себя на том, что смутно беспокоится, что Фицджеральд попросту изматывает себя. Жесткий график, раскованные игры. Когда добираешься до профессионального уровня, проходишь через экстремальную адаптацию.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает Майк, когда парень кажется особенно поникшим.

— Прекрасно, а что?

— Не знаю, — отвечает Майк, — ты заболел или типа того?

— Нет, — говорит Фицджеральд, сильно хмурясь и опять погружается в подростковое угрюмое настроении, оставляя Майка в замешательстве до конца долбанного дня, пока он не соберет все воедино.

Майк не дурак, и Фицджеральд не лиса: он пытался строить глазки полного желания взглядом. У Лиама явно есть какой-то нелепый план соблазнения, и он использует его на Майке. И черт, честно говоря, непонятно почему этот сопляк тренируется искусству неуклюжего соблазнения именно на нем.

Из всех людей, с которыми можно флиртовать в «Ойлерз», Майк наихудший выбор. Черт, даже женатые парни, вероятно, были бы лучшей ставкой. Майк иногда трахает парней, но не рассказывает об этом на каждом углу, да и его внешний вид должен был сразу отпугнуть Фицджеральда. Он на двадцать сантиметров выше и, наверное, на добрых тридцать килограммов тяжелее. Майк зарабатывает на жизнь тем, что выбивает из людей дух. И вот перед нами — Лиам Фицджеральд, флиртующий с ним, будто это хорошая идея.

Майк не знает, что это значит для Фицджеральда, и сомневается, что что-то настоящее. Вероятно, он просто давит на очередной предел, видя, как много ему может сойти с рук и скучая по очередной пересеченной последней черте. Черт возьми, насколько знает Майк, новички заключили пари на то, как далеко Фицджеральд сможет пройти, прежде чем получит от Майка. В любом случае пусть старается, Майк не поддается на приманку. Он стоически переносит топорные пасы, делает вид, что даже не замечает, забавляясь тем, как это выводит настойчивого соблазнителя из себя, заставляя удвоить усилия. Непонятно, догадывается ли пацан, что Майк разгадал его игру и все его попытки настолько слабы и нелепы, что Майку кажется, новичок вычитал их из журнала «Космо», а то и еще лучше — получил пару советов соблазнения от какой-нибудь девственницы или что-то в этом роде. Черт возьми, да пацан запросто и сам может быть девственником. Майк — ужасный человек.

Майк — ужасный человек, потому что для него все это не имеет никакого значения: ни потенциальная девственность, ни возраст, ничего. Потому что, какими бы неумелыми не были попытки Фицджеральда, они милы. Он милый.

У Фицджеральда по-прежнему невинный взгляд оленьих глаз, но Майк видел его на льду, видел, на что тот способен, и знает, что в глубине парень такой же жесткий, как и все остальные. У него большие голубые глаза, волосы, постоянно падающие на лицо, и впечатляющая задница. Майк хочет его так сильно, что у него болят зубы, но малой понятия не имеет, с чем играет, поэтому нужно держать свои чертовы руки при себе.

Дело в том, что пока Фицджеральд исполняет свое псевдо-соблазнение, Майк помещает его в коробку с надписью «нет, никогда», и на этом все. И представляет ситуации, как было бы, если Фицджеральд просто оставил его в покое.

Глава 2

Майк портит все к черту в тот вечер, когда «Ойлерз» выигрывают на домашней арене.

Вброс принес Фицджеральду шайбу и голевую передачу, а Майку — его первый гол в сезоне, что поспособствовало довольно хорошему настроению. Черт возьми, это поспособствовало хорошему настроению всей команды, потому что затем последовал разгром соперников с разницей в восемь безответных шайб.

Такая победа требует особого рода командного праздника. Обычно по мере того, как сезон продвигается вперед и ледяные заморозки Альберты проникают в кости, такие посиделки становятся все менее частыми. В тот вечер большая часть команды заполняет столы в их любимом баре, и когда Фицджеральд протискивается в кабинку, прижавшись к Майку от колена до бедра, тот просто улыбается ему, переполняемый радость от забитого гола.

Они заказывают пару кувшинов, и Роджерс критично оглядывает Фицджеральда, когда тот наливает себе пинту.

— Ему восемнадцать, Родж, — напоминает Майк. — Он совершеннолетний.

Роджерс закатывает глаза, но не настаивает, а Лиам лучезарно улыбается Майку, словно тот только что защитил его честь. Майку не следовало ничего говорить. Ему не нужно больше напоминаний о совершеннолетии Лиама, хотя тот только-только достиг этого этапа.

Прижимающегося Фицджеральда поначалу легко игнорировать. Майк обсуждает игру с Роджерсом (вот кто тут на самом деле взрослый и по-настоящему совершеннолетний) в то время, как пацан болтает с остальными первогодками.

И именно он, естественно, в итоге нарушает этот относительный покой. Когда тянется одной рукой поверх стола за кувшином, а под столом другая рука, вроде для опоры, приземляется на бедро Майка. Майк стискивает зубы, внезапно осознав, как близко они сидят и ощутив тепло тела.

Закончив наполнять стакан, Фицджеральд так и не убирает руку, и через минуту Майк демонстративно делает это за него, а после наливает себе пива. Если придется иметь дело с этим паршивцем, нужно быть пьянее.

Он начал делать глоток, когда чужая рука поползла вверх по ноге. Еле откашлявшись, Майк впился взглядом в Фицджеральда и в ответ получил ангельский взмах ресницами. Пацан выглядел чертовски гордым собой.

Позже все новички, разумеется, кроме Фицджеральда, свалили играть в бильярд, Роджерс ушел на какую-то встречу руководства с капитаном и топ-менеджерами, и у Майка даже не осталось пути к отступлению — не на кого бросить приставучку, открыв для себя путь к побегу.

— Ты же знаешь, что делаешь, малыш? — хрипло спрашивает Майк.

Фицджеральд ухмыляется, в нем нет и намека на страх, что лишь иллюстрирует его молодой возраст, когда ты ни хрена не знаешь, а думаешь, что знаешь до хрена, а еще слишком невинен, чтобы заняться кое-чем с таким как Майк.

Майк проверяет, не обращают ли на них внимание, затем берет Лиама за подбородок и резко поднимает голову, чтобы тот посмотрел в глаза. Пацан сглатывает, и Майк видит в его глазах первую тень сомнения.

— О чем, черт возьми, ты думаешь? Считаешь со мной ты в безопасности только потому, что мы в одной команде?

Фицджеральд, наконец, дергается из захвата, потирая подбородок — возможно, Майк переусердствовал, но, по крайней мере, кажется, что сообщение дошло. Но потом у пацана появляется строптивое и упрямое выражение на лице, и у Майка возникает неприятное чувство, что любой урок, который получает пацан, стекает с него, как с гуся вода.

— Если не хочешь, так и скажи, — угрюмо отвечает мальчишка.

И чертовски здорово, это было сказано вслух. Ему охренеть как повезло, что Майк не из тех, кто распространяется о таком в раздевалке или даже в гребаной лиге. Что, черт возьми, заставляет этого парня думать, что такое поведение может сойти ему с рук даже с товарищем по команде? Особенно со своим старшим товарищем по команде.

— Я этого не говорил, — вздыхает Майк, и его глаза встречаются с глазами Фицджеральда, немного расширенными, будто он этого не ожидал. И конечно же не ожидал: он вел себя как идиот-подросток и играл в цыпленка со своим силовиком, как будто это был безопасный или разумный способ провести свободную ночь.

Майк спокойно оглядывается. Он ждет нервного смеха, извинения в конце концов, и что пацан удалится в поисках менее опасного занятия, например игры в хоккей.

Фицджеральд ничего подобного не предпринимает. Единственный признак нервозности — то, как пацан облизывает губы, на что Майк не может не обращать внимания. Он всегда их облизывает. Они потрескались от холода, но все еще розовые, а теперь блестят от слюны.

— Да? — спрашивает Лиам скорее на выдохе, чем на самом деле задает вопрос.

Майк пожимает плечами. Он не может не думать о том, как будет выглядеть Фицджеральд, распростертый на его простынях — мелкая плотная сила против грубой силы Майка. То, как эти розовые губы будут выглядеть на члене Майка.

— Хочешь убраться отсюда? — спрашивает Фицджеральд спокойно, как будто отрабатывал эту фразу, глядя на себя в зеркало и пытаясь выглядеть слегка скучающим.

Это не срабатывает, несмотря на тон, потому что пацан практически вибрирует под своей кожей.

Майк должен ответить «нет». Должен отправить его дурачиться с мальчиками своего возраста и размера. Посоветовать бросить всю эту херню к чертовой матери и найти кого-нибудь, кто не играет в хоккей, кого не волнует, что Фицджеральд играет, как и любой другой «закрытый в шкафу» гей в лиге. Но пацан сверкает своими большими синими глазами. Его руки дрожат, и Майк замечает. Майк не святой. Он даже не особо хороший человек.

— Иди вперед, — наконец, говорит. — Я оплачу счет.

Фицджеральд отрывисто кивает и вылезает из кабинки, даже не потрудившись попрощаться с оставшимися. Майк закатывает глаза, допивает свой бокал в несколько глотков, пиво Фицджеральда — еще в несколько — затем идет расплачиваться за обоих. Он прощается с командой и получает пару фраз по поводу совместимости его возраста и ночной жизни.

Лиам ждет снаружи, слегка дрожа в слишком тонкой для канадской зимы куртке.

— Почему ты так долго? — спрашивает он, в голосе звучит раздражение на все восемнадцать, что ему есть, лет.

— Светские манеры, — отвечает Майк, не обращая внимания на растерянный взгляд. — Ты все еще живешь у Роджерса?

Фицджеральд кивает.

— Дай ему знать, что ты сегодня не ночуешь дома, а то он будет волноваться, — говорит Майк и видит, как до парня, наконец, доходит, что это не закончится, пока он сам не положит конец.

Майк не знает, что бы он предпочел: Фицджеральда, глупого, дерзкого, молодого, идущего к нему домой, или Фицджеральда умного и вернувшегося в бар. Где согреется, прижмется к Роджерсу, который позаботится о нем, позаботится, чтобы он не натворил глупостей, вроде попытки нелепого соблазнения мужчины, практически вдвое старше и вдвое крупнее.

— Ему все равно, — наконец, произносит Фицджеральд.

— Отправь ему сообщение, — настаивает Майк, и это не просьба.

Пока Майк ловит проезжающее такси, Лиам достает телефон и забирается внутрь, а Майк называет таксисту свой адрес. Парнишка садится на некотором расстоянии, а не рядом с Майком, как раньше. Если Фицджеральд передумал и ждет, что Майк просто приготовит ему стакан теплого молока и прочитает сказку на ночь, прежде чем уложить на диван, то его ждет разочарование.

Пока Майк расплачивается, Фицджеральд вылезает, потирая руки.

— Тебе нужна куртка потеплее, — говорит Майк, и Лиам закатывает глаза.

— Я канадец, — отвечает он.

— Ну, а я нет, — мягко возражает Майк, — но уверен, что Миннесота не уступает Альберте. Тебе нужна куртка теплей.

— Ты не мой… — начинает Фицджеральд, но тут же замолкает.

— Твой кто? — спрашивает Майк. — Твой отец? Так вот что это такое? Захотелось папочку?

Он отворачивается отпереть дверь, поэтому не видит лица упрямца, когда тот выплевывает: «Пошел ты».

Майк позволяет двери распахнуться, но не двигается внутрь, держась спиной к Лиаму.

— Давай я вызову тебе такси. А на будущее играй с милыми канадскими мальчиками своего размера.

— Пошел ты, — повторяет Фицджеральд, хватая его за плечо, и Майк позволяет повернуть себя, полагая, что так позволит Лиаму думать, что готов получить удар, если это поможет пацану почувствовать себя лучше.

Фицджеральд не бьет его, хотя и жестко хватает за куртку. Встает на цыпочки, рассчитывая на поцелуй, и Майк наклоняется навстречу, преодолевая оставшиеся сантиметры. Губы Фицджеральда чувствуются так же, как и выглядят — потрескавшимися. Он целует неумело, слишком много языка — больше энтузиазма, чем умения, и, Господи, они все еще не попали в дом.

Майк отстраняется. Лиам выглядит немного опьяневшим, когда его втягивают внутрь и закрывают дверь.

— Последний шанс, — предупреждает Майк. — Если хочешь прекратить, то заканчивай сейчас же, малыш.

— Я не… — задыхаясь, отвечает Фицджеральд. — Я не хочу.

— Ты делал это раньше?

— Да, — отвечает Лиам, и на его лице снова появляется раздражение.

Майк наклоняется, прижимается губами к острому выступу челюсти Фицджеральда. Его ухо розовеет, потому что парень не может не покраснеть, если пойман с поличным.

— Не лги мне, — говорит Майк, прижимаясь языком к уху, а юный «соблазнитель» дрожит, крепко сжимая руку Майка сзади.

— Нет, — наконец, выговаривает Фицджеральд, а затем снова возвращается к своей браваде: — И держу пари, тебе это нравится, не так ли?

— Вообще-то я предпочитаю заниматься сексом с тем, кто знает, что делает, — отвечает Майк, отводит взгляд от вспышки боли на лице Фицджеральда, снимает и вешает куртку.

— А ты это делал? С парнями?

— Да, Лиам, я делал «это» с парнями, — говорит Майк, — ты выбрал меня для своей маленькой влюбленности, так как думал, что я буду безопасным вариантом, потому что никогда не делал «это» с парнями? Ведь так?

— К черту все, — сплевывает пацан, поворачивается к двери, и Майк ловит его за рукав, легко останавливая.

Фицджеральд смотрит на него с вызовом, но его губы дрожат. Он выглядит так, будто не может решить, надо бояться, обижаться или злиться, поэтому применяет все сразу.

— Господи, да ты просто ребенок, — выдыхает Майк и отпускает.

— Я не ребенок, — протестует Лиам, и когда Майк не смотрит на него, повторяет громче: — Я не ребенок. — Протягивает руку к кофте Майка. — Ты хочешь трахнуть меня, так трахни.

— Ты понятия не имеешь, о чем просишь, — предупреждает Майк, но отказываться не собирается.

Он давал шанс для побега, давал дюжину шансов для побега, и Фицджеральд не воспользовался ни одним из них. Поэтому Майк перестал отговаривать этого ребенка от секса с ним, перестал саботировать себя, давая возможность чувствовать себя немного лучше и заткнуть свои моральные принципы на пару часов. Фицджеральд выглядит молодым, немного потерянным, все еще одетым в куртку и шапку, но смотрит с вызовом. Майк любит соревноваться, он не станет этого отрицать — они все такие — и, если Фицджеральд хочет, чтобы Майк вышиб из него чертов вызов, он это сделает.

— Почему бы тебе не показать мне, — говорит Фицджеральд… или прости господи, Лиам, если Майк хочет его заполучить. Майк не особо знал фамилии людей, которых трахал, так что слишком иронично называть парня только по фамилии.

Майк гостеприимный хозяин, так что он ему покажет. Он даст все, что попросит Лиам, а потом еще немного.

— Сними куртку, — предлагает Майк и слегка морщится, когда Лиам тут же бросает куртку на пол. — Хочешь выпить?

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — отвечает Лиам, смело произнося слова, которые ну совсем не останавливают Майка.

— Да, мы уже знаем это, — произносит Майк. — Я не об этом спрашивал. Хочешь выпить?

— Ладно, — говорит Лиам, снимая шапку и слегка теребя ее, растрепав волосы.

Майк берет им обоим по пиву, возвращается и видит, что Лиам наклонился, чтобы получше рассмотреть книги.

— Да, я читаю, — сухо сообщает Майк, и пацан, выпрямившись, чуть не ударяется головой о книжную полку. — Я еще не потерял все клетки мозга.

— Я не… — начинает Лиам.

— Успокойся, — говорит Майк, протягивая банку.

Лиам принимает с благодарностью, делая большой глоток, как будто пиво придает необходимую храбрость. Это не так, во всяком случае, не такое количество и не те полторы пинты, которые он выпил в баре. Но, если это заставляет пацана чувствовать себя смелее, кто такой Майк, чтобы убеждать в обратном?

— Я не собираюсь тебя трахать, — произносит Майк. У Лиама занят рот, так что вместо протеста получает свирепый взгляд. — Тебе кто-нибудь дрочил?

— Я девственник, а не новичок, — отвечает Лиам.

— Минет?

Лиам сглатывает, ничего не говоря.

— Хочешь? — спрашивает Майк, и Лиам отрывисто кивает. — Иди сюда.

Лиам не возражает, когда Майк забирает пиво у него из рук и ставит на книжную полку рядом со своим. Он вопросительно смотрит, словно ожидая, что его поставят на колени посреди гостиной. Майк не делает этого, хотя это так заманчиво, а просто обхватывает пальцами хрупкий затылок, наклоняется и ловит губы Лиама своими.

Лиам целует в ответ с сентиментальным энтузиазмом, пока Майк не успокаивает и не расслабляет скользкие от прикосновения губы, пока Лиам не улавливает подсказку и не следует его примеру. Когда Майк получает желаемое, он углубляет поцелуй, трахает рот парня как хочет трахнуть его самого. Как хотел бы трахнуть первогодку, но пока не готов зайти так далеко. Пока.

Он продолжает думать «в следующий раз», как будто этот вариант гарантирован. Лиаму восемнадцать, и у него такой же объем внимания, как у щенка. Сегодня вечером его прелестные губы обхватят член Майка, а потом, может быть, Лиам последует его совету и найдет хорошего канадского паренька, который разорвет его на части всеми остальными способами.

Майк оттягивает зубами нижнюю губу Лиама, затем отстраняется ровно настолько, чтобы укусить.

— Спальня? — спрашивает он. — На коленях там будет легче.

Черт возьми, но Майк не может позволить себе стоять коленями на полу. Три года назад ему сделали операцию на колене, да и малыш на сегодняшней игре поставил блок прострелу и получил удар в район бедра, который сейчас, когда спал адреналин схватки, должен чувствительно болеть.

Лиам снова облизывает губы, и Майк понимает, что это не нарочно, просто привычка, но все равно очень похоже на поддразнивание.

— Да, — наконец, произносит пацан.

Прозвучало немного хрипло, как будто Майк уже трахнул его в горло, и, боже, как же Майк хочет. Хочет, но не будет.

Лиам следует за ним в спальню, но задерживаясь в дверях, пока Майк возится с пуговицами рубашки.

— Хочешь, оставайся в одежде. — Майк снимет рубашку, складывает и кладет на комод. — Для меня не имеет значения, но, если ты останешься одетым, не смогу вернуть любезность.

Ну, он смог бы, только хочет наслаждаться видом, поэтому одежда будет лишней. Лиам прислушивается к совету, как любой восемнадцатилетний мальчишка, жаждущий минета, снимая рубашку и стягивая штаны до лодыжек еще до того, как Майк расстегивает ремень. Единственная причина, по которой Майк сдерживает смех, заключается в том, что через минуту рот парня окажется на нем, так что он может позволить себе немного воспитанности.

И еще он поражен, как боксеры Лиама натянуты словно палатка. И судя по темному влажному пятну, в том месте, где материал растянут сильнее всего, достаточно притронуться к парню, прежде чем тот кончит.

— Иди сюда, — говорит Майк, садясь на кровать, и хватает Лиама за запястье, когда тот собирается встать на колени прямо перед ним.

Он тянет, и Лиам послушно следует за ним, пока не оказывается верхом на коленях Майка. Его собственный член туго обтягивает ткань. Майк запускает руку в боксеры Лиама, обхватывает член, липкий и влажный, как будто тот находился в возбужденном состоянии в течение нескольких чертовых часов. Наверное, так и было с того момента, когда Лиам подсел за стол и положил руку на бедро Майка, скорее всего и сердце колотилось так сильно, что пацан не мог видеть ясно.

Майк был прав: больше и не понадобится, только рука вокруг члена, вероятно слишком грубая, смазанная только предэякулятом Лиама. Скользит по стволу жестко и быстро, почти зло. Лиам практически сворачивается калачиком, уткнувшись лицом в плечо Майка, издает такой звук, будто не может понять, это просто хорошо или слишком. Он кончает быстро, легко, снимая напряжение, чтобы потом не тереться о простыни как возбужденный переросток, когда его рот будет занят членом Майка.

Майк эгоистичен, и он хочет рот Лиама на себе. Заставить его сдерживаться и не ерзать бедрами, держать свои руки подальше от волос Майка, делать все, что ему скажут — это единственный вежливый способ, на которой способен Майк. И потом, чем больше секс напоминает борьбу, тем становится жарче.

Майк позволяет Лиаму, тяжело дышащему в его шею, собраться и сам вытирает руку о простыни. Другой рукой скользит по боксерам Лиама, борясь с самим собой. Может будет не так уж и плохо, если он действительно трахнет пацана? Услышать звуки, которые будет издавать Лиам, пока его вход будут разрабатывать два пальца, не говоря уже о яйцах и самой заднице. Эта задница — настоящее произведение искусства. Было бы глупостью не воспользоваться представившейся возможностью.

Но когда Лиам прижимается к твердой руке, Майк с сожалением отдергивает ее, потому что у него есть сдержанность и благородство, а также потому, что рот Лиама — довольно приличный утешительный приз, особенно когда пацан смотрит вот так, осоловевшими глазами — правильный взгляд для спальни, на этот раз — рот расслабленный, скользкий и сладкий.

— Ты со мной? — спрашивает Майк.

Лиам кивает, и Майк мягко подталкивает парня с колен, приподнимает свои бедра, стягивая трусы. Когда он привстает на кровати, глаза Лиама исследуют тело Майка, фиксируются на члене и перемещаются на лицо. Щеки становятся розовыми — розовее, темнее, чем румянец, который уже пылает.

— Иди сюда, — зовет Майк, и когда Лиам тянется за поцелуем, он отстраняется и потирает большим пальцем нижнюю губу Лиама.

Лиам тяжело сглатывает, адамово яблоко подпрыгивает, и Майк так мягко, как только может, подталкивает пацана вниз, пока тот не оказывается между его ног. Лиам смотрит таким растерянным взглядом, и Майк соображает, что должен дать что-то вроде инструкции.

— Нежно, без зубов. Не подавись.

Не то чтобы в определенных случаях он имел что-то против перечисленного, но этот раз точно не сегодня. Он не очень-то верит, что парень знает, что делать, учитывая выражение его лица. Лиам кивает с решительным видом, как будто собирается овладеть членом Майка, если даже в процессе, блядь, убьет его… Что в некотором роде лестно.

Лиам поначалу робок, но пара движений больше подходит для порно, чем для настоящего секса, эффектного и неудовлетворительного. Он успокаивается, когда Майк запускает руку ему в волосы, удерживает на одном месте, сам просовывая головку члена между губ. Лиам не борется с рукой; напротив, когда пальцы Майка сжимаются, закрывает глаза. Член проникает легко, всего на пару сантиметров, недостаточно глубоко, чтобы подавиться и недостаточно, чтобы наткнуться на зубы. Таким же темпом, как трахают задницу.

Лиам кладет руку Майку на бедро, и тот замирает, потому что не полный мудак, но Лиам неожиданно тянет его на себя.

— Черт, ты серьезно?

Лиам открывает глаза, выражение его лица довольно ясное: «дай мне это», и Майк чертовски уверен, что не будет с этим спорить.

Он толкается неглубоко, потому что кое-кто, давящийся его членом, в теории очень возбуждающий, да только имеет тенденцию довольно быстро сходить с рельсов. Майк контролирует Лиама, держа в кулаке за волосы. Лиам трется бедрами о простыни, наслаждаясь и получая удовольствие от того, что его трахают. Не единого шанса, что Майк позволит закончиться только этим. Он должным образом разложит пацана на своих простынях и будет пожирать его, пока тот не начнет умолять. Растянет его пальцами, членом, убедится, что эта задница примет так же сладко, как и рот. Майк смотрит, как ресницы Лиама касаются раскрасневшихся щек. Какой симпатичный членосос.

Никакой техники, только влажный жар рта, волосы безнадежно запутались в грубой хватке Майка, но это нормально. Все просто отлично. Майк наблюдает, как головка его члена скользит по губам Лиама; случайное прикосновение зубов, и Майк немного наказывает, жестче впиваясь в волосы Лиама.

— Лиам, — предупреждает Майк, когда приближается к оргазму.

Но пацан просто снова смотрит на него с тем же «дай-мне-это» взглядом. Взглядом, к которому Майк может привыкнуть. Взглядом, к которому он хочет привыкнуть, которым хочет пользоваться. Он кончает парню в рот, и Лиам неэлегантно сглатывает, покашливая, затем отстраняется, вытирает рот и корчит рожу. Но Майк слишком доволен, чтобы смеяться над ним, просто жестом притягивает пацана к себе.

Он любит пробовать свой вкус на чужих губах, и Лиам целует в ответ медленно, легко. Практически одурманенный, как будто успокоился, как будто все, что ему нужно для собственного комфорта в собственной коже, чтобы кто-то трахнул его в рот. Он полулежит на Майке, слегка шевелится, прижимаясь бедрами к его животу. Он снова становится твердым, и Майк был бы польщен, если бы Лиаму не было восемнадцати.

Майк толкает его на спину, и Лиам падает, легко, уже оттраханный, послушно поднимая бедра, когда с него стягивают боксеры и принимают член в горячий рот, глубоко, без всяких церемоний.

Пацана легко довести до предела, не требуется никакой техники, только жесткий отсос. Бедра Лиама приподнимаются, как будто он ничего не может с собой поделать, а Майк принимает это, считая справедливым после того, как парень позволил трахнуть свое лицо.

Кроме того, ему нравится, как Лиам толкается между его губ, твердый, горячий и толстый, нравится, как напрягаются мышцы бедер, когда он двигается: бедра конькобежца, задница конькобежца, на которую Майк кладет руки, чтобы принять еще глубже. Он не новичок, как Лиам, и несмотря на то, что рот Майка наполнен до краев, он просто получает удовольствие от процесса, поэтому принимает Лиама глубоко, жестко. Он знает, что завтра его голос будет звучать хреново, хрипло, и пацан будет вспоминать об этом моменте каждый раз, когда будет слышать его.

Лиам хватает его за волосы, явно предупреждая, но Майк просто заглатывает глубже. Лиам на полпути к горлу, нос Майка касается волосков над членом. Он сглатывает и Лиам кончает. Кончает, дрожа под руками, как будто его разорвали на части. Стонет, бессловесно и резко. Пальцы крепче вцепляются в волосы Майка, грубо их сжимая. Майк продолжает сосать, пока Лиам не тянет его голову назад, и Майк напоследок скользит языком по головке члена, получая слабый толчок по губам. Лиам наблюдает за ним, прикрыв глаза.

— Черт, Майк, — выдыхает он хрипло.

Толкает бедра вперед, член трется о нижнюю губу Майка и дергается, когда тот поворачивает голову. Борода Майка трется о, без сомнения, сверхчувствительную кожу, но, похоже, Лиаму это нравится. Он издает еще один звук, хриплый и ошеломленный, и протягивает руку, чтобы потереть большим пальцем губы Майка, которые горчат от вкуса спермы.

Майк садится. Лиам изумленный, его волосы растрепаны, губы красные и влажные. Рот выглядит настолько оттраханным, что Майк не смог бы прямо сейчас отправить пацана домой к Роджерсу, даже если бы захотел, да и не уверен, что должен сделать это. Должен, знает, что должен, или придется расстилать диван — для Лиама (поскольку ночь на диване — это прямой путь к убийству спины Майка). И у него, честно говоря, не хватает духу вышвырнуть пацана из постели, пока он выглядит будто его ударили молотком по голове. Или получил первый минет. Или комбинация из того и другого.

Майк просто накрывает их обоих одеялом и лезет в штаны, оставленные на расстоянии вытянутой руки за телефоном, чтобы убедиться, что будильник включен. Лиам, похоже, воспринимает это как разрешение прижаться к спине Майка и утыкается носом между лопаток. Майк отпихивает его в ответ, потому что они, блядь, не обнимаются, а если и обнимаются, то Майк — не гребаная маленькая ложечка. Лиам это нежелание принимает достаточно миролюбиво, одаривая Майка широкой глупой улыбкой только что удовлетворенного человека.

— Из этого ничего серьезного не получится, — предупреждает Майк.

— Ладно, — тут же соглашается Лиам, но выглядит совершенно неубежденным.

Черт, Майк сам себе не верит. Он слишком стар для этой херни. Должно же быть правило, запрещающее трахать впечатлительных новичков просто на случай, если они припечатаются к тебе как утята.

— Просто ложись нахрен спать, — стонет Майк.

Лиам все же обнимает его за талию и утыкается носом в плечо, но Майк слишком устал, чтобы даже пошевелиться. А может, просто смирился.

Глава 3

Это происходит снова. Майк не понимает, какого хрена он вообще удивляется.

На следующее утро после впечатляющей ошибки Майка они просыпаются рано. Прежде чем отправиться домой, Лиам принимает душ. Он выходит свежим и чистым, болезненно по-мальчишески юным, и выглядит немного менее похожим на того, кто провел ночь позволяя трахать свое лицо, а затем настоял на чертовых обнимашках. Кто этот пацан?

Немного меньше — но все равно достаточно. Даже, честно говоря, чересчур. Майк — идиот, потому что кожа вокруг рта Лиама покраснела от поцелуев с ним бородатым. Остается лишь надеяться, что Роджерс не заметит или хотя бы сделает вид, что не замечает. Но это маловероятно, потому что вице-капитан вечно обо всех беспокоится, но что остается Майку кроме надежды? В противном случае придется, прихватив с собой Лиама, заползти обратно в кровать и прятаться до тех пор, пока пацан не станет сиять своей невинностью (которую почти потерял) и не перестанет быть занозой в гребаной заднице.

Заманчиво отказаться от предстоящего дня как от пустой траты времени, но Лиам выскакивает из дома Майка, полный сил, задора и огня. По пути умудряется поцеловать его в челюсть, пока тот отвлекается, и исчезает. Так что Майк не успевает сказать, что не целуется перед уходом, нет, ни хрена подобного. Плохой мальчик.

После того, как Лиам уходит, Майк пытается утопиться в душе, и когда это не удается, решает вести себя как взрослый и отправляется на тренировку.

К счастью, тренировка проходит без происшествий, если не считать каким взглядом Роджерс буравит Лиама, словно пытается разгадать какую-то загадку. Едва появляется возможность, Майк убирается оттуда, споря сам с собой, взять немного виски и попытаться утопиться еще раз — только теперь на дне бутылки — или пойти вечером и найти кого-то немного ближе к собственному возрасту и типу и трахнуть того, кто не будет нуждаться и не будет претендовать на ночь с обнимашками.

Конечно, все идеи идут прахом, когда Майк добирается до своего парковочного места и обнаруживает Лиама, сидящего на кузове его пикапа с мокрыми после душа волосами. Этому мелкому гребаному идиоту пора относиться к зиме в Альберте чуть-чуть серьезнее. Если он простудится, тренеру Маллигану достанется его хорошенькая головушка.

— Слезай с моего пикапа, — строго говорит Майк, и Лиам слезает, встав рядом. — Нет. Что бы ты ни думал, нет.

— Я сказал Роджу, что иду к тебе играть в видеоигры, — говорит Лиам, гордясь собой.

Майк пристально смотрит на него.

— Что он на это сказал? — спрашивает он.

Лиам хмурится.

— Засмеялся, — бормочет парень.

Ух, не просто так Роджерс нравится Майку.

— Я не буду с тобой играть в видеоигры, — говорит Майк.

— Знаю, — отвечает Лиам. — Но Родж уже уехал, так что можешь отвезти меня домой?

Гребаный паршивец думает, что он умнее других, помоги ему бог.

Майк отпирает дверцу машины.

— Ты хорошо зарабатываешь, желторотик, — говорит он. — Я уверен, что ты можешь позволить себе такси.

Лиам выпячивает нижнюю губу.

— Ты действительно дуешься на меня? — спрашивает Майк. Он. Он, блядь, обижается на него?! — Тебе что, пять?

Лиам еще сильнее надувается.

Вот почему не стоит спать с подростками. Это наказание за то, что Майк плохой человек.

Никогда больше.

***

Майк понятия не имеет, что делает Лиам в его доме, но, черт возьми, он снова здесь.

— Мы будем играть в видеоигры, — сообщает Майк.

— Хорошо, — соглашается Лиам совершенно неискренне, а затем, осмотрев консоль Майка, жалуется: — Все эти игры старые.

— Я и сам старый, — парирует Майк. — Придется тебе смириться.

Лиам с большой неохотой выбирает шутер от первого лица, а затем разочарованно оседает, когда Майк протягивает ему контроллер. Но Майк — человек чести. Обычно. Ладно, иногда. Если он сказал, что они играют в видеоигры, значит они играют в долбанные видеоигры.

Они уже проходят середину уровня, когда Лиам театрально зевает, и Майк краем глаза замечает движение.

— Если ты сейчас попытаешься обнять меня своей гребаной рукой, я ее сломаю, — предупреждает он, не отрывая взгляда от экрана.

С другого конца дивана доносится зловещая тишина.

Ну а Майку плевать. Да, плевать. Они поиграют в видеоигры, а потом он отвезет парня домой. Лиам ляжет спать пораньше, как хороший первогодка, и, возможно, Майк перестанет ненавидеть себя за то, что уступил великолепной заднице, ангельскому лицу и, мать его, обидчивости.

***

Они в долбанной спальне Майка, потому что Лиам — нераскаявшийся дразнилка, а Майк — плохой человек.

Сейчас он даже немного ненавидит себя.

Но этого чувства недостаточно, поэтому кожа вокруг рта Лиама вновь красная от его бороды. К тому времени, как Майк стягивает с себя рубашку, он видит, что эта краснота доползла до груди, как будто все, что нужно, это пару поцелуев.

Майк протягивает руку, чтобы расстегнуть свою рубашку, и Лиам быстро говорит: «Стоп!» Майк замирает, приподнимая бровь.

— Не снимай одежду, — говорит Лиам властно, а затем, уже почти застенчиво: — Не мог бы ты оставаться одетым?

Пока еще девственник, а уже становится извращенным маленьким хреном. Майк и не станет отрицать, что одобряет такое.

Он убирает руки от воротника рубашки и тянется к Лиаму, чтобы набросить на него петлю ремня. Щеки Лиама краснеют еще сильнее, теперь от смущения и волнения.

— Что, — спрашивает Майк, наклоняясь так, что его губы касаются уха Лиама, — хочешь отсосать мне, будучи абсолютно голым, а я при этом только вытащу свой член из штанов?

Лиам тяжело выдыхает, затем решительно качает головой.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — говорит он. Снова командный тон. — И хочу, чтобы ты сделал это в одежде.

Из комнаты словно выкачали воздух. К черту этого придурка, сердце Майка не может справиться с этой херней.

— Раздевайся, — коротко говорит он.

Лиам отстраняется, раздевается, стянув штаны вместе боксерами, и заползает на кровать на четвереньках. Интересно, знает ли Лиам, как он соблазнительно выглядит: широкие плечи, тонкая талия, прямая линия позвоночника, сладкий изгиб такой охренительной задницы. Скорее всего, знает. Он, вероятно, запланировал все именно так, и Майк не в силах отказаться. Прямо сейчас не может.

Минуя кровать, Майк направляется прямиком к тумбочке. Лиам хмурится, явно чувствуя, что его игнорируют, пока Майк не достает пару презервативов и флакон со смазкой, и вот тогда его дыхание становится каким-то судорожным. Майк больше не будет спрашивать, хочет ли Лиам этого. Он уверен, что, если что-то пойдет не так, малыш очень ясно даст понять, хочет или нет; он не из тех, кто страдает молча.

Майк садится позади на кровать и, не справившись с собой, пользуется моментом, чтобы восхититься Лиамом. Его тело — сплошные крепкие мускулы, за исключением остаточных следов детской одутловатости, крепких бедер конькобежца, задницы, в которую так хочется попасть. Он толкает Лиама, заставляя расставить бедра шире, пока тот не распластывается на кровати в непристойной позе.

Волосы парня свободно вьются, и от него пахнет льдом, раздевалкой и дурацким гелем для мытья тела, которое, по мнению всех парней, делает их неотразимыми для женщин. Майк притягивает Лиама за бедра, от чего у того перехватывает дыхание. Сначала Майк тянет его, а затем касается губами поясницы, мягкой нетронутой кожи.

— Лиам, — тихо произносит Майк.

— Да? — глухо отвечает Лиам. Вся самоуверенность покинула его, и он звучит, как есть: девственник, распростертый, обнаженный, окруженный со всех сторон телом Майка.

— Ты скажешь «стоп», и я остановлюсь, — говорит Майк.

Лиам напрягается под ним, готовясь возразить, но все несказанные слова превращаются просто в порыв воздуха, когда Майк наклоняется и проводит языком по его анусу.

Майк всегда любил вылизывать промежности и мужчин, и женщин, любил вытягивать из них реакцию и сладкую боль, которая обычно сопровождалась страстными жалобными просьбами пощады. Заставлять распадаться под его языком, под его пальцами. Лиам не исключение: он прекрасно реагирует, дыхание прерывистое, стон хриплый. Скорее всего, Лиам даже не осознает, какие издает звуки. Когда Майк отстраняется ровно настолько, чтобы скользнуть пальцами внутрь, Лиам издает протестующий звук, толкаясь бедрами.

Не заставляя себя ждать, Майк, прижимаясь губами к бедру Лиама, заталкивает в него палец. Лиам достаточно легко принимает, поэтому Майк сразу добавляет еще один. Он точно знает, что делать, и Лиам вознаграждает каждый момент удовольствия стонами. Когда же в него глубоко погружается уже три пальца и трутся о простату, он ругает Майка за медленный темп.

— Терпение, — ухмыляется Майк.

— Да пошел ты, старикан, — кипятится Лиам, — черт, да трахни ты уже меня.

— У тебя грязный чертовый рот, Фицджеральд, — возмущается Майк, и Лиам на самом деле рычит на него.

Так хочется сбавить темп, чтобы Лиам кончил, насаживаясь на его пальцы, под его ртом… но он эгоист, а Лиам, горячий и узкий, насаживается еще глубже. Нет ни одной частички Майка, которая не мечтала бы оказаться в Лиаме. Так хочется впиться в него зубами, и ощутить член зажатым в тисках этого молодого тела.

Майк достает пальцы, но Лиам толкает бедра назад и издает недовольный звук. И тогда Майк скользит вверх по его телу и целует в плечо.

— Хочешь на коленях? — спрашивает он, и Лиам, поколебавшись, качает головой. — Так легче, — предупреждает Майк, но Лиам извивается под ним и переворачивается на спину. Он раскраснелся, глаза остекленели. Майк даже не подумает отказываться, и когда будет погружаться в это тело, просто насладится видом пацана, кайфующим от удовольствия.

Лиам так возбужден, что его член выгибается и прижимается к животу, а на простынях остается мокрое пятно. Майк проводит большим пальцем по головке его члена, но Лиам практически спихивает его.

— Давай же… — начинает Лиам, и Майк знает окончание фразы.

Вслепую протягивает руку, цепляя пальцами упаковку презерватива. Срывает фольгу, стягивает джинсы с трусами ровно настолько, чтобы вытащить член, шепча благодарность за облегчение — наконец его член на свободе.

Натянув презерватив, смазывает себя. Лиам наблюдает за его манипуляциями, не сводя глаз с руки Майка, обхватывающей член, выглядывающий из джинсов. Получается очень непристойная картинка: Майк полностью одет, только член торчит из штанов, а под ним с раздвинутыми ногами обнаженный Лиам.

— Обхвати меня ногами.

Лиам делает, как сказано, обхватив Майка за талию лодыжками, его член влажно соприкасается с фланелевой рубашкой. Майк обвивает себя рукой, медленно толкается вперед, пока головка члена не упирается во вход Лиама. Он открывает рот, но Лиам обрывает его, то ли предвидя, то ли просто от нетерпения.

— Просто сделай это, — говорит, но Майк намерен игнорировать просьбу, не тогда, когда под ним Лиам, стройный, сильный и умоляющий.

Майк не спеша начинает трахать. Он не может иначе; тело Лиама обхватывает его член еще плотнее и жарче пальцев. И даже латекс презерватива не в состоянии притупить это ощущение. Лиам принимает его так же легко, как принял язык и пальцы, да, так же прекрасно. Он закрывает глаза, а рот открытый, красный, искусанный, влажный. Голова запрокинута назад, горло вытянуто в длинную линию, в которую так хочется вонзиться зубами. Лиам так чертовски красив под Майком, почти невыносимо красив.

Единственная причина, по которой Майк не поддается желанию укусить — Лиам вернется домой со следами на видном месте, а Роджерс будет волноваться, словно курица-наседка. Поэтому просто прижимается ртом к горлу Лиама, пробует чистую кожу, смесь соленого пота с горечью разрекламированной херни «Акс», скребет зубами, чувствуя скачущий пульс Лиама. Майк изо всех сил пытается не торопиться, не просто трахать, даже если Лиам это возьмет, даже если Лиаму это, блядь, чертовски понравится.

Вместо этого Майк медленно входит, пока не оказывается внутри по самые яйца, чувствуя горячее нутро вокруг члена. Ногти впиваются в бицепс Майка через рубашку. Тупая боль. Эта слабая боль успокаивает, и Майк заставляет себя сосредоточиться на ней, расслабиться. Глаза Лиама немного приоткрываются — просто щелочки — но там довольно впечатляющий взгляд, учитывая тот факт, что Майк над ним, вокруг него, в нем.

Лиам стучит пяткой по спине Майка. Майк не идиот и никогда не игнорирует такого рода разрешение, поэтому двигается, набирает медленный ровный темп, который с трудом выдерживает от подстрекающих слов и взглядов, и от того, как хорошо Лиам принимает толчки, и каждый выпад вызывает реакцию.

Майк хочет Лиама. Это безумие, так сильно и отчаянно хотеть его. Как можно уже быть в нем, трахать этого пацана, и все еще хотеть большего? Майк даже не совсем уверен, чего именно хочет. Хочет разобрать на части и собрать обратно. Хочет погубить пацана и боится, что может это сделать.

— Пожалуйста… пожалуйста…

Не понимая, о чем просит Лиам, Майк делает все возможное, чтобы дать ему это, сделать все правильно. Его бедра шлепают по изгибу задницы Лиама, ширинка штанов, вероятно, царапает кожу, но парнишка не жалуется, лишь толкается в ответ на движения Майка, ускоряя темп. Сильнее, пока не становится почти жестким. Лиам руками упирается в изголовье кровати, удерживая себя на простынях. А Майк хочет попробовать его на вкус везде, где только может: челюсть, шея, влажное тепло рта.

Единственное трение, которое получает Лиам — его член трется о рубашку Майка, и выражение его лица меняется от слабого, ошеломленного удовольствия до чего-то, граничащего с болью. Майк просовывает руку между их телами, обхватывает член Лиама. Грубый быстрый рывок. Ногти Лиама впиваться сильнее в мышцы. Майк, наконец, сдается притяжению этих губ и заставляет Лиама скулить ему в рот.

— Давай, — говорит Майк грубо, слишком далеко он зашел, чтобы суметь остановиться. — Лиам, давай.

Дыхание Лиама сбивается, раздается что-то похожее на рыдание, и он кончает, впиваясь зубами в нижнюю губу Майка, полосуя его запястье, манжет рубашки. Майк больше не может держаться. Бедра напрягаются, ритм сбивается.

Да… да…

Майк кончает, а Лиам тяжело дышит у его рта.

Майк остается в нем так долго, как только может, уткнувшись лицом в шею, вероятно, невыносимо тяжелый теперь, когда перестал опираться на руки и рухнул всем телом. Лиам не жалуется. Его ноги безвольно раскинулись на кровати, одна рука все еще цепляется за рукав рубашки, другую он поднимает к голове Майка и проводит по волосам. Майк едва не отмахивается, но это приятно, да и не особенно хочется двигаться. Он остается в Лиаме до тех пор, пока член не становится мягким, а затем отстраняется и избавляется от презерватива.

Лиам — в чертовом беспорядке, покрытый собственной спермой, скользкий от смазки и усеянный красными царапинами от бороды, следами того, что Майк был не в силах контролировать себя. На заднице красная отметина от джинсовой пуговицы, которая, должно быть, все время давила в одно и тоже место, но Лиам не произнес ни слова жалобы. Пацан выглядит хорошо и по-настоящему трахнутым, удовлетворенным и все еще порочным. Если бы восстановительный период Майка был чуть короче, он бы снова вошел в парня, трахнул бы его, только без презерватива, вылизал бы свою сперму из его входа, и усадил бы Лиама на свое лицо.

Но пока все это только беспорядочные мысли. Майк снова облажался, а Лиам выглядит уже сонным и довольным.

— Ты не останешься на ночь, — предупреждает Майк, перекатываясь на спину рядом с Лиамом.

— Угум, — сонно хмыкает Лиам.

— Нет, — говорит Майк. — Иди домой.

Лиам перекатывается на бок, обнимает Майка за талию и прижимается носом к его шее.

— Завтра игра, — напоминает ему Майк.

— М-м-м, — мурлычет Лиам, прижимаясь поцелуем к коже Майка.

— Фу, — ворчит Майк и кладет свою руку поверх обнимающей его руки Лиама.

Глава 4

Прошло несколько недель, и Майк перестал убеждать себя, что больше это не повторится, потому что каждый раз он превращается в хренового лжеца. Жалкое притворство. Каждое «нет», слетающее с губ Майка, выходит чисто напоказ. Лиам не ведется, и Майк его не винит: он бы сам себе не поверил. И точно так же, как Лиам сделал себя бесплатным приложением к Майку во время игровых или около игровых мероприятий, он постепенно стал таким же придатком Майка в его доме и в его постели. А Майк так и не определился, что чувствовать по этому поводу — честно говоря, он старательно избегал думать об этом.

Однако существовало одно «нет», в котором Майк был несгибаем, одно правило, на котором он твердо настаивал: в поездках секс под запретом. И объяснения тут ни к чему. Это очевидно — они окружены любопытными товарищами по команде. Кроме того, у Лиама есть сосед по номеру. Достаточно того, что с той самой первой ночи, когда Лиам не вернулся домой, Роджерс поглядывает с подозрением. Его глаза превращаются в щелочки каждый раз, когда Лиам не ночует у себя. Мальчишка вообще завел привычку после секса устраиваться на кровати Майка и отказывался уходить. Сворачивался вокруг любовника и использовал его как воинственно настроенную подушку. Майк даже не помнит, когда в последний раз Лиам оставался у Роджерса больше одной ночи подряд, хотя уверен, спроси Роджерса, и тот ответит.

«Не в поездках» не нуждается в разъяснении, черт возьми, и не то объяснение, что требуется озвучивать более одного раза, но по какой-то причине это не работает с Лиамом. Майк раздражается каждый раз, когда Лиам дуется на него. Каждый раз, когда он ходит в бары, в которые в силу возраста пацану вход воспрещен, Лиам перехватывает его по пути в номер. Он реально думает, что его пригласят. Ага, как же, ведь Майк прекрасно понимает, что в ту же секунду, как дверь закроется, этот паршивец набросится на него.

Лиам искренне удивлен упорством Майка в этом вопросе. Ведь в ту же секунду, как он начинает хлопать ресницами, а затем раздеваться, Майк сдается, как лох.

В отличие от Лиама, эта возня для Майка совсем не игра. Он слишком стар, устал и осторожен, чтобы находить удовольствие в этих прятках, чтобы играть в опасные игры со своей гребаной карьерой, своей жизнью. Лиаму же происходящее кажется соблазнительным и рисковым. Шанс быть пойманным со спущенными штанами, кажется, очень нравится мальчишке, да вот только Майк умудрился прожить годы в НХЛ, принимая тот факт, что его член неразборчив и не планирует что-либо менять.

Тем не менее, когда команда покидает Эдмонтон на неделю, а Лиам все это время находится в состоянии перманентной обиды, Майк почти сожалеет о своем собственном правиле. В самолете пацан крутится слишком близко, преследует его повсюду как тень, и каждый раз, когда Майк отмахивается от него, дуется. Под конец поездки Майк не знает, что хочет больше всего: задушить пацана или затрахать его прямо на полу. Из Ванкувера они возвращаются с проигрышем, сам Майк в плохом настроении, а Лиам практически вибрирует рядом с ним в самолете, скорее всего готовясь в аэропорту спрятаться в кузове пикапа Майка.

Майк доверяет Лиаму, полагая, что тот приложит усилия, чтобы сохранить все в тайне, и когда добирается до своего парковочного места, пацан стоит у пикапа, небрежно прислонившись к кабине и выпятив бедро. Он похож на жулика-барыгу.

— Отвали, — ворчит Майк, а Лиам бросает на него недоуменный взгляд. — Поезжай домой к Роджерсу, поужинайте вместе с будущей миссис Роджерс, а потом приходи. Договорились?

— Хорошо, — бормочет Лиам. — Только он уже уехал, можешь подвезти меня?

Ага, как же! Майк лично проходил мимо Роджерса и Джейкоби меньше минуты назад.

Он смотрит на Лиама сверху вниз, и тот едва заметно вздрагивает. То, как ловко пацан умеет врать впечатляет. Должно быть, хорошо практикуется в доме Роджерсов.

Майк указывает в том направлении, откуда пришел.

— Иди, сопляк, — говорит он, и Лиам идет.

Может быть, это прогресс.

В итоге Лиам замечательно и по-семейному ужинает с Роджерсом и его невестой и появляется на пороге после наступления темноты. Он дрожит в толстовке с капюшоном, и Майк решает, что сам купит ему чертов пуховик.

— Тащи свою задницу внутрь, пока не отморозил себе ничего, — говорит он, и Лиам следует за ним и через секунду прижимает хозяина к стене.

И Майк позволяет.

Губы Лиама на обнаженной коже Майка холодные, руки еще холоднее, однако, быстро отогреваются. Лиаму жарко, он горит. Опершись о стену для равновесия, медленно опускается на член Майка, бедра дрожат от усилий сдержать себя, волосы падают на глаза. Майк поддерживает его, обхватив руками за бедра, наблюдая, как Лиам трахает себя его членом, получая удовольствие. Так великолепно, эгоистично и прекрасно преследуя то, что заставляет чувствовать себя лучше.

***

Майк должен был догадаться. То, каким раздражающим Лиам был в последнюю поездку, на самом деле было хорошим поведением. И к своему абсолютному ужасу, до Майка начинает доходить, что Лиам, когда только пришел в «Ойлерз», реально вел себя очень хорошо и только со временем позволил проявиться своей истинной дерзости.

Их поездку в Калгари едва ли даже возможно назвать поездкой вообще⁵. Команда прилетает за день до утренней игры, потому что… Ну, Майк даже не знает.

Болтают что-то о сплочении команды, что-то об отдыхе перед игрой с «Флеймз»⁶. Руководство — чертовы садисты, потому что видит бог, все игроки предпочли бы спать в своих собственных кроватях.

Дело в том, что они остаются в Калгари на ночь, и Лиам использует свои сомнительные чары и еще более сомнительные уловки, чтобы выманить ключ-карту Майка. Он заглядывает в номер с озорным выражением лица в то время, как Майк заканчивает просмотр «Хоккейный вечер в Канаде»⁷ — один из способов расслабиться, поругивая «Ванкувер Кэнакс»⁸.

Ублюдки.

Он так и не заканчивает просмотр, потому что Лиам появляется как призрак боли Майка, блядь, точнее олицетворение ее, и приходится переключать свое внимание с «Ванкувера», который снова забросил шайбу в сетку «Виннипега»⁹ на гордящегося собой Лиама.

— Нет, — только и говорит Майк.

Лиам, как и следовало ожидать, не слушает.

— Бен слишком шумный, — жалуется он.

Бен Моррис такой же тихий, как Лиам громкий, поэтому Майк не верит, даже зная, что старший брат Морриса играет за «Флеймс».

Похоже, что в половине игр, которые они играют против «Калгари», Майк и Моррис-старший сбрасывают перчатки¹⁰, и, хотя Майк еще ни разу не проиграл, у Люка Морриса достаточно сноровки, чтобы отхватить себе кусочек Майка.

Скорее всего, Бена даже нет в номере — тусуется со своим братом или с родителями. И все же Лиам, даже глазом не моргнув, завалился рядом с Майком на кровать, как будто благодаря своей лжи получил моментальное разрешение.

— Я не шучу, Фицджеральд, — настаивает Майк, — убирайся.

— Хотя бы чуть-чуть? — выпрашивает Лиам.

— Нет, — решительно говорит Майк, вставая с кровати.

Лиам умоляюще смотрит на него.

— Я сейчас пойду в бар, чтобы выпить и спокойно посмотреть эту игру, — говорит Майк. — Если ты все еще будешь здесь, когда я вернусь… Клянусь богом, Фицджеральд. У меня всего одно долбанное правило.

Лиам садится, открывая рот, но у Майка не хватает терпения на все это и на парня особенно. Он надевает ботинки, удостоверяется, что не забыл бумажник и ключ-карту и спускается за пивом и второй половиной третьего периода. По возвращении он не находит в номере никаких признаков присутствия Лиама, и что пацан вообще был в номере, и это вполне его устраивает.

Они проигрывают «Флеймз», и по дороге домой находятся в отвратительном гребаном настроении. Угрюмое молчание окутывает всех игроков. Майк не исключение, и Лиам достаточно умен, чтобы на этот раз не давить на него, поэтому садится с Моррисом. Они делят между собой одни наушники, соприкасаются головами и коленями — прямо двухголовый монстр-новичок.

Вернувшись домой, Майк идет в спортзал, сбрасывает оставшуюся часть энергии, которую он, к сожалению, не отработал на лице старшего Морриса. Мышцы ноют, тело истощено, но после жареной курицы, салата, пива и долгого обжигающе-горячего душа он немного успокаивается.

Конечно, спокойствие рушится, когда раздается звонок в дверь. Он снова напрягается, сжимается, идет к двери и распахивает ее. Холодный воздух вызывает мурашки на влажной коже. Лиам выглядит усталым и маленьким, какой и есть на самом деле, а не таким большим, каким притворяется.

— Извини, — говорит он и замолкает, словно так не придумал, что сказать дальше, решив, что это сработает как пароль в квартиру Майка.

Но нет. У Майка еще осталось чувство собственного достоинства.

Майк чувствует себя таким же усталым, как и Лиам. Сезон забирает все силы. Проигрыш ударяет по всем. Да и невозможно раздражающий новичок начинает утомлять Майка.

— Увидимся завтра, Фицджеральд, — говорит Майк, и Лиам так заметно увядает, что его становится почти жалко.

В эту ночь Майк ложится спать один. Он вытягивается на матрасе, думая, что Роджерс должен быть счастлив — его новичок остался на ночь, так что все при выигрыше.

На следующий день после тренировки Лиам следует за ним, выглядя наказанным, поэтому Майк позволяет ему забраться в пикап.

Майк почти знает, что в голове у Роджерса. Тот думает, что Лиам использует товарища по команде как неудачный предлог, чтобы скрыть тайную подружку или что-то в этом роде. Это единственная причина, по которой Майк позволял Лиаму приходить к нему так часто, оставаться и разбрасывать свои конечности по всей кровати и по всему телу Майка. Как будто любое место, где Лиам кладет голову, внезапно становится его.

Майк готовит им поздний обед; подогревает несколько вчерашних куриных грудок и нарезает весенний салат. Лиам наблюдая за ним, потягивает пиво, на этот раз сидя за столом, как взрослый. Обычно он запрыгает на столешницу и болтает ногами, пока Майк не шлепает его первой же попавшей в руку кухонной утварью.

— Извини, — просит Лиам, когда они почти заканчивают есть. На этот раз он говорит искренне, но навряд ли действительно понимает, за что извиняется. Такой молодой и эгоцентричный, не может себе представить, что все, что доставляет удовольствие ему, может быть проблемой для других. Это не имеет значения. Никакое количество Майка, пытающегося объяснить некоторые мысли, не проходит через этот толстый череп.

В качестве наказания Майк заставляет Лиама мыть посуду и включает себе гольф. Хоть Лиам не жалуется, но делает обидчивое лицо и некоторое время страдает в тишине. Майк же едва может сдержать смех от того, как глаза Лиама стекленеют.

Лиаму удается продержаться почти целый час, прежде чем он начинает стрелять в Майка неубедительными очевидными взглядами. А тот делает вид, что не обращает внимания, но до тех пор, пока, кажется, Лиам вот-вот взорвется от разочарования. Наконец, когда у него самого заканчивается терпение, он позволяет Лиаму затащить его в спальню — гольф на самом деле не его конек.

Он растягивает лежащего под собой и практически трясущегося от нетерпения парня. Руки Лиама в его волосах, а член прижат к животу Майка.

Лиам стал твердым еще до того, как Майк прикоснулся к нему, вероятно, у него встал еще на диване, когда он ерзал, игнорируя телевизор, заранее предвкушая, когда же Майк сломается и возьмет его.

У Лиама может быть невинный взгляд лани, но грязный-прегрязный ум, и он всегда рад поделиться своими идеями. Майк быстро затыкает ему рот, но, прежде чем успевает (какая неожиданность!), Лиам выбалтывает свои предложения, такие изобретательные, что Майк и не предполагал. Он не раз задавался вопросом, сколько порно этот парень смотрит в день, потому что у него есть готовый список желаний, который охренительно креативен, иногда непрактичен, но всегда интересен.

Только сегодня Майк склонен к простоте: Лиам и так на волосок от смерти, так что его творческий порыв был потрачен впустую. Черт возьми, он, вероятно, мог бы кончить и так, просто истекая предэякулятом, быстро и неровно дыша, пытаясь потереться членом о живот Майка.

Это не совсем то, чего хотелось, поэтому Майк хватает Лиама за бедра и не обращает внимания на разочарованный стон, когда игнорирует его член. Но как только проникает в пацана языком, его радует легкий вдох.

Он вылизывает мальчишку до тех пор, пока тот не начинает умолять его трахнуть. Но Майк все еще немного зол на Лиама, поэтому игнорирует и продолжает лизать его задницу. Лиам в конце концов не выдерживает и начинает тереться промежностью о лицо Майка, сжимая его волосы в кулаках, удерживая на месте для собственного максимального удовольствия. Еще немного, и Майк рискует задохнуться — Лиам в особо сладкие моменты сжимает его голову бедрами, но такая смерть его вполне устраивает. Вздохи чередуются с всхлипываниями, пока Майк облизывает, чередуя с короткими жесткими ударами языка. Лиам уже близко, очень близко, одно нажатие на спусковой крючок — поцелуй в бедро — и он легко кончает.

Майк ждет минуту, и когда Лиам становится сонным и расслабленным, проникает в него пальцами и раскрывает дырочку. Слишком чувствительный Лиам издает икающие звуки, но с удовольствием принимает вторжение и сам насаживается на пальцы. Пацан медленно становится твердым снова, потому что он гребаный подросток. Майку и в правду нужно помнить об этом: Лиам гребаный подросток, он гребаный подросток.

Наконец, Майк входит в Лиама, и тот начинает подмахивать, умоляя, как шлюха. Член пацана полностью тверд, кожа перемазана в собственной сперме, бедра покраснели от следов щетины. Он словно произведение искусства, и Майк совсем не нежен, просто берет то, что хочет и как хочет. Лиам лишь подгоняет его. Сильнее, быстрее, пожалуйста.

***

Их встречи превращаются в обычную рутину. Майк тренируется. Майк играет. Раздает и принимает удары; толкает сам, толкают его. А еще на своих простынях разбирает Лиама на молекулы, прижимает свой рот к его рту, вытягивая все стоны и крики. Позволяет мальчишке перекладывать себя в кровати по своему усмотрению, как будто силовик самый сварливый плюшевый мишка, который когда-либо попадался ему.

Лиам все так же прыгает на нем, озабоченный несносный маленький паршивец, которым в принципе и является. Вдобавок к этому вертится пропеллером, когда они смотрят сериал или фильм и успокаивается лишь после того, как Майк физически удерживает его на месте. Он сидит на столешнице, пока Майк готовит и указывает, что ему делать, хотя, поразительно, если сам сумел бы приготовить что-нибудь, кроме тостов. Когда они находятся в Эдмонтоне, он выпивает все пиво Майка, ест все, что Майк ставит перед ним и использует Майка в качестве испытуемого в попытках искоренить свой рвотный рефлекс, эксперимент, в котором Майк был только рад принять участие как подопытный кролик.

Лишь в выездных играх Лиам оставляет Майка в покое, для свободного парения в одиночестве.

Он бросает неуклюжие попытки соблазнения, перестает прокрадываться в его номер, как помешанный на сексе сталкер, но все же садится рядом за завтраком с полузакрытыми спросонья глазами — все тот же пацан, который однажды заснул в душе, факт, о котором Майк был предупрежден глухим стуком и визгом. Пацан, который восторгается и стонет с набитым ртом яичницей, приготовленной Майком, как будто это особенное блюдо, а не простой омлет.

В самолете домой Лиам засыпает на плече тайного любовника, длинные ресницы буквально касаются щек. Он выглядит таким юным и невинным. Майк же постоянно находится в страхе, что на лице пацана проступит определенное выражение, которое расскажет обо всем окружающим.

Размышляя, Майк с нарастающим ужасом осознает, что мальчишка обвел его вокруг пальца, а он даже не подозревал об этом. Лиам думает, что он умнее всех, как любой другой мальчишка, пытающийся вести игру по соблазнению, но Майк насквозь видит каждую подачу, каждое прикрытие. Но ни за что не признается в этом, потому что правда в том, что Майк хочет его настолько сильно, что все остальное теряет значение.

Лиаму восемнадцать. Майк помнит свои восемнадцать лет, каким он был активным, и как быстро эта активность исчезла. Он знает, что как только Лиам им насытиться, сразу же прыгнет в другое приключение, с таким же энтузиазмом, но уже без рвотного рефлекса. И это нормально. Майка устраивает, он все понимает. До вот только Лиам спит у него на плече на обратном пути из Питтсбурга, рот слегка приоткрыт, нижняя губа розовая и мягкая, всегда манящая, и он впервые понимает, что, когда мальчишка отправится в свое следующее приключение, Майк будет сожалеть о его уходе.

Глава 5

Майк смирился с тем, что отношения с Лиамом, чем бы они ни казались, не будут длиться вечно. И это нормально. И понятно почему.

Лиаму восемнадцать, он только расправляет свои маленькие крылышки новичка, а Майку тридцать, и он находится на противоположной стороне карьеры. Смотря правде в глаза, можно сказать: уход из большого спорта уже не за горами. Он довольно стар для той возни, которую они затеяли, но слишком глубоко увяз, чтобы с легкостью выбраться на свободу. И с этим он тоже смирился. Ну, за вычетом некоторых стенаний и скрежетом в бессилии зубов — в тот год, когда Майк стал первогодкой, Лиам только пошел в первый, мать его, класс.

Ему, конечно, не нравится, что то, что у них есть, временно, но это нормально. Да, боже мой! Просто не нравится, что не нравится сам этот факт. Почему вообще нужно возражать? Мальчишка — долбанная угроза его спокойной жизни. С ним месяц за год. И постоянный стресс в таком количестве, что даже хоккей уступает. Но, с другой стороны, Лиам — стресс и лекарство. Два в одном. Всякий раз, когда Майк доходит до точки и уже готов придушить Лиама (а может быть, и самого себя), вдруг находит облегчение, когда глубоко вонзается в мальчишку по самые яйца. Лиам удивительно гибкий. Вот где не ждали, а удача настигла.

Дело в том, что Лиам всегда готов, всегда подготовлен. Гребаный мастер-дзен, вплоть до того момента, когда дело доходит до реальности.

Это случается из-за того, что Лиам злится на Майка. Его гнев невозможно не заметить, так как представление пацана о тонкости игры и деликатности поведения в некоторых ситуациях равнозначно удару шайбы в лицо. А вот Майку по барабану эта злость, потому что он только что закончил драку с Моррисом, которому не понравилось разбитое лицо во время их последней встречи. И надо сказать, на этот раз Майка знатно потрепали.

Итог: наспех зашитый порез под глазом и некоторые проблемы с периферийным зрением. Хотя сотрясения мозга нет, врач команды кудахчет над Майком и после. А еще и Лиам злится, только хер знает на что. Так что, а не пошли бы они оба — сам пацан и его злость. Сегодняшний день исчерпал запасы терпения.

Он не принимает обезболивающие, потому что врач команды — гребаный садист — дал ему парочку противовоспалительных препаратов и бросил взгляд, который ясно говорил, что Майк может пойти на хер, а не за обезболивающими. Но это справедливо. Это все поверхностные повреждения, и даже Майк понимает, что пульсация в глазном яблоке не является симптомом чего-то серьезного. Тем не менее после игры он идет с командой в бар, потому что, если он не может справиться с болью с помощью лекарств, тогда пойдет добрым старым путем. Все притупляют боль выпивкой. Он не первый и не последний.

В ту же секунду, как все добираются до бара, Лиам срывается с места и уматывает общаться с другими новичками, все еще злясь на Майка за… что бы то ни было. Честно говоря, это своего рода облегчение, потому что Майк устал, очень устал, он испытывает боль и раздражен, что его опрокинули на задницу. Посидеть спокойно с пивом — это, наверное, первое хорошее событие, что с ним случилось за сегодня.

Первый бокал выпивается в относительном покое. В покое — это в компании старой гвардии, хором жалуясь на игру с «Калагри», что те в очередной раз обыграли их, а молодые и свободные, недавно избранные в основной состав, ищут свободных леди Эдмонтона — для них этот день не закончен тотальным поражением. Он допивает вторую кружку пива, затем, наконец, оглядывается, желая убедиться, что Лиам не вляпался в очередные неприятности, потому что тот подозрительно тих. Обычно его трескотню слышно с другого конца помещения, но Майку кажется, что он не слышал того ни разу.

Он легко находит взглядом Лиама, тот стоит, прислонившись к стойке бара, согнув ногу в позе сутенера, наверное, считая себя неотразимым. Майк подавляет смешок и решает не переубеждать его в обратном, но, очевидно, это мнение очень даже разделял парень, разговаривающий с Лиамом.

Прижимаясь к стойке, этот ублюдок непозволительно близко стоит к Лиаму. Он не больше ста восьмидесяти сантиметров, и, вероятно, немного худее Лиама, но довольно высок, поэтому пацан смотрит на него снизу, сверкая улыбкой. Эта улыбка просто неотразима, но Майк естественно, не будет говорить ему об этом — вот еще, будет он давать в руки такое оружие против себя самого.

Естественно, такое было ожидаемо. Майк был готов. Но одно дело знать, что в конце концов это произойдет, и совсем другое — наблюдать. То, как все тело Лиама, кажется, тянется к парню, то, как их руки почти пересекаются на стойке бара, то, как Лиам покусывает губу.

Половина состава растеклась по бару, Роджерс сидит слева от Майка. Если Лиам ведет себя как гребаный идиот, это не его дело. Только не его, пока Лиам не попытался втянуть его в свой идиотизм. Майку с трудом верилось, что мальчишка ведет себя так очевидно, так глупо.

Майк допивает свой напиток в несколько долгих глотков, не сводя глаз с Роджерса, чтобы понять, заметил ли он, что его сопляк пытается подцепить придурка — кажется, нет — и направляется в дальний конец бара. Там хоть не будет видно, как Лиам едва не раздвигает ноги в приглашении. Он заказывает крепкий алкоголь и следом, чтобы догнаться, пиво. Он не сводит глаз с бокала и не смотрит на Лиама, надеясь, что все остальные следуют его примеру.

Когда возвращается к столу, то не может удержаться, чтобы не оглянуться еще раз, и вот тут Лиам ловит его взгляд. И паршивец улыбается, медленно, широко и торжествующе, а потом… краснеет. Одно дело, если он хочет двигаться дальше — черт возьми, Майк бы сам ушел, если бы не был таким гребаным идиотом из-за пацана — но Лиам дерзкий и легкомысленный, а не злой. По крайней мере, обычно.

Парни за столом оставляют Майка в покое — его плохое настроение как результат командного проигрыша, подбитого лица, неудачной драки. Они больше не пытаться втянуть его в разговор, просто оставляют наедине с выпивкой, а когда он уходит, никто не спешит его останавливать. Дома Майк выпивает пару таблеток аспирина, чтобы унять пульсацию под глазом, потирает большим пальцем разбитые костяшки пальцев и вновь испытывает потребность в новой драке.

Он почти допивает пиво. Пытается, но не может убедить свое тело, что сон — вариант получше драки или секса, когда раздается стук в дверь. Уж кого он и ожидал увидеть на крыльце, но уж точно не Лиама, который выглядит решительно и твердо настроенным. Руки в карманах джинсов, подобающее для альбертовских зим пальто, которое Лиам приобрел после того, как Майк проел ему всю плешь, несмотря на холод перекинуто через плечо. Ну, черт возьми, разве так себя ведет разумный человек? Лиама Фицджеральда не интересует подобная хрень.

— Какого хрена тебе надо, Фицджеральд? — огрызается Майк и понимает, что гнев в нем не столько кипит, сколько горит, вспыхивая в ответ на присутствие Лиама.

— Ты ушел, — отвечает Лиам.

— Похоже, ты нашел себе достойное развлечение.

Лиам хмурится.

— Ты не должен был уходить.

Майк не понимает, пока не осознает, что ему приходится отвернуться, потому что он не уверен, что прямо сейчас может смотреть на Лиама. Его голова раскалывается, костяшки пальцев пульсируют, и прямо сейчас все, чего он хочет, это заставить Лиама чувствовать то же самое или даже хуже. Поэтому он должен закрыть дверь, успокоиться и поговорить с Лиамом как гребаный взрослый, но утром. В конце концов, он один из этих взрослых, и Лиам тоже, даже если только на словах.

— Ну и что, — говорит Майк, сосредоточившись на шкафе напротив, просто чтобы посмотреть куда угодно, только не на Лиама. — Что ты пытался сделать, Фицджеральд? Ты пытаешься задеть мои чувства, да? Пытаешься меня разозлить? Заставить ревновать? Черт возьми, в этом заключалась твоя блестящая идея?

— Майк, — рявкает Лиам, и Майк смотрит на него. Он выглядит взбешенным, что довольно чертовски очевидно.

— Иди домой, Фицджеральд, — говорит Майк и закрывает дверь.

Лиам успевает просунуть ногу, и Майку хочется сломать ее, но он останавливается.

— Ты действительно хочешь поговорить об этом прямо сейчас?

Лиам скрещивает руки на груди, а Майк поворачивается и уходит, чтобы взять себе еще пива, потому что сейчас оно ему, черт возьми, пригодится.

Лиам следует за ним, встает в проходе, как будто тем самым может помешать Майку уйти, если тот захочет. Майк прислоняется к стойке, откручивает крышку и делает глоток. Он молчит и не шевелиться, изо всех сил старается успокоиться и сдержаться.

— Ты не обращаешь на меня внимания, — говорит Лиам, раздраженно направляя слова в пол. Сопляк. Избалованный долбанный мальчишка.

— Я не обращаю на тебя внимания, — повторяет Майк, и Лиам поднимает глаза, сжав губы. — Если ты хочешь, чтобы кто-то упал к твоим охуительным ногам, иди и найди шлюшку из фан-клуба.

— Я не хочу… — начинает Лиам, потом вздыхает громко и театрально, как гребанный подросток, которым он и является. — Я хочу, чтобы ты обратил на меня внимание.

— Ты всегда рядом, блядь, — кричит Майк. — Я не могу от тебя избавиться. Чего еще ты хочешь от меня? Хочешь подержаться за руки, Фицджеральд? Тебе нужен гребаный бойфренд?

— А что в этом плохого? — кричит в ответ Лиам.

Майк роняет пиво на стойку, к счастью, бутылка не разбивается. Он берет Лиама за подбородок и смотрит ему прямо в глаза.

— Я не твой бойфренд, малыш, — медленно произносит он, так что Лиам не может притвориться, что не понимает его. — Я никогда не буду твоим бойфрендом. Если хочешь, найди какого-нибудь наивного идиота, который возьмется за тебя.

Лиам отворачивает лицо, и Майк отпускает его. Ждет. Хлопает входная дверь. Он берет пиво и зараз осушает. Борется с желанием швырнуть бутылку в чертову стену. Это к лучшему, что Лиам ушел.

***

На следующий день во время тренировки Лиам не смотрит Майку в глаза, и он говорит себе, что так проще. Легче позволить всему умереть на его собственных условиях, легче покончить с этим сейчас, прежде чем он повязнет еще глубже. Он и так уже слишком увяз.

Майк возвращается домой, допивает остатки пива, переключает каналы, ожидая стука в дверь, звонка. Лиам не может оставить все как есть. Никогда. Только вот… может быть, на этот раз Майк действительно достучался до его идиотской головы. Может быть, на этот раз сказал что-то, что вошло в дурацкую голову и не вышло.

Жаль только, что не это он имел в виду. Похоже, Лиам выбрал неподходящее время, чтобы начать слушать.

Когда команда вылетает в Виннипег на очередные игры, Лиам все еще его избегает. Он садится рядом с Моррисом и не отлипает от него даже после того, как все выходят из самолета. Роджерс бросает на Майка несколько растерянных взглядов, которые тот решительно игнорирует, но больше никто ничего не замечает. Можно поблагодарить за это, но нет.

Команда на отлично проводит игру. Во втором периоде Майк вступает в конфронтацию с Сидорчуком, неплохо ему надавав, но получает удар, который снова раскраивает щеку. Оставшееся игровое время он проводит в штрафной с прижатым к лицу полотенцем, тогда как Лиам выскакивает на лед, дает отличную голевую передачу на Джейкоби, который умудряется пробить шайбу между ног вратаря.

По окончании игры большинство ребят в эйфории, они рады и горды, что в этом сезоне наконец-то обыграли «Виннипегов». Лиам закончил игру с двумя очками¹¹. Этот первый победный гол превратил его в героя вечера. Бар «Манитоба» — одно из немногих мест, где Лиам может выпить, не нарушая закон, и Майк не хочет портить его празднование, поэтому возвращается в отель, включает какую-то бессмысленную комедию, принимает пару обезболивающих, которые ему удалось выпросить у доктора «Виннипегов».

Раздевшись до трусов, слегка отупленный болью, он ощупывает рассеченную кожу вокруг глаза и считает себя счастливым ублюдком.

Неожиданно в дверь стучат. Еще даже не полночь, и, хотя тренерский состав уже спит, но это рановато для возвращения парней.

В дверях стоит Лиам с красным лицом и скрещенными на груди руками.

— Сколько ты выпил? — спрашивает Майк. Господи, он ушел всего час назад.

— Нет, — говорит Лиам.

— Нет? — спрашивает Майк.

— Нет, — повторяет Лиам. — Нет, ты не должен этого делать.

Майк отступает, жестом приглашая войти. Хоть большинство парней находятся в баре, он точно не готов к разборкам нос к носу посреди коридора.

Лиам входит и начинает метаться. Майк садится на кровать и выключает телевизор.

— Ну?

— Я знаю, что ты делаешь, — начинает Лиам.

Майк понятия не имеет, что он делает. Черт, как же ему этого хотелось — понять.

— Это не сработает, — говорит Лиам. — Я тебе не позволю.

— Не позволишь мне что? — искренне растерявшись, спрашивает Майк.

Лиам разочарованно выдыхает воздух и встает перед Майком. Лицо красное, может из-за выпивки, а может и нет, волосы закучерявились, значит, он снова не высушил их как следует. Наверное, бегал по Виннипегу без пальто с мокрыми волосами. Пацан хочет помереть к чертям собачим. Майк хочет его так сильно, что это больно, но он всегда хочет пацана, так что с этой болью он научился жить.

Лиам протягивает руку, и Майк не вздрагивает, когда пальцы касаются пореза под глазом.

— Тебе больно?

Майк пожимает плечами.

— Майк, — говорит Лиам расстроенно, словно чего-то ждет. Майк не понимает, чего именно. Не знает, готов ли дать то, что Лиам хочет от него. Если вообще может.

— Какого хрена ты от меня хочешь, Лиам? — спрашивает Майк, надеясь, что прозвучало не жалобно. На самом деле он почти уверен, что нет.

Лиам молча наклоняется и целует, и Майк рефлекторно целует в ответ. Он так привык к ощущению губ пацана. Он облажался, он так сильно облажался, потому что чувствовал себя по-настоящему растерянным без этого ощущения. Пряди волос Лиама между его пальцами и колено Лиама между бедер.

Лиам толкает его, а Майк падает, потому что кровать — это то место, где он хочет быть.

Лиам отстраняется, и Майк шепчет его имя. Он не знает, что хочет сказать или что должен сказать. Но чертовски уверен, что это не одно и то же.

— Заткнись, — резко рычит Лиам.

Через голову снимает рубашку и снова прижимается губами ко рту Майка. Майк в ответ проходит руками по мышцам спины, запоминая их снова. Прошло четыре дня. Прошло уже четыре гребаных дня, и Майк практически тонет в Лиаме, в исходящем от него жаре, в изгибе мышц под кожей.

Они не должны этого делать. Это так чертовски очевидно: номера на выездных играх принадлежат товарищам по команде, и они не могут заниматься своей возней в этих номерах. Лиам смотрел ему в глаза с предательским выражением лица в течение половины недели, и ровно столько же Майк попеременно то пинал себя, то аплодировал. Все это чертовски глупо. То, как Лиам оседлал его бедра, то, почему он вообще здесь, то, как Майк позволил зайти всему этому так далеко, позволил пацану проникнуть себе под кожу, позволил стать чем-то обыденным и чем-то важным.

Они не должны были этого делать, но Майк, черт возьми, не произносит ни слова. Молчит, пока Лиам сражается со своим ремнем. Молчит, когда прижимается. Их члены соприкасаются и трутся друг о друга, пальцы впиваются в плечи. Майк не может удержаться и прижимает пацана ближе, еще ближе, так близко, насколько возможно. Затем сжимает ладонью оба стояка. Лиам в ответ жарко дышит в его щеку, а после зарывается лицом в шею и кончает, брызгая спермой на их животы. А затем, словно обвиняя, зубами впивается в кожу Майка.

Через некоторое время Майк вытирает их обоих своими трусами. Лиам сонный, насытившийся, и у него такое выражение лица, которое Майк не хочет понимать и которое терпеть не может. Он так и не решается встретиться взглядом с Лиамом.

Майк принимает душ, быстрый и обжигающе горячий, а по возвращении застает спящего Лиама. Пацан засыпает на его кровати, занимая больше места, чем физически возможно. Как и всегда. Он выглядит таким усталым. Выглядит таким молодым.

Майк не будит его. Сидит на краю кровати с обмотанным вокруг талии полотенцем, вода с волос капает на покрывало. Пробегает пальцами по волосам Лиама, и тот шевелится, слепо протягивает руку и дотрагивается до Майка.

Майк закрывает глаза. Дышит. Рано или поздно ему придется разбудить пацана и отправить в номер, который тот делит с Моррисом. И нужно объяснить, что именно он не может сделать, и что Лиам не позволит ему сделать. Как будто у мальчишки есть гребаное право голоса. Как и у каждого из них.

Майк проводит большим пальцем по изгибу щеки Лиама.

— Лиам, — тихо зовет он, а когда Лиам открывает глаза, Майк отворачивается.

Глава 6

Майк и не знал, чего ожидать после той ночи. Но точно не того, что мальчишка поведет себя так, будто ничего не произошло, и они не ссорились. Он вернулся к своему обычному состоянию, бодро преодолевая все личные границы Майка.

Эти границы, очевидно, включали в себя гребаный сон.

Очередной раз Майк просыпается злой.

— Вероятность, что однажды я прибью тебя все ближе и ближе, — бурчит он, не открывая глаз.

И это справедливое утверждение, учитывая, что кто-то — угадайте с одной попытки, кто именно — в настоящее время превращает удобный упругий матрас в долбанный батут.

— Просыпайся, — говорит Лиам, приземляясь слишком близко к Майку и ударяя его по ребрам, когда тот скрещивает ноги.

Майк точно прибьет его. И это не блеф.

— Проснись, — повторяет Лиам, толкая Майка в плечо.

На самом деле, толчок — это мягко сказано. Он тычет. Пихает в плечо, как будто нетерпеливый пятилетний ребенок в чертово рождественское утро.

— Ненавижу тебя, — стонет Майк, испытывая толику грусти, потому что ни один из них даже не притворился, что верит этому утверждению.

Приходится открывать глаза. На Лиаме боксеры и рубашка, в которой Майк был вчера, наполовину застегнутая и сползающая с плеча. Лиам не маленький, правда, по сравнению с большинством, но в рубашке Майка он тонет.

Раздражение пропадает. Исчезает так же быстро, как и появилось.

— Твой будильник зазвонит через пятнадцать минут, — сообщает Лиам.

— Тогда зачем ты меня будишь?

Это риторический вопрос. Понятно зачем, и Майк обеими руками за такое развитие событий. Господи, мальчишка, должно быть, поставил себе задачу пройтись по всему списку личных заскоков в сексе. Майк не жалуется. Он просто хочет избежать ранних утренних прыжков на батуте, то есть на его теле.

Лиам улыбается.

— Иди сюда, маленький засранец, — говорит Майк и тащит Лиама за его — твою мать, свою — рубашку.

— Доброе утро, — произносит Лиам, улыбаясь.

— Заткнись и сними это, — говорит Майк, дергая Лиама за боксеры. Рубашка может остаться.

И Майк рад, что она осталась. Есть что-то особо приятное в том, чтобы отсасывать тому, на ком твоя рубашка, которую ты надевал вчера, а утром ее подняли с пола в твоей спальне. Мышцы живота Лиама под рукой Майка подрагивают, ткань приятно касается костяшек пальцев. Он сосет медленно, легко, перекинув ногу мальчишки через плечо. Лиам же безуспешно пытается заглушить исходящие из его рта звуки, приложив ладонь к губам, как будто время стонать еще не пришло. Стонать никогда не рано — Майк будет жить и умрет в соответствии с этим кредо.

После оргазма Лиам приходит в блаженное состояние, и Майк седлает его. Мальчишка глаз не сводит, смотрит, слегка прикрыв веки, как дрочит его любовник. Он облизывает языком нижнюю губу, такую чертовски порочную, что Майк кончает. Сперма попадает на воротник рубашки и на горло Лиама, некоторые капли долетают до подбородка и мягких губ. Лиам лениво облизывается и спрашивает:

— У нас есть время принять душ?

— Я, блядь, на это надеюсь, — отвечает Майк. Кажется, что сперма попала и в волосы Лиама.

***

На тренировку они попадают вовремя. Звучит как достижение, но это не так. Лиам во вчерашней одежде, и он довольно громко и много болтает. Роджерс пытается бросить на Майка вопросительный взгляд, а тот так же старательно избегает взгляда Роджерса.

Позже он отводит Майка в сторону и расспрашивает о Лиаме. В какой-то момент он с очень серьезным видом задает вопрос, в курсе ли Майк, что новичок использует его как предлог, скрывая что-то от Роджерса. Что несет какую-то чушь про видеоигры с Майком, когда явно занимается чем-то другим. Майк отшучивается, заверяя, что ему ничего не известно о свиданиях пацана с видеоиграми и что он постарается приглядывать за ним, затем заканчивает так быстро, как только может. Привозить Лиама на тренировку во вчерашней одежде — не лучший способ продолжать разговор, и если Майк надеется, что Роджерс не заметил, как Лиам зашел за Майком через микросекунду (новичок точно никогда не встречался с дипломатией, деликатностью и премудростью), что ж, тогда он просто лжет себе, хотя и пытается избежать этого.

После легкой тренировки, приуроченной к завтрашнему игровому дню, Майк покупает продукты и тайком кладет в корзину полкило мороженного «Бен энд Джерриз». Позже пишет сообщение Лиаму, советуя засвидетельствовать свое почтение перед четой Роджерс, а то в следующий раз они вызовут представителей службы ювенальной юстиции ради спасения его жалкой задницы. Затем усаживается заедать свое отчаяние мороженым за просмотром шоу реставрации домов.

Это не самый прекрасный момент в его жизни, но, к сожалению, он даже не входит в десятку самых трогательных поступков, которые Майк сделал за последнее время. И все они связаны с Лиамом.

***

Естественно все самые прекрасные моменты Майка в последнее время связаны с Лиамом, но следует заметить, что у мальчишки прекрасный грязный ум, которым просто невозможно насытиться. Лиаму в этом деле нет равных, он то ли чудо, то ли долбанный гений. И в те моменты, когда Лиам прижимается всем телом к Майку и стреляет потоком грязных словечек ему в ухо, он ни о чем не жалеет. В остальное же время он крайне скептически относится к собственной жизни и своему выбору.

Однажды Майк достает из почтового ящика посылку, адресованную некоему Лиаму Фицджеральду, и заходит домой.

— Какого хрена? — спрашивает он, размахивая коробкой.

— Родж любопытный, — говорит Лиам. — Я не хотел его пугать.

— Господи, что в коробке?

— Не волнуйся, ты точно не будешь возражать.

Лиам выхватывает коробку из рук и направляется в спальню, как будто это его собственный гребаный дом. Он заказал из секс-магазина самую ванильную из ванильной херни. Это набор юного БДСМ-щика. Даже Роджерса не испугает. Повязка на глаза, пара наручников — не из дешевых, которые можно снять самому, но и не из мягкого материала. Лиам сбрендил, если думает, что Майк наденет их на него и позволит поранить запястья. Ну, если только Лиам будет лежать неподвижно, но этот сценарий из области фантастики.

— Я начал с малого, — оправдывается Лиам, когда Майк смеется. — Не хочу тебя пугать.

— Почему это меня должно напугать?

— Если я попрошу тебя надеть повязку, ты наденешь? — ласково спрашивает Лиам и, не дождавшись ответа, добавляет: — Не переживай, наденешь повязку на меня.

— Я надену на тебя? — переспрашивает Майк.

— Ага.

Майк не возражает против подобной идеи. Чисто символически он мог бы подразнить Лиама отказом, чтобы лишить того уверенности, что согласится на любой его дерзкий план, но не сегодня. Может быть, в следующий раз.

— Я хочу, чтобы ты был голый в моей кровати через две минуты, — говорит Майк, и Лиам исчезает в коридоре, прежде чем успевают прозвучать слова.

Сдерживая смех, Майк направляется на кухню и выпивает стакан воды. Через пять минут появляется на пороге спальни и, судя по взгляду Лиама, тот разделся в рекордное время.

— Я мог бы оголиться за три минуты, и ты бы не узнал, — говорит Лиам.

— Тебе, наверное, понадобилось секунд двадцать, — ответил Майк. Лиам хмурится еще сильнее. — Терпение — это добродетель.

— Не из моих, — парирует Лиам.

— Вполне правдиво, — фыркает Майк.

Лиам швыряет наручники, Майк ловит их и кладет на прикроватный столик.

— Повязка? — спрашивает он, и Лиам протягивает ему маску. — Наклони голову вперед.

Лиам наклоняется с закрытыми глазами, и Майк убирает волосы с лица, чтобы они не попали под ткань и надевает ее на глаза.

— Нормально? — спрашивает он.

— Да. Я ничего не вижу.

— Я не буду надевать на тебя наручники, — говорит Майк и, прежде чем Лиам успевает возразить, добавляет: — Ты ходишь с синяками, потому что не можешь усидеть на месте ни одной гребаной минуты. Так что случится, когда я надену на тебя наручники, а эти синяки не скрыть?

— Ладно, — отвечает Лиам. — Мы можем воспользоваться твоими галстуками или типа того?

— Мне нравятся мои галстуки, — возражает Майк.

Лиам хмурится.

— Но если я закажу что-нибудь с этого сайта, то доставка будет только через пять рабочих дней.

— Давай начистоту, — начинает Майк, прижимая большой палец к скривленным в гримасе губам Лиама, — если ты сдвинешься хоть на сантиметр, я остановлюсь, и единственный способ, которым ты сможешь получить оргазм — это твоя собственная рука.

Лиам резко вдыхает.

— Как думаешь, сможешь находиться без наручников и не двигаться? — спрашивает Майк, и Лиам кивает, прежде чем Майк успевает закончить вопрос. — Упс, уже облажался, — говорит Майк. — Руки за голову.

— Мне можн… — неуверенно спрашивает Лиам.

— Можешь двигаться, куда и когда я скажу, — инструктирует Майк.

— Ладно, — хрипло произносит Лиам, — честно говоря, кому нужны наручники?

В способность мальчишки оставаться неподвижным, несмотря на угрозу наказания, верилось с трудом, но Майк не будет возражать и с удовольствием понаблюдает за его попытками.

— Ты сможешь молчать? — спрашивает Майк.

— Наверное, нет, — криво усмехается Лиам, и Майк смеется.

— Ладно, в другой раз, — говорит Майк. Для такого потребуется вмешательство свыше. Сто процентов, Лиам будет шуметь даже с кляпом во рту.

Наконец, пацан с повязкой на глазах и по собственной воле неподвижный. Можно не торопиться и насладиться временем, которого так не хватает. Лиам всегда торопится, подталкивая Майка всякий раз, когда тот замедляется, пытаясь продлить удовольствие. Сейчас Майк игнорирует его, водит руками по всему телу Лиама, очарованный тем, как мышцы подрагивают от неожиданных касаний.

Лиам сейчас кажется гораздо более чувствительным, и это о многом говорит, учитывая, насколько он обычно восприимчив. Реагирует на каждое прикосновение, как будто от каждого участка его тела идет прямая линия к члену: рот Майка на шее Лиама; ноготь царапает затвердевший сосок. Губы покраснели и стали влажными после некоторого пристального внимания со стороны Майка.

Лиам быстро теряет дар речи, прекращает попытки заставить Майка перенести свое внимание туда, куда сильнее хочется. Майку нравится думать, что это потому, что Лиам хочет его везде так же сильно, как Майк хочет быть там. Он целует его рот, царапает зубами ключицу, выступ ребер. Лиам немного дергается, когда его кусают в бедро, не настолько сильно, чтобы оставить след, просто чтобы поднять чувствительность на уровень выше. Хотя, Лиаму уже достаточно, судя по тому, как сильно его член истекает предсеменем на живот и выглядит немного болезненно.

Наконец, Майк берет его в рот, и Лиам вздрагивает всем телом, и, если бы Майк не держал руку на бедре мальчишки, ему бы точно проткнули горло членом.

Он отстраняется, и ответом Лиама становится бессловесный скулеж.

— Полегче, — просит Майк. — Ты не двигаешься, помнишь?

— Тебе, блядь, легко говорить, — дрожащим голосом произносит Лиам. — Я, черт возьми, умираю.

— Ты драматизируешь.

— Майк…

Его имя как мольба, и пацана становится жалко. Можно еще поддразнить, но Лиам как натянутая пружина, и, если потянуть еще немного, он просто разрыдается.

Майк пытается заткнуть свою уродливую часть, которая хочет именно этого. Он игнорирует руку, которая слепо приземляется на его волосы и крепко сжимает — останавливаться прямо сейчас, даже если Лиам нарушил правила, кажется слишком жестоким. Даже для Майка.

После оргазма Лиам почти в отключке. Молча цепляется за любовника, прикасаясь к нему повсюду, как будто хочет еще немного насытиться. Майк никогда не видел его таким красивым: раскрасневшимся, цепким и с затуманенными глазами. Словно ему недостаточно, будто нужно больше.

Майк не торопится, он знает, что нужно прямо сейчас Лиаму. Гладит ладонью спину, проходится взглядом по зазубринам позвоночника. Мальчишка начинает постепенно успокаиваться, расслабляться в чем-то более близком к пресыщению, чем к отчаянию.

Глава 7

«Норт Старз»¹² приезжают в Эдмонтон. В это утро Майк тренируется дольше, чем нужно и положено, потому что ненавидит этих парней и тем самым пытается немного остыть и избавиться от агрессии перед игрой. Он старый. У него болят руки. Весь день напролет он будет впечатывать игроков в борт арены, что даст отдых костяшкам пальцев. Всего один день. Один день без боли в костяшках. Он будет хорошим. Он обещает.

Майк забыл, что хоккейные боги — мстительные ублюдки, и попытка поторговаться с ними приводит к боли.

Он не должен был забывать.

Первый период проходит неплохо. По голу на каждую команду, пара ударов, полученных и кому-то прилетевших, довольно ровное владение шайбой. Все играют мило и вежливо, как будто это гребаная встреча детских команд. Поэтому все немного расслаблены и довольны.

Лиама снимают вначале второго периода.

Сначала Майк не замечает произошедшего. Он разговаривает с Грейссом, повернув к нему голову. Но затем чертовски быстро до него доходит. Сначала негодующий рев со скамейки, затем болезненная тишина, повисшая над ареной. Майк наклоняется и находит взглядом Лиама, тот стоит на карачках на льду, а с лица капает кровь. Проходит мучительно долгая минута, прежде чем Лиаму удается встать с помощью Джейкоби и взять предложенное ему полотенце. Его мягко подталкивают к раздевалке.

Пока лед чистят от крови Лиама, объявляют перерыв, на экранах транслируют бесконечный медленный повтор произошедшего: Сэм Дэвидсон на скорости налетает клюшкой на спину Лиама и отправляет лицом в стекло борта. Когда видео замедляют, видно, как нос пацана ломается от удара. Это показывают снова и снова, словно оператор, блядь, наслаждается видом. Под тяжелое молчание арены Дэвидсона отправляют на скамейку штрафников с незначительным штрафом. Ублюдки.

Наверное, это справедливое решение. Дэвидсон нападающий, а не зверь, и этот удар был бы значительно менее катастрофичным если бы кое-кто не был размером с гнома. В середине второго периода Лиам так и не возвращается на скамейку, и Майк чувствует, как с каждой проходящей минутой внутри нарастает напряжение.

В какой-то момент он оказывается на льду рядом с Дэвидсоном. И это ошибка. Вообще-то позиция Майка в команде не предназначена для того, чтобы «делить» лед — любой умный тренер держит своих первых линейных как можно дальше от отряда силовиков — но при очередной смене Майк умудряется врезаться прямо в него.

Дэвидсон крупный, почти такой же высокий как Майк, но при этом довольно неуклюжий; из тех, у кого конечности торчат в разные стороны. Он едва ли старше Лиама. Черт, у него на лице все еще чертовы прыщи. Катается быстро, стреляет красиво и, вероятно, не смог бы ударить даже ради спасения своей жизни. Но вполне очевидно, что с наездом со спины с клюшкой в руках у него проблем нет, и он, блядь, отточил свое мастерство.

— Ты бьешь людей только со спины? — спрашивает Майк. — Трусливый ублюдок, боишься скинуть перчатки?

Если бы Дэвидсон был умным, он бы просто отвалил, оставил эту херню своим силовикам, но он молод и дерзок и, вероятно, думает, что непобедим, поэтому поворачивается лицом к Майку.

Этот парень не боец. Он едва успевает скинуть перчатки и поднять руки, как костяшки пальцев Майка встречаются с его лицом. Первый удар прямо в скулу, второй — более приятный удар в рот. Ответный удар Дэвидсона — пшик, его легко отклонить. Майк крепко хватается за джерси, притягивая парнишку к себе, чтобы подпортить сопливое личико первой линии.

Дэвидсон легко падает — слишком легко, чертов слабак — и Майк опускается за ним на лед, бьет его, пока не чувствует, как лицо поддается под его кулаком. К тому времени, как Майка оттаскивают, его футболка и руки в крови, крови Дэвидсона. Парня поднимают и помогают добраться до раздевалки, его лицо в месиво. Майка же провожают прямо к выходу, рефери удаляет его до конца игры. А толпа на трибунах громко жаждет чего-то. Возможно, еще больше крови. Кажется, они никогда не насытятся.

Майк заходит в раздевалку и садится на скамью, закрыв лицо руками.

Это была не обязанность. Первая линия под защитой. Негласное правило — их нельзя избивать без причины. Рефери всегда быстрее вмешиваются в потасовки с участием первых линейных, лига более строго следит за соблюдением последствий. Будет удивительно, если Майк не сломал Дэвидсону нос. Тренер Маллиган придет и порвет ему задницу, а потом отстранит. Майк не может перестать думать об испуганном и растерянном взгляде Дэвидсона, когда ему пустили кровь, о том, как быстро в глазах появился страх.

— Майк? — он слышит тихое, почти неуверенное и поднимает голову. Лиам. Лицо стало почище, нос заштопан, хотя кое-где еще осталась кровь.

— Хей.

— Господи Иисусе, твои руки, — выдыхает Лиам и делает резкий шаг вперед.

Руки у Майка в полном беспорядке. Будто он засадил их в чьи-то кишки по локоть.

— Видел бы ты того парня, — слабо говорит Майк. Горькая мысль.

Лучший друг Майка, доктор-садист, тащит его в медпункт; он шипит, когда дезинфицируют раны и накладывают повязку. Маленький уебок достал его зубами, но, учитывая, что эти зубы вполне могли остаться на льду, Майк не возмущается. Лиам суетится вокруг. Его сначала пытаются выгнать, а затем смиряются, потому что его упрямая задница не собирается покидать помещение. Сломанный нос Лиама уже подает первые видимые признаки травмы. Над переносицей наливается синяк, а завтра, когда он проснется, под глазами будут два фингала.

Сломанный нос за сломанный нос. Поэтическая справедливость.

— Ты в порядке? — спрашивает Майк сквозь стиснутые зубы. Он прикусывает язык, потому что глупо ругаться на человека, который контролирует доступ к медикаментам.

— Отлично, — отвечает Лиам. — Черт возьми, что этот парень тебе сделал?

Телевизоры повсюду, но не Майку винить Лиама, что тот не стал отвлекаться на просмотр того, как ему ломают нос. Он сам не любит пересматривать повторы. Но есть вещи похуже: врачи словно прижигают кожу на костяшках и посыпают солью. Впрочем, нет смысла лгать. Первый встречный сольет правду, и если не первый, то второй. Ну, и так далее.

Майк проводит рукой по волосам и получает хмурый взгляд эскулапа, хотя это даже не та рука, над которой колдуют. Проклятые доктора.

— Подумал, что он не прочь получить такой же нос, как у тебя, — говорит Майк. — Хотя, честно говоря, ему идет больше, чем тебе.

Лиам на минуту замолкает.

— Ты сломал нос Дэвидсону? — наконец, спрашивает он.

— Весьма вероятно, — говорит Майк.

Лиам смотрит на него, но ничего не говорит. Лиам-молчун уже необычно, это нервирует, и на этот раз Майк не может прочитать его.

— Ладно, — наконец говорит он.

Майк получает взбучку по полной. Для максимального эффекта Маллиган начинает на глазах у всей команды. Майк заслужил это, знает, что заслужил, поэтому молча выслушивает, впивается ногтями в ладони и игнорирует натяжение кожи на костяшках пальцев, тугое и болезненное. Он не защищается. Ему нет оправдания.

Лиам возвращается домой вместе с ним. Майк даже не пытается спорить, просто кормит их сэндвичами и противовоспалительными средствами, а после они ложатся спать. Лиам во сне крутится, и Майку ненамного лучше, поэтому, несмотря на протесты, он устраивается на диване, оставляя мальчишку в постели. Если он случайно посреди ночи заедет Лиаму по носу, то завтра будет чувствовать себя еще хуже.

Майк просыпается окоченевшим и больным — диван не подходит для полноценного ночного сна — ковыляет на кухню, чтобы приготовить кофе. Лиам выходит из спальни, когда кофе почти сварен. Сегодня он выглядит хуже, щеголяя обширными синяками вокруг глаз. Похож на енота. Тем не менее он сонно прислоняется к плечу Майка, пока тот пытается налить им кофе. В общем, Лиам в порядке.

— Роджерс знает, где ты? — спрашивает Майк, когда Лиам почти приходит в сознание.

Лиам поднимает голову и бросает на него саркастический взгляд.

— Роджерс хоть знает, что ты жив и здоров? — уточняет Майк.

Сарказм сменяется раздражением, но Лиам кивает. Майк вознаграждает эту новообретенную способность думать о чувствах других людей очередными бутербродами — он чертовски устал, и не готов на что-то большее.

Сегодня выходной день, поэтому они едят за столом, а затем перемещаются на диван с общим на двоих нытьем, общей на двоих болью. Лиам быстро выясняет, какое положение является менее раздражающим и более приятным, чтобы по возможности избежать боли в носу. Майк терпит, но выдержка заканчивается, когда Лиам пытается заставить его смотреть мультики. Может, он и трахает подростка, но уж точно не становится им.

Около полудня ему звонят из Службы безопасности игроков, и он стоически отвечает. Дисквалифицирован на две игры. Могло быть и хуже. Черт возьми, фанаты «Норт Старз» наверняка будут вопить о чертовой несправедливости.

Лиам молчит, пока Майк говорит по телефону. И вообще ведет себя отлично, Майк никогда его таким не видел. Он молчит даже после того, как Майк вешает трубку, не сводя глаз с приглушенного телевизора, где идет выпуск новостей.

— Ты сломал ему нос, — наконец, произносит он.

— Да.

Если бы не сломал, то его бы исключили на одну игру. А может быть даже и пронесло. За подстрекательство и удар в лицо, возможно — штраф.

— Ты сломал ему нос из-за меня, — говорит Лиам.

Майк мог бы возразить: это его работа, защищать своих товарищей по команде, его цель — разрушение, возмездие.

Вот только он не может сказать с невозмутимым лицом, что просто выполнял свою работу: Маллиган уже объяснил популярным языком столь же очевидное для всех остальных, как и для него самого, что он принял случившееся с Лиамом слишком близко и слишком сильно ударил Дэвидсона. Это непростительный промах. Что он потерял контроль, когда увидел, как Лиам истекает кровью. Он это знает, и Лиам это знает. Лиам не задал вопроса, он просто констатировал факт.

— Да, — говорит он. — Я так и сделал.

***

Лиам носится со своим носом как ребенок. Он ходит по дому по пятам за Майком и спрашивает, не пора ли еще для обезболивающих, ноет, что дурацкая шина мешает, что не может дышать через нос и что все в его жизни ужасно.

Когда Майк сообщает, что он дважды ломал нос, Лиам ведет себя как дешевая королева драмы, но замолкает на целый час, а затем снова причитает о своем трагичном существовании. Майк не находит в себе сочувствие, и чтобы спокойно спать в своей собственной постели, не беспокоясь о том, что ночью врежет Лиаму по носу, вечером отправляет его домой к Роджерсу.

Команда уезжает на игру в Даллас, и Майку приходится иметь дело с еще большим количеством Лиама, чем обычно, потому что они оба остались: Майк из-за дисквалификации и Лиам из-за травмы. Пока «Ойлерз» в отъезде, они ни разу не выходят из дома. Лиам надевает одежду в общей сложности на пять минут, исполняя роль послушного мальчика, в остальном превращается в нудиста в попытке заставить Майка отказаться от политики «нет секса», которую тот объявил после того, как лицо Лиама встретилось со стеклом. Это не работает, но вид классный.

У Майка были и похуже отстранения.

Как только опухоль спадает, и Лиам становится не так сильно похож на испуганного енота, Майк снимает запрет на секс. День накануне возвращения к тренировкам они проводят в постели. Лиам теперь может дышать через нос, но Майк не целует его, как бы громко тот ни жаловался, он обращает внимание на вещи, которые обычно пропускает. То, как мальчишка боится щекотки по бокам, хотя и пытается это скрыть. Насколько мягкая кожа его бедер; насколько чувствительная, судя по тому, как долго держатся засосы — Майк всасывает кожу так, чтобы оставить свои метки по всему телу Лиама. То, как трясется каждый раз, когда Майк целует особое местечко у основания горла.

Майк не торопится, потому что некуда: ему не восемнадцать, он не умрет, если немного отсрочит оргазм. Лиам по очереди проклинает родителей Майка, национальность, родной штат и даже успевает пройтись по размерам его члена, пока Майк, наконец, не обхватывает его член ртом, отсасывает так же медленно и легко, как и все остальное. Даже когда Лиам запускает руки в волосы Майка, пытаясь заставить его двигаться, не ускоряется. В итоге: Лиам насытившийся и разбитый, его кожа — навигационная карта, где отметились рот и пальцы Майка; на нее потратили немало времени — покрыли красными пятнами от засосов и щетины. Мальчишка выглядит, будто он принадлежит Майку. И никому больше.

Только со временем все исчезнет.

Они засыпают с привычной болью, Лиам прижимается спиной к груди Майка (по его мнению, самое безопасное положение для носа), а Майк обнимает его за талию, прижимаясь губами к уязвимому затылку.

Глава 8

Громкий стук во входную дверь будит Майка. И кто может ломиться в такую рань? Он мягко отталкивает Лиама от себя, но тот словно мертвый. Наконец, пихнув сильнее и удивительным образом не разбудив, Майк спускается, протирая сонные глаза.

Дэррил Роджерс — хороший мужик. Большой добрый мальчик из Альберты. Раз в неделю он обедает с родителями, придумывает сюрпризы для своей невесты и, хотя все безжалостно над ним издеваются, принимает новичков и торгует ими на драфтах¹³, словно воспитатель в детском доме. В какой-то момент его прозвали «плюшевым мишкой», и это прижилось, потому что он немного сентиментальный и мягкий, но все равно большой и мощный. Он больше похож на полузащитника в американском футболе, чем на хоккеиста; на защитника, через которого решишь пройти в последнюю очередь, потому что от него можно отскочить как от стены.

И именно этот Дэррил Роджерс стоит на крыльце с убийственным выражением на лице.

Майк подумывает, а не закрыть ли дверь и поговорить с Роджерсом, когда наденет штаны и окончательно проснется. А может быть, он даже успеет вытолкать мальчишку через заднюю дверь, чтобы скрыть укрывательство малолетнего нарушителя дисциплины. Но осторожно говорит: «Привет». Майк не открывает дверь настежь, а оставляет маленькую щелочку. Он будет охуительным везунчиком, если Лиам останется наверху.

— Где он? — спрашивает Роджерс.

— Кто? — пытается выкрутиться Майк.

— Брауэр, лучше не доводи до края, я все равно зайду, — говорит Роджерс, и Майк покорно убирается с пути.

Он знает, когда имеет смысл драться, и Роджерс в покровительственном порыве — это не то, с чем хотелось бы иметь дело в семь утра. Да и вообще никогда.

Майк слышит шаги спускающегося по лестнице Лиама и молится всем божествам, в которых, кстати, не верит, чтобы Лиам хотя бы надел боксеры. Пожалуйста. Он сделает ради этого все, что угодно.

— Майк? — зовет Лиам, входя в холл.

Слава богу, на нем боксеры и рубашка Майка. Естественно, наличие одежды никого не обманет — рубашка не Лиама, и это более, чем очевидно, но это лучше, чем ничего. Майк не хочет даже знать, исчезли ли следы с тела, что он оставил на Лиаме ночью.

Увидев Роджерса, Лиам резко останавливается.

— Черт, — вылетает из него краткое слово.

— Одевайся, Лиам, — говорит Роджерс. — Нам нужно поговорить.

— Ты следишь за мной? — спрашивает Лиам. — Серьезно? Я, блядь, не ребенок!

— Да, поэтому ты принимаешь правильные взрослые решения, — говорит Роджерс.

Майк слегка обижен. Он может и хреновое решение, но друзьям не полагается говорить подобное.

— Одевайся, — повторяет Роджерс.

— Пошел ты, — огрызается Лиам и поднимается в спальню.

Майк надеется, что Лиам ушел, чтобы одеться, потому что ему очень хочется, чтобы Роджерс покинул его дом, чтобы правильно оценить, насколько облажался. А пока в коридоре только он и Роджерс. Гость с каменным лицом и хозяин, чувствующий себя все более и более неловко из-за того, что он просто в нижнем белье. А еще на груди вполне возможно, след от укуса, но он не собирается опускать голову, чтобы убедиться в этом; если отметина там, вот уж точно не хочется привлекать к ней лишнего внимания.

Он молчит, потому что хочет избежать монолога на тему: «Вау, подросток, серьезно?», но есть подозрение, что Роджерс реально может ударить его, ткнуть носом в тот факт, что Майк вляпался по самые уши в херню с его новичком. Его подростком-новичком, если быть точным.

Боже, Майк облажался по полной.

Появляется Лиам во вчерашней одежде. Майк тут же задается вопросом, а не осталась ли возможность повернуть все происходящее в другое русло. Что это не то, на что похоже, и они просто ночевали вместе. Парни все время ночуют друг у друга. Может быть, не в одной комнате, и может быть, не раздетые до трусов, но Майк сможет придумать оправдание. К сожалению, бунтарское выражение лица Лиама подсказывает, что оправдываться поздно. Хренов паршивец, скорее всего собирается выложить компрометирующие подробности только для того, чтобы позлить Роджерса.

Когда они уходят, сначала Роджерс, а затем Лиам, посылающий Майку, то, что должно быть означает извиняющиеся взгляды, он благодарно закрывает за ними дверь. Тренировка через три часа, так что это большая отсрочка исполнения приговора или наказания, и вероятно Лиам в настоящее время значительно ухудшает ситуацию — он одарен в этом — но все же… Есть еще три часа придумать план побега. В данный момент он склоняется к побегу в Дулут, чтобы там спрятаться в доме своей матери. Роджерс не станет убивать человека на глазах у матери, он слишком милаха для этого.

Единственная причина, по которой Майк идет на тренировку — у него нет выбора. Маллиган пугает его больше, чем Роджерс. Маллиган выследит Майка в Миннесоте и легко убьет человека на глазах у его матери, поэтому, проявив мужество и стиснув зубы, Майк идет на тренировку.

Лиам угрюмо молчит, что достаточно нехарактерно, и все это замечают. Маллиган даже спрашивает, все ли с ним в порядке. В голосе капитана слышится беспокойство, что привлекает внимание Майка, несмотря на то что он прикладывает максимум усилий держаться подальше от Лиама и Роджерса. Понятно, что он не может вечно отодвигать час расплаты, но может отложить насколько это возможно.

Когда Майк выходит из душа и сталкивается с Роджерсом, отсрочка заканчивается. Майк оглядывается, чтобы убедиться, что поблизости есть люди, и убеждает себя, что Роджерс не расправится с ним на глазах у товарищей по команде.

— Я не собираюсь тебя убивать, — фыркает тот.

Роджерс — умный парень. Майку он нравится. Жаль, что сейчас это, наверное, не взаимно.

Роджерс ждет, пока Майк оденется, стоя достаточно близко, отсекая пути к побегу, но и достаточно далеко, чтобы это не выглядело странно. Но добавьте немигающий взгляд. Чертовски странно.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — спрашивает Роджерс, когда Майк заканчивает.

— Нет, — честно отвечает Майк, — не имею ни малейшего представления.

По какой-то причине это кажется правильным ответом.

— Пойдем выпьем, — говорит Роджерс.

Сейчас ранний полдень, но им обоим нужно в данный момент выпить, и, честно говоря, теперь не лучшее время для споров.

Они поехали каждый на своей машине, так что при желании Майк мог бы где-нибудь свернуть, но Роджерс понимает больше, чем другие, наверняка он сможет это сделать. Лучше не раздражать его еще сильнее. Майк опережает Роджерса и заказывает им обоим по пиву. Сопротивляется порыву немедленно осушить бокал, хочет быть трезвым, как бы неприятна ни была эта мысль.

Роджерс садится напротив. Молчит и просто смотрит. Обычно у него самое дружелюбное лицо в мире, и его пристальный взгляд не должен производить эффект, как сейчас. Но эффект есть — Майк опускает глаза на стол.

— Ты что, с ума сошел, мать твою? — наконец, спрашивает Роджерс.

— Да, — без колебаний отвечает Майк. — Типа того.

— Как долго это продолжается? — продолжает Роджерс.

Майк колеблется. Неизвестно, спрашивал ли Роджерс то же самое Лиама, а если да, какой ответ получил.

Майк решает, что лучше правды ничего не будет.

— Несколько месяцев.

Роджерс никак не реагирует на это признание, и Майк понимает, что Лиам тоже не стал увиливать. Нужно поработать над этой привычкой Лиама. Роджерс излагает свои опасения, и всю эту херню Майк понимает до мозга костей: Лиам слишком молод для него.

Молодой Лиам, идеалист, понапридумывал всякой херни, а Майк — придурок. В итоге Лиам пострадает, и это будет вина Майка. Он не может не согласиться. Тут и спорить не о чем.

— Пойми, я просто присматриваю за Фитци, — говорит Роджерс.

— Знаю, — отвечает Майк. — Мне нравится это в тебе.

Роджерс замолкает, а потом заявляет:

— Ты реально облажался.

— Да, — с несчастным видом произносит Майк.

— Он думает, что влюблен в тебя, — говорит Роджерс.

Майк медленно выдыхает.

— Он это перерастет.

Роджерс делает глоток пива.

— Если он остается у тебя, убедись, чтобы меня поставили в известность. Он ни хера не помнит, что меня нужно предупреждать. — Майк кивает. — Разобьешь ему сердце, и я надеру тебе задницу, — в голосе Роджерса слышится угроза. Майк снова кивает. — К черту все, — в сердцах произносит Роджерс, поднимая свое пиво.

И Майк пьет за это.

***

Майк возвращается домой и видит Лиама, сидящим на своем крыльце.

— Я думал, ты придумаешь, как попасть внутрь, — ехидничает Майк.

Лиам бросает на него несчастный взгляд.

— А что сказал Родж?

— Ты не под домашним арестом, — отвечает Майк. — И твой папа не заберет машину.

— Майк, — фыркает Лиам.

— Все в порядке, — говорит Майк. — С ним все в порядке. В основном. Сейчас он меня немного ненавидит, но ты можешь вернуться домой, и он тебя не убьет.

— Почему я просто не могу остаться с тобой? — спрашивает Лиам.

Майк пристально смотрит на него и отвечает:

— Потому что я не идиот. Но обязательно им стану, если все время придется иметь дело с тобой.

— Я и так здесь все время, — возражает Лиам.

— И я уже почти готов прибить тебя, — говорит Майк, садясь на ступеньку рядом с пацаном.

Лиам кладет голову Майку на плечо, и никакие возмущенные движения плечами не заставят его отвалить.

Парень думает, что влюблен, но сезон заканчивается через пару недель, а время в межсезонье — совсем другое дело. Лиам перерастет это чувство, и Майк переживет.

В конечном счете.

Майк обнимает Лиама за плечи.

— Только я не твой бойфренд, — напоминает он.

— Это всего лишь твои слова, — бормочет Лиам, и Майк любезно оставляет последнюю фразу без внимания, просто поворачивает голову, прижимаясь лицом к волосам Лиама.

— Пойдем внутрь, — говорит он, и когда Лиам протягивает руку, помогает ему подняться.

Глава 9

Для всех двадцати девяти команд уборка шкафчиков — самый печальный день в году. Во-первых, признание провала сезона. Во-вторых, признание того, что, когда вы вернетесь, список игроков уже не будет прежним. А в-третьих, что, возможно, именно вы окажетесь одним из тех парней, которые не вернутся.

«Ойлерз» согласились продлить контракт Майка еще на два года, но вот после… Майк не питает никаких иллюзий. Он становится медлительней. Его травмы заживают уже не так быстро, и последствия каждой длятся дольше. Однажды он упадет и уже не поднимется.

А пока он просто освобождает свой шкафчик и пакует вещи на лето. Майк поедет домой, повидается с мамой, с братом. Рыбалка, гольф, лодка. Тренировки. Совсем другая жизнь вне льда.

Позади появляется Лиам, громко трагично вздыхает, затем бросает на Майка многозначительный взгляд. Что на самом деле означает этот загадочный взгляд, Майк не знает, но без вопросов следует за Лиамом в гараж, бросает свою сумку в багажник. Лиам отправляет свою туда же. Майк просто смирился.

— Можно я поеду к тебе? — спрашивает Лиам, уже пристегиваясь на пассажирском сиденье.

Люди реально переоценивают долбанную канадскую вежливость.

Любые попытки Майка улучшить манеры Лиама ни хрена не прижились, так что он смиренно просто везет их обоих к себе домой. Да только Лиам сегодня в ударе.

— Итак, — произносит он, пока Майк готовит на кухне, — конец сезона.

— Ага, — отвечает Майк.

— Ты, наверное, много раз проходил через это.

Майк смотрит на него.

— Ага, — повторяет он.

— Для меня это в первый раз, — говорит Лиам.

Майк надеется, что его вздернутая бровь передает «да-ладно» посыл.

Лиам ерзает, и Майк продолжает заниматься сэндвичами, потому что предельно ясно, что этому парню потребуется некоторое время, чтобы сформулировать то, что он, черт возьми, пытается сказать.

— А чем ты обычно занимаешься летом? — выпаливает Лиам, пока Майк нарезает помидоры.

Майк без паузы отвечает:

— Еду домой. Вижусь с семьей. Тренируюсь, ловлю рыбу, плаваю. Читаю.

— И все в Миннесоте? — спрашивает Лиам.

— Ага, — кивает Майк, добавляет майонез в сэндвич Лиама и протягивает ему.

Лиам смотрит на него с поистине трагическим видом, и Майк сосредотачивается на нанесении горчицы на свой сэндвич, потому что выражение лица пацана его несколько угнетает.

***

Майк уезжает через пару дней. Осталось уладить кое-какие детали: напомнить соседу забирать почту, убедиться, что его дом в пригороде Дулута убран и приведен в порядок, упаковать вещи, которые понадобятся в ближайшие несколько месяцев.

У Лиама, по-видимому, такой же набор подготовки к отъезду. Черт, возможно даже больше, учитывая, сколько ему нужно вывезти своего дерьма из дома Роджерса, чтобы подготовиться к самостоятельной жизни в следующем сезоне. Ну а Майк игнорирует любые упоминания Лиама об этом из чистого упрямства, потому что не идиот — уж кто-кто, а он знает, что такое самостоятельная жизнь Лиама судя по количеству времени, которое тот проводит у него дома, путаясь под ногами.

Накануне отъезда Майка Лиам еще больше, чем обычно, вертится под ногами, и это о чем-то говорит. Хорошо, что Майк обладает многолетним опытом упаковки вещей, особенно когда времени в обрез.

В ту ночь они не торопятся. Майк быстро и легко вытягивает оргазмы из Лиама. Сначала ртом, чтобы тот потом не спешил. После медленным темпом вбивается в него. Член Лиама скользит между их животами, а Майк зарывается лицом в шею Лиама.

Когда они принимают душ, Лиам больше спит, чем бодрствует, и приходится практически держать его под струей. Мокрые, они забираются под простыни, Лиам прижимается к Майку и через минуту засыпает.

Майку же не спится.

***

Дом есть дом.

Мама готовит ему, несмотря на протесты и заверения, что он предпочел бы готовить себе сам. Брат Том отправляется с ним на рыбалку в первый же ясный и теплый день. Рыба не клюет, мама никогда не была сильна в готовке, но это дом.

В течение первых нескольких дней он получает текстовые сообщения от парней, которые послали к хренам хоккей и около хоккейную жизнь. Роджерс бегает со свадебными приготовлениями и выливает панику перед каждым, кто готов слушать. Бедный ублюдок. Другие делятся успехами в гольфе. Лиам пишет что-то несущественное, просто заполняя пространство ничего незначащими словами. Майк иногда откликается. Заводить разговор только для того, чтобы поддержать, не в его характере, и прямо сейчас он не может сказать Лиаму ничего иного, что не сделало бы несчастным ни его, ни пацана.

Майк приступает к тренировкам. Проводит несколько уик-эндов в доме у озера, который он купил несколько лет назад. Том часто к нему присоединяется, а Майк не возражает. На озере немного прохладно, но холод никогда его не беспокоил. Играя на льду, привыкаешь к холоду, так что сидеть в каноэ бодрым майским утром ему вполне подходит.

— Ты напоминаешь мне парня из «Сумерек», — говорит Том, нарушая уютное молчание.

— Том, ты читал «Сумерки»? — спрашивает Майк.

— Не-е, но я и так знаю все, что надо, — отвечает Том. — Старый угрюмый чувак одержим подростком, и его это тревожит. Правильно пересказываю сюжет?

Было ошибкой упоминать Лиама в разговоре с Томом во время вчерашней попойки. Майк выпил слишком много. Еще большей ошибкой оказалось называть возраст Лиама. Может, Том и не учится в школе досаждающих младших братьев имени Лиама Фицджеральда, но местами подходит.

— Я выброшу тебя за борт в это чертово озеро, — грозит Майк.

— Конечно, — отвечает Том, но, к счастью, затыкается.

***

Майк не понимает, почему мама и Том продолжают ворчать, что он сидит дома. Он тренируется. В общем, это хорошая отмазка; всегда можно сказать, что тренировка — это ваша рабочая, мать ее, обязанность.

Кроме того, с каждым проходящим годом нужно тренироваться все усерднее и усерднее, не отставать от молодежи, из-за которых его жалкую задницу могут перебросить в АХЛ¹⁴.

Ни за что, черт возьми, он не поедет в Бейкерсфилд¹⁵.

Конечно, чертова погода там гораздо лучше, чем отмороженные холодом Альберты яйца, но Майк совсем не калифорнийский парень, и сгореть под солнцем до смерти — так себе идея. Так что он усердно тренируется. А еще наверстывает упущенное — ведь один маленький засранец проводил все полеты на самолете в течение сезона, доставая его всякий раз, когда он открывал книгу. Так что у него не было времени ни на что, кроме тренировок.

Неожиданно в замке поворачивается ключ. Майк не встает, понимая, что это либо мать, либо брат. Тяжелые шаги подтверждают последнее.

— Добро пожаловать в мой дом, — приветствует Майк, не поднимая глаз. — Спасибо, что постучали, прежде чем войти, как делают цивилизованные люди.

— Ты ведешь себя как болван, — говорит Том, и Майк, оторвавшись от книги, сердито смотрит на него.

— Я тренировался, — парирует Майк.

— А что у тебя в руках? — спрашивает Том.

— Это книга, — отвечает Майк. — Я читаю, Том.

— Ты ведешь себя как болван, — повторяет Том и добавляет: — Сегодня вечером собирается наша банда.

— Я занят, — возражает Майк.

— Ты ведешь… — начинает Том.

— Отвали, — перебивает Майк.

— Пошли со мной. Ты никого не видел с прошлого августа. Они скучают по тебе.

— Ага, как же, — хмыкает Майк.

— Они скучают по тебе, так как ты покупаешь всем пиво.

— А вот это похоже на правду, — говорит Майк.

Тому удается уговорить его в основном потому, что книга была неинтересной и, честно говоря, ему не помешало бы повидаться с людьми, с которыми он не связан кровными узами.

По дороге братья покупают несколько упаковок пива, потому что Майк всегда приносит пиво. Но он не жалуется. Он может быть и на дне списка «Ойлерз» с точки зрения зарплаты, получая чуть больше минимума лиги, но это все равно больше полумиллиона долларов в год, наверное, это больше, чем зарабатывают все остальные вместе взятые. Он может позволить себе сходить за пивом. И, по крайней мере, так он сможет убедиться, что никто не пьет Будвайзер.

— Майк здесь! — кричит Кейди, когда он протискивается через калитку ее заднего двора, таща пару ящиков пива. — Он принес пиво!

— Я что в первый раз приношу пиво? — спрашивает Майк.

— Перестань выпендриваться и поставь упаковки, — говорит Рич. — Не устраивай персональное шоу твоих мускулов, Майк.

— А я буду смотреть, — парирует Бриттани, и Майк удивленно поднимает бровь.

— Еще не надоело? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает она и улыбается, безошибочно предлагая себя.

Майк и Бриттани никогда не «встречались», но если он одинок в межсезонье — а это всегда так — и она в это время одинока — чаще всего так — то, как правило, попадают в одну в постель. Так было уже по крайней мере пару раз. Возможно, чем ближе становишься к кому-то, тем меньше его ценишь, зато учишься виртуозно доводить того до оргазма.

Бриттани почти ничего не спрашивает, кроме традиционного «как прошли последние девять месяцев твоей жизни», которое задают все, с кем Майк хреново, но поддерживает связь. Вот с Томом он разговаривает каждые две недели, но у брата нет привычки сплетничать об общих друзьях.

Периодически болтая, Бриттани большую часть вечера торчит в его личном пространстве, а когда разговаривает с кем-то другим, все равно мелькает на периферии. Сразу вспомнилось, как Лиам держался его, когда только приехал в Эдмонтон; как был близко, дотрагиваясь каждый раз до него; и как хотелось легко поддаться искушению, независимо от того, кто наблюдал.

— Я пойду, — говорит Бриттани, когда люди начинают расходиться — в основном те, у кого маленькие дети, с которыми остались беби-ситтеры. Она бросает на Майка взгляд, который невозможно истолковать неправильно. Да, с ней легко поддаться искушению.

Интересно, Бриттани все еще живет в своей дерьмовой квартире: матрас, который скрипит так, будто вот-вот лопнет, крошечный балкон, на котором они едва могут поместиться оба; она курит после, он делает затяжку или две (сигареты под запретом, в отличии от секса).

Чаще всего Майк оставался ночевать, потому что они оба были пьяны. По утрам Бриттани разогревала ему замороженные вафли, и он думал о том, какой была бы его жизнь, если бы все еще жил в Дулуте. И Майк ценит каждый гребаный шаг, который сделал, чтобы уехать, и каждый шаг, чтобы возвращаться каждое лето. Конечно непонятно, как можно чувствовать обе эти вещи одновременно, но чувствует.

— Майк? — спрашивает она, думая, что он не понимает намека.

— Я еще побуду немного, — отвечает Майк.

Она оставляет его в покое, понимая, что до его отъезда они увидятся еще с полдюжины раз, и Майк не захочет снова исполнять эту песню и этот танец — каждый раз, когда она просит, а он отказывает.

— У меня есть кое-кто в Эдмонтоне.

Бриттани выглядит удивленной, но только на секунду. Она быстро скрывает эмоцию, на что его эго отвечает благодарностью.

— Что-то серьезное?

— Черт его знает, — отвечает Майк.

— Значит, серьезно, — говорит она, дружески похлопывая Майка по плечу.

— Поздравляю, не думала, что ты на такое способен.

— Отвали, Бритт, — ворчит Майк, и она смеется, сжимая его плечо один раз, а затем исчезает в ночи, сверкнув зубами и помахав на прощание.

Майк подходит к Тому и произносит:

— Не знаю, зачем я это сделал.

— Не знаю, что ты сделал, — отвечает Том, — но я почти уверен, что тебе не помешает выпить.

— Звучит неплохо, — соглашается Майк.

И Майк выпивает.

Майк выпивает много.

На следующее утро он не помнит, как добрался до дома, и гораздо более отрезвляюще на него действует исходящий звонок Лиаму в два часа ночи. Звонок, который длился чуть больше семнадцати минут.

Он смутно надеется, что просто поэтично наплел о заднице Лиама, а не рассказал о своих пустых поисках в Гугле о том, сколько времени займет поездка в Галифакс (тридцать часов), есть ли туда прямой рейс или, на худой конец, с одной пересадкой (нет).

Лиам звонит ему через два дня, рассказывает о своих тренировках, не упоминая о звонке, и Майку остается только надеяться, что это хороший знак.

Майк поддерживает связь с Лиамом так же, как и со всеми остальными. Лиам посылает ему поток сообщений, делясь захватывающими новостями из Галифакса, как будто для Майка это имеет хоть какое-то значение. Хоть Майк и отвечает время от времени, но сказать особо нечего. Он не занимается ничем интересным и в отличие от пацана не чувствует необходимости посвящать других в скучные детали.

Сообщения от Лиама становятся эпизодическими, а к июлю совсем прекращаются.

Он все еще жив.

Глупо ухмыляется на фотографиях со свадьбы Роджерса, которые всем массово разослали по электронной почте. Майка пригласили, но дорога выходила слишком длинной. Такой же длинной, как и для Лиама, но тот жил с Роджерсом и будущей миссис Роджерс несколько месяцев, так что отношения между ними гораздо ближе.

Мальчишка выглядит крупнее, чем в последнюю их встречу, шире в плечах, как будто тренировки приносят свои плоды, а возможно, у него произошел последний рывок роста. Лиам подтянут и великолепен, и Майк не может оторвать глаз от линии шеи, где галстук чуть ослаблен и от выглядывающих из закатанных на рукавах рубашки рук.

В конце концов Майк понимает, какое убого-жалкое количество времени провел в страданиях, рассматривая проклятые свадебные фотографии Роджерса. Закрывает почту, посылает Лиаму короткое сообщение — что-то о том, что тренировки явно окупаются — и выходит на пробежку. Когда возвращается, получает ответ от Лиама. Только «спс» и ничего больше.

Он не думает об этом.

***

К началу сборов в тренировочном лагере Майк получает от Лиама еще три сообщения, все в несколько слов. Он не гребаный идиот: он знал, что это случится, и это произошло. Лиаму девятнадцать — теперь он на целый год старше, но какая разница — а лето для него, наверное, целая вечность. Черт, Майк впечатлен тем, что Лиам вообще не забыл о существовании Майка сразу после того, как он покинул страну. Он слышал, что пацанам не хватает постоянства объекта.

Он знал, что так произойдет и был совершенно прав. Все в порядке. Конечно, будет неловко, но Лиам — долбанный солнечный лучик, который прорвется сквозь неловкость и скорее всего вынудит Майка нормально общаться с собой. И это пройдет.

Да, все в порядке.

Глава 10

Майк приезжает в Эдмонтон за пару дней до начала тренировочного лагеря, распаковывает вещи и усиленно посещает спортзал, чтобы не уступать молодым силовикам на льду. Первый день после возвращения похож на начало нового учебного года в школе: все обнимаются, прихлопывая друг друга по спине. Майк старается не участвовать во всем этом, кидает «привет» каждому, кто здоровается с ним и в основном занимается своими делами. Он не ищет Лиама. Лиам маленький, его легко не заметить среди высоких парней.

Перед началом сезона парни красуются перед фотографом, обновляя портфолио для медиафайлов НХЛ. Майк не любит эту часть, потому что ему точно не нужно очередное воспоминание о старшей школе. Он не может сказать, что тренировочной лагерь его любимое времяпрепровождение, потому что это ад, но Майк однозначно предпочел бы лед камере фотографа.

Когда, наконец, все выходят на лед, то в течение десяти минут разминаются, а затем переходят к официальной части. Маллиган в хорошем настроении, что вызывает подозрения, но четырехмесячный перерыв в общении явно приносит пользу его общему состоянию. Вероятно, он вернется к своему унылому самочувствию максимум в течение дня.

Майк делает несколько медленных кругов, возвращая ногам чувство льда. Первый взгляд на Лиама — энергичная жестикуляция и дикое выражение лица — конечно, ничего не изменилось. Моррис же смотрит терпеливо, как может смотреть только тот, кто привык к мальчишке.

Майк проносится мимо, и Лиам замолкает на полуслове, а потом краснеет и опускает голову. Выражение лица не такое неловкое, как ожидал Майк. Что ж, для той экспрессии, которая первой появилась на лице пацана, можно использовать другое слово. «Виновен».

Майк сглатывает, делает еще один круг и находит Роджерса, разговаривающего с Джейкоби у бортика.

— Отвали, — говорит он Джейкоби, тот закатывает глаза, но катится прочь.

— Как его зовут? — спрашивает Майк, не глядя на Роджерса.

Роджерс минуту молчит.

— Джонатан, — наконец, произносит он.

— Он хоккеист? — спрашивает Майк.

— Нет. И он ровесник Фитци.

Майк сжимает челюсти.

— Хорошо, — кивает он.

— Майк… — начинает Роджерс.

Но Майк откатывается.

Во время одной из тренировок Майка сажают на скамейке в крыло Лиама. Лиам смотрит прямо перед собой. Уши у него розовые, челюсти сжаты и напряжены.

— Я не буду ставить тебя в неловкое положение, если ты сам перестанешь этим заниматься, — шепчет Майк.

Лиам оглядывается.

— Мы в одной команде, пацан, — продолжает Майк. — Если ты хочешь быть взрослым, то и веди себя по-взрослому.

— Хорошо, — тихо соглашается Лиам.

— Ну и ладно, — говорит Майк, хлопая Лиама по плечу.

Оба не особо хорошо справляются с тренировкой, но Лиаму удается достаточно долго удерживать зрительный контакт, чтобы посылать пассы, так что все в порядке. Все в порядке.

***

В тренировочном лагере — жесткий режим для всех, но чем старше становишься, тем хуже себя чувствуешь. У Майка не остается возможности выпить, объесться «Бен и Джерри», а также найти того, кому можно присунуть член. Он встает в шесть и проводит весь день, стараясь не отставать от молодняка, старше которых он более чем на десять лет. У него нет времени жалеть себя.

Все, что Майк позволяет себе, чтобы прийти в себя — это лишние две минуты утром в душе: мокрый и несчастный он таращится на кафель.

Не то, чтобы его сердце было разбито. Херня случалась, а потом херня прекращалась. Не на чем зацикливаться.

Неделя длинная и ужасная независимо от того, занимал Лиам половину его кровати или нет.

***

Тренировочный лагерь закончился, и все выжили. Все идут праздновать, желая напиться до оцепенения и чувствуя счастье от того, что усталость и боль от сверхнагрузки на мышцы не смогли отнять у них жизнь. Такое случается каждый год, и этот не исключение. Они идут в свое обычное место. Майк пьет пиво в небольшой компании парней, вынужденных в тот вечер возвращаться домой относительно трезвыми. Остальная, большая часть команды отрывается, и это понятно, так как Джейкоби предложил оплатить счет за всю выпивку.

Молодежь поддерживает его, и Лиам ввязывается в какую-то сложную игру с молодняком, включающую в себя водку и пощечины. Майк не уверен, что в этой игре можно выиграть: судя по количеству выпитого, все проигрывают.

Они пробыли в баре меньше часа, когда Лиам начал поглядывать в его сторону. Вероятно, пацан думает, что он искусный хитрец, но и трезвый Лиам даже близко не хитрец, поэтому происходящее очевидно.

Вскоре, минут через пятнадцать, он подходит и садится рядом. Майк делает глоток пива и смотрит прямо перед собой.

— Ты до сих пор пьешь первый бокал? — недоверчиво спрашивает Лиам.

— Второй, — говорит Майк.

— Кажется, я напился.

— Да что ты говоришь, — ерничает Майк и, наконец, смотрит на пацана, обращая на него внимание. Лиам покраснел, растерялся. До боли красивый, хотя наверняка возмутится, если кто-нибудь назовет его так в лицо.

— Можешь подвезти меня домой? — спрашивает Лиам.

Майк не сводит с него взгляда, ждет, пока Лиам опустит глаза.

— Лиам…

— Пожалуйста, — просит Лиам.

— Подожди снаружи, — со вздохом соглашается Майк. — Мне нужно оплатить счет.

Дежа-долбанное-вю.

***

Когда Майк выходит из бара, Лиама нет. На долю секунды появляется надежда, что хоть один из них пришел, блядь, в себя, но, когда подходит к своему пикапу, видит прислонившегося к двери Лиама.

Майк не произносит ни слова, просто забирается внутрь, позволяя Лиаму указывать дорогу к его новому дому. Здание на тихой улице смотрится мило. Лиам ни за что не выбрал бы такое место без посторонней помощи.

— Прибыли, — сообщает Майк, останавливаясь перед дверью Лиама.

— Войдешь? — спрашивает Лиам.

Майк закрывает глаза и просит:

— Пожалуйста, не делай этого.

Когда поднимает взгляд, Лиам смотрит на него широко раскрытыми голубыми глазами, закусив губу.

— Пошли, — зовет Лиам, и Майк следует за ним.

***

Дом Лиама — типичное место для молодых хоккеистов: большая мужская мебель, телевизоры везде, где может понадобиться телевизор, и даже там, где определенно не нужен; клубок проводов, ведущих к консолям и контроллерам, и почти больше ничего.

Майк особо не обращает внимания на обстановку. У него нет на это времени, потому что, как только они оказываются внутри, Лиам отбрасывает всякое притворство и тянется к Майку. Во рту горько от водки. Вся экскурсия Майка по дому состоит из быстрых взглядов, пока они спотыкаются по направлению в спальню. Лиам упрямо пытается игнорировать тот факт, что поцелуи и раздевание являются взаимоисключающими действиями.

Но несмотря ни на что, они достаточно неплохо справляются, и к тому времени, когда добираются до кровати, Лиам голый. Пока Майк борется со своими джинсами, Лиам хватает смазку с прикроватного столика, презервативы из своих сброшенных штанов, как будто он, черт возьми, все заранее спланировал.

Майк небрежен с подготовкой, ровно настолько, чтобы Лиам не пострадал. Заворожено наблюдает, как его пальцы легко скользят внутрь лежащего на спине пацана. Лиам ненасытный, как и всегда.

— На четвереньки, — приказывает Майк, натягивая на себя презерватив.

— Майк… — выдыхает Лиам.

Майк молчит, просто ждет. Через секунду Лиам перекатывается на живот, и Майк тянет его вверх, обхватывая рукой бедро, и одним толчком входит. Он ждет, пока внутри все подстроится под его размер, а затем прижимается лицом к мускулистой спине Лиама и трахает. В этом нет ничего приятного, просто жестко, быстро и грубо. То, о чем Лиам всегда просил, но никогда не получал — Майк всегда слишком осторожничал.

Сейчас ему наплевать.

Лиам немного прибавил в весе в межсезонье. Его тело стало более четким, жилистая молодость сменилась плотным твердым телом. Он хорошо ощущается в руках, и чертовски глупо обижаться на это. Его задница все так же узнаваема, по крайней мере, все еще идеальна на вид и крепко сжимается вокруг члена Майка.

Лиам издает невнятные с придыханием звуки, и Майк понимает, что он наслаждается. Как всегда. Вставь в него член, и он сам себя трахнет. Майк задается вопросом, ведет ли себя Лиам так же со своим бойфрендом. Скорее всего. Интересно, играл ли он сначала в скромника, или был таким же непосредственным, как в первую ночь с Майком — отчаянный маленький девственник, строящий из себя порочного.

Теперь Лиам не девственник и, очевидно, научился кое-каким трюкам. Майк задается вопросом, ценит ли некий Джонатан тот факт, что Лиам избавился от рвотного рефлекса? Это Майк учил его сглатывать вокруг члена, глядя, как слезы текут по его щекам. Интересно, у Джонатана большой? Может ли он удерживать Лиама неподвижным? Позволяет ли Лиам трахать себя, как Джонатан того хочет? Мальчишка жаждет, чтобы его усмирили, но еще больше ему хочется борьбы, и он хочет кого-то, кто может заставить его кончить.

***

Интересно, говорил ли Лиам Джонатану, как именно ему нравится? Говорил, что хочет, чтобы ему причиняли боль, что секс лучше, когда немного больно, что будет умолять о большем, даже если с него хватит, потому что мало боли не бывает, а если мало — значит, недостаточно хорошо. Майк сомневается. Парень возраста Лиама? Наверное, он шептал Лиаму на ухо сладкую чепуху и держал его за ручку.

Майк сам сказал, чтобы Лиам нашел себе хорошего канадского парня своего возраста еще до того, как в их уравнение вошел секс, но даже тогда понимал, что никто не поймет, что делать с Лиамом. Не будет знать, с чего, блядь, начать.

Он смотрит на широкую спину Лиама и задается вопросом: «Где прикасался тот парень, был ли он так же глубоко, наслаждался ли этим же гребаным видом?» Лиам туго обхватывает член Майка, голова спрятана в руках, мышцы ходят под кожей. Майк задевает простату, Лиам стонет и хрипло дышит. Он никогда не был тихим. Никогда не был и даже не пытался.

А Майк никогда не был таким собственником, как сейчас, и таким мудаком. Никогда не говорил херни из серии «я хочу быть твоим первым и единственным», никогда не думал, что если кто-то трахнется с кем-то другим, то станет испорченным товаром. Он думает, что это отвратительная и небезопасная хуйня, которую люди продают и покупают, боясь, что им придется сравнивать свои крошечные члены и нулевые знания о прелюдии с тем, кто действительно может знать, как надо. И вот прямо сейчас он чертовски взбешен, что какой-то гребаный канадский мальчишка наложил свои лапы на Лиама. Майк не замечает никаких отметин, которые может скрыть под своими. И хочет пометить свою территорию, как чертов пес. Он жалок.

Майк понимает, что слишком жестко трахает Лиама. Пальцы грубо впиваются в бедра Лиама — останутся синяки. Бедра сильно ударяются о задницу Лиама — у него самого наверняка останутся синяки. Но Лиаму это нравится, он толкается назад, тяжело дыша, умоляя продолжать. Майк обнимает пацана, и его дыхание сливается со сладким тихим стоном. Лиам всегда так чертовски отзывчив, и Майк размышляет, стонал ли он так же громко и возбуждающе для того пацана? Был ли Лиам таким же сладким под ним и так же принимал, будто был создан для этого? Позволял ли укладывать себя на спину, погружать внутрь пальцы и член? Так же брал столько, сколько тот мог ему дать и даже больше? Всегда больше. Лиам хочет многого. Всего.

Майк обхватывает рукой член Лиама, дрочит сильно и быстро, пока тот не кончает на руку Майка и собственные простыни. Теперь можно закрыть глаза и потерять себя на то время, которое требуется, чтобы кончить в Лиама, погрузившись глубоко по яйца, дыша сквозь приоткрытый рот в его лопатку.

Едва кончив, Майк сразу выходит, избавляется от презерватива и дает себе минуту. Отдышаться перед уходом, это все, что ему нужно.

Лиам перекатывается на спину: живот испачкан спермой, обкусанный и раскрасневшийся рот. Лиам потный и великолепный, как всегда. Привычный.

Майк упирается локтями в колени, пытаясь вспомнить, где снял рубашку. Кажется, после гостиной.

Лиам протягивает руку, касаясь пальцами бедра Майка.

— Иди сюда, — тихо просит он.

— Если хочешь обниматься, прибереги это для своего гребаного бойфренда, Фицджеральд, — огрызается Майк.

Лиам, будто обжегшись, отдергивает руку.

— Что?.. — начинает он, потом, смирившись: — Родж.

— Да, — говорит Майк.

Он встает, хватает джинсы и грубо натягивает. К черту нижнее белье, ему нужно убираться отсюда поскорей, пока все не переросло в драку.

— Ты не хотел быть моим бойфрендом, — подрывается Лиам в возмущении.

— Ты прав, — соглашается Майк. — Поздравляю, наконец-то ты это запомнил. Хочешь получить приз?

Лиам не отвечает, и Майк принимает это как намек, останавливаясь только для того, чтобы поднять рубашку.

Майк умудряется натянуть рубашку и один ботинок, когда Лиам выходит в холл, и Майк готов свалить без второго ботинка, лишь бы не иметь дела с тем, что сейчас вылетит из его рта.

— Почему ты злишься на меня из-за этого? — спрашивает Лиам. — Ты не хочешь быть моим бойфрендом — поздравляю! Я нашел какого-то идиота, который им будет, а ты все равно будешь трахать меня. Разве это не чертовски идеально?

— Он знает, на что согласился? — спрашивает Майк.

Молчание — довольно красноречивый ответ.

— Я не хочу быть твоим маленьким грязным секретом. Иди, найди кого-нибудь другого, и пусть он трахает тебя за спиной твоего бойфренда.

Майк, наконец, надевает второй ботинок и добирается до своего пикапа. Лиам не бежит за ним как какой-то истеричный герой, что радует. Дверь заедает, и Майк бьет в нее дважды кулаком, пытается открыть снова. Но что сила мышц — то, чем он зарабатывает на жизнь — против металла. Когда он вставляет ключ в замок зажигания, рука пульсирует и дрожит.

Он собирается выехать с парковки, когда у бедра в кармане джинсов жужжит телефон. Вытаскивает.

Сообщение от Лиама. Вот технический прогресс, каков он есть: тебе не скрыться и не убежать за тридевять земель.

«Я лю тя», — читает Майк с экрана, кладет голову на руль, выдыхает.

«На самом деле это не так», — отвечает Майк и везет свою жалкую задницу домой.

Глава 11

Между неофициальной санкционированной ночной попойкой «Ойлерз» и следующим официально санкционированным обязательством команды — выходом на лед — выпадает один выходной день, но Майк все равно является на тренировку с похмельем и полным горечи от обиды-разочарования. Вернувшись домой от Лиама, он выключил телефон, проигнорировав еще два сообщения, и сразу же перешел к крепкому алкоголю. Его телефон до сих пор еще выключен. Если возникнет чрезвычайная ситуация, кому-то чертовски не повезет. Ему нужен был еще один день.

И он у него был. Это все, что Майк получил. Сегодня, в процессе подготовки начала предсезонки, предстоит еще больше кривляния на камеру, и Майку повезло, что он излучает похмелье и горечь, иначе бы СМИ приклеились бы и к его заднице. Лиам ведет себя странно. Майк не уверен насчет похмелья, но Лиам ни разу с начала интервью не улыбнулся, и представители СМИ начали обмениваться тревожными взглядами, не говоря уже о беспокойстве команды.

Когда у Майка, наконец, выдается свободная минута, он уходит, но нарывается на препятствие в виде руки Роджерса, которая охватывает его бицепс мертвой хваткой. Майк смотрит на эту руку, затем на застывшее выражение озабоченности на лице.

— Ты мне нравишься, — произносит Майк, — но клянусь богом, если ты сейчас скажешь мне хоть слово о нем, я дам тебе по морде.

Роджерс пристально смотрит, как будто оценивая искренность слов и отпускает Майка. Майк выходит из здания, затем направляется прямо к толпе сотрудников арены, которые стоят на требуемом девятиметровом расстоянии от входа, чтобы покурить. Что-то в выражении его лица заставляет одного молча протянуть сигарету и зажигалку. Майк чертовски нуждается в передышке, поэтому задерживается на улице, немного замерзший в футболке с короткими рукавами, но не желающий возвращаться внутрь.

Никто не пытается с ним заговорить, у Майка есть своеобразная репутация — пара кулаков и все такое — поэтому, когда от сигареты остается только пепел и фильтр, он так же молча заходит внутрь. Лиам пару раз пытается зацепиться за его взгляд, пробует еще раз, но… он молод и талантлив, а будущее — это почти все, что представляет «Ойлерз», так что ему не удалось скрыться от прессы.

Майк не может избегать Лиама вечно, но надеется, что сможет проделывать это достаточно долго, чтобы понять, что может сказать, кроме: «Ты, гребаный мальчишка, что, черт возьми, можешь знать о любви?» Он уверен, что вопрос ни к чему не приведет. Черт возьми, у Лиама, вероятно, найдется чертовски заумный ответ.

Остается лишь пережить этот день. Вот удача: он умудряется пережить его, не разговаривая с Лиамом и не поддаваясь пульсирующей боли в висках, с которой проснулся и которую не могло заглушить никакое количество аспирина. Майк идет домой, где стоит полный еды холодильник, полный алкоголя шкаф, выключенный телефон и дверь, которая запирается. Он не видит вреда в том, чтобы провести еще одну ночь с этой нечистью. Алкоголь не совсем повседневность для него, просто режим до следующего выхода на лед.

Майк наполовину допивает вторую бутылку, погрузившись в марафон кулинарного шоу «Беспощадная кухня», когда раздается стук в дверь. Майк игнорирует. Стук продолжается. Майк увеличивает звук на телевизоре, потому что все еще не знает, что, черт возьми, нужно сказать. Гребаный трус. Он знает, что это так. И принял это.

Майк выключает звук телевизора, когда стук превращается в скрежет, а когда становится зловещим, идет в прихожую и распахивает дверь. На пороге у замочной скважины согнувшийся Лиам с гребаной скрепкой в руках.

— Ты серьезно пытаешься вломиться в мой дом? — спрашивает Майк.

Лиам хмурится и встает.

— Ты всегда говорил, что мне пора уже найти способ.

— Я не имел в виду, что ты должен это делать.

— Ну а как еще мне с тобой поговорить? Ты выключил телефон. Даже Родж попытался.

Ну, конечно, Лиам пошел за подкреплением. И естественно, сказал Роджерсу. И теперь Майк будет видеть озабоченное лицо Роджерса каждый раз, когда тот будет входить в раздевалку. К черту все это.

— Одна минута, — произносит Майк. — Даю тебе одну минуту.

— Я люблю тебя, — выпаливает Лиам.

— Ну да, — вздыхает Майк, — ты это говорил уже. И я уверен, что ответил.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне это в лицо, — настаивает Лиам, стиснув зубы.

Он выглядит несчастным, подавленным. Майк никогда не видел его таким, и на минуту хочется поверить. На минуту он почти верит.

— Тебе девятнадцать, — начинает Майк. — У тебя объем внимания как у гребаной золотой рыбки. Ты не можешь прожить и четырех месяцев без того, чтобы не засунуть свой член кому-нибудь в рот. И ты решил, что любишь меня, потому что что? Я первый, кто засунул член в тебя? И теперь, твою мать, не могу от тебя избавиться?

— Ты не хотел, чтобы между нами что-то было, — тихо отвечает Лиам. — Ты не хотел быть со мной, а теперь злишься, потому что я нашел того, кто захотел?

— По-моему, ты ни хрена не понимаешь, о чем говоришь, — злится Майк. — Минута закончилась.

— Нет, — говорит Лиам.

Майк закатывает глаза и тянется к двери.

— Ты продолжаешь называть меня незрелым, но сам единственный, кто не может вести проклятый диалог, не убегая.

Птичка певчая права, и ее речь подействовала на Майка. Майк опускает руку и ждет. Надеясь, по его лицу видно, как мало у него времени на эту херню.

— Ты хочешь меня? — тихо спрашивает Лиам.

— Не будь тупицей, — огрызается Майк.

— Ты хочешь быть со мной? — спрашивает Лиам.

Майк закрывает глаза.

— Не все в жизни черное или белое, Лиам.

— Ты единственный, кто все усложняет! — кричит Лиам.

Господи Иисусе, черт возьми, Майк говно-сосед. Он бы завел Лиама внутрь, но не доверяет себе. Он не знает, ударить Лиама или поцеловать, и оба чувства одинаково разрушительны.

— Ты хочешь быть со мной? — давит Лиам.

— Слушай. Твоя маленькая влюбленность в меня — это прекрасно, это здорово. Ты отличный трахаешься, ты хороший парень, и ты будешь хорошим парнем для кого-то. Ты перерастешь эту мысль о влюбленности в меня, и мы оба продолжим жить дальше, и, возможно, оба станем счастливее. Но сейчас тебе нужно просто пережить. И ты должен позволить пережить это мне.

Лиам смотрит на него снизу вверх, взгляд суровый, губы сжаты в тонкую линию. Господи, он весь дрожит. Он дрожит как осиновый лист, как будто боится, и Майк понимает это, потому что его собственное сердце бьется где-то в горле. Он никогда не хотел бегать от прямой конфронтации больше, чем сейчас, но Лиам обвинил его в трусости, и он не может доказать, что Лиам не прав. Но и не может быть трусом.

— Ты мне не ответил, — напоминает Лиам, и выражение его лица говорит, что он не уйдет, пока не получит ответа. Если Майк закроет дверь, то Лиам сломает ее или попытается, пока не появятся чертовы копы.

— Мой ответ не имеет значения, — вздыхает Майк.

— Ты не можешь сказать это мне прямо в лицо, да? — спрашивает Лиам с горьким смешком, звучит неуместно. — Ты, блядь, даже произнести этого не можешь. Ты такой гребаный трус.

Майк прикусывает язык.

— Ты звонил мне, — говорит Лиам. — Наверное, был пьян. Ты позвонил мне в четыре утра и сказал, что все время думаешь о том, чтобы навестить меня. Что не можешь перестать думать об этом. Что ты думаешь об этом все гребаное время. Ты ведь этого не помнишь, правда?

Ох, черт.

— И после этого ты мне ни разу не позвонил, — продолжает Лиам. — И не приехал. А я все ждал. Но ты не приехал.

— Лиам… — начинает Майк.

— Пожалуйста, ты можешь просто сказать мне это? Только один раз?

— Может быть, ты и хочешь меня сейчас… — начинает Майк.

— Ты даже не дал мне шанса, — перебивает Лиам.

Майк беспомощно смотрит на него.

Лиам делает шаг вперед и обхватывает пальцами запястье Майка.

— Пожалуйста.

— Не проси меня об этом, — отвечает Майк, но, когда Лиам делает еще один шаг вперед, прижимаясь лицом к его груди, его рука поднимается, автоматически обхватывая затылок.

— Не буду, — говорит Лиам. — Обещаю. Я останусь с тобой навсегда.

— Ты не можешь этого обещать, — возражает Майк.

— И все же попробую, — уткнувшись Майку в грудь, произносит Лиам.

— Я тебе не верю, — говорит Майк, но не может заставить себя отпустить пацана.

ЧАСТЬ II

ЗАПОРОТЬ ВСЕ ПО ПОЛНОЙ ПРОГРАММЕ

2016–2020

Глава 12

Несмотря на все оговорки — а их у Майка было предостаточно — они возвращаются к своему привычному образу жизни.

Потекла обычная повседневная жизнь, которая была чертовски похожа на конец прошлого сезона, как будто лета и не было, как будто не было некого маленького канадского твинка…

Майк об этом не думает.

Ему не нравится каким он становится, когда задумывается об этом.

Лиам бросил канадского пацана, так что нет никаких причин беспокоиться об этом.

Майк считал, что пыл Лиама со временем остынет, но ошибся. Пацан по-прежнему постоянно ошивается у Майка, хотя теперь у него есть свой дом. Это пустая трата арендной платы, учитывая количество времени, которое Лиам проводит у себя, но Майк лучше прикусит свой чертов язык, чем упомянет об этом. Иначе позволит Лиаму пригласить себя жить с Майком на полную ставку.

Майк не ревнует, потому что (он клянется) каждый раз, когда они находятся в одной комнате, Лиам крутится вокруг него, как спутник вращается по орбите вокруг земли. Он полагает, что в какой-то степени это взаимно. Даже когда Лиам перемещается по комнате, Майк, как правило, знает, где он, хотя это и отчасти потому, что мальчишка никогда не затыкается.

Они поглощены друг другом, и Майк знает это, знает, что это нехорошо, что нужно немного притормозить, но понятия не имеет, как это сделать. И если признаться, то не особо и хочет.

А он чертовски ненавидит признаваться в чем-то себе самому.

***

Майку трудно поверить, что никто из команды не понял, что происходит.

Он знает парней, которые близки друг с другом, некоторые не разлей вода, даже живут вместе, но ничего похожего на его живую дышащую тень, которой решил стать Лиам Фицджеральд. Не помогает и то, что они сидят рядом в раздевалке, и он может приклеиться к Майку до и после игр, как делает прямо сейчас, дыша в затылок, пока Майк и Джейкоби обсуждают новый сезон сериала «Викинги». А уж кому как ни Майку известно, что Лиаму наплевать на этот сериал.

Лиам продолжает подталкивать его коленом, безмолвное «обрати на меня внимание», и когда Майк игнорирует его, продолжая разговор с Джейкоби, терпение Лиама дает трещину.

— Майк, — хнычет он.

— Не прерывай, — строго произносит Майк, не глядя на него.

— Но, Майк, я должен кое-что сказать, — настаивает Лиам, а затем… Что ж, Майк знал, что это неизбежно. — Обрати на меня внимание.

— Ой, это все равно, будто смотреть, как чихуахуа донимает ротвейлера, — ржет Джейкоби.

Лиам возмущенно бормочет, а затем швыряет майку в голову Джейкоби.

— Я хочу сказать, — говорит Майк, когда Джейкоби успевает отбить экипировку, крича при этом, что его отравили, — он прав.

— Ты просто счастлив, что он назвал тебя ротвейлером, — дуется Лиам. — Никто не называет тебя чихуахуа. Тебе не понять моей боли.

Честно говоря, чем больше жалуется Лиам, тем больше он похож на тявкающую собачонку, но Майк не настолько глуп, чтобы сказать об этом вслух.

Выражение лица пацана было бы бесценным, но Лиам в гневе — это утомительно, а Майк предпочел бы, чтобы Лиам не бросался в людей экипировкой, которая после игры пахнет потом.

— Если бы я был собакой, — рассуждает Лиам, словно читая мысли Майка, — как минимум был бы терьером или типа того. Эти малыши классные.

Терьер на самом деле подходит. Гребаное цепкое маленькое отродье, у которого энергия не заканчивается никогда? Похоже на Лиама.

— Померанский шпиц, — предлагает Майк, тем самым заслуживая брошенный в него ролик с хоккейной лентой для клюшек.

***

Ну, если быть честным самим с собой — а Майк действительно чертовски сильно ненавидит быть честным самим с собой — то не похоже, что никто ничего не понял.

Роджерс, слава богу, ни словом не обмолвился о пикировке Майка и Лиама, но, судя по его взглядам — что-то среднее между разочарованием и беспокойством — он знает, что между ними снова что-то происходит.

Майк даже уверен, что Моррис тоже знает о них. Это логично, учитывая, что он с Лиамом на выездах живет в одном номере. Бывшие новобранцы — как один двухголовый монстр, во время командных выездов тусят вместе, да и политика Майка по-прежнему твердо придерживаться правил выезда на гостевые игры и на прочие поездки команды.

Отсутствие деликатности и тонкости поведения у Лиама после того, как они снова начали трахаться только усугубляется, и если бы у команды «Ойлерз» не было тупых гребаных камней вместо голов (за исключением Роджерса и, возможно, Морриса), то Майку это не сошло бы с рук.

Ублюдочный Моррис, возможно, знает. Нет, Моррис определенно знает. Он всегда был немного пугливым придурком. Майк до сих пор поражен тем, что его брат — силовик, потому что Моррис-младший скорее убежит, сверкая пятками от поднятого кулака, чем бросится в драку. Так вот, теперь он едва не дрожит, когда Майк встречает его взгляд.

— Перестань его пугать, — раздраженно ворчит Лиам, обратив внимание, как трясется Моррис, с осторожностью наблюдающий за ними с другого конца комнаты, готовый сорваться с места в любую секунду, как только Майк сделает резкое движение.

— Я ничего не делаю, — парирует Майк.

— Кроме того, что ты — это ты, — ухмыляется Лиам.

— Так не дай бог, что я стану самим собой, — говорит Майк.

— Может, тебе стоит больше улыбаться? — предлагает Лиам.

Майк клянется, как слышит скрип собственных зубов, когда скалится на Морриса.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — упрекает Лиам, но выглядит скорее веселым, чем недовольным.

Если честно признаться, парни из команды настолько ненаблюдательные, что даже если Майк нагнет Лиама и трахнет его перед всеми, они лишь поинтересуются, не было ли это каким-то новым борцовским приемом. Майка неоднократно спрашивали, не закончились ли его игры в пикапера, так как раньше он не возражал против того, чтобы снимать женщин — для безопасности только женщин. Хотя, если подумать, вряд ли кто-то заметил бы, если даже он снимал мужчин прямо перед их носами. Гетеросексуальность, пока не доказано обратное, кажется, является правилом для этих парней.

— Если захочешь, можешь трахнуть меня на глазах у всех, — с надеждой предлагает Лиам на фразу Майка, как он попал в команду с таким количеством тупиц.

— Заткнись, мелкий эксгибиционист.

— С тобой скучно.

— Ага, — соглашается Майк, — скучно, пока ты не добавишь немного фантазии.

— Да ладно тебе, — возражает Лиам. — Говоришь, словно не участвуешь в исполнении моих сексуальных фантазий.

— Ну, — соглашается Майк, — вполне правдиво.

***

Он совсем забыл, а когда вдруг вспомнил, сильно удивился.

Проверяя расписание игр перед тем, как записаться на чистку зубов — один раз с него уже списывали за прием, хотя его не было в городе, а он быстро учится — Майк поймал себя на том, что застыл, глядя на дату в календаре. Прошло уже больше года с тех пор, как Лиама вызвали на замену Штейнбергу, усадили его великолепную задницу на скамейку и велели не двигаться с места. Почти год прошел с тех пор, как Лиам положил руку на бедро Майка, словно бросая вызов, и Майк принял предложение.

Год, блядь.

Майк уже и не помнил, когда последний раз был с кем-то больше года — не то, чтобы он был с Лиамом в отношениях, и не то, чтобы они не были прерваны межсезоньем — поэтому он бы назвал ситуацию: «трахать исключительно одного и того же человека в течение года или больше».

Так звучит лучше.

Последний раз… Последний раз это была Джесс. Тогда Майку было столько же лет, сколько сейчас Лиаму, и разве это не чертово путешествие длиною в жизнь? Джесс переехала в Милуоки вместе с Майком, когда он начал играть за «Адмирал»¹⁶, они вдвоем хреново поиграли в семью. Джесс была очень похожа на Майка. У нее был сложный характер, даже более взрывной и несносный, чем у Майка, что впечатляет, потому что у него был ужасный характер. Был и до сих пор оставался не очень, но надо отдать ему должное, за прошедшие годы Майк научился лучше справляться.

Они дрались не меньше, чем трахались. Даже больше. Майк внезапно вспомнилил, что всякий раз, когда его мама спрашивала о Джесс, ее голос становился подчеркнуто нейтральным, таким нейтральным, который означал, что она не одобряет Джесс. Странно, но в то время, слишком захваченный тем, что происходило между ними, он не замечал подобное.

Все закончилось до безобразия банально. Так обычно и случается. Когда снимаешь пластырь, сначала просто больно, но еще больнее, когда срываешь.

Он не хочет, чтобы так было с Лиамом. Он не знает, что между ними происходит, но не хочет, чтобы все закончилось болью.

Майк получает сообщение от Лиама, что он придет ночевать как раз тогда, когда заканчивает разговор с администратором стоматолога. Майк открывает замок на входной двери, затем направляется на кухню посмотреть, что есть в холодильнике. Пустовато, но Лиам не привередлив. Сегодня будут просто макароны, а завтра он сходит за продуктами.

Он все еще чувствует себя… неуверенно. Да, это будет правильным словом. Другое ему не приходит на ум. Майк даже подумывает написать Лиаму, чтобы не приходил, когда тот буквально врывается в дом.

Майк вздрагивает, слушая, как на пол падают зимняя одежда: ботинки — громко, пальто — тише, и, возможно, перчатки и шапка, хотя, кто, черт возьми, знает, потрудился ли Лиам надеть их.

— Что с тобой? — спрашивает Лиам, направляясь в гостиную, всегда слишком проницательный в худшие проклятые моменты.

— Ничего, — отвечает Майк. — Я буду пиво. Хочешь?

— Конечно, — согласно кивает Лиам. — Но только не это мерзкое дерьмо.

Это «мерзкое дерьмо» — крафтовое пиво, которое на вкус в два раза лучше, чем моча, которую предпочитает Лиам. Но все приложенные Майком усилия улучшить вкус Лиама до сих пор оказывались потраченными впустую.

Он покупает себе стоящее, а Лиаму «Молсон»¹⁷, потому что отказывается тратить деньги на хорошее пиво для пацана, если он предпочитает пойло.

Майк выпивает половину своей бутылки в несколько больших глотков, приносит еще одну и пиво для Лиама.

— Что мы празднуем? — спрашивает Лиам

Майк пожимает плечами и протягивает пиво.

Лиам стучит своей бутылкой о бутылку Майка.

— За победу в трех играх подряд?

Это, наверное, происходит впервые с момента появления Лиама в «Ойлерз». Возможно, и в первый раз для Майка с того момента, как он вернулся после аренды «Айлендерс»¹⁸. В «Ойлерз» полный бардак.

— Конечно, — соглашается Майк. — Я выпью за это.

— Не думаю, что сегодня тебе нужны оправдания, — говорит Лиам.

— А осуждающие маленькие говнюки не получат больше пива, — констатирует Майк.

— Я не осуждаю! — возражает Лиам. — Просто интересно, что произошло в интервале между тренировкой и сейчас.

— Ничего. Записался на прием к стоматологу. Вот и все.

Лиам морщится.

— Знаешь, ты заслуживаешь пива только за это, — восхищенно произносит он.

— Боишься стоматолога, Фицджеральд? — спрашивает Майк.

— Они мазохисты, — отвечает Лиам.

— Точно. Но и ты вроде как мазохист, пацан.

— Ну, — тянет Лиам, — справедливо, но только в плане секса. Я же не стону от удовольствия при блоке шайбы.

— Да, кажется, в прошлый раз ты плакал, — подкалывает Майк.

— Иди на хрен, я не плакал, — возражает Лиам.

Майк ловит себя на том, что ухмыляется.

— Я видел слезы в твоих глазах.

— Но не на щеках, ergo ¹⁹…

— О, ergo. Мальчик знает латынь.

— Я думал, это греческий.

— Если ты пытаешься сказать хреновую шутку «для меня все звучит на греческом», клянусь я… — угрожает Майк.

— Что? — парирует Лиам с усмешкой.

— Я выгоню тебя из своего дома, — констатирует Майк.

— Не-а, ты этого не сделаешь, — уверенно усмехается Лиам, и самое печальное, что он прав.

— Иди сюда, — зовет Майк, а потом после поцелуя добавляет: — Господи, вымой рот, у тебя вкус «Молсона».

— У меня канадский вкус, — возражает Лиам, но это правда, и фиговый каламбур, учитывая пиво, которое он пил.

— Очевидно, канадцы на вкус как говно, — ухмыляется Майк.

— Ты любишь мой вкус, — возражает Лиам, и, учитывая, что Майк заканчивает день, удерживая обеими руками невероятную задницу Лиама, а Лиам настойчиво цепляется в волосы Майка, пока тот пожирает его, он скорее всего прав.

Глава 13

Обычно находясь в постели, болтают много всякой херни: безумные идеи (чаще в теории, а не на практике), гениальные мысли, которые непременно должны быть реализованы на практике (обычно так и бывает) — и Майк обязательно воздал бы им щедрую похвалу, если бы его член не скользил в горле Лиама.

У Лиама грязный ум, у Майка грязный рот, поэтому их тандем — это редкое попадание в десятку. Они подзадоривают друг друга, подталкивают сильнее, быстрее, больше. Накручивают кульминацию.

Но существует идея-фикс, к которой они возвращаются чаще, чем к любой другой — Майк, трахающий Лиама без презерватива. Майк даже не успевает толком поразмыслить об этом, они, мать твою, постоянно об этом говорят. Эта идея настолько порочная, что практически накаляет воздух.

К тому же чертовски глупая.

Есть потенциально опасное, а есть очень опасное. Майк в первую очередь не может служить гребаным примером безобидности: всю карьеру он долбит по лицам соперников сильнее, чем может получить в ответ, поэтому он не может назвать себя безопасным человеком, не выглядя при этом как проклятый лицемер. Он все еще пытается им быть с Лиамом.

Тонна херни, которой они занимаются, потенциально несет в себе некоторый риск. А если они облажаются? Если неправильно связать Лиама, то можно переусердствовать, нарушить процесс кровообращения, оставить синяки или разодрать кожу. Да, черт возьми, ему заранее не нравится разговор, который может возникнуть с Роджерсом, если Лиам придет на тренировку с наглядной демонстрацией последствий их бурных ночей. Ну, помимо отметин, которые, непосредственно связаны с сексом и на которые Роджерс старательно избегает смотреть. Однажды, увидев следы пальцев на бедрах Лиама, он покраснел и засмущался. Именно тогда они «сломали» его опекающий и ванильный мозг.

Если Майк очень грубо оттрахает Лиама перед игрой, то пацан даже не сможет сыграть по полной. Если ударит сильно, то повредит что-нибудь еще кроме кожи. Во всем существует элемент риска, но Майк осторожен и старается не пересекать границы. Он уверен в том, что делает — причиняет боль Лиаму так, как тот хочет сам. А на деле — не причиняя реального вреда.

«Без резинки» — совершенно другой вид безопасности. Да и опять же, Майк никогда особо не задумывался о безопасности секса, кроме очевидного. Он никогда к этому и не стремился, по крайней мере, во время секса с проникновением — уверен, его рекордам по оральному сексу доктора особо не впечатлятся.

Это здравый смысл, черт возьми, использовать презерватив с людьми, которых ты плохо знаешь. Майк может сосчитать на двух пальцах, сколько раз он трахался исключительно с одним человеком так долго, чтобы тесты на ИППП хотя бы логически показали отрицательные результаты, и эй, он не из тех парней, которые жалуются на презервативы. Конечно, без резинки было бы лучше, но он никогда не ставил свое удовольствие выше обрюхаченной женщины или положительного результата на сифилис. Так что он долбанный бойскаут.

Но тем не менее если он начнет отрицать, что с самого начала хотел трахнуть Лиама без гондона, с кайфом наблюдать, как из того вытекает сперма, затем засунуть пальцы в задницу, тем самым заперев ее в теле пацана, а потом облизать пальцы — ну, он будет проклятым лжецом. Лиам, кстати, назовет его так же ровно через секунду, потому что каждую чертову мысль, которая возникала у него в голове, Майк произносил вслух, находясь при этом по самые яйца в Лиаме. Грязный ум Лиама заразителен, и когда он начинает искрить глупыми сексуальными идеями, рот Майка, твою мать, следует за ним. Тем не менее все перечисленное он прекрасно держит в области фантазий.

Это, по-видимому, не взаимно.

***

В самый разгар марафона «Беспощадной кухни» Лиам поднимает животрепещущий вопрос. Майк считает, что большинство телепередач без сценария — это мусор, и «Беспощадная кухня» точно не исключение, но, если в шоу добавить еду, он будет смотреть.

— Это небезопасно, — со вздохом говорит Майк, не отрывая взгляда от телевизора.

— Да, но ведь это означает, что ты ни с кем не спал в течение… эм-м, шести месяцев… кроме меня, — возражает Лиам, а затем добавляет: — Черт, не смотри на меня так, я просто констатирую факт, Майк.

Майк ни на кого не смотрит. Майк не смотрит потому, что Лиам не употреблял слово «бойфренд» или что-то подобное глупое, но он прав — с тех пор, как Лиам бросил своего маленького межсезонного бойфренда, ни один из них не трахался на стороне, так что сексуальная моногамность, как сказал Лиам, является констатацией факта. И все же выходит так — шесть месяцев, почти целый гребаный сезон, Лиам проводит больше времени у Майка, чем у себя дома, соглашаясь со всеми установленными правилами и этой пресловутой долбанной сексуальной моногамностью. Все это рисует какую-то красивую домашнюю картину, о которой не особенно хочется думать.

— Ты можешь оставить в покое фразу «мы не бойфренды» до тех пор, пока не согласишься кончить в меня? — канючит Лиам, не дождавшись ответа.

Во-первых, Майк даже не знает, что ответить. Он решает, что будет держаться подальше от формулировок, потому что не заинтересован в ссоре особенно по этому поводу. А во-вторых, не хочет это обсуждать прямо сейчас. Лиам выглядит так, будто секс без презерватива его осчастливит. А последнее, что, черт возьми, нужно Майку, это Лиам в гневе, который дуется на него все время, пока они находятся в раздевалке, ну а после возвращаются в постель Майка.

Майк выключает звук телевизора.

— Сначала нам обоим нужно сдать анализы.

— Ты с кем-нибудь трахался? — спрашивает Лиам. — С тех пор, как… я? Имею в виду, с тех пор как… мы трахались в первый раз.

На этот вопрос легко ответить, но Майку не хочет это озвучивать. У Лиама есть блестящий и тревожный талант вгрызаться в каждую долбанную тему, о которой Майк не хочет говорить. Вообще. Но сегодня он в особенно прекрасно-треклятом настроении. Как раз для того, чтобы намертво вцепиться в Майка.

— Майк?

— Нет, — признается Майк. — Нет, с тех пор как… Нет.

— Я не трахался ни с кем, кроме тебя, — говорит Лиам. — Никогда. Так что у нас все в порядке.

— Да? — удивляется Майк. — Ты хочешь сказать, что добился статуса «бойфренда», не отсосав партнеру?

— Мы не занимались аналом, — бормочет Лиам. — Так что неважно.

— Да, но это не делает тебя Девой Марией, — парирует Майк и добавляет: — Но все же я сделаю одолжение. В основном потому, что это единственный способ, чтобы ты отвалил.

— Отлично, — Лиам драматически вздыхает.

— А теперь мы можем вернуться к телевизору?

— У тебя зависимость от этого шоу, — бурчит Лиам, а Майк не удостаивает его ответом и просто включает звук.

***

Майк знает, что он чист. Он сдавал тесты меньше полугода назад, и как неприятно заметил Лиам, за это время не трахался ни с кем, кроме него, но поскольку он заставляет Лиама сдать тесты, то делает то же самое. В итоге получает ожидаемое «отрицательно» по всем пунктам. Большие пальцы вверх, зеленый свет. И после не может перестать думать о том, как трахнет пацана без презерватива — не только когда Лиам начинает болтать об этом в постели, но и в случайные, обыденные моменты. В общем, зациклился.

Почти через две недели после этого разговора Лиам ворвался в квартиру Майка, как чертов цунами, что необычно для пацана хотя бы потому, что еще нет десяти утра, а он обычно не достигает полной гиперактивности до полудня. Майку нравится, как Лиам ведет себя по утрам: тихий — по крайней мере, по сравнению с обычным — какой-то вялый, почти сладкий.

— Открыто, — кричит Майк, когда ручка поворачивается.

Ему надоело вставать каждый раз, когда появляется Лиам, а это, блядь, постоянно. Всегда. Поэтому приходится оставлять дверь открытой, хотя это и заставляет нервничать, потому что он ни за что не даст Лиаму ключ. Проще просто оставить дверь незапертой, если заранее знать, что Лиам придет. А как только Лиам заслужил главный приз не стучать в дверь, он взял в привычку появляться ни с того, ни с сего. Так что все всех устраивает.

Лиам подходит к нему.

— Сними обувь, мать твою, — рычит Майк.

— Чист, — радостно орет Лиам, размахивая бумагой в направлении Майка. Что с него взять — ему всего девятнадцать, и он молодой идиот. — Все здесь.

— О нет! Теперь я могу трахнуть тебя без презерватива?! Мое сердце разбито, сейчас заплачу, — издевается Майк.

— Я же говорил, — ухмыляется Лиам.

— Да, как ни странно, я доверяю результатам тестов больше, чем «Я не занимался аналом, так что, очевидно, у меня все хорошо», — язвит Майк, и Лиам показывает ему средний палец.

— Сейчас? — спрашивает Лиам. — Мы идем в кровать или как?

— Ты совсем не умеешь ждать, да?

Риторический вопрос.

Майк знал на него ответ уже через час после знакомства с пацаном.

— Я ждал, — дуется Лиам. — Я ждал результатов, ждал, когда ты перестанешь быть…

Майк не может сказать, что его интересует рассказ Лиама о подсчете некоторых событий. Сомневается, что они будут лестными.

— Тогда ты еще сможешь немного подождать, пока у нас не появится больше времени, чем просто на быстрый перепихон перед работой.

— У нас есть час, — бросает аргумент Лиам.

— Ну да, — соглашается Майк. — Может быть, я не хочу торопиться.

Лиам на мгновение замолкает.

— Да, ладно, — наконец, произносит он.

Майк готов поспорить, что воображение Лиама заработало не то, что молниеносно, а прямо сверхурочно.

— Ладно, — повторяет Майк.

Лиам снимает ботинки — «в гребаном коридоре, Лиам, я уверен, ты знаешь, где это» — и садится Майку на бедра.

— Привет, — сухо говорит Майк.

— Привет, — отвечает Лиам, берет книгу, которую читал Майк и кладет ее на кофейный столик, к счастью, не закрывая. К счастью — потому что чтиво такое же скучное, как дрочка на сухую, и Майк сомневается, что сможет найти место, на котором остановился, если все же захочет дочитать.

— Привет, — еще раз произносит Лиам, целуя Майка в уголок рта.

— Я абсолютно уверен, что уже ответил…

— Да, но у тебя ведь есть время для минета, верно?

— Мне кажется, это вопрос с подвохом, — отвечает Майк.

— Перестань быть подозрительным и вытащи свой член, — ворчит Лиам, и Майк понимает, что он согласен. Он может побаловать пацана оральным сексом.

***

Майк не торопится, как и обещал. Честно, Майк любит не торопиться. Майк не отказался бы от быстрых грязных кувырканий, но всему свое время, и если оно у него есть, то он этим воспользуется.

Сегодня время у них есть. Игр нет, а рейс в Калифорнию во второй половине дня, так что они могут лечь попозже. Ранее был матч, и в Майке все еще гудит адреналин. Они проиграли, но большой опыт научил Майка не приносить работу домой, иначе потеряешь голову, и не в хорошем смысле. Лиам еще не научился отмахиваться от неудач команды, и эти ночи были потерянными — ночи, когда пацан просит то, с чем не в состоянии справиться, да и не должен, только после хмурится, как ребенок, лишенный мороженого. Но сегодня он не добьется своего. Сегодня шоу Майка.

— Отвяжи меня или трахни уже, наконец, — канючит Лиам, слишком властно для человека, у которого три пальца в заднице. — Желательно до того, как я засну.

— Ага, — соглашается Майк, наблюдая, как дергается мышца на бедре пацана, когда проводит большим пальцем по головке напряженного члена. — То-то ты сейчас выглядишь очень скучающим.

Майк, несмотря на то что обычно не возражает против гибкого и гудящего эндорфинами Лиама, когда погружается в него, сегодня такого Лиама не хочет. Он хочет, чтобы пацан горел от возбуждения, как в лихорадке, чтобы каждый нерв пел, а каждый мускул дрожал в напряжении. Во время пост-оргазмического секса нужно быть нежным, убедиться, что не даст больше, чем смогут выдержать сверхчувствительные нервы, а Майк не уверен, что в состоянии сегодня быть нежным. Несмотря на все, что он сказал, не уверен, что у него сейчас все в порядке с головой… Эти недели ожидания, медленного закипания превратились во что-то слишком большое, что невозможно забыть и легко отпустить.

— Как ты хочешь это сделать?

— Решай сам, как ты хочешь меня, — отвечает Лиам, нелепо хлопая ресницами, но, в конце концов, переворачивается в молчаливом ответе. Встает на четвереньки, и так уж случилось, что Майк хочет именно так.

Странно скользить рукой по члену, на котором нет презерватива. Какой же Лиам маленький, чертовски ненасытный бесенок. Майк всего несколько недель назад поставил его на колени и взял, шлепая по ягодицам, пока тот не зарыдал. А еще за какое-то время до этого он отделался «легким» прикосновением жалящих рук, впившихся в него с такой силой, что остались синяки. Что касается того, чем они занимаются сейчас — вроде ничего особенного, но действует на Майка так, как никогда и ничто ранее.

Он прижимается губами к покрасневшему плечу Лиама, направляя себя внутрь, но мальчишка успевает нетерпеливо сказать: «Поторопись, черт возьми» — и давится быстрым вдохом, пока Майк втягивает свой собственный глоток кислорода.

Разница не столько в самом ощущении. Майк теперь может подтвердить, что каждый парень, который утверждал, что секс с презервативом неизмеримо хуже — лжет сквозь свои проклятые зубы. Лиам ощущается жарче, и Майк чувствует больше, но основная разница, как ни крути, в голове.

Конечно, не значит, что ничуть не отличается. Отличается. Потому что каждый толчок бедер — знак того, что Лиам принадлежит ему и никому другому; он для его прикосновений, для его воли, и только Майк может попробовать его вкус. Да, это не будет длиться вечно, но для него сейчас — это единственная истина.

Все по-другому, потому что Лиам говорит напряженно и резко: «Я, блядь, чувствую тебя», он говорил так и раньше.

Это бы стало проблемой, если бы Лиам не чувствовал его (что означало у Майка размер не тот), но эти слова заставляют двигать бедрами в рванном темпе, впиваясь пальцами в бедра Лиама, сдерживаясь из последних сил.

По-другому, потому что Майк не может перестать думать о том, чтобы оставить след не на красивой, чувствительной коже Лиама, как он делал много раз, а внутри. В итоге Лиам заснет с членом Майка глубоко внутри задницы.

Майк долго не продержится: тугой влажный жар Лиама, задыхающиеся выдохи, звук влажных шлепков — и кожа, просто кожа, и ничего между ними. К счастью, Майку удается дотянуться до члена Лиама, но едва дотрагивается, как тот задницей крепко сжимает его член, стонет в подушку, бормоча красивые и ласковые слова. Слова, которые Майк хочет поглотить полностью.

После Лиам не в себе. Он всегда немного не в себе после того, как кончает — или после того, как кончает Майк, потому что Лиам вечно жадный, и преодолевает посторгазменную лень в гребаную секунду, если можно получить еще один оргазм. Лиам удовлетворенно мурлычет, пока Майк лениво проводит рукой по вспотевшему изгибу позвоночника. Когда рука скользит ниже, Лиам втягивает бедра.

— Серьезно? — удивленно спрашивает Майк.

— Ты еще не сделал свою работу до конца, — отвечает Лиам.

Майк достаточно сильно шлепает Лиама по ягодице, а тот просто раздвигает ноги. Его анус скользкий от смазки, спермы, немного красный, Майк трет большим пальцем ободок. Вход должен быть чувствительным, нет, сверхчувствительным, но Лиам всегда толкается навстречу Майку, а не от него. Майк засовывает большой палец, наблюдая, как его сперма вытекает из Лиама. Это самое сексуальное, что он когда-либо видел. А с тех пор, как грязный ум и невероятная задница Лиама Фитцджеральда вошли в его жизнь, у Майка есть из чего выбрать.

— Ты чертовски порочный, — шепчет Майк. — Из тебя вытекает моя сперма.

— А ты сделай так, чтобы она осталась внутри, — бормочет Лиам.

— Хочешь? — спрашивает Майк, и Лиам толкается задницей.

— Ты гребанный жадюга.

— Тебе нравится моя жадность, — возмущается Лиам немного самодовольно, и Майк готов спорить, но, честно говоря, он предпочел согласиться с ними обоими.

Майк ни за что не сможет поднять свой член, но Лиам — да. Его дыхание сбивается у рта Майка, пока тот пробирается пальцами внутрь. Это пóшло в лучшем смысле: хлюпанье смазки и спермы, горячий и влажный мальчик, мягкий острый вдох, когда дотрагиваются до простаты. Майк слегка обхватывает рукой член Лиама, обводит большим пальцем липкую головку, и Лиам кончает снова. Зубы впиваются в нижнюю губу, глаза зажмурены. Именно это выражение лица любит Майк, когда Лиам выглядит так, будто не знает, хорошо ему или уже запредельно, а может и то, и другое.

Майк целует его подбородок, потные волосы на виске, затем рот. После встает с кровати. Лиам слепо тянется за ним, пальцами хватается за руку.

— Просто приведу себя в порядок, дай мне минутку, — говорит Майк, Лиам издает протестующий звук, но отпускает.

Майк быстро принимает душ, смачивает полотенце теплой водой. Лиам не переместился ни на сантиметр. Не шевелится, только раздвигает ноги, пока Майк вытирает смазку и следы секса с его бедер, осторожно, потому что знает, что каждый нерв Лиама все еще горит, и даже самая мягкая ткань прямо сейчас чувствуется грубой.

— На спину? — спрашивает Майк, когда заканчивает, и Лиам стонет, как будто его попросили подвинуть землю, но послушно перекатывается на спину, предоставляя возможность удалить лишнее.

Простыни — охренительная катастрофа. Лиам не лучше, но Майк, честно говоря, не уверен, что пацан выдержит вертикальную позицию на ногах, пока меняется белье. Кровать достаточно большая, чтобы не ложиться на мокрое пятно, да и у Лиама привычка спать в обнимку, поэтому Майк просто бросает полотенце в ванной и возвращается в постель. Он не в силах сдержать кривую улыбку, когда Лиам немедля перекатывается на бок, устраивая свою голову на плече Майка и запуская пальцы в волосы.

— В следующий раз, может быть, я почищу тебя своим ртом, — усмехается Майк.

Лиам стонет.

— Я пока не могу, — хнычет он.

— Я сказал, в следующий раз.

— Но теперь я хочу, — ноет Лиам.

— Побереги энергию для другого раза, — говорит Майк.

— У меня нескончаемая энергия, — возражает Лиам, и, честно говоря, иногда кажется, что так оно и есть.

— Все было нормально, да? — спрашивает Майк.

— Глупый вопрос, — бормочет Лиам.

— Лиам, — настаивает Майк. Сам он знает, что было хорошо, но ему почему-то нужно подтверждение.

— Ты, блядь, потряс мой мир. Два больших пальца вверх. Сделал бы это снова, прямо сейчас, если бы был способен, — рапортует Лиам.

— Ты едва можешь держать глаза открытыми, — констатирует Майк, и Лиам, глядя на него, моргает медленно и тяжело.

— Тогда завтра, — зевает он. — И послезавтра, и…

— Засыпай, пацан, — ухмыляется Майк, накрывая ладонь Лиама на своей груди и сжимая.

— Хм-м-м, — сонно тянет Лиам, переплетая свои пальцы с пальцами Майка, и тому кажется, что не стоит тратить силы, чтобы отстраниться.

Глава 14

«Ойлерз» к концу сезона²⁰ терпит очередной крах. Их будто бросило прямо в кирпичную стену, они снова не дошли до плей-офф, а впереди еще одно долгое межсезонье. Приходит апрель, а Лиам все еще его…

Лиам все еще принадлежит Майку.

Майк не собирается лгать, он не хочет разъезжаться на межсезонье. Он чувствует раздражение, вспоминая прошлое лето. Лиам, кажется, понимает это, произносит бессвязную речь о том, что не хочет никого другого, и Майку не нужно беспокоиться, но это только больше напрягает. Он не придает большого значения обещаниям, которые дают люди.

Не то, чтобы Лиам должен что-то обещать. Майк все еще зол на себя, ведь в прошлом году они ничего не обещали друг другу, и все же, когда Лиам подцепил того случайного скучного канадского парнишку, первое, что Майк почувствовал, было предательство. Как будто имел на это право.

У него не было права тогда, нет его и сейчас. И вряд ли Майк должен расстраиваться, если история повторится. Все вышло из-под его контроля, и он обижается на Лиама за то, что тот стал тем, чья потеря будет терзать.

Лиам продолжает рассуждать о планах «обязательно встретиться», но расстояние между ними осталось таким же, как и в прошлом году, и еще есть другие проблемы. Галифакс — это как заноза в заднице, туда не просто попасть. Но по большому счету дело не в этом: Лиам живет со своими родителями, чего Майк не понимает, хотя и не осуждает. Так что, если он поедет в Галифакс, варианты с его размещением будут слишком забавными, чтобы рассматривать их всерьез.

Засыпать на диване у Фицджеральдов и прокрадываться в комнату Лиама, как будто они оба подростки? Лиам скажет родителям, что уезжает на неделю, потому что его тридцатиоднолетний хрен-знает-кто приезжает в город? Насколько Майку известно, Фицджеральды пребывают в блаженном неведении, что их драгоценный единственный ребенок раздвигает ноги перед парнем старше его более чем на десять лет еще с тех пор, как был прекрасным краснеющим девственником. И, честно говоря, Майк предпочел бы, чтобы так оно и оставалось. Та же проблема и с приездом Лиама в Дулут: какое оправдание он мог бы скормить своей родне? Как бы Майк объяснил, что стал отшельником для своей семьи, тогда как сам будет проводить время с Лиамом, пока тот будет находиться в городе, но при этом демонстрируя, что между ними нет ничего серьезного?

Нет ни одного очевидного способа увидеть друг друга, но, неожиданно, через неделю после возвращения домой в Миннесоту, его агент предлагает решение, рассказывая об одном парне-тренере из ММА ²¹. Майк слышал про него, тот тренировал несколько знакомых парней из НХЛ.

— У него есть свободное время, и тебе неплохо было бы пройти специальную подготовку, — говорит агент. — Контактный бой так же важен для тебя, как и все остальное.

Он прав, когда так говорит: когда дело доходит до сути дела, удары, которые раздает Майк, являются единственной важной частью игры на льду. Он ничего не получит от того, что научится модным приемам или поработает над своим броском. Его три гола в прошлом сезоне не очень-то помогли команде. Молодежь вроде Лиама — квалифицированная рабочая сила. А работа Майка — выполнять тяжелую грязную часть.

И все же, ворчит он или нет, но хочет быть лучшим в том, что делает. Ну, вообще-то Майк хорош в этом, а ему хочется быть еще лучше. Для силовика время ускользает очень быстро. И если к тридцати годам тебе не грозит отставка, это значит, что ты долбанная элита. Майку скоро тридцать два, и контракт истекает в конце следующего сезона. Он хочет продолжать, потому что не умеет делать ничего другого. У него есть его тело, его кулаки, он знает, как ими пользоваться в качестве оружия, а все остальное пускай идет нахрен!

Майк старается не думать о пенсии, о том, что будет делать, когда больше не сможет играть. Он грамотно распоряжается своими деньгами. Майк очень ответственный и активно инвестирует то, что не тратит, и крайне бережлив со своими расходами. Честно говоря, он в лучшей финансовой форме в долгосрочной перспективе, чем ребята, зарабатывающие в пять раз больше, но тратящие деньги на модные машины, которые покупают каждые несколько лет и на особняки, к которым теряют интерес раньше, чем успевают их обставить.

Тем не менее денег на всю жизнь не хватит. Майк же едва получил диплом средней школы, и ни дня не работал на настоящей работе, которая не включала бы в себя завязывание коньков и укрепление запястий с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать. Черт знает, что подумает об этом биржа труда, кроме «э-э-э, нет, спасибо».

Майк хочет оставаться конкурентоспособным и продолжать работать как можно дольше, пока продолжают подписывать его контракты, пока у него есть руки. Поэтому он отправляется в Торонто через месяц после начала межсезонья. Лиам встречает его там, совсем не скрывая того, что приехал ради Майка. И если бы Майк остался в Миннесоте, он сам остался бы в Новой Шотландии. Тем не менее в Торонто находится один из лучших лагерей для хоккеистов, и Лиам этим пользуется, так что Майк немного утешается тем, что Лиам не бездельничает все дни напролет в ожидании его возвращения с тренировок. Не теряет времени.

Майк не настолько глуп, чтобы делить номер в отеле и заранее узнает, есть ли смежные номера. Итог: Лиам проводит первый день в Торонто, периодически радостно хлопая дверью между их номерами и приветствуя Майка. Это как чертова игра в прятки, и сам он чертовски смешон.

— Иди сюда, блядь, — не выдерживает Майк, когда Лиам врывается в третий раз, и пацан, ухмыляясь, заползает на кровать рядом с ним.

— Привет, — здоровается Лиам.

— Ты употребляешь кофеин или что-то в этом роде?

— Просто рад тебя видеть, — парирует Лиам, а потом, словно зная, что Майк вот-вот отстранится, добавляет: — Я скучал по сексу.

Ну, по крайней мере, в этом они солидарны. Майк проводит рукой по спине Лиама (он снова возмужал), затем ладонями по заднице.

— Мы будем трахаться? — спрашивает Лиам.

— Кажется, я намекаю на это, да, — отвечает Майк. — Это проблема?

— Но ты никогда не хочешь трахаться в отелях, — говорит Лиам. — Передумал?

— Только в данном конкретном случае, — делает исключение Майк. Конечно же! Он приехал в Торонто и снял чертов номер с огромной кроватью, чтобы просто спать.

Лиам усмехается. Эта ухмылка всегда заставляет Майка нервничать.

— Только не думай, что это дает тебе карт-бланш для командных выездов, — предупреждает Майк. — Это не совсем то же самое, там нас окружают двадцать парней.

— Что такое карт-бланш? — недоуменно спрашивает Лиам.

— Черт возьми, кто здесь канадец? — отвечает вопросом на вопрос Майк.

— Ты о чем?

— Это французский, тупица! — возмущается Майк.

— У меня тройка по французскому, — нарывается Лиам.

— И ты надеешься, что игра в забывчивость поможет тебе?

Лиам одаривает его обаятельной улыбкой.

— Ты такой гребаный сопляк, — вздыхает Майк и ненавидит себя за то, что не может сдержать нежность в своем голосе.

— Ты собираешься трахнуть меня сейчас или хочешь еще поговорить о французском? — спрашивает Лиам.

Майк хоть и упрям, но не настолько, чтобы отклонить предложение.

***

Днем Майк ходит к своему тренеру, а Лиам посещает лагерь для настоящих талантов. Если Майк тоже захочет стать участником, то руководство лагеря рассмеется ему в лицо. Они взяли Лиама в последнюю минуту. И этим все сказано.

Он рад, что одаренность Лиама была замечена, рад, что у пацана появился шанс играть с такими же талантливыми парнями, которые через несколько лет вполне смогут стать суперзвездами.

А Майк тем временем надеется научиться получше бить людей по лицу. Баланс имеет первостепенное значение, находитесь ли вы на льду или на ринге, но именно на льду его чертовски сложнее сохранять. Тренер сказал, что его основы фундаментальны, но Майк чувствует, что он чему-то учится. Это не напрасная поездка. Не оправдание.

— Основы, — усмехается Лиам. — Тебя ненавидят большинство парней в лиге.

— Спасибо.

— Нет, зря, — говорит Лиам. — Это был комплимент!

— Я покажу тебе основы, — ворчит Майк.

— О, конечно, — заливается смехом Лиам, когда Майк тащит его на кровать.

На самом деле Майк прекрасно проводит свободное от тренировок время в маленьком мирке их гостиничного номера. Но Лиам постоянно тащит его куда-то почти каждый вечер, бегая по ресторанам с высоким рейтингом отзывов на каком-то сайте; модным барам; по туристическим тропам. Майк, блядь, ни за что не пойдет в «Зал хоккейной славы», но с неохотой уступает аквариуму, потому что акулы действительно крутые.

В их последний уик-энд в Торонто Лиам размахивает двумя билетами на игру «Блю Джейс»²², и Майк догадывается, что это самая туристическая херня на все времена. Он никогда не интересовался бейсболом, и Лиам называет себя фанатом «Блю Джейс». Но это скорее из серии «у меня есть кепка с их логотипом и, возможно, я посмотрю, как они играют, если больше ничего интересного нет», а не «я действительно люблю бейсбол, и «Блю Джейс» в частности». Если бы можно было выбирать — они пошли бы на футбол. Сейчас же футбольный сезон в спячке, но даже если было иначе, то Канадская футбольная лига — не место, где царствует настоящий футбол, что бы там ни придумал пацан.

Однако Лиам твердо намерен попасть на бейсбол, а Майк не видит серьезной причины для отказа. И в наличии один значительный плюс: сегодня очень жаркий день — Майк не особо любит жару — а под куполом так прохладно и комфортно, да и холодное пиво приятно охлаждает ладонь. Во втором иннинге²³ Лиам прижимается голым коленом к колену Майка, и Майк отстраняется лишь для того, чтобы встать и купить им обоим еще пива по завышенной цене.

«Блю Джейс» выигрывают, что делает Лиама счастливым, а счастливый Лиам в разы лучше обиженного.

— Я голоден, — объявляет он после, как будто это новость, что то, что он называет своим желудком, по сути черная дыра. — По стейку?

— Тебе никогда не надоедает стейк? — спрашивает Майк, но это риторический вопрос, потому что Лиаму он не надоест, впрочем, как и самому Майку.

Они направляются в стейк-хаус, снова с завышенными ценами, как и на стадионе, но, в отличие от еды за просмотром игры, Майк может съесть стейк размером с собственную голову и выпить добрый бокал скотча, поэтому склонен простить Лиаму выбранное заведение, невзирая на его дороговизну.

Когда они возвращаются в номер, Лиам уже немного навеселе, хотя больше от солнца, чем от алкоголя. Он оживленно рассказывает об игре, как будто Майк не смотрел ее вместе с ним, костяшками пальцев подталкивает Майка каждые несколько шагов, прикидываясь простачком, которым, как Майк уже знает, никогда не был.

До завтрашнего полудня ни у одного из них нет дел, так что Майк не торопится в постели, расслабляет их до и после, медленно трахая Лиама, неторопливо вбиваясь в податливое тело. Кожа к коже, каждый вдох на двоих, жар тел друг для друга. Запястья Лиама — свернутый провод под руками Майка, и каждый раз, когда Майк толкается глубже, Лиам изгибается.

— Это было крутое свидание, — восхищенно произносит Лиам, глядя в потолок.

Майк подавляет желание застонать.

— Это не было свидание, — возражает он.

— Бейсбол, — перечисляет Лиам, начиная загибать пальцы. — Выпивка. Ужин. Эпический секс. Похоже на свидание.

— Похоже, мы так проводим большую часть времени, просто добавили бейсбол.

Лиам бросает на него торжествующий взгляд, и Майк понимает — слишком поздно, его разыграли.

— Иди на хрен, — бормочет Майк.

— У тебя было классное свидание, Майкл? — спрашивает Лиам, перевернувшись и уперевшись острым подбородком в грудь Майка.

— У меня был прекрасный день, — отвечает Майк.

Лиам сильнее нажимает подбородком и получает щелчок по виску, затем он немного отстраняется, устраивается поудобнее, прижимаясь щекой к широкой груди. Потом замолкает, и Майк вознаграждает его, проводя пальцами по волосам, наблюдая, как тот расслабляется и засыпает.

— У меня было крутое свидание, — бормочет Лиам, когда Майк, наконец, начинает расслабляться. Майк тут же спихивает его с груди. Единственное, что спасает Лиама от падения на пол — он хватается за Майка, как за якорь, яростно впиваясь пальцами в его кожу.

— Ты не можешь заставить меня перестать быть твоим бойфрендом! — восклицает Лиам, когда Майк отрывает пальцы один за другим, но Лиам выглядит слишком самодовольным, в конце концов, для того, кто только что приземлился задницей на пол.

***

Майк не жалеет о поездке в Торонто. Нет… дело не в Лиаме, хотя объективно… так оно и есть. Обучение было важным. Обучение было полезным. Лиам тоже кое-что получил от своих тренировок, так что никто не терял времени даром.

Он не жалеет, но трудно не думать о том, что они вот-вот снова расстанутся. Лиам, конечно, хочет превратить это в какое-то безумно долгое прощание, как будто они снимаются в слезливой мелодраме. Пацан так и не понял, что иногда легче резко сорвать пластырь.

Но, с другой стороны, Лиам любит боль, и как бы ни настаивал, что это только в контексте секса, Майку на самом деле не верится. Все, что связано с Лиамом отдает драматизмом, и Майку кажется, что пацан любит боль почти так же сильно, как и все остальное, и в своей голове превратил их — себя и Майка — в судьбоносную любовную чушь, что-то большее, чем есть на самом деле.

— Я мог бы приехать в Дулут или… — начинает Лиам.

— Лиам, — останавливает Майк, прежде чем пацан начнет прокручивать сценарии, которые, как они оба знают, не произойдут.

— Тогда я вернусь в Эдмонтон пораньше, — капитулирует Лиам. — Я тебя ни о чем не прошу, пока ты не начинаешь важничать…

Майк не важничает.

— Просто, знаешь, — продолжает Лиам, — я дам тебе знать. Если ты приедешь пораньше, я буду там.

— Я подумаю, — говорит Майк.

— Всякий раз, когда ты говоришь так, это означает «нет», — хмурится Лиам.

— Нет, — не соглашается Майк. — Это значит, что я подумаю. И иногда после того, как я все обдумаю, ответ — нет.

— На этот раз не говори «нет», — просит Лиам.

— Я подумаю, — повторяет Майк.

А когда Лиам пишет, что едет в Эдмонтон на три недели раньше, Майк пакует вещи и следует к нему.

Глава 15

Последняя драка в карьере Майка, и он побеждает. Решительно. Это не боксерский поединок — в хоккейных боях не бывает отсчета времени или нокаута, если только кто-то не ударится головой о лед, но, без сомнений, Майку до конца удается выбить дерьмо из маленького выскочки из Миннесоты.

Майк не знает, что это его последний бой: ни когда на скамейке штрафников не торопясь проверяет свой рот на наличие крови, ни когда возвращается на скамейку запасных. Ритм его сердца медленно возвращается к обычному — он слишком стар для такой херни. В какой-то момент он отключается от происходящего, и не понимает этого, пока не получает легкий толчок от кого-то из игроков, направляющихся в сторону раздевалки, затем более сильный, когда не сразу поднялся — обычный симптом сотрясения мозга и обычное состояние как последствие.

Самое ужасное во всем — это несерьезное сотрясение. Его не нокаутировали, не сбили с ног, а просто он получил небольшой удар. Даже доктора не выглядят обеспокоенными. Они видели такое и раньше и с ним, и с другими. Это даже не первое сотрясение мозга Майка в нынешнем сезоне.

Майк постепенно разбирается с симптомами: головные боли, тошнота, неспособность сосредоточиться. Все это в той или иной степени ему уже давно знакомо. Нужно просто переждать. Ему удается сбежать от журналистов и добраться домой. Там он позволяет Лиаму взбить подушки и то, что тому, черт возьми, нужно делать, играя роль няньки, и ждет, когда эта херь пройдет.

Только она не проходит, не проходит, не проходит.

И кажется, она никогда, блядь, не кончится.

В течение первых двух недель врачи советуют лишь терпеть, говорят, что процесс регенерации в этот раз занимает больше времени — ведь он уже не так молод. Ему практически сообщают прямым текстом: «Брауэр, ты становишься слишком старым для игры». Проходит месяц, ничего не меняется, только речи докторов о возрасте и регенерации сходят на нет. Майк все еще горбится над унитазом, когда пытается подняться с кровати. Этот месяц он больше проводит во сне, чем наяву, просто стараясь не вставать с постели, изматывая себя каждый раз, когда приходит Лиам. «Ойлерз» отправляются на очередную гостевую игру, а Майк — к неврологу, затем к другому и так по кругу: МРТ и КТ-сканирование, и оценивающие взгляды.

В конце концов, ему велят переждать, хотя то же самое говорили с самого начала. Может, это последствия сотрясения мозга, факт, который стал известен еще несколько проклятых недель назад. А еще ему вручают рецепт на антидепрессанты. Приходится прикусить язык и принимать, потому что, ругаясь с врачами, он не поправится быстрее.

Вообще-то Майк не в депрессии, разбита голова, вот и все. Он берет рецепт, идет в аптеку, покупает и принимает таблетки, потому что врачи говорят, что это может облегчить головные боли, а Майк, вероятно, даже убил бы человека, если бы это облегчило мигрень. В висках постоянно пульсирует, вспышки оставляют его беспомощным. Майк становится настолько чувствительным к звукам, свету и движению, что прячется под одеялом, стиснув зубы, но холодный пот выступает на его коже независимо от того, сколько одеял навалено сверху.

***

«Ойлерз» возвращаются в город, но Майку везет, что команда задерживается из-за шторма. Как только нога Лиама ступит на эдмонтонскую землю, он тут же пригласит себя к Майку — используя ключ, который тот недавно дал ему из соображений целесообразности. А пока Майк занят тем, что старается лежать, не шевелясь, так как движение головы даже на сантиметр приводит к боли, которая распространяется по его телу, как лесной пожар.

Как бы то ни было, когда появляется Лиам, Майку удается встать с кровати и перебраться на диван, хотя это отнимает у него всю энергию. Лиам «приветствует» его:

— Ты выглядишь хреново.

Значит, он выглядит хуже, чем дерьмо. Майк не удостаивает его ответом. Лиам подходит к дивану, двигая Майка, чтобы с удобством развалиться самому.

— Ты сдаешь анализы? — спрашивает он, и это означает, что кто-то, блядь, настучал.

— Хм, — выгибает бровь Майк.

Лиам молчит.

— И что? — после целых трех секунд блаженного молчания он подталкивает Майка.

— Велели переждать, — вздыхает Майк.

Лиам мурлычет, устраиваясь поудобнее на Майке, что немного ни хрена не немного, тем более что у Майка болит все тело, а Лиам не пушинка, но Майк не возражает.

***

Он сдает много анализов, проходит много тестов. Проходит обследование за обследованием, посещает врача за врачом. Ему до смерти надоело отвечать на одни и те же чертовы вопросы, получать одни и те же чертовы ответы.

— Сколько у вас было сотрясений? — спрашивает «Доктор Дня». Этот вопрос задавали уже множество раз, и, поняв, что врачи думают, что ответ «я не помню» — это страшно, а не смешно, Майк специально пересчитывает самые серьезные.

— Серьезные или все? — спрашивает Майк.

Доктор Баркер на мгновение замолкает.

— Все.

Майк пожимает плечами, честно говоря, если после травмы не было особых симптомов, и он все еще мог играть, то не обращал внимания. Скорее всего, было несколько, которых он даже не заметил. Несколько, которые врачи команды не диагностировали. Еще те случаи, когда это была просто головная боль, которую он лечил выпивкой и безрецептурными препаратами, самостоятельно решая, что здоров для следующей игры.

Доктор Баркер смотрит на него. У Майка может быть и сотрясение, но он не идиот, что бы там ни думал этот мудак. Он знает, как это звучит. Он также знает, что это неотъемлемая часть его долбанной работы.

— У вас когда-нибудь было сотрясение мозга такой же степени? — спрашивает Баркер. — Значение степени…

— У меня сотрясение мозга, а не глупости, — огрызается Майк.

— Прошу прощения, — извиняется Баркер.

— Именно этот случай длится дольше других, — отвечает Майк.

— Но тяжесть симптомов?

— Бывало и хуже, но в отличие от этого случая, они протекали, блядь, быстрее.

Баркер бросает на него еще один взгляд.

— Извините, — бормочет Майк, но он не врач и не понимает, почему не может ругаться. Это именно та ситуация, для которой мат, черт возьми, и был создан. Когда по колено в дерьме, глупо вести себя так, будто ты в поле с гребаными маргаритками.

— Как все прошло у доктора? — спрашивает Лиам, когда Майк возвращается домой. Он сидит на диване, смотрит телевизор, пьет «Гаторейд»²⁴ и ест протеиновый батончик. Любимые батончики Майка, которые он, блядь, спрятал, чтобы Лиам не съел. Видимо, херово спрятал.

— Угу, — кивает Майк. — Я могу поклясться, что это мой дом.

— Ты дал мне ключ.

— И каждый день об этом жалею, — сокрушается Майк и садится рядом с Лиамом.

— Доктор? — подсказывает Лиам.

Майк стонет.

— Значит, все прошло хорошо?

— Заноза в заднице, а не доктор, — жалуется Майк. — Обращался со мной так, будто у меня поврежден мозг.

— Честно говоря, — начинает Лиам, — именно это и есть сотрясение мозга.

— Иди на хрен. Ты что, гуглил сотрясения мозга, пацан?

Лиам пожимает плечами.

— Мне показалось, что я должен это знать.

— У тебя когда-нибудь было сотрясение мозга?

— К счастью, только в младших классах и незначительное, — отвечает Лиам, затем наклоняется вперед и стучит по кофейному столику. Суеверный придурок, столик даже не деревянный.

— Наверное, твоя голова твердая.

— Если бы речь шла о твердолобости, у тебя никогда в жизни не случилось бы сотрясения мозга, — парирует Лиам.

Майк пропускает этот удар.

— Как твоя голова? — спрашивает пацан, вставая и обходя диван. Он скользит пальцами по волосам Майка, и тот готов запротестовать, но это приятно, поэтому он просто наклоняет голову назад к Лиаму.

— Подбита, — отвечает Майк. — Очевидно же.

Лиам потирает виски медленными кругами, достаточно тщательно — должно быть, где-то специально научился.

— Ты погуглил массаж головы. Что еще ты гуглил?

— Мне показалось, что я должен это знать, — повторяет Лиам.

— Ну, — констатирует Майк, — у тебя неплохо получается.

— Щедрая похвала для тебя.

— Высочайшая, — соглашается Майк и закрывает глаза.

***

Очень, очень трудно вернуться к игровой форме, когда голова долбанное месиво. Полное месиво. Те таблетки, которые он принимает, не помогают, ему нужно играть, а он не может. Равновесие? На хрен. Периферийное зрение? На хрен. Энергия? Что это за хрень. И в этот список даже не входят долбанные головные боли.

Тем не менее он так устал от своего дома, что готов разгромить его, и если проведет очередной день ничего не делая, то ошизеет. Пришло время немного проверить границы, посмотреть, сможет ли он преодолеть часть этого месива, начать работать над тем, чтобы вернуться на лед.

Майк совершенно уверен, что не готов появляться на тренировке и отвечать на кучу участливых вопросов. Достаточно Лиама, который постоянно тычет в него пальцем, постоянно спрашивая: как дела? где был? что видел? что слышал? Майк не в состоянии справиться с целой командой. В нескольких минутах ходьбы от дома есть тренажерный зал, что хорошо, потому что Майк не имеет права садиться за руль. Он ждет до середины дня, когда будет не так многолюдно, осматривает оборудование, пытаясь решить с чего будет начать проще и легче всего. Беговая дорожка, к сожалению. Майк ненавидит долбанное кардио.

Майку удается пять минут быстрой пробежки, прежде чем остановиться, и, в конце концов, он оказывается в мужском туалете. Зрение расплывается, боль разрывает голову.

А сам он на коленях на холодном кафеле, непрошеные слезы в глазах из-за усилий, которые легко приравнять к тридцати секундам на льду.

Остается только жалкий путь к проклятому дому.

***

Майк посещает других врачей. Парад мрачных лиц. Нет смысла спрашивать о сроках восстановления, так как ничего нового не говорят, но он все равно продолжает спрашивать. И получает докторскую версию «только хрен знает» от одних, а от других «я бы не рекомендовал возвращаться на лед» — это предупреждение, которое звучит как мягкое порицание, пока не давит взгляд «не будь идиотом».

Они все суетятся и суетятся, Майк приходит на прием к еще одному неврологу, которая одаривает его твердым серьезным взглядом и отказывается от долбанной докторской терминологии и такого же долбанного типичного докторского поведения и разговаривает как нормальный человек. Приятная перемена.

— Майк, — произносит она вместо «мистер Брауэр», — могу я быть с вами откровенной?

— Честно говоря, я бы предпочел как раз откровенность, — отвечает Майк. На самом деле он чертовски долго ждал именно этого.

— С учетом количества сотрясений, которые у вас были, и продолжительность симптомов, которые вы испытываете сейчас, и, беря во внимания те сотрясения, которые прошли бессимптомно…

— Это не откровенно, — перебивает Майк.

— Даже если вы оправитесь от нынешних проявлений последствий и получите еще одно сотрясение мозга, то вполне можете умереть еще до того, как попадете в больницу, — говорит она. Вот это откровенно.

Майк сглатывает.

— Впрочем, это может касаться всех, — говорит он. — Не так ли? Каждый день — это риск.

— Да. Но…

— Разница между просчитанным риском и риском умереть? — спрашивает Майк.

— Я бы так не сказала.

— Значит, если я вернусь к игре….

— Какова вероятность того, что вы не получите еще одно сотрясение мозга, как только вернетесь на лед? — перебивает доктор, как будто уже знает ответ.

— Иллюзорная, — отвечает Майк вместо «почти наверняка».

— Я бы не советовала возвращаться, — категорично произносит она.

И что-то в том, как это произносит доктор, наконец-то проникает в Майка. Это конец, он никогда не вернется на лед. Даже если исчезнут все симптомы, даже если он снова сможет приступить к тренировкам, пробежит чертову милю, не чувствуя, что умирает, даже если достигнет лучшей формы в своей жизни, все это не будет иметь значения. С ним покончено.

***

«Ойлерз»» играют на своей арене. Слабость и тошнота не проходят. «Ойлерз» играют на выезде. Затем снова дома. Все симптомы присутствуют. Майк с большим интересом ожидает встречи с руководством, которая проходит ровно через два месяца после сотрясения. Он находится в кабинете Маллигана, а не в кабинете генерального менеджера, что, как догадывается, сделано для его комфорта. Это могло бы сработать, если бы Маллиган не был таким… Маллиганом.

В его офисе слишком тесно для собравшихся: врач команды, Маллиган, тренеры, вышеупомянутый генеральный менеджер Донахью. Маллиган почти нежно, по крайней мере, когда говорит с Майком, сообщает, что они не собираются от него избавляться, а затем начистоту выкладывает: они не могут продолжать отмазываться «осложнениями». СМИ обсуждают, команда нервничает, и они так упорно борются в чемпионате, и продолжительное отсутствие Майка имеет значение. Либо он соглашается уйти в долгосрочный резерв травмированных игроков и просидеть там до истечения контракта, чтобы образовалось дополнительное пространство для аренды на его место другого игрока, либо уходит на пенсию.

Выбор невелик, на нем поставили крест. Он выбирает ставку по временной нетрудоспособности. Все смотрят на него обеспокоенными сочувствующими взглядами, и он позволяет им это. Майк уходит при первой возможности, потому что не хочет быть рядом со льдом и при этом не иметь права выйти на лед.

Позже он отправляет Лиаму сообщение, чтобы тот сегодня отдохнул с Моррисом или Роджерсом, потому что у него по плану медицинское процедуры. Прямо сейчас хотелось забыться на дне бутылки, но он не будет пить, потому что не враг самому себе. Что бы там ни думали, к сожалению, алкоголь исключен.

Исключен телевизор, чтение и музыка. Исключена возможность выпустить пар, отлупив боксерскую грушу. Ничего нельзя, кроме прогулки по улице. Можно вообще исключить всю треклятую жизнь, включая Лиама. Тем более сейчас он не может иметь дело с Лиамом, не тогда, когда тот переполнен надеждой и дебильной грустью во взгляде Бэмби. Стоит лишь поморщиться, как Лиам начинает бегает вокруг, пытаясь быть полезным, но просто-напросто сбивая вещи с места, а Майка с толку. Он старается, но у Майка сейчас нет сил, чтобы потакать ему.

Майку тридцать два, он достаточно стар для профессионального спорта, его здоровье и организм дают сбой. Все симптомы сотрясения, которые должны были пройти через неделю, на крайняк, через две, все еще на месте. Он понимает, что с ним покончено, понимает, что это конец. Все бесполезно. Даже если посадят на ставку для травмированных лишь только для того, чтобы потешить его гордость. Он примет это, потому что если уйдет, повесив коньки на гвоздь, то вернется домой и сдастся. Эдмонд же станет просто еще одним городом, в котором он играл, и просто еще одним городом, который он покинул. А Майк этого не хочет. Он не хочет уходить. Отсрочка казни его вполне устроит.

Глава 16

Проходит еще месяц, и ничего не меняется. Он продолжает таскаться по кругу от врача к врачу, пытаясь справиться с симптомами, но, похоже, ничего не помогает. Его посылают к неврологам, психиатрам, спортивному терапевту. Пробуют отправить к психотерапевту, но он наотрез отказывается. «Все в твоей голове» — технически верно, учитывая его гребаный мозг, но для этого и существуют неврологи и психиатры. Разговоры по душам ни хрена не помогут, иначе он был бы сейчас в полном здравии.

Лиам все время пытается помочь, но каждый раз делает только хуже. Он выглядит уже не таким воодушевленным. Черт, Лиам подавлен, его настроение и работоспособность падают. Майк не может смотреть игры, но он слушает радио и знает, что Лиам играет спустя рукава. Играет плохо и нянчится с Майком, как будто с помощью куриного супа и дополнительного одеяла он чудесным образом поправится, словно Майк, блядь, просто подхватил простуду или что-то в этом роде.

Даже просто лежать хреново. Чувствовать боль, от которой он не может избавиться, слушать, что никогда больше не будет играть, может быть, никогда не преодолеет эти симптомы, но именно Лиам заставляет его чувствовать себя беспомощным, а Майк никогда не будет слабым ни для кого.

Когда у Майка случается очередной приступ мигрени, не потрудившись позвонить заранее, приходит Лиам. Сам Майк уже ощущает начало приступа, оно накатывает волнами — предметы скачут перед глазами, а кожа словно натягивается. За все время Майк так и не дал Лиаму увидеть худшее, хотя Лиам уже больше года частенько ночует у него. Но это не его квартира, и Майк не его долбанная возлюбленная, которая чуть приболела.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Майк. Не поднимая глаз, держа голову между ладонями, как будто давление пальцев на виски поможет предотвратить боль. Понимает, что это ничего не даст, но все равно держит голову в ладонях.

— Мы вернулись сегодня, — отвечает Лиам, с глухим стуком роняя сумку на пол в прихожей, как всегда, хотя Майк велел ему воспользоваться прачечной, если он так хочет держать свое барахло на полу. Звук падения не громкий, но пронзает Майка соизмеримо физическому удару.

— Почему ты здесь? — рявкает Майк, давит сильнее, как будто может сдержать то, что надвигается. Он не может. Теперь он это знает. — Кто тебе сказал, что я хочу видеть тебя?

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает Лиам, подойдя ближе. — Хочешь, я тебе что-нибудь принесу?

— Я хочу, чтобы ты перестал все время путаться под ногами, — тихо говорит Майк просто потому, что это больно, а он хочет чувствовать другую боль кроме долбанной головной. — Из тебя получилась дерьмовая медсестра. Ты, гребаный утробный плод, иди поиграй со своими маленькими дружками. Уходи.

Лиам молчит нехарактерно долго.

— Хочешь обезболивающее? — наконец, спрашивает он.

— Я хочу, чтобы ты хоть раз уловил намек, — огрызается Майк. — Господи, неужели тебе нужно, чтобы я объяснил более подробно? Хочешь, я буду говорить короткими фразами, чтобы ты смог понять их значение?

— Хорошо, — коротко отвечает Лиам. — Оставайся убогим и жалким, какая разница. Мне все равно.

Его голос прерывается на полуслове. Он говорит как ребенок, потому что, по сути, он и есть ребенок. Может, он уже и не подросток, но достаточно близок к этому возрасту — играет в дом, няньку, симпатичный маленький трофей. В этом году он получит статус ограниченно-свободного агента²⁵, и он реально хорош, чтобы получить достойное место, а не играть с кучкой «вышедших в тираж» или потенциально «вышедших в тираж». Не бегать, таскать шайбы и путаться под ногами ветерана, который больше не может даже смотреть хоккей, не говоря уже о том, чтобы играть в него. Лиам единственный человек в мире, который верит, что Майк когда-нибудь вернется на лед.

У Лиама есть то, чего никогда не было у Майка, чего нет у Роджерса, чего нет у младшего Морриса. У него есть искра, и в правильной ситуации он сможет стать звездой. С правильной пятеркой, с правильным тренером он взорвет все к чертовой матери. Он, может, и не видит этого, но руководство-то не слепое, и высокое начальство других команд это тоже замечает. Жаркие торги ожидают Лиама после окончания сезона, за него будут биться, если он не облажается и не переподпишет контракт с «Ойлерз», который вряд ли сможет позволить себе дать ему то, чего он заслуживает. И он переподпишет, просто чтобы быть с Роджерсом, с Моррисом. С Майком.

Парень влюблен в него, Майк и не станет убеждать себя в обратном. Это ясно по тому, что он до сих пор торчит рядом, хотя Майк уже более чем ясно дал понять, что он далеко не приз. Парень влюблен в него, и он позволил этой любви загнать свою карьеру в грязь. Майк утащит его за собой, и Лиам позволит Майку утянуть себя на дно. Вот только Майк этого не позволит. Он и так уже достаточно напортачил и не хочет добавлять разрушенную карьеру Лиама в свой список грехов.

Когда на следующий день Лиам звонит, осторожно интересуясь, можно ли зайти после тренировки (можно подумать он когда-либо спрашивал разрешения на что-либо в своей жизни), Майк сглатывает камень в горле.

— Да, нам, наверное, надо поговорить.

Он долбанное клише, и этим не гордится.

***

Майк, собирая барахло Лиама, подпитывает отвращение к себе. Он думал, что одной коробки хватит, но нет. Рубашки Лиама смешались с его собственными, потому что мелкий паршивец обожает утаскивать рубашки Майка и оставлять свои, а Майк слишком неравнодушен к виду своих рубашек на Лиаме. Видеоигры Лиама рядом с консолью Майка: спорт и гонки, и какая-то программа для создания других программ, которой Лиам был одержим в течение последнего месяца. Отчетливо представляется прекрасная задница прямо перед телевизором, и как Майк даже не мог сосредоточиться на ней с другого конца комнаты.

На кухне Майка еда парня: сладкие хлопья, от которых Майка тошнит, цельнозерновой хлеб, говно-пиво, его кейл. Майк предпочитает шпинат, но все равно за компанию употребляет и то и другое, потому что вопреки всякой логике, Лиам испытывает странное отвращение к шпинату, но не к кейлу. Бананы для его коктейлей. Айпод, который он уже неделю как потерял, а Майк нашел под одной из своих книг, которую начал читать, а затем бросил. Майк теперь ложиться спать в девять, как будто ему восемьдесят, а не тридцать два. Фруктовый шампунь в душе, нижнее белье на полу в ванной. Да, одной коробки не хватило. Майку приходится использовать две багажные сумки, и даже тогда он не уверен, что собрал все.

Когда Лиам подходит, он стучит — знак того, что наступил конец света — и когда Майк впускает его, взгляд парня сразу же падает на сумки.

— Нам нужно поговорить, — сразу с порога сообщает Майк. Наверное, сейчас это уже излишне. Сумки на полу делают некоторые вещи довольно очевидными.

Лиам сглатывает. Майк наблюдает за скольжением его кадыка, за тем, как он бессознательно облизывает губы, за тем нервным тиком, перед которым Майк всегда ощущал беспомощность.

— Если ты хочешь покончить с нами, так и скажи, черт возьми, — говорит Лиам, включая браваду.

— Я заканчиваю с нами, — произносит приговор Майк, и бравада исчезает. Выражение лица Лиама становится беззащитным и обиженным. Все, что Лиам чувствует, отражается в его глазах, и Майк ненавидит это, потому что не может притворяться, что не понимает, когда причиняет Лиаму боль.

— Если это потому, что я нянчусь с тобой, ухаживаю или чего-то еще… — начинает Лиам, — я могу….

— Это не обсуждается. Я не спрашиваю твоего мнения.

Лиама морщится я еще больше, и Майк отворачивается, не в состоянии на это смотреть.

— Твои вещи здесь, — констатирует Майк очевидное, потому что не знает, как правильно сделать, не знает, что сказать.

— Ты можешь ответить, что я сделал не так? — спрашивает Лиам, и это самый большой признак того, что он еще совсем ребенок: он думает, что должен был что-то сделать. Он думает, что в чем-то виноват.

— А еще я бы хотел получить свой ключ обратно, — говорит Майк, уставившись на дырку в стене, хер знает откуда появившуюся. Наверное, Лиам.

— Пошел ты, — наконец, выдыхает Лиам, и теперь до него доходит. Это к лучшему, что он злится. Гнев очищает, как лесной пожар. Наичистейшее чувство, Майк знает по себе.

Он слышит, как Лиам теребит свой брелок. Слишком долго — трясущиеся руки, затуманенное зрение или еще что-то, о чем Майк не хочет думать, о чем Майк не может думать.

Итог — ключ валяется на полу, сумки висят на плечах Лиама, и Майк, наконец, смотрит ему в глаза. Лучше бы он этого не делал.

— С тобой что-то не так, — почти стонет Лиам, задыхаясь, и мягко, словно признание в любви: — Что-то сломано.

Майк сглатывает, смотрит на ключ на полу.

— Иди домой, пацан, — со вздохом говорит он, и Лиам слушается. Майк запирает за ним дверь.

***

Майку не становится лучше.

Бывает, целая неделя проходит без мигрени. В такие моменты он может сфокусироваться на чтении пары глав, энергии для целого дня на ногах достаточно, и нет желания свернуться в клубочек на ближайшей горизонтальной поверхности. Бывают просветления, когда он думает, что ему лучше и тогда он слишком сильно напрягается: смотрит телевизор, идет на пробежку. Обычно после таких «подвигов» он оказывается в том самом месте, откуда начал.

Врачи перестают толкать обнадеживающие речи и начинают использовать такие слова, как «хронический» и «постоянный», говорят об управлении симптомами, о возможности их облегчения, но не об их полном исчезновении. Они говорят о жизни, которой он живет, как будто это все, что у него есть. Как будто это лучшее, что он теперь получит, и отныне нет другого направления, кроме как вниз.

Внезапно Майк понимает, почему ему выписывают антидепрессанты, понимает, почему как бы между делом часто звучит «психотерапевт». Ну, как бы невзначай: неожиданное вмешательство со стороны врачей клуба, хотя он больше не их проблема, практически умоляющих его пойти к психиатру, просто чтобы успокоить их души. В конце концов, он уступает эмоциональному шантажу и по рекомендации идет к одному. После первого сеанса доктор не в ужасе и не сбегает в попытках спасти свою жизнь, просто, кажется, принимает необщительную задницу Майка как должное, поэтому он решает, что она справится.

Лиам звонит ему несколько раз. Обычно это происходит поздно вечером, в день игр или в дни, когда Роджерс или Моррис берут над Майком шефство, помогая утопить печали, и во время саморазрушительной части вечера теряют из виду пацана. Майк не берет трубку даже в три часа ночи, когда к нему не идет сон, и он лежит, уставившись в потолок, мучительно стремясь ощущать рядом тепло Лиама. Несмотря на то, что в эту горькую ночь Майк все равно не будет спать.

Он берет трубку, удаляет, не читая, сообщения, полагая, что лучше раз и навсегда избавиться от искушения. Но очень скучает по парню. Майк не понимал, как сильно Лиам проник в его жизнь, пока не обнаружил, как в ночи протягивает руку на пустое место в кровати или на автопилоте делает два бутерброда. А еще включает комедийный канал, занимаясь будничными делами, потому что Лиаму нравилось, когда на заднем фоне раздавался громкий смех, что порой пугало Майка — Лиам слушал стенд-ап вполуха, пока Майк готовил им ужин.

Трудно занять себя, чтобы отвлечься, когда ничего не можешь сделать, что действительно может помочь, не можешь найти убежище в алкоголизме, адреналине или другом виде побега от реальности. В конце концов, он начинает готовить. Майк всегда любил заниматься стряпней, но сейчас бросает себе вызов, пытается забыться в супер-мелкой нарезке овощей, в попытке выяснить идеальное соотношение специй и соуса. Майк привык, что Лиам шумит рядом, пока готовит, сидит на столе и колотит пятками по ящикам или прижимается к нему, не давая сосредоточиться. Майк лучше готовит без Лиама. У него есть это, если нет ничего другого.

Проходят месяцы. «Ойлерз» снова не пробиваются в плей-офф, и каждый раз, когда Майк ходит к врачу, он слышит одну и ту же блевотную чушь. Он бы решил, что из него просто пытаются вытянуть побольше денег, но эти походы бесплатны, и руководство команды, скорее всего, дергает за нужные ниточки, пытаясь запихнуть его вне очереди. Позволяя размышлять об этом, он чувствует себя виноватым, поэтому старается подальше отбрасывать такие мысли.

Приближается межсезонье, после которого он официально собирается уйти на пенсию и как обычно возвратиться домой. Его врачи, все пятнадцать тысяч, уговаривают остаться в Эдмонтоне, и сам Майк не готов расстаться с этим городом.

Когда Лиам получает статус свободного агента²⁶, «Ойлерз» не могут его себе позволить, так как они плотно прижаты правилами²⁷, и «Ред Уингз»²⁸ быстренько утаскивают его себе. Это хорошая сделка: справедливая зарплата у одиннадцатикратного обладателя Кубка Стэнли²⁹. Все, что Лиам заслуживает и все, от чего он отказался бы из-за какой-то ложной преданности. Ради любви.

Через неделю Майк уходит на пенсию.

Он старается не замечать, что среди множества сообщений и звонков от бывших товарищей по команде имя Лиама на экране телефона больше не появляется.

Глава 17

Наконец-то Майку стало лучше.

Не в смысле «скоро пройдет» или «лечение дало значимые результаты». Это никогда не пройдет. Эта херня останется с ним до самой могилы. Никто, конечно, не использует эти слова в разговорах, но все и так чертовски очевидно.

Есть небольшой шанс, что с течением времени симптомы исчезнут или станут незначительными. «Маленький шанс», как называют его врачи, но ставить на однозначные числовые проценты бесполезно. Так что это не про Майка.

Но ему однозначно становится лучше. Он «приспосабливается». Симптомы болезни ослабевают. А еще, Майк выучил целую кучу слов, которые полностью демаскируют речь докторов, потому что врачи не любят говорить прямо, что тело предало вас, и что бы вы ни делали, вы никогда не будете прежним.

Головные боли не прекратились, но Майк приспособился, и это хорошо. Головокружение перестало беспокоить, если только он не делал того, чего не должен. А он практически из кожи вон лезет из-за того, что не может многое сделать. Уточнение: по факту он больше ничего не может делать.

Он функционирует. Как же любят врачи использовать это слово, будто оно что-то значит. Да, все, кроме того, что теперь ему с этим жить. А его жизнь сейчас — то, к чему придется привыкнуть. Доктора утверждают, что большую часть времени Майк может держаться «настоящим пацаном», но они ни хрена не знают. Говорят, что недостаток энергии понятен, но он был чертовым профессиональным спортсменом: отсутствие сил, даже чтобы встать с постели, означало, что его мир, блядь, разрушился.

Майк остается в Эдмонтоне, потому что ему так велят и врачи, и начальство «Ойлерз». Его контракт истек, но руководство беспокоится, словно он еще принадлежит им, будто это они его сломали. Они его наняли, он сделал свою работу, а хуйня… хуйня просто случается. В команде с чистой совестью могли бы умыть руки, но они этого не делают, что говорит, насколько они лучше других, на которых он работал. Как правило, Майка переставали «любить», когда он «пачкал руки». Именно то, для чего его нанимали, и именно то, чего не хотели впоследствии.

Майк ходит на осмотры. Он ходит туда, куда говорят не потому, что ждет какого-то лекарства — его просто нет — а потому, что не может лгать маме, которая звонит почти каждый день, не может сказать, что на все забил, не может так ее расстроить. Так что он как хороший маленький мальчик ходит везде, куда назначено, и там не узнает ничего нового, кроме одного: ему нужно просто привыкнуть к этому.

Он пытается найти психотерапевта, с которым сработается более чем на несколько сеансов. Скачет между ними до головокружения: психиатрия и психология, мужчины и женщины, с одним и тем же воспитанным внимательным взглядом, который каждый раз заставляет его держаться настороже. Он мог бы просто на все забить — он хочет бросить все окончательно — но врачи команды время от времени позванивают «просто чтобы проверить». Они все время интересуются, ходит ли он к психотерапевту, до сих пор переживая, хотя это не их работа. Но Майк обязан им, поэтому продолжает ходить по кабинетам. Он практически знает в лицо всех докторов Эдмонтона, пока не встречает ее. Она единственная, кто не заставляет его защищаться, кто реально слушает и понимает.

Она ему почти нравится, вернее, он не боится с ней встречаться, но длится это только до тех пор, пока Майк не совершает ошибку и упоминает Лиама. Это совершенно безобидное воспоминание, и она, наверное, даже не заметила бы, если бы Майк после не застыл, словно пойманный на месте вор. Она цепляется за него, ковыряет словно долбанной зубочисткой, произносит имя Лиама как некий символ, и когда Майк, наконец, не выдерживает и закрывается, то видит разочарование на ее лице.

Он не винит ее за разочарование, учитывая все то, что он рассказывал вопреки всему. Черт возьми, он рассказал ей о своем долбанном отце. А потом вдруг всплыло имя, которое возвратило Майка к каменному молчанию. И не ему винить ее за попытки.

Возможно, отношения с Лиамом и не секрет, но Майк молчит про него. Он держит Лиама запертым внутри себя, прячет, держит в безопасности. Это не здорово, и не нужен психиатр, чтобы подтвердить, прав он или нет, но это его собственная проклятая жизнь, и он может жить так. Никто не может сказать ему, что он не может.

Он держит пацана взаперти внутри себя.

***

Майк никому — кроме мамы, которая, когда звонит и жалуется, что он далеко, и брату, который ничего не говорит об этом, по крайней мере, ему — не сказал, что остался жить в Эдмонтоне. Знакомые считали, что он вернулся в Миннесоту, и его это устраивает. Это никого не касается, и у него нет ни сил, ни желания видеть своих бывших товарищей по команде, особенно «бывших» теперь, когда хоккей больше не является частью его жизни. Он даже не может без тошноты смотреть игру по телевизору, не говоря уже о том, чтобы кататься по льду. И последнее, что ему сейчас нужно — еще одно напоминание о том, что он потерял.

Только Роджерс узнает каким-то образом: может, клубные врачи, может, руководство — черт его знает. Роджерс хорошо умеет вытягивать информацию из людей, такое у него лицо, заслуживающее доверие. Воскресным утром он стучит в дверь Майка, застигая его врасплох, и прежде, чем Майк успевает возразить, его уже тащат на чертов бранч. Воскресный бранч — это идиотская штука, он не может решить, что заказать, и в отместку Роджерсу, заказывает почти все вредное, что есть в меню — тот в середине сезона на диете. Роджерс даже не моргает, что лишает Майка некоторого удовольствия.

Майку хотелось бы стать невосприимчивым к заслуживающей доверия физиономии Роджерса, но не сложилось. Прошло целых двадцать минут, в течение которых Роджерс был сдержан, но до смерти надоедлив байками о своем новорожденном ребенке, и тут Майк не выдерживает и раскалывается. Он вкратце излагает хреновое положение вещей, просто чтобы Роджерс перестал так на него смотреть. Если бы его проходящие психотерапевты могли копировать лицо Роджерса, у них были бы все шансы на успех.

Роджерс молча ждет, когда он закончит. Майк говорит, параллельно опустошая чашку кофе и вытирая желток хлебной корочкой, тарелка перед ним чиста. Когда рассказывает все, что стоило сказать, выпаливает вопрос, который держал в себе с тех пор, как Роджерс появился у его двери.

— Как Лиам? — спрашивает он, не отрывая глаз от тарелки и отправляя в рот последний кусочек хлеба, в основном для того, чтобы чем-то занять руки и глаза.

Наконец, поднимает взгляд. Роджерс сидит с каменным лицом, и, зная его достаточно хорошо, Майк понимает, что тот в абсолютной ярости, буквально переполнен ею. Он, чертовски обозленный на Майка, все равно вытащил его из дома, чтобы проверить, как он, потому что Роджерс просто хороший человек до мозга костей. Роджерс лучший человек, которого Майк знает.

— Хорошо, — отвечает Роджерс, и Майк не знает, что чувствовать по этому поводу. — Ему нравится команда. Он хорошо играет.

Ладно. Но Роджерс явно знает больше.

— Ро-о-о-дж, — наконец, с нажимом тянет он.

— Что ты хочешь от меня услышать, Майк? — спрашивает Роджерс. — С ним все в порядке. У него есть бойфренд, слава богу, не хоккеист.

Роджерс не из тех, кто поминает имя Господа всуе, хороший христианский мальчик. Наверное, он каждый вечер на коленях благодарит Бога за то, что Лиам нашел себе кого-то получше. Если бы Майк верил в высшую силу, если бы Майк был лучшим человеком, что ж, он, вероятно, тоже благодарил бы Бога.

А так… последний кусок застрял у него в горле.

***

В апреле «Ойлерз» вылетают из борьбы за Кубок Стенли, «Ред Уингз» забирают последнее место в плей-офф себе, у Майк наконец-то все готово для возвращения в Миннесоту. Не в Дулут, там нет нужных ему специалистов. Твин-Ситиз³⁰ не дом, но ближе к родным местам, чем Эдмонтон более чем на тысячу миль. Мама специально искала для него жилье и нашла хорошее место в Сент-Поле.

Все заняты тем, что выясняют для него информацию, готовят к переезду, заботятся о нем, как об инвалиде. Это оскорбительно, но Майк не смог бы справиться один, сам просто не мог сообразить — к кому нужно идти, что нужно делать: столько сразу всего на него навалилось — поэтому хоть неохотно, но он был благодарен. И еще больше испытывает благодарность, когда мама сообщает, что отменила вечеринку по случаю его возвращения. Ее организовал брат в новом доме Майка, и последнее, чего хочет Майк, это сойти с самолета, а затем тешить кучу людей, которые потратили несколько часов в пути, чтобы из жалости, старых времен или чего-то еще, увидеть его несчастную рожу.

Майк все еще в списке рассылок «Новостей семьи Роджерс» или что там еще у него, черт возьми: он получает фотографии малыша Роджерса с Роджерсом и Леди Роджерс. Будто ему не все равно. Однажды «Ойлерз» приезжают в город играть с «Норт Старз», и Роджерс не позволяет ему уклониться от контакта и практически тащит его на ужин, устраивает показ фотографий на телефоне, а не по электронной почте. Майку приходится одобрительно гудеть над фотографиями жены и ребенка Роджерса.

С другими же Майк довольно успешно уходит от общения. Он достаточно далеко, чтобы быть занозой в заднице для банды Дулута, поэтому в основном приходится иметь дело с мамой, братом, иногда с подружкой брата. Мама использует свой аварийный ключ для входа в дом, изводя его; брат ведет себя ненамного лучше. Но в остальном Майку удается оставаться отстраненным. Даже выходить на улицу бессмысленно. Он не может пойти в бар, пойти потрахаться. Пить нельзя, а в трезвом виде он ненавидит пьяных. Он был чертовски уверен, что не сможет заниматься сексом с пьяными и сохранить чистую совесть, чувствовать, что он готов на все, в том числе воспользоваться преимуществом трезвости. Майк, возможно, и не очень хороший человек, но не до такой же степени.

Мама постоянно уговаривает его выйти и найти кого-нибудь, попробовать сходить на свидание или начать встречаться с кем-нибудь, но что, черт возьми, он должен делать? Подкатывать к кому-то в продуктовом отделе магазина? Поиграть своими гребаными бровями в приемной невропатолога? Секс не стоит этих гребаных усилий. Ему все равно. Он скучает по сексу, но почти все прочее, что бывает в простых отношениях, сейчас не применимо к его жизни, и этот путь его устраивает.

Никто не занимает место в кровати, никто не цеплялся за него во сне, никто не играет в Мать Терезу, никто не пугается происходящим с ним. Так будет лучше.

***

Перед самым Рождеством звонит Роджерс. Голос его звучит как-то подозрительно странно. Даже Майк понимает это, а он не мудрец, значит, действительно что-то случилось.

— Мне звонил Фитци, — приступает Роджерс после обмена любезностями о матерях, жене и ребенке (жена снова беременна, ребенок очарователен) — вся та херня, которую Майк и так получает из рассылки «Новости семьи Роджерс».

— И?

Майк, сомневается, что это редкий случай для Роджерса. Лиам немного прилипчивый говнюк, и Майк знает, что Роджерс для него как старший брат. Если только что-то не случилось, и Роджерс хочет, чтобы Майк убил кого-то, мстя за Лиама. В общем, Майк не понимает, какое, черт возьми, это имеет отношение к нему. Он негодует. На Роджерса, за то, что он снова упомянул имя Лиама; на самого себя, за то, что, даже услышав это ужасное прозвище Лиама, опять сыпет соль на рану, которую Майк в конце концов вскрывает каждый раз, когда она начинает заживать.

— Он спросил, есть ли у меня твой номер, — ровным голосом сообщает Роджерс, и Майк не знает, что с этим делать. Он не понимает, что ему делать. Что он хочет сделать. Поэтому молчит.

— Майк? — зовет Роджерс, когда молчание затягивается.

— Я здесь, — откликается Майк.

— У меня есть твой номер, — напоминает Роджерс.

— Это ты мне позвонил, — соглашается Майк, — и как это можно сделать, не имея мой номер.

Роджерс громко вздыхает.

— Хочешь, я дам ему твой номер?

Он говорит это неохотно, будто молится про себя, чтобы Майк сказал «нет». Он и спрашивает только потому, что Лиам попросил, и он не может сказать пацану «нет». Майк понимает его.

Майк вспоминает о тех редких моментах, когда видел Лиама с тех пор, как ушел на пенсию. Сейчас ему двадцать два, детское личико исчезло, а вместе с ним и многое другое. Он молод, талантлив и начинает учиться контролировать свой характер на льду, почти уравновешен. Лиам нашел в себе искру, в которой нуждался «Детройт». Чертовски хорош, Майк всегда знал, что мальчишка станет профессионалом, если перестанет, блядь, финтить.

Майк знает это, потому что он мазохист, а еще ему нужно подтверждение для своего решения, но что именно, он не знает. Иногда он гуглит Лиама, просто чтобы посмотреть, как идут дела, и каждый раз, когда он это делает, в течение нескольких дней его не отпускает иного вида боль.

— Пиздец, — произносит Майк, и молчание Роджерса — это полное согласие с тем, что в итоге получит Майк. — Дай ему мой номер.

— Майк, — начинает Роджерс.

— Ты, черт возьми, сам спросил, — повышает голос Майк. — Дай ему.

Он боится. Боится, что Лиам, получив номер телефона, так и не позвонит. И боится того дня, когда поднимет трубку и услышит голос Лиама. А после он поведет себя не лучше Роджерса — не сможет сказать пацану «нет».

Глава 18

Майк на самом деле не ждал звонка Лиама, потому что больше не знает его как раньше. Насколько он понимает, Лиам изменился. Пацан, скорее всего, попросил номер, чтобы просто был. Проходит Рождество, а от Лиама ничего нет. От Роджерса тоже ничего не слышно, кроме «Новости о семье Роджерсов» и «Поздравление с Рождеством». Майк встречает чертов Новый год с мамой и без алкоголя, что становится самым жалким Новым годом за все прошедшие годы, и поверьте, у него есть из чего выбрать.

Но десятого января «Детройт» должен играть в Миннесоте, и через неделю — не то, чтобы Майк проверял — приходит сообщение с незнакомого номера: «я позв на след неделе?» А затем: «эт лиам».

Вообще-то Майк никогда не опускался до общения с теми, кто сокращает слова в сообщениях (ну, его брат не в счет, это семья, и выбора нет).

Интересно, Лиам просто ленится дописать «это» или действительно не знает, как пишется слово, потому что произносит он его именно так. Чертовски печально.

Гребаная депрессия плюс хреновая грамматика — достаточно, чтобы сбить Майка с ног. Ну, почти достаточно. Майк не видел парня с тех пор, как не позволил спорить на пороге его дома в Эдмонтоне и не слышал ничего, кроме голосового сообщения, которое Лиам оставил, спустя месяц, единственное, которое он не смог удалить, не прослушав. Лиам был пьян, что-то невнятно бормотал, голос постоянно срывался на полуслове, видимо, требовалось немало усилий, пацан так и не научился защищать себя. Никогда не поднимает руку, пока не получит первый удар.

Прошло пять часов, прежде чем Майк смог ответить односложным: «Окей». Блядь, ему почти тридцать пять, он не должен зацикливаться на одном слове, посланном через границу штата. Он чертовски жалок.

Всю следующую неделю Майк рассеян. Позволяет маме убраться в доме, она сама настояла, аргументируя тем, что вид жилья такой, будто он существует в нищете. Психотерапевт заставляет говорить о хоккейном сезоне, и он даже не понимает, что спалился на том, что все еще смотрит хоккей. Он не спорит с доктором о шансах «Норт Старз» на плей-офф, потому что она не права, а значит, спорила нарочно.

Теперь, вспоминая разговор с психотерапевтом, думает, что она сделала это специально. Майк надеется, что она спорила нарочно. Он не хочет отдавать свое психическое здоровье в руки того, кто не разбирается в РПУ³¹.

«Детройт» выигрывает две игры, предшествующие матчу с «Норт Старз», а последние проигрывают две в регламенте и одну в овертайме³². Игра проводится в дневное время, что-то типа праздника для детей или подобная этому хрень. Уж если Майк что-то и ждет от Лиама, то уж точно не сообщение в ночь перед игрой: «Я в Миннеаполисе», которое мучительно больно открывать. А потом, почти сразу же: «Мож я позв седня?»

На этот раз Майк отвечает в течение трех минут, и то потому, что ему звонит мама, и следующие две минуты он пытается нажать на зеленную трубку. «Да», которое он посылает, требует еще меньше усилий, чем предыдущее «Окей», но после его руки охренительно дрожат от ударившего в голову адреналина. Он жалок.

Лиам сообщает адрес, бар при отеле, в котором обычно останавливаются приезжие команды, и Майк почти с полдюжины раз разворачивается по дороге. Чертовски глупо. Майк никогда не был одним из тех парней, которые устраивают цивилизованные мазохистские ужины с бывшими, во время которых активно притворяются, что они выше той боли, которую причинили друг другу, а затем продолжают ковыряться в старых ранах.

Вот только Лиам тоже не из таких парней, он, если захочет причинить боль, сразу вцепится в яремную вену, поэтому Майк задается вопросом, что для него эта встреча: любопытство или финальный аккорд? Что бы это ни было, Майк не будет все портить. Ради пацана. Тот заслуживает лучшего.

Когда Майк приходит, Лиам уже сидит в баре за столиком на двоих. Освещение, приглушенное и романтичное, смягчает его лицо, и острый как бритва разрез скул округляется, так что перед ним тот Лиам — обладатель кукольно-детского лица, который пытался заставить Майка трахнуть его в тот самый первый раз. От этой мысли останавливается сердце.

Майк садится напротив, и Лиам удивленно поднимает глаза, как будто совсем не ожидал его увидеть.

— Привет, — здоровается Майк, когда становится ясно, что Лиам первым ничего не скажет. Майк всматривается в большие синие глаза и слегка приоткрытые губы напротив — гребанный взгляд Бэмби с длинными ресницами.

— Я думал, ты не придешь.

— Извини, что разочаровал, — усмехается Майк, и Лиам закатывает глаза, что вполне нормально.

Когда подходит официант, Лиам заказывает пиво, что кажется Майку неправильным, пока он не осознает, что Лиам уже как год достиг законного возраста употребления алкоголя по всей Америке. Майк заказывает содовую и апельсиновый сок, и Лиам хмуро смотрит на него.

— Мне нельзя, — поясняет Майк ровным голосом, когда Лиам не сводит с него глаз.

Щеки Лиама краснеют, он смущенно отводит взгляд, отчего Майк чувствует себя полным говном, потому что это последнее, чего он хочет.

— Я не должен… — начинает Лиам, когда приносят напитки.

— Пей свое долбанное пиво, Лиам, — хмурится Майк, и Лиам делает медленный глоток.

Не трудно заметить, как изменился Лиам, исчез весь детский жирок, он выглядит намного старше. Одежда сидит на нем лучше, видно, что парень набрал мышечную массу в тех местах, с которыми всегда боролся.

Майк теряет свой собственный облик противоположными способами. Его волосы начинают седеть на висках — гены отца, так как у мамы нет ни одного седого волоска, несмотря на трудности, через которые она прошла — но в остальном он примерно такой же. Лиам же сильно преобразился.

Наконец, Лиам ставит пиво.

— Почему ты мне не сказал?

Как и думал Майк — удар прямо в яремную вену. Он не утруждает себя игрой в дурака, это оскорбительно для них обоих.

— Тебе и не нужно было знать.

— Чушь собачья! — невольно повышает голос Лиам, но затем тихо продолжает: — Чушь, которую мне не нужно было знать? Мы практически, блядь, жили вместе.

Майк не говорит того, что приходит в голову сразу, это не он настаивал на игре в домики. В то время он не жаловался. Не хотел. Черт возьми, он дал Лиаму ключ, и ему это нравилось больше, чем следовало. Но когда здоровье пошатнулось, Лиам начал играть роль няньки.

Вместо ответа он делает глоток.

— Ты знал это тогда? — спрашивает Лиам.

— Я знал что? — хмурится Майк.

— Ты знал, насколько все плохо? — настаивает на ответе Лиам. В его голосе нет той заминки, которая обычно бывает, когда он расстроен, хотя на лице ясно написаны его чувства. — Когда ты порвал со мной.

— Это не имеет значения, Лиам, — со вздохом отвечает Майк, внезапно почувствовав усталость.

— Для меня это важно, — упрямится Лиам.

— Да, — кивает Майк, потому что врать нет смысла. — Я знал. А что бы ты сделал, если бы я тогда сказал? Ты бы остался торчать в мертвой команде, пытаясь изображать гребаную медсестру с мертвым игроком? Так что тебе не нужно было знать.

— Право выбора было за мной, — возражает Лиам, и Майк слышит колебание, достаточно тонкое, чтобы не заметить.

— И ты сделал бы хреновый выбор.

Лиам сжимает зубы и делает глоток пива, медленно, будто запивает то первое, что приходит на ум. Он повзрослел, по крайней мере, немного, и Майк прямо сейчас это чертовски ненавидит.

— Это была плохая идея, — говорит Майк. Он видит, что Лиаму больно, это написано на его лице, и Майк чувствует себя ненамного лучше.

— Ты придешь завтра на игру? — спрашивает Лиам. — Если я достану тебе билет.

— Нет, — отвечает Майк. Лиам выглядит таким подавленным, поэтому он поясняет, почему отказывается: — Я не смотрел ни одной игры с тех пор, как… Я не смотрю хоккей.

— О, — произносит Лиам в растерянности.

— Мне пора, — говорит Майк, потянувшись за курткой.

— Нет, — выпаливает Лиам, и когда Майк останавливается, добавляет: — Нет! Останься. Пожалуйста.

Майк выдыхает воздух и снова кладет локти на стол.

— Как Миннесота? — спрашивает Лиам.

Майк поднимает брови «мы что серьезно ведем гребаную светскую беседу?». Они едва разговаривали на подобные темы, даже когда были… ну, кем бы они ни были тогда, в прошлом, не сейчас.

Лиам приподнимает брови с намеком на дерзость, которую Майк так и не смог истребить полностью. Она настолько неотъемлемая часть личности мальчишки, что он в итоге стал бы кем-то совершенно другим. Может, менее раздражающим, но уже не тем Лиамом. А Майку нравится Лиам вместе с запутанным гребанным узлом того, что он чувствует к нему. Он любит пацана, он всегда его любил, и он безумно скучал по нему, особенно в последнее время.

Лиам (проклятие!) реально заставляет его вести светскую беседу. И самое ужасное, Майку это почти нравится. Ни один из них не говорит ни хрена конкретного: Майк понятия не имеет, знает ли Лиам, что Роджерс упоминал его бойфрендов, но он ни слова не произносит о них. После двух раз, когда Майк затыкает его к черту, Лиам перестает спрашивать что-либо связанное о состоянии здоровья.

Лиам оживляется, когда рассказывает о «Ред Уингз», и не только о своих товарищах по команде, но и о самой игре. Детройт играет совершенно в другой лиге, чем Эдмонтон: в прошлом году они оказались нокаутированными в первом раунде плей-офф, но это был неожиданный результат. Лиам подает надежду, смотрит в оба. Он получил место в третьей линии команды. Сейчас он чертовски слажено играет, но может подняться на другой уровень в будущем, когда игроки его пятерки станут слабее, или он станет сильнее их. Он играет в хоккей, настоящий хоккей, а не в ту херню, в которую они играли в Эдмонтоне. И если Майк хотел получить подтверждение правильности своего решения, что ж, оно здесь, прямо перед ним.

***

Встреча с Лиамом должна была заставить Майка чувствовать себя лучше. Но нет. Дело не в том, что он не хочет, чтобы пацан стал счастливым, достигнув успеха своим талантом. Только вот одно дело испытывать удовлетворение, понимать, что практически единственный раз он поступил хорошо в отношении Лиама, и совсем другое — сидеть напротив него за столом и не иметь возможности прикасаться. Если не считать случайных — или нет — соприкосновений их коленей под крошечным столом, но ведь он сам много лет назад отказался от права прикасаться к Лиаму.

Лиам после пива переключается на воду, и Майк готов спорить, что это того не стоит: упрямство пацану не занимать. Майк заходит в туалет после второго стакана. Когда он моет руки, спрашивая зеркало, не сходит ли с ума, входит Лиам. Чертовски здорово, что Майк задал этот вопрос молча.

— Официант подумает, что мы сбежали.

— Твоя куртка на спинке стула, — пожимает плечами Лиам. — И я оплатил счет.

Майк на секунду заминается, и делает шаг к держателю бумажных полотенец.

— Тебе уже пора? — задает вопрос он, стараясь говорить небрежно. Скорее всего, сыграть небрежность убедительно не получилось. Вероятно, не получилось.

— Можно мне пойти с тобой? — спрашивает Лиам.

— Это чертовски плохая идея, Лиам, — тихо отвечает Майк.

— Мне все равно, — говорит Лиам. Конечно, ему все равно. Ему всегда все равно. — Можно мне пойти с тобой?

Лиаму удается сохранить свой тон небрежным, а Майку нет, и его тело — словно линия передачи энергии под большим напряжением. Оно практически вибрирует. Руки сжаты, будто Майк готов полезть в драку, и одновременно, пасть на колени и молить.

— Разве у вас нет комендантского часа? — оттягивает Майк.

— Майк, — выдыхает Лиам, и его фасад внезапно рушится. Все, что за ним — разочарование и накопившаяся энергия. Он выглядит как тот самый подросток, пытающийся блефовать в процессе потери невинности, стараясь подтолкнуть Майка войти в него поглубже.

У Майка почти не остается сомнений, к чему все идет. Опять. Чертовски плохая идея, он это знает, и абсолютно прав. Майк просто не понимает, волнует ли его в этот раз, насколько идея плоха, за исключением одного — уверенности, что он снова будет разрушен.

Но это проблема завтрашнего дня.

— Забери куртку, — говорит Майк, и это звучит как капитуляция.

— Я не стал надевать куртку, — произносит Лиам.

И хотя его отель в этом же здании, но сейчас январь. Черт, как вообще Лиам выжил без Майка.

— Конечно, ты, блядь, не стал, — бормочет Майк, и Лиам улыбается. Никакого раскаяния, и первая улыбка за весь вечер.

Майк уже и забыл, как сильно эта улыбка на него действует. Лиам выходит из туалета, и Майк следует за ним. А что еще ему остается делать?

Глава 19

По пути из бара Майк хватает куртку. Он выходит на улицу, где, обхватив себя руками, ждет его Лиам. На улице минус десять гребанных градусов. Может в Детройте и не так холодно, но и не чертова жара точно.

— Ты гребаный идиот, — ругается Майк.

— Сам такой, — огрызается Лиам сквозь стучащие зубы.

Майк предлагает свою куртку, и Лиам искоса смотрит на него. Все, что на Майке — это фланелевая рубашка, но это все же лучше, чем тонкая кофта «Ред Уингз», хоть и с длинными рукавами, Лиама.

— Возьми, — предлагает Майк. — Я припарковался в паре кварталов отсюда.

Лиам берет, наклоняет голову и натягивает куртку по уши.

— Ты все еще не понял, что зима — это серьезно? — спрашивает Майк, параллельно пересматривая свою жизнь и свое решение, по крайней мере, в десятый раз с тех пор, как вышел из туалета.

Лиам ухмыляется ему, самодовольно сияя. Майк закатывает глаза на пацана и на себя, пока ведет их к пикапу. Стало намного холоднее, чем когда он шел в бар. Ветер пронизывает насквозь. Хруст ботинок по твердому утрамбованному снегу вызывает озноб. Нет времени спорить о том, хорошая это идея или нет оказаться с Лиамом в одной машине. Главное — она защищает от ветра, и внутри тепло. Его беспокойство усиливается, пока он выезжает с парковки, искоса поглядывая на Лиама, который немного утопает в его куртке: щеки розовые, лицо наполовину скрыто меховым воротником.

Радио настроено на классической рок, Лиам сразу же обращает на это внимание (конечно, черт возьми, как может быть иначе!) и начинает возиться с приборной панелью. Майк подумывает, а не шлепнуть ли его по руке, но все это до боли знакомо. В Эдмонтоне эти жесты были практически повседневной жизнью: Лиам переключал радио Майка на какую-то чушь типа «Топ 40 говно-песен», ведь он по своей природе не способен оказаться в машине и не насиловать радио.

Как только звучащая из динамиков рок-херня превратилась в динамично-бодрую хрень на вкус Лиама, он откидывается назад, бросая на Майка немного угрюмый взгляд, как будто расстроен, что Майк не потрудился остановить его. Можно подумать, это когда-нибудь срабатывало — Майк хлопал по руке, Лиам отступал секунд на двадцать, а затем снова возвращался к выкручиванию кнопок на приборной панели. Майк пытается расставить приоритеты, так как практически уверен, что возвращаться домой, чтобы трахнуть своего бывшего — кем бы ни был Лиам — большая глупость, нужно где-то провести черту просто ради сохранения своего здравомыслия.

Наверное, это неловко. Ни один из них почти ничего не говорит, если не считать поющего вполголоса и безбожно фальшивящего Лиама. Майка всегда сводило с ума настырное упрямство Лиама подпевать любой говно-песне, которую тот слышал, не заботясь о правильной тональности и мелодии. Будто если не выплеснет свою беспокойную энергию всеми возможными способами, он взорвется.

Дело не в том, что Майку сейчас вдруг понравилось — голос Лиама, вероятно, заставил бы собак выть — но все это так привычно ощущалось, будто они снова едут на тренировку, Майк молчит, а Лиам уже щебечет, хотя еще и не до конца проснулся. Или будто на обратном пути, после бесконечно утомительного «катания в мешках» ³³Лиам продолжал болтать без остановки, словно наказание обошло его стороной.

Майк въезжает на подъездную дорожку, Лиам с любопытством оглядывается.

— Ничего особенного, — небрежно машет рукой Майк, но он лукавит, это не так. Два этажа, три спальни в приличном, скорее даже в потрясающем районе. У него много денег в банке. Но он не собирается разбрасываться ими, например, на покупку такого дома, в котором будет только раздаваться эхо. Майк паркуется в гараже — нет смысла искушать судьбу и снег. Пока Майк отпирает дверь, Лиам нервно теребит в руках шлифовальную губку, которую стащил с рабочего стола.

— Ты хоть знаешь, что держишь в руках? — спрашивает Майк, когда Лиам проводит большим пальцем по поверхности, хмурясь от царапания наждачки по коже.

— Ты такой старомодный, — тянет Лиам, и когда Майк бросает на него острый взгляд за идиотское заявление, швыряет в него губку, промахнувшись на добрый фут.

— Хоккей — это твое, — резюмирует Майк, и Лиам, показывая ему средний палец, следует за ним в дом.

Майк включает свет. Почти легко не обращать внимания на Лиама позади, тихо входящего в кухню, потому что тот, естественно, как воспитанный канадский мальчик, сразу же снимает обувь. Майк не настолько самонадеян: Лиам — гребаный паршивец, но его мама вбила в своего сына кое-что, например, привила хорошие манеры в гостях. Ключевое слово «кое-что».

— Хочешь пива?

— Я думал, ты не пьешь, — говорит Лиам.

— Вообще-то у меня бывают гости, — парирует Майк.

В большей части это неправда, потому что он обычно не приглашает гостей, если только они сами не вламываются. Но мама оставила немного пива, когда была здесь в последний раз, и с тех пор оно затерялось в глубине холодильника.

— Я в порядке, — тихо произносит Лиам, и Майк, наконец, смотрит прямо на него. Лиам уже успел по ходу движения где-то сбросить куртку Майка — вероятнее всего, на пол, если только не случилось чудо, и он не перестал быть проклятым неряхой. Он стоит ближе, чем думал Майк, но достаточно далеко, чтобы не почувствовать. Замер, прикусив нижнюю губу. Майк не может решить, то ли он нервничает или вспомнил, как это действует на Майка — рефлекторное желание.

Вероятно, и то, и другое. Лиам всегда хорошо знал Майка, по крайней мере, когда дело доходило до событий, которые сводили того с ума, и не важно, хороших или плохих.

— Ты собираешься поцеловать меня? — тихо спрашивает он.

Майк жалеет, что не приглушил свет, потому что, похоже, Лиам так и не научился держать свои эмоции под контролем, а не транслировать их на лице. Сейчас это очень похоже на отчаяние.

— Ты хочешь, чтобы я это сделал? — вопросом на вопрос хрипло отвечает Майк.

— Ты вроде никогда не страдал тупизмом, — фыркает Лиам.

Майк входит в его личное пространство, Лиам поднимает подбородок, наполовину услужливо, наполовину вызывающе. Сейчас на его лице наблюдается провокационное выражение, которое появляется только на льду. Но когда Майк поднимает руку, чтобы провести большим пальцем по краю его челюсти, скрытой шершавой густой щетиной, с которой Лиам не мог справиться раньше, резкость исчезает, а глаза Лиама закрываются.

Майк с трудом сглатывает. Это не должно, не должно происходить. Но мать воспитывала из Майка не идиота, она воспитывала благодарного мужчину, поэтому он наклоняется и ловит губы Лиама. Выходит немного неловко, пока Лиам не приподнимается на цыпочки, компенсируя разницу в росте. Угол поцелуя неправильный, как и всегда, когда они целуются стоя. Лучше на кровати или на диване, но Майк пока не собирается двигаться.

Майк чувствует горький привкус пива на языке Лиама. Удар ниже пояса. Еще одна вещь, которой больше нет в его жизни, но Лиам все изменил. Лиам нарушает все правила, которые Майк когда-либо устанавливал для себя — это его хобби — поэтому у Майка во рту вкус пива, а пальцы Лиама сжимают ткань его рубашки и следом ныряют под нее. Горячая рука прижимается к боку Майка.

Это почти опьяняюще само по себе: скольжение языка Лиама по его небу, возбуждающая прелюдия к чему-то большему. Майк притягивает парня ближе, крепко сжимая за задницу. Просовывает колено между бедер Лиама и чувствует, что тот уже почти твердый. Горячий, даже сквозь плотную джинсовую ткань. Лиам уверенно и натренировано дергает пуговицу джинсов любовника, и Майк отстраняется, пытаясь оставить между ними хотя бы крупицу пространства.

— Нам стоит подняться наверх, — бормочет Майк в рот Лиаму.

Лиам не отступает, втягивая Майка обратно в поцелуй еще до того, как Майк начинает говорить.

— Или мы можем остаться здесь, — предлагает Лиам и кусает нижнюю губу Майка достаточно чувствительно. Больно.

Майк отстраняется, не обращая внимания на раздраженный взгляд Лиама.

— Я слишком стар для секса на кухне, — возражает он. — А у тебя завтра игра.

— С тобой скучно, — отвечает Лиам, поворачивается на пятках и несется наверх, будто точно знает, куда надо. Майк специально отстает и, поджимая губы в попытке сдержать смех, не мешает пацану отворять дверь сначала в ванную, затем в бельевой шкаф. Наконец, Лиам попадает в спальню и бросает на Майка торжествующий взгляд.

— Молодец, — хвалит Майк.

Лиам хмуро смотрит на него, снимая рубашку. Он никогда не тратил время впустую, ведь вместо этого можно заняться сексом. Майк начинает сам снимать свою рубашку, потому что, если он не перехватит инициативу, за его раздевание возьмется Лиам, а Лиам никогда не был осторожен с его одеждой. Майк предпочитает завтра не ползать по полу, разыскивая пуговицы.

К тому времени, когда у Майка дело доходит до джинсов, Лиам уже полностью обнажен, и изменения в его теле становятся более очевидными. Лиам всегда был мускулистым: плоский живот, удивительно широкие плечи, узкая талия. Но теперь он стал шире. Больше нет неуклюжей грации мальчика — жесткий в одних местах, мягкий в других — нет детского жирка, в прошлом упрямо не исчезающего, чтобы Лиам ни делал. Теперь его тело закончено, как отточенное боевое оружие, скорее дубинка, чем нож. Он похож на долбанного, мать его, настоящего хоккеиста. Теперь он и есть чертово ходячее учебное пособие, как должен выглядеть хоккеист.

Майку немного неловко стоять рядом, хотя чему тут удивляться: ему доступны только легкие упражнения, и он не может поддерживать мышечный тонус на прежнем уровне. Но Лиам выглядит не разочарованным, а просто нетерпеливым, он снова хмурится, когда Майк останавливает раздевание на джинсах, верхняя пуговица которых уже услужливо расстегнута Лиамом.

Лиам тянется к нему в ту же секунду, как Майк подходит к кровати. Он тянет его на себя, сильно, Майк падает сверху, но успевает подставить локти. Лиам, наверное, сотни раз находился под ним, но сегодня все по-другому. То, как сейчас ощущается физически — совсем иначе. Идеально. Осознание налетает на Майка словно удар, нанесенный неожиданно, врасплох.

Вкус пива во рту Лиама исчез, и Майк теряется в абсолютной уверенности правильности происходящего. Его руки изучают тело, которое уже не кажется бесконечно знакомым. Член Лиама гордо восстал. Прижимается, шелковисто-горячий, бедра снова двигаются в поисках контакта и трения. Майк отстраняется ровно настолько, чтобы рассмотреть потемневшие глаза, влажную красноту рта — еще чуть больше привычных вещей. Если бы он захотел, мог бы просто удовлетвориться Лиамом, трущемся о его бедро — черт, его бы все устроило, чего бы Лиам не захотел дать ему прямо сейчас, пока он любым способом участвует в процессе.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Майк, но и сам не знает, чего хочет, кроме Лиама.

И вот, наконец, заполучил его в свои руки, и теперь, когда Лиам под ним, сам не знает, чего хочет.

Лиам утыкается лицом в шею Майка, втягивая резким движением кожу в рот. Останется метка или нет? Майк вроде как надеется, что останется, но, вполне возможно, она исчезнет еще до того, как он кончит.

— Трахни меня, — просит Лиам.

— У тебя завтра игра, — сомневается Майк. Глупо, потому что, видит бог, раньше их это никогда не останавливало, и если каким-то образом отражалось на катании или игре Лиама, то заметно не было.

Лиам смотрит на него с неверием, что ж, справедливо. Майк не собирается спорить, если это то, чего хочет Лиам; черт только знает, сколько раз он думал об этом за последние два года, вспоминая, как крепко Лиам сжимал его своей задницей, как издавал сдавленные звуки наслаждения. Как Майк выбивал из него слова, стоны, хрипы, прижимая к кровати, и просто использовал. Обычно он чувствовал себя дерьмово после того, как кончал, но это никогда не мешало ему дрочить на Лиама в следующий раз.

— Ты не хочешь? — спрашивает Лиам. Игра настолько очевидна, что он может с таким же успехом показать Майку все свои карты, но Майк не собирается спорить ради спора: он слишком хочет относиться к этому просто как к игре. Он скатывается с Лиама, выдвигает ящик прикроватной тумбочки и, колеблясь, достает смазку. У него там лежит пара презервативов, он бросил их туда вместе со смазкой, когда переехал. Так что они остались со времен, когда он пользовался презервативами с Лиамом. Майк не уверен, какое из зол хуже: сказать, что у него нет презервативов, или сказать, что его презервативы просрочены. Жалкий портрет жизни без Лиама. Не то, чтобы он чертовски тосковал, но выглядит уныло.

— У меня кончились презервативы, — наконец, произносит он, и это лучшая формулировка, на которую он способен прямо сейчас.

— У меня есть один в бумажнике, — оживляется Лиам.

— Серьезно? — спрашивает Майк. — Неужели никто никогда не читал тебе лекций о презервативах? — Майк уверен, что рассказывал Лиаму о правильном хранении презервативов, не говоря уже о ком-то еще, кто мог бы и не раз прочитать лекцию или показать.

— Я положил его сегодня вечером, — говорит Лиам. — Так что без осечек.

Майк не знает, как это интерпретировать: то ли Лиам вошел в бар в полной уверенности, что Майк его трахнет, то ли Лиам просто часто занимается сексом, поэтому мало беспокоится, что презерватив может испортиться в портмоне. На самом деле Майк не хочет знать правду. Уверен, что в любом случае ему не понравится ответ. Но он все равно не собирается останавливаться, пока Лиам не скажет «стоп».

— Достань, — соглашается он, и Лиам роется в своих джинсах. Тот же бренд презервативов, которыми пользуется Майк, к счастью, без истекшего срока годности. Лиам растягивается на кровати, подтянув колени, и Майк не может удержаться и целует колено, пораженный волной дежавю, такой, блядь, ошеломительно сильной.

Он даже не может сосчитать, сколько раз Лиам вот так валялся перед ним. Ему нравится трахаться в любой позе — на животе и на четвереньках Майк может трахать его глубже всего — по какой-то причине классика, и когда он сверху, контролирует темп, сводя Майка с ума. Но его любимая поза — на спине, когда ноги обхватывают талию Майка или задраны ему на плечи.

Лиам подсовывает под себя подушку, пока Майк растирает смазку на пальцах и садится у него между бедер. Лиам легко закидывает ногу на плечо Майка, и когда тот осторожно вводит в него палец, слегка выгибается. Майк едва ли успеет сделать вдох, прежде чем Лиам заставляет его вставить второй.

Пацан реагирует так же, как и всегда: те же тихие прерывистые вдохи и звуки. Интересно, он сам осознает их? Лиам насаживается на пальцы и пяткой стучит по лопатке Майка, когда тот настойчиво трет простату. Майк был бы счастлив просто лежать между ног Лиама, доводя его до оргазма ртом и пальцами. Он все еще помнит каждый гребаный трюк, чтобы заставить его, блядь, кричать, но горячее и узкое тело сжимает его пальцы, и Майк вводит третий палец. Прижимается ртом к чувствительной коже внутренней стороны бедра, и Лиам напрягается от соприкосновения с бородой. И все что в этот момент хочет сам Майк — войти в желанное тело.

Одной рукой он справляется с презервативом. Чтобы вскрыть пакетик, приходится использовать свои гребанные зубы. Он уверен, что это неподходящий способ, но он — долбанный лицемер — ничего нового. Он проливает половину смазки на кровать, когда вытаскивает пальцы из Лиама и старается заменить их на свой член. Лиам пытается удержать пальцы Майка в себе и насаживается сразу прямо на ствол. Лиам открывается легко, сладко, притягивая к себе ближе, и Майк свободно толкается в него. Когда Лиам откидывает голову назад, Майк смотрит на линию его горла, как натягиваются мышцы, и как рука с побелевшими костяшками пальцев цепляется за бицепс Майка.

Майк двигается медленно. Неизвестно, когда Лиам в последний раз трахался — чем меньше Майк думает об этом, тем лучше — и у него завтра игра. В любом случае Майк не собирается затрахать его до смерти. Но сам Лиам не позволяет медлить, надолго его не хватает. Он просит сильнее, быстрее: и то, и другое срывается с языка. Но еще он сильно сжимает руку, ногой обвивается вокруг талии, желая притянуть Майка глубже и ближе.

Майк изо всех сил старается сопротивляться, но не выдерживает и поддается. Он позволяет Лиаму подгонять, одной рукой упирается в изголовье кровати, другой обхватывает голову парня, защищая от ударов об изголовье. Лиам даже не утруждает себя: одна рука до побелевших пальцев сжимает Майка, а другая дрочит член. Брови нахмурены так, что можно подумать, ему больно, но Майк знает, что это не так.

Лиам кончает первым, белесые полосы попадают на запястье, живот, и Майк замедляется. Он знает, что Лиаму нравится трахаться после, нравится, когда это между «очень хорошо» и «слишком много», но прошли годы с тех пор, как у них был секс, и Майк, черт возьми, не собирается продолжать без согласия Лиама.

Когда Лиам немного приходит в себя, он открывает глаза.

— Почему ты остановился? — спрашивает он ровным голосом, и Майк смеется.

Лиам все еще обхватывают его за талию ногами, и Майк наклоняется за поцелуем. Лиам вздыхает у его рта, когда Майк снова начинает двигаться, на этот раз медленно. Он сохраняет неспешный ритм, потому что не хочет, чтобы это прекращалось, не хочет гнаться за оргазмом. Он просто стремится остаться в крепких горячих объятиях тела Лиама так долго, как только сможет.

В конце концов, он кончает, прижимаясь ртом к шее Лиама, и соль пота остается на языке. Он не может оставаться в Лиаме так долго, как ему хотелось бы, неохотно выходит, снимает презерватив, завязывает и бросает в мусорную корзину.

Лиам, красный и сонный, прижимается своей горячей щекой к щеке Майка, притягивая его обратно. Майк практически накрывает его, и Лиам принимает большую часть его веса.

Майк и сам почти уже засыпает, жар тела Лиама и медленный ритм его дыхания убаюкивают.

— Можно мне остаться на ночь? — осторожно спрашивает Лиам. Майк начинает дрейфовать.

Он должен сказать «нет». У Лиама точно комендантский час. Майк уже достаточно облажался, позволив парню вернуться с ним. Ему следовало сказать «нет», но видит бог, Майк этого не сделает. Впервые за много лет Лиам оказался в его кровати, и он хочет, чтобы парень там и остался.

— Хорошо, — соглашается Майк, пытаясь казаться недовольным, но скорее всего, получается это неубедительно.

Он скатывается с Лиама, чтобы не придавить и засыпает с прижатым к нему парнем. Горячее, как всегда, тело. Рука по-хозяйски прижимает ладонь Майка к твердым линиям своего живота.

Майк просыпается затемно и не понимает, почему матрас рядом не прогибается. Лиам во вчерашней одежде наклоняется над ним.

— Привет, — шепчет он, тихий даже для раннего утра. — Мне нужно идти, иначе оштрафуют за нарушение комендантского часа. Такси уже у порога.

— Хорошо, — сонно отвечает Майк.

Большой палец Лиама касается его плеча. Это кажется знакомым, таким знакомым: Лиам раньше так уходил на тренировки, которые пропускал Майк из-за травм, болезней, и, в конце, этого долбанного сотрясения мозга. Каждое утро Лиам будил его, будто знал, что, если Майк проснется без него, это ударит как свинцовый шар в грудь. Каждое утро, когда Лиам будил его вот так, Майку хотелось раздеть, затащить обратно в постель, крепко прижать к себе и никуда не отпускать. Сейчас он хочет этого больше всего на свете.

Чертовски глупое желание.

— Мы уезжаем сразу после игры, — грустно сообщает Лиам. Майк не видит, какое выражение на его лице — слишком рано, он практически спит, поэтому не до конца понимает, что Лиам говорит, иначе бы проклял весь мир и хоккей в придачу — но Лиам наклоняется, губы касаются уголка его рта.

— Я скучал по тебе, — признается Лиам так тихо, что Майк даже не уверен, что слышит на самом деле. Укоризненно, что справедливо, потому что это дело рук Майка, ведь он не спросил Лиама. В его голосе есть что-то болезненное, близкое к срыву, и, возможно, Майк не должен был этого слышать, но Лиам, черт возьми, не стал бы говорить, если бы не чувствовал.

— Да, — произносит Майк. Лиам уходит, в последний раз сжимая плечо Майка, и как только закрывается входная дверь, Майк протирает глаза костяшками пальцев.

Надо встать и запереть дверь. Надо было придумать что-то большее, чем неопределенное «да», или вообще ничего не говорить. Он выдыхает, дрожа, а затем пытается снова заснуть, потому что хочет отключиться, не хочет думать.

Это срабатывает, и когда он снова открывает глаза, в комнате светло, и часы показывают два часа дня. Майк не может вспомнить, когда в последний раз он вставал в обед, за исключением тех случаев, когда у него была мигрень. В сброшенных джинсах жужжит телефон. Майк встает и достает мобильный. Сообщение от Лиама: «Пожелай мне удачи ;)».

До игры остался час, Майк знает дальнейший план действий. Может быть, не конкретно всей команды, но точно знает, что делает Лиам, знает, что он сам уберет свой телефон и выбросит пацана из головы, пока они не выиграют или не проиграют. Внезапно осознает, что он привел пацана домой, опять в меню был подан анальный секс и снова, блядь, он облажался по полной программе, и вновь Лиам бросает вызов гребаной подмигивающей физиономией.

Перед ним пара вариантов. Он прямо сейчас говорит пацану о прошлой ночи, что это глупость и ошибка, больше такого не повторится. Или пожелает удачи, и Лиам продолжит посылать свои долбанные зашифровки, то есть сообщения, которые будут ранить душу Майка.

И может быть, в следующий раз, когда Лиам будет в Миннесоте, он заявится прямо к двери Майка. Майк вернет его в постель, положит руку между лопаток и с силой втрахает в матрас. Затем сделает им обоим сэндвичи, а Лиам в одной из рубашек Майка, но в собственных трусах, сядет на кухонной стойке вместо стула, потому что ведет себя как одичалый, и примется стучать пятками по ящикам. Попытается стащить с доски приготовленные ингредиенты, наблюдая за работой рук Майка сонным взглядом и выглядя при этом от души выебанным и бесконечно удовлетворенным. Это будет продолжаться, и Майк смирится с ожиданием момента, когда Лиам будет врываться и покидать его жизнь, его пространство, держа свое неусыпное внимание на Майке, пока снова не исчезнет.

Майк должен прекратить это сейчас или никогда больше об этом не заикаться, потому что у него не хватит сил снова причинить пацану боль. У него нет сил снова разбивать собственное проклятое сердце, он не готов к повторению. Он прекратит это сейчас или передаст решение в руки Лиама, пусть он сам решает, что делать, потому что Лиам более ответственен в том единственном смысле, который по-настоящему имеет значение. Майк любит его. Майку чертовски надоело любить и не быть с Лиамом вместе. Не иметь возможности винить в этом никого, кроме себя. И болезненно благодарный за любой признак того, что Лиаму лучше без него.

Дело в том, что Майк эгоистичен. Он так старался держаться подальше от Лиама, но ничего не получилось. Он предпочел бы быть несчастным рядом с пацаном, чем быть несчастным без него. И даже если это делает его сукиным сыном, плевать.

Майк мог бы легко удалить этот текст, три слова и гребаный смайлик, и он удаляет. Удалить сообщение и продолжать жить своей жизнью, и пусть Лиам живет без него. Вероятно, в далеком будущем, им обоим будет лучше.

В конце концов, он посылает «Удачи». Независимо от того, победа это будет или поражение, независимо от того, отвернется удача или нет. Он мог бы послать сообщение с гребаным смайликом или даже просто с восклицательным знаком, но он не такой парень, никогда не будет таким, даже для Лиама, гребаного олицетворения солнечного света.

Он думает, что Лиам все равно не будет возражать. Думает, что Лиам просто поймет, что Майк имеет в виду.

ЧАСТЬ III

Вместе (2022–2028 гг.)

Глава 20

Наверное, Майк не до конца понимал во что ввязывается, когда отправлял Лиаму сообщение. Не имел ни малейшего понятия, что, приоткрывая эту дверь — предоставляя Лиаму право на самостоятельный выбор открыть ли ее настежь или захлопнуть — пацан решит просто сорвать эту чертову штуку с петель.

Майк точно долбанный тупица. Как можно ожидать чего-то другого, прекрасно зная, кто такой Лиам Фитцджеральд? Да, прошли годы, но в глубине души парень остался тем же.

Теперь телефон звонит в пять раз чаще, чем когда-либо, но Майк привык, и все не так уж плохо. Он не любит телефоны, но еще меньше ему нравится переписываться, потому что обычно с помощью сообщений люди назначают время и место встречи и просто отправляют друг другу односложные «да» или «нет».

Видеозвонки ему нравятся больше отчасти потому, что можно просто болтать, и отчасти, что Лиам хорош в сексе по телефону, что неудивительно, учитывая его охренительно грязный рот. Майк готов к видеозвонкам в любой день.

Огорчает только, что едва Лиам кладет трубку, Майк остро осознает, насколько одинок, в кровати он снова один, в доме тишина, и еда лишь для одного. Лиам приходит и уходит, оставляя после себя хаос вселенского масштаба. Каждый раз приходится собирать оставленный бардак: дешевые эротические книги, которые однозначно покупаются только для того, чтобы Майк закатил глаза; пустые кофейные чашки, которые нахальный мальчишка не утруждает себя даже поставить в раковину. Одежда, которую он забывает после стирки, Майк оставляет сложенной в прачечной до следующего приезда — мысль, которая для Майка не звучит оптимистично.

Майк всегда думал, что Лиам уйдет при первом намеке на что-то новое, более захватывающее. Но прошло уже шесть лет с момента знакомства, и единственный раз, заставивший Лиама оставаться на расстоянии — когда Майк прогнал его. Но и это, в общем-то, сработало слабо. До Майка начинает доходить, что пока он впускает Лиама в свою жизнь, ничего не имеет для пацана значения: ни расстояние в несколько тысяч километров, ни отсутствие перспектив — он всегда будет возвращаться.

Но одно дело — признавать факт. И совсем другое — полностью зависеть от него, и Майк с удручающей ясностью осознает, что последнее как раз про него. Его дни пусты и монотонны, но Лиам постоянными звонками, выходами в Скайп или, что реже, оглушающим присутствием заполняет дом Майка и успокаивает, и расслабляет его изнутри.

***

Лиам приезжает в город, и вместе с ним проникает свежий воздух и инфантильность, шум и раздражение — все вместе складывается в нечто похожее на облегчение.

Похоже, никто не объяснил Лиаму, что, когда тебе исполняется двадцать четыре, не следует сидеть на столешницах, болтая ногами, как трехлетка. С другой стороны, может он как раз и слышал такое множество раз и решил не останавливаться на достигнутом. Запросто.

«Ред Уингз» доминируют в этом сезоне, разрывая всех на долбанные кусочки. Майку не нужно детально следить за новостями, он и так понимает: команда Лиама фавориты в плей-офф. Лиам занял надежную позицию, играет плотную центральную роль второй пятерки, участвуя в каждом оборонительном противостоянии: маленький дерзкий бомбардир, ключевой элемент головоломки. Паззл сошелся.

С тех пор, как «Ред Уингз» в последний раз приезжали в город, руки Майка начали немного дрожать. Не все время и даже не каждый день. Наверное, стоило рассказать врачам. Из головы уже выветрилось, как чертовски раздражает, когда они смотрят взглядом «мы знаем что-то, чего не знаешь ты», который означает, что грядет впечатляющее количество диагностических тестов и ответ, в лучшем случае, через недели. Кроме того, может и прозвучать окончательное «тебе пиздец», потому что, не дай бог, сломанное тело Майка выкинет очередной выкрутас, который доктора сразу распознают. О нет, его тело не ищет легких путей.

Если он расскажет об этом Лиаму, тот будет волноваться. Он не станет путаться под ногами, как в прошлый раз, слишком молодой и слишком упрямый, не в силах справиться с чувством беспомощности. Его просто не будет рядом, потому что ему надо быть в Детройте большую часть года. Прошлым летом он провел в Минни³⁴ месяц и хорошо справился с парой приступов Майка. Суетился во время первой мигрени, пытаясь помочь — не помогло — а в следующие разы ходил на цыпочках по дому, как ребенок в комендантский час — чертовски полезней, чем большие грустные глаза, устремленные на Майка, с невероятным желанием исцелить его силой своего взгляда.

Если он расскажет Лиаму о треморе, тот будет волноваться и полезет куда не надо. Майк жрет таблетки, много таблеток, настолько много, что хватит на аптеку или даже парочку, и порой сомневается, что действие одной не блокирует другую. Врачи начали выписывать больше рецептов. Нет смысла говорить Лиаму, вдруг тремор просто пройдет.

Предугадать, когда возникнет тремор, трудно. Чаще всего это происходит во время выполнения аккуратной работы, требующей сосредоточенности. Худшее из возможного. Ага, удача Майка — одна сплошная хуевина. Процесс приготовления пищи становится затруднительным и опасным. Однажды Майк так и застыл перед разделочной доской, руки дрожали слишком сильно, чтобы держать нож.

В последнее посещение магазина Майк проводит добрых пять минут, глядя на уже нарезанные овощи в продуктовом отделе, и ему кажется, что он сдается. И теперь сожалеет об этом: перед ним на столе целый ящик прекрасных овощей, которые он может в итоге испортить и выбросить, и риск порезать свою чертову руку. Он с упорством притворяется, что тремор просто хуйня, и все скоро пройдет, а это не так. Майк упрям, но он не гребаный идиот, и ему нужны его руки, даже если они и начинают предавать его.

В конце концов, то, что Лиам в городе, дает овощам шанс. Майк собирает ингредиенты, а Лиам слоняется от безделья, стуча пятками по ящикам, как делает всегда, когда Майк готовит. Майк практически опустошает ящик с овощами на стойке.

— Курица с салатом? — спрашивает он.

— Звучит неплохо.

— Ты режешь овощи, — говорит Майк.

Лиам бросает на него преувеличенно шокированный взгляд.

— Ты доверяешь мне порезать овощи?

— Скорее, проверяю тебя, — отвечает Майк. — Ты же говоришь, что сам себя прекрасно кормишь, хочу доказательств.

— Грубо, — ворчит Лиам, но соскальзывает со стойки.

Майк кладет куриные грудки в духовку, пока Лиам строгает овощи. Майк не очень верит в навыки Лиама в обращении с ножом, и когда тот в третий раз бормочет себе под нос «да иди ты!», довольно хмыкает.

— Ты искромсал бедные овощи, — констатирует он, глядя на месиво из красной влажной мякоти, которая должна была стать ломтиками помидоров.

Лиам хватает часть и засовывает в рот.

Майк поднимает брови.

— Разве не в этом суть шинковки? Я проделал отличную работу, — Лиам машет рукой на оставшиеся помидоры.

По личной градации Майка, оставшиеся помидоры выглядят ни прекрасно, ни даже хорошо, но, хотя бы они не похожи на жертв кровавого убийства.

— А как же улики, которые ты только что засунул себе в рот?

— Где доказательства? Я не понимаю, о чем ты говоришь, старина.

Майк закатывает глаза.

— Ничего нет, видишь? — говорит Лиам и высовывает язык.

— Тебе три или ты глотатель³⁵? — спрашивает Майк, смеясь. Несмотря на внутреннее сопротивление, он очарован Лиамом, как и всегда, когда тот в дерзком ребяческом настроении.

— Не думаю, что есть правильный ответ на этот вопрос, — отвечает Лиам, прежде чем встать на цыпочки, поцеловав Майка в подбородок. Классическая попытка отвлечь.

— Возвращайся к работе, — советует Майк. — Надеюсь, ты не планируешь съесть этот огурец целиком? — Еще до того, как закончить фразу, Майк понимает, что у Лиама на кончике языка вертится шутка про огурец и решает опередить: — Не играй со своей едой.

Хихикая, пацан возвращается к нарезке, а Майк изучает содержимое холодильника, пытаясь решить, что будет подано на десерт. Есть ягоды, и это обрадует нутрициолога Лиама, хотя сам он будет дуться из-за того, что не получит фаст-фуд.

Майк приправляет картошку, пока Лиам рубит овощи.

— Как я справился? — спрашивает Лиам, размахивая рукой над неумело беспорядочно нарезанными овощами, как только картофель оказывается в духовке.

— Ну что ж… — начинает подводить итог Майк.

— Эй, будь со мной поласковее.

— Уверен, что они съедобны.

Лиам смеется.

— Быть поласковее не твое, — жалуется он, но несерьезно. Его рот красный и влажный, Майк подозревает, что если проверит контейнер с малиной, ему не понравится то, что он найдет, или что не найдет. Лиам превратил все в игру: сколько он сможет слямзить, прежде чем Майк заметит?

Он целует Лиама и чувствует вкус терпкой малины. Лиам с озорной улыбкой, как будто знает, что его только что поймали, вжимается телом в Майка, словно оно намагничено. Так было всегда, это льстит и пугает в равной мере. Он, кажется, чувствует, насколько плохо это скрывает.

— Ты ел малину, сопляк? — рычит Майк ему в рот, и Лиам улыбается шире, снова целует его, отвлекающий маневр, потому что точно знает, насколько это эффективно.

Ужин проходит в теплой обстановке. Салат, вероятно, был бы лучше, если бы каждый кусочек огурца и помидора не был размером с цент, но курица Лиама знатно приправлена, по крайней мере, Майк мог судить, не пробуя ее на вкус. Его желудок в последнее время работает плохо, еще один побочный эффект от лекарств, поэтому его порция курицы раздражающе постная. Майк купил немного пива для Лиама — его вкус стал намного лучше, чем в восемнадцать лет. Детройт, похоже, научил его ценить хороший IPA³⁶. Сделав глоток, он целует Майка. На языке тут же тяжело расцветают ароматы: пиво, паприка, все то, что Майк не может есть сам.

Он мог бы возмутиться. И возмущается несколько дней. Честно говоря, он возмущается большую часть времени. Есть так много вещей, которые для него теперь под запретом. Больше, чем жизнь — хоккей, и поменьше — пробежка. Он никогда не любил бегать трусцой. Скучнейшая херня с низким коэффициентом полезного действия. И теперь понятия не имеет, почему скучает по бегу.

— В постель?

— Только девять. Я не инвалид, Фицджеральд.

— Разве я сказал «спать»?

— Сначала грязная посуда, — отвечает Майк, и Лиам громко вздыхает.

Майк полагает, что это все еще пережиток подросткового возраста. Вместо того чтобы пытаться заманить Майка в постель, он помогает с уборкой, загружая посудомоечную машину посудой. По-семейному, до смешного. Несколько лет назад это заставило бы его нервничать, но сегодня — нравится.

У Майка больше нет хоккея. Он не пьет алкоголь, ему нельзя больше одной чашки кофе в день. Не может нормально тренироваться, не может посмотреть целиком весь фильм, не может прочитать больше одной главы книги за раз, не может доехать до Дулута к матери, не останавливаясь на каждой гребаной заправке для передышки. Не может унять дрожь в руках.

Но у него есть Лиам. И, возможно, это не так много, может быть, этого недостаточно, но в данный момент его вполне все устраивает.

Глава 21

Через два дня после того, как Детройт досрочно занимает место в плей-офф, Лиам звонит Майку.

— Думаю, что на этот раз команда пройдет весь путь до конца.

— Слышал что-нибудь про не сглазить? — спрашивает Майк. А ведь «Ред Уингз» еще даже не закончили регулярный сезон.

Майк никогда не был особенно суеверным — конечно, если не сравнивать с большинством хоккеистов, у которых больше суеверий, чем отсутствующих зубов — дело в том, что Лиам ведет разговор из раздевалки, его коллеги могут разозлиться, услышав такое. Для многих подобное смелое заявление по сути равно накликать беду.

— Я серьезно, — говорит Лиам.

— Никто не знает, что будет. — Лиам замолкает и молчит достаточно долго, чтобы Майк заподозрил неладное. — Если мы выйдем в финал, ты приедешь? — спрашивает он, и до Майка доходит, что это первый раз, когда Лиам приглашает его на одну из своих игр впервые за два года с той памятной встречи в баре. Тогда он спросил, не зная, понятия не имея, сколько просит. Зато сейчас он знает.

— Теперь это «если»? — ехидно спрашивает Майк. — Не «когда»?

— Кто-то сказал, что никто не знает, что будет, — парирует Лиам. — Так ты приедешь?

— Я подумаю. Тебе нужно еще пройти три раунда, но даже в этом случае можно использовать, например, «предположительно».

— Я знаю, — соглашается Лиам, но говорит это так, будто подшучивает, а не соглашается.

***

В этом году Майк все же уделяет внимание плей-оффу. Ну, по крайней мере, повышенное внимание к «Ред Уингз». С тех пор, как вышел на пенсию, он впервые так заинтересован итогом турнира. С тех пор, как они вернулись к тому, кем бы они ни были, Майк не особо следил за карьерой пацана. Он обычно ограничивался проверкой статистики на утро после игры или слушал, как Лиам ликует над двумя очками, или жалуется на грубую игру, перечисляя каждый свой синяк. У Лиама их больше, чем было в свое время у Майка. И виновата в этом не только чувствительная кожа, но и то, что он легкая мишень, и скорее всего его часто подсекают в игре. Еще и дурная склонность маячить перед воротами сбивает его с ног. Большую часть времени он продолжает крутиться перед воротами, упрямый маленький засранец, и грубая игра оставляет на нем свои следы.

Майк осматривает его тело в поисках синяков и кровоподтеков, не особо церемонясь, потому что Лиам не любит нежно — скорее, осторожно. Прослеживает места, где другие оставили на нем свой след и сдерживает захлестывающий его гнев, не понимая, связано ли это как-то с насилием над Лиамом, или просто с тем, что чужой человек оставил на теле парня отпечаток. Это бесит и злит.

Одна из этих причин… Одна из причин его бешенства и злости означала бы, что он стал лучше.

Он все еще не уверен, какая именно причина больше бесит и злит его.

«Ред Уингз» прорываются через первый и второй раунды, Лиам набирает очко за очком. Он никогда не играл так раньше, Майк может констатировать, просто слушая, ему не нужно смотреть игры Лиама, чтобы понимать, что тот почуял вкус победы. У Майка не было привычки читать прессу, даже когда он играл сам, а сейчас он ловит себя на том, что жадно просматривает статьи о «Ред Уингз» в поисках имени Лиама. И там всегда похвала, и не только от «Ред Уингз», но и от национальных СМИ, канадских и американских. Абсолютно заслуженно.

Не только Лиам подталкивает команду. Кажется, для «Ред Уингз» все сложилось в один удачный момент: ловкий вратарь, защита на воротах, слаженная игра четырех «пятерок»³⁷, и каждая на отлично справляется со своими задачами. Похоже, Лиам прав — это их год. По крайней мере, год его прорыва. Майк всегда знал, что у пацана есть все задатки для взлета, и когда наступит очередное межсезонье, кто-то отвалит за него большие деньги.

«Ред Уингз» выходят в финал Западной конференции, обыграв «Кингс» в шести матчах. Победитель серии — абсолютный разгром, 6:1. И Майк покупает билет в Детройт еще до того, как звучит финальная сирена.

— Ты, блядь, это видел? — ликует Лиам через час.

Майк прекрасно представляет себе Лиама прямо сейчас: волосы влажные после душа, горло пересохло от победного ора, сам светится ярче, чем кто-либо в той проклятой комнате.

— Я видел, — отвечает Майк. И добавляет чуть тише, потому что это не совсем правда: — Ну, я слышал.

— Итак… — начинает нерешительно Лиам, и Майк знает, что он собирается спросить.

— Приеду во вторник, — отвечает на невысказанный вопрос Майк, и Лиам резко выдыхает.

— Хорошо, — говорит Лиам, — И это… спасибо.

— Ты сам попросил.

— Да, я просил, — соглашается Лиам, потом снова: — Спасибо.

— Иди праздновать. Скоро увидимся.

— Да, — произносит Лиам, и Майк слышит, как он улыбается.

***

Родители Лиама тоже приехали в Детройт на финал, что было ожидаемо, но об этом Майк не подумал. Хорошо, что они остановились в отеле, а не у Лиама в комнате для гостей, так что Майку не придется неловко делить с ними пространство, когда все будут притворяться, будто не замечают, что он каждую ночь спит в комнате их сына. Майк без понятия, что Лиам рассказал о них двоих — не хочет знать — но одно дело знать, что твой сын решил потратить свое время на вышедшего из строя силовика, и совсем другое — когда это пихают тебе в лицо.

Питер и Барбара Фитцджеральд — квинтэссенция «хороших людей». Вежливые, дружелюбные, не властные. Это среднестатистическая пара средних лет, которых можно увидеть бродящими по туристическим достопримечательностям с поясными сумками и надевающих с сандалиями носки. Честно говоря, Майк понятия не имеет, как они произвели на свет Лиама. У них троих нет ничего общего.

Ну, если только хоккей: в день приезда Майка во время ужина они говорят только о хоккее. Лиам все время болтает, видимо волнуется, и оба его родителя смотрят на него снисходительно, вероятно привыкли.

Майк же в основном весь с головой в своей еде; его стейк пережарен, хотя и не настолько, чтобы выплюнуть его обратно. Полет измучил каждую долбанную часть его тела, так что он представляет собой уродливую смесь усталости, тошноты и боли. Сейчас у него едва хватает сил на Лиама, не говоря уже о двух незнакомцах, и он чувствует себя чертовски неловко. Злится, потому что на такое он не подписывался. Лиам продолжает красть картошку фри из его тарелки, избегая собственных тушеных овощей, а Майк опускает голову, чтобы не видеть, смотрят ли Питер и Барбара.

После ужина родители Лиама возвращаются в свой отель, на прощание крепко обнимают Лиама, Майк видит, как тот морщится, вероятно, основательно потрепанный после трех раундов. Питер пожимает Майку руку, что его вполне устраивает. Барбара целует в щеку (приходится немного наклониться), чем сильно смущает его. Хотя хрен он в этом признается.

Позже, лежа в постели рядом с дремлющим Лиамом, осторожно скользя пальцами по его спине, стараясь не прикасаться к синякам, Майк впервые за весь день чувствует, что принял правильное решение и надеется, что это чувство задержится.

***

Посещение игры стало чертовски ужасной идеей.

Майк знал, на что соглашался, он не специально избегал смотреть игры Лиама — просто взрыв звука еще до начала игры, двадцать тысяч людей, ведущих праздные разговоры, был оглушающим. А когда игроки появились на льду, приветственный рев оказался невыносимым.

Майк не был дураком, он подготовился и принес беруши, но даже они плохо справлялись с невероятным гомоном извне. Когда на играх стало так громко? Кажется, так было всегда. Изменился Майк, а не игра.

Майк почти не смотрит игру. В голове в такт пульсу бьют барабаны, а после забитой шайбы, становится еще хуже. Да и с каждым разом на огромных видеодисплеях появляются призывы к болельщикам поддерживать свою команду громче. Движение на раздражающем экране размывается, все вокруг забивает шум, хочется закрыть глаза. Невозможно ни на чем сфокусировать взгляд, лишь вниз под ноги, на липкий пол, но все равно очертания становятся расплывчатыми и размытыми. Если закрывать глаза, становится еще хуже — Майк себя ощущает расплывчатым и размытым. Но он все равно закрывает глаза и крепко сжимает веки.

В какой-то момент его спины касается рука и начинает медленно растирать круги. Мама Лиама. Ну, кажется, что это она: чувство ориентира у Майка сейчас ни к черту, все вокруг пьяно крутится. Головокружение — чертова сука, как и ирония судьбы. Он больше не может позволить и глотка алкоголя, но пьяные «вертолеты» остались. Майк сидит и борется с желанием стряхнуть руку со спины, честно говоря ласка не помогает, а делает все еще хуже. Приходится терпеть. Она хочет помочь, он уверен.

Гораздо полезнее то, что Барбара рассказывает об игре прямо ему в ухо. Майку приходится изо всех сил напрягаться, чтобы расслышать тихое бормотание, хотя, скорее всего ей приходится кричать, чтобы пробиться сквозь рев толпы и беруши. Наверное, подобное выводит из себя окружающих, и, черт возьми, можно только представить, как это выглядит со стороны. Он сидит в кресле, билет на которое, наверное, стоит пол штуки баксов и даже не удосуживается смотреть на лед. Майк знает, что операторам трансляций нравится находить в толпе зрителей членов семей игроков и надеется, что Фицджеральдов не обнаружат. А если и да, то его, побелевшего и с подкатывающей тошнотой, обойдут вниманием.

После игры Майк сразу направляется в квартиру Лиама и принимает самое сильное обезболивающее лекарство, которое взял с собой. И когда приходит Лиам, к счастью, он просто спокойно спит.

***

Майк идет на следующую игру. Но чтобы собраться с силами, ему понадобилось два дня. На этот раз они сидят в шикарной ложе одни, несмотря на то что она, вероятно, предназначена для дюжины человек. Майк не хочет думать о том, какие деньги Лиам выложил за удобство и комфорт или о том, что сказал руководству «Ред Уингз», чтобы заставить их отказаться от такой дойной коровы в его пользу. Не хочет думать и о том, о чем родители Лиама говорили с сыном после игры. Они должны были что-то сказать, потому что Майк молчал. Лиаму и так есть о чем беспокоиться.

Это унизительно. Мысль о том, что за спиной его обсуждают, унизительна так, что хочется собрать вещи и уехать. Он не может смотреть Фицджеральдам в глаза. Он хочет извиниться за то, что вывел их из игры, заставил нянчиться с ним. Разделил внимание между их ребенком, участвующем в долбанном Финале Кубка Стэнли и инвалидом, который не может справиться с тем, чтобы смотреть игру, почти не умерев.

Но даже в ложе громко, тут вообще невозможно смотреть игру без головокружения, так высоко она ото льда. Это, конечно, не так плохо, как смотреть матч по телевизору, где из-за смены с панорамной на стационарную камеру через минуту голова начинает раскалываться. Легче следить за Лиамом, когда он сидит на скамейке. Его легко узнать, он самый маленький парень в списке. Майк узнает его даже по позе — по положению плеч, по тому, как он наклоняется вперед, когда следит за происходящим, весь с головой в игре.

— Я не хотела, чтобы ты приходил, — говорит Барбара во время первого перерыва. Майк наблюдает за медленным движением замбони — машины для полировки льда, упуская что-то, что он не может выразить словами.

— И я не виню вас, — говорит Майк.

— Я не имела в виду… — вздыхает Барбара. Майк уже слышал этот вздох раньше. Именно так вздыхает Лиам, когда думает, что Майк намеренно тупит, и обычно он прав, хоть и не всегда. Интересно, это наследственное или приобретенное? В любом случае, Лиам, точно, получил это от матери. — Я сказала Лиаму, что с его стороны нечестно просить тебя об этом.

— Он всего лишь попросил, — говорит Майк. — А я сам согласился.

— Он не оставил тебе особого выбора. Он никогда не оставляет выбора.

Майк фыркает.

— Он попросил, — настаивает Майк. Это все, что он может сказать по этому поводу.

Барбара бросает на него взгляд, который он даже не пытается расшифровать.

— Он очень рад, что ты здесь, — говорит она. — Для него это очень много значит.

Майк не знает, что на это ответить. «Я знаю» звучит слишком легкомысленно, хотя так и есть. Вот почему он здесь, вот почему он подвергает себя долбанному аду, которым является эта арена, и другому аду, сидя здесь, а не на скамейке запасных.

В конце концов, он ничего не отвечает. Правильного ответа не существует.

***

Майк торчит в Детройте, пока Лиам уезжает в Тампу на третью и четвертую игры³⁸. Он возвращается с двумя триумфальными победами в руках и травмой, которую плохо скрывает. Пацан двигается осторожно, Майку это не нравится. Секундная задержка во всех движениях, как будто прикидывает, больно ли будет сидеть или вставать. Из-за бесчисленных синяков каждое движение причиняет боль, но сейчас все по-другому. Еще к приезду Майка Лиам был оранжево-коричневым, но по тому, как он держится, кажется, что у него что-то серьезное.

Непонятно, что именно причиняет боль, но она точно в верхней части тела — то ли натяжение, то ли растяжение, или просто что-то безобидное, но в то же время, болезненное. Майк надеется — врачи команды компетентны и не закрывают глаза на травмы ради плей-оффа. Хотя, возможно так и есть — Лиам притворяется, что ничего не случилось, и те тоже.

Плей-офф совершенно другая игра, чем в регулярном сезоне: судьи забывают большую часть свода правил, каждый удар наносится с явным намерением причинить вред. Сами игроки забивают на боль и играют с полученными травмами, которые в обычных условиях выводят их из строя на несколько недель. Майк знает все это не понаслышке, а он никогда не был в команде, которая прошла второй раунд. В финале точно все увеличивается до одиннадцати³⁹.

— У тебя что-то болит?

— Сейчас все у всех болит, — пожимает плечами Лиам. — Мы почти у цели.

Они почти у цели. Или, другими словами, они сейчас в той точке, когда и Кубок находится в пределах досягаемости, и его можно просрать. Но Майк не говорит об этом вслух. Они выигрывают 3:1, так что сейчас придется по-настоящему разбиться или же охренительно эффектно сгореть и остаться без Кубка.

— Ты нормально катаешь? — интересуется Майк.

— Конечно, — без колебаний отвечает Лиам, и Майк думает, что нужно задать вопрос по-другому.

— Я могу что-нибудь сделать? — спрашивает Майк.

И вот доказательство, насколько сильно Лиаму больно: он пожимает плечами и говорит «нет», потому что Майк не может сосчитать, сколько раз Лиам заставлял делать ему массаж. Майк и не возражал: он не совсем профессиональный массажист, но довольно хорошо умеет расслаблять болевые точки, и чаще всего сеанс приводит к довольно качественному сексу, Лиам поет от удовольствия, которое приходит с исчезновением боли.

С такими синяками, как у него сейчас, массаж принесет больше вреда, чем пользы, и тут Майк беспомощен. Только что… предложить руку (буквально), может эндорфины снимут боль. Лиаму не настолько больно, чтобы сказать «нет» дрочке, но достаточно больно, чтобы сказать «нет» сексу. А этот пацан ставит секс выше сна и еды.

— Не наделай глупостей, — просит Майк в тот вечер. Еще одна правильная игра — это все, что им нужно для победы. И в конце игры Майк предпочел бы живого и невредимого любовника. К сожалению, у Лиама есть склонность бросаться в самую гущу событий, вставать на пути парней вдвое больше его, и ловить собой шайбу. Майк ненавидит эту черту характера Лиама, хотя и понимает, зачем и почему тот так ведет себя на льду. А вот для родителей Фитца все должно быть в разы хуже, они этого не понимают, и не смогут понять.

Лиам усмехается.

— Когда я делал глупости?

— Тебе зачитать список по номерам или перечислить по позициям?

— Иди на хрен, — огрызается Лиам и зевает. — Прости.

— За то, что устал?

— Еще рано, — говорит Лиам.

— Да, но ты пропускаешь свое тело через мясорубку, — констатирует очевидное Майк. — Я не собираюсь предъявлять тебе за усталость.

— Это мило, спасибо, — говорит Лиам. — Думаю, ты такой милый, потому что ты из Фарго.

— Я притворюсь, что не слышал, как ты только что назвал меня гребаным жителем Северной Дакоты.

— Миннесота, Северная Дакота, никакой разницы, — машет рукой Лиам.

Ему чертовски повезло, что он потрепан, потому что это единственное, что спасает пацана от Майка, перекинувшего его через гребаное колено задницей кверху.

Глава 22

К пятой игре Майк почти привык к Детройту, но все же чертовски надеялся, что «Ред Уингз» выиграют. И очевидно, почему он хочет их победы — если «Лайтнинг»⁴⁰ выиграет сегодня вечером, «Ред Уингз» поедут играть в Тампу. Майк проделал весь этот путь не для того, чтобы услышать, как Лиам выиграет по радио.

В худшем случае все затянется до семи игр, а Майк не хочет этого, не тогда, когда «Ред Уингз» находятся на пороге величия, держа Тампу за горло. Не тогда, когда неизвестно, сколько еще тело Лиама может выдержать.

На этот раз они снова сидят на трибунах, что неудивительно. Майк даже знать не хочет, сколько стоит билет в ложу, когда Кубок почти в руках. Если он думал, что первая игра была громкой, что ж… По крайней мере, на этот раз он был готов. Майк припас беруши, наушники с шумоподавлением, и его мало волнует, насколько глупо он выглядит, если это спасает от боли. Кроме того, с собой и обезболивающие, которые приходится принять в середине первого тайма. Майк молча страдает, пока лекарства не начинают действовать, и боль в голове немного утихает.

Это даже не состязание. Всем, кто хотел плотной интересной игры чертовски не повезло. Но навряд ли среди них найдутся недовольные фанаты «Ред Уингз», так как игра подходит к концу с убедительной победой 5:2. Сами игроки «Ред Уингз» точно всем довольны, они срываются со скамейки и обрушиваются на своего вратаря, крича так громко, что Майк слышит их даже сквозь рев толпы.

Майк знает, что будет дальше. Правда, в его практике не было подобного, но он знает, что это тот момент, когда семьи и друзья игроков спускаются на лед, чтобы принять участие в поздравлении.

Лиам о многом просил Майка, и Майк многое дал, но конкретно об этой услуге Лиам никогда не просил. То ли не хотел ставить Майка в положение отказа, то ли не хотел оказаться в таком положении сам. В любом случае этот жест не имеет большого значения. Этого не случится, и они оба это знают.

— Ты не хочешь спуститься? — спрашивает Барбара тоном, словно уже знает ответ.

— Идите вперед, — говорит Майк.

Питер, похоже, собирается спорить, но, к облегчению Майка, Барбара берет мужа за руку и увлекает в безумие, оставляя его позади.

Майк остается на месте, ждет, когда опустеет арена. Скорее всего, сие действо займет довольно много времени: все будут торчать на льду, смотреть, как команда их родного города поднимет Кубок и пройдет круг победы по льду.

Лиам — пятнышко внизу, но камера крупно показывает его, когда наступает очередь поднять Кубок. Он принимает кубок немного неуклюже, и зрители дружно вздыхают. Кажется, что он его сейчас уронит. Но Майк знает, что в Лиаме много силы, что он мог бы поднять кубок одной рукой, если бы захотел; как бы ни устал, как бы ни был измучен, прилив адреналина и счастья бурлит в нем. Лиам катится на коленях, кричит — беззвучно с расстояния до Майка — ярко-синие глаза невидимы под козырьком кепки, которую ему выдали, улыбка практически раскалывает великолепное лицо.

Часть людей с трибун начинают уходить, часть спускаться, чтобы посмотреть поближе. И после того, как Лиам протягивает Кубок своему товарищу по команде, Майк тоже медленно уходит.

***

Несмотря на то, что квартира Лиама расположена не так уж далеко от арены, требуется много времени чтобы добраться до нее. У стадиона десятки тысяч людей, что смотрели игру на больших экранах, плюс те двадцать тысяч, что были внутри, в итоге — улицы непроходимы. Люди кричат друг другу, пьяные и возбужденные. Полицейские изо всех сил стараются сохранить праздничную атмосферу и не позволить ей превратиться в то, во что, как знает Майк, она может превратиться.

Пробираясь сквозь толпу, Майк использует преимущество своих габаритов. Черт возьми, он не хочет быть здесь, когда начнутся беспорядки. Он ловит недовольные взгляды — а некоторые парни готовы воспользоваться любым предлогом завязать драку — но что-то в том, как выглядит Майк, заставляет отступить, не открывая рот.

Майк только закрывает за собой дверь квартиры, как звонит телефон. Он ожидает звонок от мамы, которая точно смотрела игру. Может быть, это его брат. Но звонит Лиам.

Если Лиам и говорит «привет», то Майк не слышит его из-за музыки, гремящей на заднем плане, звука десятков людей, кричащих друг другу — отражение гула улицы, но в разы сильнее, потому что кричат ребята, которые выиграли Кубок.

— Как продвигается твоя пьяная вакханалия? — спрашивает Майк.

— Я понятия не имею, что значит эта фраза, — кричит Лиам в трубку, безумно-веселый. Прошел всего час, но Майк готов поспорить, что сейчас нет ни одного члена «Ред Уингз», которому разрешено садиться за руль. — Кроме слова «пьяная». Эта часть забавна.

Майку жалко Лиама, завтра у него будет то еще похмелье.

— Что случилось? — спрашивает Майк.

— Я не прошу тебя прийти ко мне, — говорит Лиам, и это хорошо, этому нет ни малейшего шанса. — Но ты будешь дома, когда я вернусь?

Звучит странно неуверенно, как будто Майк посреди ночи собирается улизнуть на рейс в Минни или что-то в этом роде. Хотя, хрен знает, когда Лиам доберется домой. Вряд ли это произойдет до восхода солнца.

— У тебя дома? — спрашивает Майк, просто чтобы убедиться.

— Да, — отвечает Лиам.

— Где, черт возьми, еще я могу быть? Ты меня выгоняешь или что?

— Нет, — произносит Лиам, — я просто…

— Я, конечно, могу попытаться найти рейс, — ворчит Майк. Он ни за что не сможет найти билет на сегодняшний вечер, но не думает, что Лиам просит именно об этом.

— Я хочу, чтобы ты был там, — шепчет Лиам. — Я просто не знал… что удерживаю тебя здесь…

— Не захлебнись в собственной блевотине, — напутствует Майк.

— Я люблю тебя, — говорит Лиам и вешает трубку, прежде чем в ответ снова услышит молчание Майка.

***

Майк просыпается от звука, врезающего в стену Лиама. Ну, он почти уверен, что так оно и было, учитывая, что, когда выходит в холл, Лиам смотрит на дверь в гостиную, потирая голову и выглядя растерянным.

От него так сильно пахнет шампанским, что Майк чувствует этот запах из-за двери спальни, как будто сам искупался в нем. Возможно, так и есть. Майк знает, что эту херню разбрызгивают повсюду, как будто она не стоила пятидесяти баксов за бутылку. Это самый дорогой душ и одновременно неприятная привилегия.

Обиженное выражение лица Лиама сменяется замешательством, как будто он забыл, что должен делать.

— Нужна помощь? — спрашивает Майк.

— Майк! — восклицает Лиам, затем лучезарно улыбается ему. — Привет!

Майк сдерживает улыбку.

— Привет, — здоровается он, — хорошая ночь?

— Лучшая, — отвечает Лиам, а затем, пошатываясь, падает прямо в объятия Майка. — Но было бы еще лучше, если бы ты был там, — бормочет он в грудь Майку, достаточно тихо, и Майк притворяется, что не услышал его.

— Тебе нужно принять душ, — произносит Майк. И благодаря липкому Лиаму, ему и самому теперь он не помешает.

— Нет, — качает головой на груди Майка Лиам, — спать.

— Не позволю тебе вот так лечь в постель. Пошли.

Он тащит Лиама в ванную и почти раздевает его, и тут «включается» сам Лиам и пытается помочь, но только усложняет ситуацию. Даже если бы Майк не оказался липким от шампанского, ему пришлось бы принимать душ, чтобы просто держать пацана.

Майк стоит позади, и горячие брызги попадают на него лишь изредка. Лиам все время пытается повернуться к Майку, и каждый раз, когда его разворачивают лицом к насадке для душа, недоуменно хмурится. Проходит еще три попытки, и до Майка доходит, что пацан просто-напросто пытается пристать к нему, и, честно говоря, выходит хреново.

— Сомневаюсь, что ты сможешь поднять сейчас свой член, даже домкрат не поможет.

— Я мог бы, — обиженно говорит Лиам. — В любом случае, ты точно можешь.

— Если мы займемся сексом прямо сейчас, ты, скорее всего, разобьешь голову о плитку и вырубишься.

— Мы могли бы пойти в кровать, — с надеждой смотрит в глаза Майку Лиам.

— Да-да, — соглашается Майк, но уверен, что в ту же секунду, как Лиам окажется в горизонтальном положении, он сразу вырубится. Так что сначала нужно избавиться от запаха шампанского.

Лиам, похоже, не очень заинтересован в быстром окончании этой процедуры. Он только и опирается на Майка и неуклюже шарит по нему руками. Так что Майку приходится мыть его самому.

Лиам в ужасной форме после четырех раундов плей-офф, весь в синяках, как в старых побледневших, так и в новых. Его тело, словно лоскутное одеяло, состоящее из гематом. После приезда Майка на финал, он не видел Лиама полностью голым, только некоторые части тела. Но и этого было достаточно, чтобы представить, какую боль упрямо превозмогал Лиам каждый день. Сейчас еще хуже. «Лайтининг» не играет в приятный славный хоккей. Естественно, они играют в хороший хоккей — хотя, очевидно, недостаточно хороший, чтобы выиграть Кубок — но его точно нельзя назвать «приятным и славным».

Бок Лиама представляет собой один сплошной кровоподтек. Эти синяки Майк не видел — черные в центре и зеленые по краям — значит, Лиам их получил игру назад, возможно, две. А вот еще круглый. Майк не заметил его появления, хотя невозможно не заметить такой огромный уродливый синяк. Скорее всего, с ним Лиам уже вернулся из Тампы. Майк не слишком задумывался, почему Лиам ложился в постель в футболке и боксерах, но теперь понятно, что он просто шифровался, так как точно знал, что сказал бы Майк, если бы увидел, насколько все плохо.

Майк проводит по коже парня рукой. Нежно, но Лиам втягивает воздух сквозь зубы, резко и болезненно. Если простое касание причиняет Лиаму такую боль в пьяном виде, то в трезвом состоянии ему чертовски мучительно даже дышать.

— Они сломаны, не так ли, — ровным голосом спрашивает Майк.

— Почти уверен, да.

— Сколько игр ты играл со сломанными ребрами?

— Три.

— Господи Иисусе, блядь, Лиам, — рычит Майк.

— Мне не позволили бы играть, — виновато произносит Лиам.

— Ни хрена. Знаешь, что случилось, если бы тебя снова сюда ударили? Ты когда-нибудь слышал о проколотом легком? Прямо сейчас в твоем гребаном теле может быть полно осколков.

— Мне не позволили бы играть, — упрямо повторяет Лиам. — Я хотел сыграть в каждой долбанной игре этого долбанного финала. Я хотел выиграть Кубок.

Майк все понимает. Он понимает больше, чем кто-либо другой.

— Я хочу, чтобы завтра ты пошел к врачу.

— У меня будет ужасное похмелье, — жалуется Лиам, но не отнекивается, потому что знает, иначе Майк сам потащит его туда.

К тому времени, как Майк вытаскивает его из душа, Лиам уже выглядит мертвым грузом. Он опирается на раковину, пока Майк быстро вытирает его. Нежно. Даже мягкое прикосновение заставляет Лиама задыхаться от боли, и не той, что им обоим нравится. Лиам послушно плетется к кровати, делает последнюю доблестную попытку сцапать член Майка, а затем отключается, храпя, как работающая бензопила.

***

Майк просыпается от звука храпа. Синяки Лиама утром выглядят еще хуже. Солнечные лучи через фильтр занавески дают немного естественного света, и прекрасно видно, что тело Лиама раскрашено всем цветами радуги. Майк целует Лиама в лоб, одно из немногих мест, где прикосновение не причинит боль и встает приготовить себе завтрак. Он сильно сомневается, что Лиам сможет удержать в желудке что-либо, кроме тостов и воды.

Лиам появляется только после полудня — жалкая, страдальческая фигура. В иной ситуации у Майка не было бы ни капли сочувствия, но он знает, что это не просто похмелье, что с завоеванным Кубком каждый ноющий синяк превратился в пылающий огонь, который пожирает изнутри, и похмелье всего лишь сука, усиливающая страдания во сто крат.

— Ты сможешь поесть? — спрашивает Майк.

Лиаму требуется минута, чтобы ответить. После проверки состояния своего желудка он кивает, бормоча «спасибо», когда перед ним появляется тарелка с простым тостом. Лучше начинать с простого.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хочу умереть, — отвечает Лиам тосту.

— Справедливо, — соглашается Майк, — ты обещал сходить к врачу.

— Я пойду.

— Ты обещал сегодня, — напоминает Майк.

— Ты не можешь предъявлять мне обещания, которые я дал, будучи в говно.

— Ты пойдешь сегодня к врачу, иначе я скажу твоим родителям, что ты играл последние матчи со сломанными ребрами, — грозит Майк. — Или идешь, или я сейчас же позвоню твоей матери. Тебе решать.

— Ты мудак, — вздыхает Лиам, но после завтрака звонит врачу команды.

Но, похоже, он не собирается говорить правду, потому что при разговоре слышны только «да», «может быть», «через несколько дней после того, как смогу оценить свое самочувствие». Майк быстро царапает на бумажке: «упомяни твои долбанные ребра» и сует под нос Лиаму. И после этого Лиам получает указание немедленно ехать в медпункт, что он и делает. Возвращается через несколько часов с немного побитым видом, видимо, доктор тоже наорал на него. Замечательно.

У Лиама сломаны два ребра и плюс к этому куча другой херни — шишки, синяки, растяжение мышц в левой икре. По-видимому, ничто, кроме ребер, не привлекло особого внимания: остальная часть херни, о которой ему придется позаботиться самому, вероятно, та же самая, с чем столкнулись все его товарищи по команде. Майк не удивился, если бы еще какой-то такой же идиот скрывал что-то довольно серьезное. Майк помнит парня, который хвастался, как играл со сломанной ногой — заставил врачей заглушить боль, чтобы обуть коньки, не крича при этом как резанный. Ну, Лиам получил по самое не балуйся от своих врачей за сокрытие травмы, так ему и надо.

Лиам, естественно, не раскаивается. Он не просто поднял Кубок, он его заслужил. Хотя, если бы даже он отсидел на скамейке последние три игры, он все равно бы поднял Кубок: в трех предыдущих раундах он превратился в ураган, забил победный гол в серии во втором раунде. Но он рисковал своим чертовым здоровьем не для того, чтобы оказаться на скамейке запасных, когда раздался первый звук серены, и все они стали чемпионами.

Майку хочется его задушить. Задушить и наорать. Но он знает, что, если только откроет на эту тему рот, ему в ответ прилетит «должок» про его выход на лед с многочисленными невылеченными сотрясениями, любое из которых в итоге может стать контрольным выстрелом.

***

Майк не задерживается. «Ред Уингз» начинают готовиться к «Параду Кубка» и другим тонко завуалированным предлогам насилия над печенью. Майк отправляется домой, каждый идет своей дорогой, как и всегда, он привык. Майк не смотрит парад, но Лиам присылает ему множество фотографий, на которых он и его товарищи по долбанной команде выглядят пьяными вхлам и абсолютно счастливыми.

В конце июня Лиам просит его приехать в Галифакс на «День с Кубком», но Майк не хочет. Одно дело сидеть на трибунах и смотреть, как он работает ради Кубка, смотреть, как выигрывает, и совсем другое — наблюдать, как он проводит с Кубком свой день. Майк знает, что если поедет, то проведет все время, прячась от вездесущих камер — прячась от Лиама, потому что все камеры будут направлены на Кубок, и на него в результате — и знает до мозга костей, что будет зол.

Майк не хочет обижаться на Лиама и постарается не обидеться. Он напоминает себе: с тех пор, как стало ясно, что у «Ред Уингз» появился четкий шанс выиграть, Лиам заслуживает этого. Если Майк и хотел всего этого для кого-то, то только для Лиама.

Тем не менее Майк сам когда-то хотел выиграть Кубок. Это то, чего Майк хотел дольше, чем Лиам ходит по земле. То, чего у него никогда не было. То, чего у него теперь никогда не будет.

Странно, как это дерьмо проникает под кожу. Как упущенный шанс поднять Кубок жалит так же сильно, как невозможность прожить больше пары недель без адских головных болей, что объективно оказывают большее влияние на его жизнь. Это глупая мелочная вещь, из-за которой не стоит расстраиваться, но Майк понимает, что если поедет, то испортит Лиаму чертов знаменательный день.

Лиам заслуживает большего. Лиам заслуживает лучшего, чем куча проблем, с которыми он застрял, но это? Это под контролем Майка. Он собирается позволить парню провести свой День.

В «День Кубка» Лиам отправляет ему фотографию с трофеем, загорелый и широко улыбающийся, как будто, наконец, получил все, что хотел.

Майк так чертовски гордится им, правда картинка оставляет кислый привкус во рту.

Но он сохраняет фото на своем телефоне. Лиам выглядит здорово. Лиам всегда выглядит круто, даже когда выглядит хреново, даже в том виде, в каком Майк видел его в последний раз — в ярких оттенках фиолетового. Он выглядит хорошо и выглядит счастливым. И эту фотографию Майк сохранит, несмотря ни на что.

Он не делает этот снимок фоном своего телефона или чего-то в этом роде — он не мазохист и еще не зашел так далеко — но в последующие дни обнаруживает, что все чаще достает телефон, чтобы посмотреть на Лиама. Это словно давить на синяк (иногда тоже приятно). Но со временем любой синяк исчезает, и Майк просто улыбается тому, как чертовски счастливо Лиам выглядит на фото.

Глава 23

Первого июля Майк, проснувшись с изрядной долей трепета, первым делом включает телевизор. Он не смотрел торги драфтов уже много лет, а теперь придется, так как Лиам крайне туманно говорил о своих дальнейших планах. Ну, по крайней мере, в отношении карьеры. Майк знает каждую долбанную деталь о том, как Лиам проводит лето, но, когда разговор заходит о статусе свободного агента, он начинает ходить вокруг да около. Он рассказал о командах, которые обращались к нему с предложениями, но, кроме нескольких предпочтений — вся Западная конференция, хотя Майк считает, что команды Восточной конференции играют в стиле более подходящем для Лиама — никакой конкретики в своих намерениях.

Майк нервничает. Нервничает настолько, что включает канал Эн-би-си за час до открытия торгов, слушает говорящие головы, которые обсуждают самых известных игроков и их вероятные будущие команды. Благодаря продуманной карьере, блестящей игре во время плей-офф и недавно отлитому перстню обладателя Кубка Стэнли, Лиам в этом списке. Все команды, о которых говорят как о наиболее вероятных для Фитцджеральда, из Восточной конференции, и ведущие ошибаются, но кто может винить их за подобные рассуждения? Это действительно лучшее место для Лиама, не то, чтобы Лиаму было насрать. Майк эгоистично надеется, что он останется на Западе.

Всего через три минуты после открытия свободных торгов объявляют, что Лиам Фитцджеральд подписал трехлетний контракт с миннесотскими «Норт Страз» на четырнадцать миллионов долларов. Говорящие головы разом обсуждают «Норт Старз», эту сделку, Лиама, которой в рассвете сил и продолжает совершенствоваться, но Майк сквозь стук крови в ушах слышит их смутно.

Зазвонил его телефон, и Майк мог спокойно поставить все чертовы деньги на то, что это Лиам. Он не должен был отвечать, как бы зол ни был, должен отправить Лиама на голосовую почту, взять себя в руки, да только Лиам виноват, что Майк услышал это по телевизору, а не от него. Лиам виноват, что Майк вообще слышит такую новость.

— Какого хрена, — рявкает он, как только нажимает «Ответить».

— Полагаю, ты слышал о сделке?

Лиам говорит весело, как будто не замечает гнев Майка, а если и замечает, только это его не сильно беспокоит. Майк еще больше злится, слыша такой блядский пресыщенный тон.

— Какого хрена, Фитцджеральд? — повторяет он.

— «Норт Старз» сделали мне хорошее предложение. И мне нравится в Минни. Поэтому я подписал.

— Ты, черт возьми, не спросил меня! — кричит Майк.

— Потому что ты бы провернул то же самое, что и в Эдмонтоне, — огрызается Лиам. — Не тебе решать, что для меня лучше, Майк. Я сам выбираю, где играть.

— И это просто совпадение, что клуб находится в том же городе, в котором живу я, — язвит Майк. — И ко мне это не имеет никакого отношения.

— Очевидно же, что имеет отношение к тебе, не будь мудаком, — соглашается Лиам. — Неужели это так чертовски абсурдно, что я хочу жить в том же городе, что и мой бойфренд?

— Ты делаешь слишком много предположений, — огрызается Майк. — А что, если я, блядь, не хочу, чтобы ты жил здесь?

— Не говори глупостей только потому, что злишься на меня.

— Ты должен был, черт возьми, спросить, — настаивает Майк.

— И ты все равно сказал бы «нет», даже если бы хотел, чтобы я остался, поэтому ничего не сказал, — говорит Лиам. — Если ты хочешь продолжать видеться со мной несколько раз в год, мы можем это устроить, но жить я буду в Сент-Поле.

Долбанная херня, и Лиам это знает. Майк не может представить ничего более смешного, чем Лиам и он, живущие в одном городе, но встречающиеся раз в несколько месяцев.

— Знаешь, для кого-то, кому якобы наплевать на меня, — язвит Лиам, — ты не даешь мне принимать решения о моей собственной карьере.

— На этот раз это касается и меня, — парирует Майк.

— Как и с «Ойлерз», — вздыхает Лиам.

— Мы не об этом сейчас.

— Нет, мы говорим о том, что ты орешь на меня за мой же собственный долбанный выбор, — говорит Лиам. — Мама звонит, мне нужно ответить.

— Лиам, мы еще не закончили…

— Увидимся через несколько дней, — перебивает Лиам и, черт возьми, вешает трубку.

Майк кипит. Прекрасный момент для поиска боксерской груши, или спарринг-партнера, или покупки упаковки из шести банок, или… Не имеет значения. Ничего из этого он больше не может делать.

Он злобно убирает свою кухню, пока все, блядь, не начинает сверкать.

***

Лиам прилетает к четвертому июля. Этот приезд планировался на День Независимости еще до того, как Лиам решил переехать в Миннесоту — или, может быть, как раз перед тем, как он бы соизволил рассказать об этом Майку — и Майк посоветовал бы ему не утруждаться. Но его мама все твердила и твердила о необходимости встретить Лиама должным образом. Она виделась с ним раньше, но лишь мельком, и с тех пор, как Майк вернулся из Детройта, постоянно твердила о нормальном знакомстве. Как только Майк сказал ей, что Лиам приедет, все было предрешено. Пути назад нет.

Третьего числа Майк встречает в аэропорту Лиама. Тот в настолько приподнятом настроении рассказывает о своем «первом Дне Независимости», что почти заражает им Майка. По дороге к его дому он болтает о бенгальских огнях (зная его, он, вероятно, спалил себе брови) и картофельном салате (картофельный салат Майка, по общему признанию, очень хорош) и покупает хренову тонну фейерверков (на самом деле незаконно, и даже если бы это было не так, Майк никогда бы не позволил ему, но попытка хорошая).

Лиам извергает настолько непрерывный поток слов, что Майк не может вставить ни слова. Скорее всего он делает это нарочно, чтобы не оставить Майку места для ссоры из-за предстоящего переезда в Миннесоту.

Он болтает, распаковывая свое барахло, болтает, пока Майк готовит любимый картофельный салат, который они возьмут с собой завтра к его маме, болтает весь ужин. Он замолкает только в спальне, и, честно говоря, все равно шумит, хотя Майк не очень возражает против этого.

— Мы в итоге поговорим? — спрашивает Майк после того, как они привели себя в порядок перед сном и легли в постель.

Лиам выглядит так, будто уже почти спит. Майк немного удивлен, что Фитцджеральд, наконец, перестал болтать, думал, что тот будет трындеть даже во сне.

— Кажется, это первый раз, когда ты хочешь поговорить, — отвечает Лиам, не открывая глаз.

Майк фыркает.

— Я не хочу, — говорит он. — Я просто…

— Ты не хочешь, я не хочу, — ворчит Лиам. — Так что давай не будем.

— Нам нужно поговорить об этом, — настаивает Майк.

— Не хочу, — бормочет Лиам.

— Лиам, — напирает Майк.

— Если мы начнем разговор об этом, ты начнешь городить всякую хрень, на самом деле не имея этого в виду, — говорит Лиам. — И так как я все равно переезжаю, это не принесет ничего, кроме говно-настроения, что глупо, потому что я хочу быть здесь, и ты хочешь, чтобы я был здесь. Не хочу ссориться только потому, что ты не хочешь признавать, что у нас серьезные отношения. Я весь день провел в дороге, и у меня нет сил для всего этого.

Майк сердито смотрит на Лиама, хотя чувствует себя глупо, так как Лиам все еще не открыл глаза.

— Ложись. Спи.

— Хорошо, — соглашается Майк, потому что, честно говоря, все, вероятно, пойдет именно так, как сказал Лиам, и Майку не хочется доказывать его правоту.

***

На следующее утро, когда они едут в Дулут, за рулем сидит Лиам. Стиль его вождения всегда буквально ранил душу Майка, а сегодня еще больше, потому что они находились в его пикапе. Сейчас Майк ездит как можно меньше и только на короткие расстояния. Два часа — это херня, выдержит. В дороге Майк обычно останавливался каждые полчаса, но с Лиамом придется терпеть, потому что пацан тут же начнет беспокоиться.

Все не так уж плохо, пока Лиам выбирает музыку по своему вкусу. Пацан загорел, волосы от солнца стали светлее, уже видны веснушки на щеках и на руках, хотя обычно они появляются позже летом. Майк наблюдает за линиями мышц предплечий, когда Лиам ерзает на своем месте, подпевая какой-то поп-песне по радио, которая звучит точно так же, как и та, что была до этого, и та, что была до нее. Майк, черт возьми, стареет. Майк был стар, а вот Лиам поет во всю глотку, танцует в кресле, носит бейсболку задом наперед. Майк не совсем понимает, как все у них сложилось, но, с другой стороны, все происходит уже давно. Можно подумать, он уже привык к Лиаму.

Они приезжают около полудня, и мама Майка встречает их в дверях.

— Мы принесли картофельный салат, — своеобразно здоровается с ней Лиам.

— Он не помогал, — говорит Майк, чтобы мама не поверила в это «мы».

— Эй, я контролировал процесс, — возражает Лиам.

Ага, если считать, что контроль за процессом — это болтовня со скоростью пулемета, путаться под ногами, в ожидании, когда картофельный салат будет готов — тогда да, Лиам контролировал.

— Лиам, хочешь пива? — спрашивает его мама.

— Если есть, Лори, — наконец, произносит Лиам. При первой встрече он назвал ее «миссис Брауэр», на что Майк поморщился и попросил никогда так не называть его маму.

Лори берет себе и Лиаму по бутылке пива и посылает Майка подать им картофельный салат и приготовить несколько сэндвичей. Майк на кухне лучше мамы. И пусть это всего лишь сэндвичи, но все же. Она их как-нибудь, да умудрится испортить. В этом они с Лиамом похожи, наряду с упрямством и склонностью совать свой нос в дела Майка.

— Где Том? — спрашивает Майк, когда стрелки часов показывают около часа дня.

Они вышли на улицу. Майк занят тем, что пытается не задремать на такой жаре, пока мама вытягивает из Лиама историю его жизни. Том часто опаздывает, но, учитывая, что он живет в десяти минутах езды, а не в двух часах, это немного странно. Кроме того, Майку нужен буфер между Лиамом и мамой. Том и Майк будут закатывать глаза друг на друга, подруга Тома, Эмбер, и Лиам попытаются понять, кто может произнести больше слов за минуту, а еще можно направить маму к ее единственному внуку, если она начнет чересчур любопытствовать. Определенно безопаснее.

— Они в домике у озера, — отвечает его мать. — Ты был там, Лиам?

Майк, прищурившись, смотрит на маму. Учитывая, что домик принадлежит Майку, и Том никогда не приходит туда без него, он подозревает, что мама причастна к внезапному отсутствию брата.

— Нет, — говорит Лиам. — Майк говорит, что это «мужское дело».

Мужским делом, по факту являлась рыбалка, и Лиаму бы это «дело» чертовски не понравилось. Майк знает его как облупленного. Он продержится на рыбалке, может быть от силы полчаса, и потом ему станет скучно. Там нет ни Wi-Fi, ни кабельного ТВ. Он сойдет с ума и заберет с собой Майка.

Мать Майка хмурится, глядя на сына. Майк же отворачивается, не извиняясь.

— Тогда я приготовил слишком много картофельного салата, — констатирует Майк.

— Я его съем, — вызывается Лиам.

В конце концов, Лиам съедает вторую порцию салата, и к тому времени, когда солнце и жара добираются до Майка, и он засыпает в шезлонге, Лиам и мама добираются до раннего детства Лиама. Когда Майк проснулся, хотя и не подал вида, солнце не сильно сдвинулось, так что, зная многословие Лиама, рассказ должен дойти до команды юниоров.

— Я немного удивлена, что ты не остался в «Ред Уингз», — произносит его мать, что не относится к гребаным юниорским годам.

— Они не смогли мне ничего предложить, — отвечает Лиам. — Я их не виню, у них нет для меня денег. Я все равно хотел немного сменить обстановку, сыграть в первой пятерке, и «Норт Старз» предложили мне все в одном.

— А Майк никак не повлиял на твое решение? — спрашивает мама.

Майк, по-хорошему, должен прекратить этот разговор, потому что это не ее дело, но он предпочитает и дальше притворяться спящим.

Лиам молчит.

— Конечно, — наконец, отвечает он, — Майк, конечно, зол на меня за то, что я не спросил его мнение, но он бы сказал «нет», и… да. Я хотел быть здесь. Хотел быть с ним по-настоящему.

— Он рад этому, — говорит мама. — Я знаю, что он скорее вырвет себе язык, чем скажет это, но он чертовски сильно любит тебя.

Майк думает, что ему, черт возьми, пора просыпаться.

***

Майк готовит ужин, чтобы Фитци не питался одним картофельным салатом в каждый прием пищи. Мама и Лиам прогуливаются в ожидании салютов, но к тому времени, когда сгущаются сумерки, Лиам почти спит на диване, да и мама не выглядит бодрой. Они смотрят новости, Лиам прижимается к Майку, положив голову ему на плечо. А Майк упорно игнорирует взгляд, который посылает ему мама.

— Хочешь, я застелю диван? — спрашивает она.

— Я разберусь, — отвечает Майк и подталкивает Лиама, пока тот не садится за кухонный стол, все еще полузакрыв глаза.

— Тогда, мальчики, спокойной ночи, — прощается Лори и, проходя мимо, похлопывает Майка по плечу.

Майк застилает диван, указывая на него Лиаму. Лиам послушно ложиться, и Майк, выключив свет, следует за ним.

— Я только что кое-что понял, — говорит Лиам через минуту совершенно несонным голосом. Конечно, в ту секунду, когда выключается свет, к нему возвращается энергия, потому что он, по-видимому, все еще ребенок. — Майк, эй.

Майк хмыкает.

— Ты сегодня ни разу не ругался матом, — произносит Лиам с благоговением.

— Кто, черт возьми, ругается в присутствии своей матери?

— Ни разу, — повторяет Лиам. — Мне нравится твоя мама.

— Ты ей нравишься, — говорит Майк, а затем под сомнительный возглас Лиама: — Серьезно, если бы ты ей не нравился, ты бы это понял.

— Хорошо, — кивает Лиам, затем придвигается ближе. Майк рассчитывал, что должно выйти тихо, но пружины скрипят при каждом движении. — Думаю, мы не будем заниматься сексом на этом диване.

— Не единого шанса, блядь, — соглашается Майк.

***

Лиам уезжает через несколько дней после Дня Независимости, но на этот раз с пониманием, что вернется не просто навестить, а остаться. Майк все еще привыкает к этому. Пытается понять, как он сам к этому относится.

Лиам едет в Детройт, а не в Галифакс, пытается организовать упаковку и транспортировку своего барахла в Сент-Пол. Не проходит и недели, как он снова у Майка, улаживает дела гораздо более организованно, чем когда ему было девятнадцать, и он ныл, что Майк не позволял переезжать к нему.

Лиам нанимает риелтора, начинает присматривать места в том же районе, где живет Майк, хотя мог бы позволить себе гораздо лучшее. Район Майка не дерьмовый или что-то в этом роде, но он купил дом с обстановкой, в котором нуждался и не утруждал себя ничем необычным. Он заработал хорошие деньги за свою карьеру, но ему нужно оплачивать медицинские счета и придется продолжать оплачивать их до самой смерти.

Майк воображает, что риелтор тоже считает это странным — чувак, который только что подписал сделку почти на пять миллионов долларов в год, рассматривает для покупки район, где половине домов лет сто, и не в самом привлекательном смысле. Майк купил этот дом за копейки, и Том в течение всего времени помогал с ремонтом, хотя этого и не видно изнутри. Агент недвижимости, вероятно, раздражен тем, что Лиам упрямится по этому поводу, потому что комиссионные, которые получают за такое место, совсем не похожи на те, что можно получить в фактическом ценовом диапазоне, соответствующим Лиаму.

Впрочем, это все догадки. Майк не ходит с Лиамом на просмотры. Он не заинтересован в знакомстве с риелтором, просто знает, что его зовут Грег, и он фанат «Норт Старз». А еще он попросил у Лиама автограф при первой встрече, что Майк находит чертовой безвкусицей.

Майка бесят эти просмотры, на которых Лиам ходит вместе с Грегом, и он даже на секунду задумывается над этим чувством. Он не зол, что Лиам присматривается к его району, так как он все равно будет рядом все время и, вероятно, проведет больше времени у Майка, чем у себя. К тому же можно сэкономить на дороге, так как Майк живет недалеко от стадиона, а это не так уж неудобно.

Лиам соглашается на меньшее, чем может себе позволить, что тоже не беспокоит Майка. Честно говоря, чем скорее Лиам научится управлять капиталом, тем лучше. Возможно, пацан зарабатывает за год больше, чем Майк почти за десять лет, но он не будет играть вечно, и Майк лучше, чем кто-либо знает, что можно оказаться на обочине задолго до того, как ожидаешь, что твоя карьера закончится.

Только вот в чем дело: для Лиама нет никакого смысла обзаводиться собственным домом. Без сомнений он будет проводить все свое время у Майка под ногами. Свободная комната тут есть. Много лет назад он думал, что жизнь с Лиамом сведет его с ума, но, когда пацан приезжал летом, все прошло на удивление легко. Майк подумал бы, что это был эффект гостя, но Лиам никогда не утруждал себя поведением гостя, чувствовал себя как дома, как только ставил свои дорожные сумки на пол.

Логически, чисто логически, имело смысл предложить Лиаму переехать к нему. Это сэкономит деньги, избавит от беготни между домом Майка и местом, где Лиам едва ли будет проводить время. Это предложение облегчит жизнь всем.

Майк боится спрашивать. Дело не в том, что он думает, что Лиам скажет «нет»: он знает, что не скажет. Он также знает, что Лиам сделает из этого событие, блядь, века. Тем не менее легче схватить пулю зубами и спросить, чем позволить Лиаму медленно перетаскивать свое барахло и притворяться, что не замечает, чем Лиам занимается. А именно так и произойдет. Деликатность, твое имя не Фицджеральд.

Майк выдерживает пару дней, готовясь, но Лиам ненароком помогает, когда за завтраком говорит, что собирается встретиться с Грегом во второй половине дня.

— Отмени, — говорит Майк.

Лиам хмурится.

— Он подготовил три дома для просмотра, я не могу просто…

— Тебе не нужен дом.

— Вообще-то, я вроде как… — начинает Лиам, а затем внезапно замолкает. Он не глуп, просто иногда, когда ему это удобно, притворяется. — В самом деле?

Майк пожимает плечами.

— Просто это не так уж необходимо, учитывая, что ты все равно будешь торчать здесь.

— Позволь мне разобраться, — говорит Лиам.

— Господи Иисусе, — вздыхает Майк.

— Ты просишь меня переехать к тебе?

— Тут есть здравый смысл, — отвечает Майк, — и перестань так на меня смотреть.

Лиам продолжает ухмыляться, вот же гребаный придурок!

— Это, честно говоря, чертовски жутковато, — говорит Майк, и, улыбка Лиама становится шире.

— Спроси меня еще раз, — просит Лиам, бесстыдно наслаждаясь ситуацией. — На этот раз как следует.

— Предлагаю только один раз. Принимай или отвали.

— Ты скучный, — жалуется Лиам.

— Так что ты решил? — спрашивает Майк.

— Да ладно тебе, — говорит Лиам, как будто они оба не знают ответ на этот вопрос. Да. Они оба знают.

Барахло Лиама уже лежит в гостевой комнате, ожидая покупки нового дома, так что полный переезд не займет много времени. Одежда Лиама заняла все свободное место в доме, дешевые столовые приборы Лиама — вероятно, говно из ИКЕИ — отправляются в гараж вместе со всем, что осталось от его жалкой кухонной коробки, ожидающей поездки в Гудвилл⁴¹. Дурацкая «плейстейшн» Лиама подключена к телевизору Майка; семейная фотография Фитцджеральдов оказывается на каминной полке. Обувь Лиама занимает большую часть шкафа Майка в прихожей: у Лиама явно есть проблема, о которой Майк до сих пор не знал.

В итоге дом Майка становится не похож на его собственный. Или, вернее, похож не только на его. В любом случае, это странное чувство — доставать пижамные штаны из набитого ящика. Некоторые вещи не изменились: шампунь Лиама, кондиционер, гель для душа уже стояли в ванной, его бритва рядом с бритвой Майка, его зубная щетка в той же чашке. Все то же самое, когда Лиам приезжал больше, чем на день или два, за исключением того, что на этот раз не было обратного билета.

— Ты ведь не против, правда? — спрашивает Лиам после обмена ленивой усталой мастурбацией при выключенном свете. Его голос тихий, как будто он не уверен, что хочет услышать ответ.

— Я бы не спрашивал, если был бы против, — отвечает Майк, и это достаточно точно.

***

Майк боится рассказать своей маме про переезд Лиама почти так же, как боялся спрашивать Лиама, но он точно знает, что она ему устроит, если узнает не из первых рук. Обоснованное беспокойство, потому что в последние год или два она стала чаще навещать Майка. Она перестала оправдываться «я просто случайно оказалась по соседству в двух гребаных часах езды от того места, где живу», просто говорит, что это единственный способ увидеть сына, и они оба притворяются, что это просто визит, а не проверка. Последнее, что нужно Майку, это Лиам открывающий дверь в один из этих неожиданных визитов. Мама никогда не простит ему это.

— Так вот, Лиам переезжает ко мне, — говорит Майк по телефону, когда они исчерпывают темы касающиеся Тома, его девушки и их сына, что занимает некоторое время, потому что мама полностью увлечена своим внуком. И это тоже хорошо, потому что, похоже, он будет единственным. Майк чертовски уверен, что у него не будет детей, а Том и Эмбер, похоже, довольны Сэмом. Или, говоря словами Тома: «Я люблю его, но пошло оно к черту, если у меня будет еще один. Я проведу остаток жизни в попытках выспаться».

— Это довольно серьезный шаг, — отвечает его мама. В ее голосе нет особого удивления, и Майк старается не обижаться.

— Ну, — произносит Майк, — в любом случае он бы все время торчал здесь. Просто это казалось самым эффективным решением.

— Эффективным, — повторяет она.

— Да, — говорит Майк.

— Большинство людей не просят кого-то переехать к ним, потому что это эффективно, — говорит его мама.

— Ага.

— То есть это никак не связано с тем, что ты хочешь, чтобы он жил с тобой или что-то в этом роде?

— Ну-у, — тянет Майк, — он все равно будет торчать здесь все время, так что…

— Так что это эффективно, — повторяет мама.

— Вот именно, — говорит Майк и делает вид, что не слышит, как она смеется над ним.

— Я рада за тебя, — тепло произносит мама, и Майк спрашивает про сад, просто чтобы сменить чертову тему.

Глава 24

«Норт Старз» с завидным радушием принимает Лиама.

У пацана никогда не возникало проблем в «Ойлерз», даже когда он проводил большую часть времени, бегая за Майком по пятам. Насколько Майк понял, он дружил с несколькими игроками «Ред Уингз» и хорошо ладил со всеми остальными. Майк думает, что любой, кому не сразу понравился пацан, в последствии поддавались чистой грубой силе его личности или пали жертвами тех странных очаровательных моментов, когда Лиам активно пытался бесить, но напарывался на симпатию. «Младший братишка для любого из нас», — сказал как-то Джейкоби, и это было правдой, за исключением, кх-м, случая с Майком.

Лиам пережил тренировочный лагерь, даже каким-то образом сохранил достаточно энергии в конце дня для секса с Майком. Тренировочный лагерь это, черт возьми, одна из вещей, по которым Майк не скучает, хотя, глядя на Лиама, никогда не поймешь, насколько это чертовски утомительно. Майк иногда задается вопросом: может у пацана есть скрытые запасы энергии, что он скачет как кролик Энерджайзер, тогда как все остальные находятся на грани коллапса?

Лиам вписывается в команду, что тоже неудивительно. Вдобавок попадает в первую пятерку, хотя Майк думал, что его подписали как центрового второй пятерки. Но либо белая везучая полоса в плей-офф не закончилась, либо Лиам наконец-то раскрыл свой потенциал, и как только начнется сезон, Майк повторит, что пацан заслуживает этого места, даже слушая матчи по радио. «Норт Старз» — это не «Ред Уингз», это команда, которая учувствовала в плей-офф каждый год, а Лиам может довести их и до главного момента, если придется, стиснув зубы и сделав все в одиночку.

Он сила природы. Майк знает это лучше, чем кто-либо другой.

Лиаму нравится в Сент-Поле, и Майк считает, что это круто. Ему нравится эта команда. Он хорошо в нее вписывается. Лиам даже покупает приличную зимнюю куртку, естественно, после того как Майк напоминает ему об этом достаточное количество раз.

Пятерка Лиама объективно нелепа — почти полностью состоит из молодняка, больше смахивающего на юниоров, чем на профессионалов высшей лиги, а то и учеников выпускного класса, хотя, по сути, это одно и то же. У них в команде есть новичок, влюбленный в ветерана — ветеран всего на год старше Лиама, что является безумной, блядь, мыслью — с которой Лиам, конечно, с явным удовольствием должен поделиться с Майком.

Черт, Майк сочувствует Новаку. Если этот новичок хоть немного похож на Лиама, то рано или поздно у него случится кризис.

Лиам приходит домой и чаще всего рассказывает о происходящих вокруг него этих дурацких драмах. У него всегда наготове какая-то инсайдерская информация, на что Майк задается вопросом, не занялся ли пацан шпионажем. Хотя, вряд ли — его поймают ровно через две секунды. Тем не менее Лиам с успехом выуживает из людей информацию, Майк прекрасно это видит.

Майк не может вспомнить ни одной команды, в которых он играл, настолько драматичной в своей повседневной жизни (со слов Лиама, конечно), и Майк думает, что либо Лиам преувеличивает, либо сам является катализатором. Только черт знает, насколько жизнь в «Ойлерз» стала для Майка драматичной, когда Лиам вошел в состав команды.

***

Прошло всего четыре месяца с начала сезона, когда Лиам затеял разговор, на этот раз, выглядя серьезным.

— Ты не против, если я расскажу парням, что у меня есть бойфренд? — спрашивает он, а затем, прежде чем Майк успевает открыть рот: — Я живу с тобой, и, если ты считаешь, что я не твой бойфренд, то сильно заблуждаешься, Майк.

Майк показывает средний палец, но на самом деле у него нет никаких возражений. Он был чертовски уверен, что ни в жизнь не будет называть кого-либо своим бойфрендом — это слово, которое нужно перестать употреблять после окончания средней школы. Любовник? Заткнуть рот кляпом! Партнер звучит некомфортно. Он просто предпочел бы обойтись без ярлыков, так что Лиам ошибается.

— Мне не нравится, что твоя команда будет знать обо мне, — отвечает Майк.

Он знает некоторых парней из команды, никогда ни с кем из них не играл, но играл против них. Черт, тот последний бой, который бесповоротно сбил его с ног, был против одного из «Норт Старз». Он не говорил об этом Лиаму и надеется, что пацан никогда этого не узнает, если до сих пор не понял. Новак — один из тех парней, с которым Лиам сошелся быстрее других — очевидно, ему нравятся силовики — и Майк не хочет менять положение вещей. Вины Новака в том, что та драка стала последней каплей, нет, но Майк сомневается, что Лиам увидит все в правильном свете.

— Я бы не стал рассказывать им о тебе, — предлагает Лиам. — Например, это нормально, если я просто… дам им знать, что у меня есть бойфренд? Но не буду уточнять, что это печально известный Майк Брауэр?

Снова время для долбанного среднего пальца.

— Это твое дело, — говорит Майк, хотя ему и не нравится.

Не имеет значения, нравится ему это или нет, потому что он не имеет права говорить Лиаму, чтобы тот держал свою личную жизнь в тайне, если только не те части его жизни, которые непосредственно включают Майка. И технически все так, но если Лиам не произнесет вслух имя Майка, то он попадет в серую зону. К тому же Майку не хочется становиться деспотичным говнюком, диктующим Лиаму, что позволено, а что нет, как будто у него есть какие-то обоснованные претензии на него. Он достаточно насмотрелся на это, когда рос.

— Это значит «да»? — спрашивает Лиам, и Майк знает, Лиам, черт возьми, понял его и в первый раз.

— Это «да», — все равно подтверждает Майк, так как Лиам, похоже, намерен заставить Майка сказать это проклятое «да». — Но, если все обернется против тебя, не приходи ко мне в слезах.

— Не обернется, — уверенно говорит Лиам. Майк задается вопросом, каково это верить, что все вокруг принимают тебя таким, какой ты есть?

— Хорошо, — заключает он, — до тех пор, пока это не обернется задницей.

На следующее утро за завтраком Лиам настроен решительно, потому что, как только что-то решил, он, конечно, должен сделать это немедленно. Майк догадывается, что Лиаму лучше исповедоваться о своей личной жизни, будучи в Сент-Поле, а не на выездной игре, чтобы иметь пространство для маневра и сбежать, если что-то пойдет наперекосяк, но, честно говоря, он хотел бы, чтобы Лиам вообще ничего не рассказывал. Впрочем, это не его дело. Ну, вроде как дело Лиама. Не выбор Майка.

Майк весь день беспокоится. Может быть, тревожится, хотя это слово не совсем подходит. Мир не так радужен, как кажется Лиаму, и Майк хотел бы, чтобы пацан это понял, но в то же время не хочет этого. Он понимает, что легко причинит боль любому, кто подорвет легкую веру Лиама в то, что все получится, даже если этот человек — он сам. Особенно когда этот человек — он сам.

Майк пытается внимательно слушать радиорепортаж об игре команды, но постоянно отвлекается на мысли, рассказал ли уже Лиам. Вероятно. На самом деле. Почти наверняка. Ведь после игры совсем нет времени, вокруг болтаются репортеры, да и команда покидает стадион в разное время. Они выигрывают — Лиам остался без очков, но в прошлой игре у него было целых два очка, так что, вероятно, никто не предъявит за это, но, возможно, он не смог попасть на доску, потому что был задумчив, или расстроен, или…

Едва в замке проворачивается ключ, Майк вскакивает с дивана, тут же представляя, не является ли раннее возвращение домой плохим знаком. После победы дома вся команда часто отправляются в бар, и Лиам иногда присоединяется к ним, иногда нет, так что не похоже, что это необычно для Лиама — рано приходить домой, но…

Майк снова садится, не хочет выглядеть так, будто ждал в нетерпении, потому что это не так. Не хочет выглядеть встревоженным, потому что это тоже не соответствует действительности.

Лиам выключает свет в коридоре — работа Майка по воспитанию в Лиаме ответственного поведения к энергосбережению, очевидно, начала давать результаты — и входит в гостиную, предположительно, чтобы сделать то же самое — выключить свет.

— Ты не спишь, — удивляется Лиам. Еще не так поздно, но Майк обычно в постели, когда Лиам возвращается домой, если не спит.

— Тебе кто-нибудь что-то сказал? — спрашивает Майк.

Лиам пожимает плечами.

— Нет, — отвечает он. — Я имею в виду, кроме того факта, что я ничего не рассказал о своем бойфренде, только что он у меня есть. Очевидно, я был «подозрительно скрытен».

Майк хочет знать, что происходит с хоккеистами и их отношением к частной жизни как к иностранной долбаной концепции.

— Подожди, ты все еще не спишь, потому что беспокоился обо мне? — спрашивает Лиам.

— Ложусь спать, — отвечает Майк.

— Это так мило, — говорит Лиам, следуя за ним вверх по лестнице, как раздражающая радостная тень. — Ты такой милый.

— Если ты тоже хочешь спать в кровати, тебе пора заткнуться, — ворчит Майк.

— Ты, вероятно, единственный живой человек, который заставил бы спать на диване за то, что тебя назвали милым.

Майк пожимает плечами. Если Лиам продолжит в том же духе, ему придется иметь дело с диваном, который убьет его спину только за одну ночь. Хотя… у них есть комната для гостей, так что нет, но угроза реальна.

— Я не знаю, почему ты волновался, — продолжает тему Лиам после того, как они разделись и легли в постель.

Майк стал бы отрицать, что он вообще волновался. «Волновался» — не то слово, может быть, просто был напряжен. За исключением того факта, что Лиам даже не может представить себе что-то подобное, вообразить, что у кого-то может возникнуть проблема с тем, что он гей в сверхмужской среде хоккея, это абсолютно непостижимо для Майка.

— Сейчас 2023 год, Майк, — говорит Лиам. — Игроки совершают каминг-ауты уже более десяти лет, и некоторые публично. Мне было тринадцать долбанных лет, когда Райли и Лапуэнт совершили каминг-аут.

А Майку было двадцать пять, столько же, сколько сейчас Лиаму. Господи, если Лиам хотел, чтобы Майк почувствовал себя старым, это сработало.

— Что ты пытаешься донести? — спрашивает Майк.

— Это все пережитки, — отвечает Лиам, широко раскрыв глаза и с серьезным выражением, как будто он действительно в это верит.

— На самом деле это не так.

— Никто не сказал мне ничего плохого, — говорит Лиам. — Ни слова.

— Хорошо, — соглашается Майк. Или ему придется… ну, разозлиться из-за этого. Больше он ничего не мог сделать.

— Так что тебе не нужно лупить людей по головам, ок?

Майк полагает, что мог бы действительно это сделать.

Майк знает, если никто ничего не сказал Лиаму в лицо, на самом деле ничего не значит. Это не значит, что не говорят хуйню за его спиной, не значит, что не думают хуйню, не значит, что некоторые будут уклоняться от объятий или чувствовать себя неловко в раздевалке, где раздеваются до нижнего белья. Это не значит, вопреки убеждению Лиама, что им все равно.

И все же Майк догадывается, что лучше промолчать. Лиам счастлив прямо сейчас, счастлив настолько, что очевидно, несмотря на то, как легко он подошел к делу, все равно волновался, что кто-то скажет хуйню и превратит муху в слона. И может быть, они так и поступят, может быть, это произойдет, но прямо сейчас Майк не видит вреда в том, чтобы позволить Лиаму быть счастливым в течение ночи.

***

В какой-то совершенно глупый момент Майк отчетливо понимает, что он застрял с Лиамом до конца своих дней. На всю оставшуюся жизнь.

Они разгадывают кроссворд, Лиам зачитывает вопросы и аккуратно заполняет карандашом маленькие квадратики, когда получает от Майка ответ. Ступни Лиама спрятаны под бедром Майка, так как он легко мерзнет, и на нем старая рубашка Майка, которая больше не подходит бывшему хозяину — Майк решительно игнорирует свой увеличивающийся объем, потому что это чертовски угнетает — но и не очень-то подходит Лиаму, он тонет в ней. И все же он потрясно выглядит в одежде Майка. Кончик карандаша испещрен отпечатками его зубов, потому что он покусывает его, когда они думают над ответом, не обращая внимания, сколько раз Майк говорит ему перестать.

Майк смотрит на Лиама, довольного, что знает сам ответ на вопрос о столице Айдахо, он совсем не похож на того пацаненка, который упрямо лез в постель Майка. А может и выглядит: все те же большие голубые глаза, перед которыми Майк был беспомощен, все так же ярко горят от еле сдерживаемой энергии, и он все еще самый мелкий во всей лиге. И у него самая классная задница, которую Майк когда-либо видел.

Но сейчас Лиам собран как пушечное ядро, что вполне уместно, учитывая, чем он зарабатывает, разбивая все препятствия на своем пути. Наконец-то у него отрастает нормальная щетина, и пацан не выглядит, будто натер лицо грязью. Но он предсказуемо небрежно относится к бритью, поэтому Майк обнаруживает у него царапины в самых странных местах. У него появились морщинки вокруг глаз, что неудивительно, учитывая, как много он, блядь, улыбается.

Об этом не говорят, когда рассказывают о быте: Лиам неправильно отгадывает имя бывшего бейсболиста и жалуется на американскую предвзятость к кроссворду, как будто они читают не простую долбанную американскую газету, вычеркивая каждый вопрос легким и решительным движением запястья и отгадывая правильный ответ.

Не говорят, что каким-то образом идиот-сожитель может сломать посудомоечную машину не один, а два раза в первые полгода совместной жизни, что новички в его команде будут пытаться правдами и неправдами выяснить, с кем он встречается, потому что сам им не признается. Это, вероятно, единственное, чего он не может сказать, так как страдает острой формой хронической болезни, при которой, как только откроет рот, из него вылетает все подряд. Что ты приготовишь галлоны картофельного салата для ужина команды, потому что никто не заслужил несчастья пробовать стряпню Лиама.

Не говорят, что, когда впускаешь в свою постель нелепого подростка, у которого яйца больше, чем здравый смысл в голове, ты не можешь заставить его уйти. Если бы Майк знал об этом изначально, он никогда бы не стал связываться с Лиамом, даже не задумался бы об этом ни на секунду.

Это было бы ошибкой.

— Что? — спрашивает Лиам, отрываясь от кроссворда, как будто чувствует на себе взгляд Майка.

— Ничего, — отвечает Майк и, наклонившись, целует Лиама в висок, пытается и не может сдержать улыбку, когда Лиам заметно расцветает от внимания.

Глава 25

Майк сам виноват, и, черт возьми, он это знает.

Прошло несколько месяцев, как врачи обновили список редких симптомов, и к нему добавили тремор рук. Тремор, с их слов, возник из-за «побочных эффектов от лекарств, последствий сотрясений мозга, и честно говоря, кто, блядь, знает, но мы, черт побери, не знаем точно» или болезни Паркинсона. Болезнь Паркинсона подпадает под все «проклятье, извини, твоя голова сломана, а еще у тебя есть какая-та херня, с которой нужно разобраться вдобавок ко всему остальному», но, по крайней мере, доктора знают об этом кое-что, чуть больше, чем обо всем остальном, с которым Майк имеет дело.

Очевидно, что это не особенно утешительные новости, поэтому Майк решительно игнорирует долгосрочные симптомы и сосредотачивается на той части, что является повседневной — проклятый тремор, с которым он жил уже некоторое время, просто сейчас руки дрожат чаще, что, видимо, является признаком того, что тремор будет прогрессировать и станет постоянным спутником жизни до конца его дней.

Так вот, Майк знал, что больше не может доверять своим рукам, знал, что мелкая дрожь может усилиться, если он попытается заниматься чем-нибудь, требующим четкой координации рук и глаз. Но его тремор казался легким, поэтому он его игнорировал и компенсировал осторожностью.

Проблема с приготовлением пищи заключается не столько в требуемой точности — Майк знает точно на каком этапе абсолютно необходимы твердые руки для того, чтобы рецепт получился правильным — но почти все, что не является простым рецептом, требует подготовки, которая включает навыки владения ножом. И они у Майка есть. Были. Он не собирается признавать это, потому что, когда его руки не трясутся, он все еще точный и меткий. Проблема в том, что руки дрожат все чаще и больше, и иногда он не знает, когда начнется тремор.

Сегодня тремор начался, когда он рубил овощи. Майк не останавливается, и нож соскальзывает с огурца прямо на большой палец. Ножи у них острые, и поначалу он даже не чувствует боли. Кровь течет по ребру ладони и достигает запястья, прежде чем Майк чувствует жжение. Крови так много, что Майк понимает — рана глубокая.

— Черт, — шипит он, хватая ближайшее кухонное полотенце и обматывая большой палец, и зовет, — Лиам!

Полотенце уже скорее красное, чем белое, а большой палец сильно пульсирует в такт сердцебиению. Майк уверен, что нужно наложить швы, и он вряд ли сможет вести машину с таким кровотечением.

— Одну секунду, — отвечает Лиам.

— Сейчас, — кричит Майк.

— Вообще-то я был в середине… — ворчит Лиам, входя на кухню, и замолкает.

— Ты можешь отвезти меня в больницу? — спрашивает Майк.

Чертовски жаль, сейчас без предварительной записи в больницу не попасть, слишком поздно, и теперь они застрянут на несколько часов ради накладки пары долбанных швов.

— Что случилось?

— Порезал большой палец.

— Как?

— Ножом, — отвечает Майк.

— Ни хрена себе, — тянет Лиам, — я имел в виду… заведу машину.

Лиам молчалив во время поездки в больницу — к счастью, короткой — Майк продумал и это, когда покупал свой дом. Его лицо бледно даже в свете проходящих мимо уличных фонарей.

— Извини, — произносит Майк, когда тишина начинает раздражать его больше, чем извинения.

— За что?

— Заставил тебя сесть за руль, — отвечает Майк. — К тому же мы, вероятно, застрянем в зале ожидания на несколько часов.

Он бы сказал Лиаму, чтобы тот не беспокоился, но знает, что Лиам проигнорирует его.

— Да пошел ты, — огрызается пацан, и Майк догадывается, что сейчас очередь в больнице — наименьшая из их забот, да. Тем не менее он не собирается извиняться ни за что другое, так что, если Лиам ждет, то это только его проблема.

Отделение неотложной помощи — не худшее, что Майк видел, но тут многолюднее, чем хотелось бы. На посту ему дают немного марлевого бинта и отправляют на длительное ожидание. Вероятно, единственное, что хорошо в этом ожидании — у них появляется время на заполнение бланков. Обычно это занимает чертовски много времени, да к тому же сейчас Майк не в состоянии заняться этим физически.

Майк не в восторге, что ему приходится диктовать Лиаму свою обширную историю болезни, но у него не функционирует большой палец правой руки, так что особого выбора нет. Еще больше бесит, что почерк Лиама становится все мельче и мельче, неразборчивым, и еще более неразборчивым, когда Майк начинает перечислять лекарства, которые он принимает. Ручка несколько раз замирает, пока Майк как пулемет перечисляет список лекарств — его память все еще в порядке, хотя врачи постоянно предупреждают его, что это ненадолго, черт бы их побрал — и в какой-то момент Лиам перестает писать.

— Господи, Майк, — ошарашенно произносит Лиам.

Лиам видел, как Майк принимал препараты: таблетки — когда просыпается; таблетки — во время еды; таблетки — когда ложится спать. Таблетки, которые принимает, когда чувствует приближение мигрени; таблетки, которые принимает только тогда, когда мигрень становится невыносимой, потому что побочные эффекты настолько, блядь, ужасны; и совершенно новый набор таблеток после постановки диагноза «Паркинсон».

Лиам видел, как Майк принимал свои таблетки, наверное, сотни раз и он знает, для чего каждая из них — он заставляет Майка объяснять каждый новый препарат, который прописывают. Но Майк понимает: одно дело — видеть, как их ежедневно принимают в разное время суток, и другое — охренеть от огромного числа строчек, исписанных синими чернилами при их перечислении.

— Какое сегодня число? — наконец, спрашивает Лиам. Конечно же, он не знает. Его классификация: «игровой день», «не игровой день», ну, иногда для разнообразия — «праздник!»

Когда Майк называет дату, Лиам записывает ее до завидного твердой рукой.

Врачам не требуется много времени, чтобы зашить Майка, и у них это получается намного лучше, чем у докторов, которые быстро и плохо шьют игроков во время игр. Майк имел дело с кучей херни похуже, как и Лиам, но пацан кажется бледным и измученным. Майк никогда не видел его таким: глаза неотрывно следят за тем, как зашивают Майка.

В машине Лиам выглядит ничуть не лучше — он такой белый, что кажется, потеря крови у него, а не у Майка. Он не включает радио, что необычно, и не сводит глаз с дороги. Как будто если он отвернется хотя бы на секунду, они заблудятся и не смогут найти дорогу домой.

— Я в порядке, — успокаивает Майк. — Лиам, я в порядке.

Лиам ничего не отвечает, похоже, не верит ему.

***

Когда они возвращаются домой, Лиам тихий и предупредительный. Он убирает остатки ингредиентов к несостоявшемуся ужину и разогревает вчерашний, который, Майк надеялся, будет завтра обедом. Перед сном Лиам даже накладывает зубную пасту на щетку Майка.

Майк знает, что это не продлится долго. Ни тишина, ни помощь. Это хорошо, что Лиам был рядом, но Майка не покидало чувство, что он пожалеет, что Лиам в этот день не присутствовал на гостевой игре. Иначе Майк сначала взял бы такси, а потом преуменьшил, как плохо все выглядело, прежде чем его зашили. Он бы притворился, что просто отвлекся, болтая по телефону с мамой, или был занят еще какой херней, а не его бесполезные долбанные трясущиеся руки, почти отрубившие ему палец.

Сожалению не требуется много времени, чтобы пробраться в голову. В эту ночь Лиам спит, свернувшись вокруг него, и Майк терпит, потому что это, кажется, его успокаивает. Лиам выпивает одну чашку кофе, съедает половину завтрака с затуманенными глазами и молчит. И Майк очень надеется, что все так и останется. Так и было какое-то время, а потом Лиам опустил вилку.

— Итак, — начинает он.

Майк делает осторожный глоток чая.

— Нам нужно поговорить о вчерашнем, — продолжает Лиам.

Пока его голос звучит довольно спокойно, и Майк обычно воспринимает это как хороший знак, и Лиам, наверное, рассчитывает, что Майк ослабит бдительность. Но сейчас он осторожный.

— Разве? — спрашивает Майк. — Я был неуклюж и порезался. Конец истории.

— Ты не был неуклюж, — отрицает Лиам. — Потому что ты не неуклюж.

И Майк понимает, что Лиам прав. Что это не то же самое, что неуклюжесть, тут просто глупая гребаная семантика: он порезал большой палец, потому что был неуклюжим и отвлекся, или потому, что его чертовы руки больше не подчиняются своему хозяину.

— А что, если бы я был в отъезде? — спрашивает Лиам.

— Мне не нужны оба больших пальца, чтобы вызвать такси, — отвечает Майк. — Почти уверен, что без тебя я бы прекрасно добрался до больницы. Черт знает сколько времени я жил один на один со всеми этими проблемами.

В сказанном сквозило что-то неправильное, он поднял тему, которая зародилась еще до того, как Лиам переехал в Миннесоту. Лиам предлагал пойти с Майком, Лиам просил пойти с Майком, Лиам умолял пойти с Майком, пока он, наконец, не сломался и не позволил Лиаму прийти на прием к своему неврологу. В кабинете, испытывая ужас и одновременно забавляясь, он смотрел, как Лиам засыпает парня быстрыми вопросами, а тот выглядит так, будто хочет спрятаться под своим столом.

— И что? — спрашивает Лиам. — В ту секунду, когда я вернулся домой, ты бы притворился, что это пустяк. «Ничего страшного, не то, чтобы я чуть не отрубил себе большой палец», — добавил Лиам, копируя голос Майка.

— Это был вертикальный разрез, а не горизонтальный, — парирует Майк, и это единственный ответ, который у него есть, потому что в остальном Лиам не ошибается.

— О, прости. Ты чуть не истек кровью до смерти!

— Ты слишком остро реагируешь.

— А ты не принимаешь всерьез свое гребаное здоровье! — рычит Лиам.

— Нет?! — возмущается Майк. — Я принимаю дюжину долбанных таблеток в день, хожу к полудюжине долбанных специалистов, и я не отношусь к своему здоровью серьезно? Ты это хочешь сказать, Лиам?

— Тогда ты в безопасности, — соглашается Лиам. — Но ты не можешь пользоваться острыми предметами, не с болезнью Паркинсона, и ты это знаешь.

— И что мне остается тогда делать? — спрашивает Майк, сам того не желая.

Нельзя играть в хоккей: отказ от хоккея оказался самым первым в череде других запретов, но в любом случае, Майк слишком стар и недостаточно хорош. В то время было трудно проглотить окончание карьеры, но он по большей части смирился. Майк больше не может полноценно читать — только большой шрифт, да и то недолго. Не может смотреть хоккей или что-то еще, где много движений на экране. По-настоящему тренироваться нельзя — только если считать упражнениями неторопливую ходьбу, но Майк этим не занимается.

Все его чертовы увлечения испарились, и Майк начал больше готовить, превратив это в хобби из повседневной необходимости, пытаясь произвести впечатление на самого себя. И что теперь?! Этим он тоже не может больше заниматься? Какого хрена у него осталось? Сколько пройдет времени, прежде чем он лишится всего: короткой поездки за рулем, прогулки на расстоянии квартала или двух, секса с Лиамом, или хотя возможности обслуживать себя самостоятельно?

— Давай я помогу тебе готовить, — предлагает Лиам.

— Нет.

— Ты, очевидно, не можешь… — продолжает Лиам, а затем, кажется, переосмысливает, что собирается сказать, что Майк считает хорошим гребаным планом. — Ножи для тебя опасны, — наконец, произносит он, что все еще заставляет Майка напрягаться. — Позволь мне хоть раз помочь тебе, Майк.

— Думаю, мы просто умрем с голоду, потому что я ни за что не стану есть твою стряпню, — отнекивается Майк.

— Я могу нарезать, — говорит Лиам. — Ну а ты все еще можешь исполнять ту волшебную часть.

Честно говоря, это не такая уж плохая идея. «Волшебная часть» остается Майку, а Лиам и раньше нарезал овощи, хотя и не очень часто. Майка возмущает мысль о том, что ему нужна помощь, но это… это не совсем неправильно. Когда Лиам дома, во время готовки он обычно крутится рядом. Хотя идея о том, что он реально поможет, а не будет путаться под ногами, не что иное, как чудо, все равно это принципиально ничего не изменит.

— Отлично, — соглашается Майк. — Но только нарезка. Иначе, блядь, все будет несъедобным.

— Грубо, — говорит Лиам, но не спорит.

***

Лиам чертовски плохо готовит.

Для Майка это не новость, он знал это всегда. Но овощи необходимо нарезать, Майк пока еще категорически отказывается быть одним из тех придурков, которые покупают предварительно нарезанные овощи или фрукты, которые стоят в пять раз дороже, чем обычные. Лиам драматически вздыхает, когда Майк игнорирует его невысказанное «я гребаный миллионер, и ты тоже» в продуктовом магазине, но это принципиально. Они могут быть чертовыми миллиардерами, но Майк ни за что не согласится покупать нарезанные овощи.

Майк всегда считал, что бездарность Лиама в процессе приготовления еды — это попытки избежать самого процесса, или просто ему было на всех похрен, потому что вряд ли существует какой-то врожденный навык измельчать овощи смутно похожие на геометрические формы. Очевидно, он ошибается на этот счет, потому что теперь Лиам режет овощи медленно, язык торчит изо рта, он концентрируется изо всех сил, но все равно у него не получается нарезать долбанные овощи правильно. Этот мальчишка может вонзить шайбу между ног вратаря с десяти метров, но не может разрезать помидор без последующего кровавого месива. Это не имеет никакого гребаного смысла.

Первый ужин, который Лиам готовил без помощи Майка — Майк был у доктора, иначе бы он, черт возьми, вмешался в процесс готовки — получился, вежливо говоря, отвратительным.

— Это грубо, — повторяет Лиам.

— Я не сказал «чертовски отвратительно», — возражает Майк.

— Ты только что это сделал! — настаивает Лиам.

Майк подозрительно тычет пальцем в свою тарелку. Честно говоря, «чертовски отвратительно» очень вежливо.

Лиам хватает тарелку Майка и свою собственную, идет к мусорному ведру. Майк пожаловался бы, что тот тратит еду впустую, но это лучше, чем есть.

— Я пытался, — жалуется Лиам, ополаскивая посуду. — Я следовал рецепту и всему остальному.

Он кажется искренне расстроенным, поэтому Майк достает свой телефон, подходит к Лиаму и обнимает его за талию.

— Что ты хочешь заказать? — спрашивает он, прижимаясь губами к виску Лиама, и заказывает для него тайскую еду, хотя сам ее не хочет. Большинство блюд, которые он любил раньше, слишком острые — даже когда просит «не острую» — для его хрупкого желудка.

Майк пытался обучить Лиама после, в надежде продвинуть его навыки от неопытного линейного повара до неопытного помощника повара, но бесполезно. Не имеет значения, сколько наставлений дает ему Майк. Если Майк не делает этого сам, у Лиама все выходит неправильно. И он не просто придирчив — даже Лиам печально смотрит на свой результат, передвигает содержимое по тарелке, а потом со вздохом спрашивает, не хочет ли Майк китайскую еду или пиццу с доставкой. Чертовски хорошо, что Лиама кормят на выездных, кормит Майк, когда он дома. Иначе Лиам все время жил бы на доставке, и только черт знает, что фастфуд сотворил бы с его уровнем натрия.

За месяц им доставляют еды больше, чем за весь предыдущий год. Майк злится, но мало что может с этим поделать. Первые несколько недель его большой палец был более чем бесполезен, и таблетки, которые ему выписывали от болезни Паркинсона, похоже, ни хрена не помогали от тремора.

И дело не только в его руках: энергия начинает иссякать, поэтому иногда, когда приходит время начинать готовить ужин, Майк даже не может собраться с выбором ингредиентов, не говоря уже о том, чтобы провести импровизированный урок кулинарии. Когда Лиам дома, он делает все возможное, чтобы хорошо накормить их, убедиться, что Лиам придерживается плана питания, но понимает, что, когда Лиама нет в городе, он не заморачивается, самое сложное это сэндвич, может быть, немного пасты, если потрудиться включить плиту.

Майк так чертовски устал. Ему еще нет и сорока, и он все время чертовски устает. И почти уверен, что лучше не станет.

***

Лучше не становится.

Какой, блядь, сюрприз.

Майк просыпается сонным и дезориентированным, и ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что он на диване, а шаги, которые слышит, должно быть — это Лиам вернувшийся домой с тренировки. Майк присел лишь на долбанную минуту после ухода Лиама, а прошло, по крайней мере, три часа. Он должен был приготовить обед.

У Майка даже нет времени подняться, притвориться, что он был чем-то занят, а не спал, прежде чем Лиам доберется до гостиной.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — первое, что спрашивает Лиам.

— Это не мигрень, — отвечает Майк, потому что именно это имел в виду Лиам, и это лучший ответ, чем «нет». Когда он говорит «нет», Лиам волнуется, а он и так уже слишком много и часто волнуется.

— Хочешь пообедать? — спрашивает Лиам.

— Нет, если ты будешь готовить, — отвечает Майк, снова закрывая глаза. — Дай мне секунду, я встану и приготовлю что-нибудь.

— Я купил нам пару салатов по дороге домой, — говорит Лиам, и Майк должен быть раздражен — покупка салатов — самая большая трата денег, если учесть стоимость ингредиентов и то, как мало труда требуется для приготовления — но вместо этого он действительно рад, что ему ничего не нужно делать.

Даже с закрытыми глазами он чувствует, как Лиам наклоняется и целует его в лоб.

— Ложись спать, — произносит пацан. — Я оставлю твой в холодильнике.

Майк не уверен, говорит ли что-нибудь в ответ.

Когда снова просыпается, Лиама уже нет, он ушел на игру. Майк ест свой увядающий, дорогой салат за «просмотром» игры «Норт Старз» по ТВ, не отрывая глаз от электронной читалки, чтобы у него не закружилась голова. Он засыпает между вторым и третьим периодом и просыпается только от рева толпы во время гола, выключает телевизор и тащится в постель.

На следующее утро Майк просматривает статистику матча. Пока Лиам спит рядом, он узнает, что его пацан забил победный гол. Майк все проспал. Он прижимается поцелуем к плечу спящего Лиама и встает приготовить ему вафли. Он совершенно без сил, но Лиам их любит.

— В честь чего? — спрашивает Лиам, на полпути уничтожая стопку вафель.

— Победа, — отвечает Майк вместо «покаяние».

Глава 26

Майк не знает, почему решил, что Лиам спустит все на тормозах. Такого вообще никогда не было.

Большой палец только начал заживать.

Однажды утром Майк спустился на кухню и обнаружил Лиама сидящим за обеденным столом в окружении такого количества распечатанных листов бумаги, что невольно задался вопросом, остались ли чернила в их принтере.

— Контракт? — интересуется Майк, потому что Лиам ясно дал понять, что «Норт Старз» хочет продлить его с ними. Обратную сторону развития событий они даже не принимали в расчет.

— Пока нет, — отвечает Лиам. — Все еще в процессе переговоров.

Майк подходит и берет один из листов. Это распечатка с какого-то непонятного веб-сайта, который еще какое-то время назад вряд ли бы смог заинтересовать Лиама. Майк, начав читать текст, напечатанный болезненно мелким шрифтом, зацепил взглядом несколько повторяющихся слов, и этого стало достаточно, чтобы сложить картинку воедино. Которая, к слову, очень ему не понравилась.

Майк, естественно, знал о существовании служебных собак, и знал, что их можно обучить определенным функциям. Несколько лет назад в продуктовом магазине какой-то ублюдок преследовал женщину с такой собакой со словами «она явно не слепая, так какого хрена она думает, что ее собака особенная». И ведь не успокоился, пока с женщиной не случилась истерика, и Майку пришлось вмешаться. Оказывается, независимо от того, в состоянии ли вы дать в морду другому или нет, но рост под два метра и вес более ста килограммов заставят практически любого отступить к чертям собачим.

Так что Майк знал, что это не просто собаки-поводыри, он просто не знал, что можно дрессировать собак, для, ну… Для него.

— Нет, — резко произнес Майк.

— Ты не можешь сказать «нет», прочитав всего два предложения.

— Могу, и я уже сказал, — возразил Майк. — Мне не нужна собака-поводырь. Мне не нужна долбанная… мне не нужно это.

— Потому что ты не инвалид? — подсказывает Лиам. — Господи Иисусе, Майк, ты чуть не отрубил свой гребаный палец, готовя ужин.

— Пошел ты.

— Ты хочешь, что? — спрашивает Лиам. — Притвориться, что здоров…

— Когда я говорил, что, блядь, здоров? — заводится Майк. — Думаешь, я не знаю, что мое тело, черт возьми, сломано? Ты думаешь, я не знаю этого? Я знаю и понимаю это лучше, чем кто-либо! Думаешь, я не в курсе, с чем я живу, Лиам?

— Мне тоже приходится с этим жить.

— Нет, — говорит Майк. — Тебе, блядь не приходится.

Лиам пристально смотрит на него.

— Иди на хрен, — в сердцах произносит он.

Майк хочет сказать то же самое в ответ, но вместо этого выдыхает.

— Ты живешь вокруг этого. Ты видишь это. Но твоя голова, блядь, не сломана.

Лиам тяжело выдыхает, он как будто тоже сдерживается, чтобы не ляпнуть первое, что приходит в голову. Может быть, это и есть то, что называется прогрессом.

— Лучше не станет, — наконец, говорит он.

— Никогда, блядь, — соглашается Майк. — Это своего рода определение дегенеративности.

— А что, если в следующий раз будет еще хуже? — спрашивает Лиам. — А что, если ты упадешь, или ударишься головой, или…

— Прекрати, блядь, придумывать хреновые сценарии, — возмущается Майк.

— Придумывать? — повышает голос Лиам. — Об этом тебе все время говорят! Врачи твердят, чтобы ты больше обращал внимания на подобные вещи.

— Но ничего не случилось из того, что они трындят, так что ты просто…

— Я просто пытаюсь быть ответственным, блядь, потому что ты не хочешь им быть, — кричит Лиам и выбегает из кухни, как истеричный подросток.

Майк собирает каждый чертов лист и выбрасывает в мусорное ведро. Он должен положить их в контейнер для бумаг, но к дьяволу все это. Мусор — он и есть мусор.

В ту ночь Майк спит в комнате для гостей. Честно говоря, это даже хорошо, потому что утром «Норт Старз» уезжают на выездную игру, и потому что у Майка есть чувство, что, если Лиам будет виться под ногами, он скажет ему что-то уродливое и жестокое, на самом деле не имея это в виду. Долбанные слова, которые он не сможет забрать обратно, и Лиам… Лиам может валить, куда угодно, Майк ясно дал понять, но реально не собирается его прогонять. Это должно быть решением пацана.

К тому времени, когда Лиам вернулся, Майк остыл. По крайней мере, остыл настолько, что, если Лиам не поднимет эту тему, Майк оставит все в покое, притворится, что никогда ничего не было. Его такой сценарий вполне устраивает.

Но это чувство не взаимно, и Лиам всегда был хорош в том, чтобы «бросать перчатку».

Лиам целует его, когда входит, у него холодный рот, холодные руки. Он ест салат с макаронами, который Майк приготовил заранее, и кажется, что все в порядке. Майк думает, что Лиам отпустил ситуацию, пока тот не зовет его после обеда в гостиную, и не с тем нытьем, которое означает, что он хочет секса — в его тоне слышится что-то иное.

Майк подумывает о том, чтобы притвориться, что не слышит, но слух-то у него как у рыси, и Лиам в курсе этого. Майк знает нескольких парней, у которых во время драки лопнула барабанная перепонка, но самому ему в этом плане повезло, если это можно так назвать. В те дни, когда у него мигрень, он бы предпочел потерю слуха.

— Присядешь? — спрашивает Лиам, как только Майк входит, и Майк еще больше напрягается. Еще до того, как его задница падает на диван, в голове мелькает полудюжина сценариев, ни один из которых не видится приятным.

— Я не могу больше так жить, — начинает Лиам, и Майк на мгновение думает, что под «так» он имеет в виду, ну… их.

Он думал, что почувствует облегчение. Это правильный выбор для Лиама, для которого Майк хочет лучшего. И понимает, что это самое хваленое «лучшее» для Лиама — это далеко не он, Майк. Казалось, он должен почувствовать облегчение.

Но чувствует, что его сейчас стошнит.

— Ладно. — Каким-то образом удается Майку справиться с желчью в горле.

— Не… — продолжение дается Лиаму с трудом. — Господи, Майк, ты серьезно? Черт, я говорю, что все это неправильно.

— Что… — говорит Майк, сглатывая желчь. — Как именно ты не может жить?

— Помнишь, я тебе рассказывал о служебных собаках? — спрашивает Лиам.

Учитывая, что они не поднимали эту тему на протяжении всего отсутствия Лиама, Майк не уверен.

— Мы уже говорили об этом. Я же сказал тебе «нет».

— Да, ну, вот мы снова говорим об этом, — напирает Лиам. — Потому что прямо сейчас я не могу продолжать играть.

— Что, черт возьми, значит, что ты не можешь продолжать играть?

— А ты как думаешь?

— Надеюсь, ты не имеешь в виду хоккей, — начинает подозревать Майк, и выражение лица Лиама говорит, что это действительно так. — Ты, черт возьми, говоришь не о хоккее, — повторяет Майк, потому что, возможно, если он скажет это снова, то пробьет твердую гребаную голову Лиама, так это глупо.

— Ты же знаешь, что мой контракт истекает в конце сезона, — отвечает Лиам. — И я сейчас нахожусь в процессе переговоров с «Норт Старз», и я… я не хочу, если не…

— Тебе двадцать семь лет, черт возьми. Ты в гребаном расцвете своей карьеры.

— Мне плевать.

— Я не собираюсь об этом… — начинает Майк.

— Мне это даже больше не нравится! — кричит Лиам. — В этом месяце я провожу каждую блядскую минуту, боясь, что ты снова порежешь руку или упадешь с лестницы, и что, когда тебе понадобится помощь, никого не будет рядом. Я не могу проводить каждую гребаную поездку, думая, как я вернусь домой и найду тебя…

Мертвым. Что он вернется домой и найдет Майка мертвым.

— Так что, если ты не собираешься воспринимать все всерьез, я не собираюсь продолжать играть. Потому что я не могу больше играть. Меня все время тошнит, и я не могу больше думать об игре.

— Не смей мне угрожать, блядь.

— Я тебе не угрожаю! Я даю тебе выбор!

— Ты не даешь мне выбора, ты ставишь мне гребаный ультиматум, — орет в ответ Майк. — Вспылил, а потом сможешь взять свои слова обратно?

— Мне все равно! Клянусь богом, мне все равно. Ты не оставляешь мне шанса, я не позволю тебе идти на глупый риск, потому что ты слишком упрям, чтобы думать о том, что со мной будет, если ты… Мне все равно. Я уйду на пенсию, или ты заведешь служебную собаку. Если ты бросишь меня, я заставлю твою маму ходить за тобой по пятам всю твою оставшуюся долбанную жизнь. Пока ты не заведешь служебную собаку. Или она не переедет к тебе. Ты не будешь один.

— Не помню, чтобы давал тебе разрешение принимать за меня жизненные решения.

— Не повезло. Ты не можешь притворяться. То, что ты делаешь, влияет и на мою жизнь. Только потому, что ты слишком эмоционально, блядь, закрыт, чтобы признать, что, если бы мы все еще жили в Эдмонтоне, мы бы, блядь, официально были признаны женатыми по гражданскому праву.

Майк, блядь, не обязан это слушать.

— Куда ты идешь? — спрашивает Лиам.

— На улицу, — рявкает Майк.

— Если ты сядешь за руль, клянусь…

Майк успевает захлопнуть входную дверь, прежде чем Лиам выпускает еще одну гребаную угрозу. Он бы сел за руль просто назло Лиаму, но у него слишком сильно трясутся руки. Он думает, что это гнев. На этот раз просто гнев.

Он идет в парк, хотя, честно говоря, на улице слишком холодно, чтобы сидеть без куртки — замечательно, он взял пару уроков у Лиама — садится на скамейку, наблюдая, как дрожат руки. Если тремор пройдет, он сможет вернуться и сесть за руль. Он не знает, куда поедет. Куда-нибудь, где Лиам не сможет найти его сразу, где он сможет снова взять себя в руки.

Звонит мама, и Майк не знает, звонил ли ей Лиам или она просто сама выбрала такое хреновое время. Если он проигнорирует вызов, она просто будет продолжать звонить, пока он не ответит.

— Ты сейчас за рулем? — спрашивает мама, как только он отвечает. Ясно, Лиам позвонил ей.

— Тогда я бы не взял трубку, — отвечает Майк вместо «это не твое дело». Это не так, но из его уст прозвучало бы жалко и по-подростковому.

— Ты в машине?

— Лиам не способен выглянуть в окно? — рявкает Майк.

— Эй, — возмущается в ответ его мама.

— Извини, — бормочет Майк.

— Лиам рассказал мне о своей идее, — говорит мама. — Побоялся, что ты разозлишься, если он спросит, но я сказала, что ты будешь благоразумным. Я ведь не сглупила?

Много-много лет самодисциплины удерживают Майка от того, чтобы послать мать подальше.

— Когда это вы двое решили, что имеете право лезть в мою жизнь за моей спиной? — спрашивает он вместо этого. «Отвали» подразумевается под каждым словом.

— Думаю, собака — хорошая идея для тебя. Но ты убегаешь от бедного ребенка, как будто он попросил тебя кого-то убить.

— Он сказал тебе, что угрожал завершить карьеру, если я этого не сделаю? — спрашивает Майк. — Или что он предложил тебе переехать ко мне? Он тебе это сказал, мама?

— Да, — отвечает она. — И я сама предложила переехать, он просто передавал сообщение.

— Тебя не приглашали, — говорит Майк.

— О, нет? — спрашивает она, и Майк стискивает зубы, но не упорствует. У мамы охренительно стальной хребет, и он почти уверен, что, если надавит сильнее, она вмешается, просто чтобы разоблачить его блеф. — Я не понимаю, почему ты так против.

— Я не люблю собак.

— Тебе не нравится принимать десять видов таблеток, но ты все равно это делаешь, — говорит его мама.

Двенадцать, если быть более точным, но кто считает.

— Они целесообразны.

— А служебная собака — нет? По крайней мере, это заставит Лиама меньше беспокоиться.

— Так я должен сделать это, чтобы потакать его паранойе?

— Ты действительно собираешься так это называть? — спрашивает она. — Реально, Майк?

— А как еще это можно назвать?

— Думаешь, я не волнуюсь? — продолжает его мама. — Ты думаешь, я не волнуюсь каждый гребаный день, что переживу тебя, что с тобой что-то случится, и я не узнаю, пока не станет слишком поздно? Не смей насмехаться над этим мальчиком за то, что он беспокоится о тебе. Признай, что тебе повезло, что он у тебя есть, и на твоем месте я бы сделала все, что в моих силах, чтобы так и оставалось, потому что Бог любит тебя, хотя иногда с тобой нелегко иметь дело.

Майк снова сглатывает.

— Ты возьмешь эту чертову собаку, Майкл.

— Я подумаю.

Майк сидит на улице, пока у него не начинают стучать зубы, а потом возвращается. «От холода ты простудишься» — это уже не просто чушь, в последнее время он чувствует себя достаточно плохо, поэтому еще и простуда — это последнее, что ему надо.

Майк направляется прямо в кровать, и Лиам, где бы он ни был, не останавливает его, что очень умно с его стороны. Он не собирается засыпать, хочет просто согреться, но, когда темнеет, чувствует, как проседает матрас, и Лиам ложится в постель.

— Не заставляй меня спать в комнате для гостей, — просит Лиам, когда Майк поворачивается к нему лицом.

— Ладно, — бормочет Майк, откатывается в сторону и снова засыпает.

***

Майк просыпается, когда ему становится невыносимо жарко, он все еще во вчерашней одежде. Лиам излучает тепло ему в спину, нос прижат к его лопаткам, рука крепко обнимает за талию.

Майк вылезает из-под него, лишь слегка повозившись, и смывает с себя пот под душем. Лиам спускается вниз, когда Майк уже допивает свою единственную разрешенную чашку кофе, садится за стол с выжидающим выражением на лице, как будто мама уже звонила ему и сказала, что Майк собирается сдаться.

Майк бы хотел, чтобы она не была права всегда.

— Ты обещаешь выгуливать собаку и кормить? — спрашивает Майк.

Лиам закатывает глаза.

— Если нужно.

Прежде чем начать действовать, Майк должен предоставить свою историю болезни, что имеет смысл — к сожалению, такое часто бывает, как какой-то говнюк притворяется, что у него симптомы, которые нужны для выделения служебной собаки. Он неохотно поднимает этот вопрос на следующей встрече со своим неврологом. Вернее, у одного из своих неврологов: доктор Морган — последний, специалист, к которому его направил общий невролог, как только ему поставили диагноз «болезнь Паркинсона». В глубине души он надеется, что доктор Морган скажет, что служебная собака Майку явно не нужна.

— Думаю, это отличная идея, — говорит доктор Морган, и Майк хмуро смотрит в пол. Вечером возвратившись домой, оставляет бумаги для Лиама на кухонном столе и рано ложится спать.

Лиам, нетерпеливый говнюк, его не интересует лист ожидания, и пацан отдает, скорее всего, ужасающую сумму денег — он не говорит Майку сколько, так что это должно быть ужасно огромная сумма денег — чтобы забрать собаку вне очереди.

— Перескакивать через головы людей с помощью денег, — язвит Майк. — Мило. Очень мило, Лиам.

— У нас есть деньги, — парирует Лиам. — А разве не так работает ваша система здравоохранения? Я привыкаю быть американцем.

— Не припомню, чтобы ты подавал прошение на получение гражданства, — ехидничает Майк.

— Я уже наполовину заполнил заявление, — говорит Лиам. — Слишком много хлопот, вот только если американец решит вступить со мной в брак. Не представляю, где бы мне найти…

— Я ухожу, — угрожает Майк, но не двигается.

— Ты планируешь сделать это в ближайшее время? — спрашивает Лиам.

— У себя в голове, — отвечает Майк. Он сидел, и не было нужды вставать — если только Лиам снова не заговорит о браке, вот тут-то придется собраться с силами и покинуть помещение. — Мысленно я покидаю комнату и прекращаю этот разговор.

— Хорошо, детка, — соглашается Лиам, похлопывая его по руке.

Майк хмурится, потому что либо Лиам называет его ребенком, либо тошнотворно ласковым прозвищем. Оба варианта одинаково вероятны и одинаково раздражают.

— Ухожу, — говорит Майк, на этот раз почти серьезно, но затем Лиам кладет руку на грудь Майка, и он остается.

***

Через несколько недель они забирают Беллу. Лабрадора. Майк действительно не хочет знать, сколько это стоит, потому что у него ни одного шанса вернуть деньги. Лиам не позволит — просто скажет, как обычно раздраженно, что зарабатывает миллионы долларов в год.

Майк никогда особо не любил собак, но Белла — очень хорошая собака. У нее дурацкое имя, благодаря тренеру, но дрессировка важнее клички.

Майк ничего не имеет против самих собак. Он просто не любит, когда они шумят. И их склонность лизать тебя. И то, как они путаются под ногами.

Белла не делает ничего из перечисленного. На самом деле она далека от «путаться под ногами»: она скорее поддержит Майка, если он споткнется, чем заставит его споткнуться об нее. Вероятно, потому что ее так обучали.

Но она все равно собака: приходится гораздо больше пылесосить в доме, потому что лабрадоры много линяют, и она почти так же, как Лиам, не дает ему свободного пространства, ходит за ним из комнаты в комнату и даже в ванную. Она, вероятно, была обучена держаться рядом, если вдруг понадобится. Но когда Лиам дома, все становится чересчур, он чувствует, что за ним следят два гребаных утенка.

Хотя, честно говоря, Белла ведет себя лучше Лиама. И меньше шансов, что укусит. Не выпрашивает еду с большими печальными глазами. И не требует, чтобы ее погладили.

Господи, выходит, что Майк подцепил гребаного щенка задолго до того, как приобрел Беллу, не так ли?

С Беллой его жизнь меняется. Это не какая-то вдохновляющая восторженная хуйня, просто его повседневность становится другой.

Раньше, когда Лиам был дома, Майк придерживался некого расписания, несколько непредсказуемого из-за меняющегося игрового времени и тренировок. Но когда Лиам был в отъезде, Майк расслаблялся. Только записи к врачам, но в остальном дни были ничем не примечательными. Если была назначена встреча, он вставал на час раньше. Если мама заглядывала в гости, ему приходилось открывать дверь. Но, кроме этого, никому не было дела, как долго он был на ногах и чем это время занимался. Иногда — слишком часто — он с трудом вставал с постели, хотя никогда не говорил об этом Лиаму.

С Беллой у него снова появляется распорядок. Если он не встанет к восьми утра, она проголодается. И хотя она и не будет ныть, чувство вины заставляет Майка спуститься, как бы паршиво он себя ни чувствовал. Майк спускается по лестнице в восемь, даже если у него стучит в голове, даже если каждый звук настолько сильно отдается, что он вздрагивает от звука еды в миске.

Она не маленькая собачка, и ей нужна физическая активность. В худшие дни все, что может сделать Майк — это открыть заднюю дверь, чтобы Белла могла немного побродить по заднему двору, заняться своими делами. Но в большинстве случаев он сам выгуливает ее, один раз утром, один раз днем и по-быстрому перед сном.

У него теперь расписание, которого не было с тех пор, как он ушел на пенсию. И Майк ценит это. Хрен знает, почему, но он никогда не скажет об этом Лиаму, но ценит.

Раньше Майк не понимал, как одиноко он себя чувствовал в отсутствии Лиама. И даже если ему составляет компанию просто чертова собака — это помогает.

***

Майк и Белла уже в постели, когда приезжает Лиам. Уже поздно — «Норт Старз» выиграли в дополнительное время, и Лиам, по-видимому, праздновал с командой. В это время Майк обычно спит, но недавно мама купила ему электронную читалку с хорошей подсветкой и большим шрифтом, и теперь можно читать побольше глав за раз без боли в голове. Майк увлеченно погрузился в какой-то чрезмерно популярный триллер, желая узнать, подтвердятся ли его догадки о развитии событий.

— Ты не спишь, — спрашивает Лиам с порога.

Майк откладывает книгу, потому что, черт возьми, знает, что не судьба закончить ее сегодня, не с таким Лиамом. Лиам не слишком пьян, но основательно расслаблен после нескольких кружек пива, глаза блестят от победы, и он готов требовать к себе внимания. Белла поднимает голову с лодыжки Майка и несколько раз виляет хвостом. Она без ума от Лиама, и это не совсем справедливо, учитывая, что именно Майк кормит и выгуливает ее.

— Кыш, — ворчит Лиам. — Тебе вообще не положено здесь находиться.

Белла бесстрастно смотрит на него.

— Мы не можем заниматься сексом при собаке, которая будет смотреть на нас, — жалуется Лиам. — Это странно.

— С каких пор у тебя появилось чувство стыда? — спрашивает Майк, но строго произносит: — Вон! — И Белла выбегает в коридор, Лиам закрывает за ней дверь спальни.

Уже поздно, Майк устал, так что они не делают ничего необычного. В последнее время, если честно, они редко занимаются сексом. Если Майк начнет думать о том, как давно у них не было настоящего секса, такого, долгого, где он заставляет Лиама задыхаться, краснеть, когда Лиам такой охренительно прекрасный — что ж, он на все сто процентов впадет в депрессию.

Позже Майк чистит зубы, Лиам следует его примеру. Лиам всегда хотел делать это вместе, но спустя время и всего несколько нечаянных ударов локтями признал, что им обоим не хватает места перед раковиной. Майк забирается в постель. Пока Лиам чистит зубы, он почти засыпает, прижимая Беллу к своим ногам.

— Нет, — говорит Лиам Белле, когда выходит из ванной. — У тебя есть своя кровать. У нее есть кровать, — это он уже Майку, когда ни он, ни Белла не двигаются с места.

— На полу, — напоминает Майк.

— Ей там удобно. На ее кровати.

— Она скулит, — говорит Майк.

— Она скулит, потому что каждый раз, когда меня нет, ты позволяешь ей спать на нашей кровати, — возражает Лиам.

Майк этого не отрицает.

— Она плачет, — настаивает он.

— Черт, — ворчит Лиам. — Как ты можешь быть таким слабаком?

— Хочешь спать на полу? — спрашивает Майк.

— Это моя кровать, — бормочет Лиам, но все равно залезает под одеяло, обнимает Майка, и Майк засыпает, окруженный со всех сторон теплом.

Глава 27

Когда знаешь, что умираешь, но не знаешь, когда именно, необходимо урегулировать множество долбанных юридических вопросов. Не то, чтобы вокруг не умирают люди, или как там говорят, типа банальной чуши: «завтра тебя может сбить машина», для этой херни «carpe diem»⁴² у Майка нет времени.

Конечно, завтра его может сбить машина, но это совсем другое, чем жить с диагнозом, который гарантирует, что со временем все станет только хуже или прочую херню, но точно не будет: «однажды ты чудесным образом исцелишься», и «сегодня лучший день в твоей жизни», и так далее, и тому подобное. Одни дни будут лучше, а другие хуже, но Майк точно находится на нисходящей траектории, которая закончится его смертью или состоянием, где он не будет понимать, что происходит вокруг — когда вряд ли можно будет считать его живым по-настоящему.

Он не умрет от последствий сотрясения мозга. Он не умрет от хронической травматической энцефалопатии, которая у него наверняка есть, хотя окончательный диагноз поставят после его смерти. Это не убьет тебя, просто… Ладно. Убивает тебя. Есть целая куча косвенных способов лишения жизни — болезнь Паркинсона, слабоумие, все это забавная хуйня, которая, как правило, оказывает не очень большое влияние на продолжительность жизни. Но возрастает вероятность того, что симптомы станут настолько тяжелыми, что единственная возможность остановить разрушение себя — это просто… остановиться. Покончить с этим самому.

Многие выбирают этот путь, и Майк не будет отрицать, что рассматривает его в моменты, когда болезнь атакует наихудшими способами: сильная мигрень, настолько сильная, что он, блядь, ничего не видит вокруг, когда нет сил встать с постели, даже для прогулки, в которой нуждается Белла; или его тошнит; или его руки так сильно дрожат, что он не может нормально прикоснуться к щеке Лиама или погладить шерсть Беллы.

Он не станет этого делать. Иногда хочется, и он знает, что со временем желание будет только возрастать. Что те моменты, когда Майк думает, что лучше просто сдаться, пока «плохого» не стало больше, чем «хорошего», эти моменты будут приходить все чаще и чаще, пока не станут всем, что он будет чувствовать и желать. Но все же он не собирается этого делать. Он не сможет так поступить с пацаном.

В конце концов, именно по отношению к Лиаму это будет жестоко. Держаться дальше. Только какая ему польза от оболочки? Что хорошего? Когда болезнь пойдет дальше, он не сможет встать с постели, сделать глоток воды, не пролив ее на себя или вспомнить день рождения Лиама? Что причинит Лиаму большую боль, веревка или пистолет? Что бы Майк ни выбрал, трусливый конец или способность помнить, что Лиам значит для него?

Он начал забывать простые вещи, слова вертятся на кончике языка и остаются там же. Кроссворды, которые они обычно решали вместе: Майк называл ответы на все вопросы, а Лиам записывал их, потому что клетки были слишком маленькими для нетвердой руки Майка — в последнее время Лиам делал их сам. У него это неплохо получается. И почему Майк удивлен? Это чертовски глупо — недооценивать Лиама Фитцджеральда.

Врачи не знают, сколько времени осталось у Майка. Прогноз всегда колеблется: от десяти до двадцати лет, от пятнадцати до тридцати лет, «…честно говоря, мы просто, блядь, гадаем, у нас нет ни малейшего понятия…». Майк не понимает, что предпочтительнее: в пятьдесят умереть от пневмонии или в сорок пять посмотреть на Лиама и не сразу вспомнить его. Но они ни хрена не знают. И он ни хрена не знает.

С медицинской точки зрения Майк в жопе с тех пор, как ему исполнилось тридцать два года, и теперь, приближаясь к сорока трем, он пережил абсолютно худшие сценарии развития событий, и начал спотыкаться на пути к лучшим. В самом оптимистичном случае он доживет до своих гребаных шестидесяти, и, вероятно, под конец это будет не очень хорошая жизнь. Эта долбанная шутка, и совсем не смешная.

Лиам был медицинским доверенным лицом Майка в течение многих лет, и его прописали во всех документах, как только это стало логичным. Мама жила в двух часах езды от него, как и брат. Она уже в годах, а у Тома семья. Если кто-то собирается решить, будет ли он жить или умрет, когда он сам больше не будет способен сделать выбор, это должен быть человек, которому придется жить с этим грузом каждый день.

Хотя просить об этом было нечестно, но Лиам воспринял это так, словно Майк сделал ему подарок. Не то, чтобы у него было много вариантов: у Майка указано во всех его файлах и документах «Не реанимировать», и он знает, что Лиам уважает его решение, как бы оно ему и было ненавистно.

Это забавно, потому что иногда Лиам говорит об этом… м-м-м, не бесстрастно, а может быть — спокойно? С принятием. В конце концов, у Лиама было много времени, чтобы привыкнуть. Почти столько же, сколько у Майка. А иногда, если Майк едва намекнет, что не доживет до ста лет, Лиам не разговаривает с ним до конца дня. Отрицание никогда никому не приносило пользы, отрицание не удержит рядом, но Майк понимает. У него есть сколько-то времени, прежде чем все станет своего рода чистилищем. Майк уже принципиально мертв и просто ждет, когда упадет топор.

У него есть время. Он не знает, сколько, но… у него еще есть время.

В последнее время худшее — это секс. Или, может быть, просто секс показывает, насколько сильно он изменился. Не в лучшую сторону. У него никогда не было такой безграничной энергии, как у Лиама, но это было скорее результатом разницы в возрасте: Лиаму восемнадцать, а Майку не двадцать. Сейчас? Лиаму столько же лет, сколько было Майку, когда они встретились, и он уже не тот озорной маленький засранец, который пытается залезть на Майка по десять раз в день. Но все равно Майк не может за ним угнаться.

Он не может, как раньше помыкать Лиамом в постели так, как тому всегда нравилось, не может удержать его и дать, что ему нужно. Дело не в том, что он не доверяет своей силе, потому что она не вся ушла (хотя, конечно, это уже не то, что было раньше), но он не доверяет своему равновесию, своей выносливости. Раньше он мог разобрать Лиама на части, а потом, пока тот переводил дыхание, приступал ко второму раунду. Теперь он может терпеть поражение от нескольких гребаных лестничных пролетов, так что единственное, как можно охарактеризовать хренотень, которой они занимаются — это неторопливость, и Лиам все еще останавливается и проверяет, справляется ли он. Обычно он может. Не всегда.

Лиам не заставляет Майка чувствовать себя плохо из-за секса, что, честно говоря, заставляет его ощущать себя еще хуже. Майк помнит, как Лиам говорил о его руках, как о чертовом откровении. Теперь они ни на что не годятся. Ими били так же сильно, как били его голову, а иногда и сильнее, так что, возможно, Майк потерял контроль над ними так же, как потерял контроль над своей головой, но они всегда были у Майка. Есть так много вещей, которые он считал само собой разумеющимися, пока не потерял их. Но больше всего он скучает по своим рукам.

Скучает по ним, скучает абстрактно по времени, которого у него, возможно, не будет. Через пять, десять, двадцать лет он не увидит то, чего ему будет не хватать.

Он хочет увидеть, когда у Лиама начнут редеть волосы. Поседеет, как Майк, или останется таким же песочно-коричневым, каким был всегда? Он хочет увидеть, понадобятся ли ему очки для чтения. Хочет увидеть, будет ли его чувство юмора таким же детским в шестьдесят лет, каким оно было в восемнадцать, такое же, как и сейчас. Майк хочет увидеть, прибавит ли Лиам в весе после завершения карьеры, станет ли мягче его тело. Хочет увидеть его с морщинками вокруг рта от постоянной жизнерадостной улыбки. Они уже обозначились, но Майк хочет, чтобы они были глубже, хочет увидеть, как они станут глубже.

Он хочет все это увидеть, но не увидит, и это чертовски несправедливо. Так было всегда, но иногда это подкрадывается к нему незаметно. Иногда, сидя на диване или лежа в постели, чистя зубы или потягивая кофе, он так чертовски злится, что плывет зрение, потому что однажды он остановится, а Лиам будет продолжать идти, и Майк не увидит, кем он станет.

Майк знает, что для Лиама это еще хуже. Он знает, что еще хуже — осознание того, что ему придется продолжать жить без Майка. Если бы их роли поменялись местами… нет, Майку не нравится думать об этом.

Если бы их роли поменялись местами, Майк знает, что он не остался бы рядом, не смог бы, зная, что все в итоге закончится, как бы сильно он ни держался за Лиама, понимая, что каждый лишний день сделает конечный результат еще невыносимее. Но, с другой стороны, Лиам всегда был сильнее Майка. Упрямее, глупее, храбрее и намного сильнее. Для Лиама ничего не останется — для Лиама уже почти ничего не осталось. Майк уже не тот парень, в которого Лиам влюбился двенадцать лет назад, даже близко не тот — жалкая версия самого себя — и все же Лиам остается рядом.

Майк немного ненавидит его за это. Он не хочет оставлять его, но у него нет выбора, и если Лиам просто уйдет первым…

Иногда он сильно ненавидит Лиама за это.

Все остальное время он так чертовски благодарен и не знает, как примирить эти чувства. И, наверное, не сможет.

***

— Знаешь, — говорит Лиам. — Мне нравится жизнь на содержании.

Хрен знает, что означает это заявление. Лиам иногда такой непостижимый. Его разум с огромной скоростью скачет от одного к другому, и он никогда не утруждает себя тем, чтобы соединить одно и другое для кого-то еще, просто выпаливает случайное. Майк уже привык к этому, научился подхватывать разговор, с чего бы Лиам его ни начал. Тем не менее идея чертовски смешная, учитывая, какие деньги зарабатывает Лиам.

— Ты зарабатываешь больше четырех миллионов долларов в год, а я — ноль, сопляк, — отвечает на это Майк. — Не думаю, что ты квалифицируешься как «сладкий крошка» или что-то в этом роде.

— Я глупо распоряжаюсь деньгами, — возражает Лиам, и это правда. Прошлым летом Майку пришлось насилу усадить его и отговорить от покупки лодки, которая стоила больше их дома. Не то, чтобы он не мог себе этого позволить, но, учитывая, что у него не было лицензии на управление лодкой (а Майк не верил, что он ее получит), это была объективно глупая покупка.

— Я, наверное, все истрачу к окончанию карьеры или на пенсии, — продолжает Лиам. — Поэтому мне явно нужна твоя твердая рука, ну знаешь, оставаться «сладкой крошкой».

— Так и быть, оставлю тебе несколько советов, потому что к тому времени я, вероятно, умру или буду пускать слюни, — говорит Майк. — В любом случае, я завещал тебе свой инвестиционный портфель, так что ты справишься.

Лиам замирает, и у Майка есть доля секунды, чтобы пожалеть о сказанном, прежде чем Лиам выплевывает «пошел ты» и вылетает из кухни, а затем хлопает входной дверью, разбудив Беллу, спящую на солнце. Она недовольно смотрит на Майка, и Майк знает, что это реакция на громкий звук, просто на то, что она испугалась — Белла умна для собаки, лучше обучена, чем большинство, но это не отменяет того, что она просто собака — но он клянется, что видит в ее взгляде намек на упрек.

— Отвали, — бормочет Майк. — Я знаю.

Лиам отсутствовал недолго. На этот раз он входит тихо; Майк его не слышит, и единственное, что его выдает — Белла поднимает голову, когда он входит внутрь. Майк обыскивает половину дома, прежде чем находит Лиама в их спальне. Он свернулся калачиком, подтянув колени к груди, на той стороне кровати, где спит обычно Майк. Лиам, хоть и невысокий, имеет тенденцию заполнять своим присутствием все пространство вокруг себя, но сейчас… сейчас он выглядит маленьким и таким беззащитным.

Он не поднимает глаз, когда Майк входит и садится на кровать, не показывает никаких признаков, что заметил появление Майка, кроме того, как напрягает плечи. Майк кладет руку на эту напряженную мышцу. Лиам замерз, даже хлопок его рубашки обжигает кожу Майка ледяным холодом. У Майка такое чувство, что тот вышел, не потрудившись надеть куртку. Некоторые вещи не меняются.

— Ты замерз, — мягко произносит Майк, потому что это проще, чем «прости».

— Ты гребаный мудак, — бормочет Лиам.

Легко или нет, но Майк догадывается, что на этот раз нужно попросить прощение.

— Извини.

— Это не смешно, ясно? — возмущается Лиам. Его голос звучит хрипло, немного сдавленно. — Я знаю все про твою бол… просто… я понимаю, но мне это ни хрена не смешно.

— Иди сюда, — зовет Майк, боясь, что Лиам откажется. Но тот воспринимает это как приглашение. Холодная щека прижимается к его груди, красные пальцы сжимают его рубашку.

— Я не хочу, чтобы ты бросал меня, — шепчет Лиам, уткнувшись в рубашку Майка.

Лиам никогда не произносит слова «смерть». Это всегда эвфемизмы. После… Бросить… Уйдешь… Танцует вокруг этого слова, как боксер против более сильного противника, которого можно победить, только в случае его смертельной усталости.

Майк его не винит. Он до сих пор не знает, что, черт возьми, сделал бы сам, если бы все было наоборот. И Лиам, кажется, чувствует несравнимо, если не больше, чем Майк, то уж точно —сильнее.

— И я не хочу, — отвечает Майк. — Думаешь, меня это не пугает до чертиков, Лиам? Кто будет тебя кормить? Ты будешь есть обеды из микроволновки, пока не умрешь от недоедания.

Лиам фыркает, отстраняясь от груди Майка, вытирая глаза. Рубашка Майка мокрая от слез. Это не то, чего заслуживает Лиам. Это так чертовски далеко от того, чего заслуживает Лиам.

— Тебе тридцать лет, — констатирует Майк. — Ты не подписывался на это.

— Заткнись, — рявкает Лиам.

— Ты можешь уйти, — продолжает Майк. Он говорит это не в первый и не в последний раз. — Я бы не стал тебя винить. Я был бы счастлив за тебя.

Правда, это разобьет его чертово сердце, но он будет счастлив за Лиама. Он думает, что это может стать даже облегчением.

— Иди на хрен, — ворчит Лиам, снова прижимаясь к нему, его щека оставляет горячую влажную полосу на горле Майка. — Ты застрял со мной. Ты по идее должен уже смириться с этим.

По идее.

— Не знаю, как быть, — говорит Майк. — Каждый день — ты новая куча неприятностей. Не могу привыкнуть к тебе, ты продолжаешь удивлять меня.

— Это… это действительно чертовски глупо, что я уже скучаю по тебе? — спрашивает Лиам, и глаза Майка горят. Он сглатывает. Тяжело.

— Я так чертовски зол каждый день, — говорит Майк. Это звучит грубо, неприятно честно. — Я так зол, что, скорее всего, не увижу, какую очередную херню ты затеешь в кризис среднего возраста.

Лиам трясется, и Майк притягивает его ближе, устраивая у себя на коленях. Он тяжелый, но Майк не возражает. Ему нужен этот вес, если собирается продолжать говорить честно.

— Ты чертовски тяжелый, — констатирует Майк.

— Может быть, я растолстею, — размышляет Лиам. — И полысею. И на старости лет увлекусь моделированием поездов или мостов, или еще чем-то в этом роде.

— Боже упаси, — возражает Майк.

— Я хочу сказать, что ты не потеряешь многого, — подытоживает Лиам, стараясь казаться непринужденным, но безуспешно. — За исключением, может быть, побольше возможностей постебать меня.

— Я буду так сильно скучать, — говорит Майк, затем поворачивается и прячет лицо в волосах Лиама, прижавшись губами к его виску. — Мне очень жаль, — с трудом выговаривает он. Едва справляется.

— Почему ты извиняешься? В этом нет твоей вины.

— Я противный ублюдок? — догадывается Майк.

— Так и есть, — соглашается Лиам, и Майк поднимает голову, подперев большим пальцем подбородок, осматривает колючие влажные ресницы, мокрые следы на щеках. Пытается не обращать внимания на слезы. Но он знает, что они останутся с ним до конца, как бы близко или далеко это ни было. Майк снова целует его в висок, щеку, губы, и он везде чувствует вкус — соль.

«Я так чертовски сильно тебя люблю», — Майк не произносит вслух, но он думает об этом так сильно, что почти уверен — Лиам слышит его.

ЧАСТЬ IV

ЗАНАВЕС (2033)

Глава 28

НИ В ЧЕМ СЕБЕ НЕ ОТКАЗЫВАЙТЕ: Смерть Силовика

Когда мне было восемнадцать лет, я влюбился в первый и единственный раз. В мужчину, который, как вы могли подумать, является главным героем этой главы, как и других в этой книге, но это не так. Я влюбился в амплуа игрока, которое и по сей день остается спорным. В силовика, которые во времена моей юности еще были неотъемлемой частью каждой команды. Они принимали удары, наносили удары, защищали свою команду. Силовик, как многие шутили, это скорее гладиатор на коньках, а не хоккеист.

Теперь ближе к сути.

Когда мне было восемнадцать, я влюбился в мужчину, товарища по команде, силовика.

Когда Майк Брауэр умер в начале этого года, в прессе появилась небольшая заметка. Это стало незначительной новостью на всех аренах, где он играл, и отрезвляющим напоминанием для всех хоккеистов об опасности игры. Не могу сосчитать, сколько сообщений я получил от игроков НХЛ, бывших и нынешних, когда они услышали о его смерти. Я получал сообщения от друзей и бывших товарищей по команде. От членов руководства «Ойлерз», бывших и нынешних, от владельца до врача команды, который сказал, что даже пятнадцать лет спустя все еще чувствует себя виноватым. Я ответил, что Майк велел бы ему не быть долбанным мудаком, и, как ни странно, думаю, что после этой фразы мы оба почувствовали себя лучше. Майк обладал таким эффектом.

По официальной версии в тридцать два года Майк потерял интерес к игре и ушел из хоккея. Сыграл свою роль, выполнил работу, пришло время. И только несколько человек знали настоящую причину: он ушел на пенсию в результате сотрясения мозга и симптомов, которые беспокоили его в течение последнего года жизни в Эдмонтоне, симптомов, которые исключили для него возможность играть на льду, и шанс на нормальную жизнь.

Начались хронические мигрени, которые преследовали его всю оставшуюся жизнь. К тридцати пяти годам у него развился тремор. Поначалу только тогда, когда он испытывал стресс или концентрировался на каком-то процессе. Но в итоге все мелкомоторные задачи оказались недосягаемыми. В тридцать девять ему поставили диагноз «болезнь Паркинсона», который почти наверняка был напрямую связан с травмой головы.

Бесконечный список лекарств постоянно корректировался, но независимо от того, сколько раз его меняли, что добавляли, исключали, проверяли, перепроверяли, пересматривали — все равно лекарства спровоцировали побочные эффекты, и они были ужасными. Перепады настроения. Чувствительность к свету. Головокружение, пониженная чувствительность, повышенная чувствительность, низкое кровяное давление, высокое кровяное давление, депрессия. В какой-то момент Майк с этим разобрался в некотором смысле. Лекарства, которые он принимал от мигрени, сильно изматывали. Таблетки от усталости вызывали головокружение и тошноту. Итог — смена основного препарата. Побочный эффект: головные боли. И по новой. Замкнутый круг. Бесконечная карусель попыток не чувствовать себя хреново, и все равно чувствовать себя хреново.

Я знаю все это, потому что был с ним. Сначала на расстоянии, но после подписания контракта с «Норт Старз» я жил с Майком до самой его смерти. Сейчас я пишу эти строчки в дурацком пустом доме, который любил, пока в нем был он.

Наверное, нетрудно читать между строк. В отличие от Новой Шотландии, где я вырос, в Миннесоте нет такого понятия, как гражданский брак, да и слово «брак» заставило бы Майка нервничать. Но, черт возьми, даже Майк не смог бы поспорить: мы состояли в браке во всех смыслах этого слова, кроме печати в паспорте. Пока смерть не разлучила нас.

На самом деле это не общеизвестно. Майк всегда был закрытым человеком, и на мысль о том, что кто-то, кроме наших друзей и семьи знает о его жизни, особенно о наших отношениях, он отвечал: «Это никого не касается». И он был прав. Но не сейчас.

За несколько месяцев до его смерти я спросил, могу ли я говорить о нем. О нас.

— После… — начал я.

Я не произнес слова «смерть». Уже много лет знал, чем все закончится, но так и не мог ни разу произносить слово вслух, а писать это даже сейчас еще тяжелее. Я всегда считал себя храбрым, но мысль о том, что он умрет, пугала меня до чертиков. Я знал, что Майк не любит говорить об этом — особенно о нас. Это не было чем-то личным по отношению ко мне, особенно если учесть более чем пятнадцатилетнюю историю наших отношений. Это, блядь, никого не касалось, кроме нас. Я понял это.

— Я буду мертв, — просто сказал Майк. У него не было проблем с произнесением этого слова. — Какого хрена, черт возьми, я имею право указывать тебе, что делать? Ни в чем себе не отказывай.

Плохой набор слов.

***

Я думал, что у нас будет больше времени. Я не знал, сколько ему осталось, и как это произойдет — самый главный страх Майка, больше, чем смерть, что слабоумие убьет его по-своему, убьет все, что делало его им. Оправданный страх: от дегенеративных заболеваний нет лечения. А те методы, которых достигла медицина, в лучшем случае замедляют процесс, но, в конце концов, время все равно вас настигнет.

У Майка не было ни единого шанса. Я не знаю, благодарен ли за это, но знаю, что Майк был бы благодарен. Так что, думаю, да, и я благодарен. Наверное, так и должно быть.

Многие люди не понимают, что самые серьезные сотрясения происходят не в процессе самого боя, а когда от потери равновесия падают на лед и сверху — чаще да, чем нет — валится еще сто с лишним килограмм плюс тяжелая хоккейная экипировка. Удар головой об лед без шлема с такой высоты и с такой силой — вот тогда и случаются самые серьезные сотрясения мозга. Так сказать, технический нокаут. Если игрок теряет сознание на льду у него, скорее всего, сотрясение.

У Майка было пять тяжелых сотрясений мозга до того, как он ушел на пенсию. Он пошутил, что легкие и средние можно и не считать, и, честно говоря, он сам даже не мог вспомнить их все, но в любом случае все сотрясения сказали сами за себя. Я никогда не находил эту шутку смешной. Майк как-то слишком небрежно бросил: одна из причин, по которой он решил уйти в отставку — врачи предупредили, что еще одно сотрясение может убить его.

Врачи не ошиблись.

Последними словами Майка были, что он свернет мне шею, если я еще раз забуду купить собачий корм. И я обещал, что не забуду.

В кошмарной суматохе следующего дня я действительно забыл про корм, потому что Майк получил сотрясение мозга. На льду. Какая ирония. Он не катался на коньках. Он не дотрагивался до них с того момента, как повесил джерси⁴³. Все, что потребовалось — легкий гололед на тротуаре, неудачное стечение обстоятельств, и его больше нет. Он вырубился. Внутримозговое кровоизлияние. В ту ночь он умер в больнице, так и не приходя в сознание. И у него так и не подвернулась возможность свернуть мне шею, а я навсегда потерял свой шанс попрощаться.

Ему было сорок семь лет.

***

На похороны пришел Роман Новак, мой бывший товарищ по команде «Норт Старз», наш общий друг. Однажды он проиграл бой и три зуба Майку.

— Он был самым большим сукиным сыном, которого я когда-либо знал, — сказал он. В его голосе звучала неприкрытая нежность, которая заставила меня улыбнуться, хотя тогда я думал, что уже никогда не буду способен на подобное.

— Я та сука, — отозвалась мать Майка. Лора стояла рядом со мной, и ее рука, время от времени сжимавшая мою, была единственным, что связывало меня с реальностью. — Приятно познакомиться.

Роман на мгновение смутился.

— Вы вырастили чертовски хорошего сына, мэм.

— Спасибо, — ответила она. — Я знаю.

Майкл Джеймс Брауэр, самый большой сукин сын, которого я когда-либо знал, родился в 1985 году в семье Лори Патриции Мюллер и отца, который не заслуживает быть упомянутым, так как оставил двенадцатилетнего Майка и десятилетнего Тома и ушел. Лори работала на двух работах, и редко была рядом с сыновьями, и, следовательно недостаточно, чтобы развозить Майка на все его игры и тренировки. Она не могла их оплачивать, и единственная возможность, благодаря которой Майк смог продолжить играть, заключалась в том, что ее родители помогали покрывать расходы на хоккей и возили Майка на игры.

Лори не просила многого, не любила ни о чем просить, но ради Майка склонилась. Тренеры твердили ей, что Майк хоккейный вундеркинд, и она не могла позволить себе лишить сына игры, даже если это означало увеличение расходов. Каждый раз, когда Майк прибавлял чуть-чуть в росте, и размер его обуви увеличивался, ей хотелось плакать. Они всегда покупали коньки на два размера больше, но они все равно вмиг становились малы.

Майк никогда не был щупленьким ребенком, а к пятнадцати годам он стал на голову выше большинства своих противников и весил почти девяносто килограммов. Он больше не был вундеркиндом — он все еще был талантливым, даже удивительным хоккеистом, но каждый скачок роста означал, что ему вновь придется приспосабливаться к новому размеру, ощущению своего тела, что не просто дается на льду, и поэтому другие дети начинали догонять его.

Был ли Майк лучшим игроком в Дулуте? Возможно. Но когда он играл в турнирах, которые привлекали лучших из Миннесоты или Висконсина или обоих штатов, тогда он не был лучшим из лучших. Что он умел лучше всего? Бить, не сдвинувшись с места принимать удары, хотя на таком уровне хоккея технически это не было разрешено, и за драку можно было получить отстранение. Когда в пятом раунде Майк был зафрахтован «Нашвилл Предаторз», то знал, что никто от него и не ожидает, что он станет незаменимым элементом первой пятерки или даже второй. Его выбрали на очень специфическую роль.

И он был лучшим в своем деле, но в отличие от своего детства, оставался лучшим до самого конца. Никто не хотел драться с Майком Брауэром. Если ты сразишься с Майком Брауэром, ты проиграешь, а если нет, то уж точно не уйдешь живым и здоровым. Парни на десять лет моложе его, увидев, с кем им предстоит драться, вздрагивали. И если каким-то чудом побеждали, то потом трепались об этом в течение нескольких дней любому, кто был готов слушать. К тому времени, когда Майк ушел в отставку, драка с ним практически стала обрядом посвящения среди силовиков и агитаторов лиги.

Майк не рассказывал мне об этом. Я знаю о его репутации от огромного количества людей, которые связывались со мной после его смерти и делились своими страхами перед «Большим Плохим Брауэром». Делились своими воспоминаниями о боях, которые он выиграл и боях, которые проиграл; о том, как никогда, никогда не отказывался поднять свои перчатки. Майк не рассказывал о своем детстве, не любил говорить ни о чем, что можно было бы счесть «личным». Именно Лори рассказала мне о его детских годах, и именно она великодушно позволила мне поделиться этой историей, потому что это важно.

Со слов Лори Майк подрался первый раз, защищая своего младшего брата Тома. Том был мелким для своего возраста, немного неуклюжим. В общем, легкая добыча, и на детской площадке Майк увидел, как брата втоптали в грязь. Лори немедленно вызвали в школу, пришлось уйти с работы. Приехав, она обнаружила избитых сыновей и сначала разозлилась, но потом ей сообщили, что дети, с которыми дрался Майк, пострадали сильнее, хотя он был один против троих, и что из всех наименее пострадал.

Лора любит рассказывать эту историю, а мне нравится ее слушать.

Майк был защитником. Я уверен, что он бы поспорил, сказал, что это какая-то романтическая чушь в попытке облагородить мордобой, но он защищал своего брата, и он защищал свою команду. Майку нравилось притворяться, что ему все равно, но его кулаки поднимались в тот момент, когда кто-то имел наглость угрожать любому, кого он считал находящимся под его защитой.

Это не всегда было только насилие. Майк пытался защитить меня от реальности своего ухудшающегося здоровья, и часто способами, которые я не оценивал. Он скрыл от меня истинные последствия сотрясения мозга, положившего конец его карьере, прогнал меня, и когда я подписал контракт с другой командой, ушел на пенсию. Он был уверен, что я бы остался, если бы знал правду, поэтому и не сказал. Знал, что я остался бы, даже если б и не знал, только лишь бы остаться с ним рядом, поэтому и оттолкнул меня.

Тогда я был в ярости и злился в последующие годы — вечная борьба с переменным успехом, когда Майк пытался отвести меня на безопасное расстояние от него, как будто так я мог избежать боли. Как будто я не сделал свой выбор.

Не могу сосчитать, сколько раз Майк просил меня оставить его. Сколько раз отталкивал. И в итоге, бросил сам. Вот почему он просил меня исчезнуть из его жизни, я знаю. Он не хотел, чтобы я остался позади.

Наверное, можно было бы подумать, что после нескольких лет, прожитых бок о бок с его болезнью, зная, какой будет конец, зная общую картину, будет не так больно в итоге, и что это может стать даже облегчением.

Но это не так. Легче не было и не стало. Иногда мне кажется, что с каждым днем становится все больнее.

***

Я пишу это все, чтобы пролить свет на последствия карьеры хоккеистов-силовиков. Десятки, если не сотни парней, страдающие до конца своих дней как раз из-за хоккейной карьеры. Их головы и мозг превратились в тикающие бомбы замедленного действия. Об этом я хочу сказать. У меня была причина, я хотел написать об этом, и мне великодушно разрешили.

Но невозможно говорить о причине, не говоря о человеке, который заставил меня взглянуть на нее под другим углом. Невозможно говорить о нападениях, драках, симптомах болезней и результатах, не говоря о человеке, которого я любил половину своей жизни, о человеке, которого я люблю сейчас за все то хорошее, что он дал нам обоим. Майк не хотел бы, чтобы я делал это личным, говорил о нем. Но он мертв, так что, как он сам сказал, «какого хрена, черт возьми, он имеет право указывать мне, что делать?»

Майк Брауэр рассмеялся бы в лицо, если бы его назвали хорошим человеком. Он высмеивал хороших людей, хотя я думаю, что он был одним из них. Но он был мужиком со своими недостатками. У него был вспыльчивый характер, он ненавидел любой серьезный разговор, и употреблял в речи «долбанный», «чертовски», «гребанный», «хреновый», «хуевый» и все производные от них больше, чем кто-либо. Такого я никогда не встречал за всю свою хоккейную карьеру, что о многом говорит. Он был нетерпелив, упрям, резок, а иногда и жесток. И он готовил лучший завтрак, который я когда-либо ел; слушал трансляции моих игр по радио, так как от просмотра ТВ у него кружилась голова; позволял нашей собаке спать с ним в кровати, когда я уезжал в гостевые игры, потому что не мог сказать ей «нет», глядя в морду. Он любил меня, хотя никогда не произнес «этих трех слов». Он был умен, забавен, решителен и предан. Он был человеком.

— Просто такова жизнь, — сказал однажды Майк.

Вероятно, все хоть однажды говорили что-то подобное, но он сказал это после четвертой медицинской консультации за неделю, проведя все утро над унитазом из-за побочного эффекта новой дозировки препарата, слабый от тошноты и головокружения, его виски сдавливало от приближающейся мигрени. Мигрени, которая полностью выведет его из строя на следующие сорок восемь часов.

— Просто такова жизнь, — сказал он.

Но так не должно быть.

Лиам Фитцджеральд, август 2033 года

Notes

[

←1

]

«Эдмонтон Ойлерз» — канадский профессиональный хоккейный клуб, выступающий в Национальной хоккейной лиге (НХЛ). Пятикратный обладатель Кубка Стэнли, двукратный обладатель Президентского Кубка. Клуб базируется в городе Эдмонтон, провинция Альберта, Канада. НХЛ —профессиональная спортивная организация, объединяющая хоккейные клубы США и Канады. Команды НХЛ ежегодно борются за главный трофей лиги — Кубок Стэнли.

[

←2

]

Третья линия в хоккее, так называемая контрольная (the checking line), линия защиты.

[

←3

]

Если игрок посылает шайбу вперёд со своей половины поля до пересечения красной линии, и шайба пересекает линию чужих ворот, никого по пути не коснувшись, то линейный судья засчитывает пробро́с (Icing). После проброса шайба вбрасывается в зоне защиты пробросившей команды.

[

←4

]

Силовик, игрок хоккейной команды, основной задачей которого является препятствование развитию успеха соперников силовыми приёмами, инициирование драк, устрашение, «выключение» из игры наиболее опасных нападающих команды-соперника и защита самых ценных игроков своей команды.

[

←5

]

Расстояние между Эдмонтом и Калгари около трехсот километров, что по меркам жителей Канады города-соседи.

[

←6

]

«Калгари Флеймз» — профессиональный хоккейный клуб, выступающий в НХЛ. Клуб базируется в Калгари, провинция Альберта, Канада.

[

←7

]

Hockey Night in Canada — канадская телевизионная программа о турнире НХЛ.

[

←8

]

Vancuver Canuks — профессиональный хоккейный клуб, выступающий в НХЛ. Клуб базируется в Ванкувер, провинция Британская Колумбия, Канада.

[

←9

]

Winnipeg Jets — профессиональный хоккейный клуб, выступающий в НХЛ, базируется в Винни Пене, провинция Манитоба, Канада.

[

←10

]

Сбросить перчатки — хоккейный сленг, стать зачинщиком потасовки/драки.

[

←11

]

По регламенту НХЛ результативность игрока определяется статистикой матча: забитый гол — одно очко, голевая передача — одно очко.

[

←12

]

Minnesota North Stars — профессиональная хоккейная команда, выступавшая в НХЛ, базировалась в городе Блумингтон, Миннесота, США. В 1993 году переехала в Даллас и стала называться «Даллас Старз».

[

←13

]

Драфт НХЛ — ежегодное мероприятие, проводимое в НХЛ, заключающееся в передаче прав на молодых хоккеистов, удовлетворяющих определенным критериям отбора профессиональных клубов. Драфт НХЛ проводится один раз в год, обычно в течение двух-трех недель после завершения предыдущего сезона.

[

←14

]

Американская хоккейная лига, которая позиционируется как вторая после НХЛ в Северной Америке.

[

←15

]

Bakersfield Condors — профессиональная хоккейная команда АХЛ, базируется в городе Бейкерсфилд, штат Калифорния.

[

←16

]

Milwaukee Admirals — профессиональный хоккейный клуб, выступающий за АХЛ, базируется в городе Милуоки, штат Висконсин, США.

[

←17

]

Канадская пивоварня в Монреале, основанная в 1786 году семьей Молсон.

[

←18

]

New York Islanders — профессиональный хоккейный клуб, выступающий в НХЛ, базируется в Юниондейле, штат Нью-Йорк, США.

[

←19

]

ergo — итак, следовательно.

[

←20

]

Структура сезона НХЛ: регулярный сезон с октября по апрель, три первые команды из каждого дивизиона плюс еще 4 лучшие команды по очкам (по две из каждой конференции) попадают в плей-офф (турнир на выбывание с апреля до июня) и разыгрывают Кубок Стенли.

[

←21

]

ММА — смешанные боевые искусства от англ. Mixed martial arts, в народе — бои без правил.

[

←22

]

Профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Торонто, Онтарио.

[

←23

]

Период бейсбольного матча, во время которого команды по одному разу играют в защите и нападении. Как правило, матч состоит из девяти иннингов.

[

←24

]

Американский бренд спортивных напитков.

[

←25

]

RFA - restricted free agency — если игрок имеет подобный статус, и у него истек контракт, то команда имеет право сделать предложение. Если игрока предложение не устроит, он может обжаловать его в арбитражном суде. Предложение должно поступить до первого июля. Если предложение не поступает, то игрок приобретает статус неограниченного свободного агента и может вести переговоры с любыми командами.

[

←26

]

Игроки, у которых на данный момент нет действующего контракта с каким-либо клубом, а предыдущий — истек.

[

←27

]

NHL salary cap — максимальный размер заработных плат в НХЛ - общая сумма денег, которую команды НХЛ могут платить своим игрокам. Это «жесткий» потолок заработных плат на команду, и отсутствуют какие-либо исключения.

[

←28

]

Detroit Red Wings — профессиональный хоккейный клуб, выступающий в НХЛ, одна из команд «Оригинальной шестерки». Клуб базируется в городе Детройт, штат Мичиган, США.

[

←29

]

Хоккейный приз, ежегодно вручаемый победителю плей-офф НХЛ.

[

←30

]

Так называют слияние двух городов — Миннеаполис и Сент-Пол — крупный мегаполис, построенный вокруг слияния рек Миссисипи, Миннесота и Санта-Крус в восточной части центральной Миннесоты.

[

←31

]

Регламент проведения игр и дополнительного времени, не включая пенальти.

[

←32

]

Разница между проиграть в обычное время и в дополнительное — овертайм — одно очко в последнем случае.

[

←33

]

В хоккее так называют наказание для игроков, которое заключается в беспрерывном беге на коньках по разным траекториям, выбранным тренером.

[

←34

]

Сокращенное название штата Миннеаполиса.

[

←35

]

drug mule — наркокурьер, перевозящий наркотики в желудке.

[

←36

]

Индийский пейл-эль от англ. Indian Pale Ale, сокр. IPA, в переводе индийский бледный эль, сорт крафтового пива, сильно охмеленный.

[

←37

]

В составе команды четыре «пятерки»; одновременно на льду могут находиться только пять игроков и один вратарь, всего игроков в команде двадцать.

[

←38

]

Финал Кубка Стенли — это семь игр до четырех побед, по две игры дома, две в гостях, затем одна дома и опять одна в гостях. Последняя игра, если есть в ней необходимость, проходит на арене той команды, которая в регулярном турнире набрала наибольшее количество очков.

[

←39

]

«Up to eleven» или «turn it up to eleven» (до одиннадцати) идиома — эксплуатация до крайних пределов или явно их превышающих.

[

←40

]

Tampa Bay Lightning (Тампа-Бей Лайтнинг) — профессиональный хоккейный клуб, играющий в НХЛ. Базируется в городе Тампа, штат Флорида, США.

[

←41

]

Магазин поддержанных товаров.

[

←42

]

Устойчивое латинское выражение, означающее «живи настоящим», «лови момент». Фраза трактуется, как призыв проживать сегодняшний день как последний, не откладывая все на завтра.

[

←43

]

Выражение «Повесить коньки» или «Повесить джерси» означает завершить карьеру.