Стиви Дж. Коул Колыбельная виски

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Переводчик: Светлана П

Редактор: Виктория К

Обложка: Виктория К

Вычитка и оформление: Больной психиатр

Переведено для группы: https://vk.com/bellaurora_pepperwinters

1 ХАННА

ЛЕТО 2016

Вдыхаю свежий аромат кондиционера для белья, пока несу полотенца в бельевой шкаф в конце коридора.

«Бог, твоя мама и я», — ревет радио в моей комнате.

Мой брат Бо выходит из своей комнаты с наушниками в ушах, подпевая какой-то песне, которую слушает.

— Эй, — зову я.

Бо начинает спускаться по лестнице, и я ударяю рукой по перилам, привлекая его внимание. Он выдергивает один из наушников.

— Вытри пол внизу.

Он со стоном откидывает голову назад.

— Да ладно тебе, Бо. Мне очень нужна помощь.

— Ладно... — проворчал он, прежде чем засунуть наушник обратно и сбежать вниз по лестнице.

Кладу полотенца в шкаф, затем направляюсь в мамину комнату. Она лежит в постели, откинувшись на подушки, и что-то пишет в своем дневнике.

— Я в порядке, детка, — говорит мама, прежде чем поднять взгляд. Ее глаза кажутся тусклыми и усталыми, но она пытается скрыть это одной из своих лучезарных улыбок.

Смотрю на часы.

— Ты сможешь принять лекарство через час, если оно тебе нужно.

— Я в порядке.

Стакан для питья на тумбочке пуст, поэтому я иду к прикроватному столику и беру кувшин, чтобы налить ей свежей воды.

Эта женщина была для меня всем. Она так хорошо заботилась обо мне, когда я росла, каждое ободранное колено, каждое чувство боли она перевязывала и целовала. Это то, что делает мама, и теперь я забочусь о ней. Только вот я не в силах залечить эту рану… и все еще пытаюсь принять это.

Сглатываю, прежде чем наклониться и поцеловать ее в щеку.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

— И я люблю тебя, — отвечает мама, похлопав меня по руке.

— Пойду переоденусь в прачечной и вернусь.

Как только поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты, песня по радио меняется. Нежные ноты плывут в воздухе, сопровождаемые слишком знакомым голосом, и я застываю в изножье кровати, не в силах пошевелиться. Воспоминание о том, как Ной пел мне эту песню той ночью на дубе возле моей комнаты, сжимает мое сердце в тисках, и я перестаю дышать.

— О... боже, — шепчу я, закрывая глаза.

Как будто призрак поет для меня. Я не вижу его, но чувствую. Ощущаю. Вспоминаю все то, что так старалась забыть. На мгновение позволяю его голосу успокоить меня, как и много раз прежде, потому что хотя мой разум знал, что лучше не любить его, мое сердце было глупо. Так было всегда, когда речь заходила о плохом мальчике с красивым голосом.

— Ханна, — зовет мама, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. — Ты в порядке?

Молча киваю.

— Это просто... — Прочищаю горло: — Хм, странно. — Не весело смеюсь, качая головой. — Просто, я... я знала его, так что это странно.

Сочувственная улыбка приподнимает уголки ее губ.

— Иногда бывает трудно отпустить людей. — Мама вздыхает, указывая мне на край кровати. Я присаживаюсь, и она приподнимается, обхватив меня своими хрупкими руками. — Это заставляет меня задуматься, может быть, есть люди, которых мы не должны отпускать.

Мне хочется разрыдаться, но я отказываюсь тратить еще одну слезу на того, кого не могу иметь. Может быть, я и была глупой девчонкой, которая влюбилась в него, но не позволю ему погубить себя. Именно поэтому мне пришлось отпустить его.

— Эти слова... — шепчет мама мне на ухо. — Ему тоже больно, детка.

И это было самое трудное для меня: я влюбилась в того, кто, как мне казалось, любил меня в ответ.

— Ханна, вслушайся в слова…

— Это всего лишь песня, мама. Петь — его работа. — Откинувшись на спинку стула, смотрю на маму и качаю головой. — Это ничего не значит.

Она хмурится.

— Ты держишь все это внутри себя. Вы с ним попрощались?

Мое сердце бешено колотится в груди.

— Нет.

— Ты не сможешь двигаться дальше, когда у тебя нет завершения. — Она сжимает мою руку. — Ты должна попрощаться с этим мальчиком.

— Мам… Я не буду звонить ему для того, чтобы попрощаться. Прошло уже больше года, этот корабль давно уплыл.

— Я не говорю, что ты должна попрощаться с ним лично, ты просто должна обмануть свой разум. Напиши письмо, выскажи ему, почему тебе больно, выпусти все это, притворись, что отправила его. Это своего рода катарсис и может дать тебе некоторое чувство завершенности.

Киваю и, когда песня заканчивается, перевожу дыхание.

— Пойду постирать белье… — Поднимаюсь с кровати, выхожу в коридор и спускаюсь по ступенькам, гадая, как вообще можно научиться не любить того, кто когда-то был причиной твоей улыбки.

2 НОЙ

ОСЕНЬ 2016

Один. Два. Три. Четыре.

Считаю шаги, наблюдая, как болтается шнурок на моем конверсе, когда маневрирую через переполненный терминал. Я почти уверен, что аэропорт Атланты — это внутренний круг ада… слишком много людей. Слишком много запахов и плачущих детей. Натыкаюсь на кого-то плечом и бормочу извинения себе под нос, но отказываюсь поднять глаза. Как бы неблагодарно это ни звучало: я не хочу делать еще одно селфи или подписывать еще один автограф. Честно говоря, я гастролирую только для того, чтобы чем-то себя занять. Чтобы не тосковать по ней…

Раскат грома сотрясает здание, большие окна, выходящие на взлетную полосу, дрожат, и люди, спешащие на свои рейсы, останавливаются посреди терминала, чтобы обменяться нервными взглядами. Смотрю в окно как раз в тот момент, когда в небе сверкает молния.

— Просто отлично, — стону я и продолжаю пробираться сквозь толпу.

Примерно на двадцать седьмом шаге спотыкаюсь о шнурок, но вовремя спохватываюсь, чтобы не упасть подбородком о кафель.

Черт, надо было завязать его!

Моя бейсболка падает на пол, я быстро хватаю ее и натягиваю обратно на голову.

— О... Боже... Боже! — визг эхом отражается от высоких потолков. — Ной Грейсон! — И по пронзительным крикам, которые следуют за моим именем, я понимаю, что бежать уже поздно.

Людей передо мной оттесняют в сторону. Они отшатываются на несколько шагов, прежде чем буркнуть на девушку, направлявшуюся прямо ко мне. С пылающими щеками она останавливается прямо передо мной.

— О боже мой! Это ты! — Девушка потными руками вцепляется в мою руку. Хочу отстраниться от неё, но не могу. — Можно мне сфотографироваться? Я просто обожаю твою музыку. Это так красиво и чувственно, и просто… — Незнакомка обнимает меня, словно я её давно потерянный друг, и продолжает болтать о моих песнях, о моей жизни, о том, как сильно она меня любит.

Прежде чем успеваю ответить, ее камера оказывается у меня перед носом. Я улыбаюсь, и она обнимает меня. Снова. А затем… уходит с телефоном в руке, и пальцами, бешено бегающими по экрану.

Вздохнув, провожу рукой по лицу, прежде чем сильнее натянуть козырек кепки, чтобы прикрыть глаза. Опять же, я знаю, что должен быть благодарен, а не раздражен, но после нескольких месяцев гастролей и пятнадцатичасового перелета я просто чертовски вымотан.

Слава оказалась совсем не такой, как я думал. Черт возьми, жизнь оказалась совсем не такой, какой я ее себе представлял.

Дойдя до выхода А-13, смотрю на табло и стону. «Отложен». Еще один раскат грома грохочет по зданию, вроде как «пошел ты» от матери-природы, я думаю. Продвигаюсь к ряду сидений, чтобы сесть, но замечаю мерцание неоновой вывески «ТиДжиАй Фрайдис» (прим. T.G.I. Friday’s — американская сеть ресторанов) в конце коридора. Мне нужно хоть что-то, чтобы снять напряжение. Ну и что, что сейчас только три часа дня? Все равно таблоиды утверждают, что я пьяница. Очень не хочется их подводить, поэтому направляюсь прямо в бар.

Бармен протирает стойку, даже не потрудившись поднять глаза, когда я бросаю ручную кладь на пол и вытаскиваю табурет, и хотя некоторые могли бы посчитать это грубым, меня это вполне устраивает.

— Что я могу вам предложить? — монотонный гул его голоса напоминает мне об учителе из сериала «Чудесные годы».

— Виски. Чистый.

Не говоря ни слова, он отворачивается, а я достаю телефон из кармана, открываю Facebook и прокручиваю страницу. И вот я сижу, заглядываю в жизнь людей, которых, блядь, даже не знаю... социальные сети такая странная штука.

— Вот, — говорит бармен, прежде чем я слышу звон стекла по стойке.

— Спасибо.

Продолжаю прокручивать список, допивая теплый напиток и хлопая пустым стаканом по стойке. Мем с котами. Политический пост. Какой-то парень, с которым я когда-то дружил... А потом Facebook реально вводит меня в ступор: «Ной поделился этим воспоминанием годичной давности». Фотография меня и Ханны, лежащих на моей кровати. Я опубликовал эту фотографию после того, как уехал из города, надеясь, что она увидит ее. Я надеялся, что она скажет ей, что я не забыл ее, но, похоже, это не сработало. На снимке все то, что я пытался отрицать с тех пор, как уехал из Рокфорда — любовь, которую я испытывал к ней, невозможно забыть.

Ханна Блейк. Я уставился на ее имя на теге. Оно черное, когда все остальные синие, потому что она заблокировала меня почти год назад. Ханна полностью вычеркнула меня из своей жизни.

— Можно мне еще один? — прошу я, мой взгляд все еще прикован к этой фотографии, грудь сжимается от боли, гнева и всех тех ужасных эмоций, которые вызывает осознание того, что я потерял ее.

Сделав глубокий вдох, закрываю глаза, и этого достаточно. Словно у меня в голове взорвалась крошечная бомба. Обрывки воспоминаний, как стоп-кадры, проносятся у меня перед глазами: ее улыбка, губы, темнота, обещание… этого достаточно, чтобы дать мне тот маленький укол в грудь, который напоминает мне, что я плохой человек.

Бармен ставит передо мной второй стакан. Хватаю его и проглатываю залпом.

Неужели уже больше года прошло с тех пор, как она вынудила нас из любовников стать незнакомцами?

Выпиваю третью порцию виски — утопи свои печали, верно? — затем направляюсь к переполненному терминалу, чтобы дождаться своего рейса, игнорируя взгляды, шепот, вспышки камер. Пялюсь на эту чертову фотографию, все еще висящую на экране моего телефона. Я думаю о ней, по крайней мере, раз в день. Может быть, это звучит жалко, но есть вещи, с которыми ты просто не можешь ничего поделать. А я не могу забыть ее, даже если память о ней напоминает мне о человеке, которым я когда-то считал себя.

Я не был тем человеком, которым она учила меня быть.

На самом деле не был…

После двухчасового полета, наполненного турбулентностью и орущим ребенком, я наконец вхожу в свой дом.

Нет никаких приветствий. Никаких теплых улыбок, потому что здесь никого нет. Когда я был на гастролях, меня окружали люди и шум. Но не здесь. Здесь я был никем.

Бросаю ключи на столик у входа и роюсь в стопке почты, которую экономка оставила у лампы. Счет. Спам. Спам. Тяжелый конверт из манильской бумаги лежит на дне стопки, и когда я переворачиваю его, мое сердце подпрыгивает к горлу. Х. Блейк. Обратного адреса нет. Только ее имя.

Неприятный жар распространяется по моему телу. Сегодня судьба действительно пытается подстроить мне пакость. Господи, мне нужно выпить пива. Прохожу через фойе и парадную гостиную, которая никогда не использовалась, затем через столовую со столом на четырнадцать человек — опять же никогда не использовалась — и вхожу в кухню. Бросаю письмо на стойку и хватаю пиво из холодильника, затем открываю крышку и делаю глоток, мой взгляд все время прикован к этому проклятому конверту. Почему именно сейчас? Это было все, о чем я мог думать, когда снова беру его в руки. Не знаю, почему, но пробегаюсь пальцами по ее имени. Может быть, потому, что это самое близкое к тому, чтобы прикоснуться к ней за долгое время, и как бы сильно я не хотел притворяться, что мне наплевать на то, что произошло, это беспокоит меня.

Ненавижу то, как все закончилось между нами.

И всегда буду любить.

Мои ладони скользкие от пота, когда я вскрываю конверт. Пролистываю написанные от руки страницы, и в воздухе витает легкий аромат амбры и жасмина. Ну же, Ханна. Ты что, обрызгала страницы своими духами? Амбра и жасмин — «Алиен»… Ханна — единственная из моих знакомых, которая пользуется ими. Я обычно останавливался в торговом центре и распылял образец на одну из этих маленьких палочек и вдыхал аромат, просто чтобы вспомнить. Это такой тонкий способ заставить себя вспомнить ее. Жестокий способ, и он ранил меня до костей, потому что я потерял ее. Моя грудь сжималась с каждым вдохом, словно удав, обвивающий мое сердце. И я не знал, кричать мне или плакать, или просто...

Закрываю глаза и снова вдыхаю ее запах. Желудок скручивается узлом.

Я потерял все это.

Потерял все, что, как я знал, никогда не заслуживал, но почти имел. И я не могу принять это напоминание. Иду к мусорному баку и держу страницы сверху. Ханна осталась в прошлом, и именно там должны остаться эти эмоции и эти воспоминания, как и человек, которым я был с ней. Прежде чем бросить бумаги в урну, улавливаю одну строчку, которая заставляет мое сердце колотиться в груди: «Я была слаба только потому, что любила тебя».

Черт!

И вот так — как пресловутый проклятый взрыв — все устремляется на поверхность. Хотя я и знал, что это будет больно, мне просто нужно знать. Мне хочется верить, что я что-то значу для нее, что все ещё можно спасти. Такая любовь — это то, от чего ты либо умираешь, либо игнорируешь.

И как я сейчас могу это игнорировать? Не могу, поэтому читаю ее письмо:

Ной,

Мы были друзьями. Любовниками. Родственными душами... и очень ужасными людьми вместе.

Интересно, ты уже забыл меня? Забыл обещания, которые мы дали друг другу?

Помнишь ли ты, каким человеком я стала, как влюбилась в тебя, хотя знала, что любовь к кому-то вроде тебя убьет меня? Я знала это, Ной. Но все равно влюбилась. И это письмо не для того, чтобы заставить вспомнить или терзать тебя. Нет, оно для того, чтобы ты увидел, что делаешь с людьми, о которых говорил, что заботишься.

Когда я была с тобой, ты заставлял меня чувствовать себя в безопасности, любимой и замечательной, но, в конце концов, я почувствовала себя глупой и такой уязвимой. Я хочу верить, что ты никогда не хотел причинить мне боль, что ты никогда не хотел заставить меня ненавидеть тебя. Хочу верить, что все, что ты сказал, было правдой, но это тяжело для меня. После всего, что я узнала с тех пор, как мы расстались, даже не попрощавшись, ты должен понять, почему я хочу забыть тебя.

Я всегда буду ненавидеть то, что была так слаба для тебя, но я была слаба только потому, что любила тебя. Несмотря ни на что.

Я всегда буду любить тебя.

Ханна

Чувство вины терзает мою совесть. Присев, кладу письмо на стол лицевой стороной вниз. Потираю подбородок, вспоминая… воспоминание о нашем последнем поцелуе было отстойным. Как ее глаза наполнились слезами, и она смотрела на меня, как будто я был всем, что она когда-либо хотела и ненавидела одновременно.

Я обещал ей, что никогда не причиню ей вреда, но сделал это.

Не попрощались.

Мы так и не попрощались.

3 ХАННА

ЛЕТО 2015

Сегодняшняя ночь в отделении неотложной помощи просто сумасшедшая. Несчастный случай с бензопилой. Ножевое ранение. Две аварии и больше остановок сердца, чем мне хотелось бы сосчитать. Такие наплывы были нормой в Форт-Лодердейле, где у меня была практика — большой город, много пациентов. Население Рокфорда едва перевалило за четыреста человек, так что это было, мягко говоря, неожиданно. Рокфорд, штат Алабама. Я снова в Рокфорде… Никогда не думала, что вернусь домой. По крайней мере, не для того, чтобы жить, но иногда жизнь подбрасывает вам крученый мяч. Признаю, что было некоторое утешение в том, чтобы быть дома. Мне просто хотелось вернуться домой при других обстоятельствах — любых других обстоятельствах.

Заканчиваю выписывать мисс Томпсон и выхожу в коридор как раз в тот момент, когда мимо к операционной проносится каталка с задыхающимся человеком, покрытым кровью. Хотя я его не знаю, мой желудок скручивается узлом, потому что этот человек был чьим-то миром, и я сомневаюсь, что он выживет. Потерять свой мир нелегко.

Я работаю медсестрой всего лишь чуть больше месяца, но я думала, что эмоции от всего этого со временем ослабеют. Но это не так. Ни в малейшей степени.

— Ханна. — Мэг хватает меня за локоть и тащит за угол. Она откидывает платиновые волосы с глаз, но ничего не говорит, а просто пытается протащить меня по коридору.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Двери отделения скорой помощи распахиваются. Санитары вкатывают еще одну каталку в дверной проем, и Мэг сильнее тащит меня за руку, но уже слишком поздно. Я вижу окровавленное лицо Макса. Макс Саммерс, мой бывший, парень, который научил меня, какой красивой может быть ложь, лежит на носилках. Кожа вокруг глаз опухла, и он схватился за бок, постанывая при каждом вдохе. Он меня не замечает, и это, наверное, к лучшему.

— Черт, — фыркает Мэг, оттаскивая меня в сторону коридора. — Я пыталась удержать тебя подальше от этого дерьмового шоу.

Пожав плечами, притворяюсь, что выдергаю воображаемую ниточку на своем халате.

— Все в порядке.

— Ты никогда не забудешь свою первую любовь, каким бы мудаком он ни был.

— Я его не любила. — Как можно любить парня, который пишет тебе, что ты его мир, в то время как буквально сует свой член в другую девушку?

Одна из идеально ухоженных бровей Мэг изгибается дугой. Уголок губ приподнимается.

— Хм.

— Что он натворил на этот раз? Ввязаться в драку? — спрашиваю я, уже полностью осознавая, что это был единственный логичный ответ.

— Конечно, но на этот раз ему надрали задницу. — В ее голосе звучат бодрые нотки, как будто она хотела похлопать по спине того, кто линчевал Макса. — Уверена, что он это заслужил.

— Почти уверена в этом.

Мы проходим по коридору мимо мисс Смит, сидящей в инвалидном кресле у поста медсестер.

— Рада видеть тебя дома, Ханна, — улыбаясь, говорит мисс Смит.

— Хорошо быть дома, — я солгала. Это совсем нехорошо.

— Видишь, не так уж плохо вернуться домой, правда? — Мэг толкнула меня локтем. — Уверена, что ты провела полночи, наверстывая упущенное с кучей людей.

— Я знаю каждого пациента, которого лечила, это должно быть нарушение HIPPA (прим. Health Insurance Portability and Accountability Act — представляет собой федеральный закон, в котором установлены правила обмена личной медицинской информацией и ее защиты от неразрешенного использования) или что-то в этом роде.

— Не-а, а вот пойти и разболтать, что Бритни Суинсон в третий раз за этот год подхватила трипак — это нарушение.

Закрываю лицо руками и стону.

— Фу, Мэг…

— Я шучу, — хохочет она. — А может, и нет… — Она шевелит бровями и сверкает той самой улыбкой Мисс Америки, которая помогла бы ей получить на конкурсе больше баллов, чем я могу сосчитать.

Но позвольте мне просто сказать, что эта улыбка была обманчивой. Мэг МакКинни была кем угодно, только не королевской особой. Мама всегда считала ее грубоватой. Она была той девочкой в старших классах, которая задирала юбку и сгибалась в талии, когда роняла карандаш, чтобы мальчики могли хорошенько рассмотреть ее трусики «Виктории Сикрет». Мэг считала мальчиков развлечением, а я — досадной помехой, вот почему люди никогда не понимали, почему она дружит с дочерью проповедника. Но в людях есть гораздо больше, чем вещи, по которым они расходятся во мнениях.…

Мимо нас проходит один из ординаторов, гордо расправив плечи и высоко подняв голову. Мэг дергает подбородком в его сторону.

— Посмотри на его задницу, Ханна.

Бросаю мимолетный взгляд, прежде чем схватить свой бейдж и направиться к одному из табельных таймеров (прим. считыватель для учёта рабочего времени, основан на отбивании персональной карточки в начале и конце смены) у туалета.

— Не настолько впечатляюще.

— Ты что, издеваешься? Сколько докторов ты видела с такой задницей?

— На самом деле я не слежу за ними.

— Какая жалость. — Мэг все еще смотрит, как мужчина идет по коридору.

— Ладно, моя смена закончилась десять минут назад, так что... — Просовываю удостоверение в щель, наблюдая, как мигает маленький зеленый огонек.

— Ты завтра работаешь? — спрашивает Мэг.

— Да. На этой неделе три двенадцатичасовых.

— Тогда до завтра. — Мэг махает рукой, хватает карту и исчезает в одной из комнат.

Я останавливаюсь перед дверями в приемную, брызгая дезинфицирующим средством для рук в ладонь, в то время как автоматические двери медленно открываются. Мистер Бреннер, мой старый школьный учитель, машет мне с одного из пластиковых стульев в приемной. Махаю в ответ и выскальзываю наружу, в душный ночной воздух. Алабамская жара имеет обыкновение окутывать вас, как шерстяное одеяло. Неуютно и невыносимо душно.

С тех пор как я уехала два года назад, в этом маленьком городке мало что изменилось. К сожалению, единственное, что изменилось — это причина, по которой я оказалась дома.

На крыльце горит свет, когда я сворачиваю на гравийную дорожку и паркуюсь рядом с папиным «Форд Ф150». Заглушив мотор, сижу в темноте, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

Я весь день провела с больными людьми. Я видела, как умирали три человека, но все это означало, что я привыкла к смерти, но не застрахована от неё. Тяжело смотреть, как кто-то страдает, но смотреть, как страдает твоя мать…

Ты не можешь этого избежать, Ханна.

Глубоко вздохнув, распахиваю дверцу машины под отчетливый гул цикад. Сэмпсон, пес моего брата, срывается с крыльца и лает, навострив уши.

— Это всего лишь я, ш-ш-ш! — успокаиваю я его, прежде чем он прыгает, положив передние лапы на мои ноги, и лижет мою руку. — Почему ты на улице?

Пес следует за мной по старым деревянным ступенькам крыльца. Прежде чем открыть сетчатую дверь, я отгоняю мотыльков от фонаря на крыльце. Мама всегда ненавидела, когда эти штуки залетали внутрь. Едва дверь открывается, как Сэмпсон протискивается между моими ногами и косяком и юркает внутрь.

Уже за полночь, поэтому стараюсь не шуметь, когда на цыпочках поднимаюсь по лестнице, но этот фермерский дом был построен в одна тысяча восьмидесятых годах, и половина ступенек скрипит и стонет под моим весом. Дверь в спальню моих родителей все еще приоткрыта. По привычке заглядываю туда, пока иду по коридору. Папа поставил рядом с кроватью старое деревянное кресло-качалку мамы. Одной обветренной рукой он сжимает мамину ладонь, а другой вытирает слезы. Его голова опущена, я уверена, что он молился о чуде, но, к сожалению, я знаю, что означали результаты тестов, которые маме сделали неделю назад. И это было нехорошо. Пройдя мимо двери в комнату брата, я проскальзываю в свою.

Когда включаю свет, ярко-розовые стены почти ослепляют меня. Когда мне было пятнадцать лет, я думала, что это самый потрясающий цвет, но не в двадцать лет. Папа предложил переделать мою комнату, когда я вернулась, чтобы помочь, но я не видела в этом смысла. У него были дела поважнее, чем изменить этот ужасный цвет.

Бросаю сумочку на пол и плюхаюсь на кровать, все еще в халате, глядя на крошечное свечение в темных звездах, прилипших к потолку.

Маме был всего пятьдесят один год. Бо всего шестнадцать. Я давлюсь рыданием, прежде чем сдаюсь и выпускаю его.

Понятия не имею, как справиться с ее потерей.

4 НОЙ

Краска на стене из шлакоблоков за стойкой облупилась. Можно было подумать, что полицейские Рокфорда могли бы немного лучше заботиться о своей тюрьме.

Услышав жужжание открывающейся автоматической двери, оглядываюсь через плечо. Офицер ввел в тюрьму женщину, одетую только в тонкую белую футболку. Без лифчика. Возможно, без нижнего белья... Господи, я готов убраться отсюда к чертовой матери.

Тощий полицейский за стойкой выхватывает из принтера листок бумаги.

— Дата суда назначена на девятое августа, — говорит он, записывая что-то внизу страницы, прежде чем подвинуть ее через прилавок. — Здесь сказано, что ты обвиняешься в домашнем насилии первого класса. — Он постукивает ручкой по строчке. — Распишись здесь.

Беру ручку и подписываюсь в документе. Офицер отрывает верхний лист и протягивает мне желтую копию.

— Свободен, — говорит он.

Раздается еще один звонок, и металлическая дверь рядом с его столом открывается с громким щелчком. Именно то, что мне было нужно, обвинение в домашнем насилии. Это обвинение — полный бред. Макс Саммерс заслужил каждый синяк, каждое сломанное ребро, которое получил от меня. В наши дни нет никакого уважения к самосуду.

Как только выхожу в вестибюль полицейского участка, кто-то хлопает в ладоши. Оглянувшись, замечаю моего тупоголового друга Тревора, прислонившегося к дальней стене возле торгового автомата, ухмыляющегося, как идиот, и все еще хлопающего в ладоши. Его светлые волосы выглядят так, словно не видели расчески уже несколько дней, и, судя по кругам под глазами, предполагаю, что он пил после того, как меня арестовали. Несколько клерков в комнате уставились на него. Я только качаю головой и стукаю его по плечу, когда прохожу мимо.

— Пошли, — говорю ему, направляясь к выходу.

— Всегда пожалуйста, придурок, — говорит Трев, когда мы вышли на улицу.

— Спасибо.

Густая летняя жара липнет к моей коже, как целлофан, и я щурюсь от раннего утреннего солнца.

— Как это было? — спрашивает он.

— Ты серьезно?

— Ага, — смеется он. — Вообще-то меня никогда не арестовывали. Теперь ты крутой, и все, что тебе нужно, это дерьмовая тюремная татуировка.

Тревор снимает сигнализацию со своего «БМВ», задние фары мигают, замки щелкают. Хотел бы я сказать, что он шутит, но нет.

— Ты уже должен был побывать в тюрьме, по меньшей мере, раза четыре, — напоминаю я ему.

Большинство людей назвали бы Тревора говнюком, и думаю, именно поэтому мы с ним дружили. Его отец окружной прокурор округа Монтгомери, поэтому он никогда не сидел в тюрьме. Парень все еще жил с родителями. У него не было цели в жизни — не то чтобы у меня была, но у меня и менее престижное происхождение. Никто не ожидал, что я сделаю что-то стоящее в своей жизни. Тревор же был действительно умен, получил стипендию в каком-то колледже в Теннесси, но попусту спустил в унитаз свой талант. Сказал, что не хочет связываться с колледжем.

— Нет, теперь я просто могу сказать, что мой друг — бывший заключенный, — ухмыляется Трев. — Это даст мне всю необходимую уличную репутацию.

— Ага, потому что тебе просто жизненно необходим самый лучший рейтинг среди уличной шпаны на улицах Силакоги?

Забираюсь в его машину и провожу рукой по лицу. Я чертовски устал, у меня похмелье, и моя челюсть все еще распухла от того, что Макс все-таки нанес несколько хороших ударов.

Тревор открывает консоль, достает мой телефон и ключи от грузовика и бросает их мне.

— О, они конфисковали твой грузовик.

— Вот черт! — Смотрю на часы. Уже половина девятого. Господи, бабушка прибьет меня, если опоздает в церковь из-за меня. — Могу я одолжить твой грузовик? — спрашиваю я, включая телефон.

— Конечно. — Когда Тревор заводит двигатель, гул вибрирует по сиденью.

Мы выезжаем с парковки, пока мой телефон загружается и слышится сигнал полученных сообщений. Открываю сообщения от моего босса:

Где ты?

Опять опаздываешь?

Позвони мне. Сейчас же!

Можешь не появляться завтра. Ты уволен.

Признаюсь, я, возможно, и опаздывал раз или два на покраску, но я всегда делал хорошую работу и заканчивал ее по крайней мере на полдня раньше, чем было указано, так что это все кажется хренью. Дикки уже несколько месяцев искал повод для увольнения, потому что его бывшая подружка запала на меня. Но она сказала, что они расстались. Длинноногая блондинка. Силиконовые сиськи. Большие. Парень от этого не откажется, особенно после половины ящика пива.

— Отлично, — бормочу я, откидывая голову на подголовник.

— Что?

— Дикки меня уволил.

— Конечно, уволил. Дикки — придурок. — Тревор хихикает, но я не нахожу в этом ничего смешного.

По крайней мере, не в это утро.

Голубое небо. Яркое солнце. Может быть, сейчас только девять утра, но от асфальта уже веет жаром. Включаю кондиционер на полную мощность, когда сворачиваю к почтовому ящику с деревянным крестом. На подъездной дорожке к дому бабушкины любимые цыплята клюют что-то в гравии. Я сигналю, и они разбегаются, хлопая крыльями и разбрасывая повсюду перья. Ненавижу этих чертовых цыплят.

Когда подъезжаю к дому, бабушка ждет меня на крыльце с веером и Библией, хмуро глядя на меня.

Ух, она точно убьет меня.

Ставлю грузовик на стоянку и, не выключая двигателя, выскакиваю из машины.

— Ты опоздал, — обвиняет она, хмуро глядя на меня и пряча веер в сумочку.

Знаю, что она заметила синяки на моем лице.

— Знаю, прости. — Поднимаюсь на крыльцо и беру ее за локоть, чтобы помочь спуститься.

Бабушка сужает глаза.

— Где твой грузовик?

— Это долгая история.

— Ясно. Я не люблю опаздывать в церковь, Ной. Я воспитывала тебя лучше, чем это.

Она воспитала меня лучше, чем это, и лучше, чем провести ночь в окружной тюрьме…

— Мне пришлось одолжить грузовик Тревора. — Я чертовски уверен, что не скажу ей истинную причину своего опоздания. Может быть, она и была старой и хрупкой на вид, но когда хотела, то была злой. Единственное, чего я не хотел, так это подвести ее.

Она отмахнулась от меня, когда я попытался помочь ей забраться в грузовик, сказав, что справится сама.

Когда мы доезжаем до конца подъездной дорожки, я включаю поворотник, чтобы повернуть налево.

— Поверни направо, — говорит она.

— Твоя церковь налево, ба.

— Я знаю. Я сказала, поверни направо, парень. — Она бросает на меня суровый взгляд. — Поверни направо!

Пожав плечами, делаю, как было сказано, и она откидывается на спинку сиденья, сжимая сумочку и Библию.

— Я же говорила тебе, что не люблю опаздывать в церковь... — ворчит она, переключая радио на какую-то евангельскую станцию.

Останавливаюсь на развилке напротив кукурузного поля Роберта Мерди, с работающим на холостом ходу двигателем. Бабушка указывает в окно.

— И еще раз направо.

— Куда мы едем?

— В Рокфорд.

— За каким..?

Бабушка дает мне подзатыльник.

— Парень, не смей ругаться при мне в Божий день, — фыркает она. — Когда въедешь в город, на светофоре поверни направо и дальше, пока не увидишь каменную церковь. Их служба начинается в десять. Я же сказала, что не могу опаздывать. — Она приподнимает одну из своих нарисованных бровей.

Спорить было бесполезно, когда она поднимала бровь. Пустая трата времени.

Всю дорогу до города пребываю в глубокой задумчивости. Я потерял работу, а этот дерьмовый городишко давал мало возможностей. Да ещё это обвинение в нападении, несомненно, будет малоприятным пятном на моем и без того не очень впечатляющем резюме.

Тормоза грузовика скрипят, когда я притормаживаю на единственном в городе светофоре и поворачиваю еще раз направо.

Бабушка ерзает рядом со мной, от неё так и исходит напряжение.

— Так ты хочешь исповедаться в своих грехах мне или Иисусу?

В поле зрения появляется крошечная каменная церковь, и я прочищаю горло, прежде чем въехать на гравийную парковку.

— В каких грехах?

— Это ты мне скажи. Попасть в тюрьму… — Я резко перевожу на неё взгляд, и она хмурится. — Совсем как твой папаша. Ну-ну... — Она качает головой.

Короткий всплеск адреналина пронзает меня прямо перед чувством вины. Чувство вины за то, что я подвел ее, что она сравнила меня с моим никчемным отцом.

— Ба, я…

— Сегодня утром мне позвонил Дикки. Извинился передо мной, что ему придется тебя уволить.

— Ба, все нормально. — Заглушаю мотор. — Я найду другую работу.

— Хммм. — Она немного напрягается, прежде чем открыть дверь. — Я становлюсь слишком стара для этого бардака. Говорю тебе, с твоими родителями и тобой, я удивлена, что Господь еще не счел нужным прибрать меня к себе. — Она протягивает руку и теребит воротник моей рубашки. — Но я люблю тебя, независимо от того, хулиган ты или нет.

Прежде чем я успеваю выйти из машины, она уже находится на полпути через небольшую парковку. Мужчина в клетчатой рубашке и комбинезоне придержал для нее дверь, и она поспешила войти. Благодарю его, когда вхожу внутрь и обнаруживаю, что она уже заняла место на одной из задних скамей. Пытаюсь отгородиться от жуткой органной музыки, слишком громкой для такой маленькой часовни. По крайней мере, в бабушкиной церкви просто играли на пианино.

Церковь… Я приезжал каждое воскресенье, но только потому, что бабушка отказывалась садиться за руль и настаивала, чтобы я остался. Думаю, она думала, что слова, в конце концов, дойдут до меня. Это было маловероятно, но, эй, это заставляло меня молиться раз в неделю. Каждый раз, проходя через двери, я молился, чтобы церковь не загорелась.

Небольшая паства рассаживается по своим местам. Люди здоровались и болтали друг с другом. Откидываюсь на спинку скамьи и закатываю глаза. Мимо проходит группа девушек, не сводя с меня глаз. Видите ли, в этом и была особенность маленьких городов. Все замечали, когда в их компании появлялся кто-то новый. Улыбаюсь им. Трое из девушек краснеют и хихикают, а четвертая окидывает меня оценивающим взглядом. О, она, должно быть, из элиты Рокфорда. Сумка «Гуччи» висящая у нее на плече, сшитое на заказ платье и ухоженные ногти так и кричат «маленькая богатая девочка». С привычной легкостью она задирает нос и закатывает глаза, и я подмигиваю ей, просто чтобы быть мудаком. Ее щеки вспыхивают, прежде чем она поворачивается, направляясь к своей скамье. Девушка «Гуччи» смотрела на меня так, словно я был ниже нее, но ирония заключалась в том, что я определенно мог бы иметь ее под собой, если бы захотел, и получал бы огромное удовлетворение от этого.

Органист заканчивает последний припев «Удивительной Благодати». Как только она складывает ноты, задняя дверь церкви ударяется о стену. Я разворачиваюсь на своем месте. Раннее утреннее солнце вливается в дверной проем, словно кусочек рая, пытающегося проникнуть внутрь, и как раз в тот момент, когда я собираюсь отвернуться, в последнюю минуту внутрь входит девушка. Скольжу взглядом по ее изгибам. И уже через три секунды понимаю, что она слишком хороша для меня. Во-первых, она в церкви, а во-вторых, её черное платье спадает ниже колен. С темными волосами и светлой кожей, у нее классическая красота Одри Хепберн. Она невероятно красивая.

Вот с такой девушкой я бы занимался любовью, шепча обещания, которые бы сдержал. Хотя...

Она оглядывает крошечную, битком набитую часовню, закусив губу. Тяжело вздыхает, прежде чем хватает плетеную корзину для пожертвований со стула у двери и садится. Я думал, на них сидят только священнослужители. Может, она бунтарка... Я подумываю встать и уступить ей свое место на скамье, но проповедник подходит к кафедре и откашливается.

— Доброе утро. Приветствую вас в первой баптистской церкви Рокфорда.

Прихожане дружно бормочут «доброе утро», а бабушка шлепает меня Библией.

— Повернись лицом вперед, парень.

С этими словами я разворачиваюсь и сутулюсь на сиденье.

В середине проповеди о том человеке, которого Иисус воскресил из мертвых, я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на эту хорошенькую девушку. Она проводит пальцем под глазами, делая то, что делают девушки, когда плачут и не хотят, чтобы их тушь потекла. И хотя я не знаю ее, меня беспокоит то, что она расстроена.

Должно быть, девушка чувствует, что я смотрю на нее, потому что смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются на секунду, прежде чем она опускает подбородок, все еще вытирая глаза.

Отвернувшись, хватаю конверт для пожертвований с задней скамьи вместе с ручкой и нацарапываю текст, вдохновленный этой симпатичной девушкой в черном платье. Бабушка подталкивает меня локтем, и я сую конверт в карман.

Проповедь все продолжается и продолжается. Жертвенность. Грех. Духовное исцеление. Я уже почти засыпаю, когда бабушка снова толкает меня локтем. Клянусь, когда я рос, у меня был постоянный синяк от ее тычков.

— Давайте помолимся... — говорит проповедник с кафедры.

И я в восторге, потому что это означает, что все почти закончилось. В конце концов, мне нужно было кое-что сделать: забрать свою машину, найти работу… Склоняю голову, но не закрываю глаза, вместо этого уставившись на потрепанные шнурки своих кроссовок.

Ребенок передо мной хнычет. Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда он стоит на скамье, переползая через свою маму. Он смотрит на меня, и я скашиваю глаза и высовываю язык, как дохлая лягушка. Ребенок хихикает и усаживается на колени матери.

— Аминь.

Все встают, поворачиваются к соседям и пожимают им руки. Подумываю о том, чтобы представиться этой хорошенькой девушке. Бабушка всегда говорила, что никогда не знаешь, какое бремя кто-то несет, а её явно что-то тревожит.

— О, — говорит проповедник. — Если кто-то из вас, молодые люди, хочет немного подработать летом, мне нужна помощь по хозяйству. Я становлюсь слишком стар, чтобы ухаживать за двадцатью акрами земли. Оплата хорошая.

Я уже собираюсь уходить, но бабушка хватает меня за локоть, как делала всегда, когда собиралась наказать меня. Хотя мне уже двадцать один год, от этого захвата меня охватывает паника.

— Пути Господни неисповедимы.

Бабушка ведет прямо к алтарю, остановившись перед проповедником. Он протягивает руку.

— Джон Блейк, — представляется он, улыбаясь. — Кажется, я вас здесь раньше не видел.

— Дорис Мэй Грейсон. — Она пожимает ему руку. — Член первой баптистской церкви Силакога, но сегодня опаздывала на проповедь из-за внука, а я никогда не опаздываю в дом Господень.

Джон кивает, как будто это имело смысл.

— Но, думаю, что это было божественное вмешательство, потому что ему нужна работа.

Просто замечательно. Мне двадцать один год, а бабушка все еще подтирает мне задницу. Бросаю взгляд в заднюю часть церкви и вижу, как симпатичная девушка выходит через двери. Черт.

— Этот мальчик? — Бабушка щипает мою руку, и я разворачиваюсь к проповеднику, оттолкнув ее руку от своей. — Только что потерял работу, потому что попал в тюрьму.

— Бабушка… — выдыхаю я сквозь стиснутые зубы, заставляя себя улыбнуться.

— Не тюрьму, а просто в изолятор. Ввязался в какую-то драку. — Она хватает меня за подбородок и поворачивает лицом в сторону. — Как вы можете видеть по состоянию его лица. Конечно, я воспитывала его лучше, но иногда... — Она тяжело вздыхает.

Мне хотелось поспорить. Мне не нужно было, чтобы она просила подачку, но как можно спорить с бабушкой в церкви? Может, я и мудак, но рядом с ней не мог им быть.

— Ты знаешь, где находится мемориальное кладбище? — спрашивает меня Джон.

— Да, сэр.

— Проедешь еще милю, мой дом слева. Каунти-Роуд, двенадцать. Приезжай в пятницу, и посмотрим, сможем ли найти тебе какую-нибудь работу.

— Спасибо, — благодарю я, хотя меня нисколько не привлекает перспектива ухода за двадцатью акрами земли.

Надо было просто позвонить бабушке и сказать, что я за решеткой, тогда я смог бы спокойно спать весь день.

5 ХАННА

Папа машет мне из своей мастерской, когда я выхожу из машины.

— Привет, милая!

Сэмпсон бегает кругами вокруг меня, лая и виляя хвостом так резво, что чуть не сбивает меня с ног.

— Привет!

— Хорошо поработала?

— Нормально. — Я вздыхаю и направляюсь к крыльцу, Сэмпсон следует за мной по пятам. — Пойду приготовлю ужин.

Отец кивает, прежде чем вернуться к тому проекту, над которым работал.

Как только берусь за дверную ручку, слышу, как по гравию катятся шины. Оглядываюсь на незнакомый черный пикап, катящийся по подъездной дорожке, прежде чем припарковаться сбоку от папиной мастерской. Кто бы это ни был, это, вероятно, очередная «заблудшая душа», которой папа надеется помочь. Сколько я себя помню, он всегда брал к себе тех, кому повезло меньше, и платил им за случайные подработки на ферме. Он поклялся, что его цель в жизни — дать этим людям второй шанс, которого больше никто не дает.

Сэмпсон скребется лапой в сетчатую дверь, отвлекая мое внимание от грузовика.

— Ладно, ладно. Не будь таким нетерпеливым, — говорю я, открывая скрипучую сетчатую дверь.

Пес влетает внутрь, скрываясь за углом. Комната заполнена дымом, и я морщу нос от запаха подгоревшей пиццы.

— Что за... Бо! — кричу я вверх по лестнице, хотя знаю, что у него, скорее всего, в ушах наушники, и он меня не услышит.

Отмахиваясь от дыма, направляюсь на кухню, хватаю прихватку и открываю духовку. Клубы дыма вырываются наружу, и там, внутри печи, лежит тлеющая, обугленная пицца.

— Боже милостивый, — вздыхаю я, прежде чем вытащить её. Быстро ставлю на столешницу и открываю окно над раковиной, размахиваю руками, пытаясь избавиться от дыма.

До того, как началась химиотерапия, в доме всем занималась мама. Видит бог, если бы Бо и папа были предоставлены сами себе, они бы сожгли дом.

Открыв все окна и выпустив большую часть дыма, поднимаюсь наверх, чтобы переодеться, и останавливаюсь у комнаты Бо.

— Бо! — Стучу по плакату Линкольн-Парка, прикрепленному к его двери.

Ничего.

Снова стучу.

— Бо!

Дверь приоткрывается, и он прислоняется лбом к косяку.

— А? — Его веки припухли и едва приоткрыты.

— Ты что, спал?

— Ага…

Я закатываю глаза.

— Значит, ты поставил пиццу в духовку и заснул?

— Ох…. — Бо хмурится, убирая с лица темные волосы. — Прости.

— Вы с папой точно спалите дом дотла. — Я жестом указываю ему на холл. — Спустись вниз и брось немного спагетти в кастрюлю, а я пойду проведаю маму.

Откинув голову назад, он стонет, но выходит в коридор. Его темные, густые волосы непослушные, как у Дэйва Грола, и свисают на глаза. Я легонько дергаю спутанные волосы, покрывающие его шею.

— Тебе нужно подстричь эту швабру.

— Мне так нравится.

— Бо, ты выглядишь бездомным.

— Нет, если бы я был бездомным, у меня была бы борода.

Он неохотно спускается по лестнице, а я направляюсь в мамину комнату. Боль сжимает мою грудь. Бо всего шестнадцать, и хотя он считает себя взрослым, это не так. Даже я не достаточно взрослая. Как бы тяжело мне ни было от ситуации с мамой, я знаю, что Бо еще тяжелее.

Когда толкаю дверь в мамину спальню, она сидит в кровати и читает.

Это хорошо. Мама сидит и читает, и не имеет значения, что говорят эти тесты, потому что она выглядит лучше и...

Надежда. Теперь я понимаю, почему так много семей моих пациентов все ещё надеются, хотя знают, что надежды нет: это единственный способ как-то справиться с этим.

— Привет, малышка, — говорит она с улыбкой, вставляя закладку между страницами и кладя книгу на тумбочку. — Как дела на работе?

— Хорошо. — Подхожу к кровати и сажусь.

Теперь, когда я ближе, замечаю, что мама не выглядит лучше и здоровее. Она выглядит хрупкой и усталой. Эту надежду быстро поглотил панический вопрос: «Сколько осталось?». Отгоняю эту мысль и улыбаюсь ей, притворяясь, что все в порядке.

— Это хорошо. Уверена, что доктор Мюррей рад видеть тебя там.

— Он сказал, что я почти такая же хорошая медсестра, как и ты.

Легкая улыбка касается ее губ, и я сглатываю, когда тяжелая вина ложится на мои плечи. Мне хочется плакать и кричать. Хочется делать что угодно, но только не притворяться, что все в порядке, что все нормально.

— Ты голодна? — спрашиваю я, загоняя свои тревоги поглубже. — Я собираюсь сварить спагетти… Бо поставил пиццу в духовку и сжег ее.

Мама смеется.

— Ну, на этот раз он хотя бы вытащил её из коробки?

— Да уж. — Короткий смешок срывается с моих губ. — Хочешь поужинать?

Вижу по ее глазам, что она не хочет двигаться, поэтому слегка сжимаю ее руку.

— Давай я принесу ужин сюда?

Мама гладит меня по щеке.

— Ты всегда была такой милой, Ханна. Заботливой…

— Училась у лучших.

Она усмехается и откидывается на подушку, а я тихонько проскальзываю в коридор и спускаюсь на кухню, где на плите в кастрюле кипит вода. Она шипит и бурлит, брызгая в разные стороны.

— Серьезно? — ворчу я, отодвигая кастрюлю в сторону и убавляя огонь.

Через несколько секунд сетчатая дверь на заднее крыльцо захлопывается, и в кухню вваливаются папа и Бо. Бо смотрит на кастрюлю и одаривает меня широкой улыбкой.

— Прости.

— Ты точно сожжешь дом!

— Господи, ты — королева драмы!

Папа сжимает плечи Бо и обходит его.

— Будь повежливее со своей сестрой.

Прищурившись, смотрю на Бо, раздувая ноздри. Боже, я чувствую себя так, будто мне снова восемнадцать, и кто-то вот-вот получит домашний арест. Папа берет из кладовки банку с соусом и отдает мне.

— Кто был в том грузовике? — спрашиваю я.

— Парень, который поможет нам этим летом…

— Слава богу, — бормочет Бо. — Хоть мне не придется пахать как мул.

Папа поднимает седеющую бровь.

Бо сгибает руку и целует свой юношеский бицепс.

— Я знаю, что выгляжу так, будто создан для физического труда, пап, но это все напоказ.

— Когда ты уже поумнеешь?

Бо пожимает плечами, а папа качает головой.

— Ну, не знаю, как долго он здесь пробудет. Парень примерно твоего возраста, Ханна. У него неприятности, и он потерял свою последнюю работу. Кажется, он достаточно хороший парень.

Как и каждый парень, которого папа брал себе в помощь.

Некоторые из них изменили свой образ жизни.

Большинство — нет.

6 ХАННА

Мэг стоит в конце кухонного островка, постукивая персиковыми ногтями по столешнице.

— Ну, давай же, Ханна-банана, — скулит она.

Перестаю вытирать столешницу и бросаю на нее убийственный взгляд. Она знает, что я терпеть не могу, когда меня так называют.

— Послушай, я, — она тычет себя пальцем в грудь, — могу называть тебя так.

— Угу.

— Как человек, который ударил Билли Кокера в лицо за то, что он дергал тебя за косички, распевая «Ханна-банана, нога деревяна, сзади барабан, играет таракан», я унаследовала права на это прозвище.

— Клянусь, у тебя зрелость двенадцатилетнего ребенка.

— Так жизнь веселее. — Мэг, ухмыльнувшись, выхватывает у меня тряпку и швыряет её в раковину. — Ну, пойдем. Тебе будет полезно выбраться отсюда.

— Я в порядке.

— Я твоя лучшая подруга со второго класса, я знаю, когда ты в порядке, а когда притворяешься, что ты в порядке.

Вздыхаю. Она права, но будь я проклята, если скажу ей об этом.

— Ты же знаешь, я ненавижу ходить по барам.

— «Типси» — это не бар, это... место для встреч.

Снова хватаю тряпку и принимаюсь вытирать запеченный сыр с плиты.

— Настоящая забегаловка.

— Как угодно. Тебе нужно что-то нормальное. Вне этого дома и вне работы.

— Ладно, — фыркаю я. — Мы можем сходить в художественный класс.

— Это Рокфорд, штат Алабама. Здесь нет занятий искусством. Плюс, ты не умеешь рисовать.

Она права. Снова. Я продолжаю очищать сыр, ковыряя его ногтем. Мэг накрывает мою руку своей.

— Ханна, — ее голос мягкий, успокаивающий. — Пребывание здесь ничего не изменит.

— Я знаю это, Мэг! — Мне хочется плакать, но вместо этого делаю глубокий вдох и иду к раковине.

Как, черт возьми, я могу пойти в бар, когда у моей матери рак? Я чувствовала себя плохо всякий раз, когда смеялась на работе, всякий раз, когда позволяла себе на мгновение забыть, что она больна. Ее мир рушился — так почему бы и моему не рухнуть?

— Продолжая жить своей жизнью, ты не становишься плохим человеком, Ханна.

Я судорожно сглатываю.

— Ты должна заботиться о себе, чтобы заботиться о них.

Взгляд опускается в пол.

— Это всего лишь выступление группы. Всего в часе езды от этого дома, чтобы подышать свежим воздухом.

— Ты должна пойти, — раздался голос моего отца от двери, ведущей в холл. Когда я оборачиваюсь, он смотрит на меня, плотно сжав губы. — Иди и сделай что-нибудь для себя, малышка.

Киваю, хотя на самом деле не хочу идти. Наверное, я просто хочу казаться сильной, хотя и разваливаюсь на части.

Вывеска «Типси» мигает неоновыми огнями. Рядом с названием бара мелькает контур желтой пивной кружки, наклоняющейся вперед и назад. Этот бар существовал с тех пор, как закончился сухой закон, и эта вывеска гордо сияет с одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, как маяк в ночи, призывая всех местных жителей. Половина крошечного кирпичного здания выкрашена в белый цвет много лет назад, но остальная часть осталась красной. Мэг была права, это не бар. Он был на сто десять процентов воплощением хонки-тонка (прим. honky tonk — разновидность бара с музыкальными развлечениями, распространённая в южных и юго-западных американских штатах).

Отмахиваюсь от комара, когда мы идем через гравийную площадку к заднему входу. У двери стоит небольшая очередь людей, ожидающих, когда можно будет войти внутрь.

Мэг роется в сумочке, достает тюбик губной помады и наносит свежий слой розового блеска.

— Спасибо, что согласилась пойти, — говорит она, улыбаясь и хлопая длинными ресницами.

— Ага.

Вышибала у двери флиртует с группой хихикающих девушек. Они выглядят достаточно молодыми, чтобы все еще быть в старшей школе, но парень пропускает их, не проверяя удостоверения личности. Когда вышибала поворачивается к нам, Мэг стонет.

— Боже, только не он.

Брайан Джонс, один из ее бывших парней... или бывших сексуальных партнеров — не уверена, как его можно классифицировать.

Мэг пытается проскользнуть мимо парня, но он преграждает ей путь, скрестив руки на груди.

— Так, так, так. — Его тонкие губы растянулись в самодовольной улыбке. — И кто это у нас здесь? Мэг и Ханна. Совсем как в старые добрые времена.

— Заткнись, Брайан, — цедит сквозь зубы Мэг, пытаясь обойти его, но парень не двигается с места.

Брайан сужает глаза.

— Мне нужно посмотреть документы.

— Неужели? — Мэг срывает с плеча сумочку, вытаскивает права и протягивает ему.

Я достаю свои из бумажника, пока Брайан осматривает ее документ.

— Десять баксов, — говорит он с явной улыбкой в голосе, берет ее руку и рисует на ней массивный черный крест (прим. большим крестом в семидесятых помечали несовершеннолетних охранники американских ночных клубов, чтобы бармены видели, кому не следует продавать спиртное).

— С каких это пор в «Типси» устанавливают планку?

Брайан явно пытается вывести её из себя, что, по правде говоря, нетрудно сделать. Мэг уже постукивает носком своих туфель на шпильке по гравию. И я уверена, что если бы я могла видеть ее лицо, то ее ноздри раздулись, как у быка.

— Привет, Брайан, — здороваюсь я, протягивая ему права.

— Ханна. — Он подмигивает, прежде чем вскользь взглянуть на мое удостоверение. Затем возвращает его мне, ставит на моей руке микроскопический крестик и жестом приглашает нас войти.

— Такой мудак, — ворчит Мэг, когда мы переступили порог и ступили на неровный линолеум. — Ненавижу, что он видел меня голой.

Она спала со многими парнями, и, как я уже сказала, выглядела, как королева красоты, так что недостатка в парнях не было. Люди привыкли думать, что я тусовалась с ней в попытке привести ее к Иисусу. Но они ошибались. Я тусовалась с ней, потому что она мне нравится.

— Честно говоря, Мэг, кто не видел тебя голой?

— Ну, лучше бы он этого не делал.

Внутри бар уже набит битком. Тонкая дымка от сигарет клубится в воздухе, и аромат несвежего пива и запах потных тел почти сшибает меня с ног.

— О боже... — Я закашливаюсь.

— Ты забыла, какое это потрясающее место, да? — хихикает Мэг.

— О да, такое чудное место.

Из динамиков в углу комнаты раздается треск и скрежет. Громкий писк, последовавший за этим, пронзает мои барабанные перепонки, и я быстро закрываю уши. Когда шум стихает, его сменяет гортанный смех.

— Извините за это, — раздается из динамиков протяжный мужской голос с южным произношением, сопровождаемый ленивым ритмом гитары.

Мы проталкиваемся через крошечную комнату к бару. Бенджи Мартин стоит за стойкой бара, разливая напитки, с сигаретой во рту. Он был звездным защитником в Рокфордской средней школе, у него была стипендия в Алабаме, но весной перед выпуском с ним произошел несчастный случай на охоте. Бенджи не самый умный парень, благослови его Господь, уперся дробовиком в ботинок и случайно нажал на курок. Ему начисто оторвало палец на ноге, потом началась гангрена, и потеря ступни не сулила ничего хорошего для его футбольной карьеры.

— Эй, Бенджи! — кричит ему Мэг.

— Мэг, у тебя на руке большой крест.

Подруга дергает плечом.

— Как будто Бенджи это волнует.

Бармен подходит к нам, слегка прихрамывая, и прислоняется к стойке.

— МакКинни, ты станешь алкоголиком еще до того, как тебе разрешат пить.

— Пффф, умоляю. Дай мне Фаербол (прим. Fireball — это канадский ликёр с добавкой перца и корицы, очень любимый североамериканской молодежью и поклонниками острого алкоголя) и… — Она смотрит меня. — Что будешь пить?

— Колу.

— Ладно. — Мэг закатывает глаза и снова поворачивается к бармену. — Фаербол и кока-колу.

Пока ждем напитки, парень рядом со мной присвистывает, пытаясь привлечь мое внимание. Я игнорирую его, и, назвав меня сукой, он уходит, чтобы приударить за другой девушкой. Какую бы фразу он ей ни бросил, она, должно быть, сработала, потому что девушка улыбнулась, игриво накручивая кончик волос на палец. Думаю, некоторые девушки ведутся на дешевый флирт, и большинство парней ведутся на таких девушек…

— Мммм. — Тихий голос льется через динамик, прекрасно смешиваясь с угрюмыми нотами гитары. — Ты не можешь винить в этом ту женщину, — поет он, и по моей руке бегут мурашки. Я интуитивно закрываю глаза, реагируя на муку, пронизывающую голос этого парня, и впитываю ее. — Прошу, не вини в этом свою ложь…

— Черт, — говорит Мэг рядом со мной. Когда я открываю глаза, она протягивает мне стакан. — А этот парень умеет петь.

— Да уж. — Беру предложенный стакан, пока Мэг протягивает бармену свою карту. — Звучит потрясающе.

— Его голос звучит, как секс, — не то чтобы ты понимаешь, о чем я говорю, — Мэг смеется, но я не смеюсь в ответ. — Да ладно тебе, Ханна. — Она легонько толкает меня. — Я просто прикалываюсь над тем, что ты хранишь себя, или что ты там делаешь со своей бедной вагиной.

Моей бедной вагиной? Какой-то случайный парень рядом с ней хихикает, покачиваясь на стуле. Я пристально смотрю на подругу.

— Просто я разборчивая.

Она фыркает и смеется.

— Ну, можно и так сказать.

Мэг, хоть убей, не может понять, почему я ни с кем не сплю.

— Все в порядке, ведь твой отец-проповедник. — Она кивает в сторону двери, которая ведет в комнату, где играет группа.

Я только качаю головой. Я храню себя не из-за морального конфликта. Я чуть было не переспала с Максом Саммерсом, когда мне было шестнадцать, и он сказал, что любит меня. Я имею в виду, что это то, что вы делаете, верно? Отдаете свою девственность тому, кого любишь, тому, кто для тебя что-то значит? Ну, он мог что-то значить для меня, но я абсолютно ничего не значила для него. Пока мы встречались, он трахал каждую девушку, до которой мог дотянуться, и пытался использовать мою нерешительность, чтобы переспать с ним в качестве оправдания. Но я никогда не была настолько глупа, даже в шестнадцать лет. Вот тогда-то я и решила, что мальчики того не стоят. Я продолжила учиться, играла на пианино и в софтбол, а потом, в какой-то момент, это стало моим принципом. Это, и то, что я боюсь разочарования, душевной боли, которая, я уверена, последует, когда все неизбежно закончится.

— Давай посмотрим, такое ли у него красивое лицо, как голос, — говорит Мэг и, схватив меня за руку, тащит в комнату.

Сцена представляет собой не более чем небольшую платформу, построенную из старых ящиков из-под содовой, так что если вы не были в передней части комнаты, вы не могли видеть ничего, кроме макушки человека. Мы протискиваемся сквозь толпу. Жар от плотно утрамбованных тел вызывает у меня клаустрофобию. Мужчина передо мной пьяно покачивается, и я кладу ладони ему на спину, чтобы он не упал на меня сверху. Его друг поднимает кружку с пивом в воздух.

— Ю-ххху, — выкрикивает он невнятно. — Спой «Милый дом, Алабама»!

Я закатываю глаза. Все знали, что они приберегли эту песню напоследок. Когда мы обходим мужчин, Мэг бросает один взгляд на сцену и со стоном закрывает глаза.

— О, черт возьми, нет!

Мой взгляд останавливается на сцене — точнее, на парне в обтягивающем черной футболке и армейских ботинках. Ловлю себя на том, что слегка прикусываю губу. В этом парне что-то есть. Может быть, дело в рваных джинсах, рукаве с разноцветными татуировками, покрывавшими его руку. Может быть, это уверенность, которая, кажется, исходит от него волнами. Как бы то ни было, оно делает его достаточно крутым, чтобы захотеть это красивое лицо, и достаточно милым, чтобы вы поверили всей его лжи.

Парень смеется в микрофон, отчего на щеках появляются ямочки, и проводит рукой по своим густым, темным волосам.

— О, вы все еще недостаточно пьяны для этой песни.

— Вау, — бормочу я.

— Ни за что, — выдыхает Мэг. — Черт возьми, нет.

— Почему? — спрашиваю я все еще глядя на парня. Даже отсюда я не могла не заметить, какие у него голубые глаза.

— Это Ной Грейсон, и он сплошные неприятности. Огромные неприятности. — Она толкает меня локтем. — Я вижу, как ты смотришь на него, и позволь мне сказать тебе, Ханна, что это не тот парень, с которым ты захочешь познакомиться. Поверь мне.

Рокфорд — маленький городок, где все друг друга знают, но я не знаю, кто он такой, поэтому мне хочется узнать, откуда Мэг его знает.

Поворачиваюсь к ней с обвиняющим взглядом.

— Откуда ты его знаешь?

— Я познакомилась с ним около месяца назад, как раз перед тем, как ты вернулась. В момент слабости я позвонила Тревору и...

Я выгибаю бровь.

— Ты спала с Тревором? Опять? — Я не могу ее понять. Она плакала два месяца подряд, когда он бросил ее, так почему она продолжает наступать на одни и те же грабли, выше моего понимания.

Фыркнув, подруга закатывает глаза.

— Не суди меня, и дело не в Треворе…

— Он идиот.

— Знаю, но он... — На ее губах заиграла улыбка, а щеки вспыхнули. Мэг была влюблена в него, хотя и отказывалась признавать это. И должна сказать, что иногда единственный способ примириться с вещами — это отрицать истину. — В любом случае, — говорит она, — они друзья, и уверяю тебя, что Ной Грейсон тот еще кобель. Приятно смотреть, глупо связываться.

— Как Тревор...

— Да, — она снова раздраженно закатывает глаза, — как Тревор.

Снова смотрю на сцену, наблюдая, как кольцо на его большом пальце блестит на свету.

— Он возможно один из самых милых парней на свете.

— Клянусь тебе, что это не так, но поступай, как знаешь. Просто помни, что он парень-шлюха. Еще один Макс Саммерс... — напевает Мэг у моего уха.

Этого должно было быть достаточно, чтобы я перестала смотреть на него, чтобы взволнованный узел в животе превратился в узел отвращения. Но это не так.

Улыбаясь, Ной смотрит на девушек, собравшихся у сцены, а затем его взгляд останавливается на мне. Он ухмыляется, и мое сердце делает тот глупый шлепок, о котором можно прочесть в любовных романах, и как бы глупо я себя ни чувствовала, не могу заставить его остановиться.

— Угу, — выдыхает Мэг. — Красивый голос. Симпатичное лицо. Красивая ложь.

— Принято, — шепчу я. — Держаться подальше от парня с красивым голосом.

Я словно олень, пойманный в свете фар. Не в силах отвести взгляд от парня, от которого мне велели держаться подальше. Его улыбка так и кричит о разбитом сердце, но в этот момент, клянусь, мне кажется, что в этом переполненном баре, кроме нас с ним, больше никого нет.

Держаться подальше от парня с красивым голосом…

7 НОЙ

Затихли последние аккорды очередной песни, и я поправил гитару на коленях. Пьяные люди в комнате натыкались друг на друга, расплескивая свои напитки повсюду.

Кто-то крикнул:

— Спой «Милый Дом, Алабама»!

Я рассмеялся в микрофон.

— О, вы все еще недостаточно пьяны для этой песни.

Половина бара подняла свои напитки в воздух и заулюлюкала. Девушки в передней части сцены ухмыльнулись, хлопая глазами. Я перебирал аккорды, раздумывая, какую песню сыграть дальше, и каким-то образом мне удалось заметить двух девушек, которые только что вошли. Блондинка повернулась к сцене, и я сразу узнал ее. Мэг МакКинни. Одна из девушек, которых Тревор всегда держал на связи. Он сказал, что если мне когда-нибудь понадобится легкий секс, он будет более чем счастлив дать мне ее номер. Я отказался.

Мой взгляд переместился на девушку рядом с ней… Черт возьми. Я уставился на брюнетку в сарафане и ковбойских сапогах. Конечно же, это та самая симпатичная девушка из церкви.

Может, я ошибся на её счет. Черт, если она с Мэг, то она вполне мне подходит.

Перебираю струны на гитаре, наблюдая, как она пересекает комнату. Мэг что-то говорит ей, и девушка улыбается. Черт. Эта улыбка. Беру следующий аккорд.

— Как насчет… — Я прочищаю горло, и девушка переводит взгляд на сцену. — Как насчет «Я встретил девушку»? — говорю я, улыбаясь. Эта песня кажется подходящей, и надеюсь, что она заставит ее упасть в обморок.

Девушки в передней части сцены завизжали, когда наигрываю первые несколько тактов, хотя я не обращаю на них никакого внимания. Я слишком сосредоточен на брюнетке в свободном сарафане, который оставлял все на волю воображения. Она покачивается в такт музыке, и, боже, она воплощение невинности, как убитая горем девушка в кантри-клипе.

Какого черта она делает с Мэг?

Закончив песню, прислоняю гитару к кирпичной стене и спрыгиваю со сцены. Не успеваю я сделать и трех шагов, как какая-то случайная девчонка сует мне рюмку. Запах дешевой водки ударяет мне в лицо, когда она наклоняется к моему уху.

— У тебя потрясающий голос, — шепчет она, целуя меня в щеку.

Она пьяно пошатывается, пытаясь стоять прямо. С такими девушками было легко, а в большинстве вечеров я предпочитал вызов. Погоню. Кого-то, кто выглядел слишком невинным, чтобы быть с такими, как я.

Я отказываюсь от выпивки и, извинившись, направляюсь к столику, за которым сидит девушка в сарафане. Одна.

Проведя рукой по рубашке, я остановилась рядом с кабинкой.

— Надеюсь, тебе понравилась песня, — говорю я. — Я Ной. — Протягиваю руку и улыбаюсь, надеясь, очаровать ее своими ямочками. По какой-то причине они всегда срабатывали.

Ее взгляд падает на мою ожидающую ладонь. Едва заметная ухмылка изогнула ее розовые губы, и в какой-то момент думаю, что она может послать меня к черту.

— Ханна, — отвечает она. — И если ты пришел сюда, надеясь переспать со мной, то этого не произойдет… — Она кивает в сторону бара. — Я не из их числа.

И первый удар нанесен. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на группу девушек у бара, хихикающих и перешептывающихся, затем прикладываю ладонь к груди, хмурясь.

— Обидно, что ты так плохо обо мне думаешь.

— М-м-м...

— Что ты пьешь? — спрашиваю я, постукивая по ободку ее бокала.

— Колу.

— Ха, а я-то думал, что ты одна из тех девушек, которые любят понтовые напитки.

Большинство девушек посмеялись бы над этим. Только не Ханна. Она слегка приподнимает бровь, глядя на меня своими большими карими глазами. В ее глазах что-то такое глубокое. Что-то, что грозит засосать меня в черную дыру… Уже засасывает.

— Итак, Ханна, почему такая красивая девушка, как ты, сидит одна в баре? — Знаю, что это глупо, но иногда глупая реплика была лучшей вещью, чтобы подкатить к девушке. Кроме того, я иногда был не против секса из жалости.

— Вау, — смеется она. — Это лучшее, на что ты способен?

Мои щеки вспыхнули, и как только я открываю рот, чтобы защитить себя, из-за моего плеча раздается раздраженный стон.

— Господи, очередь к женскому туалету просто…

Медленно оборачиваюсь и вижу, Мэг стоящую прямо за мной, сверкающую глазами.

— О боже, — бормочет она, закатывая глаза и отпихивая меня в сторону. — Конечно, я ухожу, а он подходит.

Мэг присаживается на диван в кабинке, и, сделав глоток своего напитка, сердито смотрит на меня.

Конечно, она собирается устроить разборки. Сжимаю челюсть.

— Давненько не видел тебя у Тревора, Мэг. — Стреляю в неё хитрой ухмылкой.

— Ханна, почему Ной Грейсон стоит здесь? Разве мы не говорили об этом?

— Мэг, — стонет Ханна. — Просто пей свой Фаербол и молчи.

Я смеюсь, потому что знаю, что из уст Мэг не вырвалось бы ничего стоящего обо мне.

— И о чем же вы говорили?

— О том, что ты недостаточно хорош для моей подруги, — она ухмыляется, прежде чем отпить большую часть своего напитка.

—Мэг, — рычит Ханна, двигаясь по кабинке, как будто у нее по ноге ползла крыса. — Будь милой.

Присаживаюсь рядом с ней.

— Ай! — кричит Мэг. Предполагаю, что Ханна пнула ее под столом. И этот её ход мне понравился. — Как бы то ни было, как я уже сказала, он может быть симпатичным, — Мэг указывает на меня, — но это источник неприятностей. Плохой мальчик с дурной репутацией.

— Я же могу и обидеться! — Хотя глупо обижаться на правду.

Но девушки любят плохих парней. Они все хотят быть теми, кто приручит их.

— Если бы он был таким плохим, — говорит Ханна, — уверена, что мой папа уже попытался бы спасти его.

Она улыбнулась, прежде чем сделать последний глоток своего напитка и отодвинуть стакан в сторону. Все, о чем я могу думать, это то, что кем бы ни был ее отец, он точно бы не хотел, чтобы я был рядом с ней.

Бух.

Стол закачался, когда на него наткнулась какая-то пьяная цыпочка, ухватившись руками за край. Подняв голову, она сдувает волосы с лица.

— Ной Грейсон! — Она смахивает с лица остатки волос. Понятия не имею, кто она такая. — Я твоя большая поклонница, — невнятно бормочет она.

Мэг стонет.

— И теперь ещё его фанатки. К черту мою жизнь…

— Спасибо, — говорю я.

— Боже, какой ты горячий, — выдыхает пьяная девушка, хватая меня за руку и сжимая ее. — Только посмотрите на эти мускулы!

Вырываю руку из её хватки и небрежно обнимаю Ханну за плечи.

Пьяная девушка отшатывается.

— У тебя есть... подружка? — Она хмурится и слегка прищуривает один глаз. — Ну, кому-то повезло. — Цыпочка сердито осматривает Ханну. — Итак, правду говорят, что потрясающий в постели?

— О, — Ханна прочищает горло. — Ну, я даже... — Она неловко ерзает на сиденье.

Искушение слишком велико. Я в полной мере пользуюсь ситуацией и обхватываю мягкую щеку Ханны, проведя большим пальцем по ее подбородку, прежде чем медленно провести им по ее нижней губе. У нее слегка перехватывает дыхание. Пауза в поднятии ее груди — все сигналы, которые мне нужно знать, что она запала на меня. Я наклоняюсь ближе, и чувствую мягкий аромат амбры и жасмина исходящий от ее волос. Я мог бы охмелеть от этой девушки.

— О, — шепчу я, опустив взгляд на ее губы, — она никогда не знает, что будет дальше.

Боже, я хочу поцеловать ее.

Ханна вырывается из моих рук, хватает свой пустой стакан так быстро, что он чуть не опрокидывается.

— Угу, — выпаливает она, закусывая соломинку, прежде чем втянуть в себя только воздух. — Он полон сюрпризов.

Пьяная цыпочка закатывает глаза, и на мгновение мне кажется, что она сейчас упадет лицом на стол. Вместо этого она просто вздыхает и ковыляет прочь.

— Так ладно... — Мэг встает и сбрасывает мою руку с плеч Ханны.

— Мэг, — вздыхает Ханна.

— Ты... — Она хватает меня за плечи и, к моему удивлению, поднимает на ноги. — Тебе пора.

— Ну, сегодня вечером я играю, так что... — Я высвобождаюсь из ее хватки. — Может, мне позвонить Треву и сказать, что тебе нужна компания?

— Очень мило, — Мэг ухмыляется. — Куча женщин ждет тебя у сцены. Иди, выбери одну из шлюх Содома и Гоморры и отрабатывай на них свои подкаты.

Она отпихивает меня рукой.

— Мэг! — возмущается Ханна, на этот раз с легким рычанием.

— Господи, — фыркаю я. — Ты зануда, знаешь об этом?

Сердито смотрю на Мэг, и она показывает мне средний палец.

— Приятно было познакомиться, Ной, — говорит Ханна с улыбкой, и, клянусь, это самая красивая улыбка, которую я когда-либо видел.

— И мне тоже.

Я подмигиваю, и Мэг машет на меня руками, прогоняя.

Возвращаюсь на сцену, хватаю гитару и наигрываю аккорды к следующей кавер-песне: «Твое внимание» Сэма Ханта, прежде чем прочистить горло в микрофон.

— Это для красивой девушки. Той, которая явно слишком хороша для меня.

Несколько девушек в толпе засвистели. А Ханна? Она с трудом сдерживает улыбку, пока я пою ей эту песню, потому что больше всего на свете мне хотелось заполучить внимание от этой красивой девушки.

8 ХАННА

Мэг меняет радиостанции в машине, пока не играет «Пустое место» Тейлор Свифт.

— Это моя любимая песня, — пьяно бормочет она. Эта песня про неё, ей не нравятся отношения.

Мэг опускает стекло и высовывает руку, размахивая ею в воздухе, как какой-нибудь подросток, пока я несусь по темной двухполосной дороге.

Порыв ветра в окне заглушает большую часть музыки, но звучит хорошо. Я погружаюсь в мысли о Ное, о том, как его пристальный взгляд пригвоздил меня к месту, пока он пел, посылая это электрическое гудение, потрескивающее по моей коже.

Я старалась не обращать на него внимания, но не могла. То, как он держался, такой одновременно уверенный и неуверенный в себе, подействовало на меня. Было что-то в его голубых глазах и ямочках на щеках, что делало его образ плохого мальчика похожим на фасад. В нем было что-то такое, что не давало мне забыть о нем.

— Он милый, — говорю я, рассеянно барабаня пальцами в такт песне.

Мэг театрально вздыхает, откидывая голову на спинку сиденья.

— Милый?

— Ага. — Включаю поворотник, чтобы свернуть на Каунти-Роуд. — Милый.

— Ладно, во-первых, если ты думаешь, что этот парень выглядит просто мило... — Она снова вздыхает. — Послушай, игроки-не игроки, если не выглядят мило. Они игроки, потому что они порочные. Ханна, давай хоть на секунду побудем реалистами.

— Мэг, перестань. Он не может быть настолько плохим.

Не может быть… Правда?

Мэг ерзает на сиденье, склонившись над консолью. Я на долю секунды отрываю взгляд от дороги, чтобы взглянуть на нее. Она прожигает меня взглядом.

— Нет, Ханна Блейк. Нет! Даже не думай об этом парне.

Слишком поздно.

— У него татуировки и ямочки на щеках, — говорит она, как будто одного этого достаточно, чтобы отправить его в ад. — И он знает, что хорошо выглядит. И, боже мой, ты понимаешь, просто глядя на него, что он все портит…

Я стучу пальцами по рулю.

— Я только сказала, что он милый…

— Вот так все и начинается. Это как с бродячим животным. О, смотри, какой милый. А потом кончаешь тем, что он гадит на ковер, а из задницы свисают черви.

— Фу! — Бросаю на неё взгляд. — Черви? Серьезно, Мэг?

— Ханна, он тусуется с Тревором Дэвисом, и он трахался или, — машет руками, как будто отгоняет ужасный запах, — что-то делал с Бритни Суинсон, когда я его впервые встретила. Примерно через неделю это была Джоди Бэнкс.

— О, значит, у тебя с Тревором был не единственный момент слабости? — Приподнимаю бровь, решив проигнорировать комментарий о Бритни и Джоди.

— Господи, да. Хочешь быть на моем месте? Пьяная, набирающая номер какого-то случайного горячего парня только для того, чтобы получить удовольствие?

— О, думаю, дело не только в этом, Мэг.

— О, даже не начинай. — Она тычет меня пальцем в плечо. — Я не влюблена в Тревора. Он мудак.

— Ладно. — Я замедляю ход, чтобы повернуть к дому, думая о том, как сильно она отрицает это. Я знаю, что это так. Она знает, что это так.

Мэг откидывается на спинку сиденья.

— Я спасаю тебя от душевной боли, возможно, от какой-то неизлечимой болезни.

— Я не говорила, что хочу с ним встречаться. — Я сворачиваю на гравийную дорожку.

— Этот парень не встречается с девушками. Он спит с ними, вернее грязно трахает их.

— Хорошо, я все поняла.

Выключаю двигатель и открываю дверцу. В салоне загорается свет, и Мэг прикрывает глаза рукой.

— Боже, как ярко.

— Ты ведь знаешь, что не поведешь машину, верно?

— Ага. — Она распахивает дверцу и вываливается наружу, икнув, пока я обхожу машину.

— Тебя сейчас стошнит, да?

— Нет, я выпила всего пять рюмок. — Она снова икает.

Я молча киваю. Ее сейчас точно стошнит. Так всегда было, когда она икала.

Обнимаю ее за плечи и помогаю подняться по ступенькам крыльца. Все время, пока мы поднимаемся в мою комнату, Мэг продолжает жаловаться на то, какой плохой Ной и Тревор. Я просто соглашаюсь, и все это время в глубине души я думаю о том, какой красивый голос у Ноя Грейсона, и задаюсь вопросом, пел ли он всем девушкам, с которыми спал.

9 НОЙ

Солнце еще не взошло до конца. Проклятые сверчки все еще стрекочут в поле, и в мире нет достаточно кофе, чтобы не дать мне уснуть после всего лишь двух часов сна. Выходя из машины, надеюсь, что заявление, которое я подал в «Шервин Уильямс», будет удовлетворено, потому что вся эта хрень с ранними подъемами для птиц.

Металлическая дверь в мастерскую Джона распахивается, и он выходит оттуда походкой, немного напоминающей Джона Уэйна. На нем даже ковбойская шляпа, и я ожидаю, что он в любую секунду ее приподнимет.

— Доброе утро, Ной, — говорит он.

— Доброе утро.

Грохот сетчатой двери у входа в дом привлекает внимание Джона, его взгляд несется за мое плечо.

— Ну, разве ты не полон бодрости и жизненных сил? — улыбается он. — Ной, это мой сын, Бо. Бо, это Ной.

Подросток неохотно плетется мимо нас по траве, проворчав что-то похожее на «привет», прежде чем скрыться в мастерской.

— Он не ранняя пташка.

— Как я его понимаю.

— Вы оба будете благодарны, что мы рано встали в полдень, когда солнце будет жарить так, как дьявол свою жену.

Я выдавливаю из себя улыбку, не зная, смеяться мне или нет. Я никогда не знал, как вести себя с проповедником. Бо выходит из мастерской с портативным триммером для травы на плече и направляется прямо к полю, раскинувшемуся перед их домом.

— Ну ладно, — Джон подтягивает джинсы за пояс, — пора бы уже заняться делами. Я собираюсь расстелить сено на заднем поле. Как насчет того, чтобы покосить траву? — Он указывает на зеленый трактор, припаркованный под одним из дубов.

Жужжание резака сорняков усиливается, заставив замолчать сверчков.

— Хорошо, — говорю я, и, кивнув, Джон ходит.

Косить траву. Все достаточно просто.

Оказывается все не все так просто. Несколько часов спустя солнце и влажность убивают меня. Если вы никогда не имели удовольствия косить траву Алабамы высотой в четыре фута, вы не понимаете безумного количества комаров, которые вылетают, чтобы полакомиться свежей кровью. Пот струится по лбу, вниз по шее и спине. Разворачиваю трактор. По крайней мере, стриженая трава, отлетающая с лезвия, разгоняет рой мошек, жужжащих перед моим лицом.

На небе ни облачка, и солнце обжигает кожу. Добравшись до гравийной дорожки, я глушу мотор, выхватываю из заднего кармана смятую бутылку воды и залпом выпиваю половину. Чертово убийственное лето Алабамы.

— Эй, Ной! — кричит Бо, поднимая резак. — Хочешь поменяться?

Его лицо красное, рубашка насквозь промокла от пота. Я не хочу, но мне жаль его. Он всего лишь тощий ребенок.

— Конечно.

Бо пересекает поле и протягивает мне триммер.

— Спасибо, чувак.

К тому времени, как мы с резаком для сорняков добираемся до старого пастбища, Бо уже возвращается ко мне.

Мои руки становятся красным от чрезмерной дозы солнца. Черт, не хватает только фермерского загара. Бросаю резак на землю и стягиваю с себя пропитанную потом рубашку, заправив ее в джинсы.

Ляп. Ляп. Ляп. Что-то влажное и горячее брызгает мне на грудь. Мне даже не нужно смотреть вниз, чтобы понять, что это было. Всепоглощающая вонь навоза поднимается вверх, заставляя мой желудок сжиматься. Я весь в дерьме... буквально.

— Мне очень жаль, — хохочет Бо. Черт, не могу его винить. — Я не видел этой коровьей лепешки. — Как будто это могло исправить ситуацию. Бо спрыгивает с косилки и махает меня через поле. — Пойдем, полью тебя из шланга.

— Хоть что-то, — выдыхаю я, откинув голову назад.

Следую за ним к дому, тихо ругаясь.

Это должно быть предзнаменование. Дерьмо всегда плохая примета.

Бо все еще посмеивается себе под нос, когда ныряет за кусты азалии, чтобы открыть кран шланга. Как только выходит со шлангом наготове, через заднюю дверь появляется Джон.

— Может вам, мальчики, немного… — Джон бросает на меня один взгляд, прежде чем согнуться в приступе смеха. — Что, сынок, свалился в кучу дерьма, да?

Мне хочется застонать, но я проглатываю это желание и улыбаюсь.

— Да, сэр.

— Я как раз собирался облить его из шланга, — говорит Бо.

— Эта вода слишком холодная, да и зловонью не поможет. — Джон слегка морщит нос. — Почему бы тебе не зайти в дом, в ванную.

— Все в порядке, — говорю я, жестом показывая Бо, чтобы он облил меня из шланга.

— Пойдем, — говорит Джон. — Я принесу тебе свою чистую одежду. — Он смотрит в сторону поля, прежде чем посмотреть на часы. — Уже половина двенадцатого. Приводи себя в порядок и можешь отправляться домой.

— Ты уверен?

— Конечно, кроме того, ты же не хочешь, чтобы этот навоз запачкал сиденья в твоем грузовике.

— Хорошо, я ценю это, сэр.

Он хлопает меня ладонью по плечу, прежде чем проводить через заднюю дверь прямо на кухню. Я всегда обращал внимание на то, что происходит в домах людей. Я всегда так делал, потому что это обычно заставляло меня понять, в какой бедности я рос.

Внутри кухни пастора чисто, в воздухе витает аромат свежеиспеченного хлеба. На стойке стоит поднос с бутербродами. Молитва Господня висит над столом, на котором стоит ваза с искусственными маргаритками. Звучит как американская мечта, да? Проповедник южных баптистов и его прекрасная семья...

— Ванная наверху, — говорит Джон, указывая на лестницу, выглядывающую из холла. — Последняя дверь направо. Я оставлю тебе кое-какую одежду за дверью.

— Спасибо, сэр.

Я направляюсь к лестнице.

— И угощайся бутербродом после того, как вымоешься. — Джон указывает на поднос, затем хватает бутерброд и запихивает большую его часть в рот.

— Спасибо, — повторяю я, прежде чем подняться по ступенькам.

Хорошие люди всегда заставляли меня чувствовать себя неловко. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что их доброта вызвана жалостью. А я ненавидел, когда кто-то жалел меня.

Меня охватывает неприятное чувство, когда я закрываю дверь ванной и начинаю снимать джинсы. Есть что-то тревожное в том, чтобы оказаться голым в доме проповедника.

10 ХАННА

Просыпаюсь на следующее утро и, оставив Мэг умирать в своей постели, отправляюсь по своим делам. Позже утром, возвращаясь из магазина, замечаю, что дверь в папину мастерскую открыта, поэтому предполагаю, что он и Бо где-то там с «заблудшей душой».

Ставлю молоко и апельсиновый сок в холодильник, засунув хлеб в деревянную хлебницу, иду прямо в свою комнату с Тайленолом и водой для Мэг.

Как только дверь со скрипом открывается, она со стоном переворачивается на другой бок.

— Этот розовый Пепто Бисмол вызывает у меня еще большее похмелье (прим. Pepto-Bismol — широко известный безрецептурный препарат, используемый для лечения проблем с пищеварением).

— Нет, это все водка.

— Тьфу. Даже не говорите о водке.

— Вот, — говорю я, протягивая ей Тайленол и воду.

Она приподнимается на локтях. Вчерашний макияж размазался по ее лицу, как плохо нанесенная боевая раскраска, и похоже, что несколько птиц свили гнезда в ее волосах.

— Вау, — смеюсь я, — ты прекрасно выглядишь.

Мэг проглатывает лекарство, смотрит в зеркало на моем комоде, а затем переводит сердитый взгляд на меня.

— Значит, я умираю в твоей постели, а ты выглядишь бодрой и... — она машет рукой, прежде чем потереть глаз, — не мертвой. И такое ощущение, что мне в глаз попала наждачная бумага.

— Это пятнадцать слоев туши, с которыми ты спала прошлой ночью. — Я выхожу в коридор. — Пойду принесу тебе одну из моих салфеток для снятия макияжа.

Как только тянусь к ручке двери ванной, она распахивается. Из комнаты валит пар, и я вдруг вижу четко очерченную грудь мужчины, на котором нет ничего, кроме влажного белого полотенца, обернутого вокруг талии.

— Вот... черт, — выдыхает он.

Каждая унция крови приливает к моим щекам от легкой ухмылки, которая играет на губах Ноя. Наши взгляды встречаются, и мое сердце колотится о ребра, потому что, черт возьми, что он делает в моем доме… голый?

— Я... э-эм... — Я судорожно сглатываю. Ной слегка прищуривается, вероятно, сдерживая смех от того, как покраснели мои щеки. — Ух… — Я смотрю, как вода стекает с его растрепанных влажных волос. — Почему ты... почему ты в моем доме? — выпаливаю я.

— Эм... полагаю, Джон — твой отец? — спрашивает он.

— Да, и… — Я все еще смотрю, как капли воды стекают по его лицу. — Почему ты в моем доме? — снова спрашиваю я.

— Я... э-э... — Он тянет за полотенце, наверное, чтобы оно не соскользнуло. Господи, пожалуйста, только бы оно не свалилось. — Помогаю твоему отцу.

Он — «заблудшая душа»? Ну, конечно, по-другому и быть не могло. Глубокий вдох, Ханна. Глубокий вдох и выдох.

Молча киваю. На мгновение воцаряется тишина. Мгновение, когда мы просто смотрим друг на друга. Я не могу не думать о том, какими бездонными кажутся его глаза, как будто они полны обещаний, которые он никогда не выполнит, но самой мысли о том, что это возможно, почти достаточно. Почти уверена, что именно поэтому так много девушек влюблялись в него.

— А полотенце? — Я указываю на него пальцем.

— Ну, — наконец говорит он, — я подумал, что будет невежливо выйти из ванной голым.

Ной наклоняется и с улыбкой поднимает груду одежды, лежащую у двери. Его губы — это все, на чем я могу сосредоточиться, задаваясь вопросом, запустил бы он пальцы в мои волосы, если бы поцеловал.

— Но… но почему ты здесь?

— Ну же, деревенская девушка, разве ты не знаешь, как опасно работать на ферме?

Как идиотка, я просто стою и пялюсь на него с открытым ртом.

— Твой брат переехал кучу коровьего дерьма. Разбрызгал его вокруг.

— Очень мило.

— Ага, мило.

Следует еще одна неловкая пауза, и Ной, приподняв бровь, заглядывает в наполненную паром ванную.

— Тебе что-то было нужно?

— А? О... эм... просто...

Ной открывает дверь до упора и отступает в сторону. Быстро вхожу в ванную, хватаю пачку косметических салфеток и бросаюсь обратно в коридор. Чувствую, как мои щеки пылают.

— Ладно. — Он упирается обеими руками в дверной проем, каждый мускул напрягается. Невозможно не смотреть на бесчисленное множество татуировок, покрывающих его мускулистые руки. — Было приятно снова увидеть тебя, Ханна, — он растянул мое имя, как ноту к грустной любовной песне.

Все мое тело покалывает. Мне хочется стоять и смотреть на него, прикасаться к нему…

Что, черт возьми, со мной не так?

— Да, — сглатываю, — мне тоже.

Когда, направляясь в свою комнату, оборачиваюсь, дверь ванной со щелчком захлопывается. Как только вхожу в комнату, выдыхаю, удивляясь, почему именно его нанял мой папа. Такие вещи никогда не заканчивались хорошо. Чувствую себя так же нелепо, как Алиса в Стране чудес, только потому, что на бутылке не написано «яд», не значит, что выпить ее — хорошая идея.

Бросаю салфетки для макияжа Мэг, и она с любопытством поднимает бровь.

— Это был парень в коридоре?

— Да.

— Новая заблудшая душа? — ухмыляясь, она достает из пачки салфетку и начинает тереть лицо.

— Да... Ной Грейсон.

Челюсть Мэг падает, глаза распахнуты в шоке. Она перестает вытирать макияж, оставив всю щеку почти черной.

— Что?

— Парень в коридоре, это Ной. В полотенце.

— Таааак... — Она пожимает плечами. — Он переезжает или что-то в этом роде? Твой отец окончательно спятил?

— Нет.

— Господи, твой отец понятия не имеет, что он творит. — Мэг снова проводит салфеткой по лицу, прежде чем взглянуть на нее и сморщить нос. — Он пригласил дьявола в свой дом.

— О, ради всего святого... Мэг, ты слишком остро реагируешь.

— Это твой билет в один конец — в ад. Я же говорю тебе. Он симпатичный и очень сладкоречивый, и он сделает тебя слабой, и тогда мне придется убить его, так что думаю, что это наш билет в один конец в ад.

— Значит, теперь он дьявол? — спрашиваю я. Любому мужчине, который собирается привести все человечество в ад, нужна добрая улыбка и ямочки на щеках…

— Может быть, я немного преувеличила. Ной, наверное, больше похож на заклинателя трусиков. — Подруга сжимает салфетку в кулаке и швыряет ее на пол. — Боже, все будет как с Мистером Мозесом.

— Что? — Она точно сошла с ума.

Мистер Мозес был одноглазым котом, которого мы взяли, когда я была ребенком. Он был злобный и, по сути, вел вендетту против бурундуков.

— Я знаю тебя, Ханна. Ты ходила вокруг и находила всех бурундуков, которых мистер Мозес калечил, а потом просто оставлял умирать, а ты хотела их всех вылечить.

— Ты сравниваешь Ноя с котом со стеклянным глазом?

— Нет. — Мэг сердито смотрит на меня. — С бурундуком. Ной, как те бурундуки. — Закрыв глаза, она качает головой. — Ты любишь все сломанное, Ханна, а этот парень сломан.

— Нельзя исправить людей, Мэг…

— Ну, как бы то ни было, главное, чтобы ты не пыталась исправить его. В конечном итоге он сломает тебя в процессе.

Мэг ушла через час с явной неохотой. Я сказал ей, что с радостью позволю ей взять мою смену, если она хочет, и она показала мне средний палец.

Завязав волосы в неряшливый пучок, достаю из шкафа электрическое пианино и несу его по коридору. Из коридора слышу, как из маминой комнаты доносится музыкальная тема теле-викторины «Риск» (прим. Jeopardy! — американская телевизионная игра-викторина). Мама улыбается, когда я вхожу в комнату.

— Привет, детка. — Ее взгляд падает на инструмент, улыбка становится еще шире, глаза заблестели от слез.

— Я подумала, что может тебе захочется послушать музыку.

Ставлю электропианино на комод, и она выключает телевизор.

— Я бы с удовольствием, милая.

Щелкаю выключатель, и загорается маленький красный огонек.

— Сыграю твою любимую, — говорю я, положив пальцы на клавиши.

Тихая мелодия песни «Как прекрасен мир» наполняет комнату. Смотрю в зеркало и вижу маму с закрытыми глазами, ее голова медленно покачивается в такт мелодии, и она тихо поет слова. Мое горло сжимается от беззвучного рыдания.

В детстве я сидела рядом с мамой за пианино, пока она играла. Когда мне исполнилось шесть, я начала брать уроки. Мама говорила, что ей больше нравится слушать, как я играю, чем играть самой. Она сидела со мной в гостиной, пока я практиковалась. Она слушала, подбадривая меня, когда я расстраивалась из-за того, что не могла взять аккорд. Всегда аплодировала, когда я заканчивала, а когда исполняла мелодию песни, она садилась и пела текст. Думаю, пианино было нашей фишкой.

Закрываю глаза, мои пальцы все еще стучат по клавишам, пока я слушаю ее пение. Даже с ее хриплым голосом, это все еще прекрасно, но чем дольше я играю, и чем больше она поет, слова поражают меня. Сильно.

Я борюсь со слезами, покалывающими глаза. Борюсь с рыданиями, застрявшими в горле, и когда звучат последние ноты, я делаю глубокий вдох и заставляю себя успокоиться, потому что не могу заставить ее чувствовать себя виноватой.

— Спасибо тебе, Ханна, — шепчет мама.

Когда оборачиваюсь, она вытирает слезы с лица.

— Пожалуйста, не плачь, мам. — Подхожу к краю кровати и обнимаю ее. — Пожалуйста…

— Я не хочу оставлять тебя и Бо, — она подавляет вздох. — Не так скоро.

— Не говори так. — Отстраняюсь и убираю прядь ее седеющих волос с лица. — Ты нас не оставишь. — Чувство вины терзает мое сердце, потому что я лгу. Возможно, я мало что могу сделать с ее физическими страданиями, но могу уменьшить боль в ее душе. — Если ты попадешь на клинические испытания в Бирмингеме, тебе сразу станет лучше.

Сочувственная улыбка медленно трогает ее губы.

— Хорошо, детка, — и вот уже пытается успокоить меня. Она проводит рукой по моей щеке. — Тебе уже пора на работу.

Целую ее в лоб.

— Я люблю тебя, мама.

— Господь знает, как я люблю тебя.

Выхожу из ее комнаты и из дома. В ту же секунду, как оказываюсь в одиночестве своей машины, я ломаюсь. Я плачу, пока не начинаю задыхаться. Плачу до тех пор, пока не обжигает горло, а потом вытираю лицо и завожу машину, потому что, как бы ни рушился мой мир, жизнь продолжается

11 НОЙ

Уже без пяти шесть, и я мчусь по дороге, пытаясь успеть к бабушке к обеду. Мы были вдвоем, но она все равно терпеть не могла, когда кто-то опаздывал. Ударяю по тормозам и сворачиваю на ее подъездную дорожку.

Ровно в шесть распахиваю дверь и вхожу в маленькую гостиную. Глубоко вдыхаю, мне нравится запах жареного…

А где запах еды?

— Ба? — Заворачиваю за угол и вижу, что она сидит за столом и читает Библию. Заглядываю в дверной проем кухни. Столешница покрыта мукой, но на плите ничего не кипит.

— Ба...

Она смотрит на меня поверх очков.

— Хм?

— Ты... — Нога зависает над порогом кухни. — Ты хочешь, чтобы я приготовил?

— Я заказала пиццу.

— Пиццу?

— Да, мальчик, именно это я и сказала, пиццу. Разве вы, дети, не этим живете? Пицца и пиво?

Эта женщина никогда в жизни не заказывала еду. Никогда. Даже на мой тринадцатый день рождения, когда все, что я хотел, — это пицца из Доминос. Нет, эта женщина заставила меня на кухне помогать ей раскатывать тесто, чтобы накормить шестерых подростков.

Она прищуривает один глаз, прежде чем вернуться к Библии.

— Что случилось?

— Все в порядке, — ворчит она. — Просто решила, что мне давно пора стать ленивой.

Изучая ее, я подхожу к столу и выдвигаю стул рядом с ней. Бабушка искоса смотрит на меня.

С ней явно что-то не так.

— Что ты на меня так смотришь? — фыркает она.

— Ничего. — Отворачиваюсь и откидываюсь на спинку стула.

— Пицца будет здесь с минуты на минуту.

— Ладно.

Неловкое молчание воцарилось между нами, и я наблюдаю за ней краем глаза. Когда она наконец переворачивает страницу, то использует левую руку.

— Дай мне посмотреть на твою руку, — говорю я, протягивая ладонь.

Зная ее, думаю, что она случайно отрубила палец и пытается использовать какую-то чертову мазь, чтобы остановить кровотечение.

Она медленно кладет левую руку на стол.

— Ха-ха. Очень смешно. Правую руку, пожалуйста. — Я шевелю пальцами. — Бабуля.

Пыхтя, она встает из-за стола и направляется на кухню, ее правая рука безвольно висит вдоль тела, как лапша.

— Ты собиралась мне сказать? — спрашиваю я, вставая и следуя за ней на кухню.

— Ничего особенного.

Бабушка встает на цыпочки, чтобы открыть шкафчик над раковиной. Отодвигает Тайленол вместе с настойкой зверобоя и вытаскивает оттуда бутылку виски, которую прятала там с тех пор, как я был ребенком. Единственная причина, по которой я не выпил её, когда был подростком, заключалась в том, что я слишком уважал ее.

Покачав головой, подхожу к ней сзади и забираю виски из ее руки.

— Я отвезу тебя в больницу.

— Сегодня вечером у меня игра в «Бунко» (прим. настольная игра в кости).

Закрываю глаза и со стоном откидываю голову назад.

— Ты же не серьезно, ба. — Смотрю ей в глаза и указываю на её безвольную руку. — У тебя был инсульт!

— С каких это пор ты стал врачом?

— Ба, не заставляй меня вызывать «скорую». — Я приподнимаю бровь, и она уставилась на меня, стиснув зубы.

— Не смей этого делать.

Вытаскиваю из кармана телефон.

— Я так и сделаю, а когда ты вернешься домой, Пэтти Уайлдер будет задавать тебе тысячу вопросов.

Бабушка терпеть не может Пэтти Уайлдер — она называет ее «зашторный дергунчик», говорит, что Пэтти всегда стоит у своего окна, подергивая занавески, вынюхивая в чьи дела можно сунуть свой любопытный нос.

Бабушка хмыкает.

— Хорошо, вези, но я буду в порядке, если выпью глоток виски. Это пройдет.

— Бабушка, инсульты не проходят.

Она снова хмыкает.

Хватаю ее сумочку со стойки и сую под мышку, прежде чем взять ее под руку.

— Вечно ты суетишься по пустякам, клянусь, никто больше не может стареть с достоинством.

Меня всегда тошнило от запаха антисептика, который, кажется, витает в воздухе в отделении неотложной помощи. И сегодня вечером запах здесь невыносимый.

Они только что положили бабушку в палату и поставили капельницу. О, бабушка была вся такая в милых улыбках и «да, дорогая», «конечно, дорогая», но как только медсестра вышла из комнаты, она попыталась выдернуть капельницу из своей руки.

— Нет, Дорис, — улыбаюсь я и мягко убираю ее руку. — Ты не можешь уйти.

— Не надо тут Дорискать, и я определенно могу уйти!

Нахмурившись, она ерзает на больничной койке и фыркает.

— У тебя был инсульт. Ты не можешь уйти.

— Микро инсульт. — Еще один раздраженный вздох. — У меня нет времени на все это. Я уже говорила тебе, что сегодня вечером у меня игра в «Бунко» с дамами из церкви.

— Бабуля… — Прищуриваюсь, глядя на нее.

— Ладно. — Она съеживается на кровати и, злясь, кладет здоровую руку на грудь. — У моей бабушки случился инсульт в тысяча девятьсот тридцать пятом году, и она просто выпила рюмку виски и пошла своей дорогой. Если пришло мое время умереть, значит, пришло. По крайней мере, я могу умереть, играя в «Бунко». У них скороварка в качестве приза, а я тут с этим инсультом. Господи помилуй.

Провожу рукой по лицу и вздыхаю, потому что не знаю, что еще делать.

— Мне восемьдесят восемь лет, Ной. Я умру рано или поздно.

— О чем ты говоришь? Я думал, что твоя цель — сотня.

— Моя цель — ничто, если я не могу играть в «Бунко»!

Бабушка возится с капельницей, прежде чем откинуть голову на подушку. Я кладу свою руку на ее и сжимаю. Она — все, что у меня есть, все, что у меня когда-либо было. Если бы не она, бог знает, где бы я был.

Пищит кардиомонитор, и я поднимаю на него взгляд. Маленькая зеленая линия продолжает образовывать пики и впадины.

— Ты можешь принести мне немного льда? — спрашивает бабушка.

Встаю и бросаю на нее скептический взгляд.

— Я тебе не доверяю.

— Ради всего святого, мальчик. Во рту пересохло, как в пустыне Гоби.

— Ладно. — Указываю на нее пальцем. — Не снимай капельницу!

Она вскидывает руку в воздух.

— Клянусь.

Выхожу из палаты, бросив на нее еще один предупреждающий взгляд, прежде чем направиться к сестринскому посту и спросить, не могут ли они принести лед. Одна из женщин за столом ухмыляется, хлопая ресницами.

— Ты ведь Ной Грейсон, да? — спрашивает она.

Потираю рукой затылок. Я понятия не имею, кто она такая, и боюсь, что это может быть одна из тех ситуаций, когда я должен бы помнить ее, но... алкоголь. Она жестом приглашает меня следовать за ней к двери сбоку от стола, подперев дверь ногой и схватив пластиковую чашку.

— Я все время прихожу послушать, как ты поешь в «Типси». — Оглядывается на меня через плечо, ставя чашку под автомат со льдом. — У тебя невероятный голос.

— Спасибо.

— Однажды ты станешь знаменитым.

— О, ну не знаю, — смеюсь я.

— Так и будет. — Она протягивает мне чашку и выходит из комнаты. — Вот увидишь.

— Что ж, спасибо за вотум доверия, но я не очень-то увлекаюсь всей этой славой.

— Сексуальный и скромный, да? — Она прикусывает губу. — В следующий раз, когда увижу тебя, подойду поздороваться.

— Конечно, — говорю я, подмигнув, прежде чем пересечь холл и вернуться в бабушкину комнату.

В комнате другая медсестра, не та, что была, когда мы приехали. Она стоит ко мне спиной, темные волосы собраны в неряшливый пучок, и синий халатик сидит на ней идеально. Девушка стирает имя старой медсестры и начинает писать свое зеленым маркером.

Протягиваю бабушке чашку со льдом, которую она ставит на стол. Я уставился на ней в замешательстве.

— Мне казалось, что у тебя пересохло во рту, — говорю я.

— Тебе просто повезло, что пришла она, — ворчит бабушка, кивая на девушку подбородком. — Сорвала мой план побега.

— Меня зовут Ханна, — говорит медсестра, привлекая мое внимание. — Я позабочусь о вас до конца смены. — Она закрывает маркер крышкой и разворачивается, а я уже улыбаюсь.

— Привет, — говорю я.

Ее глаза распахиваются от неожиданности и, черт возьми, она очаровательна.

— Привет, — выпаливает Ханна.

— Никак не можем перестать натыкаться друг на друга.

— Вы двое знаете друг друга? — спрашивает бабушка.

— Типа того. — Я пожимаю плечами.

— Ну, — начинает бабушка, — в зависимости от того, что он имеет в виду, мне, возможно, придется извиниться за его действия.

Ханна смеется.

— Он работает на моего отца.

— О, — говорит бабушка, взглянув на меня и подмигнув. — Я вижу.

Раздается быстрый стук в дверь, прежде чем она распахивается, и какой-то высокий парень в медицинской форме просовывает голову в комнату.

— Эй, я должен отвести мисс Грейсон на компьютерную томографию, но у меня проблемный пациент, сможешь отвезти ее для меня?

— Никаких проблем, Майк, — говорит Ханна, отключая провода от кардиомонитора. — Мы сделаем вам быструю компьютерную томографию, мисс Грейсон. — Она пинает что-то на ножке больничной койки. — Стандартная процедура.

Ханна хватается за перила кровати и начинает толкать. Я встаю с другой стороны, и она перестает катить кровать.

— Ты не можешь этого делать.

— Почему? — Я пожимаю плечами. — Это моя бабушка.

— Больничная политика. — Она нажимает кнопку открытия двери на стене и улыбается, прежде чем вкатить кровать в дверной проем. — Я вернусь через минуту.

И с этими словами дверь за ней закрывается.

Откидываюсь на неудобное больничное кресло, достаю из кармана телефон и прокручиваю страницу Facebook. Ухмылка появляется на моем лице, когда я набираю: Ханна Блейк. У нас ровно сто общих друзей, и в таком маленьком городке, как Рокфорд, я понятия не имею, как мы никогда не сталкивались с ней раньше. На ее странице нет ничего, кроме фотографий ее семьи. Фотографии пляжа. Вдохновляющие цитаты из Мэрилин Монро и матери Терезы. Ее выпускной в колледже. Вот теперь становится понятно, почему мы раньше не встречались. Она хорошая девушка — по крайней мере, по сравнению с такими, как Бритни Суинсон, к которым я привык. У нее есть цель и стремление, а ещё она из хорошей семьи.

Через несколько минут дверь открывается, и Ханна входит внутрь.

— Твоя бабушка что-то с чем-то, — хохочет она.

— Это точно.

— Она пыталась подкупить меня, чтобы я отпустила ее, говорила что-то о виски и о том, что тебе нужно поесть.

Я смеюсь.

— Бабушка думает, что виски лечит все. Она держит его в своей аптечке.

Ханна улыбается, прежде чем вытащить что-то из переднего кармана своего халата.

— Я принесла тебе энергетический батончик из комнаты отдыха для персонала. Надеюсь, это поддержит тебя, пока они не привезут ее.

Такой простой и в то же время милый жест. Забота. За исключением бабушки, я не привык к такому от других людей. Поднимаюсь со стула и подхожу к ней, взявшись за стойку. Меня что-то притягивает, словно гравитация. Что-то такое знакомое. Что-то в ней есть такое, что это кажется правильным, хотя я знаю, что разрушу ее.

Прядь ее волос выбилась из пучка, и я заправляю её за ухо, намерено проводя пальцами по ее подбородку. Такие маленькие прикосновения только заставляют меня хотеть большего.

Она робко опускает взгляд, и нежнейший румянец окрашивает ее щеки. И именно эта невинность заставляет мой желудок сжаться. Большинство девушек, которых я встречал — большинство девушек, которые интересовались мной — были раскрепощенными. В сексуальном плане…

— Им не потребуется много времени, чтобы понять, что происходит. Она живет с тобой? — спрашивает Ханна, доставая из кармана ручку.

— Нет…

— Ты заботишься о ней?

— Ну, мы вроде как заботимся друг о друге.

На ее губах появляется нежная улыбка, и мне почему-то кажется, что она пытается что-то доказать самой себе. Она щелкает ручкой, открывая и закрывая ее, пока взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на моих губах.

— Я знала, что ты не такой плохой.

— Иногда даже плохие мальчики могут любить своих бабушек.

Ханна смеется, продолжая щелкать ручкой.

— Наверное.

Мы стоим так в тишине некоторое время, и пока она беспокойно переминается с ноги на ногу, я могу думать только о том, какими мягкими будут ее губы на моих.

— Ну, я должна пойти проверить других моих пациентов... — Ханна сует ручку в карман и направляется к двери, еще раз оглянувшись, прежде чем проскользнуть в щель.

Вот дерьмо.

Тру руками лицо. Я всегда представлял, что именно такую девушку смогу полюбить, и почти уверен, что это ужасная новость для нас обоих.

Бабушку выписали в десять утра следующего дня, и в следующий понедельник она должна обратиться к неврологу. Она сказала, что не вернется, но все, что мне нужно было сделать, это пригрозить, что больше не повезу ее в церковь, и та согласилась.

— Не трать зря энергию, — ворчит бабушка, когда я включаю свет в гостиной. — И я не инвалид, Ной.

Бабушка шаркает мимо меня прямо на кухню. Тяжело вздыхаю, прежде чем плюхнуться на диван. Я чертовски устал от того, что провел в больнице всю ночь. Слышу, как открывается дверца шкафа на кухне и звякает посуда.

Бабушка входит в комнату со стаканом виски в руке и плюхается в кресло. Она приподнимает седую бровь и поднимает бокал в тосте.

— Эти доктора ничего не смыслят. — Затем выпивает виски. — Виски и молитвы. Это все, что мне нужно.

Все, что я могу сделать, это покачать головой.

Кивнув, она ставит стакан на столик и со стоном откидывает подставку для ног.

— А теперь оставь меня в покое, я немного отдохну. Эти ужасные больничные койки, спишь как на мешке с картошкой. — Она закрывает глаза и складывает руки на животе. — Иди.

Застонав, поднимаюсь с дивана и направляюсь к двери.

— Я оставлю тебя в покое, но сегодня я останусь здесь на ночь.

— Прекрасно, — ворчит она, устраиваясь поудобнее в кресле.

Солнце нагревает мою кожу в ту же секунду, как я ступаю на старое крыльцо. Вдыхаю сладковатый аромат кустарников. В Алабамском лете есть что-то спокойное и размеренное. Сколько бы мне ни было лет, стоя на этом крыльце и глядя на поля, я чувствую себя ребенком. Звуки и запахи вызывают чувство ностальгии. Когда ты ребенок, у тебя все еще есть то, что называется «надежда», у тебя есть мечты. Ты думаешь, что можешь все. И за то время я бы сейчас заплатил хорошие деньги.

12 ХАННА

Меня будит припев песни «Живя молитвами», и хотя я люблю голос Джона Бон Джови, это совсем не то, что я хотела бы услышать — смотрю на синие цифры на часах — в час ночи.

Ворча, нащупываю на тумбочке звонящий телефон. Имя Бо светится на экране, и мое сердце падает в желудок.

— Ты в порядке? — выпаливаю я, уже свесив ноги с кровати и ища ногами какую-нибудь обувь.

— Ты можешь приехать за мной? — бормочет он невнятно. — Пожалуйста, Банана.

О, прозвище. Он пьянее Кутера Брауна.

Вздыхаю, пытаясь успокоить, свой бешено бьющийся пульс.

— Где ты находишься?

— Не знаю, какое-то… место, — он фыркает. — Джерод сказал, что какой-то парень забирал у людей ключи на вечеринке. Кто-то сказал что-то о копах, и я побежал в лес. Приезжай за мной.

— Мне нужно бросить тебя спать в грузовике Джерода.

— Джерод зажимается там с какой-то девчонкой, так что я не могу там спать, — Бо стонет. — Пожалуйста. Я люблю тебя. Не оставляй меня пьяным в вонючем секс-грузовике.

— Ну, я не могу приехать за тобой, если не знаю, где ты!

— Подожди, — слышится шорох в трубке.

Бо ругается, и через несколько секунд на моем телефоне раздается сигнал. Выскакивает сообщение с его местоположением, помеченное маленькой красной точкой.

Он что в Силакоге? Господи!

— И, возможно, тебе нужно взять грузовик папы, — говорит он. — Я вроде как в лесу или еще где-то.

— Я тебя убью, — стону я, прежде чем повесить трубку, уже натягивая джинсы и теннисные туфли.

Через полчаса я уже посреди леса, вцепившись в руль папиного грузовика так сильно, что у меня заболели костяшки пальцев. Грузовик подпрыгнул на ухабе. Свет фар отражается от стволов деревьев. Ветви шлепают по окнам. Олень перебегает дорогу, и я резко нажимаю на тормоза. Я даже не уверена, что еду в правильном направлении. Продолжаю ехать по неровной дороге, поглядывая на телефон, чтобы увидеть, была ли я рядом с этой маленькой красной точкой на карте, когда правая сторона грузовика внезапно оседает. Телефон с грохотом падает на пол, и я кричу, закрыв глаза, готовясь упасть в овраг. Когда ударяю по тормозам, задняя часть грузовика скользит в сторону, и он, к счастью, останавливается. Сердце бешено колотится о ребра, во мне бурлит адреналин, а руки, сжимающие руль, сильно дрожат.

Когда переключаю передачу на задний ход и давлю педаль газа, шины вращаются в холостую, разбрасывая грязь и гравий в колесную арку. Включаю передачу, давлю на газ, но машина не трогается с мета. Вздохнув, падаю лбом на руль.

— Дерьмо.

Я собираюсь придушить своего брата.

Выглядываю в окно. Только лес. Темный лес. Так начинаются фильмы ужасов. Всегда. Распахиваю дверь и выскакиваю наружу. Отдаленные звуки музыки и смех людей, по крайней мере, говорят мне, что я поблизости.

— Я точно убью тебя, Бо, — шепчу я, используя фонарик на телефоне, чтобы пробираться сквозь заросли кустарника.

Отчетливый запах горящих бревен наполняет воздух, и я останавливаюсь на вершине холма. Отсюда я могу видеть оранжевое сияние костра, тлеющие угли, летящие в открытое небо. Круг пикапов и джипов, заполненных пьющими подростками, окружают кострище. Покачав головой, начинаю спускаться, хватаясь за ветки кустов и деревьев, чтобы не поскользнуться и не шлепнутся на задницу.

Пробираясь через караван машин, замечаю Джерода на заднем сиденье одного из грузовиков с младшей сестрой Бритни Свинсон, Дарлин, обвившейся вокруг него, как виноградная лоза. Он пьет что-то из бутылки — скорее всего, дедушкин самогон — и пялится на меня.

— Где Бо, Джерод? — кричу я, перекрывая музыку, доносившуюся из кабины грузовика.

— Где-то блюет, — смеется он.

Боже, этот парень действует мне на нервы. Дарлин закатывает глаза, прежде чем перекинуть ногу через колени Джерода и оседлать его.

— Джерод, когда будет больно писать, зайди ко мне в приемный покой.

Дарлин хмуро смотрит на меня через плечо, и я улыбаюсь, прежде чем пробраться между грузовиками в поисках Бо. Окна почти всех грузовиков запотели, некоторые машины раскачиваются взад-вперед. Музыка затихла, и зазвучали низкие ноты другой песни, которые сделали ее достаточно тихой, чтобы я могла услышать звуки ужасной рвоты, идущие из кустов в нескольких футах от меня. Это должен быть он.

— Бо? — кричу я в темноту.

Иду на звук и останавливаюсь, как вкопанная, увидев, что рядом с моим младшим братом, стоящим на коленях, на корточках сидит Ной Грейсон и протягивает ему бутылку воды.

— Тебе нужно что-нибудь выпить, — говорит он, прежде чем взглянуть на меня. — Он в хлам.

— Да, я знаю.

Бо поднимает палец в воздух.

— Я... — Он запинается. — Я в порядке, Банана.

Один уголок губ Ноя изгибается в ухмылке.

— Банана?

— Не начинай… — Сердито смотрю на Ною, когда накланяюсь к Бо и провожу рукой по его лбу. — Сколько ты выпил?

Он пьяно указывает на пустую бутылку Джека, брошенную среди листьев.

— О боже... ты серьезно? Всю бутылку? — Я склоняю голову. — Всю, Бо?!

Его снова тошнит.

— Эй, полегче. Он же еще ребенок, — говорит Ной.

— Я знаю.

По какой-то причине тот факт, что он был здесь, раздражает меня. То, что Ной сказал мне, что мой брат всего лишь ребенок, тоже раздражает меня. Мне не нужно, чтобы он советовал мне быть помягче с братом. Ной Грейсон не знает меня, не знает мою семью. Насколько я могу судить, он был там, внизу, поил их алкоголем. Я устала и напряжена, и во мне поднимается неоправданная волна отвращения.

— Почему ты вообще здесь? Ты что, давал им выпивку?

Ной хмурится, прежде чем подняться на ноги.

— Почему ты здесь с кучей пьяных подростков, Ной? — снова спрашиваю я.

— Господи, да ты и в самом деле ничем не отличаешься от остальных, да?

— Прошу прощения?

— Нищий белый мальчик — источник неприятности, а? — он саркастически смеется, выпрямляется, скрестив руки на груди.

— Я этого не говорила, просто... — Я смущенно пыталась подобрать нужные слова.

— Они чертовски громкие. Я слышал их с бабушкиного крыльца.

— Я просто ... — Я сглатываю.

— Я спустился сюда, чтобы забрать у них ключи. Ну, знаешь, чтобы они не могли сесть за руль пьяными.

Посмотрев вниз на листья, прикусываю губу.

— Прости.

— Я мог бы просто позвонить в полицию, но я не такой уж большой говнюк, ясно?

Бо тяжело вздыхает. Когда смотрю на него, его лицо сморщилось.

— Мне не следовало напиваться, я просто... я просто не хочу, чтобы мама… Я просто хочу быть где-нибудь еще.

Я знаю, что он чувствует, и это разбивает мне сердце.

— Все в порядке, Бо, все нормально…. — Вздохнув, хватаю его за руку, перекинув ее через плечо, и пытаюсь поднять его. — Ты можешь встать?

— Да. — Он с трудом поднимается на ноги, и я пошатываюсь, пытаясь удержать нас обоих на ногах.

Ной рукой придерживает меня за талию.

— Эй, ты же себе навредишь. — Его рука скользит по моему бедру, когда он двигается позади меня, втискиваясь между Бо и мной. — Давай, парень. — Он закидывает руку Бо себе на плечи. — Одна нога перед другой.

— Прости, что я закидал тебя дерьмом, — бормочет Бо, скосив глаза на Ноя.

— Все нормально.

Они пробираются сквозь листву мимо потрескивающих бревен костра, а я плетусь в нескольких шагах позади.

— Эй, Ной! — кричит группа девушек, когда проходим мимо одного из грузовиков.

Ной не обращает на них внимания, но я вижу, что они наблюдают за ним. Дело в том, что Ной привлекал внимание одним своим существованием. У него образ плохого мальчика, но у него достаточно души, чтобы подобраться к любой хорошей девушке достаточно близко, чтобы погубить ее. Парни вроде него — у них могут быть самые лучшие намерения, но они живут, чтобы уничтожить себя, и заодно они уничтожают вас в процессе.

— Где твоя машина? — спрашивает Ной.

— Туда. — Я указываю на склон холма.

— Да ладно тебе, Бо. Помоги мне, парень.

Когда мы добираемся до вершины, Ной оглядывается через плечо. Бо качается, и Ной поддерживает его, кивнув в сторону папиного грузовика.

— Только не говори мне... что ты застряла. — Подавив смешок, он опускает подбородок и качает головой.

Я чувствую себя глупой, беспомощной девчонкой, и мне это не нравится.

— Я собиралась его вытащить.

— Понятно. — Ной подтаскивает ко мне полубессознательного Бо. — Подержишь его? — Хватаюсь за Бо, и он со стоном валится на меня. Ной помогает удержаться. — Просто держи его вертикально и дай мне пять минут. — Он поднимает бровь, ожидая ответа.

— Ладно.

А потом Ной бежит вниз по склону, листья хрустят под подошвами его ботинок.

— Я больше никогда не буду так много пить, — бормочет Бо, положив голову мне на плечо.

— Да, хорошо, приятель. — Я похлопываю его по спине, стараясь не вдыхать густой запах бурбона, исходящий от него.

Через несколько минут из-за деревьев показываются фары приближающегося грузовика. Двигатель затихает, когда грузовик Ноя останавливается перед нами. Парень выскакивает из машины, обходит грузовик и перехватывает Бо.

— Пошли, — говорит он, помогая ему дойти до двери. Как только Бо забрался внутрь, Ной идет к водительскому месту и оглядывается на меня. — Ты идешь или как?

Я неловко смотрю в сторону папиного грузовика.

— Я эм…

— Давай же, — говорит он, — я вытащу твой грузовик, но сначала нужно бы уложить его в постель.

— Пожалуйста… — Бо стонет с пассажирского сиденья.

— Давай, — ухмыльнулся Ной, — просто сядь поближе ко мне.

Подмигнув, он распахивает дверцу со стороны водителя, и мне ничего не остается, как залезть внутрь и сесть с рычагом переключения передач между ног. Отлично.

Бо головой ударяется о стекло, когда Ной разворачивает грузовик.

— Ой. — Брат медленно поднимает взгляд на меня, скосив глаза. — Вас двое, Банана.

Я похлопываю его по бедру.

— Ага…

— Алкоголь — дьявол.

— Многое в жизни — дьявол, — усмехается Ной.

Грузовик трясется по тропе, пока не выезжает на поляну. В дальнем конце поля могу разглядеть крошечный домик с единственным включенным светом.

— Как там твоя бабушка? — спрашиваю я.

— О, она пришла вчера и выпила виски. — Он бросает мне озорную усмешку. — Теперь она в порядке.

— Это хорошо.

— Почему вы все кричите? — стонет Бо.

Ной толкает меня локтем и смеется.

— Боже, я помню, каким был в его возрасте, — шепчет он, обдавая мою шею жаром своего дыхания. — Я ненавидел быть подростком.

— Почему-то я в это не верю.

— Да ладно, только не говори мне, что тебе нравилось быть подростком.

Я пожимаю одним плечом.

— Отсутствие ответственности было лучшей частью.

— Хм, даже не знаю. Дай угадаю. — Он поворачивает руль, и шины ударяются о подъездную дорожку. — Ты была популярной девочкой, и, наверное, мальчики забирались на дерево перед твоим домом и стучали в твое окно?

— Нет. — Я закатываю глаза. — Я была девушкой, которая училась, а не развлекалась.

— Что, никаких мальчиков, лазающих по деревьям? Мне трудно в это поверить.

— Никаких мальчиков на деревьях для меня.

Странная ухмылка пляшет на его губах, прежде чем он паркует грузовик позади голубого «Крайслера», который выглядит старше меня. Фары осветили капот, показав толстый желтый слой пыльцы.

— Тебе надо помыть бабушкину машину, — говорю я с улыбкой.

— Ну, во-первых, — он глушит мотор,— она принадлежала моему деду. Во-вторых, она не работает, а в-третьих, — он открывает дверцу машины, — я мыл ее три дня назад, хотя она и не работает.

Ной снова улыбается, и на щеках появляются ямочки, прежде чем выскочил из машины и обогнул капот.

Он помогает Бо выбраться из грузовика, и я следую за ними к парадному крыльцу. Дверь бесшумно отворяется, и мы входим внутрь. Единственный звук — тихое тиканье часов где-то в комнате.

— Я уложу тебя в своей старой комнате, хорошо? — Ной включает настольную лампу, освещая небольшую гостиную, с креслом и цветастой кушеткой у дальней стены, с маленькими вязаными подлокотниками на каждом конце. За кушеткой лежит выцветший экземпляр «Тайной Вечери».

Бо бормочет что-то вроде «Конечно», когда Ной ведет его в комнату в конце коридора.

— Ванная комнаты здесь. — Ной входит в комнату напротив и выходит оттуда с пластиковой корзиной для мусора. — Если тебя стошнит, — я останавливаюсь в дверях, наблюдая, как Ной ставит ее рядом с кроватью, — то блюй в нее. Понял?

Бо стонет.

— Хорошо, — говорит Ной, поворачивая Бо набок и запихивая подушку за спину. — Оставайся на боку.

Бо умудряется взмахнуть рукой в воздухе, прежде чем уронить ее, как свинцовый груз, на бок, а затем... он храпит.

Ной смотрит на меня и улыбается, кивнув подбородком в сторону задней части дома. Следую за ним по темному коридору через незапертую заднюю дверь.

Теплый летний воздух окутывает меня в ту же секунду, как я ступаю на старое деревянное крыльцо.

— Вырубился, как лампочка, — шепчет Ной.

— Это точно. — Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и застигнута врасплох тем, как лунный свет высветил сероватый оттенок в его глазах. Ной Грейсон просто ошеломляющий. Что-то, от чего мне не хотелось отворачиваться, но знаю, что должна. Я знаю, что должна это сделать.… — Мне нужно домой, — выдыхаю я.

— Пусть проспится часок.

По крайней мере, я попыталась сбежать.

— Да. Хорошо.

Прислоняюсь к стене дома, нервно потирая руку. Наверно все дело в ситуации. Тот факт, что он заставил меня нервничать, тот факт, что Мэг предупредила меня насчет него. Он работал на моего отца. Мама... Бо…

— Пойдем, — говорит Ной, спускаясь с крыльца.

И как будто от него ко мне протянута невидимая нить, я слепо следую за ним через высокую траву к его грузовику. Он опускает крышку багажника и запрыгивает в кузов. Усмехнувшись, протягивает мне руку.

— Давай же, деревенская девушка.

Беру его за руку и забираюсь в кузов. Это такой простой жест, но он кажется чем-то большим — может быть, чирканьем спички, а может быть, именно таким я и хотела его почувствовать. Мне хочется, чтобы он хотел меня. Я даже не знаю, почему, но почти чувствую себя глупо из-за этого.

Выдохнув, он садится на бортик грузовика.

— Так и будешь там стоять?

Сажусь напротив, сложив руки на коленях. Поднялся легкий теплый ветерок. Музыка от вечеринки у костра смешивается с жужжанием цикад. Меня окутывает запах горелых бревен и душистый аромат кустарника. Это успокаивающая смесь, и я закрываю глаза. Южные запахи и теплая ночь были чем-то, что заставляет меня почувствовать себя беззаботной, хотя бы на мгновение, и впервые за долгое время я чувствую, что напряжение, так сильно сковавшее мои плечи, немного ослабевает.

— Итак, расскажи мне о себе, красотка. Что у тебя за история?

Я пожимаю плечами.

— Рассказывать особо нечего.

— Ерунда.

— Нет, — смеюсь я. — Что рассказывать, когда ты вырос в маленьком городке, в маленькой семье? Здесь у всех одна и та же история.

— Уверяю тебя, это неправда. Ты прожила здесь всю свою жизнь?

— Нет, переезжала в Форт-Лодердейл учиться в колледже.

— Господи, какого черта ты покинул рай, чтобы вернуться в этот город?

Моя грудь сжимается, и я немного колеблюсь, прежде чем выпалила:

— Моя мама больна.

— Ох, — выдыхает он. — Мне очень жаль, я...

— Все нормально. — Я потираю ладонью свою руку.

— Что с ней?

— Рак.

— Боже, я…

— Тебе здесь явно не нравится, — обрываю я его, потому что хотелось еще немного побыть в беззаботности. Момент, когда мне не нужно думать об уродливых сторонах моей жизни. Как бы эгоистично это ни было, мне нужно отдохнуть от реальной жизни. Только на мгновение. А Ной был прекрасным отвлечением. — Если бы ты мог жить где-нибудь еще, где бы это было?

— Австралия, — быстро отвечает он, кивнув. — Да, Австралия.

— Как можно дальше отсюда? — смеюсь я.

— Да. Я погуглил, и Перт так далеко отсюда, как только можно. К тому же, Австралия — это то место, куда раньше отправляли всех преступников и все такое, так что, знаешь, думаю, что смогу там вписаться.

— Вау... так теперь ты преступник, да?

— Что-то вроде этого…

Интересно, что он сделал, чтобы попасть в тюрьму? Папа никогда не говорил мне, почему кого-то из ребят отправили в тюрьму, только то, что у них были заблудшие души. Я внимательно смотрю на него. Его мужественная челюсть, щетина. Татуировки. Рваные джинсы и конверсы. Может, наркотики? Воровство... А потом чувствую себя виноватой за то, что осуждаю его.

На его полных губах появляется ухмылка.

— Я надрал парню задницу, ничего особенного, прежде чем ты начнешь надеяться на лучшее...

Как он узнал?

Ной спрыгивает с грузовика.

— Эй, — зову я, — ты куда?

В салоне грузовика вспыхивает свет, задние фары отбрасывает на траву красный отблеск, и включается радио прежде, чем дверь захлопывается. Ной хватается за поручень грузовика, запрыгивает в кузов.

— Их музыкальный выбор — дерьмо, — говорит он, кивнув в сторону костра, прежде чем растянуться в кузове грузовика, сложив руки за головой и уставившись в небо. — Боже, мне это никогда не надоедает.

Прослеживаю за его взглядом. Звезды кажутся тысячами сверкающих бриллиантов на черном бархатном фоне.

— Надо же, я даже забыла, сколько их там, — выдыхаю я.

— Что?

— Звезды. В городе их не так просто увидеть.

— И как давно ты вернулась? — спрашивает Ной.

— Месяц. Я просто была занята.

— Нельзя быть слишком занятым, чтобы остановиться и посмотреть на звезды. — Это так мило, что я млею. — Ты можешь тоже прилечь здесь, если хочешь. — Он хлопает рукой по кузову грузовика. — Обещаю, что я буду хорошо себя вести.

— Я в порядке.

— Как хочешь.

Мы сидим в темноте, смотрим на небо, слушаем цикад и музыку.

По радио звучит «Пусть будет больно» Оливии Лейн, и Ной тихонько подпевает. Я смотрю, как он поет с закрытыми глазами. Когда доходит до припева, его глаза зажмуриваются чуть сильнее, потом он облизывает губы, но вместо того, чтобы петь слова песни, он вздыхает.

— На что это было похоже? — Ной открывает глаза и снова смотрит в небо.

— Что?

— Расти с родителями. С братом... на хорошей стороне города? — он тихо смеется, но на его лице уязвимость, и я замечаю, как он сглотнул.

— Это было… — Соскальзываю с бортика и сажусь рядом с ним, обхватив руками ноги. — Это было все, что я знала. — Какое-то время я сижу молча, раздумывая, не подтолкнуть ли его, не спросить ли о его семье. Трудно понять, что делать в подобных ситуациях. Некоторые люди говорят вещи, потому что они хотят приоткрыть дверь, а некоторые просто говорят не задумываясь. — А что случилось с твоими родителями?

Припев закончился, и он снова начинает петь, на этот раз громче. От хриплого тона его голоса у меня по рукам бегут мурашки. Думаю, что могла бы слушать его пение всю ночь напролет.

В середине припева он выдыхает.

— Готова?

— Конечно.

— Моя мама залетела, когда ей было семнадцать. Судя по тому, что говорила бабушка, она была одной из тех хороших девочек, которые встречаются с плохим мальчиком — плохим мальчиком был мой отец. Он ездил на мотоцикле и пел в какой-то гаражной рок-группе, — Ной усмехается. — Яблоко от яблони, да?

— Ну, у тебя ведь нет мотоцикла.

— Он у меня дома.

Я закатываю глаза.

— Ты когда-нибудь встречался с ним?

Ной пожимает плечами.

— Не то чтобы я помню, я имею в виду, есть фотография, на которой он держит меня в одной руке и упаковку пива — в другой. Он выглядит там обдолбаным до полусмерти, — смеется он. — Но, нет... семейная жизнь не была его коньком, так что он свалил из старой доброй Силакоги.

— Должно быть, это было тяжело для твоей мамы.

— Вовсе нет. Она последовала за ним.

— Ох. — Я ерзаю в кузове грузовика, откидываюсь назад, обхватив себя руками.

— Да уж. Хорошо, что бабушка решила, что я чего-то стою. Наверное.

— Мне очень жаль. — Что еще я могу сказать?

— Не стоит. Я гребаный Железный Дровосек.

— Железный Дровосек?

— Да, этот парень был моим героем, когда я рос, потому что он научился жить без сердца.

Боже. Это немного больно. Словно его слова, то пустое место, которое я видела в его глазах, вонзились во что-то глубоко внутри меня. То, что большинство людей воспринимает как должное — он даже не знал, на что это похоже. Он думает, что у него нет сердца, но я видела, как он смотрел на свою бабушку в больнице.

— Но у Железного Дровосека всегда было сердце… — шепчу я.

— Боже, ты очаровательна.

Сузив глаза, Ной тянется к моему лицу, его рука задерживается на моей челюсти, когда он убирает прядь волос мне за ухо. Я закрываю глаза. Это прикосновение такое нежное, несмотря на то, что кончики его пальцев мозолистые от струн гитары. Все в этом человеке противоречиво, и это заставляет мое сердце биться слишком быстро. Когда открываю глаза, он смотрит на меня с обещанием нежности, которая легко могла сломить меня. Прежде чем успеваю отреагировать, он убирает руку и снова смотрит на звезды.

— Итак, — выдыхает он. — Твоя подруга предупреждала тебя обо мне?

— Мэг? Нет, — вру я.

Он усмехается.

— Хорошо, я не хочу тебя пугать, деревенская девушка.

И я ложусь рядом с ним. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела, но достаточно далеко, чтобы мы не касались друг друга. Звучит следующая песня, которую я не знаю, и Ной подпевает, время от времени проводя кончиками пальцев по моей руке в легком, как перышко, прикосновении.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к звуку его голоса, и забываю о том, что беспокоило меня, вспоминая то время, когда у меня не было ничего более важного, чем лежать на спине и смотреть на звезды. Только на эту ночь я притворяюсь, что нет таких вещей, как прощание, и засыпаю.

Меня будит громкое хлопанье крыльев и громкий крик петуха. Я открываю глаза и вижу петуха, сидящего на бортике кузова и смотрящего на меня сверху вниз. Он расправляет крылья, прежде чем издать еще один крик. Небо приобрело нежно-розовый оттенок приближающегося рассвета, и душная утренняя жара уже липнет к моей коже.

Какой бы невинной ни была прошлая ночь, у меня возникает неловкое чувство, которое скручивает мой желудок. Ночью я не вернулась домой. А что, если у мамы был приступ? Что, если они беспокоятся о Бо? Дерьмо. Я медленно поднимаюсь на ноги, хватаюсь за борт грузовика и спрыгиваю на землю. Петух снова кукарекает, когда я на полпути к входной двери бабушки Ноя.

— И куда же ты собралась, а?

Оборачиваюсь на голос, засунув руки в карманы и неловко улыбаюсь.

— Хм, ну…

— Во-первых, грузовик твоего отца все еще застрял. — Ной сел, прогнав петуха, прежде чем запустить пальцы в свои растрепанные волосы. — И потом, твой младший брат все еще в отключке в доме моей бабушки.

— Точно…

Ной проводит рукой по лицу, прежде чем вытянуть руки над головой. Лучи восходящего солнца касаются его кожи, и, прежде чем я осознаю это, прикусываю нижнюю губу. Он встает, спрыгивает с грузовика, проходит мимо меня и улыбается, проведя пальцами по моей щеке.

— Не прокуси дырку в своей прелестной губе.

Я отпускаю губу, и волна жара окатывает меня с головы до ног.

— Пойдем, юная леди, — бросает он через плечо, прежде чем распахнуть сетчатую дверь и войти внутрь.

Я вздыхаю. У меня неприятности. Большие неприятности…

13 НОЙ

Черт. Она такая чертовски милая, вот так прикусывая губу. То, как восходящее солнце освещает ее волосы, а туман ползет за ней по полю — это похоже на картину. Возможно, она всего лишь незнакомка в моей жизни, но я хочу, чтобы этот момент запомнился мне навсегда, потому что, если бы я мог вспомнить ее такой, как сейчас, я бы вспомнил, что в какой-то момент была невинная, красивая девушка, которая смотрела на меня так, словно я мог подарить ей весь мир. А за деньги такого не купишь.

— Пойдем, юная леди.

Вхожу на крыльцо и открываю сетчатую дверь, остановившись, чтобы придержать ее для нее.

Ее щеки порозовели, когда она ныряет под мою руку. Чтобы заставить эту девушку покраснеть, потребовалось совсем немного времени, и я наслаждаюсь этим. Мой взгляд прикован к ее заднице, когда она идет в гостиную, поэтому сразу не замечаю бабушку в кресле. Ханна останавливается на полпути, когда слышится скрип подставки для ног, вставшей на место.

— Ну и ну, — говорит бабушка. — Я вижу, вы выезжаете на дом к пациентам? — Она сжимает губы, когда смотрит на меня через плечо Ханны. Я знаю, что она, вероятно, молится Богу, чтобы он спас душу дочери проповедника. У меня не самый лучший послужной список.

Обхожу Ханну, пытаясь спрятать ее от осуждающего взгляда бабушки.

— Ее брат был на поляне с группой подростков, и, учитывая, что он сын моего босса, я точно не мог вызвать полицию. — Подхожу к ее креслу, наклоняюсь и целую ее в щеку.

— Надеюсь, мы вас не разбудили, — говорит Ханна.

— О нет, милая. Я встаю с петухами, к тому же, — она указывает обветренным пальцем в сторону коридора, — парень звучит, как лесопилка.

Качаю головой, идя по коридору за Бо. Слышу, как бабушка спрашивает Ханну, ходит ли она в церковь, когда ныряю в дверной проем. Бо растянулся на кровати, как чертова морская звезда, со свежей лужей слюны на подушке.

— Хорошо, — говорю я, хлопая в ладоши. Он слегка подпрыгнул, но не проснулся. — Давай, Бо.

Со стоном он ворочается на кровати.

— Ммм.

— Ага. — Включаю свет. — У нас у всех бывают такие ночи. Это типа обряда посвящения.

Бо приоткрывает один глаз и морщится.

— Что за…

— Похмелье. — Я поднимаю палец вверх. — Вот когда ты знаешь, что хорошо провел время.

— Боже, я чувствую, что умираю.

— Черт, бутылка Джека — это еще не смертный приговор, — я усмехаюсь. — Поверь мне.

Бо хлопает себя ладонью по лицу и пытается сесть, но тут же падает обратно на кровать.

— Соберись, приятель. — Я похлопываю его по колену. — Твоя сестра ждет тебя.

— Ханна?

— Ага.

— Господи, она же убьет меня?

— Нет, парень. На самом деле тебе чертовски повезло, потому что эта девушка тебя любит. Ты даже не понимаешь, как тебе повезло. — Я качаю головой. — Давай. Вставай.

Когда возвращаюсь в гостиную, бабушка держит на коленях раскрытый альбом с фотографиями.

— Что ты делаешь?

Бабушка медленно поднимает взгляд от старого альбома с фотографиями и выгибает свою седую бровь.

— Показываю твои детские фотографии. Поскольку ты никогда не приводишь ко мне домой девушек, чтобы я могла их показать, то я решила показать их дочери проповедника. — Ее бровь снова изгибается, прежде чем она возвращается к альбому. — Впервые я поняла, что он будет нахальным, когда поймала его, когда он делал вид, будто курит одну из моих «Мальборо», — хихикает она. — Он был очень милым, правда?

Ханна смотрит на меня с улыбкой, расплывшейся по ее лицу, в глазах пляшет веселье.

— Очень милым.

Закатываю глаза и выхватываю альбом у бабушки.

— Все хватит.

— Ной Бенджамин Грейсон, — ругается она.

Ханна смеется.

— Бенджамин? О, это восхитительно.

— О, да. — Бабушка кивает. — Верни мне этот фотоальбом, мальчик.

Я трясу им перед ней.

— Нет, мэм, я знаю, что на следующей странице.

Она ворча поднимается из кресла, подбросив руку в воздух, и, шаркая домашними тапочками по полу, скрывается на кухню. Я засовываю фотоальбом обратно на встроенную книжную полку у камина.

— А что было дальше, а? — спрашивает Ханна.

— Фотография меня в гипсе в полный рост.

— Что?

— Я выпал из соседского окна, когда мне было четыре года.

— О, это ужасно.

— Ага, — я оглянулась через плечо, — ужасно.

Хуже всего было не в гипсе — это печально, — а в том, что они не делали детскую одежду, которая бы подходила к этому дерьму, поэтому на фотографии я стою в своем гипсе с хмурым выражением лица и моим свободно болтающимся членом. Я имею в виду, конечно, я был ребенком, но я не хочу, чтобы эта девушка видела мое барахло, и моя бабушка, конечно же, показала бы ей.

Низкий, чудовищный стон Франкенштейна доносится из конца коридора. Ханна вытягивает шею из-за угла, глядя в коридор, когда ее брат, спотыкаясь, выходит из спальни, держась рукой за голову.

— Больше никогда…

— Господи, — вздыхает она. — Папа поймет, что ты пил. — В ту секунду, когда она оказалась на расстоянии трех футов от него, она махает рукой перед лицом, сморщив нос. — Ты пахнешь, как винокурня в Теннесси.

Бо приваливается к стене и смотрит на нее.

— Ты не помогаешь.

— Дай ему жвачку, и запах пропадет, — говорю я.

— Не думаю, что жвачка поможет, — Ханна обводит рукой его лицо, — вот этому.

Пожав плечами, я киваю в сторону двери.

— Пошли. Давай вытащим твой грузовик.

Выглядываю в открытое окно грузовика и смотрю на Ханну, сидящую за рулем моей машины. Она выглядит такой крошечной и неуместной.

— Сдавай назад.

Она переключает передачу так сильно, что ее волосы подпрыгнули, а затем поддает газу. Я нажимаю ногой на газ, но колеса просто вращаются в воздухе. Повсюду полетели куски грязи. Бросаю педаль газа и снова высовываюсь в окно.

— Подожди секунду, Ханна. — Слегка поворачиваю руль. — Хорошо. Теперь жми на газ.

Двигатель взревел. Наблюдаю в зеркало заднего вида, как грузовик, дернувшись, дал задний ход.

— Все в порядке, — кричу я так громко, как только могу, нажимая на газ. Шины взвизгнули. Библия Джона на приборной доске полетела в пол, когда шины перепрыгнули через колею, в которой застрял грузовик. Ударяю по тормозам, паркуюсь и открываю дверь, оставив двигатель работать.

В стороне Бо опирается о дерево, и его снова тошнит. Ханна уже вылезала из моего грузовика.

— Спасибо, — говорит она, закрывая дверь.

— Без проблем.

Бросает мне ключи, когда проходит мимо, и я хватаю ее за руку, останавливая.

— Было приятно пообщаться с тобой вчера вечером, знаешь, просто поговорить. — Я пристально смотрю ей в глаза. Мне хочется, чтобы она знала, что я не шучу.

Нежная улыбка появляется на ее губах.

— Мне тоже…

Бо, шатаясь, выбирается из-за деревьев, вытирая рот, прежде чем распахнуть дверцу грузовика и забраться внутрь.

— Серьезно, дай ему немного виски.

— Что? Ты что, с ума сошел, его снова стошнит. Ему нужна жидкость.

Подмигнув, похлопываю ее по спине.

— Да, да, медсестра, я знаю, но говорю тебе, дай ему немного виски, немного воды и Тайленол. Ему станет лучше.

Она смотрит на меня с любопытством, и мне это нравится. Мне нравится, как она смотрит на меня, как будто я был чем-то, к чему она не должна была прикасаться, но хотела этого, потому что именно это я чувствую к ней.

— Поверь мне, — говорю я.

— Ладно, Ной Грейсон, на этот раз я тебе поверяю, — она улыбнулась, прежде чем забраться в кабину грузовика. Не говоря больше ни слова, захлопывает дверцу и разворачивает грузовик.

Делаю шаг назад, наблюдая, как задние фары исчезают на заросшей тропинке.

Эта девушка… Боже, я знаю, что могу причинить ей боль и не хочу этого делать, поэтому, как бы ни было похоже, что планеты выстроились в линию, чтобы бросить нас на орбиты друг друга, я клянусь себе, что проигнорирую это и уйду.

Некоторые вещи в жизни просто не хочется портить.

14 ХАННА

Длинная проселочная дорога тянется передо мной, кажется, целую вечность. Над головой висит голубое небо с редкими пушистыми облаками.

Я все время прокручиваю в голове, как Ной пел мне прошлой ночью. То, что он ничего не предпринял…

Грузовик подпрыгнул на ухабе, и Бо хрюкает.

— Чего ты там ухмыляешься? — спрашивает он.

— Что?

— У тебя на лице эта дурацкая ухмылка. — Он прислоняется головой к окну.

Смотрю в зеркало заднего вида. Конечно же, у меня на лице самая глупая улыбка.

— Надеюсь, ты с ним не спала.

— Что? — Сердито смотрю на него и чувствую, что хмурое выражение моего лица, вероятно, похоже на мамино: одна бровь выгнулась дугой, ноздри слегка раздулись.

— Он хороший, но знаешь, Ханна, ты слишком хороша для него.

Молча смотрю на дорогу, сжимая руль обеими руками так сильно, что костяшки пальцев побелели, а все мое тело напряглось.

— Не веришь мне, да?

Ничего не говорю, просто слишком сильно щелкаю поворотником.

— Он сидел в тюрьме. Ходят слухи, что он переспал с Дарлин на какой-то вечеринке под Новый год.

— Ей всего семнадцать.

— Именно. — Бо пожимает плечами. — Я имею в виду, он мне нравится и все такое, но как ты думаешь, что скажет папа, если ты будешь с ним встречаться?

— Я не собираюсь с ним встречаться, Бо, — фыркнула я. — А даже если так, то мне двадцать лет, и не важно, что думает папа.

— Ладно, как скажешь, — смеется он. — Знаешь, может быть, я и моложе тебя, но не дурак.

Поворачиваюсь, чтобы бросить на него еще один мамин взгляд, и он корчит рожицу, скосив глаза, наполовину высунув язык изо рта.

— Именно так ты выглядела сегодня утром.

Хватаю одну из папиных кожаных рабочих перчаток с подставки для напитков и ударяю его ею.

— Мне следовало бы...

— Но ты этого не сделаешь, потому что ты моя Банана, и ты слишком милая, — он усмехается, более чем довольный собой, когда я сворачиваю на подъездную дорожку.

— Я хочу убить тебя.

— Я тоже тебя люблю, сестренка.

Прошла неделя с тех пор, как я заснула в грузовике Ноя. Неделя с тех пор, как видела его в последний раз, потому что он всегда уходил прежде, чем я возвращалась домой с работы. Но что еще важнее, за последнюю неделю мама почувствовала себя лучше. Мне хотелось надеяться, но я знала, что это нормально. Через несколько недель после химиотерапии пациенты чувствуют себя лучше, а затем случаются рецидивы.

Мама сидит за туалетным столиком, а я стою позади нее, проводя щеткой по ее волосам, и ужасаюсь, когда на щетке образовывается большой комок волос. Это то, что вы не можете по-настоящему оценить, пока не увидите, как это происходит. В конце концов, это всего лишь волосы, но они так жестоко напоминают о том, что происходит что-то ужасное. Пытаюсь незаметно выдернуть со щетки волосы, прежде чем скомкать их и выбросить в маленькую мусорную корзину рядом с туалетным столиком.

— Детка, — говорит она, хватая меня за руку, которой я расчесывала ее волосы. — Все в порядке.

Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Мама улыбается, прежде чем взглянуть в зеркало.

— Надо просто сбрить их, — кивает она. — Как Шинейд О'Коннор... я всегда считала ее красавицей. Думаешь, я смогу выглядеть, как она?

Наклоняюсь к ней и смотрю на нее в зеркало.

— Ты будешь выглядеть прекрасно в любом образе.

Вздохнув, она обнимает меня, прижавшись щекой к моей щеке.

— Ты все облегчаешь, милая.

Сдерживаю слезы и отодвигаюсь, похлопав ее по руке.

— Хочешь, я принесу папину электробритву? — Я должна была бы поблагодарить, может быть, сказать ей, что люблю ее, но все, что мне хочется сделать, это притвориться, что все в порядке. Мне хочется покоя.

Через двадцать минут на полу лежит кучка волос, и мама проводит рукой по гладкой голове.

— Ну вот, — выдыхает она, прежде чем схватить тюбик туши с туалетного столика, — все, что мне нужно, это тушь.

Даже без волос она все еще красива.

Мама накладывает слой туши на ресницы, прежде чем встать и раскинуть руки.

— Как думаешь, что скажет твой отец?

— Уверена, что ему понравится.

— Думаешь, он назовет меня бунтаркой? — Она выгибает тонкую бровь.

— Я в этом не сомневаюсь.

Мама смотрит прямо перед собой на свое отражение, и через несколько секунд ее лицо вытягивается, а улыбка медленно угасает. Сглотнув, опускает подбородок, но прежде чем я успеваю сказать хоть слово, она направляется к своей гардеробной и закрывает дверь.

— Мам? — Подхожу к двери и стучу по крашеному дереву. — Ты в порядке?

Ручка поворачивается. Дверь распахивается, и оттуда выходит мама, одетая в одно из своих белых цветастых платьев. Она идет мимо меня к двери, останавливается и хватается за косяк, чтобы перевести дыхание.

— Мам… — Подхожу к ней сзади и кладу руку ей на спину.

Ее плечи поднимаются и опускаются от тяжелого дыхания.

— Может быть, я и умираю, но отказываюсь делать это без изящества.

С этими словами она выходит в коридор и медленно спускается по лестнице.

К моему большому удивлению, когда возвращаюсь домой с работы, грузовик Ноя припаркован возле мастерской. Когда открываю дверцу машины, из-за дома доносится отчетливый смех Бо.

Вместо того чтобы войти в парадную дверь, иду по каменным ступеням на задний двор. Ной, склонившись над папиным трактором, возится с двигателем.

— Нужен гаечный ключ? — спрашивает его Бо.

— Да.

Ной выпрямляется и хватает нижнюю часть своей испачканной машинным маслом майки, подняв ее, чтобы вытереть пот с лица. Мой взгляд устремляется прямо к обнаженной коже на его животе, затем к тем глубоким линиям, которые исчезают под поясом джинсов, висящих опасно низко на его бедрах. Когда парень опускает рубашку, мой взгляд летит к дерзкой ухмылке на его лице.

— Привет, — говорит он.

— Привет, малышка, — вмешивается папа.

Я тут же оборачиваюсь, молясь, чтобы никто не заметил, как я смотрю на Ноя. Мама с папой сидят на старом диване-качалке возле кустов азалии.

— Эй. — Смотрю на маму, заметив розовый шарф, обернутый вокруг ее головы. — Ты прекрасно выглядишь.

— Твой папа решил, что мне будет полезно подышать свежим воздухом. — Положив ладонь ему на грудь, она кладет голову ему на плечо, а папа вытягивает ноги, раскачивая качели.

Двигатель трактора заводится, и Сэмпсон вскакивает со своего места на заднем крыльце.

— Да, — кричит Ной, прежде чем выключить его. — Похоже, тебе просто понадобились новые свечи зажигания, Джон.

— Спасибо, Ной.

Бо вытирает пот со лба и направляется к заднему ходу.

— Бо! — кричит папа. — Захвати те бургеры, когда вернешься, ладно?

— Конечно, пап.

Оборачиваюсь как раз в тот момент, когда Ной стряхивает грязь с рук на джинсы. Его взгляд на мгновение останавливается на мне.

— Ладно, Джон, думаю, на сегодня я закончил.

— Думаю, так и есть. — Папа встает, подтянув штаны, идет к грилю и начинает возиться с конфорками. — Ты уверен, что не хочешь остаться на ужин? Я жарю отличные бургеры.

Ной потирает затылок.

— Спасибо, но у меня уже есть планы. — Ной медленно идет назад, его взгляд задерживается на мне слишком долго, прежде чем он разворачивается. — Сегодня вечером я играю в «Типси»... в восемь часов, — говорит он, огибая дом.

Что-то щелкает в гриле, и папа отскакивает назад на добрый фут.

Мама хохочет.

— Не сожги свои брови, Джон. Тогда мы были бы идеальной парой, не так ли? Я — без волос, а ты — без бровей. — Она похлопывает по пустому месту на качелях рядом с ней, и я сажусь. — Как дела на работе?

— Все хорошо. Просто рада, что у меня впереди несколько выходных.

Двигатель грузовика Ноя с грохотом оживает. Сэмпсон с рычанием вскакивает на лапы и с лаем мчится за угол дома.

Мамины щеки приобрели легкий здоровый розовый оттенок, и уже не такие бледные, как раньше. Очевидно, что она чувствует себя лучше, и именно поэтому так тяжело. Я знаю, что это только временно, но также знаю, что должна быть вечно благодарна за каждое мгновение, каким бы временным оно ни было.

— В эти выходные нам надо сходить к Джуди и сделать маникюр, как раньше, — говорю я.

Мама берет меня за руку и крепко сжимает.

— Мне бы очень этого хотелось, милая.

Проводит рукой по моей щеке, обхватив мое лицо, как делала, когда я была маленькой девочкой.

— Ной кажется милым парнем. — Мы раскачиваемся на качелях, и их пружины жалобно скрипят.

— Да уж.

Один уголок ее рта изгибается в понимающей улыбке.

— И симпатичным.

— Он больше типаж Мэг, чем мой, — говорю я, пытаясь скрыть тот факт, что нахожу его безнадежно привлекательным. Забавный способ сделать это.

—М-м-м... — Она снова отталкивается на качелях, пружины скрипят. — Просто будь осторожна, ладно? — Мама улыбается и похлопывает меня по бедру.

Соглашаюсь с тем, что бы быть осторожной… что бы это ни значило.

15 НОЙ

Тревор прислоняется к краю сцены и ставит свой бокал.

— Удачливый ублюдок, ты сделал это, — смеется он, глядя на переполненный бар.

Я настраиваю гитару.

— Да, если количество окружающих тебя кисок делает из тебя успешного человека, то думаю, что да. — Закатываю глаза и включаю свой усилитель. — Ты просто идиот.

— Серьезно, смотри. — Он кивает подбородком в сторону девушек у края сцены, прихорашивавшихся и хихикающих, как безмозглые курицы. — Ты можешь взять любую из них.

Иногда мне кажется, что привилегированное положение делает тебя тупицей. И под привилегированным я имею в виду не то, что ты вырос с серебряной ложкой во рту, а то, что ты вырос с людьми, которым на тебя насрать. Должно быть, трудно оценить что-то ценное, когда ты понятия не имеешь, что именно ценно. А такие девушки — они не представляют ценности. Они отвлекают от твоей дерьмовой жизни.

— Чувак, — говорю я, садясь на табурет, — любой идиот может развести девушку на секс.

— Верно, но только идиот с гитарой может получить любую девушку для секса.

Смеясь, наклоняюсь, хватаю свой бокал с пола сцены и делаю глоток. Поверх стакана замечаю входящих Мэг и Ханну и улыбаюсь. Ханна в выцветших джинсах, ее волосы собраны в свободный хвост, что заставляет её выделяться среди всех коротких юбок и обтягивающих платьев. Мое сердце бьется немного быстрее.

Господи, это просто смешно.

— Что ты… — Тревор окидывает взглядом толпу и скрывается в тени сцены. — Вот дерьмо, — бормочет он, слегка надвинув козырек бейсболки на глаза. — Это Мэг там, да?

— Ага, — говорю я, глядя на Ханну.

— Слушай, чувак, я же тебе говорил. Если уж на то пошло, то она просто чокнутая.

— Ты что, совсем спятил? Она мне не нужна.

— Тогда кому ты... — Прищурившись, он еще раз оглядывает толпу. — О, черт возьми, нет. Ханна? — Трев поднимает обе брови. — Ханна Блейк?

Я улыбаюсь, дергая струну своей гитары.

— Она не стала бы тратить на тебя время, она...

Ханна улыбается и машет мне рукой, а я машу в ответ, прежде чем посмотреть на Трева.

— Что она?

— О, она просто ведет себя вежливо, потому что ты работаешь на ее отца.

— Как насчет того, чтобы просто заткнуться и напиться? — Я подхожу к микрофону и откашливаюсь, наигрывая аккорды к первой песне.

К концу первого сета Тревор направляется к бару, и Мэг следует за ним. Она притворяется, что не замечает его, откинув волосы в сторону. Я никогда не пойму девушек. Я имею в виду, она знает, что он засранец, и все же смотрит на него с влюбленными глазами. Если мне нужно было бы угадать, она ждет, что он посмотрит в ее сторону, чтобы притвориться, что не хочет иметь с ним ничего общего.

Продолжаю петь, все мое внимание приковано к Ханне, почти не обращаю внимания на слова, слетающие с моих губ.

Когда заканчиваю выступление, девушки в первых рядах аплодируют. Остальным в баре наплевать на все, кроме их напитков и того, кого они заберут домой на ночь.

— Хорошо, что ж, на сегодня все. А теперь вы все можете послушать эту танцевальную хрень, которую крутят в субботу вечером, — смеюсь, прежде чем выключить микрофон и упаковать гитару. Перекидываю через плечо ремень кейса и спрыгиваю со сцены, уставившись в пол, чтобы не разговаривать ни с одной из девушек, столпившихся вокруг меня.

На краю танцпола замечаю парня, который упирается рукой за стену, загнав Ханну в угол в задней части комнаты. Она нахмурилась, челюсть сжата. Ханна пытается отодвинуться от него, но он преграждает ей путь, и я спешу к ней.

Какой-то пьяница оказывается у меня на моем пути, и я отталкиваю его в сторону.

— Козел, — орет он в след, но я не обращаю на него внимания. Я сосредоточен на Ханне.

Ее взгляд встречается с моим поверх плеча этого придурка, и думаю, именно это заставляет его обернуться и посмотреть на меня. А, черт. Макс Саммерс. Моя челюсть напрягается, руки автоматически сжимаются в кулаки. Расправив плечи, встаю между ними и обнимаю ее, стреляя в него взглядом «отвали-от-моей-девушки».

— Пойдем выпьем, — говорю я Ханне.

Как только мы обходим Макса, на его лице появляется саркастическая ухмылка.

— Итак, — говорит он, бросив на Ханну мимолетный взгляд, прежде чем посмотреть на меня. — Это его ты выбираешь, а, Ханна? Нищий, — он выпрямляется передо мной,— белый, — затем разминает шею, как борец WWF, — мусор (прим. White trash — грубый термин, нередко используемый в обиходной речи в США для обозначения деклассированных белых американцев, часто живущих на пособия по безработице, в трейлерах, отличающихся низким социальным статусом и уровнем образования).

Ах ты сукин…

Все, что я слышу, это звон бойцовского колокола в моей голове. Стиснув зубы, снимаю гитару с плеча и прислоняю ее к стулу. Боже, мои костяшки пальцев так и ноют от желания расквасить ему нос.

Ханна кладет ладонь мне на грудь и слегка качает головой.

Хочу сделать ее счастливой больше, чем ударить его по лицу, и это первый признак того, что я попал в беду. Глубоко вздыхаю, чувствуя, как бьется пульс на шее.

— Отвали, Саммерс.

В ту же секунду, как поворачиваюсь к нему спиной, раздается треск, и острая боль пронзает мою голову. Ошеломленный, делаю несколько шагов вперед и хватаюсь за барный стул. Когда я смотрю вверх, осколки стекла падают мне на плечи, и, конечно же, вокруг собралась толпа. Дерьмо.

— Оставь его в покое, Макс! — Ханна уперлась в него руками, но он не сдвинулся с места.

— О, как мило, — Макс смеется.

Сжимаю пальцами переносицу, наполняясь гневом.

Боже, я собираюсь надрать ему задницу.

— Похоже, теперь ты превратилась в шлюху, а, Ханна?

Вот и все! Мой гнев лопается, искрясь, как оголенный провод. Отвожу руку и ударяю его кулаком прямо в челюсть. Он врезается в стену, оглушенный, и я ударяю его снова. Макс пытается ударить меня в ответ, но я уворачиваюсь и бью его прямо в живот, прежде чем схватить за плечи и прижать к стене. Наклонившись к его лицу, говорю: — Не смей говорить о ней такое дерьмо. — Толкаю его в стену и отпускаю. Он оседает на пол.

Оборачиваюсь, моя грудь вздымается от гнева, костяшки пальцев пульсируют от боли.

Ладонь Ханны прижата ко рту, а другая — к груди. Не уверен, злится она или испугалась, но она хватает меня за руку и тащит из комнаты.

Один из вышибал останавливает нас в дверях.

— Есть проблемы, Грейсон?

Ханна поднимает руку.

— Нет, Билли. Это Макс начал.

— А, понятно. Макс. — Билли хлопает меня по плечу. — Чувак тот еще придурок, — говорит он, прежде чем направиться в комнату, гудящую от возбуждения.

Не говоря больше ни слова, Ханна тащит меня через бар к выходу. Сигаретный дым плывет перед нами, когда мы выходим на улицу, и она отмахивается от него. Какое-то время Ханна просто смотрит через парковку, кусая губу. Наконец, она фыркает.

— Спасибо.

— Этот парень — кусок дерьма. Я уже однажды надрал ему задницу. — Отпускаю руку Ханны и провожу рукой по волосам, беспокоясь, что этот ублюдок собирается выдвинуть против меня обвинение. Снова.

Только этого мне не хватает.

— Черт! — выдыхаю я, вышагивая под мерцающей неоновой вывеской бара.

— Эй, все будет хорошо. — Ханна кладет руку мне на плечо. Это такое простое прикосновение, но оно так успокаивает.

Черт. Она так хорошо меня понимает.

— Ты можешь... — Она роется в сумочке свободной рукой, прежде чем вытащить телефон. — Ты можешь отвезти меня домой? Я просто хочу выбраться отсюда, а Мэг там со своим бывшим, и она, наверное, пойдет…

— Да, конечно.

Улыбнувшись, Ханна тыкает пальцем в экран телефона и прикладывает его к уху. Я киваю в сторону своего грузовика, и мы идем бок о бок по гравийной стоянке.

— Эй, — говорит Ханна в трубку. — Ты где? — Я отпираю дверь и придерживаю ее для нее. — Да, понятно. Я так и думала, — фыркает она. — Ладно, ясно, меня подвезут, так что...

Она закрывает дверь, а я обхожу машину и сажусь за руль. Когда завожу мотор, Ханна все еще говорит по телефону.

— Все нормально. Со мной все в порядке. Я обещаю. — Ханна заканчивает разговор, смотрит на меня и нервно улыбается, вытирая ладони о джинсы.

— Мэг предупреждала тебя обо мне?

— Что? — Она хмурится.

— Я знаю, что она велела тебе держаться от меня подальше, — говорю я, выезжая на двухполосное шоссе.

Бросаю на неё взгляд, и она прищуривается. Готов поспорить на деньги, что она гадает, откуда я это знаю. Я не знал. Но уверен, что большинство девушек предупреждают своих лучших подруг держаться подальше от большого злого волка, а Мэг знает, что я не гожусь для Ханны. Черт, очевидно, она права.

— Я знаю, что она это сделала, так почему же ты разговариваешь со мной?

— Может быть, я ей не верю.

— Да неужели? — я смеюсь. Это так мило.

— А должна?

Светофор загорается красным, и я останавливаюсь на перекрестке. Лунный свет пробивается сквозь ветровое стекло, озаряя ее лицо. Эта исключительная красота, исходящая от нее, делает меня уязвимым.

— Может быть. — Мой взгляд падает на ее губы, и все, что я хочу сделать, это поцеловать ее. Может быть, я мог бы поцеловать ее. Возможно, я много чего мог бы с ней сделать, но впервые в жизни боюсь, что что-то испорчу, поэтому сглатываю и беру ее за руку, переплетя свои пальцы с ее. Я не хочу запятнать ее невинность. Вместо этого мне хочется раствориться в ней.

— Я рискну, — выдыхает она.

Загорается зеленый свет, и я снова обращаю свое внимание на дорогу. Двигатель шипит и почти глохнет, когда нажимаю на газ.

— Предпочитаешь ходить по острию?

— Все бывает в первый раз…

Маленький городок сменяется полями высокой травы. Коровьими пастбищами. Полями хлопка в полном цвету.

— Ты ведь знаешь, что я пока не отвезу тебя домой?

— Неужели? — Улыбка медленно появляется на ее лице.

— Дурной тон провожать леди домой до полуночи. — Стучу по часам на приборной доске. — Итак, у меня есть еще час и пятнадцать минут.

— Хм.

— Ну же, ты же знаешь, что не хочешь домой.

— Ты прав. Не хочу.

16 ХАННА

Мы останавливаемся под дубом у озера Митчелл. Одним из тех клише озерных деревьев с качелями из покрышки, свисающей с ветвей. Свет вспыхивает в салоне, когда Ной с улыбкой распахивает дверь. У плохих мальчиков не должно быть таких ямочек на щеках — от этого становится еще труднее не позволить им разбить твое сердце в надежде, что, может быть, только может быть, ты сможешь приручить их.

Ной открывает мою дверцу и помогает выбраться из грузовика. Остропряный аромат его одеколона подхватывает теплый ветерок, пробежавший по моим волосам.

Жужжание цикад эхом отдается от озера почти в такт плеску воды, бьющейся о берег.

— Где мы?

— Ш-ш-ш, — шепчет он мне на ухо, тепло его дыхания обдувает мои волосы, прежде чем он берет меня за руку и ведет в темноту.

В Рокфорде ночь не просто темная, это было то, что называют деревенской тьмой. Ни уличных фонарей, ни зарева из соседнего города. В этом был какой-то покой. Иногда покой приходит от самых простых вещей, которые мы часто принимаем как должное. Цикады, душная жара. Темнота.

Мы идем по грунтовой тропинке, которая ведет между домом и лесом, пока не ступаем на шаткий пирс с маленькой шлюпкой, привязанной к концу. Потертые доски скрипят под нашим весом, и по какой-то причине меня пронзает ознобом.

Мы останавливаемся на краю, и Ной сжимает мою руку.

— Давай, залезай.

— Ной…

Парень усмехается, и хотя знаю, что не должна этого делать, я уступаю ему. Он помогает мне забраться в лодку, прежде чем запрыгнуть за мной. С носа лодки брызгает вода, когда Ной споткнулся о скамью, раскинув руки, чтобы сохранить равновесие. Лодка раскачивается из стороны в сторону, и я хватаюсь за борта, как будто это могло удержать ее от опрокидывания. Смеясь, Ной отвязывает лодку, хватает цепь и дергает. Маленький двигатель с жужжанием оживает. А потом мы несемся вперед, скользя по черной воде.

Прохладный ветерок с озера кружит вокруг меня, и я закрываю глаза, вдыхая солоноватый запах воды. Когда мотор стихает, мы погружаемся в тишину, и я открываю глаза. Пухлые облака скрывают луну, погружая нас в глубокую тьму, прежде чем омыть воду бледным серебристым светом.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Ной.

— Что ты сумасшедший. — Я сфокусирую взгляд на нем.

Ной смеется, прежде чем пересечь маленькую лодку и сесть рядом со мной.

— Я люблю безмятежность.

Я постукиваю по борту лодки.

— Дай угадаю, это ведь не твоя лодка?

— Черт возьми, нет, — улыбается он.

Я закатываю глаза.

— Значит, ты крадешь чужие лодки?

— Заимствовать — более подходящий термин.

— Ладно. Позаимствовал... но зачем?

—Я же сказал, что люблю безмятежность. — В этом парне было гораздо больше, чем он когда-либо показывал.

— Так скажи мне, Ной Грейсон, парень, который любит безмятежность, почему у тебя такая плохая репутация?

— Ну, я уже говорил тебе, что был незаконнорожденным ребенком, которого не хотели собственные родители.

— Это не делает тебя плохим мальчиком, — я смеюсь.

— Ладно, Шекспир.… Я воровал вещи. Меня исключили из школы. — Изучая меня, он медленно придвигается ближе. — И я склонен разбивать девичьи сердца, — шепчет он.

По моему лицу пробегает легкий жар.

— Тогда, может быть, им не следовало отдавать тебе свои сердца.

В его глазах мелькает веселье.

— Я ломаю все, к чему прикасаюсь, Ханна Блейк. — Ной проводит пальцем по моей руке. Тепло его прикосновения вызывает необъяснимый покой. — Я тебе не гожусь, — шепчет он так близко к моим губам, что я почти ощущаю его вкус.

— Я тебе не верю.

— Пожалуйста, не заставляй меня доказывать тебе это, — говорит он, усаживаясь на скамейку. Парень медленно обнимает меня за талию и откидывается назад, увлекая за собой.

Может быть, мне следовало что-то сказать, может быть, следовало сесть, но я этого не делаю. Я прижимаюсь к нему, и мне становится так легко. Мне это кажется правильным. Ной Грейсон позволяет мне раствориться в нем.

— Ты хорошо пахнешь. — Щетина на его подбородке щекочет мое лицо, когда он прижимается своей щекой к моей.

— Спасибо, — шепчу я. — И ты тоже.

Я чувствую, как он улыбается мне в шею, и мое сердце бешено колотится о ребра, как колибри в клетке.

Ной двигается у меня за спиной, и прежде чем я осознаю это, я уже лежу на груди Ноя Грейсона посреди озера, глядя на звезды. Мой миг покоя в бурном мире.

— Почему ты здесь, Ханна? — выдыхает он мне в шею. — Думаешь, что я нуждаюсь в спасении? Хочешь трахнуть меня назло папочке?

То, как он сказал «трахнуть», что-то делает со мной, заставляя меня почувствовать себя дикой или свободной, или как будто он не боялся сломать меня — я точно не знаю, что именно, но это заставило меня что-то почувствовать. Я судорожно сглатываю.

— Потому что мне нравится быть рядом с тобой. — Ной уткнулся лицом мне в шею, и я провожу пальцами по его руке. — А ты? Хочешь запятнать невинную дочь проповедника? Нуждаешься в спасении? Или…

— Нет. — Он усаживает меня и поворачивает лицом к себе. — Я видел тебя три воскресенья назад. Ты поздно вошла в церковь в черном платье. — Он был в нашей церкви? — Ты выглядела ужасно грустной, и с тех пор я не могу выбросить тебя из головы.

— Так... потому что я выглядела грустной?

Парень кивает, медленно приближаясь ко мне, пока его губы не оказываются в одном дыхании от моих.

— Я хотел посмотреть, смогу ли заставить тебя улыбнуться. — Ной убирает прядь волос мне за ухо, оставив горячий след там, где его пальцы скользнули по моей шее. В ушах у меня стучит пульс. Боже, я так отчаянно хочу поцеловать его, но мне очень страшно. Потому что почти уверена, что знание того, как его губы касаются моих, будет смертельной дозой наркотика, который мне не нужен. Но все же я закрываю глаза.

— Черт, — выдыхает он у моих губ. — Ты возненавидишь меня еще до того, как все это закончится.

— Эй! — Мужской голос эхом разносится над озером, прежде чем яркий прожектор освещает нас. — Эй, что вы делаете в моей лодке?

Боже мой!

Ной выпрямляется.

— Я вызову полицию! — кричит мужчина, продолжая светить на нас фонарем.

— Только не это, — стону я. Папа бы умер от стыда — дочь проповедника отправилась в тюрьму вместе с парнем, которого он нанял помогать по хозяйству. Парнем, о котором предупреждала ее лучшая подруга…

— Подожди, — кричит Ной. — Это твоя лодка?

— Именно это я и сказал, мальчик.

— Лейк-Вью, двадцать три?

— Нет, Лейк-Вью, двадцать восемь.

— Ну, черт возьми, — кричит Ной, озорная усмешка изгибает его губы. — Мне очень жаль, но парень, с которым я работаю, Тревор Дэвис, сказал, что я могу одолжить его лодку. — Ной поворачивает к берегу, прикрывая глаза от яркого света. Мужчина отводит прожектор в сторону. — Мне очень жаль, что произошла путаница, — кричит Ной, наклоняясь, чтобы завести мотор. — Я привезу её обратно.

— Ну. — Мужчина переступает с ноги на ногу, прежде чем подойти к краю пирса. — Восьмерка немного потускнела, поэтому ты ошибся.

Ной бросает на меня понимающий взгляд, и его улыбка становится еще шире.

— Я не позволю тебе попасть в беду, — шепчет он.

Боже, он слишком хорош в этом.

17 НОЙ

Двигатель работает на холостом ходу перед ее подъездной дорожкой.

— Спасибо за сегодняшний вечер, — говорит она, положив руку на дверь. — Даже если ты чуть не отправил меня в тюрьму.

— Подожди секунду. — Выскакиваю из грузовика и огибаю переднюю часть, остановившись, чтобы открыть дверь Ханны.

Уголки ее губ приподнимаются в улыбке.

— Настоящий южный джентльмен, как я погляжу? — спрашивает она, вылезая наружу.

— Не знаю, как насчет этого, но моя бабушка проела мне всю голову из-за хороших манер.

Поднявшийся ветер разметал ее волосы по лицу. Я пользуюсь этой возможностью, чтобы смахнуть их просто потому, что хочу прикоснуться к ней. Наши взгляды встречаются, и между нами возникает напряжение, какое-то притяжение, которого я никогда не испытывал. С каждой девушкой, с которой я был, мы никогда не ходили вокруг да около. Я точно знал, чего они хотят. Я мог целовать их, трахать их... но Ханна. Я нервничаю, даже держа ее чертову руку. Меня никогда не волновало, захочет ли девушка увидеть меня во второй раз. Никогда не хотел, чтобы девушка скучала по мне. До нее. Я хочу, чтобы Ханна Блейк скучала по мне. Черт, я хочу поцеловать ее прямо сейчас. Как только провожу большим пальцем по ее подбородку и смачиваю языком губу, она застенчиво смотрит вниз на землю. Невинно. Испугано.

— Ладно, — говорит она, машет рукой и медленно пятится от меня. — Думаю, увидимся.

— Эй, я ударил парня и украл лодку для тебя сегодня вечером, самое меньшее, что ты можешь сделать, это дать мне свой номер телефона.

— Мой номер? — она смеется.

— Да, ну знаешь… в случае, если я найду хорошую песню, и мне нужно будет поделиться с кем-то.

— Что-то я сомневаюсь, что у тебя нехватка номеров.

Черт. Я улыбнулся, хотя мысль о том, что она так обо мне думает, заставила меня съежиться.

— У меня нет твоего.

Она разворачивается и поднимается по ступенькам крыльца.

— Девять-шесть-шесть-три-ноль-два-один.

— Ну, черт возьми, стой… — Неуклюже выуживаю телефон из кармана и начинаю записывать.

Девять шесть шесть три... Черт.

— Ноль-два... и что?

Ханна оглядывается через плечо, робко помахав рукой, прежде чем проскользнуть в дом. Я смеюсь себе под нос, качая головой, набираю номер и молюсь, чтобы он был правильным, прежде чем засовываю телефон в карман.

С улыбкой на лице забираюсь в свой грузовик, заметив, как загорелось окно перед деревом. Эта девушка сводит меня с ума всеми способами, которые мне нравились. Настолько, что я все еще думаю о ней, когда проезжаю мимо бабушкиного дома. Доезжаю до конца дороги и сворачиваю направо, затем сразу налево, припарковавшись рядом с крошечным арендованным домом, который я называл домом.

— Эй, говнюк! — Слышу я, как только открываю дверцу. Мой девяностолетний домовладелец нависает над сетчатым забором со смятой банкой пива в руке.

— Привет, Старик. — Так его называют все в городе. Если подумать, я до сих пор понятия не имею, как его зовут.

— Уже поздно, чем занимался?

— Просто работал.

— О, черт. — Его лицо кривится, и он отрыгивает. — Ты что, не остался на раздачу перепихона?

Морщу лоб, и захлопываю дверцу машины.

— Что?

Он трясёт передо мной пустой банкой из-под пива.

— Ну, те дамочки. Ты слишком молод, чтобы возвращаться сюда и проводить ночь со своей рукой и вазелином.

Отмахиваюсь на него рукой.

— Иди спать, Старик.

— Ну, как знаешь. Зря тратишь свою чертову молодость. — С этими словами он, спотыкаясь, возвращается к холодильнику, хватает новое пиво и падает на видавший виды шезлонг у задней двери.

Сумасшедший старик.

Отпираю дверь, щелкаю выключателем, прежде чем бросить ключи на край стола в комнате. В большинстве случаев я не возражаю против этой дыры, но по какой-то причине сегодня я чувствую себя неудачником. Одна спальня. Одна ванна. Кухня с тремя шкафами и неровным полом. Не поймите меня неправильно, я благодарен за это. Черт возьми, я платил всего три сотни в месяц за аренду, но... Смотрю на видавший виды диван, который получил в «Армии спасения», затем на голые стены с облупившимися обоями… Такие девушки, как Ханна… Их не приводят в такое место, как это.

Провожу рукой по лицу. О чем, черт возьми, я думал? Было легко притворяться, что все это не имеет значения, особенно с такой милой девушкой, как она, но на самом деле… Я мог бы отвезти её в Бирмингем и угостить хорошим бифштексом в приличном ресторане, но, в конце концов, у меня не было бы другого выбора, кроме как привезти ее обратно в мой дерьмовый дом, и что тогда? Тогда бы она увидела, насколько мы не подходим друг другу. Конечно, бедная девушка может заполучить богатого парня, но богатая девушка никогда не пойдет за бедным парнем. Ханна была не то чтобы богата, но уж точно не бедна.

Выдохнув, стягиваю рубашку по пути в постель, и когда плюхаюсь на матрас, чтобы заснуть, все еще чувствую ее запах на своей коже. Улыбаюсь и притворяюсь, что все может получиться.

Притворяюсь, что могу быть парнем, которого она полюбит. Притворяюсь, что могу быть тем парнем, который полюбит ее.

В конце концов, мечтать — это и есть жизнь, верно?

По радио ревет Уикнд, и я подпеваю ему, готовя бутерброд. Откусываю кусочек, и майонез течет по моему подбородку. Когда оборачиваюсь, чтобы взять бумажное полотенце, за спиной неожиданно оказывается Тревор, и я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи.

— Какого хрена, чувак? — Кусочек помидора выпадает у меня изо рта и шлепается на пол. — Ты не можешь просто так войти в чей-то дом.

— Ну, ты же не открыл дверь.

— А что, если бы я был готов тебя вырубить или еще что-нибудь в этом роде? — Качаю головой и откусываю еще кусочек.

— Риск — благородное дело. — Трев идет к моему холодильнику и достает пиво.

— Сейчас только обед.

Он открывает банку.

— Ага. — Затем делает большой глоток.

— И что, Мэг осталась на ночь?

— Ага.

— Боже, ты кабель, знаешь это? Она же тебе даже не нравится.

Он ухмыляется и делает еще один глоток, вытаскивая телефон из кармана джинсов.

— Время от времени нравится.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Мы едем в дом сестер Бенсон на барбекю, помнишь?

— Чего? — спрашиваю я с набитым бутербродом ртом.

— Да, мы говорили об этом на прошлой неделе. Дейзи была очень взволнована. — Трев сверкает похабной ухмылкой.

— О, черт возьми, нет.

Дейзи Бенсон, возможно, одна из самых раздражающих женщин на земле. У нее раздражающая привычка не есть последний кусочек картошки фри. Она всегда оставляла последний кусочек на тарелке. Это сводило меня с ума в старших классах. Я почти уверен, что это единственная причина, по которой я никогда не трахал ее раньше. Ну, это и ее гиеноподобный смех, который закончился фырканьем. Каждый раз.

— Я не собираюсь проводить весь свой выходной с Дейзи Бенсон, пока ты снова пытаешься завалить Лори. — Машу рукой в воздухе, как жест судьи, требующего аут. — Ни за что, нет! Забудь об этом.

— Да что с тобой такое? Дейзи горячая штучка. — Трев допивает остатки пива и сминает банку.

— Она... — Я изо всех сил пытаюсь найти слова, чтобы описать её, в итоге останавливаюсь на: — Она ужасный человек.

— Ужасный... — Трев смеется, закрыв лицо ладонью. — Что на тебя нашло?

— Она называла меня «Но-Но» в выпускном классе.

— И что?

— Она просто... тупица. Там нет никакой глубины. Вообще.

— Там, где это важно, у нее есть глубина. — Он похлопывает меня по плечу. — Слушай, ты мне должен за то, что вытащил твою задницу из тюрьмы. Дейзи не оставит нас в покое, если не будет занята.

Я стону.

— Прекрасно, но я не собираюсь ее трахать.

— Мне все равно, даже если ты будешь играть с ней в крестики-нолики, лишь бы занять ее на полчаса.

— Чувак, ты же только вчера потрахался.

— Не-а. — Он бросает банку из-под пива в мусорное ведро и засовывает руки в карманы. — Не трахался.

— Ты не спал с Мэг?

— Это что допрос в ФБР?

— Это просто... — Я замолкаю, наполовину смущенный, наполовину заинтригованный. — Это на тебя не похоже.

— Ну да, дерьмо иногда случается.

Два часа спустя я сижу на жаре, а надо мной пируют москиты. Дейзи трепится о каком-то реалити-шоу, пока Тревор внутри колотит по заду Лори, как будто она его новый набор барабанов. Что бы там ни говорила Дейзи, она явно находит это забавным, потому что смех гиены пронзает мои барабанные перепонки. Меня так и подмывает врезаться лицом в решетку гриля и захлопнуть крышку, но вместо этого я запрокидываю голову, опрокидываю в себя остатки четвертого пива. Смех заканчивается этим проклятым фырканьем, а затем она придвигается ближе ко мне, выпячивая свои сиськи и прикусывая зубами свои красные шлюшечьи губы.

— Знаешь, — говорит она, проводя пальцем по моей руке. — Я получаю много лайков на тех видео, которые загружаю, где ты поешь.

— Хм. — Роняю свою банку пива на землю и наклоняюсь, чтобы взять еще одно пиво из холодильника. Я не хочу еще одно, оно мне не нужно, я просто хочу, чтобы она убрала от меня руку.

— У тебя такой красивый голос, Ной.

Открываю банку и делаю большой глоток пива.

— Очень красивый, — она вздыхает. — Я не удивлюсь, если однажды мы увидим тебя по телевизору.

Я смеюсь в свое пиво.

— Как-то это сомнительно.

— Да ладно тебе, ты звучишь лучше, чем половина тех певцов по радио, не говоря уже о том, — она снова прикасается ко мне, поглаживая мою грудь, — что ты гораздо красивее. — Я просто делаю еще один глоток пива и смотрю на жука, ползущего по траве. — Хочешь зайти внутрь?

Какой бы раздражающей она ни была, Дейзи симпатичная девушка. Если бы это было две недели назад, я, вероятно, уже был бы с ней голым, но ноющее чувство скручивает мой живот. Я не хочу эту девушку, и что более важно, та, которую я хочу, заслуживает лучшего, чем это.

Прежде чем успеваю отказаться, звонит мой телефон, и я вытаскиваю его из кармана.

«Плохая репутация» Шона Мендеса. Твой саундтек? LOL.

Знаю, что на моем лице застыла глупая улыбка, и Дейзи тоже это замечает. Ее взгляд останавливается на моем телефоне, и девушка наклоняет голову, прежде чем медленно взять его из моей руки и наклониться ко мне.

— Это… Ханна... Блейк? — Она морщит нос, как маленькая крыса. — Видишь, — шепчет Дейзи мне на ухо. — Все девушки хотят тебя, — прижимается губами к моему горлу, и я выдыхаю. — Даже девственницы.

Что?

— Что? — спрашиваю я, выхватывая у нее телефон.

— Она же дочь проповедника, — Дейзи смеется.

— И что?

Девушка закатывает глаза так сильно, что ее ресницы трепещут.

— О, да ладно, Но-Но, ты же знаешь, что такие девушки тебе не подходят. — Мое лицо вспыхивает. — Тебе нужна девушка, которая, — она снова целует меня в шею, ее рука ложится на мое бедро, — даст тебе то, что тебе нужно.

Уворачиваюсь от Дейзи и вскакиваю на ноги как раз в тот момент, когда Тревор бегом спускается по лестнице, без обуви, без рубашки, в штанах до середины бедер.

— Что за хрень…

— Пошли, Ной! — кричит он, выскакивая из-за угла дома.

Лори выбегает через заднюю дверь, швырнув его ботинки через перила крыльца.

— Ты мудак, Тревор Дэвис. — Ее голос срывается. — Мудак.

Не прощаясь, следую за Тревом к его машине, радуясь, что могу убраться отсюда к чертовой матери. Выругавшись себе под нос, он рывком распахивает дверь и забирается внутрь. Захлопывает дверцу с такой силой, что машину тряхнуло.

— Что это было? — Я пристегиваю ремень безопасности, когда двигатель заводится.

— Она увидела какое-то сообщение, которое прислала мне Джоанна, и взбесилась. Она дала мне пощечину. Бросила в меня лампу и статуэтку Иисуса. — Трев дает задний ход и жмет на газ так, что шины взвизгивают, прежде чем мы сворачиваем на дорогу.

Я не могу удержаться от смеха.

— Что это было за чертово сообщение?

— Просто фотка сисек, — он стонет. — Лори начала орать, что я ей изменяю.

— Но ты же с ней не встречаешься…

— Черт возьми, нет. Я не встречаюсь с девушками, а трахаю их. — Он переключает передачу, его челюсть напрягается. — Клянусь, ты спишь с девушкой не один раз, и они думают, что в этом что-то есть.

Я молча киваю.

— Чувак, тебе следовало бы уже знать об этом. Нужно сразу озвучить правила. Называй их своими друзьями каждый раз, когда появляется такая возможность. Мы уже проходили через это.

Мы проходили через это больше раз, чем я хотел бы сосчитать. Парни и девушки ожидают разного. И не важно, сколько раз ты будешь говорить с девушкой, что это просто для развлечения, что это не превратится ни во что серьезное — не важно, сколько раз они согласятся на это без каких-либо условий… ты все равно обожжешься. Ты делаешь что-то или говоришь что-то, что заставляет их думать, что это идет в направлении отношений, и следующее, что ты знаешь, у тебя репутация гулящего кабеля.

— Отныне я предпочитаю секс на одну ночь, — говорит Тревор.

— Ну, я бы сказал, что у тебя скоро наступит сухой период, потому что почти уверен, что ты уже уложил почти всех цыпочек округа, — говорю я, вытаскивая свой телефон и посылая Ханне сообщение:

«Плохая репутация»? Похоже на правду. Придется это проверить.

18 ХАННА

Двери приемной больницы скользнули в сторону, и когда я вошла, и в меня ударил прохладный, пахнущий лекарствами воздух.

Из десяти палат только одна дверь была закрыта. Сегодня в отделении неотложной помощи было как никогда спокойно, и мне оставалось только думать. Утром папа упомянул, что нам нужно позаботиться о похоронах, так, чтобы, когда пришло время, не навалилось все сразу. Я огрызнулась и обвинила его в том, что он сдался. Так что я просиживаю половину смены, пытаясь не обращать внимания на чувство вины, пытаясь убедить себя, что нет никакой необходимости совершать приготовления. Когда Доктор Робертс вручает мне документы, которые только что подписал, я глубоко погружена в свои мысли.

— Как поживает твоя мать? — спрашивает он.

— Хорошо. — Я оторвала розовую копию и сунула ее в папку пациента. — Все нормально.

— Знаешь, в университетской больнице есть клинические испытания, о которых я слышал многообещающие вещи. Подумайте о том, чтобы записать ее в одно из них.

Выдавливаю слабую улыбку.

— Я уже написала координатору проекта.

Может быть, он был прав? Есть надежда на клинические испытания. Исследования… мы настолько отчаялись, что идем по пути неизвестности.

Доктор Робертс кладет руку мне на плечо.

— Ты справишься с этим. Ты сильная. — А потом он исчезает в одной из палат для пациентов.

Мэг подкралась ко мне сзади.

— Доктор Робертс чувствительный парень, а? — она смеется.

— С ним все в порядке.

— Итак, выкладывай. — Мэг опирается бедром о стойку. — Что случилось прошлой ночью? — Она оглядывает меня с головы до ног с легкой ухмылкой на розовых губах, и я обрадовалась возможности отвлечься.

— Ничего.

— Ну да. — Мэг огибает стойку и плюхается в одно из кресел на колесиках, толкая его по полу, как семилетний ребенок. — Я твоя лучшая подруга. Не лги мне. — Она откатилась назад.

— А я и не лгу. Ничего не произошло.

Мэг, ухватившись за шест капельницы, разворачивает кресло.

— Даже не поцеловал?

— Нет, даже не поцеловал.

— Оооо... — Подруга грозит мне пальцем. — Он хорош. Очень хорош. Надо отдать ему должное.

— О чем ты говоришь?

— Отсутствие поцелуя — признак непревзойденного игрока. Он тебя уже раскусил.

— Ага. — Склоняюсь над клавиатурой, вывожу на экран имя мисс Смит и нажимаю кнопку «Печать».

— Он знает, что должен действовать медленно. Говорить красивые слова... заставить тебя почувствовать себя особенной.

Выхватываю этикетки из принтера.

— И не закатывай на меня глаза!

— Это просто смешно, — говорю я, направляясь за пробирками из кладовки.

Но что, если это не так? Что, если все так, как она говорит? О боже, какое это вообще имеет значение?

Это имеет значение, потому что я хотела иметь значение для него.

Когда выхожу из кладовки, ее блестящие персиковые ногти яростно постукивают по телефону. Щеки порозовели. Застонав, она бросает телефон на стойку.

— Почему я так зациклилась на члене?

— А когда это ты не была зациклена на члене? — Отрываю одну из этикеток и оборачиваю ее вокруг пробирки.

— Нет, я не имею в виду физическую одержимость пенисом, я имею в виду увлечение Тревором.

Я выгибаю бровь и хватаю ланцет из шкафа.

— Значит, ты признаешь это?

— Ага. Есть что-то такое в парне, которого ты не можешь заполучить. Я клянусь.

Или в парне, с которым, тебе говорят, ты не должна быть…

—Да, — вздыхаю я, распахивая дверь в комнату мисс Смит. — Думаю, что так и есть.

Было уже около полуночи, когда я вошла в безмолвный дом. Мягкий, голубой свет телевизора просачивается из-под двери Бо, отбрасывая странные тени на стену, когда я на цыпочках поднялась на второй этаж.

Почистив зубы и умывшись, иду в свою комнату и снимаю халат, прежде чем установить ретейнер. Зевая, натягиваю поношенную футболку Nirvana и шорты для сна и забираюсь под одеяло, закрыв глаза в ту же секунду, как моя голова коснулась подушки.

Тук. Я нахожусь в том странном, полусонном в полубодрствующем состоянии. Тук. Тук. Распахиваю глаза. Тук. Тук. Тук. Сажусь в постели, прижимая одеяло к груди и прислушиваясь к стуку в окно. На улице не ветряно, значит это не ветка.

Может жук?

Медленно выползаю из постели, прижимаясь спиной к стене, и крадусь к окну. Я в добрых трех футах от стекла, когда тянусь к занавеске и отдёргиваю ее. Это один из тех моментов, когда мне хочется закричать, но не могу, потому что на дереве человек. Отшатываюсь назад, мой пульс взлетает до небес, прежде чем я понимаю, что человек, сидящий на дереве, — это Ной.

Конечно же, это он.

Адреналин, наводнивший мою систему, немедленно отключается, и меня охватывают нервные последствия, которые, как правило, сопровождаются внезапным испугом. Выдохнув, хватаюсь за подоконник, прижимаюсь подбородком на грудь и пытаюсь собраться с мыслями, прежде чем снова выглянуть в окно. Лунного света достаточно, чтобы разглядеть, как Ной ухмыляется, как идиот. Как настоящий сексуальный идиот. Щелкаю защелкой, открывая окно. Пружины стонут, когда я толкаю потертую деревянную раму вверх.

— Что ты тут делаешь? — шепчу я.

— Использую твое дерево.

— Я это вижу… ну, знаешь, телефон работает.

То, как он пожимает одним плечом, было почти высокомерно.

— Не тот эффект, на который я рассчитывал. Кроме того, это хорошее дерево, — он похлопывает по ветке, на которой сидит, — жаль, что им никогда не пользовались.

Легкий трепет пробегает в моей груди, и я подавляю улыбку. Как бы нелепо это ни было, я не могу отрицать, что это было немного романтично.

— Знаешь, это обычная вежливость вылезти к парню, который залезает на дерево и стучит в твое окно.

— Серьезно?

Ной подползает к концу толстой ветки и протягивает руку.

— Давай же.

Я смотрю вниз на азалии, представляя себе свое падение навстречу внезапной смерти.

— Хм…

Дерьмо. Мой ретейнер.

Резко разворачиваюсь и вытаскиваю его изо рта, положив на тумбочку, прежде чем повернуться обратно.

— Да ладно тебе. Ты не упадешь.

— И это говорит парень, который выпал из окна и оказался в гипсе?

— Туше, — Ной смеется. — Мне казалось, ты говорила, что тебе нравится жить на грани? — Он подмигивает и шевелит пальцами вытянутой руки.

Хотя я уже взрослая, и это не было тайным бегством — это было то, чего я никогда не делала. Я всегда была хорошей девочкой. Той, что оставалась дома и училась. Той, что не целовалась на первом свидании. Дочерью проповедника... А ещё я была девушкой, чья мать умирала. Девушкой, которая внезапно осознала, как коротка на самом деле жизнь, которая поняла, что, возможно, воспринимает все слишком серьезно, и сейчас этот парень, этот беззаботный, красивый парень, просит меня вылезти из моего окна. Независимо от возраста, я хочу верить, что кто-то найдет в этом определенный кайф. Прежде чем успеваю подумать об этом еще раз, свешиваю ноги с карниза, и летний ветерок доносит сладкий аромат сирени из маминого сада.

Ной хватает меня за руку.

— Теперь, ступай одной ногой на ветку.

Делаю, как он велел, прежде чем в моей груди поднимается волна паники. Меня охватывает волнение, ладони потеют.

— Все в порядке, — говорит Ной, встретившись со мной взглядом. — Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

И я верю ему. Как бы глупо это ни было, я верю, что он никогда не допустит, чтобы со мной случилось что-то плохое.

Он тянет меня за руку, и я падаю в его объятия, хихикая.

— Это... — Глубоко вздыхаю, пытаясь успокоить свой бешено бьющийся пульс, и смотрю вниз на землю. — Это именно то, что мне нужно.

Ной проводит пальцем по моей щеке.

— И наконец, — шепчет он, — я заставил грустную девушку улыбнуться.

Ной так хорошо заставляет мои щеки покраснеть.

Я пробираюсь по ветке, пока не упираюсь спиной в шершавый ствол, и он следует за мной.

Ветер шелестит листьями.

— Знаешь, я ведь пытался тебя предупредить, верно? — Ной пальцем касается моей нижней губы, и я с трудом перевожу дыхание, потому что это прикосновение такое нежное, такое благоговейное. — Я тебе не подхожу, Ханна Блейк.

— А что, если я так не думаю?

Ной со стоном зубами прикусывает нижнюю губу, прежде чем обхватить ладонями мое лицо, медленно потирая большими пальцами мою челюсть.

— С тех пор, как я увидел тебя в той церкви, — шепчет он, медленно приближая свое лицо к моему, — все, что я хотел сделать, — это поцеловать тебя.

Слаба. Я буквально бессильна. Смотрю ему в глаза, его губы в нескольких дюймах от моих и я чувствую себя так…

— Ной, — выдыхаю я, почти умоляя. Я не могу быть той глупой девчонкой, которая так легко сдается.

— Ты сводишь меня с ума. Черт. — Я едва слышу его слова. — С тех пор меня безумно влечет к тебе… — Его губы скользят по моим, и, боже, они такие мягкие, теплые и... слишком идеальные. — Просто позволь мне поцеловать тебя, — его губы едва касаются моих, когда он говорит, дразня, и медленно прижимает меня к дереву. — Пожалуйста, — умоляет он.

Ной Грейсон умоляет меня, и я уступаю.

Я запускаю пальцы в его густые волосы и прижимаюсь губами к его губам. Говорят, от некоторых поцелуев у тебя перехватывает дыхание, а этот... он поверг меня в благоговейный трепет. Я думала о том, чтобы поцеловать его сотню раз с тех пор, как впервые встретила, и я верила, что это будет жестко, что оставит меня в его власти, но то, как он целовался на самом деле, было хуже. Его рот нежно прижался к моему, его язык медленно погрузился в мой рот. Ной обхватил мое лицо ладонями, как будто я была чем-то, что он хотел лелеять. От этого у меня кружилась голова, а сердце умоляло не разбиваться.

Когда я отстраняюсь, он все еще сидит с закрытыми глазами и потираем губы вместе, словно пытаясь насладиться этим поцелуем.

— Черт… — Ной смотрит мне в глаза. — Они были правы, ты слишком хороша для меня. — Ухватившись за ветку, спускается вниз с впечатляющей демонстрацией силы рук. Как только его ноги оказываются на земле, он тянет руки вверх ко мне. — Давай, деревенская девушка.

Потираю ладони, хватаюсь за ветку и качаюсь в течение секунды, прежде чем отпустить ее и идеально приземлился на ноги. Бросаю на Ноя злорадную ухмылку, прежде чем отряхнуть руки.

— Впечатляюще.

— Я занималась гимнастикой.

— Понятно. — Я наблюдаю за его самодовольной ухмылкой.

Каждый шаг, который он делает по направлению ко мне, уверенный и дерзкий. Черт, то, как его джинсы сидят так низко на бедрах — проявление высокомерия. По тому, как все девушки в городе смотрели на него, заискивали перед ним, я понимаю, что меня ждет.

Чем ближе Ной подходит, тем отчетливее я слышу, как Мэг предупреждает, что это еще один Макс Саммерс. Паникуя, поднимаю руки и упираюсь в его твердую грудь.

— Я... — Во рту внезапно пересыхает, и я шевелю языком, пытаясь смочить его. — Я... эм... уже поздно.

Ной отстраняется, изучая меня.

— Мне нужно быть на работе рано утром, и я просто...

— Понимаю. — Ной берет меня за руки, удерживая на месте, и снова прижимается своим теплым ртом к моему, но на этот раз только на мгновение. — Спокойной ночи, Ханна, — выдыхает он мне в губы, прежде чем отпустить меня и направиться вниз по дороге.

— Ага, — бормочу я. — Спокойной ночи.

Успокойся, мое глупое сердце. Успокойся.

19 НОЙ

— Иди сюда, Марвин, — усмехается старик, замахиваясь тростью на одну из коз. — Я налью тебе «Нэтти Лайт».

— Какого черта он делает? — спрашивает Тревор, прежде чем плюхнуться в одно из садовых кресел.

— Поит пивом своего козла.

— Он сумасшедший.

— Он забавный.

В кармане звонит телефон. Делаю глоток пива и вытаскиваю его, уставившись на незнакомый номер, прежде чем прижать телефон к уху.

— Да?

— Это Ной?

— Да. — Делаю еще один глоток пива, наблюдая, как старик наливает пиво в перевернутую фрисби для Марвина.

— Это Брайс Таннер, я видел видео, где ты исполняешь одну из моих песен, и я...

Вешаю трубку. У меня нет времени на это дерьмо.

— Что это было? — спрашивает Тревор.

— Какой-то придурок пытается быть задницей из-за одного из тех видео, которые Дейзи продолжает публиковать обо мне. — Я вздыхаю и стону: — Я сказал ей, чтобы она прекратила заниматься этим дерьмом.

— А, она думает, что ты будешь следующим Бибером, — Трев смеется. — Вот почему она так помешана на том, чтобы переспать с тобой. Ты — ее шанс на славу, ее билет из Рокфорда. — Он поднимает бутылку пива и качает головой. — Если ты когда-нибудь ее трахнешь, то обязательно используй презерватив, иначе у тебя будет ребенок.

— Я не собираюсь с ней спать. — Эта мысль вызывает у меня отвращение.

— Ясно. Ты все ещё зациклен на дочери проповедника.

— Я не зациклен на ней.

Чувствую, что Тревор смотрит на меня, и когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть в ответ, его губы кривятся.

— У тебя проблемы.

— Почему? Потому что я не пытаюсь ее трахнуть?

— Ага.

— Дело не всегда в сексе, придурок.

— Ты знаешь, почему Макс Саммерс загнал ее в угол в тот вечер в баре?

Мне все равно, почему, но он говорит мне.

— Она с ним встречалась. Она не так невинна, как ты думаешь, братан. — Трев снова отпивает свое пиво, ухмыляясь.

Сжимаю челюсти. Это не дает мне покоя.

— Зачем такой девушке встречаться с таким парнем?

Тревор пожимает плечами.

— Девушкам нравятся плохие парни, Ной. Сам знаешь.

— Он пытался трахнуть семнадцатилетнюю девушку без сознания той ночью на вечеринке у Бритни. — Я в упор смотрю на него.

— И ты надрал ему задницу за это.

Допиваю остатки пива и откидываюсь на спинку шезлонга, глядя поверх забора.

Зачем ей встречаться с таким парнем, как Макс?

— Я не понимаю.

— Как бы то ни было, не все знают, каким куском дерьма был Макс. Черт возьми, большинство людей до сих пор не знают.

Мой телефон снова звонит. Тот же неизвестный номер. Я сбрасываю звонок.

— Слушай, чувак, я понимаю, она тебе нравится. Просто такие девушки, как она, хотят отношений. Они хотят обязательств и бла-бла-бла.

Дело в том, что с такой девушкой, как эта, я не возражал бы против бла-бла-бла.

Солнце медленно опускается за горизонт. Сегодня вечером сверчки начали стрекотать рано, и воздух необычайно приятен для середины летнего дня.

Заканчиваю смывать краску с кисти и кладу ее сушиться на старую кирпичную подпорную стену.

— Ты закончил, сынок? — кричит Джон, перегнувшись через забор, поставив ногу на нижнюю перекладину.

— Да, думаю, да.

— Ну что ж, спасибо тебе за всю твою тяжелую работу. Это очень помогло нам с Бо.

Вытираю руки о штанину джинсов и уже направляюсь к своему грузовику, когда со скрипом открывается входная дверь. Ханна выходит на крыльцо в шортах для бега и майке, вытряхивая скатерть. Она улыбается, когда я останавливаюсь на нижней ступеньке крыльца.

— Выглядишь мило.

— Спасибо. — Она смотрит через мое плечо на мастерскую своего отца. — Краска выглядит неплохо.

— Спасибо. — Я прихлопываю комара. — Что ты делаешь сегодня вечером?

— Ничего.

Усмехнувшись, делаю шаг назад.

— Хорошо, я вернусь около восьми, чтобы забрать тебя.

— Что?

— Ты же сказала, что ничего не делаешь.

— Ну, я...

— Не-а, если не хочешь проводить со мной время, нужно научиться лгать, когда я спрашиваю, что собираешься делать. «Ничего» всегда означает «что-то с тобой», насколько я могу судить.

Ухмылка появилась на ее губах, когда она перекидывает скатерть через руку.

— Вау, буду иметь в виду.

— В восемь. — Указываю на нее пальцем.

— Видимо, да, — говорит она, прежде чем проскользнуть обратно внутрь.

20 ХАННА

— Куда мы едем? — спрашиваю я, когда мы мчимся по шоссе.

— Это сюрприз.

— Хм.

— И нечего тут хмыкать, леди. — Ной щиплет меня за ногу, и я отталкиваю его руку, наблюдая, как проезжаем мимо очередного съезда с шоссе.

— Ладно, итак, мы проехали Оберн... значит, это не вечеринка братства.

Его взгляд скользит по мне.

— Вечеринка братства? Серьезно? — Высокомерная ухмылка мелькает на его губах. — Я что, похож на парня из братства?

— Конечно, нет, так что... — Беру его под руку и кладу голову ему на плечо. — Куда мы едем?

— Терпение — это добродетель. Любая дочь проповедника должна знать это дерьмо.

— Вау, — смеюсь я. — Ты просто...

Все, что мне нужно и чего я хочу.…

Через несколько минут Ной съезжает с автострады и поворачивает направо, на двухполосную дорогу.

— Тебе понравится, — говорит он, постукивая рукой по рулю. — По крайней мере, я на это надеюсь, или поставлю под сомнение нашу дружбу.

Дружбу?

Мое сердце немного замирает, но выбрасываю это из головы.

Разве это так важно? Нет.

— Хм.

— Боже, ты и твое хмыканье...

Мы сворачиваем на грунтовую дорогу, и через полумили фары осветили большой знак «Посторонним вход воспрещен», прибитый к дереву. Ной, конечно же, проезжает мимо него.

— Хм…

— Снова?

Я указываю пальцем в сторону вывески.

— Там сказано, что посторонним вход воспрещен.

— Ага. — На его лице появляется легкая улыбка.

— И…

— Я неграмотный. Что ты говоришь там написано?

— Ной! — Шлепаю его по руке, позволив своей руке задержаться на его бицепсе на секунду.

— Да ладно тебе, деревенская девушка, только не говори мне, что ты не знаешь, что все, что тебе говорят не делать, стоит того, чтобы это сделать.

Откидываюсь на сиденье. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, пока мое сознание нашептывает мне, что это не очень хорошая идея. Глядя на Ноя, на все эти улыбки и татуировки плохого парня, я знаю, что куда бы он меня ни повел, это может закончиться ночью в тюрьме, но когда ты с Ноем Грейсоном, ну, ночь в тюрьме не кажется такой уж плохой идеей.

Мы поднялись на вершину холма, и он поставил грузовик на стоянку, заглушив двигатель.

— Приехали, — с усмешкой говорит Ной, распахивая дверь.

Через лобовое стекло я наблюдаю, как он обходит вокруг капота грузовика и подходит, чтобы открыть мою дверь. Не говоря ни слова, берет меня за руку и помогает выбраться наружу. Вокруг нас нет ничего, кроме поля и вереницы огней у подножия холма.

— Что мы…

Ной заставляет меня замолчать, приложив палец к моим губам. Меня так и подмывает ткнуть его локтем под ребра, но он переплетает свои пальцы с моими и ведет к задней части грузовика. Нас окружает та самая южная тишина: стрекотание цикад, жужжание самолета вдалеке.

— Хорошо, — говорит он, положив руку мне на талию и поднимая меня в кузов своего грузовика. — Обещаешь не кричать?

Нервный смешок срывается с моих губ.

— Ладно, не уверена, что мне нравится, как это звучит…

— Неа. — Ной подмигивает мне, перепрыгивает через борт грузовика, забираясь внутрь и садясь рядом со мной. — Но на самом деле, не кричи.

Он притягивает меня к своей груди. Пальцами пробегается по моим волосам, пока напевает мне в ухо, и как только я закрываю глаза и расслабляюсь, рев самолета становится все громче и громче. Я напрягаюсь, и Ной сжимает меня крепче.

— Все нормально.

Грохот становится таким громким, что я закрываю уши, а затем — вжух — мои волосы хлещут меня по лицу. Прямо над нами пронесся самолет, и воздух наполняется запахом реактивного топлива. Красная вспышка посадочных огней пронеслась над грузовиком, прежде чем шины заскрежетали по взлетно-посадочной полосе. Адреналин пронзает меня насквозь.

—Юх-хуууууу, — кричит Ной. — Вот это кайф! — Он крепче прижимает меня к себе. — Правда? Заставляет почувствовать себя живым?

— Эта штука была примерно в сотне футов над нами… от силы... — Я все еще сжимаю грудь, ожидая, когда успокоится пульс.

— Знаю, — шепчет он мне на ухо, и в его голосе звучит возбуждение.

Большинство парней приходят в восторг от спортивных автомобилей, денег... тот факт, что его возбуждала жизнь — опьяняет и захватывает. Я не уверена, что когда-либо встречала человека, который просто наслаждался жизнью так, как Ной, и это заставляло меня хотеть быть рядом с ним. Он заразителен в лучшем смысле этого слова, особенно для моего взволнованного сердца. Ной заставляет меня забыть, все время, заставляя чувствовать то, что я никогда не чувствовала раньше. И это первый момент, когда я неожиданно почувствовала себя в безопасности в его объятиях. В груди у меня все сжалось. С подобными вещами, ты просто ждешь, когда они развалятся. Беспечность быстро кончается. А мы были беспечны…

— Как ты нашел это место? — спрашиваю я.

— В старших классах я работал на одного парня, у которого был дом прямо здесь. Аэропорт купил его у него. Его дом был, — он указывает за грузовик, — прямо здесь. Ему заплатили около четырехсот тысяч за маленькую хибару. Парень умер счастливым богатым ублюдком.

— Как печально.

— То, что он умер?

— Да.

— Нет, Клетус — так его звали — ему было около восьмидесяти. Он прекрасно провел время перед смертью. Последнее, что он прислал мне, была открытка с Бали.

— Бали?

— Ага, в каком-то месте с кучей обезьян, очевидно, это был пункт из его списка того, что надо сделать в жизни. Он вычеркнул его своего списка, благодаря продажи этой земли. Нет ничего лучше.

— Я так не думаю.

— А что у тебя в списке желаний?

— Даже не знаю…

Ной фыркает.

— Да ладно.

— Серьезно, я никогда об этом не задумывалась. Наверное, поездка в Париж.

— Вау. Париж, — смеется он. — Как оригинально.

— Дай угадаю, а у тебя: прыгнуть с парашютом, плавать с белыми акулами, что-то, что может тебя убить.

Я закатываю глаза.

— Я хочу путешествовать. Хочу отплатить бабушке за все, что она для меня сделала. И, знаешь, большие белые акулы и прыжки с парашютом, зарабатывать миллионы долларов и все такое. — Из его груди вырывается неловкий смешок. — Может быть, доказать моим родителям, где бы они ни были, что они совершили ошибку.

— Это тебя беспокоит, — говорю я, когда его ладонь лениво скользит по моей руке.

— Хотел бы я, что бы это было не важно. Что бы мне было все равно.

— Как это возможно?

Чувствую, как он пожимает плечами.

Я стискиваю зубы. Меня злит, что не один, а оба родителя могут бросить своего ребенка. Как можно просто встать и уйти? Мне больно за него, потому что люди, которые должны были дать ему почувствовать себя в безопасности, заботе и любви, заставляли его чувствовать себя недостаточно хорошим.

Сажусь прямо и беру его руки в свои.

— Они тебя не заслуживают, — говорю я, качая головой. — Мне все равно, насколько плохим ты себя считаешь, Ной Грейсон. Ты можешь сколько угодно притворяться, говорить, что ты Железный Дровосек, но ты хороший человек, и они не заслуживают от тебя даже мимолетной мысли.

Медленная улыбка трогает его губы, и он проводит пальцами по моей щеке.

— Надеюсь, никто никогда по-настоящему не обидит тебя, потому что это сделает тебя такой же циничной, как я. — Между его бровей залегла морщинка. Ной прочищает горло. — Итак... Париж, да?

Он прислоняется спиной к борту своего грузовика.

— Да, Париж.

— Ты хочешь поехать из-за Эйфелевой башни, потому что это город романтики?

— Нет, из-за еды.

Ной смеется, опустив подбородок на грудь.

— Из-за еды?

— Да, черт возьми, я слышала, что у них самая лучшая еда.

Запускается еще один двигатель самолета, жужжа и гудя, когда начинает движение по взлетно-посадочной полосе.

— А я-то думал, что раскусил тебя.

— Ты что, ожидал, что это из-за слащавых сюсюканий? — Ухмыляясь, качаю головой. — Неа, главное багеты и шоколад.

— Вполне справедливо.

— Итак… знаешь, может быть, если ты переедешь в Австралию, как ты говорил, тогда ты сможешь нырнуть с белыми акулами-без клетки, конечно — и тебя покажут по каналу «Дискавери», что, в свою очередь принесет тебе миллионы долларов. Убьешь трех зайцев одним выстрелом.

Грохот взлетающего самолета со свистом проносится над нами, отбрасывая мне волосы на лицо. Я смотрю, как самолет набирает высоту, а его пассажиры отчетливо видны сквозь крошечные круглые окна, и гадаю, куда они летят, что делают.

— Думаю, что Австралия больше не кажется такой уж хорошей идеей, — говорит Ной.

— О, почему?

Ной берет мое лицо в ладони, притягивает к себе и прижимается губами к моим губам.

— Потому что мне еще не достаточно этого, и я определенно не могу найти это в Австралии. — Он снова нежно целует меня.

Горячий воздух кружится вокруг нас, когда над нами пролетает еще один самолет. Этот поцелуй как обещание того, что я никогда не найду никого, похожего на него, даже если обыщу весь мир.

Ной высаживает меня у дома уже за полночь, поцеловав на прощание. Эта блаженная эйфория того, как все могло бы быть, жужжит во мне, как электрический ток, но это чувство счастья гаснет, как спичка, как только я вхожу внутрь и вижу папу, сидящего на диване с открытым альбомом фотографий на коленях и с опухшими от слез глазами. Реальность обрушивается на меня, заставляя казаться такими незначительными наблюдение за взлетающими самолетами и украденные поцелуи.

— Пап, — шепчу я, прежде чем сесть на диван рядом с ним. Обнимаю его и кладу голову ему на плечо, вдыхая запах лосьона после бритья Polo, который всегда напоминает мне о нем.

— Прости, — выдыхает он. — Я просто... — Он сглатывает, глядя на страницу с фотографией меня, мамы и Бо, раскладывающих печенье для Санты. — Я просто не понимаю, как можно потерять человека, который так много для тебя значит. — У него перехватывает дыхание.

Это ужасное чувство, когда кому-то, кого ты любишь, больно, и ты знаешь, что ничего не можешь сделать, чтобы все исправить. Поэтому вместо того, чтобы солгать и сказать ему, что все будет хорошо, я молчу.

— Она просто такой хороший человек, и я не… — Папа переводит дыхание. — Я не понимаю, почему.

— Нет никаких «почему», папа.

Он качает головой.

— Иди спать, малышка.

— Я в порядке.

И я сижу рядом с ним, пока он листает альбом и плачет. Иногда худшая часть потери кого-то — это чувство одиночества. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя одиноким.

21 ХАННА

На следующее утро мы поехали в Бирмингем к доктору Нейборсу. Я сидела в жестком больничном кресле, слушала статистику, переваривая малую вероятность того, что мама может выжить, а папа сжимал ее руку. Десять процентов выживаемости. Звучит не так уж много, но это больше, чем то, что ей дали несколько недель назад. Итак, мы подписали форму согласия, и мама должна начать лечение через две недели.

Дорога домой была тихой. Угрюмой. Каждый из нас был погружен в свои мысли.

Грузовик Ноя все еще стоял у дома, когда мы подъехали, но я не стала его искать. В моей голове слишком много хаоса. Напряжение, растущее в моей груди, мешало мне сделать полный вдох. Мне казалось, что все это давит на меня. Папа заглушил мотор, говоря о том, что мы будем есть на ужин. Мама добавила что-то насчет сладкого картофеля.

Они обсуждали ужин, как будто все было нормально, и хотя я пыталась притвориться, что все и было нормально в течение последнего месяца, я больше не могла этого выносить. В большинстве случаев, когда реальность вторгается, она поражает, как разрушительное цунами. Жестко и быстро тянет тебя вниз и не отпускает, пока ничто в твоем мире уже не будет как прежде. И именно так происходит со мной.

Десять процентов.

Паника пронзает меня, обжигая, как укол лидокаина. Вылезаю из машины и осторожно потираю грудь, пытаясь снять напряжение. Позволяю маме и папе выйти из машины и войти внутрь. Когда дверь за ними закрывается, я медленно направляюсь к полю.

Положение почти безнадежное.

Иду быстрее.

Мы потеряем её.

Ещё быстрее. И к тому времени, как добираюсь до деревянного забора, я уже бегу во весь опор, а сердце колотится о ребра. Внезапный ветерок шуршит в высокой траве, пока мои ноги стучат по земле. Я бегу быстрее, пытаясь обогнать свои мысли, и не останавливаюсь, пока не упираюсь взглядом в густой бамбук, окружавший участок. Моя грудь тяжело вздымается, легкие просят воздуха. Знаю, что нахожусь достаточно далеко, чтобы они меня не услышали, поэтому кричу, глядя вверх. Кричу так громко, что у меня першит в горле, и так долго, что голос охрип. Когда больше нет сил кричать, опускаюсь на корточки и упираюсь руками в колени.

— Я так зла, — говорю я себе, и, может быть, Богу.

Я на грани слез, когда чья-то рука опускается мне на спину, и я подпрыгиваю от неожиданности.

— Эй, — говорит Ной, потирая маленькие круги по моей рубашке.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. — Он обходит меня и присаживается на корточки, убирая завесу волос, закрывавшую мое лицо. — И это нормально.

Меньше всего мне хотелось развалиться перед ним, но, честно говоря, он был единственным человеком, ради которого мне не нужно было быть сильной, и лучше сломаться в чьих-то объятиях, чем в одиночестве. Тихий всхлип застревает у меня в горле, и я падаю в его объятия, цепляясь за него, как будто он был чем-то, что могло бы спасти меня. Зарываюсь лицом в изгиб его шеи и вдыхаю аромат его одеколона, пока плачу. Я разбиваюсь на миллион крошечных кусочков, и Ной единственный, что держит меня вместе.

— Ты не можешь держать все это в себе, — шепчет он, гладя меня по волосам. — Я здесь, малышка. Держу тебя.

И он так и делает.

Ной позволяет мне плакать в своих объятиях и время от времени нежно целует в щеку. Его присутствие удерживает меня на земле, и я цепляюсь за этот маленький кусочек стабильности, плавающий в бурном море. Когда мне удается взять себя в руки, я отстраняюсь, прежде чем вытереть слезы с лица.

— Мне очень жаль, — выдыхаю я.

Ной качает головой.

— Не за что извиняться.

Небо стало темно-синего цвета. Вокруг квакают лягушки, стрекочут сверчки.

— Они, наверное, гадают, куда я подевалась. — Машу рукой в сторону дома, прежде чем снова вытереть лицо.

— Возможно.

Мы идем через поле, и на полпути к дому Ной берет меня за руку и останавливает.

— Слушай, — говорит он, — я, может быть, и не имею ни малейшего представления о том, что ты переживаешь, но я рядом. Я серьезно.

— Спасибо.

Ной кивает, все еще держа мою руку в безмолвной поддержке.

Бо играет на заднем дворе в перетягивание каната с Сэмпсоном и поднимает голову, когда мы обогнули дом и направились к грузовику Ноя. Я подумываю о том, чтобы поцеловать его, когда он открывает дверцу со стороны водителя, а затем чувствую себя виноватой за то, что хотела чего-то столь несущественного, учитывая обстоятельства.

Ной оглядывается на мой дом, и в ту же секунду, как поворачивается, я притягиваю его к себе для поцелуя, наслаждаясь его вкусом. Когда отстраняюсь, он улыбается и проводит пальцем по моей щеке.

— Если я тебе понадоблюсь, просто позвони. Неважно, в какое время, хорошо?

Закрыв на секунду глаза, я киваю и улыбаюсь.

— Хорошо.

— Увидимся позже, красотка.

22 НОЙ

«Все, чего она хочет» в исполнении Ace of Base доносится из динамиков в супермаркете, и я подпеваю. Такая навязчивая мелодия. Бабушка останавливается посреди прохода, когда понимает, о чем поется в песне.

— Это... — она фыркает, хватая с полки пачку печенья и бросая их в тележку. — Раньше песни были милые и романтичные, а теперь поют о сексе и хути.

— Хути? — Хватаю пакет с чипсами и, открыв его, запихиваю горсть в рот.

— Хути, разве не так вы называете распутных женщин?

— Хучи, Ба. Хучи. (прим. Hoochies — это сленговое обозначение женского полового органа).

— Ну, без разницы. Сейчас все сводится к греху. — Она толкает тележку на несколько футов, затем смотрит на меня, выгнув бровь. — Говоря о грехе, лучше бы тебе не грешить с дочерью проповедника.

Вздохнув, хватаю список покупок, лежащий на ее плетеной сумочке.

— Зеленые бобы. Бананы. Филе.

Бабушка выхватывает список.

— Не отвлекай меня.

— Ба, я уже взрослый, черт…

Она так сильно ударяет меня по затылку, что я на секунду вижу звезды.

—Мальчик, сколько раз тебе говорить, чтобы ты не ругался при мне.

— Боже…

— Вот именно, тебе лучше бы помнить о нем! — Она слишком резко поворачивает в проход, опрокинув пирамиду бумажных полотенец. И просто продолжает катить тележку, переехав большую часть рулонов бумажных полотенец, а один застрял под колесом. Бабушка отшвыривает его в сторону. — Господи Иисусе.

— Я рад, что ты не водишь машину.

— Я просто даю этим подросткам, которые здесь работают, какое-то занятие. А теперь давай посмотрим, как насчет жареного цыпленка и картофельного пюре в воскресенье?

— Ты же знаешь, я люблю твоего жареного цыпленка.

— М-м-м, и я уверена, что она тоже полюбит.

— Она?

— Да, ты приведешь эту девушку на воскресный ужин, как подобает настоящему джентльмену. Ты не будешь развратничать с дочерью проповедника. Я слишком много работала над своими добрыми делами, чтобы ты рассердил на меня Господа.

Мне хотелось застонать, но я люблю ее, поэтому просто улыбаюсь и говорю, что посмотрю, что можно будет сделать.

Бенджи бросает пару валетов на карточный стол, шевеля своими рыжеватыми бровями.

— Попробуй побить это, говнюк.

Я смеюсь.

— Пару валетов? — Он идиот, что тут скажешь?

Бенджи морщит лоб.

— Что там у тебя, Грейсон?

Медленно веером выкладываю свои карты на стол с улыбкой на лице.

— Три туза и пара дам.

Тревор улюлюкает.

— Чушь собачья! — Бенджи срывает с головы бейсболку и бросает ее на стол. — Ты жульничаешь!

— Не черта подобного! — Сгребаю четвертаки со стола, складывая их перед собой.

— У тебя сегодня было пять таких раздач!

— Мне повезло.

— Ты придурок, — ворчит Бенджи, отодвигая стул и направляясь к старому холодильнику в углу комнаты. Пивные бутылки за дверью дребезжат, когда он рывком распахивает ее.

— Да ладно тебе, Бенджи, это всего лишь пять баксов, — смеется Тревор.

— Это пачка «Кэмел Ред», вот что это такое.

Я качаю головой.

Бенджи снова садится за стол с пивом, затем хватает колоду карт и начинает тасовать их.

— Во что сыграем дальше? Пятикарточный стад?

У меня звонит телефон. Когда вытаскиваю его из кармана, на экране имя Ханны.

— Привет, — говорю я, поднося трубку к уху. — Что случилось?

— Ты занят?

— Нет.

— Эй, — говорит Бенджи. — Эта девушка?

Свирепо глядя на него, отмахиваюсь от него рукой.

— Скажи ей, пусть придет и приведет каких-нибудь девчонок с большими сиськами. — Он притворился, что взвешивает в руках пару сисек, закатывая глаза, как извращенец. — Мы можем сыграть в покер на раздевание.

Тревор ржет.

Нахмурившись, встаю из-за стола и направляюсь к задней двери.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, когда сетчатая дверь за мной захлопывается.

— Да, я просто... — Она замолкает, и я хмурюсь. — Я просто... — Она слишком долго молчит. И я представляю, как Ханна сидит в своей комнате, размышляя о всяком дерьме и падая в туннель паники и страха.

— Я буду через десять минут.

— Нет-нет, я в порядке, просто хотела поговорить.

— А мы и поговорим. Лично.

Следует короткая пауза.

— Спасибо, — шепчет она.

— Просто надень что-нибудь, что не жалко испачкать.

— Зачем?

— Никаких вопросов, просто доверься мне.

—Ладно.

Вешаю трубку и направляюсь прямо к столу, чтобы забрать свои деньги.

— Ты что, уходишь? — спрашивает Тревор, прежде чем отхлебнуть свое пиво.

— Да.

Бенджи ухмыляется, обнажив крупные зубы.

— И кто эта девушка?

Засовываю четвертаки в карман.

—Ханна Блейк, — отвечает Тревор, похлопав меня по плечу.

— Да иди ты, говнюк! Бывшая Макса Саммера? Брюнетка? — Бенджи кивает. — У нее отличные буфера. Что собираешься делать? Отведешь ее в «Хижину Сома», прежде чем присунешь ей?

— Что за… — Скептически смотрю на него. — Чертова «Хижину Сома»? Серьезно, Бенджи? В этой дыре можно пищевое отравление получить.

— Нет, чувак, девчонки его обожают. Тебе всего лишь нужно заказать им устриц, это все равно, что дать им горянку (прим. Horny Goat Weed — это травянистое растение, которое оказывает положительное воздействие на выработку гормонов и либидо. Дословно название этого растения переводится как «трава похотливого козла»). Это реально делает из них похотливых козочек.

— Иисус… ты неотёсанный болван. — Покачивая головой, направляюсь к двери.

— Весь в тебя.

Я отмахиваюсь от него.

— Увидимся позже, парни.

Дверь с грохотом захлопывается за мной. Мне нужно придумать что-нибудь, чтобы отвлечь Ханну от мыслей, но проблема в том, что в Рокфорде было не так уж много развлечений. Никаких кинотеатров. «Типси» единственный бар… Оглядываюсь вокруг, и взгляд падает на пластиковый столик Бенджи в патио.

— Отлично, — бормочу я.

Хватаю зонтик и швыряю его через двор, прежде чем схватить столик и бросить его в кузов грузовика.

Самое лучшее, что можно сделать, когда твоя жизнь — дерьмо: отвлечь себя любым способом. Если я и был хорош в чем-то, так это в отвлечении. Это уж точно, черт возьми. Из-за этого я провел два лета в летней школе.

Ханна сидит на качелях перед крыльцом в джинсовых шортах и футболке Pearl Jam, когда я подъезжаю к дому. Не успеваю выйти из машины, как она уже на полпути к моему грузовику. Светлячки загораются вокруг нее, как в каком-то диснеевском фильме, и все, о чем я могу думать — это то, как она прекрасна. Ханне не нужно пытаться быть красивой, она так и источает красоту, и это часть ее очарования.

Выскакиваю из машины и открываю для неё пассажирскую дверцу. Внутренний свет освещает ее лицо, когда Ханна останавливается рядом со мной. Ее глаза покраснели и опухли, на щеках красные пятна.

— Спасибо, — шепчет она, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Всегда пожалуйста.

— Я пыталась дозвониться до Мэг, но она взяла смену и…

Прижимаю палец к ее теплым губам.

— Никогда не пытайся объяснить мне, почему ты мне позвонила. Кроме того, мне хотелось бы думать, что я первый, кому ты позвонила.

Ханна забирается внутрь с едва заметной улыбкой на лице.

Обхожу машину со стороны водителя, немного приглушаю радио, когда выезжаю на дорогу.

— Ты когда-нибудь каталась на санках? — спрашиваю я.

— На санках?

— Ага? — Грузовик подпрыгивает на ухабе в конце подъездной дорожки, прежде чем сворачиваю на темную дорогу.

— Ну, я каталась на санках, когда была ребенком, в единственный раз, когда здесь шел снег.

— Ну отлично, мы сейчас поедем кататься на санках.

— Кататься на санках? В Алабаме? В середине лета?

— Ага. — Я улыбаюсь, когда смотрю на Ханну и вижу, что в ее глазах мелькает веселье.

Десять минут спустя мы проезжаем мимо огромной буквы «А» на лужайке перед домом мистера Тернера и сворачиваем на грунтовую дорогу, которая проходит мимо моего дома, не сказав ни слова, прямо на старый крытый мост.

Ханна хватается за ручку около своей головы, когда шины соприкасаются со старыми досками.

— Не любишь мосты?

— Только не те, что разваливаются на части. — Она крепко зажмуривается, прикусив зубами пухлую нижнюю губу.

— А ты знаешь, что здесь водятся привидения? — спрашиваю я, немного замедляя ход.

— Не морочь мне голову.

— Так и есть, — усмехаюсь я. — Только не говори мне, что ты никогда не приходила на Крибаби-Бридж и не проделывала старый трюк с детской присыпкой (прим. Crybaby Bridge или «плачущий мост» — это прозвище, данное некоторым мостам в Соединенных Штатах. Городская легенда гласит, что некоторые дети умерли у моста (есть разные версии, была ли их смерть случайной или преднамеренной), и что ночью можно услышать их крики и можно увидеть женщину, идущую по опушке леса. Сообщается также о других явлениях, включая шаги и ощущение «злого присутствия». Также утверждается, что если на мосту остановить машину и на капот насыпать детскую присыпку, на присыпке могут появиться детские следы.).

— Нет. — Ханна делает глубокий вдох и сглатывает.

— Ты должна сделать это в полночь…

— Ну конечно же.

— Нужно нанести немного детской присыпки на лобовое стекло, — рукой изображаю, как посыпаю, — и выехать на середину моста…

— И? Свалиться с моста в реку? Звучит как отличная идея!

— Нет, нужно подождать, пока на стекле не появятся маленькие детские следы.

Я чувствую, что она смотрит на меня, и поворачиваюсь к ней. На ее лице застыло самое невеселое выражение.

— Это самая неоригинальная история, которую я когда-либо слышала.

— Это правда.

Ханна смеется.

— Это полная чушь.

— Надеюсь, призрак этого не слышал… — Съезжаю с моста и сворачиваю на открытое место. — Знаешь, это совсем не весело, если ты не будешь немного напугана.

— Ну, значит, тебе придется постараться, ведь мне не двенадцать.

— Ладно, хорошо, — я смеюсь и выезжаю на середину старого пастбища, которое примыкает к владениям Старика. Останавливаю машину, прежде чем распахнуть дверь.

Ханна выскакивает из машины и следует за мной к задней части грузовика. Опускаю крышку багажника, запрыгнув внутрь, хватаю из ящика с инструментами старую веревку и подтаскиваю столик Бенджи к краю багажника.

— А это зачем? — спрашивает она, указывая на стол.

— Это наши санки.

— Ух. — Ханна подавляет улыбку. — Понятно.

— Вот как катаются на санках деревенщины. — Переворачиваю стол, прежде чем привязать веревку к прицепу и потянуть, чтобы убедиться, что она надежно закреплена. Ухмыльнувшись, становлюсь на середину стола и хватаюсь за ручку из веревки. — Офигенно скользит по траве, — подмигнув, говорю я. Возможно, это прозвучало глупо, но мне все равно. В данный момент меня волнует только то, что она улыбается и отвлекается.

— Дай угадаю, ты взял меня с собой, чтобы сразу же получить медицинскую помощь, когда сломаешь что-нибудь, верно?

Я знаю, что ухмылка, появившаяся на моих губах, выглядит дерзко.

— Не-а, ты первая.

— Ну уж нет.

— Дамы вперед.

— Все в порядке.

Бросаю веревку и иду к ней, прижав ее к задней двери.

— А, так теперь ты боишься, да? — Откидываю прядь волос с ее щеки.

— Нет.

— Все в порядке. — Наклоняюсь к ее губам. — Ты такая милая, когда боишься.

— Лучше бы нас не арестовывали за незаконное проникновение.

— За кого ты меня принимаешь?

— За того, кто берет лодки взаймы…

— Туше. Но тебе не о чем беспокоиться, это земля моего домовладельца. И он наполовину сумасшедший.

Ханна щурит глаза.

— Так ты покажешь мне свой дом?

Я не хочу, но и не хочу отказывать ей.

— Может быть. Если ты сядешь на санки.

— Это не санки. — Закатив глаза, Ханна обходит меня, хватает веревку и плюхается прямо на середину перевернутого стола. — Ты собираешься тянуть меня или как?

— Просто отпусти веревку, если будет слишком быстро, — говорю я, подходя к водительскому месту.

— Ладно, просто не гони слишком быстро.

— Ну, моё и твое представление о быстром, вероятно, немного отличаются.

— Ной!

Смеясь, забираюсь внутрь и завожу мотор. В боковом зеркале вижу, как она качает головой и так крепко сжимает веревку, что костяшки ее пальцев побелели.

— Готова? — кричу я в окно.

— Наверное, — выдыхает она. — Только не переворачивай меня.

— Ну, дорогая, перевернешься ты или нет, решать тебе… — Я включаю радио, позволив «Деревенской девчонке» в исполнении Black Sabbath эхом отдаваться в ночи, прежде чем нажать на газ. Веревка натягивается и медленно тащит ее за грузовиком. Увидев, что она ухмыляется, я прибавляю скорость, пока не разгоняюсь до двадцати миль в час. Поворачиваю руль, и стол отлетает в сторону. Я слышу ее визг, заглушающий радио.

Этой ночью все, что имеет для меня значение — она и ее улыбка.

23 ХАННА

Ветер развевал мои волосы, запах выхлопных газов и свежескошенной травы кружился вокруг меня, когда Ной резко поворачивал руль. Я смеялась и кричала, как ребенок, пока он продолжал возить меня кругами, пока у меня не закружилась голова.

Когда грузовик останавливается, Ной открывает дверцу и выходит наружу. Я бросаю веревку и поднимаюсь на ноги, шатаюсь несколько шагов, пока не выравниваю равновесие.

— Вот теперь ты катаешься на санках, как деревенщина. — Ной кладет руки мне на бедра, и притягивает к себе, нежно целуя в губы.

Немного отстраняясь, прикусываю нижнюю губу.

— Итак, теперь ты можешь отвезти меня к себе домой.

Ной потирает рукой шею сзади, прежде чем взять веревку и обмотать ее вокруг предплечья.

— Там особо не на что смотреть.

— Мне все равно.

Вздохнув, он забрасывает в кузов грузовика веревку, а затем и стол.

— Ну, пожалуйста!

— Хорошо, но если Старик снаружи...

— Старик?

— Да, я не знаю его настоящего имени. Его так все называют, и он извращенец, так что просто не смотри ему в глаза.

Мы забираемся в его грузовик и мчимся через пастбище, перелетая через ручей. Внутри кабины все подпрыгивает.

— Ты не веришь в дороги, да?

— У меня есть грузовик, та, которому нужна дорога.

Пастбище переходит в грунтовую дорогу, и как только мы сворачиваем на нее, Ной резко поворачивает налево, на гравийную дорожку. На пути грузовика появляется козел, он остановился и уставился на свет фар. Ной сигналит, махнув рукой в окно.

— Давай, Марвин!

На одной стороне длинной подъездной дорожки стоит небольшой дом, двор завален покрышками и металлическими бочками, а мы останавливаемся перед маленьким домиком с белым сайдингом и зелеными ставнями. Ной глушит двигатель и тяжело вздыхает.

— Ага, он где-то там. Предупреждаю у него язык, как помело. Он просто старый…

— Все нормально, — уверяю я его, смеясь.

Как только он открывает дверь, со стороны двора доносится кряхтение и смешок. Когда я выхожу из машины и закрываю за собой дверь, то замечаю, как пожилой мужчина поднимается с садового стула и шаркает к сетчатому забору.

— Угу, угу, угу, — говорит он, прежде чем поднять банку пива. — У тебя подружка, да?

— Да, Старик. — Ной огибает машину, кладет руку мне на поясницу и ведет к парадному крыльцу.

— Хочу дать тебе совет.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал, — бормочет Ной.

— Я был со своей изрядной долей дам, и им нравится, когда ты играешь с их клитором, ну, знаешь, теребишь дверной звонок старого доброго сатаны.

Прикрыв рот рукой, давлюсь смехом, пока мы поднимаемся на несколько ступенек к двери. Ной вставляет ключ в замок и распахивает дверь.

— Ладно, старина, спасибо за совет. — Ной практически вталкивает меня в темный дом.

— Ты будешь глубже, если сделаешь это сзади, как пудель в течку, а потом...

Бах. Ной захлопывает дверь и щелкает выключателем.

— Черт, я предупреждал.

Я хохочу.

— Он довольно забавный.

— Он безобидный.

Ной пересекает маленькую комнату, схватив банку из-под пива и пустой пакет из-под чипсов, выбрасывает их в мусор. Внутри дома довольно пусто, в гостиной только диван в цветочек и деревянный столик, а в углу гитара. Могу сказать, что Ной смущен потому, как он ходит вокруг, пытаясь прибраться в комнате, которая не нуждается в уборке, потому что это то, что всегда делала мама, когда нервничала или смущалась.

— Невесть что, но это мой дом.

— По-моему, здесь здорово.

Он самодовольно кивает мне. Я пересекаю комнату и беру его гитару, затем сажусь на край дивана и перебираю пальцами тугие струны.

— Знаешь, я хотела брать уроки игры на гитаре, но вместо этого играла на пианино.

— Боже, я бы с удовольствием играл на пианино. — Он садится, положив одну руку на спинку дивана и взъерошив кончики моих волос.

— Говорят, если научишься играть на одном инструменте, то нетрудно освоить и другие… — Я беру несколько нот.

— Ну, я никогда не учился играть на гитаре.

— Что?

— Я учился сам, поэтому не умею читать ноты.

— Как же ты сам научился этому? — Я вспоминаю о том, как он играл на сцене с такой легкостью, словно это было его второй натурой. Я тогда решила, что кто-то, кто так виртуозно играет, много лет учился этому.

Ной пожимает плечами.

— Я просто... слушал песни, которые мне нравятся. Действительно слушал и подбирал ноты.

— Вау, это впечатляет. — Сую гитару ему на колени. — Сыграй что-нибудь.

— Требовательная штучка, да? — усмехнувшись, Ной садится, поправляя гитару на коленях. — Что ты хочешь, чтобы я сыграл?

— Не знаю, удиви меня.

— О, перестань, ты не можешь так со мной поступить.

— Отлично, — говорю я. — Твою любимую песню. Спой мне свою любимую песню.

— Значит, теперь я еще и пою?

— Ага. — Наклоняю голову и улыбаюсь ему. — Это ты виноват, что у тебя такой красивый голос.

Его взгляд встречается с моим, Ной самодовольно ухмыляется, когда медленно наигрывает несколько нот.

— Знаешь эту?

Ной берет несколько аккордов, медленно и уверено.

— Нет.

— Знаешь. — Он смотрит на свои пальцы, опустив подбородок, и слегка покачивается в такт мелодии, наполняющей комнату. Тихо напевая, Ной закрывает глаза. И я узнаю песню.

— «Еще она попытка» Джордж Майкл, — выпаливаю я.

Ной усмехается и кивает, прежде чем пропеть первые несколько слов. Эмоции и уязвимость в его голосе заставляют мою грудь сжаться. Выцветшие джинсы, татуировки и грубая линия подбородка, покрытая щетиной, делают его привлекательным, но в Ное было гораздо больше. Там есть этот удивительно добрый человек, которого он прятал за суровой внешностью, но когда он пел, завеса приподнималась. Вся его печаль выливалась в его голос, и, может быть, поэтому каждое слово, которое он пел, немного разбивало мне сердце.

На его взгляд, его мир давным-давно развалился. А мой разваливался прямо сейчас. Он сказал мне, что все, что он хотел сделать, это заставить меня улыбнуться, а все, что я хотела сделать, это дать ему почувствовать, что он достаточно хорош. Провожу пальцами по его руке, прослеживая его татуировки, прежде чем медленно провести вверх по его руке и взять его подбородок в свою руку. Поворачиваю его лицо к себе и прижимаюсь губами к его губам. Когда касаюсь его языка своим, Ной ставит гитару на пол с лязгом аккордов. Со стоном парень кладет руки мне на талию. Поцелуй становится более глубоким, более отчаянным, и все, о чем я могу думать, это быть ближе к нему, прикасаться к нему. Обхватив ладонями его лицо, двигаюсь на диване и перекидываю ногу через его бедра, чтобы оседлать.

— Ханна, — стонет он, впиваясь пальцами в мои бедра. — Не делай этого со мной.

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Возбуждение мерцает в его глазах, и я прикусываю губу, моя грудь дико вздымается. Были вещи, которые Ной не знал обо мне — вещи, которые я не хочу, чтобы он знал, потому что каким бы плохим он себя ни считал, он таким не был.

— Я ничего тебе не делаю, — шепчу я, крепко прижимаясь к нему, прежде чем снова поцеловать.

Ной запускает пальцы в мои волосы, сжимая и дергая. Поцелуй становится все более диким. Это превращается в поцелуй, которого можно было ожидать от такого парня, как он, и я наслаждаюсь этим. Его руки блуждают по моему телу, поднимая и дергая мою рубашку, как будто я была чем-то, в чем он нуждался так же отчаянно, как и я нуждаюсь в нем. Я никогда не чувствовала такого рода чистого желания и похоти. Ной тянет мою рубашку, и я поднимаю руки, мое сердце трепещет от беспокойства и волнения, когда он стягивает ткань через мою голову и бросает ее на диван. Его взгляд скользит по мне, согревая. Мне нравится, как он на меня смотрит. Нравится, как это заставляет меня чувствовать себя, как это заставляет меня хотеть его. Целуя меня в шею, Ной заводит руку мне за спину и опускает меня на диван, прежде чем сорвать с себя рубашку и устроиться между моих бедер.

— Черт, — шепчет он, проводя рукой по моей ноге. — У тебя такая гладкая кожа.

Тепло его груди, прижатой к моей, вызывает восхитительное ощущение в моем животе. Судорожно сглатываю. Я собираюсь потерять девственность с парнем, которого все считают плохим для меня, на его диване, без его ведома? Правильно ли это? Дерьмо… Мне бы очень этого хотелось. В нем было что-то, чего жаждала моя душа, какую-то часть его, которую я хочу навсегда. Невзирая на последствия.

Он целует мою шею, его рука скользит по моей талии, в то время как большая часть его веса ложится между моих ног. Этого тепла и давления достаточно, что бы я отчаянно хотела большего. Запускаю пальцы в его волосы, откинув голову на подушку, чтобы дать ему лучший доступ к моей шее.

— Я бы так много сделал с тобой, — шепчет он мне на ухо, проводя языком по раковине. — Так много гребаных вещей.

Хочу что-то сказать, но все, что могу из себя выдавить — это глубокий вздох.

— Черт... — выдыхает он, прежде чем уткнуться головой в изгиб моей шеи. Его хватка на моих бедрах усиливается, и он прижимается ко мне еще сильнее. Жар пробегает по позвоночнику. А затем… Ной садится, проводит руками по волосам, потом откидывается на спинку дивана и смотрит на меня.

Неуклюже приподнимаюсь на локтях, чувствуя, как горят мои щеки.

— Что?

— Ты даже не представляешь, какая у меня сейчас моральная дилемма. — Его взгляд опускается на мою грудь. Я вдруг чувствую себя уязвимой, отвергнутой. Быстро прикрываюсь руками. Ной прикусывает нижнюю губу и стонет. — Я просто... Я не могу так поступить с тобой.

— Как так? — Чувствуя как мое лицо раскалилось, хватаю свою рубашку с подлокотника дивана и натягиваю через голову.

Ной качает головой.

— Я не хочу потерять тебя. Ты мне дорога и я…

— Все нормально. — Стряхиваю с рукава воображаемую пылинку.

— Слушай, я всегда все порчу. — Ной приподнимает мой подбородок, что бы встретиться со мной взглядом. — Я не хочу все испортить с тобой, ясно?

— Ясно.

Тишина встает между нами, как баррикада.

— Не злись.

— Я не злюсь, просто... — Смотрю на часы и вздыхаю. — Наверное, мне нужно вернуться домой.

Ной смотрит на меня умоляющим взглядом.

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Ну, я не могу здесь оставаться.

— Почему?

— Я... — Я чувствую себя виноватой, что меня нет дома. Дом... меня охватывает паника. Я не хочу идти домой, но в то же время, как это будет выглядеть в глазах моего отца-проповедника, если Ной высадит меня утром? Этот человек подарил мне кольцо воздержания на мой двенадцатый день рождения. Так что, хотя мне двадцать лет, я не хочу его разочаровывать. — Я просто... не могу.

— Ладно. — Ной кивает, затем встает и хватает свою рубашку. — Пойдем, я отвезу тебя домой.

24 ХАННА

Мэг сидит на качелях рядом со мной и удивленно смотрит на меня.

— Подожди, он тебя не трахнул? — шепчет Мэг так, словно сама эта мысль могла вызвать Дьявола.

— Нет. — Смотрю на поле, наблюдая, как Ной и Бо срывают зеленую фасоль.

— Ты собиралась трахнуть его?

— Возможно, может быть, я не знаю. Я просто…

— И он этого не сделал?

— И снова нет!

— Ого, может, ты ему действительно нравишься, — невозмутимо произносит она. — Возможно, я ошиблась.

— Я же говорила, что он не так плох, как ты думаешь.

— Или... может быть, у него просто была какая-то сыпь на члене, которую он не хотел, чтобы ты видела. Всегда есть причина.

— Ага, именно так… — Я закатываю глаза.

Ной ставит корзину на землю и стягивает через голову рубашку, его мокрые от пота плечи блестят на ярком послеполуденном солнце.

Мэг стонет рядом со мной.

— Черт возьми, на него приятно смотреть. Держу пари, он ураган в постели.

— В любом случае…

— Ты придешь на вечеринку Алана у озера четвертого?

— Нет.

— Это был слишком быстрый ответ.

— Все равно нет.

— Ты даже не подумала об этом.

— Тут и думать нечего.

— Ну же, музыка и понтон.

Смотрю на маму, которая сидит под дубом в шляпе от солнца и читает.

— Я не могу.

Мэг тяжело вздыхает.

— Мэг… — Я не хочу возвращаться к этому снова. Не хочу быть среди людей. Как бы горько это ни звучало, мне неприятно находиться рядом с чужим счастьем, потому что все это напоминало мне обо всем, что я теряю.

— Ты не можешь так поступать с собой.

— С каких это пор мне нравились вечеринки?

— Дело не в вечеринке, а в жизни. Речь идет о том, чтобы взять секунду, чтобы просто дышать. Послушай, моя мама измотала себя, когда заболела бабушка. Это сказалось на ней очень сильно. Знаешь, она не всегда была алкоголичкой. Твоему телу нужен способ расслабиться, а ты не даешь ему этого, Ханна.

Я вздыхаю, оглядываясь на Ноя.

— Пригласи его.

— Пригласить Ноя?

— Да, а почему бы и нет? Если он заставляет тебя чувствовать себя лучше, пригласи его.

— Почему ты заставляешь меня это делать.

— Ну, — она ухмыляется, — я всегда так делала… — И это правда. Мэг заставила меня пойти на выпускной бал и на это дурацкое школьное представление. Это она заставила меня попробовать суши. — И я просто стараюсь позаботиться о тебе. — Выдохнув, она обнимает меня. — Послушай, ты делаешь для нее все, что можешь, но ты не Бог. Ты не можешь контролировать то, что происходит.

Это горькая пилюля, которую я с трудом проглатываю.

— Тебе в твоей жизни нужен хоть какой-то уровень здравомыслия, — говорит Мэг.

Я смотрю на нее.

— Если ты мой уровень здравомыслия, то у меня куча неприятностей.

— Не-а, — она смотрит через мое плечо, — вот почему у тебя куча неприятностей.

Оборачиваюсь и вижу Ноя, который идет к крыльцу с корзиной, зажатой под его татуированной рукой. Без рубашки. Рельефный пресс на всеобщем обозрении. Пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, я борюсь с улыбкой, рвущейся с моих губ.

Ной ставит корзину с зелеными бобами на нижнюю ступеньку и вытирает ладонью пот со лба.

— Ты сегодня занята? — спрашивает он меня.

Вспоминаю, как целовала его прошлой ночью, как его щетина заставила мои губы гореть, как мой живот сжался, когда он устроился между моих бедер.

— Возможно…

— Ты свободна.

Я пожимаю плечами.

— Я сказал бабушке, что приведу тебя на ужин.

— Как самонадеянно с твоей стороны, — говорю я, ухмыляясь.

— Возможно… Я буду здесь около шести. — На его щеках появляются ямочки, прежде чем он идет обратно на поле.

— Вот так просто, да? — спрашивает Мэг. — Я сижу здесь и убалтываю тебя потусоваться со мной, а мистер Гребаные Ямочки просто вальсирует и говорит, что заедет за тобой в шесть. — Она качает головой. — Невероятно.

По какой-то причине я нервничаю из-за ужина с его бабушкой. Я примерила четыре разных наряда. Сарафан. Платье макси — слишком нарядное. Шорты, которые кажутся слишком короткими. В конце концов, останавливаю свой выбор на джинсах, майке и конверсах.

Когда спускаюсь вниз, папа на кухне, засовывает бумажник в задний карман.

— Куда ты?

— В церковь, — отвечает он.

Боже, сегодня же воскресный вечер.

— О… — Я не могу оставить маму.

Папа смотрит на меня.

— У тебя есть планы, малышка?

— Я как раз собиралась на ужин.

— Хорошо, что ты выбираешься из дома. — Папа, улыбаясь, берет со стойки ключи.

— Может, мне не стоит…

— Ты не останешься здесь из-за меня! — из гостиной доносится мамин голос, и папа выгибает бровь, прежде чем поцеловать меня в лоб и направиться дальше по коридору.

Я слышу, как он попрощался с мамой, прежде чем входная дверь открылась и закрылась.

— Тебе лучше пойти и сделать то, что ты собирался сделать, — говорит мама, прежде чем я слышу первые ноты «К Элизе» Бетховена.

Иду по коридору и, держась за дверной косяк, заглядываю за угол в гостиную. Мама гордо сидит за роялем, ее пальцы легко скользят по клавишам. Она качает головой.

— Со мной все в порядке.

Подхожу и сажусь рядом с ней, как делала в детстве.

— Ханна… — Музыка смолкает, и она роняет руки на колени. — Я прекрасно себя чувствую. Пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя виноватой.

Виноватой? Как я могу заставить ее чувствовать себя виноватой?

— Я просто хочу быть уверенной, что здесь кто-то есть, если тебе что-то понадобится.

— Твой брат у себя в комнате.

— В наушниках или спит.

— Сегодня я в порядке. — Мама сжимает мою руку. — Я знаю, что ты любишь меня, и я тоже люблю тебя, вот почему хочу, чтобы ты жила своей жизнью. Ладно?

Вздыхаю как раз в тот момент, когда раздается звонок в дверь. Мама хмурится.

— С каких это пор Мэг звонит в дверь?

— Это не Мэг.

— О, неужели? — Мама улыбается, поправляю шарф на голове. — Это тот мальчик?

Мои щеки немного потеплели.

— Да.

— Я так и думала. Мама всегда знает такие вещи. — Она похлопывает меня по ноге. — Он очень милый мальчик. Иди, развлекайся.

— Черт, — стонет Ной.

— Что?

Он выхватывает ключи из замка зажигания, выскакивает из машины и спешит ко мне, чтобы открыть дверь.

— Сейчас шесть тридцать пять.

— И..?

— Бабушка очень пунктуальная. А мы опоздали на пять минут.

Я не могу удержаться от смеха, когда следую за ним к передней части дома и вхожу в дверь. Запах жареного цыпленка наполняет воздух вместе с шипением и потрескиванием жира на кухне.

— Боже, — выдыхает он, закрывая дверь. — Мне нравится этот запах… Ба, мы...

— Опоздали! — Женщина выходит из-за угла, грозя ему щипцами, а потом смотрит на меня и улыбается. — Рада тебя видеть, дорогая.

— Я тоже рада вас видеть, мисс Грейсон.

— Дорис. Зови меня Дорис.

Я киваю, и она исчезает на кухне. Ной потирает затылок.

— Пойду посмотрю, смогу ли я ей помочь, — говорю я.

Ной выгибает бровь, на его губах играет хитрая ухмылка.

— Хорошо…

Улыбаясь, направляюсь прямо на кухню. Ручной миксер Дорис работает на полную мощность, кусочки картофеля разлетаются во все стороны. Мотор затихает, и она ставит миксер на стойку, прежде чем схватить кухонное полотенце.

— Он всегда опаздывает. Всегда, — бормочет она, прежде чем повернуться ко мне лицом. — Я воспитала его лучше, чем это. И лучше бы он обращался с тобой, как с леди, открывал двери и все такое.

— Так и есть.

Дорис улыбается.

— Ты ему нравишься. — Она идет мимо меня и ставит миску с дымящейся картошкой на стойку, прежде чем схватить кипящую кастрюлю с зеленой фасолью. — Но имей в виду, у Ноя никогда не было серьезных отношений. Мальчик испытывает трудности с выполнением обязательств. Я виню в этом его родителей.

Я не знаю, что сказать, поэтому просто тянусь к стопке тарелок на краю кухонного островка. Бум! Она шлепнула меня кухонным полотенцем.

— Не вздумай. Ты гость, и никто из моих гостей не будет расставлять тарелки.

Ной хохочет в столовой.

— А вот он-совсем другое дело. — Женщина выгибает бровь, прежде чем выставить меня за порог кухни. — Ной, иди сюда и помоги мне.

На его губах появилась самодовольная улыбка.

— Придешь еще несколько раз, она и тебя заставит помогать, не волнуйся. — Ной сжимает мое плечо, когда проходит мимо меня и входит в кухню.

Сажусь за стол, уставившись на антикварный шкафчик в углу, заполненный статуэтками клоунов, в то время как Ной и его бабушка суетились на кухне. Там около пятидесяти клоунов, и чем дольше я смотрю, тем более зловещими кажутся нарисованные улыбки. Я никогда не понимала, почему люди считают их милыми. Они ужасны.

— Жутко, как в аду, да?

Подпрыгиваю от неожиданности, услышав голос Ноя.

— Прекрати ругаться, мальчик! — кричит Дорис.

Он ставит картофельное пюре на стол.

— Сладкий чай?

— Воду, если можно.

— Черт... — бормочет он, возвращаясь на кухню.

— Мальчик! — Слышу звук шлепка, полагаю, что Дорис шлепнула Ноя полотенцем для посуды.

— Ну, бабушка, она только что отказалась от сладкого чая. Это серьезное преступление.

Дорис входит в столовую, поставив корзинку с жареным цыпленком рядом с миской, наполненной зеленой фасолью и горохом.

— Я не молилась за него в детстве, наверное, это моя вина. — Она выдвигает стул и с громким вздохом плюхается на него. — Ух, легче не становится.

Ной расставляет тарелки и корзинку с горкой свежего кукурузного хлеба, прежде чем сесть рядом со мной.

— Ладно, — фыркает Дорис, вытирая лоб салфеткой. — Давайте помолимся. — Она склоняет голову и переводит взгляд на Ноя. — И закрой глаза, сделай все правильно ради ребенка проповедника, хорошо? — Мы закрываем глаза. — Дорогой Милостивый Небесный Отец, мы благодарим тебя за этот день, за пищу перед нами, которую ты нам послал. Мы благодарим тебя за Ноя и Ханну, пусть она приведет его к твоему славному спасению, потому что мы все знаем, что он немного баламутный. Мы благодарим за мисс Томпсон, даже если она любопытнее двухголового дятла. И спасибо за эту новую бездомную кошку мистера Джигглса, она действительно помогла со всеми полевыми мышами, которые любят забираться в мою кладовку и есть мои печенья. Пусть мы по-прежнему будем благословением для тебя и сделаем так, чтобы ты по праву гордился нами. И, пожалуйста, когда придет мое время, забери меня во сне. Не заставляй меня страдать. Аминь. — Мы начинаем открывать глаза. — О, и спасибо тебе за Алабамский футбол и, пожалуйста, благослови тренера Сабана. Аминь. Снова.

Ной наклоняется ко мне.

— Она всегда молится за Ника Сабана, даже когда забывает помолиться за меня.

— Я очень серьезно отношусь к своему футболу, — говорит она, потянувшись за кукурузным хлебом. — Так что давай покончим с этим прямо сейчас, мисс Ханна. «Ролл-Тайд» или «Оберн Игл»?

— Не говори, что тебе все равно, — шепчет Ной. — Это еще хуже, чем сказать, что ты за Оберн.

— Эм, «Ролл-Тайд»…

Дорис хлопает в ладоши.

— Тогда все будет в порядке.

После ужина Ной убрал со стола, мы сыграли несколько раундов в покер, и Дорис выиграла каждую партию. К тому времени, как мы уезжаем, Ной задолжал ей два дня воскресной школы и ужин с бифштексом.

Дорис держит дверь открытой, влажный воздух проникает внутрь и липнет к моей коже.

— Это было очень мило с твоей стороны — потакать старой леди и обедать с ней.

— Что ж, большое спасибо за приглашение. Без сомнения это лучшая жареная курица, которую я когда-либо пробовала.

Она хлопает меня по спине.

— Я люблю тебя, бабушка, — говорит Ной, наклоняясь и целуя ее в щеку. — Я зайду к тебе завтра.

— Хорошо, ладно. — И с этими словами она закрывает дверь.

Мы забираемся в грузовик Ноя, и он заводит двигатель, прежде чем поправить зеркала и посмотреть на меня.

— Двигайся сюда. — Он похлопывает по среднему сиденью.

В моей груди возникает трепет. Что-то настолько простое не должно было произвести такого эффекта. Отстегиваю ремень безопасности и двигаюсь к нему. Улыбаясь, он проводит пальцами по моей щеке и нежно целует, прежде чем дать задний ход.

— Останься со мной сегодня, — шепчет он. — Пожалуйста, только на одну ночь. Не оставляй меня.

Кажется, в этой просьбе есть что-то еще, что-то отчаянное и совершенно невинное.

— Я просто хочу спать рядом с тобой и обнять тебя.

— Ладно, — выдыхаю я.

Как можно отказать плохому мальчику, который на самом деле не плохой? Это не возможно. Действительно не возможно.

25 НОЙ

Порывшись в своем ящике комода, вытаскиваю футболку Imagine Dragon и бросаю ее Ханне.

— Можешь спать в ней, если хочешь.

Она робко берет её в руки. Боже, она выглядит так неуместно, стоя рядом с моей кроватью, как будто сомневается в том, что делает.

— О, черт. — Возвращаюсь к ящику, хватаю пару баскетбольных шорт и протягиваю ей. — И вот еще это. Ты наверное в них утонешь, но…

Ханна отворачивается от меня, прикусывая губу. Я даже ожидаю, что она скажет мне отвезти ее домой, но затем она подходит ко мне и берет у меня шорты. — Все нормально. — Ханна бросает их на комод. — Я доверяю тебе.

Её взгляд останавливается на моих губах, а рука ложится на мою грудь.

— М-м-м. — Медленно приближаюсь к ее губам. — Не знаю, говорил ли кто-нибудь такое раньше.

— Не знаю, хочу ли знать об этом.

Боже, она сводит меня с ума. Сжимаю её волосы в кулак и прижимаюсь губами к ее губам. Тонкий намек на вишню перемещается с ее губ на мой язык, напоминая о том, насколько она невинна на самом деле. Буквально. Это похоже на смесь опасения и страха, робкого вожделения. Если бы Ханна была любой другой девушкой, я бы с радостью испортил ее ровно за десять секунд. Но это была не какая-нибудь другая девушка. Она та, которая заставила меня поверить в то, что я могу стать лучше. Мне кажется, что поцелуи с ней сродни тому, когда атеист впервые видит Бога.

Одухотворенные.

То, что вы знаете, что никогда не забудете. Она почти заставляет меня простить себя за все глупости, которые совершил в своей жизни, за всю ненависть, которую держал в себе так долго. Я понимаю, что любовь к ней может заставить меня забыть обо всем этом, потому что это кажется таким несущественным. Ведь есть же поговорка, что любовь может спасти всех нас? Это правда. Это то, ради чего мы живем всю свою жизнь, даже самый дерьмовый человек хочет, чтобы его кто-то любил. И хотя для такого парня, как я, не так уж много нужно, чтобы почувствовать себя любимым, то для такой девушки, как она — для той, кто вырос в хорошей семье, в идеальном доме, — черт возьми, как такой парень, как я, может быть способен любить ее достаточно сильно?

Я медленно подталкиваю ее к кровати, не разрывая губ, пока она не падает на матрас. То, как ее темные волосы разметались по белым простыням, кажется настоящим искусством, и я прикусываю губу, чтобы не застонать.

— Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — бормочу я, осторожно опускаясь на нее.

— То же самое, что ты делаешь со мной, — шепчет Ханна мне в губы.

Мы целуемся, просто целуемся, кажется, несколько часов. Пока мои губы не становятся болезненными и опухшими. До тех пор, пока я впервые в своей жизни не понимаю, каково это — хотеть кого-то. Не вся та поверхностная чушь, а реально всей душой хотеть кого-то. Меня так сильно тянет к ней, как будто я попал в прилив. И это пробуждает панику в моей груди, потому что я знаю, что тону, но в то же время, это почти освобождение, потому что знаю, что больше не контролирую ничего из этого.

Когда отстраняюсь, Ханна смотрит на меня, изучая, лениво проводя пальцами по моим волосам.

— Как ты думаешь, у каждого ли человека, которого мы встречаем, есть предназначение?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, не знаю, типа судьба. Как ты думаешь, есть ли причина, по которой мы встречаем определенных людей?

Перекатываюсь на спину, увлекая ее за собой, и провожу пальцами по ее длинным волосам.

— Встречаемся или просто сталкиваемся?

— Наверное, встречаемся.

— То есть мы говорим не о том случайном парне с прищуренным взглядом, который всегда делает мне сэндвич в «Сабвейе»? (прим. пер.: «Subway» — Сеть ресторанов быстрого обслуживания)

Ханна хихикает.

— Нет.

— Ладно, просто надо было убедиться. Не знаю. Может быть. Думаю, что всегда можно найти причину, если захотеть.

Ханна проводит пальцем по углублению в середине моей груди.

— Мне нравится думать, что есть.

— Правда?

— Да, особенно с тобой.

Улыбаюсь, хотя она не может меня видеть, но так же быстро, как это замечание заставило меня почувствовать себя хорошо, я чувствую себя дерьмово. Было так много способов облажаться, так много способов разрушить ее. Я знаю, что так же легко, как она может любить меня, Ханна может меня возненавидеть. Граница между любовью и ненавистью чертовски хрупка. И как бы сильно я ни хотел, чтобы она любила меня, я твердо верю, что невозможно возненавидеть того, кого не любил прежде.

Судорожно сглатываю. Мне не хотелось бы вызвать в Ханне ненависть. Она не такая девушка.

— О чем ты думаешь?

— Даже не знаю. — Я уставился в потолок. — Все это кажется правильным, что ли.

Она прижимается к моей груди и целует меня в шею.

— Так и есть. — На мгновение воцаряется тишина, Ханна замирает, и я думаю, что она задремала. Но потом она выдыхает: — Впервые за долгое время я не боюсь заснуть.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Я всегда боюсь, что если засну, то проснусь и увижу, что её больше нет.

Черт. Мое сердцебиение учащается. Я не знаю, как на это реагировать, но это разбивает мне сердце.

— Глупо, да?

— Нет, ни сколько.

— Я знаю, что это может случиться в любое время. Я держала пациентов за руки, пока они делали свой последний вдох, но... — Ханна судорожно выдыхает, и я крепче прижимаю ее к себе, целуя в макушку. — Думаю, что мысль о том, что она умрет одна во сне, беспокоит меня сильнее всего. Я просто хочу быть рядом с ней, и, может быть, тогда никто из нас не будет так напуган.

Закрываю глаза от нахлынувших эмоций. В ее голосе столько печали, столько муки. Все, что я хочу сделать, это защитить ее, но как защитить кого-то от жизни?

— Ты же знаешь, что здесь ты в безопасности, верно? Плачь, если нужно.

Она качает головой.

— Все хорошо, когда я с тобой.

— Я всегда буду здесь для тебя, Ханна. Обещаю, мы пройдем через это.

— Я тебе верю.

Через несколько минут ее дыхание выравнивается. Я лежу, обнимая ее и глядя в потолок. Я никогда не позволял девушке приблизиться настолько, чтобы заснуть на мне. Я трахал их и уходил. Каждый раз. Только не с Ханной. Есть что-то очень интимное в том, чтобы держать ее в объятиях. Какой-то момент уязвимость в том, что она доверяет мне достаточно, чтобы заснуть на моей груди. Мне нравится то, что она чувствует себя в безопасности рядом со мной. Такие моменты и есть смысл жизни. Я знаю это лучше, чем кто-либо, потому что пропустил так много таких моментов. Иногда просто хочется, чтобы кто-нибудь обнял тебя.

Иногда это все, что тебе нужно.

Она — все, что мне нужно…

26 ХАННА

Прошла неделя с тех пор, как я впервые осталась у Ноя, и с того времени я оставалась там почти каждую ночь. Я чувствовала себя хорошо только тогда, когда была рядом с ним. Это не означает, что я забыла, что мама больна, или что я смирилась с тем, что потеряю ее, но когда я была с ним, мне не нужно было притворяться сильной, и я могла заснуть, потому что была не одна.

Заканчиваю свою смену в больнице, восхищаясь нашей фотографией, которую Ной прислал вместе с текстом:

Я так скучаю по тебе, что написал для тебя песню.

— И что это за улыбка? — спрашивает Мэг, выворачивая из-за угла и ставя на стойку лабораторный набор.

— Ничего. — Закрыв свои сообщения, бросаю телефон в передний карман халата.

— Опять же, я оскорблена тем, что ты думаешь, что можешь вот так просто лгать мне. Ты же дочь проповедника, — Мэг вздыхает. — Давай. Что сделал твой герой-любовник?

— Ничего.

— Послушай, если ты хочешь, чтобы он покорил мое холодное черное сердце, тебе лучше начать болтать. Я имею в виду, что вы двое не трахаетесь, так что я не уверена, что, черт возьми, вы делаете!

— Мы просто... разговариваем.

— Ага, понятия не имею, что это значит.

— О, боже.

— Я просто хочу сказать, что здесь что-то не так. У него плохая репутация, и все же... ты все еще одна со своей девственной плевой.

Я смеюсь.

— Ты так красноречива.

— Знаю. Это дар. — Мэг идет позади меня, играя с моими волосами. — Ну же, расскажи.

— Отлично, он сказал, что написал мне песню.

— Ох, теперь это. — Она кивает на меня с широкой улыбкой. — Это ловкий ход! Слащавый, как дерьмо, но абсолютно достойный обморока.

Я улыбаюсь.

— Точно.

Мэг хлопает ресницами и вздыхает.

— Представь, если бы он спел ее тебе в баре, по всему полу валялись бы разбитые сердца, а ты, девственница Ханна, гордо стояла бы у ног Ноя Грейсона, бывшего бядуна года.

— Вау. Не преувеличивай.

Доктор Роббинс заходит за сестринский пост и склоняется над одним из компьютеров. Мэг наклоняет голову, и я вижу, как ее взгляд остановился на его заднице.

— Ладно, все, я ухожу. Я везу маму к Джуди.

Она переводит взгляд на меня.

— Хочешь послушать сплетни Рокфорда?

— А есть выбор? — Подхожу к таймеру на дальней стене и снимаю бейдж.

— Вы ведь завтра едете в Бирмингем на ее прием, да?

— Да.

Она слегка хмурится.

— Позвони мне и дай знать, как идут дела, ладно? Я не хочу тебя беспокоить, если... Я просто не хочу беспокоить тебя, пока ты не вернешься и все такое.

— Ладно.

Заставляю себя улыбнуться, прежде чем направиться по коридору.

Запах жидкости для снятия лака и косметических средств вызывает головную боль. Я пялюсь на ярко раскрашенные флаконы с лаком в течение пяти минут, переходя от одного к другому: «Розовая Маргарита» и «Будь моим Валентином», пытаясь игнорировать взгляды Дейзи Бенсон, которая сидит под феном.

— Ты всегда выбирала «Будь моим Валентином», — кричит мама от стола косметолога.

Предсказуемо. Я всегда была такой предсказуемой. Мой взгляд скользит к флакону цвета морской волны с блестками, и я поднимаю его с улыбкой.

Когда сажусь рядом с мамой, она смотрит на флакон.

— Хм, это что-то новенькое. — Берет его в руки. — «Русалка», — читает она этикетку. — Хммм.

— Просто захотелось чего-то другого.

Джуди берет мои руки в свои, потирая костяшки пальцев.

— Ты слишком часто моешь руки.

— Такое случается, когда работаешь в больнице.

— Тебе нужно начать пользоваться лосьоном... — поучает она. — Итак, я слышала, что Мэг снова общается с Тревором.

— Что? — Я хмурю брови.

— Джорджи сказала, что видела машину Мэг у Тревора несколько раз на прошлой неделе, не то чтобы это ее касалось, но этой леди больше нечем заняться, чем стоять у окна, и, конечно, ей нужно прийти сюда и болтать обо всем этом. — Джуди закатывает глаза.

Меридит, одна из маникюрш, ставит передо мной на маникюрный столик миску с мыльной водой. Смотрит через комнату в сторону фенов, прежде чем наклониться и сказать:

— Ну, я слышала, что он еще встречается с Лори Бенсон.

— На прошлой неделе он был у моей внучки, — вмешивается мисс Смит с одного из кресел в гостиной. — Меридит ахает, прежде чем вернуться на станцию мытья волос. — Я сказала ее матери, что у него дурная репутация, и она должна отвезти Камиллу в клинику на обследование.

— Ну, я никогда... — говорит Джуди. — Хорошо, что у тебя, Ханна, всегда была голова на плечах. Ты всегда знала, что лучше не сходить с ума по мальчикам.

Мама похлопывает меня по ноге.

— Я до сих пор не могу поверить, что вы с Мэг МакКинни не разлей вода, — Джуди отгоняет муху от стола. — С самого детства.

— Она моя лучшая подруга…

— Я знаю, она просто такая… — Глаза Джуди на мгновение расширяются, потом она качает головой. — Своенравная?

Я пристально смотрю на нее.

— О, я знаю, что она милая девушка, я просто болтаю. — Она хватает лопатку для кутикулы и начинает запихивать мои разросшиеся кутикулы обратно в ногтевое ложе.

Звенит колокольчик над дверью, и Джуди смотри на вход позади меня.

— О, господи, помилуй, — шепчет Джуди, опуская кончики моих пальцев в чашу с теплой пенистой водой. — Вы, дамы, говоры к очередному эпизоду «Как вращается мир»? Ох, привет, Бетти. — На ее губах появляется ослепительно фальшивая улыбка. — Как поживают девочки?

— О, все замечательно.

Всепоглощающий запах «White Shoulders» чуть не сбивает меня с ног, когда Бетти усаживается на стул рядом со мной и ставит свой обычный красный лак для ногтей на стол. Одна из новых мастеров маникюра подкатывает кресло на колесиках и принимается вытаскивать пилочки и кусачки.

— Как поживаешь, Клэр? — спрашивает Бетти.

— О, потихоньку.

— Мы молились за тебя в воскресной школе.

— Я очень ценю это, Бетти, — говорит мама, улыбаясь.

И я думаю о том, не беспокоит ли это ее.

— Уверена, что ты рада вернуться домой, Ханна, — говорит Бетти. Я знаю, что она просто пытается быть вежливой, но мне приходится стиснуть зубы и уставиться на пилку, работающую над краем моего ногтя. Я вернулась только из-за здоровья моей матери. Так что нет, я не рада оказаться дома.

— О, Клэр, разве этот мальчик Ной из Силакоги не работает сейчас на ферме? — Бетти ерзает на стуле, пытаясь выпрямиться.

— Да, — отвечает мама.

— Что ты о нем знаешь?

— Немного.

— Ну, разве все эти мальчики, которых Джон берет на лето, не попали в какую-нибудь беду?

Она практически наклоняется через мои колени, чтобы прошептать:

— Грешники, сбившиеся с пути истинного.

— Ну, все время от времени сбиваются с пути истинного, Бетти…

— О, он определенно сбился с пути истинного. Марта, ты знаешь, которая работает на заправочной станции, она сказала, что он всегда каждые выходные болтается с новой девушкой, обычно пьяный в стельку. Сказала, что он — единственная причина, по которой она должна пополнять запасы презервативов каждый месяц.

— По крайней мере, он пользуется презервативом, — говорит Джуди.

Я чувствую, как мои щеки горят, а в груди пылает.

Жужжание фена прекращается, и Бетти вздыхает.

— Ну, с презервативом или без, такие парни никуда не годятся. Это благословение, что Джон принимает их. Как по мне, так из них никогда не выйдет ничего хорошего. Благослови господь его бедную бабушку, Марта сказала, что она прекрасная леди, просто вырастила паршивую овцу.

Мои пальцы дернулись.

— Знаете, — выпаливаю я. — Наверное, не следует судить кого-то, кого не знаете.

— Ох. — Бетти поворачивается ко мне, а Джуди перестает подпиливать мне ногти. — Ты его знаешь, Ханна?

— Да. Очень хорошо.

— Понятно. — То, как ее губы сморщились, когда ее осуждающий взгляд скользнул по мне с головы до ног, заставило мою кожу покрыться мурашками. — Тогда мы обязательно помолимся за тебя.

— Ни один из них не нуждается в твоих молитвах, Бетти, — говорит мама с легкой дрожью в голосе.

Дейзи смеется с другого конца салона, и я поворачиваюсь на стуле, чтобы увидеть, как она встает со своего места.

— Не волнуйся, Бетти, судя по тому, что я слышал, он не любит хороших девушек. Но ты должна быть осторожна, Ханна, общение с ним может запятнать твою репутацию. — Улыбка, появившаяся на ее губах, выглядит такой же настоящей, как и ее грудь.

Джуди прочищает горло и хватает лак для ногтей, встряхивая его.

— Знаешь, Ханна, думаю, что этот цвет будет очень хорошо смотреться на твоей светлой коже.

Остаток визита в салон проходит на удивление тихо. Вероятно, впервые с тех пор, как эти двери открылись в 1985 году, единственным звуком был звук фена и струй в педикюрных ваннах.

После того как наши ногти высохли, мы с мамой пошли к Руби на ланч. Это захудалая забегаловка на окраине города, но у них потрясающая пища для души. Листовая капуста и жареные соленые огурцы. Это мамино любимое блюдо, и я знаю, что как только начнутся новые процедуры, у нее пропадет аппетит. Мы набрасываемся на нашу еду и заканчиваем знаменитым шоколадным пирогом Руби.

Мама облизывает кончик вилки и закатывает глаза от удовольствия.

— Это, должно быть, лучший шоколадный пирог во всем мире.

— Вынуждена с тобой согласиться. — Я толкаю свою тарелку через стол, не оставив ничего, кроме ложки взбитых сливок.

Мельком замечаю Марту, идущую вдоль линии раздачи. И это напоминает мне ненавистный тон в голосе Бетти, когда она говорила о Ное, и, боже, как же это меня бесит. Люди сплетничают, а сплетни распространяются, как лесной пожар, в таком маленьком городке, как Рокфорд. Каждый человек добавляет что-то свое, чтобы сделать сказку сочнее. Ну и что с того, что он переспал со всеми этими девушками. Он даже не пытался переспать со мной. Ной уважает меня. В конце концов, именно этого и должна хотеть женщина, не так ли? Мужчину, который уважает ее. Но если это так, то я удивляюсь, почему у меня скручивает живот. Что произойдет, когда я все-таки пересплю с ним, что тогда будет со мной? Просто буду еще одной девушкой, потерявшей голову из-за парня с красивым голосом?

— О чем ты там думаешь? — спрашивает мама.

— О… — Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда официант кладет чек на стол. — Ни о чем. — Я даже не проверяю счет, просто кладу на него свою кредитную карточку.

Мама сужает глаза.

— Ты моя девочка, я знаю, когда тебя что-то беспокоит.

— Я просто устала.

Она тянется через стол и сжимает мою руку.

— Не позволяй тому, что Бетти сказала о Ное, задеть тебя.

Я немного опускаюсь на сиденье. Мне неловко, что мама завела об этом разговор.

— Тебе кажется, что ты знаешь его целую вечность, не так ли?

— Да.

Она кивает.

— С ними всегда тяжело.

Официант забирает чек и уходит.

— Что ты имеешь в виду?

— С такими парнями. С теми, которые заставляют тебя чувствовать, будто весь твой мир в огне — им трудно сказать «нет».

— Не думаю, что мой мир в огне… — Это ложь. — Я просто никогда раньше не встречала никого, похожего на него.

— И, вероятно, никогда больше не встретишь. Сердце обычно может принять только одного из них.

— Одного из них?

Она коротко кивает.

— Родственные души.

— Ладно, я ничего не говорила о том, что влюблена в него или…

— Тебе и не нужно, это видно по твоим глазам, когда ты произносишь его имя, — мама улыбается. — Родственная душа — это человек, который послан нам, что бы направлять нас в жизни.

— В смысле «направлять нас»? Разве мы не должны провести с ними всю свою жизнь?

— Нет, милая, это человек, который меняет всю твою жизнь. Переворачивает ее вверх ногами. Он подобен огню, который невозможно укротить, который ощущается как рай, когда согревает тебя, и ад, когда поглощает тебя. Ты не можешь остаться с ними.

Мама всегда говорила о том, что папа был ее единственным, поэтому мне любопытно, почему она говорит что-то подобное.

— Но ты и папа...

Она сжимает губы и качает головой.

— Он мой спутник жизни. Не моя родственная душа. Летом после моего выпускного года, как раз перед тем, как мы с мамой вернулись в Рокфорд, я познакомилась с мальчиком по имени Фрэнки Хейвуд. — Уголки ее губ приподнимаются в ностальгической улыбке. — Он носил кожаную куртку, курил сигареты и слушал Элвиса Пресли — все, что заставляло мою мать съеживаться. О, я влюбилась в него сильно и быстро, и он разбил мне сердце.

— Тогда почему ты так странно улыбаешься, когда думаешь о нем?

— Он научил меня не доверять никому, постоять за себя, и научил меня ездить на мотоцикле, — мама смеется. — Без шлема.

— Ты ездила на мотоцикле? — Мне трудно себе это представить. Моя чопорная и правильная мать, которая боялась прокатиться на каруселях на ярмарке штата?

— Однажды, даже стоя на сиденье. — Она выглядит такой гордой этим. — Он подарил мне ту страстную любовь, которая долго длится.

— Ну, это отстой, мам. Теперь я буду с нетерпением этого ждать.

— Ты должна понять, моя дорогая, что любовь — это безопасность. Это то, что выходит за рамки физической потребности и желания. Страстная любовь подобна дикой розе — красивая и редкая, но когда срываешь её, она ранит. Сорвешь одну в своей жизни, и хотя ты всегда будешь помнить, как сладко она пахла, ты никогда не забудешь шрамы.

— Так… — Я отодвигаю стул от стола и хватаю сумочку. — Ты хочешь сказать, что Ной причинит мне боль?

— Я говорю тебе, что есть причина, по которой он в твоей жизни, и наслаждайся этим, пока можешь. Жизнь — это переживания, а не сожаления. — Она встает и берет меня за руку, когда мы выходим из ресторана. — Без сожалений.

Без сожалений.

Независимо от последствий, я не хочу сожалеть о том, что держалась от него подальше. Родственная душа, спутник жизни — это не имеет значения. Я хочу, чтобы мой первый шрам был от Ноя Грейсона.

27 НОЙ

Грузовик Джона исчез, когда я вернулся с поля, но машина Ханны припаркована прямо под дубом. Сгустились сумерки, остудив душный воздух, и кузнечики застрекотали в высокой траве. Загружаю полупустые банки из-под краски в кузов своего грузовика, стягиваю с себя промокшую от пота рубашку и швыряю туда же. В комнате Ханны зажигается свет, привлекая мое внимание как раз в тот момент, когда она проходит мимо окна в одной майке и нижнем белье. Она пританцовывает в своей комнате, более беззаботная, чем я когда-либо её видел. Девушка стоит спиной к окну и покачивает бедрами из стороны в сторону, напоминая танцевальное движение Шакиры. Затем хватает нижнюю часть своей рубашки и начинает поднимать ее через голову, и хотя я чертовски уверен, что должен отвести взгляд, я этого не делаю. Конечно, возможно, это делает меня абсолютным придурком, но я спал рядом с ней почти неделю и ничего не делал, только целовал ее. Как бы ни старался, мой член не позволяет мне отвести взгляд от этого окна. Ханна снимает рубашку, затем замирает и медленно оглядывается через плечо. Прямо на меня.

Мое сердце колотилось о ребра, потому что как, черт возьми, я собираюсь выйти из этого, не звуча как полный извращенец? Она медленно поворачивается, демонстративно уронив рубашку на пол. И вот она стоит перед окном обнаженная до пояса, не сводя с меня взгляд.

Хватаюсь одной рукой за заднюю дверь своего грузовика, моя челюсть, без сомнения, отвисла. Ханна наклоняется ближе к окну, на её губах появляется робкая улыбка и машет мне, прежде чем задернуть занавеску.

Черт.

Черт!

Провожу рукой по лицу, прежде чем оглянуться на дорогу. Я понятия не имею, куда делся Джон, но точно знаю, что Ханна там без рубашки, а мой член тверже бетона. Поправив его в штанах, поднимаюсь по ступенькам на крыльцо и стучу в дверь. Слышу топот ног по ступенькам. Ручка поворачивается. Когда Ханна открывает дверь, на ней нет ничего, кроме голубых шортиков.

— Привет, — говорит она улыбаясь.

Я сглатываю, пытаясь оторвать взгляд от ее груди и посмотреть ей в лицо.

— Ну, это лучшее приветствие. — Прикусываю внутреннюю сторону щеки, когда вхожу внутрь, закрываю за собой дверь.

Обхватываю её лицо руками и нежно целую. Как только ее соски касаются моей обнаженной груди, я стону. Недели. Я хотел эту женщину уже несколько недель и не прикасался к ней. Я старался быть хорошим, старался делать все правильно, но, черт возьми, это больше, чем мужчина может вынести. Прикусываю зубами ее нижнюю губу.

— Черт возьми, Ханна. — Хватаю ее под колени и подхватываю на руки, неся вверх по лестнице, прямо в ее комнату.

Ногой захлопываю дверь, прежде чем уложить ее на кровать. Ее грудь вздымается, взгляд прикован ко мне. Скольжу руками по ее бокам к груди, прежде чем забраться на нее сверху. Она так хорошо чувствуется полуголой и подо мной. Ее кожа такая теплая и мягкая. Идеальная. Ханна заслуживает гораздо больше, чем я могу ей предложить, и я это знаю. Внутри меня разворачивается настоящая война с самим собой — что же мне делать?

— Я хочу тебя, — шепчет она, проводя пальцами по моей спине, словно читая мои мысли.

— Боже, я так сильно хочу тебя. С тех пор, как увидел, — выдыхаю я, наклоняясь и целуя ее грудь. — С тех пор, как я увидел тебя, я безумно хотел… — Медленно втягиваю сосок в рот, и она выгибается, откидывая голову на подушку. Тихий стон срывается с ее губ. — Тебя.

Ханна хватает мою руку и направляет между своих бедер.

— Прикоснись ко мне.

Мои внутренности сжимаются от волнения, когда скольжу пальцем под ее нижнее белье. Утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи и стону от того, насколько она влажная.

— Боже.

Ханна накрывает мою руку своей и сжимает ее. Я ласкаю её клитор, упиваясь тихим ахами, раздающимися между глубокими вдохами. Единственный способ, которым могу описать этот звук — чертовски великолепный. В этом гораздо больше, чем сексуальное желание, это я и она. Нам обоим необходимо быть ближе, чувствовать друг друга. Я глубоко целую ее, неистово, как будто она воздух, в котором я нуждаюсь, чтобы пережить следующие пять минут. Ханна хватает меня за запястье, сильнее прижимая мою руку к себе, в то время как шепчет мое имя снова и снова, другая ее рука цепляется за меня.

— О, боже... — выдыхает она, вжимаясь в матрас.

Поднимаю взгляд. Ее щеки пылают, а на лице играет едва заметная улыбка.

Она тянется, чтобы расстегнуть пуговицу на моих джинсах, и как раз в тот момент, когда тянет молнию вниз, я слышу, как снаружи хлопает дверца машины. Мое сердце замирает на несколько ударов, прежде чем меня захлестывает адреналин.

— Дерьмо, — выпаливает Ханна, слезая с кровати и ныряя под окно, хватая свою рубашку. Быстро натягивает её и выглядывает в окно. — Вот дерьмо! — Она оборачивается ко мне с побледневшим лицом. — Хорошо, это… — Она проводит рукой по лицу. — Ты не... мне уже двадцать, но это мой папа и...

Притягиваю её к себе в объятия и быстро целую.

— Я позвоню тебе.

Затем выскакиваю из ее комнаты и мчусь по коридору. Я буквально перепрыгиваю через перила на первую площадку, затем несусь вниз по лестнице, через кухню и через заднюю дверь, поймав сетчатую дверь, прежде чем она громко хлопнет. Спешу к шлангу и поворачиваю кран, ополаскивая руки водой.

— Ты сегодня припозднился, Ной, — говорит Джон, выходя из-за угла дома.

— Только что закончил.

— Немного скипидара поможет стереть это, — говорит он, глядя на краску на моем предплечье.

— Да… Обязательно воспользуюсь этим. — Закрываю кран и опускаю шланг. — Увидимся в четверг?

— Да, милостью Божьей. — Джон улыбается, прежде чем поднимается на крыльцо и исчезает внутри.

Чувствую себя дерьмово из-за того, что дурачился с его дочерью в его доме. Эта девушка начала внушать мне мораль…

— Твою мать! — Бенджи рыгнул, прежде чем нагнуться и поднять мешок с фасолью. — Ты прорезал недостаточно широкую дыру, Грейсон.

Смотрю на гигантскую дыру, вырезанную в фанере моей самодельной доски для Корнхола (прим. Cornhole — игра, основным смыслом которой является точное попадание мешочком с сушёными бобами в отверстие на массивной деревянной плите).

— Ты, придурок, она огромная! На полдюйма шире, чем рекомендовано в статье Google.

— Может быть, её просто нужно украсить. — Бенджи перепрыгивает через забор во двор Старика.

— Что он делает? — спрашивает Тревор.

— Если бы я знал.

Бенджи смотрит на землю, поворачиваясь по кругу.

— Ищу аэрозольную краску.

— У него во дворе?

— Ты видел этот двор? Здесь полно всякого дерьма. — Он наклоняется и поднимает смятую банку из-под пива. — Это «Бад Лайт» образца восемьдесят четвертого года. И, — Бенджи хватает что-то еще, — ржавая банка кофе «Фолджерс», а еще... — Он пинает комок травы и вытаскивает грязный лифчик, который, похоже, подошел бы Долли Партон. — Наверное, старушки Дженкинс с какой-нибудь свингерской вечеринки в девяностых.

— Это отвратительно, — фыркаю я, скривив губы.

— Старушка Дженкинс была той ещё шлюшкой, — Тревор смеется. — Мой дед говорил о ней, когда впадал в маразм, и я имею в виду, что это было мерзко. Что-то о шаре предсказаний и «Спрайте».

— Это был не «Спрайт»! — Мы все подскакиваем, когда старик медленно выходит из-за одного из курятников. — Это были ириски «Меллер». В «Фокстроте» леди Дженкинс обычно звали Сластена. Этот джентльменский клуб научил девушек делать всевозможные трюки, которые заставляли краснеть от стыда «Ослиное шоу» в Тихуане.

— Что за «Ослиное шоу»? — Тревор хватает мешочек и швыряет в дырку в доске.

— Не надо! — Я отрицательно покачал головой. — Только не спрашивай его. Тебе лучше не знать.

— Что тебе нужно? Баллончик с краской? — спрашивает Старик.

— Ага.

— Там, в сарае есть кое-что. Ступай. Не стесняйся.

Бенджи направляется к сараю. Когда открывает дверь, оттуда выскакивает Марвин.

— Что ты там делал, Марвин? — спрашивает Старик, усмехаясь. — Пойдем, я принесу тебе твое любимое «Нэтти Лайт».

Тревор бросает в доску еще один мешочек с фасолью, попадая в дырку.

— Ты не должен съезжать отсюда, не старик, а золото, — он смеется. — Как Хью Хефнер из Рокфорда. (прим.: Хью Марстон Хефнер — американский издатель, основатель и шеф-редактор журнала «Playboy», а также основатель компании «Playboy Enterprises». Прозвище — Хеф).

— Ага.

Смотрю на дом старика. Половина сайдинга оторвалась, и дом окружен кустами без листьев из-за того, что Марвин постоянно был пьяный в стельку. Это заставило меня задуматься.

Это не может быть моей жизнью вечно.

Впервые у меня действительно возникла серьезная мотивация убраться к чертовой матери из Рокфорда… и забрать Ханну с собой.

В кармане завибрировал телефон. Когда вытаскиваю, на экране тот же самый неизвестный номер.

— Что за хрень… — Подношу телефон к уху. — Да?

— Ной, это Брайс. Не вешай трубку.

— Слушай, чувак, это уже не смешно. Не знаю, чего ты пытаешься добиться, но просто оставь меня в покое. — Кладу трубку.

Тревор снова швыряет мешочек.

— Что такое? Какой-то придурок пытается продать тебе охранную систему?

— Нет, просто люди пытаются быть мудаками.

Трев пожимает плечами. Бенджи перепрыгивает обратно через забор, Марвин следует за ним. Он поднимает две банки красной аэрозольной краски, встряхивает их и подходит к одной из досок для Корнхола. В воздухе повисает облако красной пыли. Когда Бенджи отступает назад, то удовлетворённо кивает, указывая на большую, витиеватую букву «А».

— Вперед Алабама «Ролл-Тайд»!

К тому времени, как солнце село, Бенджи отключился в шезлонге, а Тревор пригласил Старика выпить пива, сказав, что хочет покопаться в мозгах ублюдка. Надеюсь, что это говорило пиво, не то чтобы я не восхищался Тревором за то, что он наконец-то обрел какую-то цель, но это же Старик...

Вытаскиваю из кармана телефон, достав пиво из холодильника, и сажусь на шлакоблок, служащий нижней ступенькой крыльца. От Ханны нет сообщений. Я знаю, что они повезли маму в Бирмингем, чтобы начать новое лечение, но я отстой во всем этом. Печатаю:

«Привет! Надеюсь, у тебя был хороший день».

И тут же удаляю. Что это за дерьмо такое? Конечно, у нее был плохой день. Положив локоть на колено, обхватываю голову руками и смотрю на экран, прежде чем напечатать просто:

«Я здесь, если нужен тебе. Всегда. Помни об этом».

Подношу пиво к губам и смотрю на тонкую полоску красного неба, уходящую вдаль за холмы. Цикады уже поют, громко жужжа в высоких соснах. Старик хихикает над чем-то. Я слишком поглощен своими мыслями, беспокоясь о том, что буду делать, когда мама Ханны умрет, как я смогу ей помочь. Потому что, хотя у меня никогда не умирал кто-то, кого я любил, я потерял любовь обоих моих родителей. Мертвый или живой, я знаю, что самое трудное в потере кого-то — это отпустить его.

28 ХАННА

— Все в порядке, мам?

Хватаю полотенце с края раковины и прижимаю к ее лбу.

Она качает головой, потом опирается локтем о край унитаза и обхватывает голову рукой. Пот выступил у нее на лбу. Глаза налиты кровью.

— Зачем я это делаю? — У неё такой хриплый голос.

Прежде чем сесть на край ванны, дотрагиваюсь до середины своей груди, пытаясь уменьшить боль и кладу руку ей на спину. Горло сжимается, но мне каким-то образом удается проглотить застрявший там комок. Что я могу сказать? Эти десять процентов выживания продолжают мелькать у меня в голове. В этот момент, когда она склонилась над унитазом, выглядя больнее, чем я когда-либо видела ее в своей жизни, это кажется бесконечно бессмысленным и эгоистичным. Неужели именно так она проведет остаток своей жизни? Больной. Не в состоянии наслаждаться ни одной чертовой вещью?

Десять процентов выживаемости, Ханна. Есть десять процентов, что она справится.

— Потому что ты боец, — шепчу я, сдерживая слезы. — И ты — моя мама.

Она берет меня за руку и крепко сжимает. Я подавляю сдавленное рыдание, которое угрожает вырваться из моего горла.

— Именно поэтому я и делаю это, Ханна. Не хочу оставлять тебя и Бо. Ещё нет…

Через час Бо и папа уложили ее в постель. Папа поцеловал маму в лоб и прошептал: «Я люблю тебя», после чего мы с Бо вышли из комнаты.

Беру его за руку, когда дверь за нами закрылась.

— Эй, — говорю я. — Идти сюда.

Вздохнув, он следует за мной в мою комнату, и я закрываю дверь.

— Что? — спрашивает он, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

— Я просто... — В голове у меня все перемешалось.

Под глазами у брата залегли темные круги. Он выглядит таким измученным.

— Ханна, я не дурак. Я знаю, что сказал доктор. Знаю, что это последняя попытка. — Бо пожимает плечами. — Ничего из того, что ты мне скажешь, не изменит этого. — Мышцы его челюсти сжались. Вот так, он закрылся от меня.

Небольшая волна гнева поднимается в моей груди. Мои ноздри раздуваются. Часть меня хочет закричать на него, встряхнуть его. Мне хочется от него реакции, чтобы он выплеснул все, что чувствует, но никто из нас этого не делает, поэтому проглатываю свой гнев и горе и качаю головой.

— Еще есть надежда, — шепчу я.

Дрожь в моем голосе говорит нам обоим, что я не верю в собственную ложь.

Бо отталкивается от стены и рывком распахивает мою дверь. Через несколько секунд дверь в его комнату захлопывается. Глядя в коридор, тяжело вздыхаю. Чувствую себя потерянной, нет, вернее, пойманной в ловушку. Я вернулась домой в то время, когда думала, что начну новую жизнь. Я теряла человека, который, как я думала, всегда будет рядом, женщину, которая, как я надеялась, поможет мне спланировать свадьбу, даст совет по воспитанию детей. За пределами нашего дома жизнь каждого шла своим чередом. Конечно, Мэг сочувствовала, но по большому счету, это ее не затрагивает. А люди, на которых это действительно влияло, даже не признавали этого. Совсем. Это похоже на огромную зияющую рану, которую все просто игнорировали.

Хватаю телефон и пишу Ною:

«Ты занят?»

Десять процентов выживаемости.

Я ничего не могу сделать, чтобы изменить это. Ни одной вещи. Как бы нам ни хотелось притворяться, что мы контролируем свою жизнь, это не так. Контроль — это красивый фасад, которым мы прикрываемся каждый день, потому что, когда вы действительно принимаете, что вы не отвечаете за свою собственную судьбу, это заставляет вас чувствовать себя в ловушке.

Десять процентов выживаемости.

Ложусь на кровать и смотрю на мерцающие в темноте звезды, думая о той ночи, когда мы с Мэг приклеили их к моему потолку. Это было летом после шестого класса, и накануне вечером она впервые поцеловалась в боулинге в Алекс-Сити. Воспоминания. А потом я думаю, что, по крайней мере, у меня будут воспоминания, когда мама уйдет… Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить все, пытаясь выжечь в своем мозгу счастливые воспоминания о Рождестве и фейерверках, семейных пикниках, поездках на пляж. Я очень боюсь, что каким-то образом потеряю и их тоже. В ловушке. Сажусь, проводя руками по лицу. Я не хочу оказаться в ловушке. Я хочу чувствовать себя в безопасности.

Стук. Стук. Стук.

Смотрю в сторону окна и вижу Ноя, сидящего верхом на ветке дерева. Сочувственная улыбка приподнимает один уголок его губ, когда я подхожу и открываю окно.

Ной подает мне руку, и я, поставив ногу на карниз, быстро вылезаю в окно. Он прижимается спиной к стволу и притягивает меня к своей груди, уткнувшись лицом в мою шею.

— Ты в порядке? — Его рука легла мне на грудь, и я хватаюсь за его предплечье.

Я чувствую спокойствие. Безопасность. Больше не чувствую себя в ловушке.

— Нет, — выдыхаю я.

Ной целует меня в макушку, и я прислонилась к его плечу.

— Хочешь поговорить об этом?

Я отрицательно качаю головой.

— Просто обними меня.

Есть что-то освобождающее в том, чтобы сидеть в темноте, в крепких объятиях Ноя. После нескольких минут молчания он отводит мои волосы в сторону.

— Я все еще не спел тебе твою песню.

Я улыбаюсь.

— Спой сейчас.

Летняя жара окутывает нас. Ной глубоко вздыхает, прежде чем начинает напевать мне на ухо мелодию.

— Мой взгляд прикован к ней и к этому платью до колен. Дьявол сказал, что она слишком хороша для меня, он старается изо всех сил. — Закрываю глаза и закидываю ногу на ветку, растворяясь в нем, пока он поет. Мелодия медленная и нежная, и когда Ной доходит до припева, слезы застилают мне глаза. — Милая девочка, о, моя милая девочка, какое обещание для этого потребуется? Чтобы сохранить твою улыбку, твои поцелуи, твои прикосновения? Милая девочка, о, моя милая девочка, не позволяй мне подвести тебя.

У меня так сдавило грудь, что я едва могу дышать. Разворачиваюсь на ветке так, как только могу, и целую его. В этот момент мне кажется, что музыка — это его способ говорить то, что он не может сказать. Я верю, что он любит меня. Как бы безумно это ни звучало, я знаю, что люблю его. Я люблю его, потому что не беспокоюсь о том, что говорю или делаю, мне не нужно притворяться рядом с ним. Так много людей обещали быть рядом, и он единственный, кто действительно поддерживает меня.

Мы остаемся на дереве до тех пор, пока ночное небо не становится темно-синим, а затем светло-розовым и оранжевым от восхода солнца. Ласточка села на одну из веток, напевая, и Ной двигается позади меня.

— Как думаешь, сколько людей тратят время на то, чтобы полюбоваться восходом солнца? — спрашивает он.

— Даже не знаю.

— Это ужасно, знаешь ли. У нас так много возможностей увидеть восход солнца.

— Ты умнее, чем показываешь.

— Нет, просто мой разум не забит кучей бесполезного дерьма. — Ной проводит пальцами по моим волосам. — Мне нравится смотреть на восход солнца с тобой.

— Мне тоже.

— Ладно, красотка, я лучше пойду и займусь работой. — Он целует меня в щеку, прежде чем выскользнуть из-за моей спины, ухватиться за ветку и опустится на землю. — Увидимся позже. — Ной подмигивает мне.

Я смотрю, как он идет через двор прямо к папиной мастерской, а потом залезаю обратно в окно и забираюсь в постель.

Солнце уже взошло. Я не боюсь заснуть.

Было уже три часа, когда я в панике просыпаюсь. Что-то, должно быть, испугало меня, потому что я вскакиваю на постели, хватая ртом воздух и хватаясь за грудь, где бешено колотится сердце. Как только одеваюсь, иду проверить маму. Она спит, и я спускаюсь на кухню.

В воздухе витает свежий аромат лимонной полироли, и я вхожу в тот момент, как папа вытирает кухонный стол.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает он, когда я пересекаю кухню.

— Да. Просто не могла уснуть прошлой ночью. — Достаю из холодильника бутылку воды и йогурт.

— Понимаю. — Он выдвигает стул и садится, барабаня пальцами по столу. — Я и сам не очень хорошо спал. — В его голосе слышится напряжение, но я не придаю этому значения, просто беру ложку из ящика стола и сажусь напротив него, чтобы съесть свой йогурт.

Сую ложку с йогуртом в рот, в то время пока мой взгляд падает на окно позади стола. Я вижу, как Ной и Бо работают в поле.

— Ной — хороший парень, — Папа вздыхает. — Но, пожалуйста, скажи мне, что ты не станешь встречаться с ним.

— Я…— Опускаю ложку в стаканчик с йогуртом. — Мы просто... — Кто мы друг другу? — Мы просто друзья.

— М-м-м. — Папа сжимает губы в жесткую линию, и снова барабанит пальцами по столу. — Твоя мать думает иначе.

Он пристально смотрит на меня и медленно, неодобрительно кивает, как обычно делал, когда ловил меня на лжи.

На секунду я снова чувствую себя маленьким ребенком, когда боялась, что подведу его.

— Ханна, он недостаточно хорош для тебя…

И вот так это трепетное чувство исчезает. Мой желудок скручивает узлом. Я сердито смотрю на отца.

— Ты ведь шутишь, правда? — Его глаза расширились от шока. — Я уже не ребенок. Не подросток. Я сама в состоянии решить, кто достаточно хорош для меня.

— Ханна…

— А ты проповедник, папа. Проповедник!

— Может, я и проповедник, но я еще и отец, и у меня есть полное право беспокоиться о моей маленькой девочке.

— Я уже взрослая, пап.

— То, что я слышал о нем в городе… — Он качает головой, и морщины на его лбу становятся еще заметнее. — Я всецело за то, чтобы дать кому-то шанс, но я никогда не ожидал, что мои действия обернутся против тебя.

— О чем ты говоришь? Что значит против меня?

— Люди в городе говорят, что ты с ним проводишь время. — Его ноздри раздуваются. — Остаешься у него дома, Ханна. Спишь в его доме.

— Это никого не касается…

— Ханна, это же маленький город! Я — проповедник, а некоторым людям больше нечем заняться, кроме как наблюдать, кто приходит и уходит из чужих домов.

Отталкиваюсь от стола, вставая, мои щеки пылают, сердце бешено колотится.

— Мне не нужно твое одобрение, чтобы встречаться с кем-то.

— Так ты встречаешься с ним? — Папа стискивает зубы.

— Я этого не говорила, я сказала, что мне не важно, что он не нравится тебе! Главное, что он нравиться мне!

— Ты все еще в моем доме, Ханна! — Его голос становиться суровым, и я замечаю, что он слегка выпрямился в кресле.

— Я вернулась, чтобы помочь тебе! — Мой голос эхом разноситься по дому. — Я вернулась, потому что она умирает, — шепчу я, прежде чем повернуться и выбежать из кухни.

Хватаю сумочку и ключи со столика в прихожей.

— Куда ты идешь, Ханна?

Со стоном, рывком распахиваю дверь. Мне не нужно говорить ему, куда я иду, и, честно говоря, я и сама толком не знаю. Мэг на работе. Ной все еще работает в поле. Я просто хочу побыть одна. Где-нибудь в безмятежном месте…

Через полчаса подъезжаю к озеру Митчелл и паркуюсь под дубом с качелями из шины. Меня охватывает нервное возбуждение, когда мои ноги касаются деревянного пирса. Мимо пролетает быстроходный катер, и маленькая шлюпка, привязанная к концу причала, раскачивается на волнах, соблазняя меня быть свободной и беспечной. Отпустить все на самотек.

Так я и делаю. Я запрыгиваю в лодку и отвязываю потрепанную веревку, удерживающую ее на месте. Тяну за шнур старого мотора, и он чихает и шипит, прежде чем взреветь. Ветер треплет мои волосы, влажный воздух и брызги озерной воды летят мне в лицо, и когда я добираюсь до середины озера, глушу двигатель.

Солнце сияет над водой. Откуда-то с противоположного берега доносятся всплески и детские визги. Я откидываю голову назад и закрываю глаза, позволяя теплому солнцу омыть мою кожу. Ной был прав. Это безмятежность. Спокойствие и тишина. Здесь я могу спокойно думать, а мне есть, о чем подумать.

29 НОЙ

Ханна с визгом шин выехала с подъездной дорожки. Я смотрю на Бо, и он пожимает плечами, прежде чем поднять мотыгу над головой и ударить ею по земле.

— Ты ей нравишься, знаешь?

Вытираю пот со лба предплечьем.

— Да?

Мотыга Бо стучит по земле. Он делает вид, что сосредоточен на том, что делает, но я замечаю, как он стиснул зубы, как дергаются его губы. Ему это не нравится.

— Не делай ей больно, — говорит он.

— Не буду.

— Лучше не надо.

Сетчатая дверь с грохотом захлопывается, и я поднимаю взгляд, щурясь от солнца, сияющего над крышей дома.

— Бо, — кричит Джон, спускаясь с заднего крыльца. — Я собираюсь в «Уолмарт» забрать рецепт твоей мамы до закрытия аптеки. Можешь держать ухо востро на случай, если твоей маме что-нибудь понадобится? — Он сует руки в карманы джинсов. — Она сегодня неважно себя чувствует.

— Конечно, пап.

— Твой чек на стойке, Ной.

— Спасибо, Джон.

Он бросает на меня мимолетный взгляд и направляется к своему грузовику.

— Похоже, мы закончили, — говорит Бо.

Двигатель старого грузовика Джона заводится, и мы собираем свои инструменты. Джон трогается с места, Сэмпсон мчится за ним по подъездной дорожке. Мы прислоняем инструменты к стене сарая и идем в дом.

У них в доме всегда так тихо. Чисто прибрано. Хватаю свой чек с кухонного стола.

Пол за моей спиной скрипит, и Бо поднимает голову.

— Мама, ты в порядке?

— Я в порядке.

Резко оборачиваюсь и вижу Клэр, стоящую в дверном проеме, держась за косяк. Ее кожа желтоватого оттенка, и хотя под ее глазами фиолетовые круги, сходство с Ханной очень заметно. Маленький носик. Четко выраженный лук Купидона ее губ. Ее глубокие карие глаза. Боже, это так печально, потому прямо здесь было сердце Ханны.

— Здравствуйте, миссис Блейк, — говорю я.

— Привет, Ной, — она улыбнулась, прежде чем отпустить дверной косяк. Бо спешит через кухню, чтобы придержать ее за локоть. — Я в порядке, — говорит она и идет дальше по коридору.

— Мама…

— Я в порядке. Я просто хочу поиграть на своем пианино.

Бо бросается за ней.

— Но ты же…

— Пожалуйста… прошу тебя! — Ее голос дрожит. — Если мне суждено умереть, я хочу хотя бы притвориться, что это не так.

Плечи Бо поникают, когда он вздыхает.

— Ной, надеюсь, ты не против, но у меня есть к тебе просьба.

— Конечно… — Не знаю, чего она от меня хочет, но я сделаю все, о чем она попросит.

Следую за ней в гостиную, где она садится за пианино и сразу же начинает листать ноты.

— Это одна из любимых песен Ханны, — говорит она, положив открытую книгу на пюпитр. Она располагает пальцы на клавишах из слоновой кости, и за этим следует трагически прекрасная мелодия. — Ты знаешь эту песню, Ной?

Я слушаю с закрытыми глазами и узнаю эту песню, я много раз её играл. «Дыши» Уилла Шамплейна.

— Да, знаю.

— Ханна сказала, что у тебя самый красивый голос, который она когда-либо слышала, — говорит она. — Я бы очень хотела, чтобы ты спел для меня.

Клэр похлопывает ладонью по скамейке рядом с собой, и я осторожно сажусь рядом с ней.

Я почему-то нервничаю. Вернее в ужасе от того, что облажаюсь и спою не ту строчку. Мне всегда было наплевать, что я напортачу, когда играю в «Типси». Когда пою вторую строчку, все внутри меня напрягается. Я пою песню о смерти умирающей женщине. Мой голос слегка дрожит, и она кладет руку мне на колено, прежде чем вернуться к клавишам. На середине она перестает играть.

— Я просто хочу послушать, как ты поешь.

Поэтому я пою остальное с закрытыми глазами. Когда заканчиваю и открываю глаза, ее рука прижата к груди. Клэр медленно поднимается из-за пианино.

— Спасибо, — шепчет она. — У тебя есть дар.

— Когда ей будет грустно, спой ей эту песню и скажи, что я все еще с ней. — Она похлопывает меня по руке, выходя из комнаты.

Сглатываю, мое дыхание застряло в горле, как патока.

— Я так и сделаю.

Именно из-за таких моментов я притворяюсь, что у меня нет сердца. Иногда жизнь причиняет слишком много боли.

К тому времени, когда я возвращаюсь домой, свет в доме Старика уже не горит, и его нет во дворе. Я так занят разглядыванием темных окон, что чуть не пропускаю «Мазду», припаркованную сбоку от моего дома.

Я захлопываю дверцу и смотрю на машину.

— Ты не отвечаешь на мои сообщения, — голос Дейзи разносится по двору, и я замечаю вишнево-красный огонек ее сигареты, когда она делает затяжку.

— В этом вся прелесть свободы воли.

Она раздраженно закатывает глаза.

— Ты просто придурок.

Изображаю поклон, поднимаясь на крыльцо.

— Что ты здесь делаешь?

— Ну, этот парень, Брайс Тейлор, который пытается связаться с тобой... — Она делает еще одну затяжку, выпустив ровную струйку белого дыма через губы. — Он попросил меня переговорить с тобой, так как ты его игнорируешь.

Откуда, черт возьми, она знает?

Провожу рукой по затылку, отмахиваюсь от комаров, все еще жужжащих вокруг.

— Откуда ты вообще об этом знаешь?

Дейзи смеется и бросает окурок на землю.

— Я говорила тебе, что мои видео однажды сделают тебя знаменитым.

— Ага, конечно.

— Он увидел видео и прокомментировал его. — Она вытаскивает телефон из кармана и проводит пальцем по экрану. — Видишь. — Дейзи протягивает мне телефон, и я, закатив глаза, беру его. Она из тех девушек, которые готовы на все ради внимания.

Я уставился на комментарий от профиля с именем: БрайсТейлорОфициал.

— Ладно, значит, какой-то придурок сделал фальшивый профиль, чтобы пошутить.

— Нет... он написал мне по электронной почте и сказал, что ему нравится твое звучание, что-то о поиске какого-то нового таланта. Я дала ему твой номер, а ты все время вешаешь трубку.

— Это чушь собачья. Иди домой. — Вставляю ключ в замок и открываю дверь. Она, конечно, следует за мной, но я останавливаю ее в дверях. — Дейзи, послушай, я ценю это, правда, но я просто не...

Она проводит пальцем по моей щеке, и я отшатываюсь от ее прикосновения.

— Ты слишком скромный, ты это знаешь.

— Не могла бы ты уйти?

— Он завтра снова позвонит тебе. — Она пожимает плечом. — Это может изменить твою жизнь.

— А почему тебя это вообще волнует?

— Господи, ты мне нравишься с шестого класса.

— И что?

— Во всех великих любовных историях есть жертва.

Я стону, проведя рукой по лицу.

— Дейзи, в этом нет никакого смысла. И в чем твоя жертва?

— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, чтобы ты увидел, насколько хорош в чем-то, — она улыбается, и я почти чувствую себя виноватым за то, что был таким придурком по отношению к ней. — И кроме того, нравлюсь я тебе или нет, у тебя прекрасный голос.

И мне реально становится плохо.

— Черт, Дейзи… я... мне очень жаль. Спасибо.

Она делает маленький шаг ко мне, положив руку мне на грудь. Медленно приближается… Хватаю ее за запястье как раз в тот момент, когда она приподнимается на цыпочки и закрывает глаза.

— Просто поцелуй меня один раз, — она фыркает. — По крайней мере, это-то я заслужила, да?

Наклоняюсь и чмокаю ее в щеку. Она стонет.

— Вау. Ты действительно мудак.

— Дейзи, просто иди домой. — Беру ее за плечи и отодвигаю на шаг назад.

— Не забывай, откуда ты, Ной Грейсон. — Дейзи сердито смотрит на меня, когда делает шаг назад на мое крыльцо.

— О, не беспокойся об этом. — И я захлопываю дверь у нее перед носом, заперев на засов.

На полпути через гостиную, вытаскиваю телефон из кармана и пролистываю список принятых звонков, пока не останавливаюсь на номере без контактной информации. 615. Я набираю код города в Google. Конечно же, это номер из Нэшвилла.

Какого хрена?

Мое сердце колотится о ребра, адреналин хлынул в кровь. Это не может быть правдой. Оглядываю свой дерьмовый дом, перевожу взгляд в окно на дом Старика. Это просто невозможно…

Мой телефон звонит, отвлекая меня от бессвязных мыслей. Я даже не проверяю номер, просто отвечаю на звонок.

— Алло?

— Эй, — говорит Ханна. — Я... э-э... Я в тюрьме. Ты можешь… можешь прийти и забрать меня?

— Ты что? — Она точно меня разыгрывает. — Серьезно, где ты?

— В окружной тюрьме Рокфорда. Папа убьет меня, пожалуйста, забери меня.

— Черт. — В панике оглядываюсь в поисках своих ключей и, наконец, замечаю их на столе. — Хорошо. Я буду через десять минут.

Запах плесени и сигаретного дыма ударяет в меня, как мокрая тряпка, когда я вхожу в комнату ожидания тюрьмы. Мэри Энн, жена городского пьяницы Джебидии, сидит на стуле и читает «Нэшнл Инкуайрер». Она выглядывает из-за журнала, оглядывая меня с головы до ног, прежде чем поднести сигарету к губам. Не думаю, что здесь можно курить, но она была постоянным посетителем, и залоговые деньги Джеба, вероятно, оплачивали гонорар, по крайней мере, двум судебным приставам.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спрашивает одна из служителей из-за стеклянного окна.

Подхожу ближе, снимаю бейсболку и наклоняюсь к открытому окну.

— Ханна Блейк, — шепчу я.

— Кто? — Она сует жвачку в рот. — Я тебя не слышу.

— Ханна Блейк, — повторяю я чуть громче.

— Ханна Блейк, — громко повторяет она, печатая на клавиатуре. Ее пальцы замирают над клавишами, и она хмурит брови. — Это дочь Джона Блейка, верно?

Стиснув зубы, я киваю.

— Как жаль. Она была такой хорошей девочкой.

Слышу, как за спиной шуршит бумагой Мэри Энн. Оглядываюсь через плечо и вижу, что она смотрит в мою сторону.

— Дочь проповедника? — спрашивает она, широко раскрыв глаза. — И что же она натворила?

Я качаю головой и поворачиваюсь обратно.

— Она сейчас придет, дорогой. Иди присядь.

Я не присаживаюсь, а стою прямо у двери, когда щелкает замок, раздается звонок, и дверь распахивается. Я ожидаю, что Ханна будет в полном беспорядке, с опухшими глазами, с лицом в красных пятнах, но это не так. Она выходит с улыбкой, засовывая в карман джинсов желтый листок бумаги.

— Спасибо. — Ханна идет к выходу, помахав рукой Мэри Энн. — Здравствуйте, миссис Локхед.

Мэри Энн махает рукой, когда Ханна выходит на улицу, и дверь чуть не ударяет меня по лицу. Догоняю ее и хватаю за руку.

— Какого черта? — Я сдерживаю смех. — Почему ты там оказалась?

— Я украла лодку.

— Что?

— Или, как ты это называешь, одолжила лодку?

Веселый смешок срывается с моих губ.

— Неужели?

— Мне нужна была безмятежность, а кто-то сказал мне, что середина озера — самое безмятежное место, куда ты можешь пойти, — Ханна ухмыляется, и хотя я нахожу это чертовски очаровательным, у меня слегка ноет под ложечкой. Я все время слышу, как та женщина в тюрьме говорила: «Она была хорошей девочкой». Что-то подсказывает мне, что я уже запятнал ее.

Ханна останавливается возле моей машины, ожидая, пока я открою для нее дверцу.

— Не позволяй мне испортить тебя, красотка. — Рывком распахиваю дверцу и дергаю подбородком в сторону тюрьмы.

— Я там подружилась с дамой в моей камере. — Она запрыгивает в машину с ухмылкой. Боже, она что-то с чем-то… — Кроме того, жизнь — это опыт, верно?

Покачав головой, направляюсь к водительскому месту. Чувствую на себе ее пристальный взгляд, когда вставляю ключ в замок зажигания. Смотрю на неё, приподняв бровь.

— Что?

— Я рада, что встретила тебя. — Ханна двигается на сиденье и берет в руки мое лицо, прижимаясь губами к моим.

Такой маленький жест, но имеющий огромное значение. Когда Ханна отстраняется, я, застонав, прикусываю нижнюю губу.

— Женщина, ты даже не представляешь, что делаешь со мной.

30 НОЙ

ОСЕНЬ 2016

Когда подношу бутылку к губам, она пуста.

— Черт.

Беру два пива из холодильника вместе со стопкой писем со стола, затем возвращаюсь в гостиную и опускаюсь на свой кожаный диван. Когда открываю пиво, металлическая крышка пролетает через всю комнату и приземляется перед плазменным телевизором.

Делаю большой глоток, уже зная, что половина коробки в моем холодильнике, скорее всего, исчезнет прежде, чем я закончу читать эти письма. Знаю, что завтра буду чувствовать себя дерьмово, но некоторые вещи невозможно переварить трезвыми, а эти — я смотрю на исписанные от руки страницы, — нужно как можно больше оцепенеть, чтобы переварить их.

Ной,

Ты сказал мне, что я возненавижу тебя еще до того, как все закончится, и, возможно, это должно было стать моей первой подсказкой, ты уже тогда говорил, что это не навсегда. Но я верила в судьбу, Ной. До тебя я верила в судьбу и во многие другие вещи, в которые больше не верю.

Я шумно выдыхаю и залпом допиваю пиво. Иногда я не уверен, что беспокоило меня больше: то, что я отдался ей, когда знал, что нельзя, или то, что она отдалась мне, когда знала, что не стоит.

Мы переспали всего один раз. Один единственный раз. И, пожалуй, это часть того, о чем я тебе никогда не говорила.

Между поцелуями и тяжелым дыханием я думала об этом. Я думала о том, что должна сказать тебе, но потом одежда исчезла, и ты скользил руками по моему обнаженному телу, по каждому изгибу и впадине. Ты смотрел на меня так, словно я была самым красивым существом, которое ты когда-либо видел, как будто ты должен был обладать мной, и я не хотела разрушать это.

Ты завладел мной. Заклеймил — способом, о котором даже не подозревал. Ты единственный мужчина, с которым я когда-либо спала.

Я уставился на эти слова, наморщив лоб. Единственный? Со стоном опускаю голову. Если бы я только знал. Господи Иисусе, Ханна. Если бы я только знал… И сразу же возвращаюсь к чтению.

Мне так хочется описать все подробно. Все до последней мелочи, до последнего вздоха и стона, но это не обязательно. Потому что ты знаешь, как это было.

Как мои пальцы перебирали твои густые волосы, когда ты лежал между моих бедер. То, как я извивалась, когда твой рот был на мне. Твои неистовые поцелуи. Какой влажной ты меня сделал. Ты ведь помнишь, каково это было, правда? Как это выглядело, когда моя спина выгибалась над кроватью, когда твои пальцы погружались в меня так глубоко и сильно. Отчаяние в моем голосе, когда я умоляла тебя быть внутри меня.

Ты прижал мои руки над моей головой, когда, наконец, погрузился в меня. «Боже», — сказал ты в тот момент, закрывая глаза. Глубокий стон вырвался из твоего горла. И с каждым жестоким толчком я стонала тебе в унисон. Я впивалась ногтями в твою широкую спину и стонала, чувствуя себя так хорошо, пусть даже ты считал себя не достойным меня. В этом была твоя особенность, Ной. Ты всегда чувствовался правильным для меня.

На следующее утро я проснулась в твоих объятиях, как будто все должно было быть именно так. И в другой жизни, я действительно верю, что так и было бы.

31 ХАННА

ЛЕТО 2015

Мой телефон звонит в ту же секунду, как я вхожу в дом Ноя. Как бы мне ни хотелось направить его на голосовую почту, когда вижу, что это мой отец, я не могу этого сделать. Если бы что-то случилось с мамой, я бы никогда себе этого не простила.

— Эй.

— Ты в порядке?

— Да.

Папа вздыхает.

— Прости, мне не стоило лезть не в свое дело, я просто беспокоюсь о тебе.

— Ладно, пап.

— Я получил лекарства по рецепту твоей матери. Дал ей обезболивающие, и они, кажется, помогают…

В груди у меня все сжимается. Чувство вины тяжелым крестом ложится на плечи. Я хочу быть с Ноем, но чувствую, что должна быть там с ней. Боже, какая же я ужасная дочь.

— Она спит?

— Да. Уже около часа. — Ной выходит в коридор, упершись руками в дверной проем. Нижняя часть его рубашки приподнялась ровно настолько, чтобы показать глубокие линии, исчезающие под поясом джинсов. — Ты придешь домой?

— Утром.

Наступает неловкое молчание. Папа прочищает горло. Уверена, что он хочет спросить меня, с Ноем ли я, но не делает этого. И я ценю это.

— Ладно. Ну, будь осторожна, и я тебя люблю.

—Я тоже тебя люблю, пап.

Когда бросаю телефон на край стола, Ной поднимает голову и опускает руки.

— Все в порядке?

— Да. Все хорошо. — Прохожу мимо него прямо в его комнату и сажусь на кровать, прислонившись спиной к изголовью.

Он забирается на кровать и притягивает меня к себе. Так приятно положить голову ему на грудь и слушать, как бьется его сердце. Провожу пальцем по замысловатой татуировке вороньего пера. Когда пристально всматриваюсь, то замечаю, что на самом деле туда вплетены слова.

— Что здесь написано?

— Jai Guru Devum, Om.

— Французский?

— Ага, одна из песен «Битлз». Это значит, что ничто не изменит мой мир.

— Так печально и прекрасно.

— Я тоже так подумал, — Ной улыбается мне. — Хотя, возможно, я ошибался…

Мне необходимо это ощущение безопасность, чувство сопричастности, когда чувствую, что сбиваюсь с пути. Даже не пытаясь, Ной дает мне покой в течение беспокойного времени в моей жизни. Некоторые люди сближаются с вашим разумом. Некоторые с сердцем. Но Ной переплетается с моей душой. Я лежу рядом с ним, успокоенная ритмом его сердца и медленным движением его пальцев по моей руке. Я спрашиваю себя, как я могу чувствовать то, что чувствую к нему. Несколько недель назад он был чужаком. А теперь я чувствую себя луной, безвозвратно застрявшей в орбите его земли. Тот факт, что этот человек стал моим миром за такое короткое время, пугает меня до чертиков. Но я думаю, что любовь пугает всех, потому что ничто не делает вас более уязвимым. Когда вы любите кого-то, вы даете ему силу уничтожить вас. В любви нет никакой полумеры.

Прижимаюсь к нему, обхватив руками так сильно, как только могу. Как бы близко я к нему ни находилась, этого недостаточно. Нежно беру его за подбородок и отстраняюсь.

— Ты делаешь меня счастливой.

Улыбнувшись, Ной целует меня. Мягко. Сладко. Каждое движение его губ медленное и неторопливое. Он делает меня слабой самым прекрасным образом, потому что я чувствую, что, несмотря ни на что, даже если я упаду, он поймает меня. В этот момент моей жизни он был для меня всем. Спасителем. Спасательным кругом. Смыслом любви. Доказательством того, что нельзя судить о книге по ее обложке.

Он пальцами касается моей челюсти, шеи, а затем отстраняется. Его глаза изучают меня.

— Скажи мне, что это правда, — шепчет он.

Клянусь, земля на мгновение замедлилась.

— Это правда.

— Хорошо, потому что я не могу потерять тебя. — Ной снова накрывает мои губы в поцелуе, устраивается поверх меня, упираясь локтями по обе стороны от моей головы.

Поцелуй переходит от медленного и мягкого к жесткому, отчаянному. Мои внутренности сжимаются и скручиваются, кожа, словно в огне, и тело двигается против него в поисках облегчения.

— Прикоснись ко мне, — шепчу я ему на ухо, прежде чем прикусить кожу на его шее.

Через несколько секунд мои джинсы уже на полу, нижнее белье отброшено куда-то в сторону, и пока его пальцы внутри меня, я стягиваю его джинсы по бедрам. Наши рубашки тоже летят в сторону — сначала моя, потом его, — и в ту секунду, когда его обнаженное тело прижимается к моему, я судорожно вдыхаю. Это невероятное ощущение. Я никогда не чувствовала себя более живой, чем в этот момент.

Это и есть любовь.

По-другому и быть не может. Она потрескивает в воздухе между нами, как всепоглощающий шторм. Каждое прикосновение его пальцев словно раскат грома, удар молнии, но каждый поцелуй благоговейный. Невинный.

Ной оставляет дорожку поцелуев вдоль бока до бедер, пока скользит вниз по кровати. Когда раздвигает мои ноги и опускает голову между моих бедер, я напрягаюсь. На долю секунды беспокоюсь. Он понятия не имеет, что я никогда не была с мужчиной, но я должна быть для него всем, что он хотел. Вцепляюсь руками в подушку, пытаясь правильно расположить голову. Пытаюсь действовать так, как, по моему мнению, выглядели все те девушки, с которыми он был. Стараюсь не нервничать, не смущаться, но как я могу не нервничать? Я в нескольких шагах от того, чтобы отдаться мужчине, который понятия не имеет, что я ему что-то отдаю. Для него это еще одна ночь, а для меня — та, которую я запомню на всю оставшуюся жизнь, что бы ни случилось между нами.

Его язык скользит по мне, и я снова напрягаюсь.

— Расслабься, детка.

И я не могу не сделать именно это, наблюдая за каждым его медленным движением. То, как воздух, кажется, целует мою обнаженную кожу, мягкие звуки его стонов, жар, который разливается по моему телу, как прилив, — это так эротично. Это кажется почти грязным, но в то же время чистым в беззаветном смысле. В этот момент нет ничего, кроме него и меня. Ничего. Мир начинается и заканчивается нами, в этой постели.

— Ной… — Легонько тяну его за волосы. — Пожалуйста… — Задыхаясь, откидываю голову назад, когда на меня обрушивается волна блаженства. Мои бедра напрягаются вокруг его головы. — Пожалуйста… — Я звучу безумно, движения отчаянные, но мне уже все равно. Я хватаю его за руки и тяну. — Пожалуйста!

Жар его кожи против моей, когда он двигался по моему телу, снова почти отправляет меня через край.

— Чего ты хочешь? — шепчет он мне в шею.

— Тебя.

Ной выдыхает, его рука ложится мне на грудь.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, Ханна? Хм? — Он оставляет поцелуи на моей шее. — Скажи мне, что ты хочешь меня внутри себя. — Глубокий, сдержанный тон его голоса заставляет мурашки бежать по моей коже.

Парень устраивается между моих бедер. Я чувствую его член прямо там, жар, малейшее прикосновение, и обнаруживаю, что приподнимаю бедра, пытаясь добиться от него того, чего хочу.

— Да… — Смотрю ему в глаза, и, поцеловав меня, он роется в ящике прикроватной тумбочки.

Ной отстраняется. Меня охватывает смесь возбуждения и дурного предчувствия, когда слышу, как рвется обертка. Я судорожно сглатываю. Ной склоняется надо мной, проводя пальцем по моей щеке.

— Ты так много значишь для меня.

Я никогда так не ощущала себя физически, как в тот момент, когда он двигался у меня между ног. Закрыв глаза, целую его, когда он медленно входит в меня. Спустя какое-то время привыкаю к легкому давлению, и обнаруживаю, что прижимаюсь к нему, жадно ища большего. Я всегда ожидала, что секс будет навязчивым, немного варварским, но это приятно и поэтично.

Поцелуи. Прикосновения. Объятия и движения друг против друга в темноте. То, как наши дыхания смешиваются вместе, наши тела отчаянно пытаются произнести слова, которые, как я думаю, мы оба слишком напуганы, произнести вслух. Это так прекрасно. Ной удерживает мои руки над головой, говоря, какая я красивая.

К тому времени, как я кончаю, произнося его имя как молитву, которую репетировала всю свою жизнь, мы оба покрыты потом и задыхаемся.

— Боже, — стонет Ной, мое тело все еще напрягается вокруг него. — Боже... Ханна.

Я наблюдаю за тем, как он напрягается и тоже кончает с низким рычанием. Его глаза закрываются, а губы раскрылись, прежде чем подбородок падает на грудь. Мне хочется верить, что я единственный человек, который когда-либо видел его таким. Хочу верить, что я была единственной девушкой, которая могла заставить его чувствовать себя так хорошо. Ной падает на кровать рядом со мной, перекатившись на спину, и уставился в потолок, проводя пальцами по влажным волосам.

— Вау. Это было…

Я все еще не могу отдышаться.

— Как?

— Просто нет слов. Никаких слов.

Мне кажется правильным. Таким чертовски правильным, что я отдалась ему. Я хотела, чтобы эта часть меня навсегда принадлежала ему, потому что он заставлял меня так себя чувствовать. Несколько минут мы лежим молча, потом он глубоко вздыхает и притягивает меня к себе на грудь.

— Обещай мне, — шепчет Ной. — Обещай, что чтобы ни случилось между нами, мы останемся друзьями. Я не могу потерять тебя.

Вибрация, циркулирующая во мне, исчезает. Внезапно я осознаю, что все еще лежу голая в его постели.

Остаться... друзьями?

— Угу. Конечно.

— Что? — Он пошевелится подо мной. — В чем дело? Тебе ведь было хорошо, да?

В груди все сжимается.

— Да.

Ной целует меня в лоб.

— Хорошо. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Я судорожно сглатываю. В моей голове вихрь вопросов, ураган тревог. Сделав еще один глубокий вдох, он похлопывает меня по спине и выбирается из-под меня, сдернув презерватив по пути в ванную. Я смотрю, как он пересекает комнату, как мышцы его спины движутся в лунном свете, льющемся в окно. Ум — забавная штука. Мастер обмана. Несколько мгновений назад я была убеждена, что то, что мы разделили, было высшим актом любви, но теперь лежу, размышляя о том, что же это было на самом деле. Смотрю на обертку от презерватива на его тумбочке, затем на полуоткрытый ящик, прежде чем приподнимаюсь, чтобы заглянуть внутрь. Нахожу там открытую коробку с презервативами. Вокруг валяются несколько пакетов, один из которых явно открыт и пуст. Мой желудок сжимается, и я откидываюсь на подушку, прежде чем провести рукой по лицу.

Ной выходит из ванной и, забравшись в постель рядом со мной, обнимает меня одной рукой. Мне хочется спросить его, кто мы друг другу, но не могу себя заставить. Не сегодня. Я просто хочу лежать в темноте, прижавшись к его теплому телу, и притворяться, что не пожалею о том, что только что сделала.

32 НОЙ

Ханна заснула, а я не могу.

Мои мысли в штопоре замешательства. Я никогда не чувствовал такой связи с другим человеком, и это пугает меня до чертиков. Любовь не слишком баловала меня, и я изо всех сил старался держаться подальше от чувств к кому-либо, кроме бабушки. Но судьба не оставила мне особого выбора с Ханной, она продолжала бросать ее мне в лицо, и я не мог игнорировать ее. Любой мужчина был бы глупцом, если бы не влюбился в такую невероятную девушку, как она.

Вздыхаю, вдыхая аромат ее волос. Амбра и жасмин. Я улыбаюсь. Ничего сексуального. Ничего чувственного. Аромат такой чистый, как и она сама. Я почти оступился и сказал ей, что люблю ее. Эти слова вертелись у меня на кончике языка, когда я скользнул в нее, было правильно произнести их, но страх заставил меня молчать.

Сейчас она в плохом положении, имея дело со своей мамой и всем остальным, и часть меня не могла не думать, что это все, что я — всего лишь способ игнорировать дерьмовую часть ее жизни. В конце концов, несчастье любит компанию, и я уверен, что общение с такими, как я, должно было заставить ее почувствовать, что ее жизнь не так уж плоха. Вопрос лишь в том, должен ли я продолжать влюбляться в девушку, которая, как я знал, однажды проснется и поймет, что у нее нет будущего со мной? Я ни хрена не мог ей дать. Ничего.

Если только это дерьмо о Брайсе не было правдой, тогда, возможно, я мог бы…

И в этом еще один вопрос, что, черт возьми, я должен был с этим делать? Если он хочет, чтобы я поехал в Нэшвилл, я должен просто сказать ей: «О, я знаю, что твоя мама умирает, но я должен уехать на некоторое время». Застонав, уставился в потолок. Я не могу беспокоить ее, если из этого ничего не выйдет, и, кроме того, если это просто куча дерьма, зачем делать вид, что я верю, что способен на что-то подобное? Нет, я просто буду держать рот на замке.

Ханна перекатывается на спину, и я смотрю на нее. Лунный свет, льющийся в окно, заливает ее лицо серебристым светом. Боже, она великолепна. Мне не нужен секс с ней. Я просто нуждаюсь в ней. Я уже слишком глубоко погряз в этом, я знаю это, когда провожу кончиком пальца по ее губам. Она спит, так что это безопасно…

— Я люблю тебя, Ханна Блейк, — шепчу я.

Эти слова кажутся такими чуждыми на моем языке, но, боже, это ощущается так, как будто я только что исповедался в своих грехах священнику. Я чувствую облегчение, потому что понял, что моя циничная задница может любить кого-то, даже не пытаясь. Просто должен быть правильный человек.

Когда просыпаюсь на следующее утро, Ханны нет в постели. Натягиваю спортивные шорты, справляю нужду и обнаруживаю, что она уже одета и сидит на ступеньке из шлакоблоков перед моим домом, просто глядя на заброшенный двор Старика.

Когда дверь за мной закрывается, она вздрагивает.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

— Как давно ты встала?

Ханна пожимает плечами. Черт, я просто знаю, что она сожалеет о прошлой ночи. Сажусь рядом с ней и дергаю один из высоких сорняков, выглядывающих из-за крыльца дома.

— Просто слишком много мыслей

— Да уж… — Провожу рукой по ее спине. — Ты в порядке насчет прошлой ночи?

Она кивает.

Господи, она точно жалеет об этом!

— Я имею в виду, я просто... — она фыркает. — Не знаю.

— Я не собирался этого делать, спать с тобой, я...

Она не весело смеется, качая головой.

— Вау, отличный способ заставить девушку чувствовать себя хорошо.

— Нет, я не это имел в виду. — Ханна слегка отстраняется от меня. — Послушай, просто я очень забочусь о тебе.

— Да, и я забочусь о тебе.

Я судорожно сглатываю. Неприятный жар уязвимости ползет вверх по моей шее. Есть два способа узнать, что девушка чувствует к тебе: прямо сказать ей, что ты чувствуешь к ней, или заставить ее думать, что она тебе безразлична. Если бы я сказал Ханне о своих чувствах, она могла бы пристрелить меня, как раненую птицу, или, что еще хуже, она, возможно, почувствовала бы себя вынужденной сказать мне, что тоже любит меня, просто чтобы не причинить мне боль.

— Вот что делают друзья — заботятся друг о друге, — я съеживаюсь, когда говорю это. Она напрягается под моей рукой. Мое сердце бешено колотится о ребра.

Ханна качает головой.

— Я даже не знаю, что делаю.

Значит, нас двое.

Она вскакивает на ноги и поворачивается ко мне лицом. Выражение ее лица нечитаемое, и это пугает меня до чертиков. Что, черт возьми, я делаю?

— Я хочу большего с тобой, — говорю я. — Всегда хотел.

Она сжимает губы в жесткую линию.

— Честно говоря, я сама не знаю, чего хочу. Я не знаю, что мне сейчас нужно. Я просто…

Сомнение укореняется во мне. Она не нуждается в стрессе из-за того, что было между нами, и, честно говоря, я даже не знаю, смогу ли быть тем, что ей нужно в этом аспекте. Я незрелый, неустроенный, но, черт возьми, я люблю ее.

— Тогда не думай об этом, — говорю я, обнимая ее за плечи.

Когда подхожу, чтобы поцеловать ее, она едва целует меня в ответ.

— Не делай этого, — выдыхаю я.

Звук гравия, хрустящего под шинами, привлекает мое внимание. Смотрю в сторону дороги и вижу машину Мэг, въезжающую подъездную дорожку. Я не смогу удержаться от саркастического смешка.

— Вау, ты собиралась просто сбежать? — Я вскидываю руки вверх. — Вот так просто?

— Мне нужно домой.

— Ты могла бы разбудить меня.

— Мне просто нужно... подумать о том, что я делаю, Ной.

— Ладно. Все нормально.

— Я не могу сохранять ясную голову, когда нахожусь рядом с тобой.

Я молча киваю.

— Да, хорошо, понятно, — отступаю на шаг, — просто дай мне знать, когда у тебя прояснится голова. — Разозлившись и обидевшись, распахиваю дверь и вхожу внутрь, прежде чем она успела сказать что-нибудь еще, и направляюсь прямо к холодильнику, чтобы взять пиво.

Может, мне и не стоило говорить эту чушь про друзей, но все равно она уже приняла решение.

Я отхлебываю пива.

Ханна позвонила своей гребаной подружке, чтобы она приехала за ней.

Выбрасываю пустую банку из-под пива в мусорное ведро и слышу, как в моей спальне зазвонил телефон. Ругаясь себе под нос на свою глупость, иду в свою комнату и хватаю телефон.

— Да? — говорю я, потирая шею.

— Ной, это Брайс. Снова.

— Слушаю.

— Как я уже сказал, когда ты повесил трубку в первый раз, я увидел видео, где ты исполняешь одну из моих песен, и был впечатлен.

— Спасибо.

— Настолько, что я показал его своему агенту. Я всегда ищу новые голоса для совместной работы, я хочу пригласить тебя записать со мной песню.

Я замираю, глядя прямо перед собой в зеркало. Он не может быть серьезным.

— Ты все еще там?

— Да, я все еще здесь, просто...

Он смеется.

— Ну, видимо, это шок. У меня есть песня, для которой мне нужен другой голос, но никто из тех, кого я пробовал, не подошел. Так вот, я не говорю, что с тобой точно все получится. Черт возьми, ты можешь приехать сюда и не спеть ничего похожего на это видео. Может, ты будешь просто отстой в записи, но есть только один способ узнать наверняка.

— Ты серьезно? — Как только эти слова слетают с моих губ, я чувствую себя идиотом.

— Серьезно, как сердечный приступ, — он усмехается. — Есть только одна проблема. У меня осталось всего три дня в студии.

— Ладно.

— Так что, если тебе интересно, приезжай сюда. Сегодня.

— Сегодня?

— Сегодня. Вот почему я пытался связаться с тобой некоторое время, но я уверен, что твой работодатель поймет, и я покрою твое жилье, потерянную зарплату и все такое.

Он, черт возьми, серьезен! Мое сердце колотится в груди так сильно, что я боюсь буквально упасть замертво прямо здесь. Мне и в голову не приходило заниматься музыкой, кроме как петь в «Типси».

— Да, конечно. Хм, я могу быть там. Я могу уехать через некоторое время, это всего лишь около четырех часов езды.

— Хорошо. Я напишу тебе адрес. С нетерпением жду встречи.

Я все еще прижимаю телефон к уху, когда он вешает трубку. В конце концов, в трубке раздается гудок, и я роняю телефон на пол.

— Ни хрена себе, — бормочу я, прежде чем схватить с пола рубашку и натянуть ее через голову. — Охренеть…

Это мой шанс сделать что-то стоящее. Чтобы отплатить бабушке, быть достаточно хорошим для Ханны. Смотрю на телефон и набираю номер Ханны, отправив ей быстрое сообщение, чтобы она позвонила мне. Возможно, ей нужно время, пространство или ясная голова, но я, черт возьми, не хочу, чтобы она думала, что я бросил ее. Хватаю рюкзак из шкафа и бросаю в него несколько рубашек и пару джинсов, прежде чем схватить свою гитару на пути к двери.

Вдалеке гремит гром. Надвигаются густые черные тучи, поднялся ветер, а я стою у бензоколонки, заправляя свой грузовик. Как только вешаю шланг обратно, грузовик Джона паркуется позади меня. Несмазанные петли на двери скрипят. Я закручиваю крышку бензобака.

— Привет, Джон, — говорю я, помахав рукой.

— Эй. — Он подходит к моему грузовику, засунув руку в карман. — У тебя найдется минутка?

Я киваю, закрывая крышку своего бака.

— Я много думал об этом, так что не думай, что мне так легко это далось, потому что это не так.

Ну, вот началось.

— Я ценю то, что ты сделал на ферме. Ты мне очень помог, но, думаю, будет лучше, если ты поищешь работу в другом месте. — Я открываю рот, чтобы заговорить, но он поднимает руку, останавливая меня. — Я не собираюсь просто выставлять тебя, я дам тебе время. Просто думаю, что будет лучше, если вы с Ханной не будете вынуждены находиться рядом друг с другом.

Я стискиваю зубы.

— Она моя малышка, и у нее сейчас тяжелые времена, из-за ее мамы и всего остального.

Мой пульс зашкаливает. Кровь, хлынувшая мне в лицо, жалит, как пчелиный рой. Я проглатываю слова, вертевшиеся на кончике языка.

— Она... — он вздыхает. — Ее сердце будет достаточно разбито, когда она потеряет свою мать, ей не нужно разбитое сердце от тебя. От этого легче не станет. — Он кивает, взгляд становится суровым.

Я чувствую, как мои ноздри раздуваются, и, черт, я борюсь с таким количеством слов.

— Я бы так с ней не поступил.

— Я думаю, ты хороший парень, просто... — Он замолкает. То, что он имеет в виду и так понятно, но я упрямый сукин сын, и хочу, чтобы он сказал это вслух. Хочу, чтобы он увидел, какой он лицемер.

— Просто что, Джон?

— Господи, прости меня, — бормочет он, опустив голову. — Ты недостаточно хорош для нее, Ной. Ты ведь сам это знаешь, верно? У нее читая душа, — шепчет Джон, делая шаг ко мне. В его голубых глазах вспыхивает конфликт, словно он борется сам с собой. Он знает, что поступает не совсем правильно, но также знает, что не хочет, чтобы его дочь была с таким парнем, как я. — Ной, ты хоть представляешь, какую репутацию ты ей создашь? То, что я слышал о тебе, и она... Ханна… — Он стискивает зубы. — Попасть под арест! Проводить ночи в твоем доме. Это маленький город, и люди болтают. Они говорят о моей дочери, как будто она какая-то… какая-то... — Он судорожно сглатывает. — Как будто она девушка, с которой ты мог бы быть.

Сжимаю пальцы в кулак, его взгляд опускается на мои руки, и он закрывает глаза.

— Я не сомневаюсь, что ты заботишься о ней, но если ты действительно заботишься о ней, поставь ее на первое место.

Я даже не достаточно хорош, чтобы любить ее — просто заботиться о ней.

Я чертовски зол, но дело в том, что Джон прав. Я знал это с тех пор, как увидел ее в церкви в платье до колен. Она из тех девушек, которых я всегда хотел, но никогда не мог иметь.

Такие девушки, как она, выходят замуж за сильных мира сего, а не за слабых.

А если бы я любил ее, разве не хотел бы для нее самого лучшего?

— Я оставлю ее в покое. — Хватаюсь за дверцу своего грузовика и рывком распахиваю ее.

— Ной, я...

— Все нормально. И не беспокойся о том, что я останусь на ферме. Мне все равно не нужна эта работа. — Забираюсь в грузовик, затем поворачиваюсь и смотрю на него. — Знаешь, я ожидал бы этого от других людей, но не от тебя, Джон. — Вздыхаю и качаю головой, прежде чем захлопнуть дверь. — Не от тебя.

Завожу двигатель, включаю передачу и резко срываюсь с места. Гравий взлетает из-под моих шин. Облако пыли поднимается в воздух, когда я нажимаю на газ и выезжаю на шоссе, набирая адрес, который Брайс послал, в мой GPS.

Шестьдесят песен и сто шестьдесят пять миль спустя я съезжаю с шоссе, чтобы передохнуть и перекусить. Сажусь за грязный столик в захудалом заведении, прокручивая свой телефон. Ханна мне так и не перезвонила. Сейчас чуть больше часа, а это означает, что бабушка все еще будет на своем еженедельном обеде с дамами из церкви. Я набираю ее номер и жду, пока ответит автоответчик.

— Вы позвонили Дорис Мэй Грейсон, меня сейчас здесь нет, но если вы оставите сообщение, я перезвоню вам.

Бип.

— Привет, ба, я... э-э... у меня тут кое-что случилось, небольшое выступление в Теннесси, так что я уеду на несколько дней. Ничего особенного, просто немного лишних денег, так что... просто позвони мне, если я тебе понадоблюсь. Я люблю тебя.

Вешаю трубку и кладу телефон на стол рядом с полупустой бутылкой кетчупа. Мне кажется неправильным лгать ей, но я не хочу, чтобы она питала ложную надежду. Легче потерпеть неудачу, когда никто не знает, что у тебя был шанс.

Пока доедаю свою еду, в голове все смешалось от мыслей о Ханне и о том, что сказал ее отец. Бросив поднос, направляюсь в туалет, а оттуда — к машине. Забираюсь в свой грузовик и завожу мотор. По привычке сую руку в карман, чтобы схватить телефон и положить его на консоль, только мой карман пуст. Оглядываюсь в поисках телефона, затем открываю дверцу и смотрю на землю, возвращаясь назад в забегаловку. Когда вхожу внутрь, то понимаю, что так и не взял его со стола.

Вот дерьмо.

Торопливо направляюсь к кабинке, но телефона там нет.

Ухватившись за край сиденья, заглядываю под него. Ничего. Подхожу к стойке, и один из прыщавых подростков поднимает голову.

— Я могу помочь?

— Да, кто-нибудь брал телефон с того стола? — Указываю на свой столик.

— Ух… — Он отходит в сторону и подзывает другого сотрудника. Они обмениваются несколькими словами, прежде чем он поворачивается ко мне.

— Нет, чувак. Извини.

Откинув голову назад, тру лицо руками. Судьба, удача — как бы вы это ни называли, но это полный отстой.

— Понятно.

Все мои фотографии, мои контакты, все исчезло! Толкаю дверь и выхожу на жаркое послеполуденное солнце. Как бы я ни злился из-за того, что кто-то забрал мой телефон, я ничего не могу с этим поделать посреди Алабамы. По крайней мере, я записал адрес в свой GPS. Худа без добра и все такое.

33 ХАННА

Сегодняшняя смена в отделении неотложной помощи просто сумасшедшая. На шоссе 280 произошла авария, образовалась пробка, и к нам привезли всех менее критичных пациентов. По крайней мере, это занимало меня до тех пор, пока пациентов не перевели в операционную или палаты, и в отделении все успокоилось. В приемной никого нет, кроме меня и Рейчел Томас. В старших классах она была на класс старше меня. Болельщица. Королева выпускного. За всю свою жизнь мы сказали друг другу всего пару слов.

Мэг писала мне всю ночь, проверяя, как я. Я сказала ей, что ничего не случилось, когда она забирала меня. Как всегда, подруга знала, что я лгу. Но в кои-то веки я осталась верна своей лжи и сказала ей, что просто не захотела будить Ноя, поклявшись, что ничего не случилось.

Зачем я это сделала? Потому что не хотела признавать, что, возможно, она была права насчет него.

Друзья…

Закатываю глаза, вспоминая, как он сказал это, а затем гнев вспыхивает в моей груди. Не на него, а на себя, потому что, как бы мне ни хотелось злиться на него, я не могла. Он никогда не говорил, что мы нечто большее друг для друга. На самом деле, в тот вечер в аэропорту он назвал меня другом. Ной был городским сердцеедом. Он мог заполучить любую девушку. Он даже не знал, что я девственница, то есть, боже мой, мне же двадцать лет. Я встречалась с Максом Саммерсом. Я лучшая подруга Мэг МакКинни, конечно же, он предполагал, что мы с ней птицы одного полета… Беру телефон, уставившись на сообщение, которое он прислал утром. Вздохнув, отвечаю на сообщение:

«Я позвоню тебе, когда освобожусь».

— Итак, — говорит Рейчел, откидывая свои светло-рыжие волосы через плечо и прислоняясь к стойке. — Я слышала о вас с Ноем Грейсоном… — Улыбнувшись, она приподнимает бровь.

— О, эм, — жар омывает мое лицо, и я кладу телефон на стойку, — мы друзья.

Мне хочется вжаться в стену.

Рейчел дергает плечом.

— Ага… — То, как она это сказала, заставляет меня съежиться. — Мы с ним тоже были друзьями, — говорит она, закатив глаза. — Очарователен, не правда ли?

Я еще не сказала ни слова, но уверена, что мое лицо выдает все, что я хотела бы сохранить в секрете.

— Он милый.

Рейчел смеется.

— Милый? Да, он слишком милый. У него есть способ заставить тебя почувствовать, что ты — единственная во всем в мире. Боже, как он красиво говорил, и даже когда я знала, что все это гребаная ложь, я верила в это. Настолько он хорош. — Она встает и хватает бумаги из принтера. — Послушай, это не мое дело, детка, и мой опыт общения с ним, ну, — она пожимает плечами, — это был мой опыт, но просто будь осторожна. Он облажается, и я не думаю, что Ной даже понимает, что делает с девушками.

Проходя мимо, она похлопывает меня по спине и входит в единственную занятую палату.

Стараюсь не обращать внимания на ее слова. Закрываю глаза, барабаня пальцами по столешнице. Затем поправляю рабочую станцию.

Друзья…

Он назвал меня другом после того, как пообещал, что мы пройдем через все вместе. Господи, как же я могла быть настолько глупой? Вынимаю телефон по пути в туалет, набираю его номер и прижимаю трубку к уху, когда закрываю дверь ванной.

— Номер, на который вы пытались дозвониться, имеет ограничения на звонки, что мешает завершить ваш звонок. — Линия оборвалась.

Я убираю телефон от уха и смотрю на экран, на котором все еще имя Ноя.

— Что за чертовщина? — бормочу себе под нос, мой пульс медленно набирает темп. Снова набираю номер.

— Номер, на который вы пытались дозвониться, имеет ограничения на звонки, что мешает…

Повесив трубку, засовываю телефон в передний карман халата и упираюсь ладонями в фарфоровую раковину. Уставившись на свое отражение, убеждаю себя, что этому есть логическое объяснение. Когда закрываю глаза, все, что могу видеть, это то, как его подбородок упал на грудь, когда он был на мне. То, как его губы сомкнулись, когда он выдохнул: «Боже… Ханна».

Мое сердце сжимается в груди.

Мэг меня предупреждала.

Мой брат меня предупреждал.

Как и мой отец.

И чертова леди из салона красоты...

Но мама сказала, что я не должна сожалеть, и не прошло и суток, как я уже жалею об этом. Я все еще чувствую боль, и каждый мой шаг напоминает мне, что он был внутри меня.

Откуда, черт возьми, тебе знать, о чем ты пожалеешь? Если не рискнуть, конечно? Но ведь это сладкая ложь, не так ли? Вы всегда можете сожалеть о том, что не сделали что-то, но это сожаление должно отличаться от того, чтобы действительно пройти через что-то и осознать, что вы были неизбежно неправы, делая это?

Распахиваю дверь туалетной комнаты, возвращаюсь на сестринский пост и заполняю бумаги, которые оставила на мистера Смита.

Рваная рана на левой щеке. Два шва.

На моем телефоне всплывает сообщение.

Мэг: Я убью этого маленького ублюдка! Где он, черт возьми?!!!!

В приложении скриншот селфи со страницы Дейзи Бенсон в Facebook. За ней деревянная дверь с номером 33. Она стоит на крыльце дома Ноя. Подпись гласит: «Впереди моего друга Ноя Грейсона ждут великие дела. Не могу дождаться, чтобы рассказать об этом всему миру, детки». Сглатываю комок в горле, когда смотрю на дату. Вчера, за час до того, как он приехал за мной.

Мэг: Позвони мне!

Друзья…

Я смеюсь, чтобы не заплакать, потом перевожу дыхание. Сожаления?

Господи, я могла бы сожалеть, что спала с ним. Могла бы сожалеть, что осуществила какую-то глупую фантазию. Хорошо. Но то, что я чувствую, зная, что была достаточно глупа, чтобы любить его, это сожаление, которое режет так, что я не думаю, что когда-нибудь переживу это.

Я позволила ему стать для меня всем, когда сама была для него ничем.

На моих часах жужжит будильник, и я выключаю его. Борясь с волной гнева и отвращения, спешу к табельному таймеру. Засовываю бейдж в считыватель, задыхаясь от эмоций.

— Ты закончила? — спрашивает Рейчел.

Я просто киваю, хотя мне хочется закричать на нее, спрашивая, какого черта она сейчас со мной разговаривает. После двенадцати лет учебы и двух месяцев работы. Почему именно сейчас? Потому что она знает, вот почему. Ей жаль меня, потому что я была той самой идиоткой из любовных историй: хорошей девочкой, которая влюбилась в плохого мальчика. Но я не хочу ею быть!

По телевизору закончилась викторина «Риск», и я смотрю на маму, спящую на своей кровати. Даже во сне видно, как ее лицо исказилось от боли. Поцеловав ее в щеку, хватаю пульт, выключаю телевизор и иду в свою комнату.

Лежу на кровати, как всегда, уставившись в потолок. Мой разум не останавливался достаточно долго, чтобы дать мне передохнуть. Мысли кружатся взад и вперед между мамой и Ноем. Наконец, беру свой телефон с тумбочки и открываю Facebook, уставившись на его последнее сообщение.

«Потерял свой телефон, как и все свои контакты. Меня нет в городе, долгая история. Вернусь в четверг и все расскажу. Я не хотел, чтобы ты подумала, что я просто сбежал. Не знаю, как справиться с этим дерьмом, но я скучаю по тебе. Ты много значишь для меня, Ханна».

Смотрю на это сообщение добрых десять минут, прежде чем кликнуть на его фотографию в профиле. Странно, как ты можешь слышать чей-то голос в своей голове, как воспоминания могут наводнить твой разум, как какой-то нежеланный призрак. Прислоняюсь головой к изголовью кровати, прежде чем бросить телефон на кровать.

Я ведь знаю Ноя, не так ли?

Ной, которого я знала, не был тем парнем, о котором предупреждала меня Мэг, о котором сплетничали дамы в маникюрном салоне, который давал пустые обещания Рейчел Томас. Так, может быть, я все-таки не знаю его настоящего?

34 ХАННА

Я отработала три двенадцатичасовые смены. Вчера вечером мама взглянула на мои ногти и велела мне сходить к Джуди и сделать маникюр. Она сказала, что никому не нужна медсестра с неухоженными ногтями. Меньше всего мне хотелось идти к Джуди, но, чтобы сделать маму счастливой, я позвонила Мэг, и вот я стою здесь, снова уставившись на лаки для ногтей.

— «Будь моим Валентином», — говорит Мэг, поднимая флакончик.

Смотрю вниз на сколотый лак цвета «Русалка» на моих ногтях. Все, что я могу видеть, это мои пальцы, растопыренные на голой груди Ноя, пока он погружается в меня. Сглотнув, выхватываю флакончик из рук Мэг и сажусь в зоне ожидания.

— Какие мы вспыльчивые, — говорит она, хватая бутылку фиолетового лака, прежде чем сесть рядом со мной. — Ты уже готова поговорить об этом?

— Не о чем говорить.

— Дейзи Бенсон разместила фотографию возле его дома. Она знала, что он куда-то отправляется, — Мэг обводит рукой комнату, — куда бы он ни отправился. Ты ничего не знаешь. Прошло уже четыре дня, Ханна. И мне все равно, что ты говоришь. Я знаю, что ты спала с ним.

Я просто смотрю на неё.

— Скажи мне, что ты этого не делала.

Выдыхаю и хватаю со стола один из журналов. Мэг, фыркнув, откидывается на спинку сиденья. Прошло несколько минут, прежде чем она вздыхает.

— Как твоя мама?

— Она умирает, Мэг.

Я прямо чувствую, как она ощетинивается рядом со мной.

— Я убью его, — бормочет она. — Дурачиться с тобой, когда у тебя на плечах столько дерьма.

Не обращая на нее внимания, открываю статью: «Как узнать, игрок ли он».

«Печальная правда: всегда есть дрянные людишки, которые будут тратить ваше время, чтобы получить то, что они хотят: секс, привязанность, одобрение. Я хотела бы сказать, что эти ребята не обращают внимания на то, что они делают, но в большинстве случаев они полностью осознают это. Они знают, что сказать, что сделать, чтобы заставить тебя сдаться».

Мой взгляд скользит по колонке, натыкаясь на ключевые моменты.

«Предупреждающие знаки того, что, возможно, вы имеете дело с игроком:

Он пишет вам поздно вечером.

Вы не ходите на публичные свидания.

Он делает вам комплименты. Много.

Он не представляет вас своим друзьям.

Он не вдаётся в подробности, где находится.

У него плохая репутация».

Закатываю глаза и закрываю журнал, бросив его на стол, прежде чем опуститься в кресло. Мы не ходили на публичные свидания, Ной делал мне комплименты, я понятия не имею, кто его друзья, кроме Тревора, и я понятия не имею, где он находится, но Дейзи знает.…

— Я скоро освобожусь, девочки, — кричит Джуди из-за стойки. — Дайте мне только закончить с Пэтти.

— Ладно, — отзывается Мэг.

Со звоном колокольчика дверь распахивается и входит Дейзи. Я отворачиваюсь, когда она смотрит на меня.

— Привет, Дейзи, — кричит Джуди.

— Привет. — Она плюхается в кресло напротив Мэг. Я снова хватаю журнал, перелистывая страницы, просто чтобы занять руки.

— Эй, Дейзи, — зовет Меридит с другого конца салона. — Я слышала, что есть какие-то важные новости о твоем друге Ное?

Выглядываю поверх журнала, наблюдая, как Меридит теребит волосы Марты.

— О да, — отвечает Дейзи, и я слышу улыбку в ее голосе.

— Гадкий мальчишка, — говорит Марта. — Он скупает у нас все презервативы.

— Мы знаем, Марта, — говорит Меридит, похлопывая ее по плечу. — Ну, ты выложила неопределенный пост об этом. Я проверила его профиль — ничего. Ну же, выкладывай уже.

— Ладно, а как тебе это? Брайс Тейлор увидел одно из моих видео с поющим Ноем и связался с ним. Он сейчас в Нэшвилле, записывается вместе с ним.

Меридит перестает теребить пышные волосы Марты. Ее глаза расширились.

— Ты что, издеваешься?

— Какого... хрена… — бормочет Мэг, смотря на меня.

Почему она об этом знает? Почему он ничего не сказал мне?

— Это так волнующе, — задыхается от восторга Дейзи. — Я так горжусь им, он точно этого заслуживает.

— У него действительно замечательный голос.

Смотрю на Дейзи, она вся так и светится от счастья.

— И подумать только, мне пел Ной Грейсон. Это так удивительно.

Остальная часть разговора отходит на задний план. По какой-то причине, мысль о том, что он поет для Дейзи так же, как пел для меня, вызывала у меня тошноту. Когда ты понимаешь, что то, чем ты дорожишь, абсолютно бесполезно — это словно пощечина.

Желудок скручивает в узел. Ставлю флакончик лака на стол, поднимаюсь и выхожу из салона. Я уже на полпути через парковку, когда за спиной звенит колокольчик, и слышится крик Мэг.

— Эй! — Я продолжаю идти. — Что ты делаешь? — Подруга хватает меня за руку, и я резко оборачиваюсь.

— Я просто хочу домой.

— Ханна, ты не можешь позволить Дейзи добраться до тебя, она... она...

— Она такая же, как я, тупая девчонка, которая думает, что она что-то значит для парня. — Дергаю плечом. — Я просто... Я устала, Мэг. Я зла, и да, мне больно, но на самом деле я просто устала.

Я тяжело вздыхаю.

Мэг обнимает меня, и я позволяю ей это, неподвижно стою и смотрю через улицу на людей, которые входят и выходят из аптеки.

— Дай ему время, — говорит она.

— Это не так уж важно, — лгу я. — Просто реально раздражает.

Подруга приподнимает бровь, глядя на меня.

— Он лишил тебя невинности.

— Ладно, я с ним переспала. Важное событие. В конце концов, я бы переспала с кем-нибудь, верно? С таким же успехом это мог быть и он. — Направляюсь к машине. — Он даже не знал.

Замки щелкают, и я открываю дверь.

— Что? Ты что, издеваешься? Ты ему не сказала? — Мэг стоит в нескольких футах позади машины с открытым от шока ртом.

— Нет.

— Господи, Ханна. О таких вещах нужно говорить, понимаешь?

— Как будто это имело какое-то значение.

Мэг подходит к пассажирскому сиденью и садится в машину. Завожу двигатель и задним ходом выезжаю с места.

— Я не хочу об этом говорить, ладно?

— Ладно.

Когда вхожу в дом, в гостиной мама, папа и Бо смотрят какое-то кулинарное шоу.

— Покажи мне свои ногти, — просит мама.

— Я не сделала.

— Что? Почему?

— У Джуди было слишком много людей.

Мама с подозрением прищуривается.

— Пойду приму душ, — говорю я, направляясь прямо к лестнице.

Когда добираюсь до верха, воспоминание о Ное, несущем меня в мою комнату, вспыхивает в моей голове. Замираю, вцепившись в перила, и глубоко вздыхаю, прежде чем отогнать от себя мысли о нем. У меня есть более важные вещи для беспокойства. Я не могу тратить свою энергию на кого-то, кто не будет тратить свою на меня. Хватаю одежду из своей комнаты, а когда выхожу в коридор, мама уже поднимается по ступенькам. Она смотрит на меня через перила и качает головой.

— Пойдем, милая, — говорит она, добравшись до верха лестницы. Я следую за ней в ее комнату, и она закрывает дверь. — Итак, что происходит?

Я отрицательно покачал головой.

— Думаю, я ошиблась.

— О, дорогая, мы все ошибаемся, — говорит мама, грустно улыбаясь, прежде чем взять меня за руку. — Ханна, посмотри на меня. — Она нежно приподнимает мой подбородок. — Я не дура. Я знаю, что мое время почти вышло, но знаешь, что? Самое лучшее в моей жизни — быть матерью. Так что, пожалуйста, ублажи мне еще немного и позволь мне быть твоей матерью. Не отгораживайся от меня.

Я сглатываю, глаза наполняются слезами.

— И не чувствуй себя виноватой за то, что живешь вне этой... этой печали, ладно? Я знаю тебя, Ханна Мари. Ты ведь чувствуешь себя виноватой, да?

Я уставилась в пол, все еще борясь со слезами.

Она подводит меня к кровати и садится, похлопав по месту рядом с собой.

— Этот мальчик сделал тебе больно?

— Я просто неправильно его поняла, хотя это не имеет значения. Ничего страшного.

Она медленно кивает.

— Ханна, тебе нужно запомнить на всю жизнь, что самая красивая ложь может слететь с чьих-то губ, как мед. Лгать ртом не требует больших усилий, лгать сердцем... требует многих. Ты можешь сказать, что ненавидишь кого-то, но это ничего не значит, если твое сердце тоскует по нему.

Но он никогда не лгал. Он сказал, что я что-то значу для него, и я уверена, что так оно и было. Я была лжецом — я лгала самой себе.

— Он не тот парень, который мне нужен.

— Может, и нет.…

Мама убирает мои волосы за ухо, прежде чем положить мою голову себе на плечо.

— Знаешь, когда ты была маленькой, это было самое лучшее чувство. — Она гладит меня по плечу. — Ты сидишь вот так, с головой на моей груди, и утыкаешься носом. Это самое лучшее чувство в мире, и неважно, сколько тебе лет, оно всегда будет таким.

Закрываю глаза, пытаясь запечатлеть этот момент в своем сознании, запечатлеть его в том месте, где он будет в безопасности навсегда, чтобы, когда я скучала по ней, могла вспомнить, каково это — быть с ней рядом.

— Зачем заставлять кого-то чувствовать, что ты значишь для него больше, чем есть на самом деле? — спрашиваю я.

— Ты не знаешь, что он чувствует, Ханна. Ты не можешь знать. Он просто молод. Ты молода. Иногда мы встречаем нужного человека в неподходящее время, но это не значит, что то, что вы чувствовали, не было реальным.

Я пролежала в постели всю ночь, размышляя. Когда от мыслей разболелась голова, хватаю телефон и захожу на его страницу в Facebook. Последняя фотография, которую он опубликовал, была сделана месяц назад. Селфи на сцене в «Типси». Читаю комментарии, большинство из них от девушек, комментирующих, как он привлекателен, как хороша его улыбка. Закатываю глаза. Одна девушка написала, что скучает по нему, он ответил, что тоже скучает по ней. Ревность пожирает меня изнутри, и я ненавижу это. Когда я стала такой девушкой? Той, которая сомневается в себе? Той, которая преследует чью-то страницу и ревнует к другим девушкам? Когда я стала девушкой, которая отдалась парню, который выставил Макса Саммерса святым?

В тот момент, когда я влюбилась в него. Вот когда.

Как бы я ни ненавидела это, я люблю его. Его улыбка, его голос... Так же хорошо, как он мог заставить меня почувствовать себя, он так же мог заставить меня чувствовать себя ужасно. Я свожу себя с ума, пытаясь осмыслить каждое замечание, каждую улыбку, каждый пост от случайной девушки на его странице. Правильный человек в неправильное время или неправильный человек в нужное время?

Ной появился в нужное время.

Когда мне нужно было отвлечься.

Когда мне нужно было почувствовать себя живой, потому что я окружена смертью.

Но он неподходящий человек для меня, и как бы ни было больно это признавать, я знаю, что не могу так поступить с собой. Любить такого человека, как Ной Грейсон, все равно, что приставить пистолет к голове, когда идешь к краю обрыва, так или иначе, ты убьешь себя. Вопрос лишь в том, в какой путь изберешь.

Открываю свой мессенджер и смотрю на одинокое послание от него. Одно сообщение за четыре дня. Достаточно, чтобы сказать, что он пытался, но и близко недостаточно, чтобы сказать, что он боролся за меня. Вы боретесь за то, что любите. Так ведь?

Может быть, он действительно заботился обо мне, но если я действительно много значила для него, то он бы боролся, а если он слишком труслив, чтобы бороться, то я не нуждаюсь в нем.

35 НОЙ

Три дня, которые я должен был провести в Нэшвилле, превратились в семь. В конце концов, Брайс не был фальшивкой. Ребята ушли из студии на перекур, и я сижу в комнате звукозаписи один. Мне удалось купить новый телефон, когда я добрался до Нэшвилла, но я один из тех придурков, которые никогда ничего не сохраняли в облаке, а это означало, что у меня нет номера Ханны.

Достаю из кармана телефон и проверяю сообщение, которое отправил ей через Facebook. Маленький синий кружок под сообщением превратился в ее фотографию в профиле. Она прочла его, но не ответила.

Спасибо Facebook за то, что дал мне знать.

Засовываю телефон обратно в карман и хватаю гитару. Наигрываю первые аккорды песни, которую написал для Ханны, закрываю глаза и пою.

На середине песни в комнату входит Брайс с улыбкой на лице.

— Скажи мне, что это твоя песня?

— Да. — Располагаю руки на гитаре, поигрывая медиатором.

Брайс проводит рукой по лицу.

— У тебя есть еще?

— Немного.

— Мы могли бы сделать тебе мини-альбом вместе. — Он хватает свою гитару из угла комнаты и садится на другой табурет, наигрывая аккорд. — Женщины с ума сойдут от этой песни.

— Даже не знаю…

Брайс хлопает меня по плечу.

— Ладно, давай еще раз пройдем по последнему проигрышу. Как только закончим, возвращайся в Алабаму и собирай свое дерьмо. Твоя жизнь вот-вот изменится.

36 ХАННА

Аптека почти пуста, если не считать Марты, проверявшей свое артериальное давление у прилавка. По проходу бежит маленький мальчик с игрушкой, прижатой к груди. Через несколько секунд из-за угла выскакивает измученная женщина. Она хватает его за руку, покачав головой.

— Я не собираюсь покупать тебе эту игрушку, Мэтью.

— Но я хочу! — ноет он.

Я уставилась в пол, стараясь отключиться. Мои нервы итак на пределе.

На телефон приходит сообщение:

Бо: В чем разница между Юконским картофелем и картофелем для запекания?

Я: Просто возьми нормальную картошку.

Бо: Что такое кориандр?

Я: Кинза, Бо. КИНЗА

Бо: Ты все еще в аптеке?

— Вот, мисс Блейк, — говорит аптекарь.

Вставая, засовываю телефон в сумочку. Марта провожает меня взглядом до самого окна. Женщина-аптекарь ставит белый бумажный пакет на стойку.

— Что-нибудь еще нужно?

— Нет.

Она называет сумму, и я оплачиваю, не сказав ни слова. Когда оборачиваюсь, в конце прохода стоит мисс Грейсон, разглядывая прилавки. Вздохнув, спешу к другому проходу, но прежде чем успеваю завернуть за угол, Марта прочищает горло.

— Это плохо? — Она стучит пальцем по красным цифрам блока, мигающим на аппарате для измерения артериального давления.

— Нормально.

— Оно не повышенное? — Она тычет пальцем в верхнюю цифру.

— Нет, все в порядке.

— Хм.

Миссис Грейсон все еще смотрит на антацидные таблетки, и я делаю шаг в сторону прохода с шампунем.

— Ханна, — зовет Марта. — Я давно не видела тебя в церкви.

Закатываю глаза от раздражения, прежде чем обернуться с улыбкой.

— Я была занята.

— Так я и слышала.…

Ты что, издеваешься?

Нервы некоторых людей никогда не перестают меня удивлять, но, опять же, в маленьком городке каждый думает, что имеет право говорить вам, как вы должны жить.

— Из-за этого твой папа выглядит ужасно плохо. — Она поднимает голову и раскатывает рукав. — Водиться с такими, как этот мальчишка.

Мне хотелось сказать ей, что я знаю, что она держит бутылку виски под прилавком в своем магазине. Хотелось сказать, что знаю, что именно из-за нее моя учительница в первом классе развелась — потому что у нее был роман с ее мужем. Но в этом не было никакого смысла. Я узнаю, что чаще всего люди с чувством вины указывают на ошибки других.

— Я буду иметь это в виду, Марта.

Морщины вокруг ее рта становятся глубже, когда она хмурится, и я разворачиваюсь, идя по проходу товаров для ухода за волосами. Как только дохожу до конца прохода, из-за угла выворачивает миссис Грейсон. Я замираю, когда ее взгляд останавливается мне.

— Ну, здравствуй, Ханна.

— Здравствуйте.

Ее глаза сужаются, когда она упирается кулаком в бедро.

— Господи Иисусе. — Дорис качает головой. — И что же он теперь натворил?

Даже его бабушка может признать, что он плох для меня, так почему же я не могу?

— Ничего.

— Я знаю этот взгляд, и я видела, как ты пыталась совершить свой Великий побег там, не то чтобы я виню тебя, Марта такая же тупая, как плодовая муха. — Она вздыхает. — Ну, если тебе от этого станет легче, он просто взял и сбежал в Нэшвилл, даже не сказав мне об этом. Позвонил и сказал, что у него там какие-то дела с пением. — Дорис закатывает глаза. — Он сказал мне, что это просто какое-то выступление. Я узнала настоящую правду от официантки в «Руби». Держу пари, это потому, что он боится провала. Он никогда не верил в себя.

— Ох.

— Бедняжка, не позволяй этому причинить тебе слишком сильную боль. Он незрелый. Не понимает, что делает с людьми. — Она похлопывает меня по плечу. — Но ты ему не безразлична, я могу тебе это обещать. — Дорис хмурится. — Он найдет тебя, когда приедет домой. Вот увидишь.

Я уверена, что Дорис просто пытается помочь, но то, что она только что сказала мне, заставило меня понять, что будет лучше, если я буду держаться подальше от Ноя. Я была не в том месте, чтобы беспокоиться о парне, не в том положении, чтобы положить мое уже кровоточащее сердце на серебряное блюдо. Я не могу больше выносить неопределенность, когда все в моей жизни было так неопределенно.

К счастью, я слышу, как Бо зовет меня из прохода.

— Я… — Переминаюсь с ноги на ногу и машу рецептом. — Мне пора.

Разворачиваюсь и спешу обратно в аптеку, где меня ждет Бо. Заглядываю в тележку, но в ней нет и половины того, что я велела ему взять. Вынимаю кочан капусты.

— Что это такое?

— Э-э, листья салата.

— Вау. — Бросаю его назад в тележку и хватаюсь за ручку. — Пошли.

— Куда?

Колесо пронзительно скрипит. Оно раскачивается и заклинивает, так что управлять тележкой почти невозможно.

— Ты что, не мог взять нормальную тележку?

— Мне все равно.

— Ну, конечно.

Направляюсь в продуктовый отдел и бросаю капусту обратно в корзину, прежде чем схватить салат и поднять его.

— Вот это салат-латук.

— Выглядит одинаково.

Бросаю его в тележку.

— Совсем нет.

— Без разницы.

Мы подходим к кассе, и Бо останавливается у одной из стоек, прихватив журнал сплетен.

— Это безумие.

Ставлю молоко и сыр на конвейерную ленту.

— Что именно?

Кладу туда же масло и основу для пирога.

— Брайс Тейлор такой популярный. — Оборачиваюсь, когда Бо кладет журнал обратно на полку. Фото знаменитости на обложке, заголовки о тайных младенцах и романах.

— Ага. — Бросаю салат на ленту, а потом и хлеб. — Очень знаменитый, это точно.

И я не сомневаюсь, что очень скоро Ной окажется на обложке журнала рядом с ним. Бросаю оставшиеся продукты на ленту и подталкиваю тележку к концу очереди. Я должна была бы радоваться за него, но не радуюсь.

Костяшки пальцев болят от прополки маминых клумб весь день. Пот катится между лопаток, когда я хватаю пучок клевера, вырывая с корнем. Сняв садовые перчатки, встаю и направляюсь к ступенькам крыльца, чтобы попить воды. Сэмпсон, шатаясь, спускается по ступенькам, садится рядом со мной и кладет голову мне на колени.

— Привет, приятель.

Пес навострил уши и сел, лениво лая и глядя на дорогу. Поднимаю взгляд и вижу, что по подъездной аллее едет грузовик Ноя.

— Отлично, — бормочу я.

Сэмпсон встает и махает хвостом, а потом лая мчится к приближающейся машине. Я не ответила на сообщение Ноя. Может быть, мне следовало бы это сделать, но иногда лучше оставить все как есть, когда у тебя нет нужных слов.

— Привет, Сэмпсон, — говорит Ной, прежде чем я слышу, как захлопывается дверца его грузовика.

От звука его голоса у меня внутри все переворачивается. Он пересекает двор, глубоко засунув татуированную руку в джинсы и нахмурив брови.

— Привет, — говорит он.

— Привет.

Делаю большой глоток воды и выдыхаю.

— Я потерял свой телефон и...

— Я знаю.

Он молча кивает.

— Ханна, я... — Ной проводит рукой по волосам и вздыхает. — Ты мне не безразлична.

— Да, я знаю. — У меня было семь дней, чтобы все обдумать. Семь дней на тщательный анализ каждого слова, каждого поцелуя, каждой лжи. У меня и так хватало забот, а у него на горизонте маячили большие дела. Я была слишком тяжелой ношей для него, а он эмоционально слишком тяжел для меня.

— Я не знаю, что делаю. Я отстой в таких вещах, как это, и со всем происходящим…

— Послушай, мы совершили ошибку. Все очень просто. — Я смотрю прямо на него, стиснув зубы и проглатывая все эмоции, которые хочу к нему испытывать.

— Ты так думаешь?

— Да. — Я отталкиваюсь от лестницы.

— Господи! — стонет Ной. — Прекрати, пожалуйста! Ты мне не безразлична, черт возьми. — Но это могло означать так много вещей.

Его ноздри раздулись, глаза впились в меня, и он преодолевает пространство между нами, его рука ложится на мою щеку. Ной нежно стирает грязный след с моего лица. Я изо всех сил стараюсь не сводить взгляд с него глаз, не позволяя своему упасть на его губы. Не позволяю своему сердцу вмешиваться в то, что я делаю, потому что делаю то, что лучше для нас обоих. Так ведь?

Мое сердце уже переполнено, и в данный момент все, что оно могло выдержать, была моя мать. Ной такой же уязвимый, как и я. Не так уж много нужно, чтобы сломать уже сломанное.

— Ну, этого недостаточно, — говорю я.

Его глаза изучают мои, глубокая морщинка пролегла между его бровями. Мое сердце бешено колотится в груди, пока я готовлюсь к его ответу. В глубине души надеюсь, потому что если бы он заботился обо мне достаточно, он бы боролся с этим. Ной бы не отпустил меня просто так.

— Ты права. — Он сжал губы, на челюсти тикает мускул. — На самом деле нет. — С этими словами он опускает руку, бросается к своему грузовику и заводит мотор. — Прощай, Ханна.

Я борюсь со стеснением в груди. Ной разворачивает свой грузовик, грязь вылетает из-под колес, когда он мчится вниз по дороге.

Думаю о том, что если бы он действительно заботился обо мне, то повернулся бы и посмотрел на меня. Я жду, но он даже не взглянул в мою сторону, прежде чем свернуть на дорогу. Ной поглощал слишком много моих мыслей, и как бы сильно я его ни любила, не могу справиться с ним прямо сейчас. Кроме того, что бы с ним ни происходило, я не могла его удержать.

Я нарочно не попрощалась с ним. Может быть, я и была готова уйти, но не была готова отпустить его.

37 НОЙ

4 ИЮЛЯ 2015 ГОДА

Тревор притормаживает за линией машин, чтобы припарковаться, и газует на холостом ходу, как придурок, когда мимо с важным видом проходят девушки в бикини. Бенджи трясёт спинку моего сиденья.

— Вот это сиськи, братан. Вот это сиськи.

— Вы оба придурки, — говорю я.

— Спасибо, — усмехается Тревор.

Распахиваю дверцу. Через пять секунд после того, как выбираюсь из машины, душная Алабамская жара делает мою кожу влажной. Слышны жужжания ракет со свистом рассекающих воздух, сопровождаемое хлопками и треском фейерверков, мерцающих в небе.

Тревор хватает с заднего сиденья ящик пива и бросает нам с Бенджи по одному.

— Черт, это последняя ночь нашего мальчика.

Бенджи шмыгает носом, делая вид, что вытирает слезы.

— Не говори так, Трев. Я уже никогда не буду прежним. У меня не будет никого, на ком можно было бы нарисовать члены, когда он вырубится, как киска на вечеринке.

— Заткнись. — Толкаю Бенджи так сильно, что он спотыкается.

— Давай, парень, завтра ты уезжаешь в Нэшвилл. — Он удержался на ногах и хлопает меня по спине. — Тебе лучше не забывать о нас. Я ожидаю королевского обращения на твоем награждении CMA (прим. Country Music Association Awards — ежегодная американская музыкальная награда Ассоциации кантри-музыки). Полет первым классом, место в первом ряду, горячую блондинку, изображающая мою конфетку (прим. «конфетка» — красивая девушка рядом с известным актером, политиком, бизнесменом на светском мероприятии). И эй, эй… — он широко улыбается. — Убедись, что у нее есть один из этих пирсингов в киске.

Я хмуро смотрю на него.

Тревор сует ящик с пивом под мышку, открывает свою банку и делает большой глоток.

— Я не могу поверить в это дерьмо. — Делает еще один глоток и рыгает. — Этот ублюдок собирается стать большой шишкой.

— Черт возьми, мы даже не знаем, попадет ли альбом в продажу.

— Брайс-чертов-Тейлор, твою мать! — Тревор покачал головой. — Он сказал, что дело верное, так?

Я пожимаю плечами, и он останавливается, повернувшись ко мне лицом и положив руку мне на плечо.

— Я горжусь тобой, — говорит он, улыбаясь, прежде чем уйти. — Вот, ты больше никогда не услышишь от меня ничего подобного.

Музыка с причала гремит в воздухе, сопровождаемая криками и воплями людей, прыгающих в озеро.

Пирс усеян танцующими, пьющими, целующимися людьми. И пока мы спускаемся вниз по склону к озеру, кажется, что каждый человек, мимо которого мы проходили, смотрит на нас. Придурки, которые мне не нравились, останавливают меня, чтобы сфотографировать, и я начинаю задаваться вопросом, может быть, я не создан для этого дерьма. Я имею в виду, что даже не записал альбом, но для этого маленького городка, тот факт, что я собирался в Нэшвилл — тот факт, что встретил Брайса Тейлора и спел один трек для его следующего релиза, ну, этого было достаточно. Я стал для них знаменит.

— Черт, — говорит Тревор. — Это безумие!

— Да уж.

Когда мы добираемся до пирса, Бенджи вскарабкивается на один из столов для пикника, складывает ладони рупором и орет во всю глотку:

— Эй, мудачье! — Толпа не успокоилась. — Эй! Эй, заткнитесь, вашу мать!

— Какого черта он делает? — спрашиваю я Тревора. Он только качает головой и залпом допивает пиво.

— Эй! — Бенджи хлопает в ладоши и свистит. Почти все оборачиваются и смотрят на него. — Наконец-то, бл*дь! — Он прочищает горло и указывает на меня. — Вы все знаете Ноя Грейсона, верно?

Все смотрят в мою сторону.

— Ну, сегодня его последняя ночь в маленьком Рокфорде, штат Алабама, если кто-то не в курсе, он убирается отсюда к чертовой матери! — Бенджи поднимает банку с пивом, и все следуют его примеру. — Ну, твое здоровье, ублюдок. Сделай так, чтобы мы все гордились тобой, — он ухмыляется и пьет.

Все кричат, прежде чем залпом осушить свои напитки. Бенджи спрыгивает со стола, и все столпились вокруг меня, как мухи на дерьме. Каким-то образом, сквозь толпу людей, я замечаю Ханну, стоящую на краю пирса и пристально смотрящую на меня.

Черт, я должен пойти поговорить с ней…

Но люди дергают меня, делают селфи, рассказывают, как удивительно, что мои мечты сбываются. Эти люди ни хрена не знают меня, я никогда не мечтал стать знаменитым, потому что никогда не верил в себя настолько, чтобы выдумывать такую чушь. Я просто благодарю их и киваю, затем принимаю пиво и рюмки, которые они пихают в мою сторону. Час спустя, я уже в хлам подписываю сиськи какой-то девушки, пока затуманенным зрением пытаюсь увидеть Ханну где-то в толпе.

Тревор хлопает меня по спине, а девушка с обнаженной грудью обнимает меня за плечи.

— Вот это и есть гребаная жизнь! — бормочет он невнятно. — Жизнь. — Протянув руку, щипает девушку за сосок.

Мигают вспышки телефонов, и девушка наклоняется к моему уху, потирая мой член под джинсами.

— Я так сильно хочу тебя трахнуть.

Улыбаясь, я немного отстраняюсь.

— Нет, не хочешь.

— Очень хочу. — Она языком скользит по моему горлу, и группа парней, стоявших передо мной, отступает, открывая Ханну, наблюдающую с другого конца пирса. Наши взгляды встречаются. Взрывается еще один фейерверк, красный цвет пляшет на ее лице. Ее ноздри раздулись, и она закатывает глаза.

— Ладно, хватит, — говорю я, высвобождаясь из объятий девушки.

Делаю несколько шагов, спотыкаясь, и пытаюсь сохранить равновесие. На секунду я думаю, что должен пойти за Ханной. Взять ее за руку и обнять. Поцеловать ее. Черт, может быть, сказать ей, что я не постирал подушку, на которой она спала, потому что она все еще пахла ею.

Но я этого не делаю. Я просто смотрю на нее, пока она не отворачивается и не идет к одному из домов.

Я сказал Ханне, когда мы впервые встретились, что она в конечном итоге возненавидит меня, и по ее взгляду, который она только что бросила на меня, я почти уверен, что она это сделала.

38 НОЙ

ОСЕНЬ 2016 ГОДА

Беру себе еще пива и переворачиваю страницу.

Я заблокировала тебя на Facebook на следующий день после вечеринки четвертого июля. В тот день, когда ты уехал в Нэшвилл, потому что я не нуждалась в искушении. Было слишком легко нажать на твою страницу и посмотреть на твои фотографии. Но то, что я заблокировала тебя, не имело значения, ты был везде. Парень из маленького городка США, который взлетит до небес к славе, был у всех на устах. Боже, я видела тебя в передаче «Доброе утро, Америка» и в шоу Эллен Дедженерес. Еще были таблоиды в очередях к кассам. Всякий раз, когда появлялась твоя фотография с очередной предполагаемой интрижкой, моя кожа начинала гореть. Я не могла не представить, как ты целуешь какую-то другую девушку, теребишь ее волосы, рассказываешь ей, как с ней хорошо.

Я ненавидела быть такой девушкой.

Она никогда не была такой девушкой. Черт, я трахнул девушку только один раз после нее, и даже тогда, все, о чем я мог думать, была Ханна, так какой в этом смысл? Бессмысленный секс утратил свой блеск.

Каждая песня, Ной. Каждая песня, казалось, была написана о нас. С другой стороны, они могли быть написаны для любой девушки из Рокфорда, так ведь? Уверена, что ты водил кучу девушек на то пастбище, в аэропорт. Уверена, что многие из них засыпали в кузове твоего грузовика. Возможно, ты залезал на дерево каждой из тех девушек, но одна-единственная песня, я знаю, моя, потому что ты написал ее для меня. Если только это тоже не было ложью.

Тоже? О чем я ей солгал? Я не врал ей, черт возьми. Ни одной чертовой вещи. Делаю еще один глоток, прежде чем вернуться к письму.

Когда я впервые услышала эту песню по радио, то не была готова. О, это послало поток воспоминаний, бушующих во мне, вспенивая эмоции, которые я так старалась держать надежно запертыми. Я вспомнила, как ты пахнешь, какой теплой была твоя кожа на моей. Это было похоже на пятьдесят ударов плетью прямо в мое сердце, и все это заставляло меня чувствовать стыд. Стыд за то, что я поддалась на всю ту милую ложь, которую ты мне рассказывал своими поцелуями. За то, что я верила в то, как ты прикасался ко мне, имело хоть какой-то смысл. Я не знаю, что беспокоило меня больше: то, что ты обманул меня, или то, что я обманула себя.

Знаешь, как трудно было забыть тебя, когда даже не могла от тебя убежать? Я имею в виду, что вычеркнула тебя из своей жизни... и каждый раз, когда вижу твое лицо, я сомневаюсь, правильно ли поступила, что никогда не говорила тебе об этом. Я чувствую этот укол неуверенности в себе, глупости за то, что так легко влюбилась в тебя, хотя ты предупреждал меня, что я тебя возненавижу. Ты ведь знал, правда, Ной? Можно сказать, что я была более увлечена тобой, чем ты когда-либо мог быть увлечен мной. Но ты просто не мог сказать мне этого, потому что нуждался в любви. Я не могу винить тебя. Ты чувствовал себя покинутым большую часть своей жизни, так что, как бы мне этого ни хотелось, я не могу винить тебя за то, что ты позволил мне любить тебя. Я заставила тебя чувствовать себя хорошо. Ты заставил меня чувствовать себя в безопасности.

Я помню, как думала, что все, чего я хотела, это доказать тебе, что ты достаточно хорош — я любила бы тебя, если бы ты позволил мне, но я была недостаточно хороша, и ты доказал это, когда даже не боролся за меня.

Господи Иисусе! Она была более чем достаточно хороша, и я бы позволил ей любить меня, если бы только знал, черт возьми.

Наверное, мне следует поблагодарить тебя за то, что ты забрал худшую часть моей жизни и сделал ее терпимой. Ты обещал, что мы справимся вместе.

Она уходит и, хотя тебя здесь нет, я нашла утешение в твоем голосе по радио. Я засыпаю, слушая свою песню, потому что она напоминает мне о том, что я чувствовала тогда. А в этот момент мне просто нужно что-то знакомое.

Откладываю письмо и откидываюсь на спинку стула, деревянные ножки которого стонут. Проглатываю остатки пива, хватаю еще одну бутылку, выхаживаю туда-сюда несколько раз, прежде чем снова сесть и схватить письмо.

Ты сказал, что я небезразлична тебе.

Но я любила тебя, вот почему сказала тебе, что этого недостаточно, Ной. Мне нужно было, чтобы ты любил меня, а не смотрел на меня как на друга. Ты сказал мне, что не можешь потерять меня, и все же, ты просто ушел.

Папа просил меня держаться от тебя подальше, но я этого не сделала. Я слишком сильно любила тебя, чтобы кто-то указывал мне, что делать. Через несколько месяцев после того, как ты уехал, он признался, что велел тебе оставить меня в покое, и хотя это должно было улучшить ситуацию, это не так, потому что ты не боролся за меня, ты даже не спорил, и тогда я поняла, что это была односторонняя любовь.

Мы так и не попрощались, и трудно отпустить кого-то, когда не было никакого закрытия. Я провела много ночей, теряясь в мыслях о том, что могло бы случиться, если бы я рассказала тебе. Я слишком много раз просыпалась с ощущением вкуса твоих губ, что сводило меня с ума. Я хочу, чтобы ты знал, как сильно ты повлиял на меня, и я молюсь, чтобы написание этого письма позволило мне уйти — отпустить эти воспоминания, боль и гнев, которые вспыхивают во мне, когда я слышу твое имя.

Ты заставил меня поверить, что ты был тем, кем не был, и любовь к призраку так долго почти разрушила меня.

Ханна

Нахмурившись, я допиваю пиво, глядя на слова на странице. Я любил эту девушку. Черт, она сама сказала, что каждая песня, которую я написал, была о ней — как она могла поверить, что ничего не значит? Ты не пишешь песен о ком-то, кто не имел для тебя никакого значения.

К обратной стороне письма прикреплен конверт, но я в него не смотрю. На сегодня с меня достаточно, поэтому швыряю письма на стол, хватаю пиво и, пошатываясь, поднимаюсь по лестнице на второй этаж, миновав пять спален, которые никогда не будут использованы, направляюсь в главную спальню. Допиваю свое пиво, ставлю бутылку на тумбочку с мраморной столешницей, которая стоила четыре тысячи, а потом забираюсь под одеяло своей огромной кровати и смотрю в потолок, жалея, что вернулся в свой дерьмовый дом в том маленьком городке, где она спит у меня на груди.

Но я здесь, один.

На следующее утро просыпаюсь с сильной головной болью и со стоном переворачиваюсь на другой бок. Один день. У меня только один день дома, прежде чем я должен был вернуться на гастроли. До того, как это стало моей жизнью, я думал, что певцы сидят в своих особняках, как клоны Хью Хефнера с гитарами. Черт, я не мог ошибиться сильнее. Ты гастролируешь месяцами. Одна ночь в Чикаго, а потом летишь в Лондон. Япония, кто, бл*дь, знал, что им нравится то дерьмо, которое я пою в Японии? Потом, когда возвращаешься домой, ты пишешь песни, встречаешься с людьми. Записываешься. Даешь интервью и участвуешь в ток-шоу. Изнурительно, знаю, но пока ты не окажешься в этой шкуре, ты не сможешь оценить, как это действует на твою голову.

В Рокфорде я был просто маленьким говнюком с хорошим голосом.

Девчонки хотели меня трахнуть. Парни меня ненавидели. Но я знал, кто я, и знал, кто мои друзья: Тревор и Бенджи — и я не разговаривал с ними месяцами. Но здесь все хотят быть моими друзьями. Люди используют и злоупотребляют тобой. Ты забываешь, что ты человек, потому что все связано с брендом.

«Подумай о своем бренде, Ной».

«О, ты не можешь опубликовать это в социальных сетях, это повредит твоему бренду».

«Улыбнись! Ты деревенский парень без забот — запомни, бренд!»

Бренд! Бренд! Бренд!

К черту бренд!

Им было все равно, что я напиваюсь до одури, лишь бы улыбался и говорил с сильным деревенским акцентом: «Да благословит вас Бог» в конце каждого шоу. Это такое дерьмо.

Сажусь в постели, потирая рукой подбородок, потом хватаю телефон и набираю номер Тревора. Три гудка спустя звонок переходит на голосовую почту. Я вешаю трубку и, пошатываясь, бреду в душ, ее письма все ещё свежи в моей памяти. Чем дольше думаю об этом, тем больше злюсь. Неужели я был таким гребаным идиотом, что позволил ей просто уйти? Да, был. Я сделал это, потому что боялся получить травму, и в процессе причинил боль нам обоим.

Она ненавидит меня, должна ненавидеть. Она думает, что я использовал ее.… Я не могу этого вынести. По крайней мере, не позволю ей поверить в эту чушь. Я не могу ей позвонить. Не могу связаться с ней в социальных сетях. И у меня всего один день до того, как я уезжаю в очередной тур.

— Черт.

Выключаю душ и хватаю полотенце, когда выхожу, только наполовину вытираясь, прежде чем вернуться в свою комнату. Один день — это все, что мне нужно, чтобы все исправить. Натягиваю джинсы и футболку, которые прилипли к моему влажному телу. Хватаю чемодан у двери и вываливаю его содержимое на кровать, прежде чем запихнуть туда чистую одежду.

Она любила меня, и это все меняет.

Четыре часа спустя проезжаю мимо бабушкиного дома. Боже, я чувствую себя дерьмово из-за того, что не останавливаюсь, но она не знает, что я в городе. И никто не знает. Потому что в последний раз, когда я приезжал, люди пронюхали об этом, и бабушке пришлось позвонить шерифу, чтобы убрать фанатов с лужайки.

Выезжаю на Каунти-Роуд и проезжаю мимо старого кладбища. Когда в поле зрения появляется черный почтовый ящик, мое сердце бешено бьется в груди. Сэмпсон сидит на крыльце, когда я въезжаю на гравийную дорожку и паркуюсь под дубом. Как только глушу двигатель, он лает и несется с крыльца, пробираясь сквозь кучу листьев к моему грузовику.

— Привет, Сэмпсон. — Он кружит вокруг меня, виляя хвостом и обнюхивая штанину моих джинсов.

Знакомый скрип сетчатой двери привлекает мое внимание, и я поднимаю взгляд как раз перед тем, как она с грохотом закрывается. Джон подходит к краю крыльца и опирается руками о потертые перила. Какая-то часть меня хочет спросить его, достаточно ли я хорош для Ханны сейчас? Но я этого не делаю. Мне все равно, что он думает, меня волнует только она.

— Я оставил ее одну, как ты и просил, — говорю я, раскинув руки. — Это хорошо сработало?

Он опускает подбородок на грудь, сжимая пальцами перила.

— Мне не следовало этого делать…

— Ну, мне не следовало так легко сдаваться. — Делаю несколько шагов по направлению к дому. — Я пришел, чтобы извиниться перед ней, Джон.

— Ее здесь нет.

— Я подожду. — Прислоняюсь к стволу дерева, на которое лазил ради нее.

— Ее здесь нет, Ной. — Он поднимает взгляд, и я замечаю, как сильно он постарел. Глубокие морщины, кажется, навсегда отпечатались на его лбу. В его волосах больше седины, чем я помнил. Наверное, стресс от потери Клэр взял свое. — Она уехала после смерти мамы. Она тяжело это восприняла. Мы все тяжело это восприняли.

Провожу рукой по лицу и выдыхаю. Мне жаль его. Чувствую себя ужасно. Я самый дерьмовый человек на свете, потому что меня там не было, когда я обещал ей, что буду.

— Прости, — шепчу я. — Не могу себе представить…

— Ну, теперь она с Господом. — В его голосе слышится легкая дрожь, он отталкивается от перил и направляется к двери.

— Джон! Мне нужно с ней поговорить.

Он кладет руку на дверную ручку и останавливается, тяжело вздохнув.

— Я ценю твое желание извиниться, но она через многое прошла, и я думаю, будет лучше, если ты ...

— Я заботился о ней больше всего на свете. Мне нужно извиниться за то, что я ушел.

Джон оглядывается через плечо.

— Ты сделал для себя очень много хорошего, ты должен гордиться. — С этими словами он шагает внутрь, и сетчатая дверь за ним захлопывается.

Ты, должно быть, издеваешься надо мной!

Разочарование пронзает меня, напрягая мышцы. Низкий рык вырывается из моего горла, когда я смотрю на окно ее комнаты. Когда закрываю глаза, воспоминание о том, как она стояла перед окном и роняла рубашку, кажется таким реальным. То, как она целовала меня, то, как смотрела на меня, как будто я мог быть для нее всем. Как я мог не понять, что она любит меня?

Кипя от злости, бросаюсь обратно к своему грузовику и завожу двигатель, прежде чем выехать на дорогу. Я понятия не имею, где она и был ли у неё кто-то, и мысль о том, что она засыпает с другим мужчиной, чуть не убивает меня. Эти поцелуи, эти легкие прикосновения. Они должны быть моими. Она должна быть моей.

К тому времени, как грузовик въезжает подъездную дорожку бабушки, мои костяшки пальцев болят от того, как сильно я сжимал руль. Ее цыплята клюют что-то в гравии посреди дороги, поэтому давлю на клаксон, и они рассыпаются по двору.

Замечаю бабушку, которая сидела на качелях на крыльце, теперь, прикрывая глаза от солнца рукой, идет к краю крыльца, щурясь на подъездную дорожку. Удивляюсь, почему она не сказала мне, что Ханна переехала. Уверен, она должна знать.

Распахиваю дверцу. Прохладный осенний ветерок обдувает деревья, унося по ветру несколько сухих листьев.

— Ной.

— Когда она переехала, ба?

Она сжимает кулаки и упирается ими в бедра.

— Итак, я вижу, ты был у проповедника?

Поднимаюсь на крыльцо.

— Почему ты мне не сказала?

— Сначала обними меня, мальчик, или я тебе ничего не скажу.

Покачав головой, наклоняюсь и крепко обнимаю ее.

— Даже не сказал мне, что приедешь... — Она хмыкает и качает головой. — Эта твоя новая песня определенно хороша. На днях её играли в конце «Главного госпиталя» (прим. General Hospital (обычно сокращенно GH) — американская дневная мыльная опера. Он занесен в «Книгу рекордов Гиннеса» как самая продолжительная американская мыльная опера).

Моя голова переполнена эмоциями. Я не сказал своему менеджеру, что уехал. Мне нужно вернуться в Нэшвилл, чтобы успеть на самолет. И я ни хрена не добился.

— Как долго ты здесь пробудешь? — спрашивает бабушка.

— Завтра я должен вернуться в турне.

Она выгибает бровь.

— Ты слишком много работаешь. Все эти полеты абсолютно не нужны. — Она плюхается обратно на качели. — Ты останешься на ужин, не так ли?

— Бабуля!

— Что?

— Где она?

Бабушка фыркает и скрещивает руки на груди.

— Она занимается… ох… — Она щелкает пальцами. — Она путешествует и ухаживает за больными. Я слышала, что за это платят неплохие деньги. По-моему, это называется «разъездная медсестра» или что-то в этом роде (прим. travel nurse — работа медсестрой по контракту. Выбираешь штат, куда бы хотел поехать, и агентство ищет варианты работы. Если вариант подходит — составляется контракт, который можно продлить, но не всегда. Тогда едешь в другое место. Плюсы: возможность путешествовать и хорошая оплата. Минусы: обычно travel nurse ставят на месте работы в самые неудобные условия (не лучшие смены, больные и пр.).

Провожу рукой по волосам и хожу взад-вперед по веранде.

— Где? Ты знаешь, где именно? — Отсутствие возможности найти кого-то в эпоху социальных сетей — более чем досадно. Человек должен был действительно попытаться пролететь под радаром, а Ханна старается держаться как можно ниже.

Бабушка пожимает плечами.

— Откуда мне знать?

Я со стоном откидываю голову назад.

— О боже, это же Рокфорд! Вот как.

— Понятия не имею, я просто знаю, что она уехала. Приехала домой на День Благодарения и снова уехала.

— Черт. — Сажусь на ступеньку и обхватываю голову руками.

— Я прощаю тебя за то, что ты ругаешься на моем крыльце, потому что ты расстроен и все такое. — Она встает и направляется к двери. — Я сейчас вернусь. Принесу тебе кое-что.

Сижу, глядя на другой конец двора. Хочу остаться здесь, не хочу возвращаться в Нэшвилл. Не хочу возвращаться в турне и петь эти песни, теперь зная то, что я знаю. Боже, это будет очень больно. Петли на двери скрипят, и я слышу знакомое шарканье бабушкиных ног позади меня, прежде чем она, кряхтя, садится рядом со мной.

— Ну, — фыркает она. — Похоже, ты, наконец, понял, что облажался, а? — Она пихает мне в грудь старую бутылку виски из своего шкафчика. — Тогда выпей это, мальчик, это единственное, что помогает при таком горе. Выпей и пусть виски споет тебе свою колыбельную.

Я допил остатки виски, напился и вырубился на бабушкином диване.

Я едва успеваю вернуться в Нэшвилл на шоу, в котором должен был выступать.

Вступительный акт только что закончился. Я слышу глухой рев толпы, скандирующей мое имя и хлопающей в ладоши, когда пробираюсь через заднюю часть сцены. Мой менеджер, Дебра, стоит у лестницы, ведущей на сцену, постукивая ногой по полу и глядя на меня.

— Как мило, что ты, наконец, появился.

— Сейчас модно опаздывать.

— Слушай, я занимаюсь кантри, потому что не хотела иметь дело с тем дерьмом, которое вытворяют рок-звезды, так что не начинай это дерьмо.

Качаю головой, пока помощники возятся с моими волосами и рубашкой. Они надевают мне наушник. Кто-то протягивает гитару.

— Я готов.

Она хватает меня за плечи и подталкивает к лестнице.

— Ну что ж, делай свою работу.

Жду, когда меня объявят. Затем жду, пока аплодисменты станут почти невыносимыми, и выхожу на сцену, медленно пробираясь к центру. Все огни направлены на меня, когда я остановился перед микрофоном.

— Добрый вечер, Нэшвилл. Как поживаете в этот прекрасный вечер? — Стадион взрывается аплодисментами. — Я только что вернулся из Алабамы, извините, что немного опоздал. Так, почему бы нам не начать наше шоу?

Перебираю струны, напевая в микрофон. Припеваю первую строчку, закрыв глаза и думая о Ханне, как делал это на каждом концерте. Когда добираюсь до припева, замолкаю, позволив зрителям подпевать. Окидываю взглядом битком набитую арену. Я прошел путь от ничтожества из ниоткуда Алабамы до парня на сцене с распроданными площадками и наградой CMA. Так почему же, черт возьми, я чувствую, что только что потерял все? Конечно, у меня были деньги, хороший дом, слава — у меня было все, но у меня не было ничего, потому что у меня не было ее.

Каждая песня, которую я играю, равносильна тому, чтобы провести лезвием бритвы по коже. Режу, заставляя себя истекать кровью. К концу шоу знаю, что не смогу продолжать это делать, иначе сведу себя с ума.

Эти чертовы письма... должен же быть способ добраться до нее.

39 ХАННА

Смена часовых поясов — это жестко. Я еле волоку ноги на работу. Сегодня пятница, я вернулась неделю назад, и твердо верю, что адаптация к смене часовых поясов длится целую вечность.

Из дверей больницы выходит Маргарет и махает мне рукой.

— Доктор Хенли сегодня в хорошем настроении.

— А когда нет?

— Точно подмечено, — говорит она, улыбаясь, когда мы проходим мимо друг друга.

Отчетливый, пронзительный звонок Facebook Messenger доносится из моей сумочки. Я знаю, что это Мэг, она единственная, кто обращался к этой штуке. Останавливаюсь под пальмой прямо у входа в больницу, чтобы вытащить свой телефон. У меня всего пять минут до начала смены, но мне редко удавалось поговорить с ней, потому что Мэг отказывалась признать, что я была в часовом поясе на семнадцать часов раньше ее.

— Привет, — говорю я, входя в вестибюль.

— Не лезь в интернет! — выпаливает Мэг вместо приветствия.

— Что?

— Не проверяй интернет хотя бы... — она фыркает, — может быть, всю оставшуюся жизнь.

— Какого черта?

— Где ты находишься?

Автоматические двери, ведущие в отделение скорой помощи, с жужжанием открываются.

— Иду на смену.

— Сколько там у вас сейчас времени? Разве сейчас не ночь?

— Нет, сейчас шесть утра.

— О боже, я думала, что там ночь, а здесь день.

— У нас сегодня уже пятница.

— Что за... ты на день впереди!

— Я говорила тебе это тысячу раз.

— Ну, ладно. Просто не прикасайся телефону на работе. Подожди, пока не окажешься дома для этого дерьма.

— Мэг…

— Просто доверься мне.

Вставляю свой бейдж в считыватель и машу доктору Хенли.

— Зачем ты так со мной поступаешь?

— Потому что я не хочу, чтобы у тебя случился срыв на публике.

— Срыв… — Тяжело вздыхаю. — Слушай, если это еще одна песня, то я к этому привыкла. Он ведь не сам пишет свои песни?

— Да, сам. Мы проверили это уже три раза, и это не песня.

Меня просто распирает любопытство.

— Ладно, что бы это ни было. Я в порядке.

— Нет. И не будешь, — выдыхает Мэг. — Позвони мне, когда освободишься, ладно?

— У тебя будет два часа ночи.

— Все нормально, — со вздохом говорит она. — Просто позвони мне.

— Ладно.

Вешаю трубку и смотрю на экран телефона. Хотелось бы мне сказать, что спустя год я забыла Ноя, но это не так. Вспоминаю то видео о воздержании, которое нам показывали в старших классах, где девушка держит в руке глиняное сердце, а все парни подходят и берут кусочек от него, пока она не останется с крошечным кусочком того, что когда-то было сердцем. Ной не взял кусочек моего сердца, я отдала его ему полностью.

Есть вещи, с которыми ты никогда не справишься, ты просто учишься жить с ними. Или игнорируешь.

Пациент за пациентом и довольно скоро тот факт, что я должна была избегать интернета, как чумы, вылетает у меня из головы. После случая теплового удара, аллергической реакции на моллюсков и аварии на мотоцикле, направляюсь за водой в комнату отдыха для сотрудников. Группа медсестер окружила один из столов в комнате отдыха, Джилл Макензи держит телефон в середине стола. Она улыбается, красная помада делает ее зубы такими же белыми, как в рекламе Colgate, в то время как все с интересом смотрят на экран через ее плечо.

Беру воду из холодильника и направляюсь к столу. Одна из медсестер толкает Джилл локтем, прочищая горло. Джилл поднимает взгляд и убирает телефон, ее щеки становятся ярко-красными.

— Привет, Ханна! — громко говорит она.

— Привет… — С подозрением прищуриваюсь, подходя к столу. Все девушки смотрят на меня с нелепыми ухмылками. — Что происходит? — осторожно спрашиваю я.

— Ты никогда не говорила нам, что знакома с Ноем Грейсоном, Ханна, — улыбается Джилл.

В животе все переворачивается. Я почти уверена, что это как-то связано с тем, почему Мэг предупредила меня держаться подальше от интернета. Что бы это ни было.

— Эм… — Я поджимаю губы и выдыхаю через нос. — Да... просто ну, вроде как… — Я чувствую, как горят мои щеки, и делаю большой глоток воды.

— Подруга, он ищет тебя.

Мое сердце бешено колотится в груди.

— Я… хм, я не знаю, о чем ты говоришь, так что... — Делаю шаг назад, потом еще один, со всеми взглядами в комнате отдыха, прикованными ко мне.

— Он опубликовал видео, у которого более двух миллионов просмотров, в котором просит людей помочь ему найти тебя.

Замираю посреди комнаты и закрываю глаза.

— Черт, — шепчу я. — Уехала на край света и все еще не могу уйти от него.

— А зачем ты от него сбегаешь?

— Это... э-э... — Сглатываю, не в силах вымолвить больше ни слова. Он ищет меня… зачем? С какой стати, спустя полтора года…

Джилл подходит ко мне и кладет руку мне на плечо, прежде чем наклонится и прошептать:

— Ты должна посмотреть видео.

Я не звоню Мэг, когда заканчивается смена. Во-первых, в США уже поздно, а во-вторых, я не хочу ни с кем разговаривать. Вместо этого направляюсь прямо к пляжу и снимаю кроссовки по пути к берегу. Подкатываю штанины моей униформы насколько это возможно. Теплый, влажный песок просачивается межу пальцами моих ног, прежде чем волна омывает ноги до середины икр. Телефон в моем кармане, словно ядерный реактор — опасный и смертельный. Это портал в черную дыру, из которой я только недавно начала выбираться. Несмотря на это, я все равно засовываю руку в карман и вынимаю его, обхватив пальцами. На экране отражается заходящее солнце.

Что на этом видео? Мне разве не все равно?

Я наивно полагала, что отъезд из Рокфорда решит все проблемы. Но я бы солгала, если бы сказала, что это не облегчало забвение.

Все в Рокфорде напоминало мне о маме, о Ное. Куда бы я ни пошла, все напоминало мне о двух людях, которых я потеряла, и зачем так поступать с собой? Мир такой огромный. Для меня не было никакого смысла оставаться в месте, которое не позволяло мне забыться. И кто-то однажды сказал мне, что Австралия находится так далеко от Рокфорда, как только возможно... но, очевидно, этого было недостаточно.

Как бы мне ни было тяжело расставаться с папой и Бо, я просто не могла остаться. Мама велела мне жить своей жизнью, но все же иногда, когда я смотрю на кристально-голубые воды и ловлю себя на том, что улыбаюсь, чувствую себя виноватой.

Вздохнув, делаю несколько шагов назад и сажусь на песок с телефоном в руке. Открываю поисковик и начинаю печатать первые буквы его имени, прежде чем в строке всплывает «Ной Грейсон». Я, возможно, и вычеркнула его из своей жизни, но все же, у меня было достаточно моментов слабости и сожалений в прошлом, так что мой смартфон знает, что мне нужно.

Первый заголовок: «Ной Грейсон умоляет поклонников помочь ему найти свою потерянную любовь».

Телефон выпадает из моей руки на песок. Пульс бешено стучит в ушах. Кажется, на какое-то мгновение мир перестает вращаться. Как момент в фильме, где все застывает.

— Вы издеваетесь? Его потерянную любовь? — бормочу я себе под нос.

Он ушел от меня в тот день в доме моих родителей. Он никогда не звонил и не писал. С таким же успехом после того дня мы могли быть чужими друг другу. Он не мог любить меня!

Я потратила добрую половину года, пытаясь убедить себя, что ему все равно. Проигрывая и перебирая каждый момент, который мы разделили, который я могла вспомнить. Мне просто не хотелось верить, что я могла быть такой доверчивой.

Закрываю глаза. Вспоминаю, как он прижимался ко мне, как его большие руки касались моей талии. Покалывание его щетины на коже моих бедер. Но... сколько девушек чувствовали с ним то же самое? Друзья. Я была не просто другом, но и не любовницей, а чем-то средним.

Прежде чем осознаю это, позволяю всем эмоциям, которые держала под замком, вырваться наружу. Сначала приходит боль, а затем гнев. Сожаление. Желание защитить себя. Но больше всего меня потрясает то, что я не могу его отпустить. Как бы я ни старалась, что бы себе ни говорила. Я могу найти столько доводов, сколько необходимо. Сотня девушек могла бы сказать мне, что он говорил им те же самые слова, и это не имело бы значения. Какая-то часть меня всегда будет верить, что даже если бы он сказал сотне девушек то же самое, он имел их в виду только со мной. Я никогда не забуду то блаженство, когда он был внутри меня, то притяжение, которое существовало между нами. Мое сердце покрыто шрамами от того, что я позволила себе принадлежать кому-то, кого даже не знала. Но в свою защиту скажу, что в те несколько недель я верила, что он — моя судьба.

Как может один человек быть настолько разрушительным, даже не пытаясь?

Звонит Facebook Messenger, на экране появилось фото Мэг с улыбкой королевы красоты. Проглатываю эмоции, сосредоточившись на пенистых гребнях волн, мчащихся к берегу и стараюсь, чтобы мой голос звучал бодро.

— Эй!

— Черт, ты уже видела, да?

— Мне и не нужно было этого делать. Я пошла в комнату отдыха, а там медсестры смотрят какое-то видео. Они все уставились на меня так, словно у меня было две головы.

— Черт. Итак... что ты думаешь?

— Вообще-то я его не смотрела, но одна из девушек сказала, что он ищет меня.

— Что-то вроде того. — В трубке воцаряется тишина. — Ты должна это посмотреть.

— Неа! Этот корабль давно уплыл. — Провожу пальцем ноги линию на песке.

— Знаешь, Ханна. Я не собираюсь лгать, даже я прослезилась, а ты знаешь, как я отношусь к этому ублюдку.

Я закатываю глаза.

— Я просто не понимаю, почему он делает это после всего этого времени. Зачем?

— Кто знает, он парень. У них отсутствует всякое чувство логики.

— Даже не знаю. — Наклонившись, пишу его имя на песке, прежде чем провести по нему рукой. Вытаскиваю из себя ненависть, которую научилась таить против него, потому что в жизни есть люди, которых нужно научиться ненавидеть просто потому, что это не так больно. — Это, наверное, какой-нибудь дурацкий пиар-ход.

— За твой счет? — Мэг фыркает. — Знаешь, не пойми меня неправильно, я думаю, что он мудак, но не до такой степени.

— Мы даже толком не знаем его.

— Это правда… — говорит она сквозь зевок.

— Ложись спать.

— Ты обещаешь, что будешь в порядке?

— Да. — Я киваю, хотя она не могла меня видеть.

— Я скучаю по тебе, Ханна-банана.

— Я тоже по тебе скучаю, — говорю я, улыбаясь.

Каким-то образом я добралась до дома, не посмотрев это видео.

Я лЛегла на кровать, не прочитав ни одной статьи, но заснуть не могу. Время идет. Час ночи. Два часа ночи.

Расхаживаю по комнате.

Открываю дверь на балкон и прислушиваюсь к шуму прибоя.

Смотрю на восход солнца над океаном, вспоминая, как Ной сказал мне, что у нас много возможностей увидеть восход. И в этот момент я понимаю, что, как бы далеко ни бежала, мне не уйти от восхода солнца. У меня всегда будет одна вещь, которая напомнит мне о том, что я чувствовала, когда верила, что Ной любит меня.

40 НОЙ

Люди на тротуаре останавливаются и фотографируют, когда я прохожу мимо. Я просто продолжаю идти с телефоном, прижатым к уху, пока бабушка ругает меня за видео, которое я выложил.

— Мальчик, ты совсем сошел с ума.

Я не могу удержаться от смеха, потому что она звучит слишком серьезно.

— Ба, со мной все в порядке, — пообещал я, пока открываются стеклянные двери с логотипом «Кэпстоун Рекордс».

— На ее месте я бы взбесилась. Просить всю интрасеть найти ее.

— Интернет, бабушка.

— Да без разницы, я была бы злее трехногой собаки в течку. — Улыбаясь, нажимаю кнопку лифта. — Никакой личной жизни. Благослови ее душу, если ты найдешь ее, скажи ей, что я велела дать тебе подзатыльник, слышишь?

— Я обязательно это сделаю, я ведь мазохист и все такое.

— Мне не нужно ничего знать об этих дьявольских делах.

Закатываю глаза.

— Послушай, мне нужно поговорить с Деброй о туре, но я позвоню тебе позже, хорошо?

— Хорошо. Но знаешь, ты должен был просто послать ей розы и шоколад. Это настоящая романтика. Охотишься за ней, как будто ты проклятая ищейка Эдгара Гувера.

— Хорошо, ба. Люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, хулиган.

Через два часа после того, как я выложил это видео, три человека, которые работали с Ханной, прислали мне сообщение. Не буду врать, я улыбнулся, когда узнал, что она в Австралии — так далеко от Рокфорда, как только возможно.

Двери лифта открываются, и я выхожу, направляясь по коридору к офису в конце. Стучу в дверь и заглядываю внутрь. Дебра сидит за массивным письменным столом красного дерева, прижав телефон к уху. Она поднимает на меня взгляд и машет, прежде чем пригладить рукой свой серый костюм.

— Все в порядке, Джордж. Все хорошо. Мы попросим отдел авторских прав проверить права и свяжемся с юристами. Перестань волноваться! — Дебра швыряет трубку на телефонную базу и вздыхает. — С каких пор мужчины стали такими дивами? Что ты хотел? — Она даже не смотрит на меня, хватает стопку бумаг и начинает их листать.

— Я... — Потираю рукой затылок. — Мне нужен небольшой перерыв.

Она смеется, продолжая листать бумаги.

— Очень смешно.

— Всего три выходных дня.

Дебра закрывает глаза с раздраженным стоном. Хлопает рукой по бумагам, прежде чем поднять взгляд на меня с одной из своих фирменных фальшивых улыбок.

— Ты сможешь взять три выходных дня, когда тур закончится, через... — переводит прищуренный взгляд в свой компьютер, — три месяца.

— Дебра, всего три дня.

— Ты серьезно? — Добрых две минуты она молча смотрит на меня, время от времени постукивая наманикюренными ногтями по столу. — Ты сошел с ума. — Вскидывает руки в воздух. — Это единственное, что приходит мне в голову.

— Я прошу всего три дня!

— В самом разгаре тура.

— Вообще-то, это больше похоже на окончание тура…

Ее ноздри раздуваются, как у быка, и все тело трясется.

— Ты не можешь просто... — она отчаянно машет руками, — улететь, когда захочешь.

Я со стоном опускаюсь в кресло.

— Это чрезвычайная ситуация.

Она выгибает бровь.

— Нет, это не так.

— Это срочно, черт возьми!

— Ной, все в свободном мире видели твое видео… — Она указывает на меня наманикюренным пальцем. — Отличный пиар-ход, кстати, продажи взлетели до небес, но это к делу не относится, у тебя запланированы шоу. Аншлаговые шоу. Ты не можешь уйти, чтобы найти ее. — Она хватает листок бумаги с края стола и что-то царапает на нем. — Она будет там же, где и сейчас, когда ты закончишь тур.

— Иисус. — Я вскакиваю со стула. — Я тебе не принадлежу.

— Нет, мне — нет. Но лейблу — да. Поздравляю со славой, сладкие щечки. — Она протягивает ему листок бумаги. — Вот, возьми это и просто расслабься на следующие три месяца.

Подхожу к столу, хватаю у нее листок бумаги и смотрю на маленький синий бланк рецепта.

— Что это за чертовщина?

— Ксанакс. Тебе не помешает.

— Ты даже не врач.

Она дергает плечом и ухмыляется.

— В том, что касается «Кэпстоун Рекордс».

Комкаю бумажку и бросаю ей.

— Мне не нужна эта хрень. — Затем выхожу из офиса, кипя от злости, и спускаюсь на лифте в вестибюль.

— Привет, Ной, — кричит какая-то девушка, когда я рванул к выходу.

Я хмыкаю и выскакиваю в двери, в сердитом оцепенении иду к парковке.

— Мне нужно всего три дня. Три дня. Один день, чтобы добраться туда. День, чтобы увидеть ее. И день, чтобы вернуть ее, — бормочу я себе под нос, прежде чем сесть в машину и уехать.

— Объявляется приоритетная посадка на рейс 248 авиакомпании «Дельта», в Перт, Австралия.

— Попробуй сказать мне, что у меня нет трех гребаных дней, — бормочу я, отталкиваясь от стены.

Опускаю бейсболку ниже, когда подхожу к стойке и протягиваю для сканирования билет на своем телефоне.

— Приятного полета, мистер... — следует пауза, в тот момент, когда фанатка пытается сохранить свой профессионализм. — Грейсон.

Когда я поднимаю взгляд и улыбаюсь, ее щеки краснеют.

— Спасибо, — говорю я, глядя на посадочный талон на своем телефоне.

Громкий гул генераторов в эти дни почти как звук дома.

Оказавшись в самолете, быстро нахожу свое место и убираю свою сумку, прежде чем упасть в удобное кресло первого класса. Вытаскиваю из кармана одно из ее писем и уставился на слова: «я любила тебя».

Женщина с выкрашенными в черный цвет волосами и в рубашке с леопардовым принтом ковыляет по проходу и плюхается в кресло рядом со мной. Я надежно прячу письма.

— Так ты сегодня мой приятель по полету, да? — говорит она с усмешкой.

— Похоже на то.

— Я впервые лечу в Австралию. Всегда мечтала туда поехать.

Отлично! Она — болтушка.

— Да, милое местечко.

— А, так ты там был? — Она быстро окидывает меня взглядом с ног до головы. — О, ты, должно быть, едешь домой.

Качаю головой.

— Нет, просто собираюсь навестить кое-кого.

— Ну ладно. — Она откидывается на спинку своего кресла, прежде чем открыть сумочку и вытащить пачку жвачки. — У тебя было такое выражение лица, будто ты собрался домой. Что-то в твоих глазах. — Берет жвачку и протягивает мне пластинку.

— Нет... спасибо.

Вздохнув, ставит сумочку на пол, когда мимо проходит стюардесса в сопровождении нескольких пассажиров.

— Знаешь, — говорит женщина. — Ты выглядишь ужасно знакомо.

— Да... я часто это слышу.

Она изучает мое лицо.

— Поразительно похож на кого-то.

Пожимаю плечами.

— Ну, не буду тебя слишком беспокоить. — Она наклоняется, вытаскивает из сумки журнал и открывает его. На задней обложке размещена реклама моего последнего альбома. Опускаюсь на сиденье и натягиваю кепку на глаза, ожидая, когда этот чертов самолет взлетит.

41 ХАННА

На следующее утро, проспав всего два часа, сижу на диване, прижимая к груди чашку кофе. Смотрю на свой телефон, когда уведомление за уведомлением выскакивает на экране блокировки. Мне хочется убить его за то, что он произнес мое имя в том видео.

Снимаю экран с блокировки. Я здесь одна. Сегодня у меня выходной, так что если видео вызовет у меня психическое расстройство, по крайней мере, я могу вернуться в постель. Очевидно, что оно никуда не денется в ближайшее время, так что могу просто убрать это с дороги.

Ищу его имя, перехожу по ссылке и ожидаю, пока загрузится видео. Маленький кружок, кажется, вращался вечно. Наконец, появилась кнопка воспроизведения, и, глубоко вздохнув, нажимаю ее.

Камера дрожит, и Ной стабилизирует ее.

— Черт, здесь ветрено, — говорит он. Ветер шелестит в динамиках, подхватывая его темные волосы. За его спиной можно разглядеть то, что выглядит как пустая арена. — Я хочу попросить вас об одолжении... — Его взгляд скользит вниз, и он усмехается. — Привет, Сара. Привет, Джен. Спасибо, Кэти. Ладно, вообще-то я отстой в этих прямых эфирах на Facebook, но… — Он выдыхает, прежде чем потереть губу. — Мне нужна помощь, чтобы найти девушку. Я познакомился с ней больше года назад, и она украла мое сердце, хотя я не думал, что у меня вообще есть сердце. — Ной смотрит прямо в камеру, и мое сердце запинается. У меня перехватывает горло. Я могу почувствовать его запах, вкус… память иногда превращается в маленького садистского демона. — Это та девушка, о которой я пишу все свои песни. Думаю… — Неловкий смешок срывается с его губ, и Ной потирает затылок. — Наверное, я думал... я надеялся, что она услышит их и поймет, как много она для меня значит. Хотя это не сработало. Она — единственная, кто когда-либо делал меня счастливым, и я просто, — пожав плечами, он качает головой, — позволил ей уйти. Или я ушел. Я не знаю. Все, что знаю, это то, что я отпустил ее, когда не должен был. Я все еще думаю о ней каждый день. Каждую ночь перед сном. — Я ставлю чашку на стол, сердце колотится о ребра. — Но не могу ее найти. Я вернулся домой в Рокфорд, а она уехала куда-то, чтобы работать разъездной медсестрой. — Мое зрение затуманилось от слез. Он не смотрит в камеру. — Итак, если кто-то из вас знает красивую девушку с темными волосами и карими глазами, которая выглядит так, как будто ее место в кантри-клипе, по имени Ханна Блейк, это моя девушка. Скажите ей, что мне нужно с ней поговорить. Скажите ей, что я должен был бороться за нее… — Он смотрит на экран на секунду, я думаю, читая комментарии, скорее всего, засоряющие его канал. — Да, каждую песню, Тэмми. Каждая песня была написана для нее. Если вы ее знаете, дайте мне знать.

Телефон трясётся, прежде чем видео замирает и переходит в другое рекомендованное видео с каким-то ребенком, танцующим в подгузнике. Я выдыхаю, не осознавая, что задерживала дыхание, затем бросаю телефон на диван и закрываю рот рукой. В каждой песне, которую он написал, чувствовалось, что это о нас. Когда вышел его альбом, это открыло новую рану, но я убедила себя, что эти песни были о каждой девушке, с которой он был. Убедила себя, что я просто еще одна девушка, затерявшаяся среди цифр. Мне пришлось, но теперь... Я сглатываю и судорожно вздыхаю, прежде чем снова беру телефон и в нерешительности смотрю на него. Я могла бы просто найти его номер и позвонить ему. Могла бы разблокировать его на Facebook и отправить ему сообщение.

Это не должно быть так сложно, но когда вхожу в приложение, чтобы разблокировать его, мой палец зависает над кнопкой. Ной не сделал мне ничего ужасного, и именно поэтому мне было так тяжело. Все воспоминания о нем были сладкими, прекрасными, и, возможно, именно поэтому они причиняли мне такую боль. Ной не причинил мне вреда, я причинила боль сама себе, потому что влюбилась в того, в кого не должна была влюбляться.

Я должна простить себя за это, прежде чем смогу двигаться дальше.

Большую часть дня провожу на пляже, наблюдая за волнами. Размышляя. Я оставалась там, пока оранжевое солнце не скрылось за горизонтом, а когда показались звезды, подняла голову и улыбнулась.

Их было так много. Так много сверкающих бриллиантов.

Наконец, поднимаюсь на ноги и отряхиваю песок с ног, прежде чем перейти улицу обратно в свою квартиру. Как только заворачиваю за угол лестничной площадки, замираю на месте. На коврике, прислонившись спиной к моей двери, сидит парень. Козырёк темно-синей бейсболки надвинут на его лицо, а его сильно татуированная рука лежит на колене. С того места, где я стою, отчетливо видно перо ворона, и мои ноги словно приклеились к месту. Мой пульс звенит в ушах, и нервный жар охватывает мое тело. Хочу что-то сказать, но не могу произнести ни слова, когда ключи с тихим звоном выпадают из моих дрожащих рук на бетон.

Он поднимает подбородок и смотрит на меня, прежде чем подняться на ноги.

— Привет, — шепчет Ной, робко сокращая расстояние между нами. Мой взгляд скользит от его лица вниз по его белой рубашке. Вместо изношенной, подержанной одежды, в которой я привыкла видеть его, его одежда опрятная и чистая. Дизайнерская. Жесткая щетина на его лице идеальной формы. Одно дело было видеть его фотографии, слышать его голос, но видеть его так близко после стольких месяцев, это грозит снова сломать меня.

Его остропряный аромат окружает меня, и мне хочется броситься к нему в объятия, но вместо этого сглатываю комок в горле.

— Привет.

— Боже, — выдыхает он, медленно поднимая руку к моему лицу и проводя мозолистыми пальцами по моей щеке. — Я думал о тебе каждый день. Я никогда не хотел причинить тебе боль, Ханна.

Теплые слезы наполняют мои глаза.

— Я знаю, — лгу я.

— Знаешь?

Не в силах больше выдерживать его взгляд, я опускаю глаза и пожимаю плечами.

Ной тяжело вздыхает.

— Неважно. Я не должен был просто так уходить. — Он скользит большим пальцем по моей губе. — Прости меня. — Ной приподнимает мой подбородок, и я встречаюсь взглядом с его умоляющими глазами. — Пожалуйста.

Закрываю глаза, зная, что слезы просочатся в любую минуту.

— Я простила тебя несколько месяцев назад.

Дело в том, что мне нужно было простить себя.

Ной наклоняется, прижимаясь губами к моим так благоговейно, как может только он. В этот момент мир рушится вокруг меня. На вкус он такой знакомый, такой правильный, и как бы сильно я ни хотела его — Боже, я безумно хочу его, — я знаю, что не смогу с этим справиться. Прижимаю ладони к его твердой груди, мое сердце умоляет меня не делать этого, когда все же я мягко отталкиваю его.

— Я не могу.

Ной хмурит брови, глядя на меня.

— Не делай этого. — Он опускает голову. — Не делай этого, черт возьми.

— Ной, мы уже другие люди. — Обхожу его, зная, что даже с самыми лучшими намерениями он в конечном итоге разобьет то немногое, что осталось от моего сердца. — Я здесь, а ты… там.

— Так возвращайся обратно, — говорит он, и медленная улыбка трогает его губы. — Я могу дать тебе все, что ты захочешь, я могу отвезти тебя в Париж, купить тебе дом в…

Это безумие.

— Ной, стой! — выдыхаю я. — Остановись.

— Ханна, я проделал весь этот путь ради тебя. — Он хмурится. — Я... я уехал в середине тура, чтобы приехать сюда и...

— Я не просила тебя об этом, — говорю я, качая головой.

Сожаление, которое росло в моей груди, превращается в тяжелое облако негодования. Неужели он думал, что может просто прилететь сюда и я упаду к его ногам? Конечно, он так думал.

— Ханна, ну же.

Я вздыхаю, прищурившись, смотрю на него.

— Почему именно сейчас? Почему не на прошлой неделе, не месяц назад?

Он стискивает зубы.

— Ты заблокировала меня. Избегала меня. И что мне оставалось делать? Я сделал то, что, как мне казалось, ты хотела, и оставил тебя в покое.

Опускаю подбородок на грудь. Так глупо, что мы позволили нашей собственной неуверенности разлучить нас. Но я знаю, как больно было потерять его, и он больше не тот плохой мальчик из другого конца города. Он знаменит. Если мы не смогли заставить наши отношения работать, когда жизнь была простой в Рокфорде, как же мы сможем заставить их работать сейчас? Только дурак может дважды подставить себя под такую душевную боль.

— Это не имеет значения. — Подбираю с земли ключ и вставляю его в замок.

— Черта с два! — Его голос эхом разносится по лестничной клетке. — Я люблю тебя! Я влюбился в тебя с первого поцелуя, так что говори, что хочешь, но не говори, что это не имеет значения!

У меня перехватывает дыхание, но все, что я могу сделать, это смотреть на золотой номер квартиры на моей двери. Здравый смысл подсказывает мне, что уступить ему было бы катастрофой, возможно, он был правильным человеком, но сейчас действительно неподходящее время. Но мое сердце… Боже, мое сердце бешено колотится в груди, умоляя меня не отпускать его.

— Я тоже любила тебя, — шепчу я, потянувшись к дверной ручке.

Я много раз представляла, как скажу Ною, что люблю его, задавалась вопросом, как это могло бы все изменить, и все же, это похоже на кинжал прямо в середине моей груди.

— Любила? — он смеется, но не высокомерным смехом, а уязвленным. — Хорошо, тогда почему ты переехала сюда?

Я застываю на пороге.

— Почему ты переехала сюда? — повторяет он, прежде чем подойти ко мне сзади. Его теплое дыхание овевает мою шею, и я закрываю глаза, вспоминая, как он чувствовался. Мурашки бегут по моим рукам. — Потому что это было так далеко, как только возможно? Ну, знаешь что? Это было мое место для побега. Это я хотел сбежать сюда, так почему же ты бежишь сюда, если убегаешь от меня?

Я стискиваю зубы. Как бы ни было больно то, что было между нами, все равно я могла найти мир только в этих моментах.

— Даже не знаю.

Ной тяжело вздыхает, а я стою, уставившись в землю. После нескольких секунд молчания он подходит ближе. Проведя рукой по лицу, достает из заднего кармана конверт и протягивает его мне.

— Вот.

Беру у него конверт, нахмурившись в замешательстве, когда мой взгляд падает на знакомый почерк.

— Где ты…

— Когда я вернулся домой после первой половины тура, меня ждал целый пакет. — Он пожимает плечами и отступает, прислонившись к стене и поставив ногу на кирпич.

Моя грудь сжимается.

— Что?

— Меня не было несколько недель. Месяцев, наверное… Я не знаю, — он вздыхает. — Послушай, я летел двадцать часов не для того, чтобы просто сказать «привет» и улететь, так что ты можешь взять столько времени, сколько тебе нужно. — Он отталкивается от стены. — Я пойду туда и буду ждать. — Он указывает через улицу на пляж. — Делай все, что тебе нужно, обдумай все, что тебе нужно, но я не уйду.

Покачав головой, он уходит по дорожке и пересекает двор.

Что же мне делать?

В жизни бывают моменты, которые кажутся настолько сюрреалистичными, настолько эмоциональными, что нет никакой логической реакции. Ваш разум и сердце воюют друг с другом, разрывая вас изнутри на куски. Как следует поступить? Это вроде бы правильно, но что, если это неправильно? Этот порочный круг волнения и сомнений, постоянно кружащихся со страхом. В моей груди сформировались неуверенность и опасение, и я не уверена, хочу ли кричать или плакать. За последний год я изобразила его парнем, в котором не была уверена. Заставила себя поверить, что он был лжецом. Убедила себя, что все, что он говорил, каждый момент, который мы разделяли, не был искренним. Я позволила ему быть мальчиком, которого все считали плохим, но до тех пор, пока он не ушел, я в это не верила. Я превратила его в злодея, чтобы смогла продолжать жить, чтобы убедить себя, что ничего не потеряла.

Но это не так. Я потеряла очень много.

Смотрю на конверт в моей руке, на знакомый почерк моей матери, прежде чем толкнуть дверь в мою квартиру.

Как оно у него оказалось?

Даже не закрыв дверь, просовываю палец под край клапана и открываю его, разворачиваю знакомую бумагу с розовыми и фиолетовыми розами сверху.

Мои руки дрожат, когда читаю первые несколько строк:

Моя дорогая, милая Ханна,

Возможно, я больше не смогу тебя обнять, но верю, что моя душа всегда будет следовать за тобой. Надеюсь, ты это чувствуешь. И надеюсь, что ты простишь меня за то, что я оставила тебя, я не хотела, но некоторые вещи находятся вне нашего контроля.

Смерть и любовь...

Ты превратилась в такую замечательную, сильную женщину. Я горжусь тобой. Всегда знай, что ты заставляла меня гордиться тобой, Ханна. Милая и заботливая, любящая. Ты была смыслом моей жизни, я знаю это больше, чем что-либо, и могу только надеяться, что жизнь, которую ты ведешь, когда я уйду, будет всем, что ты заслуживаешь.

У нас одна жизнь, моя дорогая. Одна. Какой бы короткой или длинной она ни была, это не наш выбор, но человек, с которым мы её проведем, это наш выбор. Вот почему я посылала Ною твои письма.

Надеюсь, ты сможешь простить меня, но ты думала, что он не боролся за тебя. Нельзя ожидать, что кто-то будет бороться за то, о чем даже не подозревал. Ты любишь его, это очевидно для меня, и он любит тебя — Ханна, просто послушай его песни. Бедный мальчик каждый раз поет эти песни о любви к тебе. Ты сказала мне, что писать эти письма слишком больно, представь, какую боль он испытывает, просто чтобы петь тебе эти песни. Я убеждена, что именно поэтому он поет их, надеясь, что ты услышишь их.

Любовь не всегда кажется логичной, она просто есть. И самые красивые цветы распускаются в самых неожиданных местах.

Я люблю тебя, моя дорогая, милая Ханна, и мне будет тебя не хватать. Пожалуйста, когда ты вспомнишь меня, улыбнись, у меня была чудесная жизнь, и, может быть, именно поэтому Бог забрал меня раньше, чем нам всем хотелось бы, он знал, что я была счастлива.

Ты навсегда останешься в моем сердце.

Я люблю тебя,

мама.

Если бы я закрыла глаза, то услышала бы ее голос. Слезы текут по моему лицу, дыхание перехватывает от тихих рыданий. Даже после того, как она ушла, она пытается заботиться обо мне. Как я могу расстраиваться из-за этого?

42 НОЙ

Я бывал в Мельбурне, Камбрии, Сиднее, но никогда в Перте. Стою на берегу океана, наблюдая, как волны под луной превращаются в гребни, а затем катятся к берегу, разбиваясь о мягкий песок. И звезды. Боже, какие звезды. За последний год у меня не было времени, чтобы просто посмотреть на них.

Телефон звонит в кармане в пятнадцатый раз с тех пор, как я вышел на пляж. Я знаю, что это Дебра угрожает мне. Первое сообщение, которое она прислала, было наполнено ругательствами. Я ответил, что намерен вернуть деньги за проданные билеты со своего собственного счета. Все это взбесило ее еще больше. Теперь она звонит.

Черт, она не сдастся!

Выуживаю телефон из кармана и подношу его к уху.

— Что? — рявкаю я.

— Ты отменил три концерта!

— Мы уже это проходили в смс. Да.

— Я не могу… Я даже не могу…

— Слушай, тебе еще что-нибудь нужно, я тут немного занят и должен улететь примерно через двенадцать часов, так что...

— Клянусь богом, Ной, если бы ты не заработал тех денег, которые заработал… — Она позволяет пустой угрозе повиснуть в воздухе, думаю, для драматического эффекта.

— Ага, понятно. Хорошо. В воскресенье я буду в Чикаго.

— Тебе, черт возьми, лучше там быть!

Звонок обрывается. Ей всегда нужно было оставить за собой последнее слово.…

На песок рядом со мной падает тень, и я оборачиваюсь.

— Значит, ты читал письма, — тихо говорит Ханна, глядя на океан.

— Да, — я вздыхаю. — Жаль, что ты мне не сказала.

— Я не хотела, чтобы ты думал, что я какая-то нуждающаяся маленькая…

— Нет, Ханна, то, что ты чувствовала. Жаль, что ты не сказала мне о своих чувствах, потому что если бы я знал... — Качаю головой, думая о последних полутора годах, которые мог бы провести с ней. Думая о моментах, которые мы потеряли из-за глупости, потому что боялись быть отвергнутыми. Черт, я столько раз рисковал в жизни, что должен был рискнуть, что она разобьет мне сердце.

Вздохнув, нежно глажу её щеку.

— Я всегда любил только тебя. Это всегда была ты.

Ханна опускает взгляд и прикусывает губу. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Сначала мягко, потом жадно. Скольжу языком между губ и сжимаю ее волосы в кулак, потянув за них, углубляю поцелуй. Целовать ее все равно, что вдыхать восход солнца, обещание нового начала, и я впитываю это. Эта девушка была моей музой; первое, о чем я думал, когда просыпался, и последнее, что видел в своей голове перед тем, как заснуть. Ханна Блейк стала моим определением всего.

Прижимаюсь лбом к ее лбу, поглаживая большими пальцами ее подбородок.

— Я слишком люблю тебя, чтобы потерять дважды, — шепчет она.

— Ты никогда не теряла меня.

ЭПИЛОГ

НОЙ ЛЕТО 2017

Любовь дается нелегко.

Как бы мне ни хотелось похвастаться и сказать, что после того, как я полетел за Ханной в Австралию, все было похоже на южную версию «Золушки», это было не так. Но если убрать мышей, карету из тыквы и фею-крестную, было довольно близко.

— Мальчик, — бабушка стряхивает что-то с моего плеча, — ты хорошо выглядишь.

— Спасибо, Ба.

Улыбнувшись, она гладит меня по щеке.

— Наверное, все-таки я хорошо тебя воспитала.

— Я в этом уверен. Я не мог бы и мечтать о чем-то лучшем.

— О, я не так уж уверена в этом, но приму это.

Она целует меня в щеку, затем, шаркая, идет по проходу, чтобы занять место в первом ряду.

Дебра стоит у мастерской Джона, прижав телефон к уху, и кричит о телевизионщиках, выстроившихся вдоль дороги.

— Клянусь богом, Мерфи, тебе лучше убрать их отсюда, пока я... — Её глаза расширились, а челюсти сжались. — Меня не волнует, что это не считается частью собственности, я хочу, чтобы они убрались отсюда! — Она мчится прочь, продолжая разглагольствовать.

Поднялся ветер, сдувая листья с дуба, под которым я стою. В конце концов, церемония должна была состояться именно здесь, ведь именно здесь я впервые поцеловал ее. А что может быть лучше, чем свадьба под дубом во дворе проповедника в Алабаме?

Люди входят, заполняя стулья, повязанные пурпурными лентами с белыми цветами.

Тревор и Бенджи пересекают двор. Тревор выглядит вполне прилично в смокинге, но Бенджи словно лопнувшая пачка печенья.

— Что это на тебе? — смеюсь я. — Ты что взял детский смокинг?

— Ну, — Бенджи одергивает свои брюки, прежде чем отхаркаться и сплюнуть на траву, — я сказал им дать мне размер поменьше, знаешь, как мотивацию, чтобы похудеть. Но... — Он пожимает плечами. — Совсем об этом забыл. Кроме того, я хотел сделать это. — Бенджи раскидывает руки и качается из стороны в сторону. — Толстяк в маленьком пальто, — поет он и кружится. — Толстяк в маленьком пальто (прим. Классическая сцена Криса Фарли из «Увалень Томми», в которой он надевает маленькое пальто, кружится и поет «толстый парень в маленьком пальто»).

Тревор толкает его, и Бенджи валится прямо на один из немногих пустых стульев, сорвав пурпурную ленту со спинки стула. Я не смогу удержаться от смеха.

— Я ударю тебя, когда все закончится, — говорит Бенджи, пробираясь вперед, становясь рядом со мной.

Тревор ухмыляется, как говнюк, которым он и был, останавливается рядом со мной и кладет руку мне на плечо.

— Я рад за тебя, парень. Серьезно. Ты стал знаменитым, заполучил дочь проповедника... — Он шевелит бровями. — Все знают, что они те ещё оторвы.

— Чувак… — Я качаю головой. — Не заставляй меня бить тебя в день моей свадьбы.

— Что? Я имею в виду, черт возьми, мы все знаем, что она уже не девственница, так что…

— Тревор…

Он поднимает руки, сдаваясь, и делает шаг назад.

— Хорошо-хорошо. Тем не менее, все складывается довольно хорошо.

— Так и есть.

Джон выходит из парадной двери в костюме, сжимая в руке Библию Клэр. Впервые вижу этого человека в чем-то, кроме джинсов «Рэнглер» и клетчатой рубашки на пуговицах.

Улыбаясь, он направляется по проходу ко мне.

— Ной. — Джон обнимает меня, затем, сделав шаг назад, берет мои руки в свои. — Я не могу быть более горд, чем сейчас. Никто никогда не сможет любить эту девушку так, как ты, сынок.

Я борюсь со стеснением в груди. Трудно осознать это, когда ты столько лет говоришь себе, что недостаточно хорош.

— Я знаю, что ее мама согласилась бы, если бы была здесь, — говорит он со слезами на глазах, занимая свое место впереди.

По проходу проходят подружки невесты, а затем скрипач играет начальные аккорды песни «Как прекрасен мир» — это желание Ханны, чтобы почтить память Клэр, и все встают со своих мест, чтобы повернуться лицом к дому.

Мое сердце бешено колотится, когда Бо ведет Ханну из-за угла дома. Золотистый цвет заходящего солнца отражается на ее белом платье. Боже, если бы красота когда-нибудь заставила меня перестать дышать, это был бы именно этот момент. Слегка опустив подбородок в улыбке, она держит Бо под руку. Ее взгляд встречается с моим, когда она огибает ряд стульев и останавливается в конце гравийной дорожки. Скрипки и приглушенный шепот гостей стихают. Кажется, что здесь только мы вдвоем.

Ее взгляд остается на мне, пока она идет по проходу, каждый шаг полон грации. Если бы кто-то сказал мне, что эта девушка будет моей, когда я впервые увидел ее такую грустную в той церкви, я бы им не поверил. Есть несколько моментов, которые остаются с вами на протяжении всей жизни, и думаю, что они должны рассказать вам о том, что значимо для вас.

Потому что никогда не забуду, как впервые увидел ее. Никогда не забуду тот момент, когда она вошла в «Типси» и посмотрела на сцену.

Некоторые люди предназначены для того, чтобы пройти через вашу жизнь, в то время как другие предназначены для того, чтобы быть вашей жизнью.

Эта девушка — моя жизнь.

Я был на сцене перед тысячами людей и ни капли не переживал об этом, но когда Ханна отпускает руку Бо, и я беру ее за руку, то не могу успокоить свои нервы.

— Эй, — шепчу я, и она усмехается.

— Прошу всех занять свои места и спасибо за то, что пришли, — говорит Джон. — Обычно отец ведет невесту к алтарю, но... — Он подходит к Ханне и берет ее за руку. — Сколько бы тебе ни было лет, ты всегда будешь моей малышкой. — Джон целует ее в щеку, возвращается на свое место в начале прохода, борясь со слезами, и откашливается. — В этот момент я с гордостью передаю заботу о моей маленькой девочке в руки Ноя Грейсона.

Ханна прикусывает губу, ее глаза наполняются слезами.

— Я люблю тебя, — шепчет она.

— Я тоже тебя люблю.

— А теперь вы должны обменяться клятвами…

Я не помню точно, какими словами мы обменялись, и, возможно, не помню каждую шею, которую я обнимал в ту ночь, но единственное, что я никогда не забуду до конца своей жизни — это то, что я наконец-то почувствовал себя дома.

Конец