Джиана Дарлинг Когда Герои Падают Серия: Влюблённые Анти-герои - 1

Перевод группы: https://vk.com/neviofal

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Сильным женщинам, которые приобрели свои доспехи, всю свою жизнь сражаясь за уважение, восхищение и любовь, достойные своего величия.

***

И Аннет, которая заставляет меня чувствовать себя любимым и поддерживаемым каждый божий день. Спасибо, что принесла столько света в мою жизнь. Я никогда не смогу описать, как сильно я тебя люблю.

***

Ничто нельзя любить или ненавидеть, если это сначала не понять.

— Леонардо да Винчи

ПРЕДИСЛОВИЕ

Консультируясь с экспертом по правовым вопросам для этой книги, я взяла на себя определенную творческую вольность в отношении истории, чтобы она развивалась так, как я бы хотела. Все неточности — мои собственные, и надеюсь, что вам понравится эта история такой, какая она есть

Сегодня мафия — это вполне реальная сущность. Хотя их плодовитое присутствие уменьшилось в 21 веке, то есть только потому, что они научились на своих ошибках в 80-х и стали умнее. Теперь они не провоцируют публично, и большинство их схем перешло в цифровую форму. Это правда, что некоторые из ведущих преступных кланов мафии действуют во многом как компании из списка Fortune 500, и за одну операцию они получают многомиллионные доходы. Хотя мафия остается популярным образцом в СМИ, на удивление мало известно о ее современных действиях, и существует много неправды, увековеченной самими организациями, чтобы создать своего рода культ личности вокруг них. Я провела серьезное исследование этой истории в надежде сделать ее настолько достоверной, насколько это возможно, но следует отметить, что это законченное художественное произведение.

ПЛЕЙЛИСТ

Glory — Dermott Kennedy

To Build A Home — The Cinematic Orchestra, Patrick Watson

the broken hearts club — gnash

You Should Know Where I’m Coming From — BANKS

Who Are You — SVRCINA

Power — Ruben

One Time — Marian Hill

Doll Parts — Hole

Who Are You, Really? — Mikkey Ekko»

On An Evening In Roma — Dean Martin

Buona Sera — Louis Prima

Rolling In The Deep — Adele

Riva — Ruelle

Neurosis — Oliver Riot

Play With Fire — Sam Tinnesz feat. Yacht Money

A Little Wicked — Valerie Broussard

Accetto Miracoli — Tiziano Ferro

Phobia Orgasma — Oliver Riot

Love Is A Bitch — Two Feet

Dollhouse — Melanie Martinez

The Other Side — Ruelle

Lies In The Dark — Tove Lo

Hollow — Belle Mt.

Call Out My Name — The Weeknd

Ivory Black — Oliver Riot

Woozy — Glass Animals, Jean Deaux

What Other People Say — Sam Fischer, Demi Lavato

Love And War — Fleurie

Can’t Help Falling In Love — Tommee Profitt, Broke

Not Afraid Anymore — Halsey

Feeling Good — Michael Buble

Rescue My Heart — Liz Longley

Deep End — Fouchee

We Must Be Killers — Mikky Ekko

Never Be Like You — Flume, Kai

Down — Marian Hill

Глава 1 Елена

Все началось с телефонного звонка.

— Елена, — вздохнула в трубку моя сестра и лучшая подруга Козима, ее голос заикался, как неработающий двигатель. — Ты мне нужна.

Я до сих пор могу вспомнить ощущение в груди, когда я услышала эти слова. Сердце сжалось, как зарождающийся бутон, и расцвело, когда я наслаждалась возможностью наконец-то отплатить сестре за ее годы самопожертвования и поддержки нашей семьи, за меня.

— Всё, что угодно, — немедленно пообещала я, клятвенно поклявшись ей кровью.

Это было до того, как я поняла, зачем я ей понадобилась.

Или точнее, для кого я понадобилась.

Если бы я знала об этом тогда, то подумала бы, могла ли искренняя тревога в голосе моей любимой сестры склонить меня к тому, чтобы я взялась за это дело.

Я была адвокатом по уголовным делам, но я взяла за правило не представлять интересы тех, кто связан с организованной преступности несмотря на то, что «Филдс, Хардинг и Гриффит», одна из ведущих фирм в городе, была относительно печально известна своим списком довольно сомнительных клиентов.

Включая Каморру Нью-Йорка.

И капо, Данте Сальваторе.

Который только что попал на первую полосу «Нью-Йорк Таймс» из-за того, что был арестован по подозрению по трём статьям закона РИКО[1], включая, но не ограничиваясь, убийстве.

Металлический гул открывающихся механизмов отвлек меня от опасений, и охранник указал мне следовать за ним в маленькую камеру, где я собиралась встретиться со своим будущим клиентом.

Только я уже встречала его раньше.

Однажды.

До сих пор помню его огромное мускулистое тело, склонившееся над больничной койкой Козимы, смуглое лицо и оливково-черные глаза, предупредившие меня о присутствии мужчины с юга Италии. Выражение этого лица, рельеф костей на его упрямом квадратном подбородке с ямочками и грубо очерченные скулы, натянутые от напряжения, говорили о чем-то более страшном.

Мафиози.

Я понятия не имела, почему такой мужчина оказался у постели моей сестры, его лицо было скорчено от острого страдания, но мне это не понравилось, и я не поверила ему.

Мы уехали из Неаполя, чтобы находиться подальше от таких мужчин.

Несмотря на то, что Козима очнулась от комы и поклялась, что Данте ее друг, я все равно загнала здоровяка в дорогом костюме в углу коридора, моя рука крепко сжимала его помятую рубашку.

— Если я узнаю, что ты имеешь какое-то отношение к тому, что ее подстрелили, — шептала я и шипела на человека, который мог легко раздавить меня голыми руками. — Я застрелю тебя.

А Данте?

Человек, известный в криминальных кругах как дьявол Нью-Йорка?

У него хватило наглости запрокинуть голову назад и разразиться совершенно неуместным смехом в коридоре реанимационного отделения больницы.

И вот я снова собиралась встретиться с ним лицом к лицу.

Не как его заклятый враг, хотя я все еще хотела свалить его на угли за то, что он вовлек Козиму в какие-либо незаконные и опасные дела.

А как его адвокат.

Я глубоко вздохнула и, расправив плечи, последовала за охранником в холодную, плохо освещенную камеру столичного исправительного учреждения.

Данте Сальваторе сидел за металлическим столом, его мощные ноги были прикованы к полу, а руки связаны и упирались в стальную поверхность.Он казался необычно непринужденным в неподходящем по размеру зеленом комбинезоне охотника в камере, которая казалась почти уморительно маленькой по сравнению с его значительной массой. Как будто неудобный металлический стул был его троном, а эта сырая камера приемным залом.

— Ах, — сказал он низким смешанным акцентом, в котором одновременно слышались британский, американский и итальянский языки.— Елена Ломбарди. Я должен был догадаться, что она пришлет тебя.

— Действительно? — я холодно приподняла бровь, скользя в комнату, и стук моих Лабутенов эхом разнесся по стенам. — Тогда, полагаю, я больше удивлена, увидев себя здесь, чем вас.

Я старалась не смотреть ему в лицо, когда он одарил меня обольстительной улыбкой, боясь, что увижу пятна, словно я смотрю на солнце. Неудивительно, что раньше человеку с таким красивым лицом и телом, как у него сходило с рук убийство. Я была уверена, что он способен выпутаться из любых ситуаций.

Что ж, он обнаружит, что я невосприимчива к его обаянию.

На самом деле, после последнего года жизни с разбитым сердцем у меня вообще не осталось иммунитета к мужчинам.

Я вытащила планшет из сумочки Прада, затем скрестила ноги под столом, готовая делать записи.

— Вы знаете, почему вы здесь? — начала я самым крутым и профессиональным голосом, на который только была способна.

В моем тоне не осталось и следа моей родины. Я вырезала, вымыла и отбелила чужеродность в голосе, чтобы любой, кто впервые встретил меня, никогда не догадался, что я не американка по происхождению. Так мне нравилось больше. И с моими необычными темно-рыжими волосами я тоже не выглядела типичной итальянкой.

Данте откинулся на спинку стула и дважды стукнул костяшками пальцев по столу, со скучающим видом изучая наручники.

— Кажется, было какое-то упоминание об убийстве.

Я боролась с желанием фыркнуть от его дерзости.

— Да, мистер Сальваторе. Насколько я понимаю, они арестовали вас по подозрению в убийстве, рэкете и мошенничестве в соответствии с федеральным законом РИКО. — затем, как если бы разговаривала с идиотом, потому что я не была уверена, что он понимает всю серьезность своего положения: — Это очень серьезные обвинения, которые могут грозить вам от двадцати пяти лет до пожизненного заключения за решеткой.

Данте моргнул, глядя на меня своими блестящими черными глазами с длинными ресницами, слегка постукивая толстыми пальцами по столу. На одном пальце у него было кольцо — толстая серебряная полоса с украшенным гербом посередине. Оно не должно было быть привлекательным, каким бы безвкусным оно ни было, но оно только и привлекало внимание к этим мощным рукам, мускулам на его ладонях, венам, проходящим по верхушкам предплечий, выглядывающих из-под комбинезона.

Во рту пересохло, вспыхнуло раздражение. Я не из тех женщин, которые находят что-то настолько неотесанное привлекательным.

Руки, убивающие людей, коротко напомнила я себе, а затем пристально посмотрела через его правое плечо, чтобы мои необузданные мысли не вырвались наружу.

— Если меня признают виновным, — мягко согласился он, хотя его напряженный взгляд скрывал напускное уныние. — Но Козима уже говорила мне, что вы очень хорошо делаете свою работу. Хотите сказать, что не сможете оправдать меня?

Я взглянула на него, изогнутая бровь, слишком красные губы — насмешка полумесяца.

— Как вы знаете, я не буду вести ваше дело. Мне двадцать семь лет, и я работаю ассистентом четвертый год.

— Солдатом, — пробормотал он. — Не капо.

— Пожалуйста, не связывайте меня даже образно с мафией, — холодно заявила я. — Я юрист, стоящий на правой стороне закона.

Его губы дернулись, его наглость действовала мне на нервы.

— И все же у вас нет сомнений в том, что вы представляете человека не на той стороне?

— Обычно нет. Хотя обычно я стараюсь держаться подальше от организованной преступности. Но когда моя сестра просит меня сделать что-то для нее, я передвину небо и землю, чтобы сделать это. Даже если это идет вразрез с моими собственными моральными принципами.

Я смотрела, как пляшут его глаза, и удивлялась его способности находить удовольствие в подразнивании меня, когда он находился в таком месте и в таком положении. Мне захотелось его встряхнуть. Неужели он не понимал, что за его действия были последствия?

Вопреки распространенному мнению, быть красивым и богатым это не повод для освобождения из тюрьмы.

— А вы думаете, что закон и мораль одно и то же, Елена?

То, как он произнес мое имя, было неприличным: долгое, медленное размытие гласных и щелканье его языка на согласной.

Закон — это разум, свободный от страсти, цитировала я. Слова Аристотеля всегда находили у меня отклик. Не только в юридической профессии, но и на протяжении всей жизни. Если я могла понять причину чего-то, я уменьшала его власть над моими эмоциями, освобождаясь от этого.

Если у меня была философия, так это она.

— Неужели так коротко и сухо? — Данте спорил, как если бы мы подшучивали над эспрессо на какой-то площади, наслаждаясь двухчасовым обедом в нашей родной стране.

Я заколебалась, чувствуя ловушку, но меня отвлекло жужжащее раздражение, которое я ощущала под кожей.

— Обычно.

— Суд над мальчиками из Скоттсборо? — тут же возразил он, медленно отодвигаясь назад, прежде чем перегнуться через стол. Он находился достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его аромат, что-то острое и терпкое, как нагретые на солнце цитрусы. — Те мальчики, которые годами сидели в тюрьме за то, что были черными? Аманда Нокс? Газета Лос-Анджелес Таймс утверждает, что процент несправедливых обвинительных приговоров составляет от двух до десяти процентов. Но вы абсолютно верите в закон?

Я заговорила, скривив губы.

— Не будьте смешным. Закон практикуется людьми, которые никогда не бывают непогрешимыми. Надеяться на то, что ошибок будет ноль, глупо. Вы не кажетесь мне глупцом.

Данте лишь изогнул густую правую бровь.

— Вы видите вещи в черно-белом цвете, — предположил он, разочарование слышалось в его тоне.

Он откинулся на стул, как сдутый воздушный шар, и, как ни странно, я почувствовала, что провалила какой-то тест.

Он неправ, но что-то в его поведении заставило меня подтвердить его худшие убеждения обо мне. У меня имелась дурная привычка оправдывать худшие предположения людей и рубить с плеча только потому, что мои чувства были задеты тем, что они так мало обо мне думали.

Мой терапевт назвал это «самосбывающимся пророчеством».

Я называла это инстинктом выживания.

Поэтому я лишь надменно вздернула подбородок и посмотрела вниз.

— Я полагаю, что нет.

— Черно-белое и красное, — сказал он, подмигнув.

— Мистер Сальваторе, — фыркнула я. — Вы не можете быть таким равнодушным, каким кажетесь. Это конфиденциальная встреча, поэтому не нужно изображать передо мной невинность, и, честно говоря, я предпочла бы прямоту. Если вы сможете справиться с этим.

— Ох, мисс Ломбарди, — протянул он, высмеивая мои формальности, хотя мы были практически незнакомцами, а он был моим клиентом. — Я самый честный человек, которого вы когда-либо встречали.

— Почему мне так тяжело в это поверить?

Медленно моргнув, он провел рукой по своей щетинистой челюсти.

— Потому что вы не видите меня в цвете. Вы видите то, что хотите видеть.

— Вы говорите мне, что невиновны по этим обвинениям? — надавила я.

Он склонил подбородок.

— Я не убивал Джузеппе ди Карло.

— О, и я полагаю, вы не знаете, чьих рук это дело? — спросила я слащавым голосом.

Внезапно он показался мне усталым, его крупные кости напряглись, когда он слегка наклонился и вздохнул.

— Это был долгий день, мисс Ломбарди. Мисс Горбани уже сообщила мне, что завтра мне предъявят обвинения. Почему бы нам не перейти к тому, зачем вы проделали весь этот путь сюда, чтобы посмотреть на меня, как на животное в зоопарке.

Я вздрогнула.

— Прошу прощения?

— Вы приехали посмотреть, какого монстра ваша сестра взяла себе в качестве питомца. Что ж, вот и я. Надеюсь, я оправдал весь этот кошмарный ажиотаж.

Я смотрела на него сузившимися глазами, изучая широкий лоб, покрытый морщинами, и упрямое, почти изможденное выражение его румяных губ. Было легко попасть в расставленную ловушку, купиться на так искусно созданный им мираж, говоривший, что он плохой человек со злыми намерениями и не более того.

Но я знала о Данте Сальваторе больше, чем кто-либо другой.

Я знала, что этот мафиози имел честь родиться вторым сыном герцога Грейторна, и поэтому он получил образование в лучших школах Англии и в детстве общался с более изощренными преступниками, чем сейчас в Каморре. Я знала, что его отец убил его мать, и задавалась вопросом, может ли такая преступность передаваться по наследству, и в то же время, мое сердце болело за молодого человека, которым он был, когда потерял обоих своих родителей по-разному в результате одного и того же преступления.

Я знала, что моя сестра называла его братом своего сердца. Она клялась всем и вся, что он был одним из самых верных и любящих мужчин, которых она когда-либо знала. Что он умрет за нее.

Такая яростная преданность находила во мне отклик.

Большинство девушек могли мечтать о белых свадьбах и очаровательных принцах, но с годами я осознала всю тщетность этих сахарных мечтаний.

Все, что я ценила сейчас, чего желала сейчас, это непоколебимая преданность.

И я должна была отдать должное этому человеку, даже если хотела ненавидеть его за то, что он олицетворял всех злодеев, с которыми я сталкивалась в детстве.

— Все монстры когда-то были людьми, — наконец признала я, тяжело сглатывая, потому что, возможно, то же самое можно было сказать обо мне. — Это ваш выбор, мистер Сальваторе, кем вы хотите быть после того, как я помогу вам выбраться из этого затруднительного положения.

Он удобно устроился на стуле и широко раскинул руки, звякнув наручниками.

— Быть может, после всего этого вы поймете, что вам не нужно выбирать между одним или другим. Подобно доктору Джекилу и мистеру Хайду, мы можем претендовать на обе стороны.

(примечание: Доктор Генри Джекил и его альтернативная личность, мистер Эдвард Хайд являются центральными персонажами Роберта Льюиса Стивенсона «Странное дело доктора Джекила и мистера Хайда»).

— И посмотрите, как это обернулось для него, — парировала я.

Улыбка Данте была ленивой и злобной, он поглаживал концом одного пальца свою нижнюю губу взад и вперед, как гипнотический маятник.

— Вот это будет игра.

— Игра?

— Обычно людей так легко развратить. Думаю, вы можете оказаться проблемой.

Меня охватили гнев и легкая тошнота. Я не была продажной. Я могла признать, что во мне много плохого. Когда меня обижали, у меня становился злобный характер, и я держала обиду до скончания веков, у меня не было таланта заводить друзей, и я не умела принимать критику или поддразнивания.

Но я знала, что хорошо, а что нет.

— Я не играю, мистер Сальваторе, — сообщила я ему, мои слова звякнули о металлический стол, как кубики льда, когда я встала и собрала свои вещи. — Это дело не против вас. Я знаю, что вы провели большую часть своей жизни на вершине пищевой цепочки, но нет более крупного хищника, чем правительство Соединенных Штатов. Они и раньше тратили миллионы на расследование и судебное преследование по делам мафии, и не сомневаюсь, что они сделают это снова. Так почему бы вам не перестать сосредотачиваться на мне и не начать думать о том, как вы собираешься обмануть судью и присяжных, заставив их поверить, что вы меньше, чем злодей.

Он хранил молчание, его чернильные глаза были внимательными и бездонными, пока они следили, как я продвигаюсь к дверям, где я вызвала охрану, чтобы меня выпустили. И только когда вихрь металлических засовов закрутился, двери с содроганием распахнулись, его слова понеслись за мной, как засушливый дым.

— Вы смотрите слишком много фильмов, Елена. В реальной жизни злодей всегда побеждает, потому что мы готовы на всё ради успеха. — он остановился, как и я в дверном проеме. — Думаю, вы кое-что об этом знаете.

Дрожь пробежала по моему позвоночнику, как пальцы по клавишам пианино, исполняя диссонирующую мелодию, очень похожую на зловещую музыку к одному из тех фильмов, о которых он говорил.

Глава 2 Елена

Он не должен был так выделяться в темноте, но опять же, именно там процветают такие монстры, как он, так что, возможно, в этом имеется смысл.

Рассвет только заигрывал с чернильной ночью, тусклый свет, наполовину скрытый плотным скоплением зданий, загораживающих горизонт, и искусственным освещением, вырезающим фигуры в салоне лимузина, когда мы проезжали по почти пустым улицам Мидтауна.

Блоки цветного света кружились над лицом Данте Сальваторе, как в детском калейдоскопе, освещая его смелые черты по несколько секунд за раз, превращая его прекрасный облик в нечто похожее на головоломку для моего слишком аналитического мозга, чтобы исследовать и удивляться.

По правде говоря, он действительно был слишком красив, чтобы быть мафиози.

Я знала мафиози. Я выросла среди них, когда они кружились вокруг моей семьи, как падаль, на месте ужасной бойни. Мой отец заключил с ними контракт на столько лет, сколько я себя помнила. Мое детство определялось присутствием итальянской Каморры в нашей жизни.

Я знала, что это невысокие мужчины с наполеоновскими комплексами, маленькими глазами, похожими на блестящие черные бусинки, на вялых, дряблых лицах, опухших от чрезмерного увлечения всякого рода излишествами.

Это были уродливые люди в уродливых упаковках, которых легко было идентифицировать и пометить как мусор, которым они и были.

Но этот человек?

Самый печально известный мафиози 21-ого века в то время, когда большинство американцев считали мафию мертвым и вымершим существом, ну, он был совершенно другим зверем.

Он был слишком высок, обтянут мускулами, которые должны были сделать его медлительным и жестким, но вместо этого придавали грацию и постоянную угрозу дикой кошки. Он был так же несочетаем, как человек, идущий по бетонным джунглям Нью-Йорка, больше и опаснее остальных, хотя на нем были самые изысканные костюмы и самые дорогие дизайнерские бренды.

Кого он думал одурачить таким овечьим обличьем, я понятия не имела.

Всем должно было быть очевидно, что Данте волк.

— Ты ничего не говоришь для женщины с красноречивыми глазами, — сказал он, отвлекая меня от размышлений.

На мгновение мне стало стыдно, что он заметил, что я смотрю, но затем я вспомнила, что часть моей работы заключалась в его изучении, поэтому я удобно устроилась за своей профессиональной маской.

Моя улыбка была натянутой.

— Знать мои мысли — это привилегия, которой я не делюсь с незнакомцами.

— Мисс Ломбарди, — вскоре отчитала меня мой босс, один из партнеров моей юридической фирмы и соруководитель по делу, Яра Горбани, но Данте только рассмеялся.

Звук пронесся по автомобилю, как крещендо (примечание: крещендо — музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука) в начале джазовой песни, каждая нота являлась построенным блоком, ведущим к чему-то более богатому и яркому.

Это был тревожно приятный звук, издаваемый убийцей.

— Прошу извинить мисс Ломбарди, мистер Сальваторе. Она всего лишь ассистирует четвертый год, и мы считаем, что она готова к той ответственности, которую возложит на нее это дело, — сказала Яра, с присущей ей манерой мягко произносить язвительные оскорбления. — Полагаю, мы обе будем разочарованы, если это окажется неправдой.

Я не позволила ни единому движению выдать, насколько сильно эти слова сковали мне горло. За эти годы я на собственном горьком опыте убедилась, что люди без колебаний безжалостно нападают на любую кажущуюся слабость.

И я не сомневалась, что капо мафиозной семьи Сальваторе в Нью-Йорке будет использовать все, что сможет найти, даже в своей собственной команде юристов.

Он наблюдал за мной из своего небольшого кресла, откинувшись на спинку черного кожаного сиденья, его сильные бедра неловко расставлены, одна рука потирает густую щетину на подбородке.

Мы посоветовали ему быть чисто выбритым.

Мы также послали к нему курьера с одеждой, которую он мог надеть на предъявление обвинения, потому что восприятие в таких случаях было всем.

Конечно, на нем ее не было.

Вместо этого его крупная фигура была полностью одета в черное, от кончиков его мокасин Берлути до идеально скроенного блейзера, облегавшего его широкие плечи. На его шее поблескивала серебряная цепь, на которой, я думала, мог быть крест или кулон святого, но этого было недостаточно, чтобы спасти его общий вид.

Он выглядел преступником, исполненным злых намерений и достаточно красивым, чтобы соблазнить папу Римского на грех.

Не тот вид, который мы хотели видеть у мужчины, обвиняемого по трем пунктам Закона РИКО.

Рэкет.

Незаконные азартные игры.

И убийство.

Сидя во всем черном, окутанный тенями, он выглядел как криминальный авторитет, в чем его обвиняли.

— Тогда пенни за твои мысли, — предложил он.

Его голос был странным, итальянские, британские и американские акценты смешивались в тоне, создавая нечто совершенно уникальное и до странности привлекательное. Я сказала себе, что именно эта странная смесь личностей — итальянский гедонист, британская сдержанная загадочность и дерзкое американское высокомерие — в одном мужчине заинтриговали меня, а не почти ошеломляющий вид такого прекрасного тела, презрительно растянувшегося на коже.

Я прищурилась, глядя на него, и поправила портфель на коленях, чувствуя, как вспотели ладони от жесткой бумаги.

— Может, вы не готовы их услышать, — холодно возразила я, приподняв бровь. — Некоторые люди лучше воспринимают критику, когда она исходит не от незнакомца.

На этот раз Яра не отчитала меня, вероятно, потому что дымный смешок Данте вновь заполнил салон и лишил ее возможности сделать это.

Но также, может быть, потому что Данте до сих пор был непростым клиентом.

Он отвергал наши предложения, игнорировал разумные идеи и казался почти по-детски легко отвлекался от серьезности своего затруднительного положения.

Словно обвинение в убийстве было достаточно забавным всякий раз, когда он поддавался его присутствию в своей жизни.

Если бы ему нравилось мое общество, это могло бы означать, что в будущем он был бы более... уступчивым. Тогда я решила, что даже если бы это не пришло в голову Яре, я сама бы предложила ей это после предъявления обвинения.

Я не сомневалась, что заинтриговала его своими взаимоотношениями с его лучшей подругой, которая также приходилась мне сестрой, но я была юристом, поэтому использовала все, что было в моем арсенале ради преимущества.

— Ты не очень похожа на свою сестру.

Это было заявление, а не вопросом, и это заставило меня стиснуть зубы, чтобы не поддаться порыву укусить его.

Он не должен был этого говорить.

Конечно, я сообщила о своей связи с клиентом до того, как сделала заявку на включение в его команду юристов, поэтому Яра не была удивлена этим комментарием.

Но не это заставило раздражение вспыхнуть зудящим, болезненным пламенем у меня на затылке.

Несмотря на то, что я глубоко любила ее, я боялась любого сравнения с моей младшей сестрой.

Козима Ломбарди международная супермодель, замужем за великолепным британским аристократом, в душе была столь же прекрасна, как и внешне.

В битве сравнения с Кози проиграет любой.

Тем не менее, я ненавидела проигрывать.

И я проигрывала эту войну с тех пор, как она родилась.

Любимица моего отца, возможно, молча и моей матери и, конечно же, других моих братьев и сестер.

Козима была золотым ребенком, а я белой вороной.

Я был первенцем, но наименее любимой и самой неудачливой.

При этой мысли мои амбиции захлестнули меня, как адреналин, напомнив, что было поставлено на карту, когда я взялась за это дело.

Если мы выиграем этот процесс вопреки всему, это может возвысить мою карьеру до того величия, которого юрист мог бы достичь только в Большом Яблоке (примечание: «Большое яблоко» (англ. «The Big Apple») — самое известное прозвище Нью-Йорка).

Я хотела этого.

Не из-за денег или даже власти, хотя и то, и другое возбуждало меня больше, чем когда-либо возбуждало большинство мужчин.

Нет.

Я хотел это ради статуса.

Мой психотерапевт сказал мне, что у того, что у меня было, есть название яростное стремление к совершенству, которое отмечало всю мою жизнь.

Kodawari — японское слово, обозначающее неустанное стремление к совершенству.

Я не столько хотела быть совершенной — я знала достаточно, чтобы понимать, что это невозможно — как я хотела казаться совершенной.

Однажды я уже была близка к этому.

Всего лишь год назад у меня была работа в одной из пяти ведущих юридических фирм города и роскошный особняк с моим женихом, красивым и успешным мужчиной.

Мы собирались пожениться, усыновить ребенка.

Усыновить, потому что жизнь посчитала нужным нанести мне еще один трагический удар и рано лишить меня фертильности.

Тем не менее, это была бы идеальная жизнь.

Мой Дэниел Синклер и я.

После той жизни, в которой я родилась и мучительно пережила в Неаполе, я заслужила это.

Почему-то теперь особняк из коричневого камня был значительно менее красивым, когда я была единственной, кто жил в этом беспорядочном большом месте. Каким-то образом работа стала менее удовлетворительной без моего компаньона, который поддерживал меня в моем продвижении по карьерной лестнице в профессии юриста.

И все из-за одного человека.

Проще говоря, проклятие всей моей жизни.

Другая моя сестра, Жизель.

Ярость пронизывала внутренности, пылая знакомым путем, который всегда проходил через мой организм, уничтожая все остальное, пока я не превращалась в выжженную землю, неспособную питать какие-либо другие эмоции.

— Елена? — голос Данте вернул меня назад. — Мой комментарий был просто наблюдением, а не оскорблением. Прошу прощения, если я оскорбил вас.

Я отбросила все мысли небрежным взмахом руки и улыбнулась, зная, что, несмотря на все усилия, на моем лице она была натянутой и слабой.

— Пожалуйста, зовите меня мисс Ломбарди. Козима моя сестра, но она также и моя лучшая подруга. В моих глазах любое сравнение с ней комплимент, — беззаботно объяснила я. — Но сейчас это не относится к делу, мистер Сальваторе. Сейчас важен тот факт, что вам предъявлены обвинения по трем статьям закона РИКО, и сегодня мы боремся за то, чтобы освободить вас под залог. Они станут утверждать, что вы рискуете сбежать и что с вашими подпольными связями вы можете легко найти способ покинуть страну. Это наш единственный шанс уберечь вас от тюрьмы до тех пор, пока вас не будут судить и не признают виновным. Вам действительно следовало бы прислушаться к нашему совету и одеться чуть более святым и чуть менее грешным.

Безупречная улыбка расплылась по его лицу, прищурив глаза и предупредив меня о том, что за его румяными губами скрывались квадратные белые зубы.

Меня раздражало, что я нахожу его таким привлекательным.

Нет, было нечто большее.

Это было похоже на богохульство после клятвы, которую я дала, чтобы избегать красивых мужчин из-за того, что мой жених оставил меня. Кощунственно, что я когда-нибудь найду мафиози, когда-то мучивших меня в юности, пусть даже немного желанным.

— Как мужчине ростом сто девяносто пять сантиметров и весом сто килограмм, похожего на итальянца, был ли у меня когда-нибудь шанс предстать в каком-либо свете в меньшей степени, чем сейчас? По моему опыту, опаснее полагаться на невежество человека, чем играть на его желаниях. Мир, мисс Ломбарди, хочет, чтобы я был их злодеем. И я дам им того, в кого они действительно смогут вонзить зубы. — он завершил свою аккуратную речь подмигиванием.

На этот раз, к моему большому удивлению, Яра тихонько усмехнулась.

— Конечно, я должна была знать, что вы захотите сыграть на этом.

Он торжественно склонил голову, но в его чернильно-темных глазах было озорство.

— Вы полагаете, что публика любит плохих парней больше, чем хороших, — возразила я. Моя работа заключалась в том, чтобы смотреть на всё с двух сторон, но еще и потому, что я всегда была склонна играть адвоката дьявола. — Вы ожидаете, что публика поприветствует убийцу?

Его глаза сузились, челюсть сжалась, когда он снова изучал меня в течение одного долгого бесконечного момента.

— Я ожидаю, что публика влюбится в антигероя. Это будет не в первый раз, и уж точно не в последний. — он наклонился вперед, его тело было таким большим, что казалось, он занимал весь лимузин. Я ощущала его аромат, что-то яркое и резкое, переходящее в сладкое тепло, как лимоны, согретые итальянским солнцем. — Можешь ли сказать мне, Елена, что тебя никогда не привлекал плохой парень?

Я приподняла бровь, глядя на него.

За двадцать семь лет жизни у меня было всего двое любовников.

Кристофер и Дэниель Синклер.

Первый был больше, чем «плохим парнем». Он был хуже, чем грязь, соскобленная с подошвы моей обуви.

А Даниэль?

Он был совершенен или настолько близок к этому, насколько это возможно на земле.

Плохие парни с их запачканными сигаретами зубами, отсутствием правильной дикции и обилием ругательств, грубыми руками и животными порывами?

Мой единственный интерес к ним состоял в том, чтобы посадить их за решетку, где им и место.

Так почему я оказалась в этом лимузине по пути на оглашение обвинительного заключения одному из самых печально известных преступников в Нью-Йорке?

Потому что моя сестра, такая самая великолепная сестра, которую я любила и которой завидовала всю жизнь, умоляла меня взяться за дело.

Козима была одним из немногих людей, которых я любила до глубины души. Одна из двух людей, включая мою мать, которые когда-либо поддерживали меня и любили, несмотря на мои очевидные недостатки.

Конечно, я бы сделала это для нее.

Несмотря на то, что впервые в моей карьере я знала, что представляю кого-то, кто, без тени сомнения, виновен в этом преступлении и, возможно, во многих других.

Как по команде, в боковое окно постучали.

Моя голова повернулась в сторону, и я увидела бездомного мужчину возле лимузина, в котором мы пережидали красный свет. Он был плотно закутан в потертые слои одежды, защищающие от городской прохлады поздней осени, и что-то в его предвкушающей манере казалось странным.

Я наблюдала, как он указал на свою вывеску — Замерзший и голодный, пожалуйста, помогите» — и открыл рот, чтобы сказать что-то Яре, когда голос Данте пронесся по воздуху, как кнут.

— Езжай! — рявкнул он. — Сейчас же.

Но за рулём был мистер Янко, человек, который вел машину исключительно для фирмы, с разумными манерами и осторожной вежливостью.

Он только моргнул в зеркало заднего вида на Данте.

К тому времени было уже слишком поздно.

Бездомный уронил самодельную вывеску, вцепившись рукой в слои одежды, доставая длинное ружье, ствол которого он прижал к окну.

Я успела только ахнуть, прежде чем он выстрелил.

Треск.

Пуля разбила стекло, но я не почувствовала ни острых краев, ни удара металлического снаряда, впивающегося в мою плоть.

Вместо этого я ахнула, потому что воздух из легких вытеснил вес большого и невероятно тяжелого итальянца, прижавшего меня к сиденью.

Я приподняла лицо, открыла рот, в глазах пересохло и покалывало от шока. Данте поймал мой взгляд, его собственные раскаленные углём глаза были чёрными и такими же горячими.

На мгновение, всего одно, я почувствовала, как его гнев прошёл сквозь меня, как нечто осязаемое, что-то пьянящее и одурманивающее, как лучший виски или лучшее итальянское вино.

Затем он крикнул:

— Cazzo!(перевод. с итал. «Блять»), езжай, мужик! СЕЙЧАС!

С визгом шин мистер Янко завел двигатель и погнал нас вперед на перекресток, несмотря на красный свет.

Сзади нас раздался еще один выстрел, на этот раз с грохотом впечатавшийся в багажник лимузина.

Данте еще сильнее обвился вокруг нас с Ярой, защищая массивным телом. Окутанная теплым ароматом цитруса и ноток перца, прижатая к его непоколебимой груди, я почти чувствовала себя в безопасности, несмотря на стрелявшего в нас безумца.

Он оставался в таком положении еще несколько мгновений, пока мы не скрылись с места происшествия, мчась по улицам, как северо-восточная буря.

Когда он, наконец, отстранился, то быстро осмотрел Яру и перевел взгляд на меня. Одна большая рука коснулась моего лица, и я невольно вздрогнула.

Я никогда не видела таких рук, таких больших, таких грубых, которые, несомненно, метафорически покрытых красным цветом.

Что-то в его глазах промелькнуло при моей реакции, но все же он потянулся, вытаскивая небольшой осколок стекла из моей скулы. Я не замечала боли, пока он не вытащил его, заставив меня зашипеть от небольшой вспышки боли.

— Заживет, — заверил он, проводя большим пальцем по капельки крови, затем, шокирующе, отвратительно, он поднес ее к своему рту и всосал.

Мой живот скрутило, а в бедрах покалывало, даже когда мой разум восстал против нежелательной близости его прикосновения.

— Перестаньте сбивать с толку моего ассистента, — спокойно приказала Яра, поправляя пиджак, будто в нее стреляли каждый день, и это было просто очередной неприятностью. — Сядьте и смотрите, чтобы не порезаться о стекло.

Я моргнула, глядя на великолепную пожилую женщину рядом со мной, но она проигнорировала мой безмолвный вопрос. Вместо этого она смотрела, как Данте ухмыльнулся и устроился на сиденье по другую сторону разбитого окна, перпендикулярно нам.

— Мэм, мне отвезти нас в ближайший участок? — спросил мистер Янко тонким дрожащим голосом.

Мне стало намного легче от осознания, что стрельба потрясла не только меня.

— Нет, Янко, езжайте к зданию суда, — проинструктировала Яра, когда ее ухоженные пальцы забегали по экрану ее Айфона.

После короткой паузы, когда она закончила печатать сообщение, она взглянула на Данте, и они обменялись тайной озорной ухмылкой.

— Я думаю, это должно сработать, да? — с юмором спросил Данте своим низким голосом.

Ответная ухмылка Яры была самодовольной, как у кошки, съевшей канарейку.

— Думаю, да. Судья Хартфорд не сможет отказать вам в одиночном заключении, если они не внесут залог.

Я снова тяжело моргнула, впервые за свою карьеру ощущая себя совершенно не в своей тарелке.

— Вы хотите сказать, что знали, что этот человек будет стрелять в нас? — слабо спросила я.

Яра слегка рассмеялась, но Данте запрокинул голову назад и расхохотался от души, будто мой невинный вопрос был самым смешным, что он когда-либо слышал.

Меня охватило смущение, раскалив докрасна кончики ушей.

Я не привыкла, чтобы меня дурачили — ни интеллектуально, ни на работе.

Мне. Не. Нравится. Это.

— Вероятность того, что судья Хартфорд, который известен своими суровыми приговорами, удовлетворит внесение залога за нашего клиента, мала, мисс Ломбарди, — медленно сообщила мне Яра, чрезмерно заботливо, как если бы разговаривала с маленьким ребенком. — Мы обязаны сделать все, что в наших силах, чтобы добиться для мистера Сальваторе наилучшего приговора, какой только возможен.

— Поэтому вы организовали, чтобы кто-то напал на нас по дороге в здание суда на случай, если мистеру Сальваторе предъявят обвинение и посадят в тюрьму? — уточнила я, слова щелкнули, как кубики льда в стакане, от ледяного оттенка моего тона.

Она скосила на меня свой темные глаза, ее часы фирмы Булгари с бриллиантовой оправой ярко мигали даже при слабом освещении, когда она заправляла сбившуюся прядь волос за ухо. За всю мою историю работы в фирме у меня не было возможности поработать с Ярой Горбани. Она была одной из самых молодых женщин-партнеров и специализировалась на судебных процессах по уголовным делам. Ее репутация была безжалостной, хитрой и скользкой, как змея в траве, благодаря чему даже самые известные клиенты выходили на свободу с сильно смягченными или полностью отмененными приговорами.

Теперь, казалось, я получила более четкое представление о том, как она это делала.

— Мы просто слили информацию о том, что мистера Сальваторе в этот час доставят в здание суда определенным... заинтересованным и сомнительным людям. Вы научитесь, — мягко сказала она, и в ее словах слышалась угроза. — Что закон особенно податлив в умелых руках, мисс Ломбарди. Насколько я понимаю, вы амбициозный сотрудник, поэтому я согласилась на ваше присутствие в юридической команде по этому делу. Должна ли я скорректировать свои предположения?

Я смотрела в ее темные глаза, такие же черные и блестящие с хитрым намерением, как самые опытные мафиози в моем прошлом в Неаполе, и при этом со мной произошло нечто грандиозное.

Чтобы изобразить монстров Нью-Йорка, нужно ли было тоже стать монстром?

Я тяжело сглотнула, ведя безмолвную войну в своей голове.

Амбиции против морали.

Обе характеристики настолько важны для меня, что я не могла представить, как сделать выбор.

Но в данном случае амбиции сочетались с обещанием, которое я дала сестре, которую когда-либо по-настоящему любила, защитить ее любимого Данте Сальваторе от пожизненного заключения в тюрьме.

Поэтому я сделала глубокий, успокаивающий вдох и перевела взгляд на мужчину, о котором идет речь. Он наблюдал за мной, его глаза были бесконечными и притягательными, как две черные дыры, тянущие меня в неизвестность.

— Что скажешь, Елена? — спросил он с лукавой ухмылкой, грубо игнорируя мое вежливое предложение, чтобы он называл меня по фамилии. — O mangi questa minestra o salti dalla finestra? (прим: Съешь этот суп или выльешь его в окно? Итальянское выражение, в буквальном переводе значит: примешь это или откажешься?)

За те годы, что я жила в Нью-Йорке, я не произнесла по-итальянски больше одного-двух слов. Это был вопрос принципа или даже больше, вопрос выживания.

На родном языке мои мысли уходили в темные воспоминания.

Но я достаточно ясно понимала, о чем говорил Данте.

Ты примешь это или откажешься?

Собиралась ли я пойти на компромисс и шагнуть в темный преступный мир или остаться нетронутой и не затронутой высшими эшелонами успеха и власти?

Я притворялась, что это было трудное решение, но в глубине сердца, которое давным-давно превратилось в лед, решение казалось более чем правильным.

Лимузин наконец подъехала к обочине перед зданием суда, когда солнце пробилось сквозь металлическую поверхность городского пейзажа и разлилось по улицам, как разбитый желток.

Мы приехали на несколько часов раньше, чтобы избежать встречи с прессой, но несколько нетерпеливых фотографов и репортеров усеяли нижние ступеньки мраморного здания, и вскочили на ноги, когда мы подъехали, готовые впервые запечатлеть людей, которые будут представлять Данте Сальваторе.

Сделав еще один спокойный, глубокий вдох, чтобы собраться с духом, я отвернулась от высасывающих душу глаз Данте и холодного цинизма Яры, обхватывая влажную от пота ладонь вокруг дверной ручки.

— Тогда давайте сделаем это, не так ли? — спросила я и, не дожидаясь ответа, вышла из машины на яркий свет вспышек фотокамер.

Глава 3 Елена

Зал суда.

Мое убежище.

Место, настолько укоренившееся в правилах и обычаях, эта иерархия так красива и четко очерчена, как рисовые поля. Я знала, кем я была в этом месте и что мне нужно делать.

Адвокат, не признающий ничего, кроме победы.

Снаружи вестибюль до отказа был заполнен журналистами. Сам зал заполнен людьми, большинство из которых стояли, включая мою сестру Козиму и ее мужа лорда Торнтона, герцога Грейторна.

Мой клиент казался совершенно невозмутимым, когда мы продвигались к своим местам, но как только он заметил мою сестру Козиму у стола обвиняемого, выражение его лица смягчилось, как свеча, поднесенная слишком близко к пламени.

— Tesoro (в пер. с итал. «Сокровище»), — пробормотал он ей, сидя, уже повернувшись, смотря на нее.

Золотые глаза Козимы заблестели от слез, когда она наклонилась вперед и положила руку на ограждение, разделяющее их.

— Fratello (в пер. с итал. «Брат»).

Я тяжело сглотнула, чувствуя себя неловко из-за сложившейся ситуации. В зал были допущены три ряда СМИ, и каждая камера быстро щёлкала, пытаясь поймать этот момент. Нам не нужно было, чтобы вдобавок ко всему прочему, Данте обвинили во флирте с женой своего брата, и я не хотела, чтобы Козима была вовлечена в драму больше, чем она должна была.

— Мы победим, — его брат Александр, такой же крупный и широкий, как Данте, но с золотистой смуглой внешностью мафиози. — Я не позволю им поступить так с тобой.

Красный рот Данте скривился.

— Ты думаешь, что можешь все. Ты ведь знаешь, что весь мир не преклоняется перед твоей милостью, да?

Когда Александр только хладнокровно приподнял бровь, Данте засмеялся тем совершенно неуместным, абсурдно милым смехом, который раздался по всему залу.

— Замолчите, — потребовала я себе под нос, когда дребезжание затворов фотоаппаратов усилилось. — Смотрите вперед, Эдвард, и хоть раз в жизни сделайте, как вам говорят.

Мы обсуждали возможность называть его Эдвардом в суде, чтобы еще больше подчеркнуть его связи с Англией и аристократией, а не с темной стороной его итальянской жизни и криминальных связей.

Конечно, Данте наотрез отказался от этого имени.

— Заставь меня, — насмехался он, как если бы мы были на детском школьном дворе, а не в одном из высших судов страны, пытаясь убедить судью не отправлять его в тюрьму, пока он ожидает суда.

— Если бы только судья мог видеть, насколько вы ребячливы, возможно, он согласился бы судить вас как несовершеннолетнего, — плавно возразила я, отвернувшись, приводя в порядок свою и без того безупречную стопку бумаг и блокнотов.

— Это не детская площадка. — сказала Яра, не шевеля губами, ее взгляд все еще был прикован к файлам. — Соблюдайте немного приличия, пожалуйста.

Моя кожа горела от унижения, которое только усугублялось ровным, дымчатым смешком Данте, когда он приспосабливался, чтобы расположиться в крайне неудобном кресле в зале суда.

— Поговорим позже, —,прошептала ему Козима, прежде чем добавить мне мягким голосом: — Спасибо, Лена.

Я склонила голову в знак признательности за ее приятные слова, но в остальном ничего не ответила. Она уже поблагодарила меня дюжину раз, и я не сомневалась, что она поблагодарит меня еще дюжину. Это не то дело, на котором я когда-либо думала строить юридическую карьеру. Я долго и упорно размышляла о том, чтобы работать в прокуроре или даже в прокуратуре США в южной части Нью-Йорка. Они выполняли ту героическую работу, которую я боготворила в детстве в Италии, где мафия была делом повседневной жизни и огромной структурой, которую прокуроры и полицейские часто убивали, пытаясь уничтожить.

Но мне не стыдно было признать, что моя жадность победила принципы, и вместо этого я устроилась на работу в «Филдс, Хардинг и Гриффит», пятерку лучших юридических фирм в городе, стране и даже за рубежом с офисами в Лондоне и Гонконге. Когда вы росли в бедности, деньги были не только основным мотиватором; это была почти навязчивая идея. Я все еще помнила, каково было получить свою первую зарплату в качестве юриста. Мои однокурсники-юристы жаловались на свою низкую заработную плату в первый год обучения, но моя годовая зарплата уже была астрономической по сравнению с теми средствами, которые у нас были в Неаполе. Это был первый раз в моей жизни, когда я заработала больше минимальной заработной платы, и это символизировало то, что, как я надеялась, станет первой вехой в долгой и легендарной карьере юриста.

Итак, именно моя жадность привела меня в зал суда в тот день, когда я защищала человека, который мне не нравился, и ни на секунду не верила, что он невиновен в преступлениях, в которых его обвиняли, и во многом других.

Естественно, мой взгляд скользнул по залу в правую сторону, где прокурор США и его помощники представляли обвинение. Деннис О'Мэлли не был крупным мужчиной и даже не эффектным. На нем был простой, хорошо скроенный синий костюм с полосатым галстуком приглушенного зеленого цвета, который, как я знала только по опыту, был того же оттенка, что и его глаза. В густых волосах над ушами виднелась седина, пробивавшаяся сквозь теплый коричневый оттенок, который, как я всегда считала, был очень привлекательным, и он держал себя так, как обычно держатся мужчины среднего возраста — с консервативной грацией и высокомерием, которые делали его еще более привлекательным.

Деннису было сорок восемь, и он был одним из самых успешных прокуроров в истории южного Нью-Йорка. Несмотря на свой невысокий рост, он был классически красив, культурен, умен и амбициозен. Ходили слухи, что он рассматривает возможность баллотироваться в Сенат, и известность, которую это дело принесет, если он выиграет, будет иметь большое значение для того, чтобы он был избран на эту должность.

Словно почувствовав мое внимание, Деннис оторвался от своих инструкций и посмотрел на стол, его глаза встретились с моими. Когда его брови прочертили высокую линию на лбу, я поняла, что он был удивлен, увидев меня здесь.

— Почему этот человек пялится на тебя? — пробормотал Данте, мягко толкая меня локтем в бок.

Я быстро посмотрела на него, прежде чем вернуться к своим записям.

— Он не пялится.

— Мужчина знает, когда восхищаются красивой женщиной, — протянул Данте с этим нелепым акцентом. — Он хочет не меня.

Я невольно фыркнула.

— Ох, не ревнуйте. Он хочет, чтобы ваша голова оказалась на копье, если это вас утешит.

Данте хмыкнул, его пальцы слегка цокали по твердому бедру под брюками.

— Теперь ты просто преувеличиваешь.

— Мне не хочется, чтобы ваша голова оказалась на копье, мистер Сальваторе. Я хочу, чтобы она была свободна от этих обвинений, чтобы вы могли заниматься своей жизнью, и нам больше никогда не пришлось бы видеться друг с другом, — быстро проговорила я, когда в толпе, за несколько секунд до того, как дверь в комнату судьи открылась, поднялось коллективное волнение.

Дверь открылась, показывая человека, возглавлявшего это обвинение.

Я все еще чувствовала на себе две пары горячих глаз, Данте — слева и Денниса — справа, но для меня не существовало ничего, кроме судьи Хартфорда.

Это был высокий, коренастый мужчина с толстой шеей и копной жестких черных волос, поседевших на висках. Его мощь усиливалась за счет высокой и широкой судейской скамьи, за которой он сидел, так что он казался олимпийским богом, возвышающимся над залом суда.

Я навела о нем справки, как сделал бы любой хороший адвокат. Это неизмеримо помогало узнать, к кому вы обращаетесь, и в данном случае нам предстояла нелегкая битва, чтобы убедить набожного человека старой закалки Мартина Хартфорда отпустить Данте под залог.

Он был всего лишь молодым парнем во время бурных мафиозных восьмидесятых, но он был там и отработал свой срок в офисе окружного прокурора. Было известно, что он категорически против организованной преступности.

Я была слишком молода, чтобы сама разговаривать с судьей, не в таком важном деле, как этом, но я могла анализировать каждое произнесенное слово в поисках лазеек и сведений, которые могли бы помочь Яре убедить судью, что Данте Сальваторе, рожденный как Эдвард Давенпорт, второй сын одного из самых богатых пэров Англии, был достоин залога.

— Соединенные Штаты Америки против Данте Сальваторе, — начал судья Хартфорд тем старомодным голосом диктора радио, который заставлял его казаться немного веселым, когда на самом деле он был кем угодно, только не таким.

Однажды я слышала, как он сказал, что, по его мнению, ворам следует отрубать правую руку в наказание за их преступления, как они до сих пор поступают в Дубае. Он был архаичен и был безжалостен по отношению к тем, кого считал преступниками на всю жизнь.

Ведущим адвокатам по каждому делу было предложено представиться, но я оставалась на своем месте в качестве скромного помощника. Моя нога подпрыгивала под столом от нервного возбуждения — привычка, от которой я не могла избавиться с детства.

Только когда широкая горячая ладонь полностью обхватила мое бедро под столом, я замерла.

Данте не смотрел на меня, его глаза были прикованы к судье и адвокатам, совещавшимся у судейской скамьи, но он еще раз сжал мое бедро, прежде чем убрать руку.

Я была так поражена его смелостью, что мой рот все еще был открыт, когда Яра вернулась к столу и бросила на меня равнодушный взгляд.

Билл Майклс и Эрнесто Бургос тихонько усмехнулись рядом со мной. Они были моими коллегами по делу, которых допустили в зал суда, и многие другие были привлечены за кулисами. Мне очень нравился Эрнесто, когда его не было с Биллом, но вместе они любили высмеивать меня, и ни один вопрос не проходил мимо них слишком далеко.

В том числе и то, что жених бросил меня ради сестры.

В третий раз за день меня смутил мой клиент.

Гнев свернулся в животе, как змея, пойманная в ловушку, отчаянно пытающаяся вырваться на свободу и задушить первое, что попадается на глаза. Я боролась с безумием, мои пальцы слишком сильно сжимали ручку Монблан, контролируя дыхание через нос, как учил меня мой терапевт.

Это мало помогало рассеять красный туман, окутавший зрение, когда я бросила еще один взгляд на Данте. Он смотрел на меня краем глаза, его губы слегка сжались, будто он боролся с улыбкой в мой счет.

Официально.

Я его ненавидела.

Разве он не понимал, что я взяла это дело в качестве одолжения сестре? Что обычно я держалась в пятидесяти ярдах от мафиози, что они вызывали у меня болезненные воспоминания и несправедливость.

Он должен был любить Козиму, так какого черта он находил способы поставить ее сестру в неловкое положение перед ее боссом?

Я поерзала на стуле и ковыряла заусенец, пока он не начал кровоточить.

Это помогло успокоиться.

Когда я снова посмотрела на Данте, он слегка нахмурился, засунув руку во внутренний карман пиджака. Мгновение спустя у меня на коленях лежал белоснежный носовой платок.

Я уставилась на него, раздраженная тем, что он был из тех мужчин, которые носят такие вещи, потому что я всегда считала эту привычку джентльменской и привлекательной. Я со злостью прижала свой кровоточащий большой палец к ткани, так что кровь растеклась по белизне.

Губы Данте, почти того же красного цвета, что и мои, снова сжались в подавленной ухмылке.

Я стиснула зубы и заставила себя вновь сосредоточиться на процессе.

Судья Хартфорд изложил обвинения в соответствии с Законом РИКО — Законом об организациях, находящихся под влиянием рэкетиров и коррупционеров, — заявив, что Данте Сальваторе обвиняется по трем статьям: убийство первой степени, незаконные азартные игры и рэкет, а также отмывание денег.

Тем не менее, обвинение в убийстве было главным в деле. Некоторые обвинения просто не могли держаться, если бы они не были связаны с чем-то более весомым и с большим бременем доказательств. Убийство стало якорем для дела, которое Штат выстраивал против Данте Сальваторе в течение пяти лет с тех пор, как он переехал в Америку и стал одним из крупнейших криминальных авторитетов в современной истории.

Если бы мы могли просто снять с него это обвинение, версия обвинения развалилась бы, как плохо построенный карточный домик.

Я обдумывала это, когда судья спросил Данте, признаёт ли он обвинения.

Только тогда я уловила энергию, исходящую от мафиози рядом со мной. Воздух вокруг него, казалось, затвердел, как невидимое силовое поле, и когда он заговорил, единственным звуком во всей комнате была европейская интонация его голоса. Было так тихо, казалось, все затаили дыхание.

Даже я.

Медленно раскачивая свое крупное тело с бесконечной грацией, на которую не должен быть способен ни один мужчина с мускулистым телом, Данте поднялся на ноги. Оказавшись там, он быстро взглянул на ближайшую группу фотографов, спокойно застегнул пуговицу пуловера и встретился взглядом с судьей.

Один раз хищно моргнув, его внимание сосредоточилось на судье Хартфорде, а затем он торжественно протянул:

— Не виновен, ваша честь

Тут же вся комната озарилась вспышками и суматохой. Шепот, как выстрелы, разнесся по тесному залу суда, и исчез только тогда, когда судья Хартфорд трижды призвал к порядку, последний раз прозвучал командующим криком, от которого у меня дыбом встали волоски на тыльной стороне рук.

Я взглянула на Данте и обнаружила на его слишком красных губах самодовольную ухмылку. Без колебаний я потянула за его пуловер, чтобы он сел и прекратил странное злорадство. Он охотно устроился в кресле, на его сильном лице отразилось невинное выражение.

Я не знала, кого, по его мнению, он обманывает своими широко раскрытыми глазами и слегка приподнятыми бровями, но небольшая часть меня аплодировала его дерзости.

На суде по обвинению в убийстве, за которое потенциально грозит пожизненное заключение за решеткой, Данте Сальваторе все же сумел повеселиться, как бы неуместно это ни было.

Заседания часто бывали скучными, но, похоже, это было самым сенсационным из всех, на которых я когда-либо присутствовала.

— Ваша честь, обвиняемый имеет явные связи с Англией и Италией, — сказал Деннис, когда судья обратился к нему с просьбой изложить доводы в пользу отказа от залога за подсудимого. — Его собственный брат, один из самых богатых людей Британии, находится здесь сегодня, и у него достаточно ресурсов, чтобы вывести мистера Сальваторе из страны..

— Возражаю, — пробормотала я себе под нос, в то время как Яра встала и сказала то же самое.

— Предположение.

Судья Хартфорд равнодушно посмотрел на Яру.

— Мне вряд ли нужно, чтобы мистер О'Мэлли констатировал очевидное, мисс Горбани. Ваш клиент имеет известные связи в Европе и Великобритании, достаточного законный бизнес, чтобы иметь доступ к значительным денежным ресурсам, если он захочет бежать из страны, и достаточную мотивацию для этого. Я не вижу причин, по которым его нельзя задержать до суда.

Рядом со мной Данте слегка напрягся, единственный признак того, что идея заключения ему не нравилась. С другой стороны, самый короткий срок для такого масштабного судебного разбирательства составлял не менее шести месяцев, но, скорее, от одного до трех лет. Нью-Йорк и его жители любят хорошие мафиозные дела, и это была отличная возможность для города, его офицеров, окружных прокуроров и прокуроров США, а также правительства продемонстрировать свою защиту города.

— При всем уважении, ваша честь, — сказала Яра тем обманчиво красивым голосом, который означал, что она собиралась надрать задницу словесно. — У обвинения недостаточно доказательств, чтобы довести это дело до суда.

— В настоящее время этот вопрос не обсуждается, мисс Горбани, — холодно прервал ее судья Хартфорд.

— Нет, — легко согласилась она. — Но мой клиент является признанным членом общества Нью-Йорка. Он владеет несколькими предприятиями в городе, и большинство его живых родственников — жители города. Это его первое уголовное преступление на американской земле, и поэтому его нельзя считать угрозой для общества, если он будет освобожден под залог. Более того, сегодня утром он подвергся необоснованному нападению на основании этих обвинений, и существует реальная угроза телесных повреждений, если он будет находиться в тюрьме в ожидании суда среди обычных людей.

Судья Хартфорд пристально посмотрел на нее, прежде чем его глаза метнулись к Данте, и его челюсть сжалась.

Он не хотел выпускать его под залог.

Но он сделает это.

Хотя это не было гарантировано, освобождение под залог было правом любого человека, ожидающего суда, если только он не представлял доказанной опасности для общества, как серийный убийца.

Конечно, я считала, что Данте, вероятно, убил множество людей за свою грязную жизнь, таким образом заработав это звание, но я не собиралась указывать на это.

— Я знаю вашу репутацию, мисс Горбани, и я не допущу, чтобы в этом зале суда велись сомнительные дела, это ясно? — он дождался твердого кивка и продолжил. — На мой взгляд, мистер Сальваторе представляет опасность для бегства, но не представляет непосредственной угрозы для населения. Я не претендую на то, чтобы заботиться о безопасности вашего клиента, мисс Горбани, но я разрешаю внести залог. Мистер Сальваторе, я освобождаю вас под залог в десять миллионов долларов и помещаю под домашний арест. Вам будет разрешено покидать свое место жительства только для посещения церкви, лечения или посещения врача, и за вами будут следить с помощью GPS-браслета.

В зале раздался шум, когда щелкнули затворы, и люди запротестовали, а затем перешептывались о принятом решении.

Домашний арест.

Для такого человека, как Данте, человека, который и в лучшие времена казался зверем, которого едва держат на поводке, я представляла себе домашний арест сродни заключению в клетку от шести месяцев до трех лет.

И все же он сидел рядом со мной в своем сшитом на заказ черном костюме, гладкий и сильный, как пантера, и выглядел не иначе, как слегка скучающим и, возможно, немного сонным.

Мне хотелось потрясти его, пока у него не застучат зубы, кричать на него, что на кону вся его оставшаяся жизнь, и требовать, чтобы он рассказал мне, почему он так равнодушен ко всему этому.

Я не знала, почему меня это волновало.

Не то чтобы у меня возникла какая-то безумная мгновенная связь с этим человеком. Фактически, я ненавидела почти все, за что он выступал.

Возможно, дело было в том, что я тоже хотела получить для себя непоколебимого спокойствия. Я хотела украсть магию его самоуверенности и разлить ее по флаконам, как духи, чтобы брызгать на мой пульс всякий раз, когда мне требовалось подтверждение.

— Заседание окончено, — рассеянно сказал судья Хартфорд, а затем воцарился хаос, когда все поднялись, чтобы уйти, фотографы стремились сделать последние кадры дерзкого мафиози.

— Что ж, — сказала я, не в силах сдержать порыв поддеть его спокойствие, как ребенок, встряхивающий бутылку шипучки в надежде на взрыв. — Я, конечно, надеюсь, что это придаст новую серьезность вашему пониманию ситуации.

Данте не смотрел на меня, пока выпрямлялся во весь свой огромный рост и поправлял серебряные запонки с тем же гербом, что и на его ярком серебряном кольце. Только когда Эрнесто и Билл прижали нас друг к другу, вставая со своих мест, его взгляд остановился на мне с почти слышимым щелчком.

Я слегка ахнула, когда грубая рука, та самая, которая оставила отпечаток на моем бедре всего несколько минут назад, обхватила мое запястье, а его большой палец нащупал мой пульс. Это привлекло внимание к моему учащенному сердцебиению.

Адреналин захлестнул мое тело от того, что я находилась так близко и в объятиях такого человека, гигантского хищника, но было что-то еще, как в горячих потоках, то, что глубоко проникало мне в кровь.

Что-то похожее на похоть.

Я зажмурилась и дышала через рот, избегая странно опьяняющего аромата лимона и перца.

Его это не остановило.

Во всяком случае, его глаза заплясали впервые с тех пор, как мы вошли в зал суда, а губы едва шевелились при словах:

— Ты можешь запереть в клетке человека, Елена, но не идею. Никакая коллекция стен не сможет удержать меня или моих людей.

— Вы очень поэтично относитесь к организованной преступности.

— Спасибо, — сказал он, хотя это не было комплиментом. — Поужинай со мной сегодня вечером. Это мой последний ужин в качестве свободного человека.

Я как-то упустила это, когда была ошеломлена, думая о раздражающем мужчине, сковывающем мое запястье. Как правило, он заключен в тюрьму до домашнего ареста, но я не сомневалась, что Яра добилась чего-то законным путем или с помощью хорошо продуманной взятки, чтобы дать капо еще один вечер. Я вырвалась из его хватки и обнажила зубы между накрашенными красными губами, хоть, раз не заботясь о том, как я могу выглядеть для собравшихся фотографов.

— Я бы не пошла с вами на ужин, даже если бы это была наша последняя ночь на земле, — мрачно пообещала я, прежде чем развернуться и последовать за Биллом и Эрнесто, оставив клиента с Ярой.

Его смешки каким-то образом пробились сквозь шум зала и дошли до моих ушей, небрежная, красиво звучащая насмешка над всем, что мне дорого.

Официально.

Я его ненавидела.

Глава 4 Елена

Мафиозный «лорд» смеется в лицо своим преступлениям.

Я усмехнулась, прочитав заголовок в Нью-Йорк Таймс над нечеткой черно-белой фотографией смеющегося Данте Сальваторе, которая все же смогла передать всю глубину его красоты. Это сделало его похожим на кинозвезду, играющего очаровательного преступника, за которого зрители должны были болеть в шоу HBO. Новое прозвище, которое они дали ему, «Лорд Мафии», оказалось, очаровательным и цивилизованным, что привлекло бы миллионам американцев.

Именно таково было намерение Данте.

Хотя статья осуждала его преступный характер, не было сомнений, что ему удалось хотя бы немного склонить общественное мнение в свою пользу.

Репортер, чьи работы я читала с момента моего прибытия на американские берега, и которого я знала как упрямого, редко снисходительного журналиста, даже допустил, что Данте Сальваторе, хотя и был сложен как дикий зверь, все же сохранил некоторую грацию, которую зародило в нем воспитание в качестве второго сына лорда.

Я закатила глаза, отбросив газету на стул рядом с собой, затем ущипнула себя за нос, ненадолго облегчая головную боль, зарождающуюся в глазах.

Это был долгий день с обвинительным заключением, но мы добились того, что намеревались сделать.

Судья Хартфорд согласился на залог.

В размере десяти миллионов долларов.

Наличными.

Для мафиози из Нью-Йорка такая сумма не должна стать проблемой. Данте находился под следствием, а это означало, что он должен доказать, что его деньги под залог поступили с законного бизнеса, но Яра сообщила мне, что у Данте более чем достаточно денег от его законных предприятий, чтобы немедленно внести залог.

Кроме того, он будет находиться дома, прикованный к своей квартире высокотехнологичным браслетом, отслеживающий каждое его движение.

Невозможно было не думать о нем как о диком звере, запертом в клетке, безумно бродящем, с каждым днем становящимся беспокойным, его свирепость раздувается, заполняя каждый сантиметр этого тесного пространства.

По всей видимости, это был мега-особняк, но Данте был человеком с бесконечным тестостероном. Я не сомневалась, что оказавшись в четырех стенах, он превратится в свое самое низкое «я».

Мне не нравилось сотрудничество с ним.

Почти так же, как я не ожидала встречи с доктором Тейлором.

— Елена? — ласково сказала сама доктор, открывая дверь в роскошную комнату для приемов, где я сидела в тонком кашемировом больничном халате на смотровом столе. — Как мы сегодня?

— Тревожно, — призналась я, хотя ничто в моей прямой осанке или тщательно сцепленных руках не указывало на буйство нервов, бушующих в животе. — Мне кажется, я ждала вечность, чтобы узнать, что со мной не так.

Суровое лицо доктора Тейлор, славянское и ширококостное, смягчилось искренней улыбкой, когда она села на кресло на колесиках и открыла мою медицинскую карту.

— Это нормально, уверяю вас. Тогда позвольте мне сразу перейти к делу. У меня есть хорошие новости. У вас имеется сочетание различных аномалий, из-за которых вам сложно достичь фертильности и оргазма. Десять лет назад мы даже не заметили бы этих проблем, не говоря уже о том, как их лечить. Однако в наши дни, с нашими передовыми технологиями и хирургической практикой, я считаю, что мы сможем вылечить вашу первичную аноргазмию и значительно повысить ваши шансы однажды зачать ребенка.

Я моргнула, когда моя грудь болезненно сжалась, а глаза пронзил жар. Я не дышала, мои губы не могли произнести слов, которые я хотела сказать, вероятно, потому что из-за моего шока, я даже не знала, что сказать.

Слава Богу.

Не могу в это поверить.

Вы уверены? Пожалуйста, пусть это не будет очередной жестокой шуткой.

Меня можно вылечить?

Вместо этого я беззвучно сидела, судорожно сглатывая комок в горле, глядя на сцепленные руки.

На самом деле было глупо, что я должна испытывать такие эмоции из-за потенциального обретения способности к оргазму после целой жизни секса без истинного удовольствия. Господь знал, секс — это еще не всё. Он был вряд ли и, вероятно, вполне объяснимо, учитывая мою историю болезни, это было всего лишь каплей в море.

Но он представлял собой гораздо большее.

Жизнь женщины, которая не может достичь оргазма из-за серьезных проблем с фертильностью, отчасти из-за внематочной беременности, случившейся пять лет назад, была психологически невыносима.

Несмотря на то, что я годами отвергала свою итальянскую культуру, она все еще оставалась достаточно повсеместной, оставляя чувство стыда за то, что я не могла соответствовать итальянскому идеалу женщины: выйти замуж, родить бесконечное количество детей, чтобы удовлетворить папу Римского или мафию, какую бы религию ни исповедовал мой народ, и воспитывать их в этой вере.

Затем был простой и сокрушительный факт, что мой жених бросил меня ради другой женщины после того, как в течение нескольких недель крутил с ней безумный роман. Это стало еще мучительнее, когда недавно у них родился ребенок.

Маленькая девочка.

Однажды утром я подслушала, как Козима разговаривает по телефону с Жизель, и, очевидно, у маленькой Женевьевы были прекрасные голубые глаза Дэниела.

Боль пронзала меня каждый раз, когда я думала о новой семье Даниэла, проходя через позвоночник так, что я чувствовала, что могу сломаться пополам.

Учитывая всё это, я решила позволить себе почувствовать агонию облегчения, прожигающую меня, и слезы, которые она вызвала.

Доктор Тейлор подалась вперед, положила руку мне на колено и нежно улыбнулась.

— Не думаю, что когда-нибудь думала, что увижу тебя такой растроганной.

Я рассмеялась сдавленным уродливым смехом.

— Отличные навыки ухаживания за пациентом, Моника.

Она тоже засмеялась.

— Я делаю все возможное для своих друзей. Тебе нужен минутка?

— Нет, нет. — я откинула плечи назад и пристально посмотрела на нее. — Расскажи мне о процедуре и позволь заглянуть в свой календарь, давай запишемся.

— Есть риски, — предупредила она. — У тебя эндометриоз и значительные миомы. Мы говорим о двух процедурах, выполняемых одновременно.

С моих губ сорвался горький кашляющий смешок.

— Конечно, они есть, и, зная свою удачу, я должна знать худший исход. Но, честно говоря, Моника, это лучшие новости, которые у меня были за последнее время.. — я подавила неожиданную волну рыданий, вырывающихся из горла, и продолжила: — Приятно знать, что есть шанс.

— Тебе придется продолжить терапию, — напомнила она мне. — Есть и психические препятствия для решения подобных проблем, и доктор Мэдсен, кажется, думает, что это помогает.

Я думала, что терапия — это пустая трата моего драгоценного времени, и мне не особенно нравился доктор Мэдсен, но я только кивнула, слишком обрадованная, чтобы продолжать свою обычную борьбу.

Моника улыбнулась мне, выражая радость, которая имитировала чувство, раздувающееся в моем животе.

— В конце концов, Елена, ты познаешь плотское наслаждение, и, надеюсь, однажды ты познаешь радость материнства. Тебе может потребоваться дополнительная гормональная терапия для зачатия, потому что я беспокоюсь о твоем уровне эстрогена, но естественное зачатие должно стать вполне реальной возможностью.

Я проглотила комок запутанных эмоций в горле и коротко кивнула ей. Я хотела надеяться, но если жизнь и научила меня чему-то, так это тому, что надежда — скользкая штука, и как только ты обретаешь ее, она вновь ускользает, неуловимая и жестокая.

Когда-то у меня было все, о чем я когда-либо мечтала: работа, дом, мужчина, но не было сексуальной кульминации, не было шанса осуществить свою мечту стать матерью. Это казалось слишком дорогой ценой, чтобы поменять одно на другое, и я не могла не испытывать горечь при мысли, что у меня не может быть всего этого.

Раньше я любила свой таунхаус. Это был трехэтажный кирпичный дом в стиле греческого возрождения, расположенный в элитном районе Грамерси-Парк. Мы с Дэниелом купили его вместе после того, как проходили мимо него каждый вечер в течение нескольких недель. В то время, когда он только набирал обороты в своей девелоперской фирме Faire Developments, а я сдавала экзамен на адвоката, это было в самом верху нашего ценового диапазона и совершенно непрактично. Нас было двое, еще несколько лет до создания семьи, но Дэниель видел, как мне он нравится. Он знал, как я мечтала о красивом месте, которое можно было бы назвать домом с тех пор, как я была маленькой девочкой, прятавшейся в гниющем доме цвета выжженной солнцем мочи в Неаполе.

Он был из тех мужчин, которые готовы нагнуть спину, чтобы дать своей женщине все, чего желает ее сердце.

Потерять такого человека... ну, прошло тринадцать месяцев, а я все еще ощущала эхо его утраты в моей пустой груди и в некогда любимых пустых комнатах моего таунхауса.

Я почувствовала, как меня пронзила вибрация одиночества, когда открыла элегантную черную дверь своего дома и вошла в прохладный интерьер нейтральных тонов. Ключи легли в фарфоровую складную защелку на столике из слоновой кости, мои тщательно ухоженные туфли-лодочки Лабутен в шкафу рядом с ними, а над ними висело мое кашемировое пальто.

Вокруг меня царила тишина, когда ноги в чулках ступали по темному деревянному полу в гостиную.

Я долго думала о том, чтобы завести кошку, чтобы живое существо тосковало по моей компании, но также быстро я отбросила эту идею. Я работала с семи утра до восьми или девяти вечера. В конце концов, кошка обиделась бы на меня, как и большинство людей, и я не думала, что выдержу еще один отказ.

В тот день тишина давила на меня тяжелее, чем обычно, поэтому я сделала то, что делала всегда, чтобы разрушить тишину и напомнить себе, что я жива, даже если некому было это видеть.

Я пересекла комнату по диагонали и направилась к роялю в дальнем углу, поверхность которого блестело, как масляное пятно. Мое сердце застучало в ушах, когда я вытащила табурет и уселась на мягкий край. Металлический привкус адреналина ударил по языку, а длинные пальцы задрожали, когда я сняла клап[2]  и отодвинула его назад.

Мое тело жаждало этого, как наркоманы жаждут следующей дозы.

Возможно, мазохистски, я не часто поддавалась принуждению играть.

Мои братья и сестры добились творческих карьер, возможно, вопреки всему, но я была прагматична, чтобы предаваться праздным мечтам, когда мы были бедны и окружены падальщиками-капо с момента нашего рождения. Я направила мысли на лучшее применение, но моя душа — жалкая, мечтательная штука — не позволяла мне надолго оставаться в стороне от музыки.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь игнорировать воспоминания, которые угрожали меня утопить, когда коснулась кончиками пальцев холодной слоновой кости и начала играть.

Я инстинктивно закрыла глаза, когда Somewhere Else моего земляка Дарио Крисмана перетекла из моих рук в блестящее музыкальное зрелище передо мной. Это была одна из первых сложных песен, которую горбатая старушка с проворными, молодыми пальцами, научившая меня всему, что я знала о фортепиано, синьора Донати, заставила меня выучить. Это вызвало во мне отклик, мысль о том, что где-то еще есть место, которое однажды мне будет позволено посетить.

Пока я не повзрослела, ослепительно яркие и зловоние улицы Неаполя были всем, что я знала. Однажды Кристофер взял меня с собой на юг, в Сорренто. Я помнила цвета сахарной ваты в домах, чистоту улиц и кристально голубую воду, не омраченную мутью и грязью торгового порта. Но воспоминания были омрачены тем фактом, что Кристофер, на восемнадцать лет старше меня, овладел моим девичьим шестнадцатилетним возбуждением и сделал его податливым в своих теплых, лапающих руках.

В те выходные я лишилась девственности и вернулась, чувствуя себя окрыленной как путешествием, так и своим плотским опытом. Лишь позже, когда Кристофер стал жестоким, но более того, когда Козима, наконец, вытащила нас из Неаполя и от него, я поняла, какой кошмар символизировало для меня это красивое место — Сорренто.

От горя мое горло превратилось в деформированное опухшее месиво, воздух застрял в узком канале, пока я не почувствовала, что могу задохнуться.

Я потеряла так много себя, прежде чем по-настоящему узнала, кто я есть на самом деле.

Было странно оплакивать свою жизнь, но когда я сидела за пианино и изливала свою переполненную душу на клавиши, музыка сладко и ноюще звучала в ушах, я произносила короткую молитву, чтобы однажды восстановить некоторые из этих драгоценных фрагментов. Чтобы я не была такой пустой и хрупкой, готовой расколоться на острые куски, которые могут пронзить любого, кто осмелится поднять их.

Когда последние звуки движения растворились в воздухе, в комнате раздались отрывистые хлопки.

— Belissimo, Елена! (в пер. с итал. «Прекрасно») — похвалил Данте Сальваторе под громкие аплодисменты, стоя и прислонившись к дверному косяку между моей гостиной и прихожей. — Кто знал, что у тебя на кончиках пальцев такая красота?

Я моргнула, пытаясь отвлечься от своего мечтательного самоанализа в настоящее, безумно гадая, что осужденный мафиози делает в моем доме.

Он нашел время, чтобы улыбнуться; долгое, медленное растягивание его полных губ в захватывающей сердце улыбке, от которой на его щеках образовались складки, а у больших темных глазах мелкие морщинки. Это была улыбка прирожденного чародея. Он предполагал, что это подействует на меня так же, как я была уверена, что это действовало на женщин бесчисленное количество.

Вместо этого она окатила меня холодной водой, пробудив к полному бдительному возмущению.

— Что ты делаешь в моем доме? — холодно потребовала я, вставая и идя на кухню, чтобы взять городской телефон. Я угрожающе подняла трубку. — Нужно ли мне позвонить в полицию, потому что в мой дом вторгся незваный гость?

— Конечно, — согласился он, пожимая плечами, протягивая свои массивные руки. С опозданием я заметила белый пластиковый пакет в его руке. — Но я незваный гость с подарками, и я никогда не видел, чтобы итальянка отказала красивому мужчине с едой.

Я фыркнула.

— Я не считаю себя итальянкой.

— Ах, — раздраженно сказал он тем же тоном, что мой самодовольный, всезнайка психотерапевт использовал, когда я говорила что-то, что он находил просвещающим. — Так же, как я не считаю себя британцем.

— Независимо от того, во что ты предпочитаешь верить, ты брат герцога. Полагаю, это довольно сложно игнорировать, — съязвила я, решив порезать его на куски своим колючим языком, прежде чем вышвырнуть его на улицу.

— Ты будешь удивлена, — сказал он, входя в мою кухню, будто ужинал здесь тысячу раз до этого.

Я смотрела, ошеломленная его дерзостью, как он бросил пакет с едой на мраморную стойку и начал открывать шкафчики в поисках стаканов. Обнаружив их, он вытащил из пакета бутылку итальянского Кьянти[3] и продолжил говорить, словно продолжая суть разговора, который у нас уже был.

— Маленькая птичка сказала мне, что Кьянти твое любимое вино. Обычно я предпочитаю его с хорошей пастой, но та же птичка нашептала, что ты избегаешь итальянской кухни. Так что.. — он снова улыбнулся, и на его огромном лице появилась широкая улыбка. — Я принес Суши Ясака.

Боль пронзила меня с такой силой, что я вздрогнула, а затем увидела, как ухмылка Данте перекосилась на левую сторону, словно криво повешенная картина.

Это была такая мелочь, но я поняла, что именно небольшие напоминания, которые появлялись в течение дня, оставляли мне боль и усталость.

Суши Ясака было нашим местом, Дэниела и моим.

В результате я не ела там уже несколько месяцев, но небольшая часть меня тосковала по сашими из тунца, которые Данте вытащил из пакета.

— Плохие воспоминания? — спросил он так тихо, что я поняла, что отвечаю, прежде чем смогла остановиться.

— Старые воспоминания, — согласилась я, прежде чем покачать головой и вновь взглянуть на него. — Итак, Эдвард Давенпорт, я хотела бы узнать, что ты делаешь в моем доме без приглашения? Похоже, у тебя есть привычка вторгаться туда, где тебя не ждут.

В первый раз я встретила Данте у больничной койки моей любимой Козимы. Вид такого крупного итальянца, нависшего над моей лежащей сестрой, вселил в меня такой ужас, который я не испытывала годами.

Излишне говорить, что это было не совсем удачное первое впечатление.

Данте, однако, только усмехнулся так, когда кто-то пытался заставить его взглянуть в лицо неприятной правде.

— Меня пригласили к ее постели. Ты просто этого не знала. И я здесь, Елена просто для того, чтобы определить, подходишь ли ты для того, чтобы быть одним из моих законных представителей.

Я мгновенно ощетинилась, готовая надеть броню, которую отточила за годы, когда мне приходилось доказывать свою ценность в юридической профессии как женщины и иммигранта.

Данте поднял свою большую, сильно загорелую руку, прежде чем я смогла возразить, смех плясал в его глазах. Меня безмерно раздражало то, что он, казалось, находил веселье во всем, что я делала.

— Я не имел в виду, что ты технически не лучший выбор, — великодушно признал он. — Только то, что мне нужен конкретный тип человека в юридической команде, и даже несмотря на то, что ты достаточно хорошо оправилась от шока, вызванного сегодняшним стрелком, я чувствую, что ты из тех женщин, которые предпочитают истинный путь. — когда я продолжила смотреть на него, он приподнял бровь и сделал невинный жест, подняв руки к потолку. — Я ошибаюсь, предполагая это?

Я стиснула зубы вместе.

— Ты знаешь, что говорят о предположениях.

Его голова склонилась вправо, брови нахмурились.

— На самом деле, не знаю.

Я напряженно пожала плечами.

— Они делают из нас с тобой задницу.

Он моргнул, затем хлопнул рукой по стойке и буквально расхохотался. Мощный звук нарастал и утихал в моей узкой кухне, слишком большой и яркой, чтобы его можно было сдержать.

— Леди может быть грубой, — наконец сказал он, продолжая говорить сквозь смех. — О, звук ругательств с твоих губах греховен, Елена. Тебе следует чаще ругаться.

Я слегка приподняла подбородок в качестве единственного ответа. Я бы точно не стала. Во всяком случае, его замечание только напомнило мне, что «грубая» это не то прилагательное, которое я когда-либо хотела услышать в свой адрес.

Я слишком много работала, чтобы забыть о грубости моего воспитания. Чтобы стать той женщиной, которая работала в десятке лучших юридических фирм города, и любовницей, которую мужчина вроде Дэниела мог бы взять в партнерши.

Данте слишком внимательно изучал меня, опираясь на предплечья, чтобы фамильярно опереться на стойку, как если бы мы были двумя близкими друзьями, разговаривающими тет-а-тет.

— Знаешь, именно контраст между двумя противоположностями возвышает их обоих до яркой славы. Не бойся быть грубой, как и мне не нужно бояться быть нежным. Слишком много одного скучно, Елена.

— Меня обвиняли в гораздо худшем, — язвительно возразила я.

Мне никогда не удавалось вести себя невозмутимо. Это было одно из качеств Даниэля, которым я восхищалась больше всего — его способность сохранять физическую невозмутимость даже перед лицом полного хаоса. В моей крови было слишком много латинского, как бы я ни пыталась обуздать ее, чтобы избавиться от дикой крайности своих эмоций.

Данте вполне мог дразнить меня так, как я знала, что многие люди так делали, чтобы наладить отношения, но, какими бы благими ни были намерения, я не умела принимать критику.

Я покраснела и почувствовала легкий стыд, а потом разозлилась на себя за то, что чувствовала себя так. Мне было слишком трудно распутать сложный узел собственных необузданных эмоций. Внезапно я устала от самой себя. Я так измучилась простого действия быть собой.

В наши дни это не было необычным ощущением, но я утомилась до мозга костей.

Данте, казалось, почувствовал перемену во мне, его чернильно-темные глаза проследили за смягчающимися линиями моих плеч и выпуклостью моей груди под шелковой блузкой, когда я глубоко вздохнула и снова вдохнула.

— Вот, — сказал он почти мягко, отводя глаза, словно желая уединиться, пока собирал мои тарелки, бокалы и еду, перенося их к моему маленькому круглому обеденному столу. — Это конец долгого дня, Елена. Почему бы тебе не сесть и не помочь мне съесть всю эту еду, а?

Я моргнула, когда огромный мафиози почти комично опустился на стул у моего крошечного столика, а затем раздвинул свои толстые бедра, пока мне не хватило места вытащить другой стул. Он начал выкладывать еду из разных контейнеров на свою тарелку, напевая при этом смутно знакомую песню себе под нос.

Я снова моргнула.

Меня беспокоило, насколько легко он мог сбить меня с толку, хотя я напоминала себе, что это было чрезвычайно странное поведение. Этот человек ворвался в мой дом, и пригласил себя на ужин, который сам же купил, и каким-то образом заставил меня почувствовать себя негостеприимной и нелюбезной.

— «Seduta» (в пер. с итал. «Садись»), — мягко приказал Данте.

Мгновенно и без раздумий я села.

Меня охватил гнев, преследуемый унижением.

Прошло много времени с тех пор, как я принимала приказы от любого человека на любом языке, не говоря уже о том, что я изгнала из головы.

Когда я снова встала, дрожа от гнева, Данте набросился и схватил меня за запястье легкой, но непоколебимой хваткой, заставив вздрогнуть.

Наши взгляды встретились, зацепились друг за друга на долгое тревожное мгновение, когда он заглянул слишком глубоко внутрь меня.

— Мы будем говорить только по-английски, хорошо? — он торжественно пообещал.

Я уставилась на него, наконец-то определив, что именно в Данте Сальваторе заставляло меня чувствовать себя неуютно.

Он был совершенно искренним.

В его превосходстве, в его обаянии, в его заботе.

Он полностью посвятил себя этому моменту, тому, что было в центре его внимания. Находиться в центре его внимания было все равно, что стоять обнаженной, лишенной всякой защиты, которую я тщательно создавала двадцать семь лет.

— Хорошо, сажусь, — натянуто ответила я, скрестив ноги.

Взгляд Данте сразу же переместился на край непрозрачной ленты на верхней части моих чулок до бёдер. Я расстегнула их и одернула черную кашемировую юбку еще ниже.

— Ты ворвался в мой дом, чтобы сказать мне это?

— Мы не занимаемся делами за обеденным столом, — предупредил он, хотя и послал мне лукавую ухмылку.

Это было вековое правило, которое знала даже я, будучи лицом, не принадлежащим к мафии.

— Я бы предпочла, чтобы мы продолжили. Ты посягаешь на мои планы на этот вечер. — я холодно изогнула бровь, потянувшись за сушими из тунца.

Мой желудок тихо урчал, напоминая, что я съела только половину яблока за завтраком.

— Ой? — слово было поглощено смешком. — Горячее свидание?

Я посмотрела на него сверху вниз, отправляя в рот кусок нежной рыбы и слегка мурлыча, глотая ее. Не было никаких причин, по которым он должен знать, что моим самым горячим свиданием с тех пор, как Дэниел оставил меня, были бокал вина, коробка любимых французских шоколадных конфет и эпизод Настоящей Крови[4].

— Возможно.

Руки Данте, ладони, покрытые мышцами, выглядели слегка нелепо, держа в руках тонкие палочки для еды, но он маневрировал ими как профессионал, выбирая острый ролл с лососем.

— Тогда я настаиваю, чтобы мы поговорили об этом. Козима намекала, что тебя... не интересуют мужчины.

Я подавилась кусочком суши, болезненно вдохнув васаби. Спокойно, с горящими глазами, Данте протянул мне нетронутый бокал красного итальянского.

Я посмотрела на него, выпив, и вздохнула с облегчением, когда жжение в горле ослабло.

— Меня очень интересуют подходящие мужчины, — поправила я его более хрипловатым голосом, чем обычно, грубым от приступа кашля. — Мужчины чести и достоинства. Я не виновата, что это редкая порода.

— Интересно, дашь ли ты любому мужчине шанс доказать свою ценность? — задумался Данте.

Слова не были недобрыми, но все равно ранили. Поздно ночью, лежа в огромной кровати, которую я когда-то делила с ним, я задавалась вопросом, дала ли я Дэниелу должного шанса быть самим собой со мной, чтобы доказать, что каким бы он ни был, он может быть прекрасен для меня.

Я отталкивала его, потому что боялась.

Я могла признать это сейчас, после месяцев упорной терапии.

Его сексуальные наклонности вскрывали старые шрамы от жестокого обращения с Кристофером в моей юности, и, как трусиха, я позволила своему страху управлять мной и разрушить мои отношения с лучшим мужчиной, которого я когда-либо знала.

Ничего из этого я не рассказала мафиози, сидящему напротив, будто мы были в его доме, а не в моем. Что-то в его непринужденной манере, казалось, усугубляло все мои недостатки. Под этим оливково-черным взглядом я чувствовала себя обнаженной и мокрой, и мне это совсем не нравилось.

Поэтому я приподняла подбородок и холодно посмотрела на него.

— Ничего стоящее не бывает легким.

Внезапный смех вырвался из его широкой груди.

— О да, Елена, с этим я могу согласиться.

Я взяла кусок нежного сашими и позволила ему растаять на языке, прежде чем отложила палочки для еды и посмотрела на него холодным профессиональным взглядом.

— Пока ты здесь, мы должны довести дело до конца. Сотрудник службы пробации [5] будет по твоему адресу в десять часов утра, чтобы установить и настроить тебе на лодыжку специальное устройство. Если у тебя нет их разрешения на посещение врача, церкви, на терапию или на что-то столь же прагматичное и важное для твоего здоровья, ты будешь ограничен своим домом.

Он пожал плечом и сделал большой глоток вина. Я смотрела, как его горло сжимается, когда он сглатывает, удивляясь плотности мускулов на его шее, переходящих на плечи. Я была заядлым бегуном, который никогда не пропускал тренировки, поэтому я знала, что он, должно быть, тренировался каждый день, поддерживая такую невероятно спортивную форму.

— Восхищаться мной это нормально. — его голос врезался в мои мысли, разгоняя румянец, разлившийся от моих щёк до груди, как вино в его бокале. — Ты женщина Ломбарди, и поэтому я уверен, что ты глубоко ценишь красоту.

— Вот почему я не люблю итальянских мужчин. Ты невероятно высокомерный.

— Разве это высокомерие, если оно основано на фактах? Зачем притворное смирение? Ты бы предпочла, чтобы я обманул тебя, чем сказал правду? — спокойно возразил он.

Я чувствовала себя так, словно меня подвергают перекрестному допросу в суде, его глаза ищут трещины в моем фасаде, его разум тщательно вычисляет каждое слово из моих уст. Меня бесило то, что он думал, что имеет право допрашивать меня. Что он думал, что имеет право знать меня.

Никто не имел.

Я была островом, и мне это нравилось.

— Для начала, Эдвард, я не восхищалась твоей так называемой красотой. Ты можешь заставить женщину определенного типа упасть в обморок, но я предпочитаю мужчин не мафиози и более утонченных.

— Ты так ненавидишь Каморру, но, похоже, это не касается твоих сестер, — размышлял он, пытаясь проникнуть в каждый укромный уголок моего существа.

Его слова вызвали у меня первое ужасное воспоминание о Каморре и их присутствии в нашей жизни.

Мои братья и сестры были слишком малы, чтобы помнить порочность нашего детства с какой-либо истинной ясностью. Наша поездка в Апулию [6] , когда близнецы были еще младенцами, а Жизель мечтательной малышкой, запомнилась им только турбулентностью в полете на частном самолете.

Они не помнили, как я, на три года старше их, того ужаса, который заставил нас бежать из нашего дома в Неаполе к залитым солнцем берегам юга.

Я все еще помнила привкус стали во рту, ощущение тяжелого и холодного пистолета на языке, словно какой-то жуткий фаллос. Как слезы обжигали глаза, словно зажигалка, поднесенная к моим зрительным нервам, и как я отказывалась позволить им течь, задерживая дыхание и сжимая кулаки, пока не превратилась больше в камень, чем в плоть.

Мне было шесть, когда однажды Симус и мама вернулись домой и обнаружили Soldato[7] местной Каморры, прижимающего меня к своему телу с пистолетом, зажатым у меня во рту.

Это был не первый раз, когда Симус задолжал деньги, но это был первый раз, когда они угрожали его детям. Жизель было всего четыре, близнецам почти три. Впервые на моей памяти мама нарушила волю Симуса, и на следующий день, собрав наши сбережения, чтобы выплатить его долги, мы переехали в Апулию к маминым кузенам.

Конечно, это длилось недолго, но время, проведенное на острове, было одним из немногих счастливых периодов моего детства.

— Ты можешь поэтично рассуждать о преступности, но я достаточно пережила, чтобы увидеть все ужасы, — наконец сказала я, вернув взгляд в настоящее и пригвоздив его осуждающим взглядом. — Ты можешь без проблем избить человека или угрожать его семье, если он пойдет против тебя, но я была дочерью такого человека, и я была тем ребенком, которому угрожали. Я понятия не имею, как ты можешь видеть в этом что-то достойное восхищения.

— Ты подменяешь часть целым. Действия одного плохого человека не распространяются на всех остальных членов его общества, — возразил он.

Я допила вино, удивляясь тому, как быстро осушила прекрасный напиток.

— Ты хочешь сказать, что ты неплохой человек, капо? — сладко спросила я.

Он перевернул свою большую руку на столе, показывая мне силу своей руки, сжимая и разжимая кулак.

— Si (в пер. с итал. «Да»), эти руки стали свидетелями насилия и возмездия, Елена, но означает ли это, что они не могут также утешить ребенка, доставить удовольствие любовнице или защитить невиновного?

Я усмехнулась.

— Прости, если я не вижу, как ты защищаешь невиновного.

Мгновенно открытое лицо Данте закрылось, и его густые брови нахмурились.

— Ты ведешь себя очень высокомерно и властно для женщины, которая судит меня, не зная меня, особенно когда я пытаюсь узнать ее поближе.

— Тебе не нужно узнавать меня, чтобы я надрывала задницу ради тебя над этим делом, — возразила я, поднимаясь со стула, глядя на него через стол.

— Что ж, тебе нужно узнать меня, если ты хочешь остаться в этой команде и добиться того успеха, в котором так отчаянно нуждаешься, — возразил он, оттолкнувшись от своего стула и перегнувшись через маленький столик, его рука схватила меня за горло в шокирующе крепкой хватке.

Мой пульс бился об его пальцы, но я не двинулась с места, обездвиженная не его хваткой на своей шее, а свирепостью в его глазах.

— Ascoltami (в пер. с итал. «Послушай»), — прорычал он по-итальянски, приказывая мне его выслушать. — Я жертвовал собой ради невинных и любимых людей, чего никогда не сможет понять твой изящный черно-белый мир. А ты-то когда-нибудь жертвовала, а?

Меня захлестнула тошнота, когда воспоминание прокатилось в воображении, как сломанный калейдоскоп. Мафиози ударил меня, потому что я спрятала от него симпатичную Жизель, а затем от Кристофера, умоляя его не причинять ей вреда.

Но я этого не сказала.

Вместо этого я посмотрела в пылающую тьму его взгляда и скользнула в ответ, словно лезвие между его ребер.

— Да. Я жертвую своей честностью, помогая тебе, потому что дала Козиме обещание.

Он долго смотрел на меня, не моргая, его рука все еще сжимала мое горло, такая горячая, что обжигала кожу. Воздух вокруг нас пульсировал в такт моему пульсу. Я почувствовала румянец на щеках и тяжесть в животе, и сказала себе, что это гнев, а не что-то более плотское.

Я видела, как тьма в глазах Данте теплела не от гнева, а от чего-то другого. Я резко втянула воздух, ощущая аромат его перечного одеколона, когда он приблизил мое лицо к своему, прижимаясь своей щетинистой щекой к моей собственной и шепча мне на ухо:

— Кто знает, lottatrice, (в пер. с итал. «боец») быть может, ты найдешь больше удовольствия в постели с дьяволом, чем ты могла себе представить.

Глава 5 Данте

Что происходит после падения династии?

Большой взрыв и вспышка фейерверка, взорвавшегося в длившемся десятилетиями шоу блеска и гламура, растворяясь в огоньках и углях, а затем... в ничто.

Остается огромное чернильно-черное небо, созревшее для заполнения.

Черная дыра просто ждет, когда кто-то подойдет и возьмет пустоту под контроль.

Старая мафия умерла в 80-х годах после того, как суд над Артуро Аккарди забил последний гвоздь в гробах старой гвардии. Публичных хитов, карикатур с мафиози, закутанных в сшитые на заказ костюмы Прада с золотыми цепями и карманами, набитыми сотнями пачек, больше не было.

Но саму мафию убить не удалось.

Ни тогда, ни тем более сейчас, и если бы мне пришлось сделать ставку, то никогда.

Мафия была основана на идее братства и жадности, которые настолько важны для человеческого существования, что их невозможно уничтожить.

Поэтому мы повторяли, повторяли снова и снова. Мы были аморфной формой, постоянно меняющейся со временем и адаптирующейся лучше, чем любое другое учреждение или организация, потому что нам не нужно было беспокоиться о таких досадных вещах, как закон или мораль.

Мафия зародилась на Сицилии, потому что после десятилетий постоянных вторжений и смены власти местные жители выработали отточенное чувство лояльности к своим соседям, но не к правительству. В результате они смогли сохранить культуру, основанную на их уникальном сообществе, а не на культуре их угнетателей.

Мафия была основана в результате того, что более сильная власть пыталась уничтожить итальянцев, поэтому итальянцы создали свою собственную организацию, чтобы сопротивляться и контролировать свою собственную.

Вот почему даже после массовых нападений правительства и полиции на американскую мафию в 80-х годах организованные преступные семьи не только существовали... они чертовски процветали. Даже отмена культуры не могла отменить мафию. Некоторые институты существовали вне времени и места. La Famiglia [8] была одной из таких.

Как я во все это вписался?

Ну, в этой жизни в третий раз за свои тридцать пять лет, я был Данте Сальваторе — капо [9] Семьи Сальваторе.

Очаровательно безумный, плохой и слишком опасный, чтобы его знать.

Так они говорили.

Мало кто знал меня настоящего, но, возможно, тот, кто любил меня больше всего, сейчас хмуро сидел рядом и пил дорогой бокал Кьянти, будто это было дешевое американское пиво.

— Не им сомневаться в нас, — мрачно пробормотал Амадео Сальваторе в свой бокал, его темные брови сжались в одну мохнатую линию. — Они должны слушать и подчиняться. Чтобы заслужить уважение, нужно заслужить уважение. Неужели сегодняшняя молодежь не может понять эту концепцию?

Я ухмыльнулся своему псевдо-отцу, отметив, что даже в одиннадцать часов ночи после полного рабочего дня его костюм Бриони все еще был безупречно выглажен. Торе (прим. кратко от фамилии Сальваторе) ценил контроль почти выше всех других качеств. Он был непоколебим в соблюдении своих правил, неукоснительно относился к этому соответствию внутри Команды.

Тем не менее, он взял под свою опеку безрассудного сбежавшего британца и воспитывал его, как сына, зная, что дикость в его крови никогда не остынет.

Мы были хорошим контрастом, он и я. Он был холоден и расчетлив. У меня был инстинкт и горячая жестокость.

Вместе мы управляли одним из самых успешных подразделений в стране, которую еще пяти лет назад мы даже не называли своей.

Сидя на террасе моего двухэтажного пентхауса в одном из самых многоэтажных и дорогих многоквартирных домов Нью-Йорка с видом на Центральный Парк, огни которого сияли, как драгоценности, рассыпанные у наших ног, невозможно было не ощутить силу и престиж нашей городской империи.

— Возможно, это как-то связано с тем фактом, что их капо в настоящее время вовлечен в многолетнее судебное разбирательство, которому не видно конца, — сухо протянул я, потягивая крепкое вино.

Торе хмыкнул на это, так же недовольный моим арестом, как любители пикников были не довольны мухами летом. Аресты, слежка полиции и шантаж были частыми и естественными последствиями наших незаконных предприятий. Торе был принят в мафию еще в юности и всю свою жизнь прожил в тени могущественных объятий Каморры. Он абсолютно верил в ее способность сокрушить любого противника, даже такого великого, как правительство США. В конце концов, это уже случалось раньше. Много-много раз.

Я всё еще сомневался.

Мы были влиятельными людьми, главой змеи обширной криминальной империи с разветвленной сетью связей, которые помогали нам выкручиваться из узких уголков.

Но это было иначе.

Этот американский ублюдок был полон решимости стать следующим Джулиани [10]и уничтожить нью-йоркскую мафию. Всем было плевать на мафию во время национальных и глобальных террористических актов, но Деннис О'Мэлли был убежден, что сможет проложить прямую дорогу к вершине успеха, уничтожив Каморру.

Но даже это ничто, белый шум по сравнению с настоящей проблемой.

Я не убивал Джузеппе ди Карло в том дерьмовом месте в Бронксе.

Хотел бы это сделать я.

Но нет.

Не я засадил ублюдку пулю между глаз.

Похоже, что семья ди Карло была умнее, чем казалось по их врожденному уродству. Они подставили одного из немногих людей, которых я когда-либо любил.

И я бы тысячу раз отправился в тюрьму, в могилу, что бы там ни было для грешников вроде меня, если это означало обеспечить безопасность Козиме.

Вот так всё произошло.

Это было чертовски затруднительное положение.

— Ирландские ублюдки шныряют по нашим помойкам в поисках трофеев, — пробормотал Торе в свое вино. — Якопо поймал некоторых из них, которые задержались у Гудзона, разведывая склады. Говорю тебе, я должен был убить Симуса Мура, когда у меня был шанс.

Это была запутанная история между матерью Козимы и Елены — Каприс, и ее бывшим мужем Симусом. Когда-то давно Каприс и Торе любили друг друга, и у них был бурный роман, привлёкший к рождению Козимы и ее брата-близнеца Себастьяна. Каприс вычеркнула Торе из их жизней из-за его связей с мафией и вырастила близнецов, как потомков Симуса, пока ирландский ублюдок не продал Козиму в сексуальное рабство, исчезнув на долгие годы.

Он внезапно появился в Нью-Йорке, в нашем городе, в прошлом году работая на Томаса «Стрелок» Келли и его группу ирландских головорезов. Он похитил Козиму по причинам, известным только ему, и с тех пор он и его банда вынюхивали о нашей команде.

Трудно было не согласиться с Торе. Некоторые люди заслуживают большего, чем смерти, и Симус Мур был одним из таких.

— Великодушное сердце, — напомнил я ему. — Поражение могущественного человека.

Его широкие брови изогнулись дугой, образуя толстые складки на широком лбу.

— А ты, figlio mio (в пер.с итал.«Сынок»), жестокий бездушный преступник, si? (в пер.с итал. «Да»)

Я не удосужился бросить взгляд на старика. Мы оба достаточно хорошо знали, что у меня есть одна слабость, и это они. Несколько драгоценных дыр в моей броне были сделаны любовью, которую я испытывал к нему, к моему брату и его жене, моему лучшему другу — Козиме.

Я бы сделал для них всё. И делал для них всё.

Без вопросов, без колебаний.

Вот что значит семья для итальянцев.

Мафиозное или гражданское лицо, мы защищали своих собственных любой ценой.

Вот почему меня судили за убийство, хотя я не имел ничего общего с убийством ди Карло и его головореза.

— Яра тебя не подведет, — размышлял Торе.

Для итальянцев было необычно общаться с чужаками, их фанатизм доходил даже до того, что они общались только с людьми своего региона, но Торе был другим. Я был другим. Таким образом, наша Семья была другой. Сальваторе имели дело с людьми всех национальностей и полов. Так что, в то время как другие придурки могли высмеивать меня за то, что у меня женщина-адвокат не итальянского происхождения, мне было плевать.

По моему опыту, разнообразие было современным и просто хорошим бизнесом. Преступность и братство протекали не только через латинскую кровь. Она была дальтоником и бесполой.

— У нее не та кровь, но, возможно, персы[11] не хуже понимают семью, — продолжил Торе, прежде чем допить вино с довольным гулом.

— Понимают, — согласился я, и внезапное возбуждение охватило меня, как молочная кислота после тяжелой тренировки.

Я резко встал и подошел к каменной балюстраде, прислонившись к холодному барьеру с бокалом вина, свободно зажатым в руке над выступом. Свет с улицы проникал сквозь Кьянти, освещая его богатым карминовым сиянием, непрошено вызывая образ Елены Ломбарди в моем сознании.

Она была... непредсказуемой.

Ничего общего с mia sorella di scelta (пер.с итал. «моей сестрой по выбору») Козимой. В ней не было ни смелости, ни неизведанной чувственности. Она не была прирожденной кокеткой или тепло излучающей энергией в комнате.

По сути, она была ледяной королевой.

И не только потому, что она была холодно аналитична, почти хрупкой от скрытой враждебности, с острым умом, рассекающим противника, как опасным острием сосульки.

Это было потому, что она казалась заключенной в ледяную оболочку, окаменевшей, как какое-то древнее существо в момент своей смерти. Только смерть Елены была эмоциональной.

Я знал всё о романе Дэниела Синклера с Жизель, потому что Козима открыто говорила со мной обо всем. Я знал о стыде и отчаянии Елены, и даже мог понять это до определенной степени.

Когда-то мне казалось, что я влюблен в Козиму. По правде говоря, любой мужчина, в ком есть алая кровь в какой-то момент мог бы вообразить себя влюбленным в нее, даже просто взглянув на ее изысканное лицо через комнату.

Но меня привлекла не ее внешность.

С красотой всё было просто. Я был красивым мужчиной, влиятельным, с деньгами в придачу. Если бы я захотел, в моей квартире могло бы быть четырнадцать великолепных женщин в течение часа.

Красота скучна.

Что меня интересовало в женщинах, в Козиме в те времена, так это сложность конструкции под фасадом. Она была сделана из стальных прутьев и титановых балок с умом, подобным трехмерным шахматам.

Жизнь, полная обмана, двуличий и трагедий, в сочетании со степенью по психологии Кембриджа дали мне отточенное рентгеновское зрение. Было достаточно легко проникнуть под кожу человека, чтобы разглядеть до костей то, что делало его уникальным.

Елену было не так просто изучить.

Она была элегантна, от изгиба ее лебединой шеи до носков туфель на высоком каблуке, но в ее манерах присутствовала и странная нервозность, настороженность по отношению к окружающим, что говорило о ее желании соответствовать и подчиняться, угодить всем любой ценой.

По моему опыту, такая неуверенность была разъедающей, и, учитывая то, что я знал от Козимы о прошлых действиях и ошибках Елены, меня не удивляло, что ее называли стервой.

Я не возражал работать со стервами.

По моему скромному мнению, их недооценивали.

Беспощадность, ум и безжалостность — вот характерные черты, которые нужны любому в преступном мире не только для процветания, но и для выживания.

И после всех историй Козимы, но еще больше, после того, как я увидел этот затравленный взгляд в ее глазах, когда я спросил ее о жертвоприношении всего несколько часов назад, у меня не было сомнений, что Елена Ломбарди осталась в живых.

— У тебя такое выражение лица, — заметил Торе, присоединившись ко мне на выступе.

— М-м-м?

— Вид человека, разгадывающего загадку, — предположил он. — Точнее, взгляд мужчины, пытающегося понять женщину Ломбарди.

Мои губы скривились.

— Уж ты-то знаешь об этом всё».

— Я эксперт, — легко согласился он с этим типичным итальянским жестом, пожав плечами так слабо, словно это был тик. — Надеюсь, на этот раз твое внимание привлекла не моя дочь.

— Вопреки распространенному мнению, — протянул я, — У меня нет желания умереть. Если бы Александр считал, что моя любовь к его жене не была платонической, я бы уже умер.

Смех Торе был полон похвалы человеку, который когда-то участвовал в кампании по его убийству. Если он мог что-то и понимал, так это собственничество, и тоталитарное владение Александром Козимой ему нравилось, потому что это означало, что она всегда будет в безопасности в его обществе.

Для человека с множеством врагов этого было достаточной причиной, чтобы одобрить зятя.

— Итак, Елена, — сказал Торе, поворачиваясь спиной к каменной стене, чтобы опереться на нее локтями, его темный взгляд был устремлен на мое лицо. — Она тебя заинтриговала.

— Так, как один злодей может заинтриговать другого, — допустил я. — Козима думала, что делает мне одолжение, заставляя Елену поклясться взяться за мое дело, но у меня сложилось зловещее впечатление, что она принесет больше вреда, чем пользы.

— Козима говорит, что она очень хороший адвокат, разве нет?

Я склонил голову.

— Хорошего юриста для меня недостаточно. Мне не нужна чопорная, осуждающая женщина, вовлеченная в семейные дела.

— Нет, — согласился Торе. — Пусть Фрэнки откопает на нее всё, что сможет.

Я покачал головой.

— Она будет чиста, как свисток. Нет, она будет непревзойденным профессионалом, я уверен, трудолюбивой и преданной.

— Тогда я не вижу проблемы.

— Нет, — с тревогой согласился я, глядя на подсвеченное вино; тот же глянцевый оттенок темно-красного эхом повторялся в необычных волосах Елены. — Но, видишь ли, я не профессионал, и во всем этом изученном совершенстве есть что-то, что заставляет меня страстно желать сломать ее.

Улыбка Торе резанула по его широкому лицу. Он похлопал меня по плечу и мрачно усмехнулся.

— Тебе грозит тюрьма, Данте. Я говорю, развлекайся с девушкой. Черт, заставь ее плакать, заставь ее бросить, что хочешь. Только не позволяй Козиме вернуться, а то она сама тебя кастрирует.

Я безрадостно улыбнулся правоте его слов, но не смог подавить чувство, взболтанную газировку, переполнявшее мою грудную клетку. Это зудящее, кислое и совсем не приятное чувство было как-то связано с Еленой Ломбарди.

С моим чертовым адвокатом.

Торе был прав и раньше. Именно так я чувствовал себя, когда обычно сталкивался с, казалось бы, безвыходной ситуацией и проблемой. Перед желанием разложить все по кусочкам и склеить их обратно так, чтобы это работало на меня, было почти невозможно устоять.

В душе я был гедонистом.

Так что, признаюсь, я не так сильно сопротивлялся.

— Bene (пер.с итал. «хорошо»), — внезапно согласился я, хлопнув в ладоши, прежде чем потереть их в предвкушении. — У меня осталось мало времени в качестве свободного человека, так что мне лучше использовать это с пользой. Ты идешь?

Рот Торе скривился.

— Я думал, что время, когда тебя нужно было держать за руку, чтобы соблазнить женщину, прошло.

Я фыркнул.

— Я говорил о том, чтобы пойти в ангар, чтобы навестить первую из наших проблем, vecchio (пер.с итал. «старик»). Я только что приехал из ее дома, Торе. Я не какой-то нетерпеливый молодой stronzo (пер.с итал. «мудак»). Я не хочу ее трахать. Она не выглядит так, будто сможет принять мой член, не говоря уже о том, чтобы наслаждаться им. Я просто хочу переспать с ней. У меня такое чувство, что она будет вызовом, а у меня давно этого не было.

— Не со времен Козимы, — с притворной беспечностью заметил Торе, но он был хитрым стариком, и в золотых глазах, которые он передал дочери, был проблеск интриги.

Я не ответил, потому что не думал о золотых глазах.

Я думал о паре стальных, прочных, как броня глаз и задавался вопросом, какой инструмент мне понадобится, чтобы сломать этот металлический барьер надвое.

Глава 6 Данте

Мейсон Мэтлок был подвешен веревкой к потолку авиационного ангара, который мы держали недалеко от аэропорта Ньюарк Либерти в Нью-Джерси. Он провисел там очень долго, оставленный, как зарезанная корова, из которой высасывают кровь. Мейсон тоже истекал кровью, медленно и осторожно, из-за тысячи порезов от лезвия моей правой руки — Фрэнки.

Я шагнул через лужу застывшей крови, пересекая асфальт и останавливаясь перед склонившейся головой Мэйсона. Его одежда свисала с него лентами, часть ткани пропиталась теплой кровью, другие части прилипли к коже от прошлых травм. Он был прекрасным воплощением того, что могло случиться с мужчиной, если бы он связался с Каморрой.

Если он связался со мной или моими людьми.

Моя рука в кожаной перчатке резко дёрнулась, ударяя Мэйсона по щеке, да так сильно, что он очнулся от полукоматозного состояния. Его голова дернулась назад, когда стон сорвался с его бледных губ.

— Просыпайся, просыпайся, brutto figlio di puttana bastardo (в пер. с итал. «ты — сукин сын, ублюдок», — сказал я со зловещей улыбкой, когда он уставился на меня своими налитыми кровью глазами, его зрачки расширились от чистого ужаса. — Ты уже готов поговорить со мной?

Я рано понял, что двумя самыми сильными мотивами в этой жизни были страх и любовь. Я стал особенно талантлив в манипулировании ими перед своими врагами иногда используя одно, чтобы усилить другое, если это необходимо.

Мейсон Мэтлок был бесхребетным stronzo (пер.с итал. «мудаком»), который чуть не убил Козиму потому что уступил перед желаниями своего дяди Джузеппе ди Карло, но он не боялся телесных повреждений. В этом не было ничего необычного. Большинство мужчин, выросших в мафии, привыкли к насилию.

Меня это не остановило.

Если бы физическая боль не сломила его, возможно, сломит эмоциональная жестокость.

Итак, когда Мейсон пробормотал что-то отрицательное, я был готов.

Щёлкнув пальцами, Якопо шагнул вперед и протянул мне телефон с видео, уже отображаемым на экране. Я схватил Мейсона за подбородок и заставил его смотреть.

— Это твоя милая сестра Виолетта, не так ли? — заурчал я, заставляя его смотреть кадры, на которых его младшая сестра была привязана к стулу с кляпом во рту и изо всех сил старалась избежать рук моего человека, Адриано, который осторожно провел ножом по ее щеке.

Она дернулась, и металл врезался в ее плоть, кровь потекла, как рубиновая нить, по ее челюсти.

— Ублюдок, — рявкнул Мейсон, найдя в себе силы плюнуть в меня. Я вытер щеку легким движением пальцев. — Ты чертов ублюдок! Она не имеет к этому никакого отношения.

— Вообще-то имеет, — возразил я. — Она племянница Джузеппе ди Карло, того самого человека, который пытался поиметь Козиму и, следовательно, меня. Вы, ди Карло, в последнее время так сильно сунулись мне в задницу, пытаясь испортить мою сделку с картелем Басанте, что я подумал, что должен отплатить за услугу. — я сделал паузу и смотрел с ним видео. — У Виолетты отличная задница.

Мейсон бился о грубые веревки, хотя они впивались ему в плечи и спину. Движение вскрыло старые раны, из-за чего его кожа покрылась красными слезами.

Я изучал его без эмоций. Психолог бы назвал это диссоциативным поведением. Они могли бы обвинить в этом одну из трех популярных школ криминальной теории, такую как Чикагская школа или теория напряжений, которая постулировала, что мои склонности коренятся в бедности, отсутствии образования или культурном давлении. Но я был выпускником Кембриджа по психологии, сыном одного из самых богатых пэров Соединенного Королевства.

Они могли бы объяснить это, используя теорию субкультуры, что я был привилегированным белым мальчиком, действующим вопреки общественным нравам.

Все они будут неправы.

Все просто.

Я был сыном злого человека.

Есть разница между плохим человеком и злым.

Плохой человек был развращен влиянием своего воспитания или окружения, людьми, с которыми он ассоциировался, и, возможно, выбором других людей, возвышанных над ним властью.

Злой человек — человек вроде моего отца Ноэля, родился другим человеком, чем большинство. Человек, естественным выражением которого было насилие, и чей моральный компас был не столько сломан, сколько вообще не сформирован. Человек, который думал и чувствовал только себя и свою потребность грешить.

Ноэль Давенпорт мог быть герцогом гребаного королевства, но он был преступником, социопатом-убийцей высочайшего уровня.

Неудивительно, что как его сын я сам стал преступником?

Конечно, именно Ноэль увез меня из британских пустошь, в которых я вырос, из благополучного общества моих коллег-эвыпускников по Кембриджу и сверстников до мрачных, изменчивых притонов безнравственности в южной цитадели итальянской мафии.

Но любому человеку было легко свалить вину за свой выбор на кого-то другого.

Да, Ноэль изгнал меня из Англии и лишил права по рождению стать богатым, скучным аристократом. Но это я решил прицепиться к преступному предприятию моего «дяди» Амадео Сальваторе.

Честно говоря, я любил жизнь. Я люблю получать от неё удовольствие. Секс, еда, чертовски хорошие вина и все эти эмоции только усиливались на грани опасности и страха, которые мое существование в подземном мире придавало жизни. Я жил каждый день, будто он был последним, и научился этому от своей матери.

Кьяра Давенпорт — итальянская красавица, которую Ноэль соблазнил переехать из Италии в холодные сырые земли Англии, где он пренебрегал ею, оскорблял ее, а затем, в конце концов, убил ее.

Вот так.

Вся моя история четко изложена. Мне было тридцать пять лет, со степенью психолога и работой, которая полностью зависела от моей способности воспринимать других. Я знал, кем я был, чего хотел и как этого добиться.

Но пока я смотрел на борющегося Мэйсона, будто это могло бы освободить его сестру, у меня возникли опасения, когда в мои мысли проник высокий, ровный контральто[12]некоего адвоката - ледяной королевы.

Ты можешь без проблем избить человека или угрожать его семье, если он пойдет против тебя, но я была дочерью такого человека, и я была тем ребенком, которому угрожали.

Я зарычал на этот голос и загнал его до самых дальних уголков разума. Мне не нужен был осуждающий голос Елены Ломбарди в голове, призывающий меня еще больше испортить эту ситуацию. Это моя последняя ночь свободы перед тем, как меня привяжут к моей долбаной квартире, и мне нужно было, чтобы Мейсон Мэтлок сломался, как дешевый пластик.

— Не хочешь сказать мне то, что я хочу знать? — спросил я Мэйсона жестким голосом. — Или я должен сказать Адриано, чтобы он использовал этот нож на самых мягких местах, которые есть у женщины?

Мейсон яростно выругался на меня по-английски, настолько далеком от его происхождения, что не понимал, что итальянские проклятия намного превосходят.

— Ты бы не посмел.

Я приподнял бровь, затем быстро развернулся, нанося точный удар по его левой почке. Его дыхание сорвалось с губ, кровавая слюна разлетелась по моей черной рубашке.

— Я бы не осмелился сделать не так много вещей, — мрачно сказал я ему, когда он закашлял и пытался дышать сквозь боль. — И, Мейсон, любой человек чести сделает все, что в его силах, чтобы спасти жизнь невиновного любимого человека, si? (в пер.с итал. «да»)

— Да, — прошипел он, глядя на меня из-под вспотевших волос.

Я кивнул.

— Да, поэтому я должен сделать это с тобой и твоими людьми. Козима была в коме из-за ваших действий. И действия имеют последствия. Это твое, и если ты не скажешь мне, какого хрена ди Карло это спланировал, это тоже станет последствием для Виолетты.

Мейсон откинулся на веревки и тяжело вздохнул.

— Я мало что знаю.

— Шшш, почему ты не позволяешь мне судить об этом? — мягко предположил я.

Подойдя к тому месту, где сидели Фрэнки и Яко, я перетащил один из дополнительных металлических стульев по бетону с пронзительным скрипом, садясь напротив Мейсона. Вытащил пистолет из кобуры под мышкой и свободно зажал его между коленями, упираясь предплечьями в бедра, улыбаясь окровавленному лицу Мэйсона.

— Давай начнем с имен людей, которые стреляли в Оттавио, а?

Он замялся, не сводя глаз с тяжелого пистолета в моей руке.

— Я знаю только имя одного.

Я великодушно склонил голову.

— На данный момент этого достаточно.

— Картер Андретти, — признался он, вздохнув. — Я ходил с ним в школу.

— Как причудливо, — издевался я, ткнув пальцем в Яко, который тут же кивнул и пошел прочь, набирая номер на телефоне.

Мне не нужно было говорить ему, чтобы он нашел Картера и ужасно его убил, но только после того, как он признаётся, кем были другие его сообщники в машине.

Люди, стрелявшие в Козиму, умрут самыми изобретальными способами, которые я только знал.

Я наклонился вперед и оскалил зубы, глядя на человека, который, без сомнения, скоро умрет. Если я и мог помочь, то это будет не от моих рук. Как сказала Елена, я поэтично отношусь к преступлениям, и было бы гораздо печальнее, если бы Мейсон был убит от рук его собственной крови.

— Теперь, — уговаривал я, словно у него был выбор. — Расскажи мне, как ваша семья подонков узнала, где мы встречаемся с командой Басанте.

Сделка с Басанте означала приток неисчислимых миллионов в семейную казну. Они были одним из ведущих колумбийских картелей, имевших доступ к самому высококачественному кокаину в мире. У нашей Семьи был широкий круг интересов, в основном незаконные азартные игры, схемы с недвижимостью и отмывание денег через торговлю нефтью и газом. Наркотики были беспорядочными и жестокими, но они приносили огромные дивиденды. Я много лет спорил с Торе и Фрэнки о том, чтобы не вмешиваться в это дело, но, когда сам Хуан Басанте подошел ко мне, чтобы заключить сделку по их распространению, я не был настолько глуп, чтобы сказать «нет».

Только проклятые ди Карло, городская группировка Коза Ностры, были крупнейшими дистрибьюторами кокаина в Европе и приближались к этому отличию в Северной Америке, были возмущены нашим шагом. Они устроили засаду на нашу первую встречу тринадцать месяцев назад, и подстрелили меня в бок в качестве сувенира.

Мейсон был племянником Джузеппе, человека, который заманил Козиму в свою паутину, и единственным свидетелем перестрелки в заведении Оттавио, в результате которой она впала в кому. Его так называемая семья очень плохо охраняла, всего-навсего один-единственный телохранитель, который следил за ним всю его жизнь на Уолл-Стрит, как подобранная тень. Было слишком легко похитить его, прежде чем полиция смогла отправить его под стражу для защиты.

Мейсон поморщился.

— Серьезно, чувак, я не знаю, кто им об этом сказал.

— Но ты знаешь, что кто-то это сделал, — предположил я.

Он заколебался, рассеянно слизывая каплю крови, стекающую из уголка его рта.

— Возможно.

Я тяжело вздохнул и позвал Яко.

— Позвони Адриано и скажи ему, чтобы он занялся девушкой.

— Нет! — Мейсон закричал, а затем захныкал от боли, причиненной его потенциально сломанным ребрам. — Блядь.

Я прищурился и жестикулировал своим матовым черным пистолетом Glock G19.

— Ты утверждал, что любишь Козиму, но подверг ее опасности. Теперь ты утверждаешь, что любишь свою сестру, но позволишь, чтобы Адриано причинил ей боль?

— Они убьют меня, — прерывисто прошептал он. — Это все прекрасно и чертовски здорово, когда ты говоришь гипотетически, но на самом деле сознательно променять свою жизнь на чужую совсем другое дело.

— Это правда, — согласился я, возможно, лучше, чем кто-либо, зная, каково это отказаться от своей жизни и всего, что ты знал.

Я сделал это, когда мне было чуть больше двадцати, обменял клюшки для поло на пистолеты, а чистые деньги на грязные. Торе сделал это почти пять лет назад, когда притворился мертвым и изменил свое имя, помогая Козиме и мне, выманив злодея, убившего мою мать.

Смерть была ничем.

Жертвоприношение вот настоящий убийца.

И казалось, что Мейсон не хотел так умирать.

— Ты беспокоишься о том, что ди Карло убьют тебя, когда они в смятении после смерти Джузеппе? Когда ты здесь, передо мной, и вид твоего дерьмового, блядь, лица вызывает у меня желание просверлить пулю в твоей голове? Думаю, у тебя есть более серьезные проблемы, — сказал я, вставая и направляя пистолет ему в голову. — У тебя есть пять секунд, чтобы сказать мне, что я хочу услышать, или я тебя убью.

Это не было угрозой.

Угроза подразумевает вероятность, в любом случае, шанс.

Нет, мои слова были обещанием.

Было раннее утро, на горизонте начинался рассвет. Меня собирались приковать к дому из-за убийства, которого я не совершал, и я чертовски устал от этого дерьма. Я устал от ощущения, что у ди Карло есть что-то важное на мою семью и, если они за это потянут, взорвут мою операцию, как ручную гранату.

Губы Мэйсона задрожали, когда он уставился в землю, и через несколько секунд влажность просочилась сквозь его рваные штаны, резкий запах мочи наполнил воздух.

О, хорошо, он знал, что я серьезно.

Я ухмыльнулся ему, что было больше похоже на гримасу, и взвел курок.

Он глубоко вздохнул и вздрогнул, прежде чем прошептать:

— У них... у них в твоей Команде есть крот. Судя по всему, он работает на них чуть больше года.

Раздался выстрел, эхом разнесшийся в огромном ангаре. Мейсон закричал, но пуля прошла мимо его правого уха, едва царапая плоть.

Вибрация выстрела прозвенела в моей голове, громкая и гудящая.

Крот.

Чертов, блядь, предатель.

Traditore. Piagnone[13].

Ярость пронзила меня, разрывая внутреннюю часть груди, как когти.

Borgata[14]  была иерархической организацией, в большинстве случаев и в большинстве семей больше похожей на компанию, чем на общество. Но еще это была семья.

Особенно для меня.

Жалкий маленький потерянный мальчик, мать которого была убита его собственным отцом, а родной брат не поверил ему, когда он выл волком, оказавшись в чужой стране.

Италия приняла меня так, как тьма поглощала зрение, непреодолимо укутывая в своих тенях. Торе стал моим отцом, его Солдаты моими братьями, двоюродными братьями и дядями.

Теперь знание того, что один из них пошел против уз, которые значили нечто большее, чем кровь, обжигало мне душу чертовым пламенем.

Я бы покончил с ними.

Не только потому, что они угрожали моему бизнесу, моей свободе и моей семье, а потому что человек, который пошел против тех, кто его защищал, кормил его успехом, богатством и любовью с рук, заслуживал пройти сквозь холодной клинок моей ярости.

В мафии иногда единственной честью была месть.

И я собирался убедиться, что этот проклятый крот заплатит каждой каплей своей крови.

Глава 7 Елена

Когда я была маленькой, мама сказала мне нечто, что неожиданно запечатлелось в моей душе и стало одновременно бременем и инстинктом, который я несла всю оставшуюся жизнь.

Она сказала мне: «Елена,lottatrice mia (пер.с итал. «мой боец»), ты всего лишь девочка в очень огромном мире, который ничего тебе не должен. Ни одна вещь в жизни не дается легко. Таков путь девочки в Неаполе. Хотела бы я, чтобы все было не так. Хотела бы я дать тебе лучшее начало, но пойми, каждая женщина должна быть борцом, Елена, потому что история обманула мужчин, заставляя думать, что женщины слабы». Каприс так крепко обхватила мое лицо руками, что помню, как подумала, что она может раздавить мне голову, как арбуз. «Это то, что ты должна понять, Елена. Они ошибаются. Женщины несут на себе испытания своих мужчин, рождение детей, тяжесть своих семей. Женщины необычайно сильны. Поэтому ты должна обманом заставить мужчин предоставить тебе власть. Не говори им, что ты сильна, и не сражайся с ними словами, потому что слова можно отменить. Борись с несправедливостью действием, lottatrice mia (пер.с итал. «мой боец»), потому что действие может быть понято на любом языке, любым человеком».

Молодым девушкам в Италии не поощрялось выбирать «мужскую» карьеру адвоката, врача или полицейского. Одна женщина, с которой я росла, стала прокурором мафии, одной из самых опасных профессий в стране, и когда однажды утром по дороге на работу она погибла от взрыва заминированной машины, общество заявило, что это печально, но этого можно избежать... если бы она осталась дома и родила детей, как и все остальные, она была бы в безопасности.

Я не хотела быть в безопасности. Я хотела быть храброй и смелой в единственной сфере, на которой я когда-либо чувствовала себя способной — моей работе.

Так что, хотя всего лишь четвертый год работаю помощником в «Филдс, Хардинг и Гриффит», я уже имела репутацию безжалостного борца в офисе. Я боролась за своих клиентов с непреклонной жестокостью, которая шокировала большинство людей, потому что за пределами зала суда я была отполированной, чопорной и ультра-женственной. Мне давали только относительно малоизвестные и бесплатные дела, которые не хотели более старшие юристы и партнеры, но ни одно дело не было слишком незначительным, чтобы я отдавала ему все силы.

Возможно, из-за того, что я не знала в своей жизни много доброты или удачи, я слишком хорошо понимала, насколько значимыми могут быть маленькие акты служения и доблести.

Иногда, к сожалению, шелковые блузки, высокие каблуки и накрашенные красным цветом губы и ногти приводили моих коллег-мужчин в замешательство, заставляя думать, что они могут снисходительно ко мне относиться.

— Итак, Ломбарди, на тебя возложили дело Сальваторе, — сказал Итан Топп, прислонившись к стеклянной стене конференц-зала, где я работала.

Я не отрывалась от своего исследования исторических судебных процессов над мафией в южном округе Нью-Йорка, чтобы удостоить его взглядом, сказав:

— То дело, над которым ты практически умолял Яру поработать?

Затем воцарилась короткая тишина, и я увидела, как Итан оттолкнулся от стены и склонился над глянцевым черным столом, пытаясь использовать свой размер и мужественность, чтобы запугать меня.

— Знаешь, ты можешь быть настоящей сукой, — усмехнулся он.

Я подавила усталый вздох, перехвативший горло. Это не первый раз, когда Итан нападал на меня. Он был сыном хорошо зарекомендовавшего себя юриста в фирме, который не понимал, почему родственные связи не могут компенсировать его ленивую трудовую этику.

— Я ношу туфли на каблуках больше твоего члена, поэтому, если это соревнование по ссанию, думаю, можно с уверенностью сказать, что я выигрываю, — легкомысленно сказала я, наконец подняв глаза и доставив Итану мегаваттную улыбку, которой я научилась от Козимы.

— Ты, блядь..

— Мисс Ломбарди, — из двери раздался шелковый тон Яры, и Итан почти комично повернулся к ней лицом. — Насколько я понимаю, вы теперь хорошо осведомлены о деталях дела?

Итан разинул рот, когда я кивнула.

— Да, я уже подала заявку на ускорение судебного разбирательства, как вы просили, и у меня есть некоторые идеи о том, как мы можем подойти к предварительным ходатайствам.

— Превосходно. — элегантная пожилая женщина кивнула мне, и выглядела она так же хорошо, как объятие, прежде чем повернулась и наконец приподняла бровь, глядя на Итана. — Мистер Топп, в то время как Елена выполнила все это, вам удалось только отвлечь ее или вы завершили какую-то свою работу?

Итан покраснел так же ярко, как его медного волосы, пробормотал что-то про то, что он был занят, затем извинился и практически выбежал из кабинета мимо Яры.

Когда он ушел, Яра слегка улыбнулась мне.

— Требуется уверенная женщина, чтобы носить такую обувь, мисс Ломбарди. — она перенесла вес на одну пятку, демонстрируя свои высокие каблуки, черные бархатные туфли-лодочки от Джимми Чу.

Пораженный смех вырвался из горла, сорвавшись с моих губ.

Я не могла не улыбнуться ей, когда откинулась на спинку кресла.

— Я согласна.

Было непросто найти союзника, особенно влиятельного в ведущей юридической фирме Нью-Йорка. Большинство партнеров обращались с коллегами как с простыми фабричными рабочими, которые расхаживали по залам, как капризные диктаторы, а юристов часто поощряли натравливать друг на друга. Это было как в старшей школе: издевательства, сравнения и плачущие коллеги в туалетной кабинке были повседневным явлением.

Это ничто по сравнению с моим воспитанием в Неаполе, поэтому меня это не беспокоило, но я могла признать, что Яра только что расширила свою защиту. К концу рабочего дня все сотрудники в нашем этаже будут знать о тонком принижении, которое она передала Итану, и о признании, которое она подарила мне.

Я была в восторге от этого момента, поэтому не заметила сахарной улыбки Яры. И только когда она закрыла дверь в конференц-зал и вышла вперед, чтобы сложить руки на спинке стула напротив меня, у меня по спине пробежала легкая дрожь предчувствия.

— Я понимаю, что у вас рабочие отношения с прокурором О’Мэлли, — сказала она небрежно, хотя в тот момент, когда она произнесла эти слова, я поняла, что нет ничего случайного в том, куда она меня ведет.

Я моргнула.

— Я бы так не сказала, у нас было мимолетное знакомство.

Это преуменьшение.

Да, я впервые встретила Денниса в холле здания суда на Перл-Стрит два года назад, но он знал обо мне всю мою жизнь.

Это произошло потому, что, несмотря ни на что, он был лучшим другом моего отца-преступника, который вырос на улицах Бруклина.

Я все еще могла вспомнить выражение полного шока на его лице, когда он машинально протянул руку, чтобы поддержать меня, когда мы столкнулись плечами в переполненном зале, и то, как его рот сложился вокруг моего имени, с большим вздохом, чем звуком.

Елена Мур.

Это была не моя фамилия и уже много лет. Ни разу с тех пор, как Симус исчез вскоре после того, как Козима уехала работать в Милан в возрасте восемнадцати лет. Каждый из нас —за исключением Жизель, по неизвестным мне причинам — решил взять фамилию матери, потому что мама всегда была нашим единственным настоящим родителем.

Но пугало то, что он знал мою фамилию при рождении. Он казался еще более удивленным, когда я вырвалась из его хватки и повернулась в другую сторону, чтобы пройти по коридору, не подтверждая свою личность. В течение двух лет после этого он связывался со мной через офис, объясняя, что он «старый друг» Симуса и хотел бы пообщаться со мной.

Я ему так и не перезвонила.

Однако это не сильно его остановило. Он был юристом и в этом преуспел; мой отказ только усилил его возбуждение и превратил погоню в какую-то игру.

Но единственным выходом для меня было игнорировать его, что я и делала.

— Ну, когда мы ранее говорили, он дал понять, что вы знакомы. — взгляд Яры был оценивающим, когда ее взгляд скользнул по моим тщательно завитым волосам до плеч, по высокому воротнику замысловатой кружевной блузки и ярко накрашенных кроваво-красных губ. — Вы недавно расстались со своим партнером, если я не ошибаюсь?

Конечно, она не ошибалась. Яра знала обо всем, что происходило в фирме, а Дэниел, бросивший меня ради сестры, уже несколько недель был предметом сплетен у кулера с водой.

Тем не менее, я кивнула и слабо улыбнулась в ответ.

Она остановилась, по-видимому, обдумывая то, что, как я знала, она уже решила.

— Ну, поскольку мистер О'Мэлли, кажется, испытывает к тебе... любопытство, я думаю, было бы уместно, если бы вы лично подали наше ходатайство об исключении показаний.

Я моргнула, затем осмелилась высказать свое мнение.

— В надежде, что мои женские хитрости смягчат его?

Губы Яры сжались в подобии улыбки.

— Я считаю, что личное общение всегда лучше. Уходите после обеда, а затем загляните домой к мистеру Сальваторе, чтобы убедиться, что его электронный браслет правильно настроен.

Это рутинная работа, с которой мог бы справиться один из помощников юриста, но у меня возникло ощущение, что Данте Сальваторе клиент с высоким уровнем обслуживания, поэтому я не жаловалась. Мое участие в столь громком деле могло означать разницу в сокращении финишной черты партнерства в фирме с десяти до трех лет. У меня было бы преимущество перед коллегами в конкуренции за ведение дел, и это сделало бы имя Елены Ломбарди широко известным в кругах уголовного права.

Так что, я кивнула Яре и, не говоря ни слова, начала собирать свои бумаги, чтобы сложить их на стол в кабинете помощника.

Офисное здание прокурора США по Южному округу Нью-Йорка было старым и бетонным, обветшалым и устаревшим по сравнению с высоким небоскребом из стекла и хрома, в котором находились три этажа «Филдс, Хардинг и Гриффит». Юристы внутри, как правило, не носили обувь за три тысячи долларов и сшитые на заказ костюмы, как мои коллеги, но они не были движимы денежным успехом, как мы, грешники, живущие в центре города. Они были героями юридической профессии, получая небольшие гонорары и в то же время, предпринимая шаги против крупных злодеев, которых нужно было устранить.

Какая-то часть моего сердца жаждала быть включенной к ним, быть хорошим парнем и героем, уничтожающим тиранов и хулиганов.

Вместо этого я встала на сторону нечестивых и незаконных, защищая гигантские компании и отдельных лиц, использующих свое богатство и престиж, маскируя собственное злодеяние.

Престиж и власть.

В некотором смысле я была не лучше, чем Данте Сальваторе и его компания.

Я сказала себе, что моя работа на общественных началах помогла уравновесить чашу весов. Каждый месяц я была волонтером в Bronx YMCA и жертвовала десять процентов своей ежемесячной зарплаты благотворительной организации по борьбе с домашним насилием в отношении детей.

Но в глубине души я знала правду.

Я была ребенком грешника, и грех был в моей крови.

Я была слишком горда, чтобы остаться незамеченной в своей профессии, слишком жадной, чтобы брать гроши, слишком завистливой, чтобы довольствоваться тем, что у меня было в любой момент времени, и была слишком возбуждена силой, чтобы позволить ей ускользнуть из моих пальцев.

Романтическая идеалистка и расчетливая ледяная королева — две стороны моей личности, которые часто подбрасывались, как монета, когда я сталкивалась с новым жизненным путем. Казалось, что последняя выиграла намного больше, чем первая.

Я хотела быть женщиной, которую называют героем, но большую часть жизни меня называли злодейкой.

Если достаточное количество людей будет относиться к вам как к злодею, вы им станете.

Поэтому, когда взволнованный помощник провел меня в офис О'Мэлли в США, я нацепила на лицо ледяную маску и приготовилась защищать права своего клиента-преступника несмотря на то, что это не давало мне покоя.

— Мисс Ломбарди к вам.

Как только моя фамилия была названа, я вышла из-за секретарши и встала посреди большого устаревшего кабинета с отслаивающейся штукатуркой, сцепив руки спереди за ручки сумочки Прада.

— Добрый день, мистер О'Мэлли, — холодно поприветствовала я.

Он едва взглянул на меня, прежде чем обратиться к своему помощнику:

— Спасибо, миссис Нанкиль. На этом пока все.

Я постаралась не возмущаться его халатностью, когда она закрыла за собой дверь, и Деннис вернулся к своей задаче за компьютером.

Негодование застряло у меня на языке, но я отказалась просить о внимании и просто скромно стояла, пока он заканчивал свою работу.

Закончив, он со вздохом откинулся на спинку кресла, сбросил свои очки в черной толстой оправе и скрестил руки на груди. Это был красивый взрослый мужчина, которого при других обстоятельствах я, вероятно, нашла бы привлекательным. А пока его поза невероятно раздражала.

Его взгляд прошелся по моему телу, прежде чем остановиться на мне.

— Елена.

— Мисс Ломбарди, будьте любезны, — поправила я, когда, наконец, проходя вперед, чтобы достать бумаги из сумки и положить их ему на стол. — Мисс Горбани попросила меня доставить их лично. Как вы, возможно, уже знаете, мы подали ходатайство на ускорение судебного разбирательства и продвигаемся к рассмотрению исключения свидетельских показаний Мэйсона Мэтлока, данные после стрельбы. Как вы знаете, он связан с покойным Джузеппе ди Карло и имел повод солгать ради семьи. Его показания были взяты без присутствия адвоката на месте насильственного преступления, травма которого могла омрачить его мысли. Поскольку его нигде нет, мы не можем подтвердить его слова или подвергнуть их перекрестному допросу.

Его тонкий рот сжался.

— Не из тех, кто любит шутить? Ты определенно не получила этого от своего отца.

— Надеюсь, я ничего от него не получила, — легко согласилась я, хотя живот сжался от прилива кислоты.

Любое сравнение с Симусом Муром было оскорблением.

Деннис изучал меня прищуренными глазами, игнорируя выложенные мною документы.

— Ты выглядишь в точности как он. Хотя, должен сказать, намного красивее на вид.

Я поджала губы ощущая кисловато-лимонный привкус его слов.

— Что ж, если это все, прокурор, я оставлю вас с другими делами.

Когда я повернулась, чтобы уйти, он слегка усмехнулся.

— Присаживайся, Елена. Обещаю вести себя профессионально. Можно ли обвинить человека в том, что он заинтригован, увидев привидение из своего детства?

Я проигнорировала его, продолжая идти к двери. Это не поставило бы под угрозу дело, а я устала от мужчин и их игр. Я чувствовала себя заложницей всю жизнь, сначала с Симусом, затем с Даниэлем, а теперь и с Данте. У меня достаточно проблем. Я не нуждалась, чтобы Деннис контролировал любой аспект моей жизни, даже если это была лишь десятиминутная встреча.

— Пожалуйста, прости меня, — крикнул он, когда я схватилась за дверную ручку. — Я хотел бы познакомиться с мисс Ломбарди — адвокатом. Всего лишь четвертый год работы, но, похоже, ты уже сделала себе имя в уголовном суде.

Я колебалась. Его нить зацепилась за ушко моей гордости и застряла в подушечке сердца.

— Помощник прокурора США Джером Хансен почти отказался вести дело Арнольда Беккера, когда узнал, что ты представляешь его интересы, — продолжил он, льстиво.

К сожалению, это сработало.

Я крутанула туфлю на красном каблуке и приподняла бровь, глядя на него.

— У меня есть время присесть, если вы хотите и дальше меня хвалить.

Деннис рассмеялся, его лицо еще более приятно изогнулось.

— Тогда садись, пожалуйста. Расскажи мне, как ты узнала, что «WDH» несправедливо уволила его. Наш частный детектив не смог этого выяснить.

Я застенчиво взглянула на него.

— Это между частным детективом нашей компании Рикардо Ставосом и мной.

Он вздохнул, и хотя я много лет не встречалась ни с кем, кроме Дэниела, я узнала в этом намек на флирт.

— Женщина с секретами.

— Честная женщина, — поправила я.

— Приятно знать, что яблоко упало далеко от дерева. — я поджала губы, услышав еще один комментарий о моем отце, но Деннис поднял руки, изображая притворную капитуляцию. — Тебе действительно не любопытно услышать о детских злоключениях о твоём отце?

— Нет. Ничто из того, что вы говорите, не может очеловечить человека, которого я знаю как монстра.

Он казался шокированным моей прямотой.

— Он всегда был немного негодяем... но я не знал, что он пошел по такой темной тропе.

— Не удивляйтесь, если однажды вы возбудите против него дело, если он когда-нибудь окажется в США.

Мне снились кошмары о том, что происходит, и я благодарила свою счастливую звезду, что много лет назад мне посчастливилось взять мамину фамилию, чтобы не быть связанной с ним.

— И, к сведению, я бы предпочла, чтобы люди не знали, что я была с ним в родстве.

— Конечно. — Деннис посмотрел на меня оценивающим взглядом. — Послушай, я сразу перейду к делу, чтобы мы могли перейти к более интересным темам для разговора. Если твой клиент готов выдать кого-нибудь из других Семей, мы можем предложить заманчивую сделку о признании вины. Сокращение срока заключения в исправительной колонии среднего режима.

Без моего разрешения у меня вырвался легкий смех. Мысль о таком человеке, как Данте Сальваторе, столь уверенном в собственном величии и святости своего преступного братства, скорее обернулась бы против собственной матери, чем против другого капо.

Мне не нужно было это озвучивать, чтобы Деннис прочитал мой отказ.

— Ты обязана передать это своему клиенту, — напомнил он мне несколько оскорбительно. — Это может означать разницу между смертью за решеткой и выходом из тюрьмы до того, как он состарится.

— Это не первый раз, когда вы делаете это предложение, — сказала я. Хотя я не была уверена, я не сомневалась, что он говорил то же самое Яре до предъявления обвинения. — Вероятно, и не будет последним. Вам плевать на одного человека. Вам нужна вся операция.

Он очаровательно улыбнулся.

— А кто бы не захотел?

— На таких делах делают карьеру, — согласилась я, но в голосе было раздражение.

Это могло быть соревнование, мое желание победить кого-либо в суде, потому что я владела этой ареной. Но тоненький голосок подсказывал мне, что это могло быть и неуместным чувством преданности. Несмотря на то, что Данте был преступником, человеком, который заслуживал тюрьмы, я внезапно обнаружила, что не в состоянии желать ему провести в клетке всю оставшуюся жизнь, даже если бы не участвовала в этом деле.

Он был слишком... жизненно необходим. По той же причине, по которой я избегала посещения зоопарка, я хотела избежать взгляда Данте, запертого в стальной коробке.

— Или ломают, — закончил Деннис, и я знала, что он правильно прочитал мой тон.

Один из нас выиграет, а другой проиграет.

Деннису нужна победа, чтобы наполнить паруса своей политической кампании.

Мне нужна победа, чтобы я могла выбраться из-под тени моей семьи, ее достижений и ошибок и встать в центре как я самостоятельная личность.

Я знала, что все сводится к тому, кто из них двоих более отчаянный, потому что так было всегда. Я выросла в Неаполе, где дети дрались кулаками в песочнице, потому что видели, как их родители делают это на улицах, поэтому знала все о победе любой ценой.

Но я не недооценивала Денниса О'Мэлли только потому, что он теперь жил привилегированной жизнью. Если он и был чем-то похож на моего отца, с которым он вырос, то тем, что вырос бедным и голодным.

На то, чтобы удовлетворить ненасытный аппетит, привитый таким воспитанием, потребуется больше, чем пара десятилетий.

— Пусть победит лучший, — сказала я с натянутой улыбкой, встав и протянул руку на прощание.

Деннис встал, чтобы пожать ее, его гладкая и черствая от мозолей рука свободно обхватила мою, его глаза были на два сантиметра ниже моих, так как я стояла на высоких каблуках. Он не испугался.

— Победителю трофеи, — согласился он, поглаживая мою ладонь большим пальцем. — Победителю трофеи.

Глава 8 Елена

Данте жил на Восточном Центральном Парке в двухэтажном пентхаусе с видом на зелень огромнейшего парка. Это было старое каменное здание с горгульями, вырезанными на многоуровневых балконах верхних этажей. Меня удивила его элегантность и старомодный шарм. Данте казался мне мужчиной со стилем «стекло и хром», современным мачо в области дизайна. Тем не менее, я понимала стоимость такого помещения в городе и была потрясена тем фактом, что мафиозные семьи работали как компании из списка Fortune 500, накопив так много несметных богатств, что репортеры могли только гадать об их дивидендах.

На его этаж поднимался частный лифт, и человек, который позволил мне подняться, был таким же итальянцем, как и все, с толстой шеей, широкими плечами, невысокого роста, как у южанин, с жесткими черными волосами.

— Ciao (в пер. с итал. «здравствуйте), — приветствовал он меня громким криком, который напугал. — Вы здесь, чтобы увидеть мистера Данте, si (в пер. с итал. «да?»)

— К мистеру Сальваторе, да, — согласилась я, вежливо улыбнувшись, когда последовала за ним в лифт, прижимая к груди сумочку, будто она могла защитить меня от его итальянизма.

Словно такие вещи были заразными, и я рисковала заразиться.

Он улыбнулся мне с дыркой меж зубов.

— Следовало бы знать, что мистера Данте будет представлять такая симпатичная Ragazza (в пер. с итал. «девушка»).

Я не знала, как на это реагировать, поэтому просто поджала губы и удержала феминистский ответ за языком.

— Тяжелый день? — продолжал он в том же дружелюбном ключе, как если бы мы были хорошими приятелями. — Сегодня мы переставляем все три этажа.

— Прошу прощения? — спросила я, мой интерес возрос, когда лифт начал плавно подниматься по башне.

— Мистер Данте выкупил два этажа под своим, — сказал он, нахмурившись, глядя на меня, будто я была глупа. — Мужчина должен иметь семью рядом собой, если он застрял здесь. Одиночество творит ужасные вещи с человеческим духом.

Я недоверчиво приподняла бровь. Итак, за сорок восемь часов Данте выкупил три верхних этажа роскошного многоквартирного дома, чтобы иметь поблизости своих соратников.

Ох, но по-своему это был гениальный ход.

Ему не разрешалось покидать жилой дом, но внутри здания он имел полную свободу действий, и никто не заметил бы его посещений других квартир. Это умный способ обойти требование о том, чтобы никакие известные преступные партнеры не могли навещать его во время домашнего ареста. Если они уже жили в этом здании, встречаться и вступать в сговор стало намного проще.

О да, Данте был умен.

И, очевидно, могущественен, если смог подкупить или заставить людей покинуть свои дома в такой короткий срок.

Мужчина в вестибюле, который начинал напоминать мне какого-то итальянского лепрекона с его бойкой ухмылкой, невысоким, коренастым телом и странно веселой мудростью, снова улыбнулся мне, коснувшись кончика носа.

— Меня зовут Бруно, — представился он, протягивая пухлую волосатую руку, чтобы пожать мою. — Я знаю все, что происходит в этом здании. Глаза и уши мистера Данте, если хотите.

— Вас может допросить обвинение, — предупредила я его. — Надеюсь, что вы не станете так свободно общаться с ними, как со мной.

Мгновенно его маленькие глазки опустились в тяжелые складки, образованные хмурым взглядом.

— Я скорее умру, чем стану предателем.

— Потому что он ваш босс, — предположила я, проверяя его, потому что мне было любопытно, как солдаты Данте относятся к нему.

Был ли он тираном, злым язычником, как я хотела верить?

— Потому что он из тех людей, которые снимают рубашку со своей спины ради кого угодно, — заявил он голосом, который был почти криком. Он ударил кулаком по сердцу и посмотрел на меня. — Даже для таких, как я.

У меня не было ответа на это, но, к счастью, лифт пикнул, и двери открылись, демонстрируя прихожую квартиры Данте. Забыв о Бруно, я вошла, потрясенная мрачной атмосферой пространства.

Все было черным, серым или стеклянным.

Круглые стены фойе были покрыты угольной штукатуркой, итальянской и современной одновременно. Огромное круглое потолочное окно, проливало бледный осенний свет на возвышающееся оливковое дерево в центре маленькой комнаты. Оно наполняло воздух своим богатым зеленым ароматом, хотя на его ветвях не было фруктов. Аромат мгновенно вернул меня в Неаполь, к деревьям во дворе нашей соседки, Франчески Моретти, и к ощущению, лопающихся фруктов под моими босыми ногами, когда я гналась за своими братом и сестрами сквозь деревья летом.

Я сморгнула воспоминания и сопутствующую боль в груди, когда заметила, как музыка разливается по квартире через динамики объемного звучания.

Дин Мартин напевал о вечере в Риме, но не это заставило меня подкрасться к тому, что, как я думала, было гостиной.

Это был громкий, сильный звук смутно знакомого голоса, подпевающего музыке.

Когда я повернула за угол, передо мной раскинулось открытое пространство гостиной и кухни, все в том же черном, сером и стеклянном стиле фойе, абсолютно мужское, но в то же время удобное. Сам Данте находился на огромной кухне за чёрной мраморной столешнице и пел, скручивая ньокки{1} вручную.

Я моргнула.

Другие в комнате приостановили свои занятия, заметив меня, но мои глаза были прикованы к поющему мафиози, который готовил нежную пасту своими руками человека-убийцы.

Я снова моргнула, не находя слов.

Кто-то, должно быть, предупредил его о моем присутствии, потому что Данте оторвался от своей работы, встречаясь со мной взглядом, и медленная плавная улыбка расплылась по его лицу.

Что-то затрепетало у меня в животе.

Я откашлялась, расправила плечи и прошла через гостиную к кухне.

— Что ж, если ты пытаешься быть клише, ты определенно добиваешься успеха.

Данте засмеялся, и этот звук был таким же музыкальным, как и его предыдущее пение.

— Ах, Елена, я начинаю наслаждаться твоим остроумием.

— Не привыкай к этому, — сухо предупредила я, ставя сумочку на один из стульев и огибая столешницу, проверяя браслет на его ноге. — А, вижу, они установили.

Он показал свою левую ногу, приподняв ткань поношенных джинсов, прилегающих к его толстому бедру, демонстрируя мне устройство.

— Этот ублюдок выщипал мне все волосы на ноге, но сделал это за десять минут. Я удивлен.

— Это не занимает много времени, — согласилась я. — Если бы ты мог просто показать мне систему, я бы сразу ушла.

— Тебе стоит остаться на вечеринку, — решил Данте, вытирая покрытые мукой руки кухонным полотенцем, прежде чем скрестить руки, мускулы опасно вздулись под его узкой черной футболкой. Он прислонился бедром к столешнице и внимательно посмотрел на меня. — Думаю, тебе не помешало бы развлечься.

— Ты не знаешь меня достаточно хорошо, чтобы знать, в чем я нуждаюсь, — лениво возразила я, переходя к системе мониторинга, которую я заметила, установленную на изящном столе в углу кухни. — И, честно говоря, это первый день твоего домашнего ареста. Служба пробации, вероятно, наблюдает за зданием. Они ни за что не позволят тебе устроить вечеринку.

Улыбка, которую он послал мне, была исключительно высокомерной.

— Об этом уже позаботились.

— Ты заплатил кому-то, — подумала я, поджав губы, выражая неодобрение через прищуренные глаза.

Казалось, это только развлекало его еще больше, морщинки у его танцующих глаз стали глубже.

— Иногда, Елена, обаяния достаточно.

Я закатила глаза, прежде чем снова повернуться спиной, проверяя систему, которую они установили. Это стандартная установка. В отделе пробации должен быть мужчина, который будет следить за передвижениями Данте с помощью устройства GPS в гостиной. Если он уйдёт слишком далеко от следящего маяка в квартире, сигнал тревоги предупредит офис и полицию о нарушении.

Нарушение условий его залога могло означать до пятнадцати лет тюрьмы независимо от того, был ли он признан виновным в своем первоначальном преступлении.

—Ты неапольская итальянка и наверняка понимаешь, какой сегодня день, — сказал он, наблюдая за мной, пока я просматривала систему. — Девятнадцатое сентября. День Святого Дженнаро.

Я закатила глаза.

— Я не праздную святые дни.

Он нахмурился, увидев мою легкомысленность.

— Ты судишь тех, кто это делает? Всю Маленькую Италию и итальянцев, которые чтят такие вещи?

— Я не говорила, что осуждаю их, — возразила я, скрестив руки на груди и повернувшись к нему лицом, готовясь к спору, который, как я чувствовала, приближается.

— Закатывание глаз говорит об обратном, — возразил он. — Теперь я должен потребовать, чтобы ты пришла. Когда ты в последний раз общалась со своими собратьями-итальянцами? Америка одинокое место для иммигрантки без общества.

— У меня есть общество, — сказала я, хотя мне стало интересно, подходила ли для этого моя единственная близкая дружба с Бо.

Данте только надменно приподнял бровь.

Я вздрогнула, пытаясь не позволить ему соблазнить меня вести себя как худшее «я». Я ходила на терапию раз в неделю в течение прошлого года, и обычно я находила способ обуздать темное сердце своего темперамента и гордости, но что-то в Данте выманило мое худшее «я» из укрытия.

— Кроме того, ты можешь быть моим клиентом, но ты мне не хозяин, — сообщила я ему. — На самом деле, любые отношения или взаимодействия, которые могут быть у нас вне наших профессиональных отношений, невероятно неуместны.

— Иногда лучшее выглядит так, — торжественно согласился он, и только его блестящие обсидиановые глаза выдавали его юмор.

— Я могу лишиться лицензии.

Он поджал губы и снисходительно махнул рукой.

— Только если кто-то сообщит о тебе.

— Преступление по-прежнему остается таким, даже если нет никого, кто мог бы его засвидетельствовать, — отрезала я, сразу же сосредоточившись на Жизель и Даниэле.

Сначала никто не знал об их романе, но это не значило, что то, что они сделали, было чем-то, кроме отвратительного.

Голос Данте смягчился, его глаза стали слишком наблюдательными.

— Правила определяются теми, у кого власть, Елена. Я не чувствую, что должен тебе об этом напоминать, но напомню. В данном случае я обладаю силой.. — он оттолкнулся от столешницы и зашагал ко мне сильной, волнистой походкой, от которой у меня пересохло в горле.

Я слегка попятилась и натолкнулась об стол, внезапно попав в ловушку его большого тела, когда он навалился на меня. Мое сердце бешено колотилось, подпрыгивая через препятствия страха, беспокойства и чего-то вроде желания, возникшего в груди.

Когда он поднял руку, чтобы снова обхватить мое горло, я вздрогнула, оскаливав него зубы, и вырвалась из его хватки.

Его глаза потемнели, полностью черные, между зрачком и радужкой не было чёткостей границы, просто две черные дыры, пытающиеся меня поглотить. Нарочито медленно, он поднял свою ладонь и вновь обхватил меня за шею, сжимая ее ровно настолько, чтобы почувствовать, как учащается мой пульс на его большом пальце.

Он наклонился ближе, его голос шептал.

— Я здесь обладаю властью, Елена, а не ты. И я говорю, ты придешь на вечеринку сегодня вечером.

— Perché?[15] — прохрипела я к своему ужасу напряженным и грубым голосом.

В панике из-за его близости мои мысли перешли на итальянский, вернувшись к личности, которую я так долго пыталась подавить. Той, которую я ассоциировала со страхом и слабостью.

— Потому что, — сказал он тоном, полным мрачного юмора, наклонишь, чтобы произнести слова в сантиметре от моего открытого задыхающегося рта. На мгновение мне показалось, что я чувствую их вкус, оливковый на моем языке. — Я так сказал, и то, что говорит капо, не поддаётся сомнению.

— Это не какая-то психопатическая игра «Саймон Говорит» [16].  — буркнула я, опираясь на его хватку, чтобы я могла ухмыльнуться ему в лицо. — Я не из твоих податливых итальянок, которые сделают все, что пожелает мужчина.

— Нет, — согласился он, резко ослабив хватку на моей шее, так что я, споткнувшись на высоких каблуках, упала на его твердую грудь. Оказавшись там, он ненадолго прижал меня к себе, положив руку мне на поясницу, проводя пальцами от бедра до бедра. — Но, тем не менее, ты будешь подчиняться мне. Не потому, что ты уважаешь мой авторитет, а потому, что ты не сделаешь ничего, чтобы рисковать своим положением. Один звонок Яре, и она прикажет тебе сделать все, что я попрошу.

Нет, он был прав.

Но почему он так себя ведёт?

Я чувствовала себя ириской в его сильных руках, постоянно тянущуюся и растягивающуюся, когда он пытался преобразовать меня в то, чем я не была, в то, чем я никогда не стала бы, потому что это было то, что я ненавидела.

— Если тебе станет легче, Яра будет здесь, — сказал Данте, отвернувшись, чтобы вернуться на кухню, где он продолжал готовить ньокки. — Ты можешь даже узнать нескольких политиков и знаменитостей. И могла бы использовать это как предлог, чтобы пообщаться с некоторыми из наиболее влиятельных фигур в городе.

Когда я только впилась в него взглядом, желая, чтобы у меня была сила убить кого-нибудь одним взглядом, он хрипло вздохнул, как если бы я была непослушным ребенком, который не ел обед.

— Несмотря на то, что ты думаешь, Елена, я действительно хочу, чтобы ты пришла на вечеринку и повеселилась. Я знаю, что тебе не так легко жить. По моему опыту, мы должны максимально использовать возможности, которые у нас есть и наслаждаться жизнью между драмой и хаосом.

Меня раздражало, что он говорил в точности как мой терапевт, поэтому я только поджала губы и пошла вперед, схватив сумочку. Когда я повернулась к Данте спиной, чтобы уйти, мне пришло в голову, что в затонувшей гостиной Данте находится пять человек. Все мужчины смотрели на меня с разной степенью забавы на лицах, поскольку стали свидетелями моей ссоры с их Доном[17].

Я вскинула подбородок и проскользнула мимо них, устремив взгляд в прихожую, не желая поддаваться их юмору или стыдиться властного игнорирования Данте.

И только когда я нажала кнопку вызова лифта, Данте повысил голос:

— Ох, Елена? Я заказал знаменитый тирамису твоей матери. Принеси его сегодня. Ровно в восемь.

Поддавшись детскому порыву, которому не поддавалась с тех пор, как я была девочкой, я облокотилась на стену, скрывающую вход на кухню, и показала Данте средний палец.

В главной комнате разразился смех, и я вошла в лифт с самодовольной мрачной улыбкой.

Маленькая Италия[18]на одиннадцать дней каждый Сентябрь превращалась из городской Мекки с легким итальянским уклоном, когда кое-что из постоянно расширяющегося влияния Чайнатауна проявлялось здесь и там, в нечто прямо из Старого Света. Повсюду красный, белый и зеленый — от лент до навесов и замысловатых арок из воздушных шаров. Сам Святой Дженнаро смотрел на туристов и местных жителей, собравшихся, чтобы отпраздновать его с плакатов, баннеров и арок, установленных над многолюдными улицами.

В течение одиннадцати кварталов в течение одиннадцати дней здесь пройдут парады, купания, концерты и столько еды, что не будет никакой возможности ее съесть.

Обычно я избегала Маленькой Италии в это время года даже более решительно, чем обычно. Невозможно полностью обходить ее стороной, потому что ресторан мамы Таверна Ломбарди[19] (на итал. «Osteria Lombardi») находился на окраине Маленькой Италии и Сохо, и в течение многих лет семья собиралась там на воскресные обеды. В последний год Жизель и Дэниел устраивали такие обеды, не смея показываться мне на глаза. Вместо этого они каждое воскресенье вечером приглашали семью в свой мега-особняк в Бруклине, чтобы выпить или поужинать.

Они приглашали меня несколько раз, но я бы предпочла снять с себя кожу, чем присутствовать, и это было до того, как у них родилась малышка Женевьева. Так вот, я никогда не хотела быть свидетелем того, как моя сестра живет той мечтой, которую я когда-то желала себе.

Неудивительно, что у мамы, как и у многих других итальянских поваров и кондитеров, был киоск на Малберри-стрит, где она подавала канноли, начиненные свежей рикоттой, и рожки, наполненные ее знаменитым тирамису.

Я наблюдала издалека, отталкиваясь от посетителей фестиваля, как моя мама общалась со своими клиентами. Она была великолепной взрослой женщиной, хотя и довольно молодой, потому что, когда родила меня, она еще была девочкой. Несколько пожилых мужчин бесстыдно флиртовали с ней, выманивая еду и, быть может, поцелуй, но Каприс предлагала им лишь мягкую, тайную улыбку, которая говорила больше, чем слова, что она никогда не будет заинтересована, но ее не обидело их внимание.

Но больше всего она любила малышей.

Я наблюдала, как молодая итальянско-американская мама с детским жиром на щеках и малышом на бедре подошла к маме. Малышка суетилась, а мама, не раздумывая, оторвала девочку от бедра матери и уложила ее на себя. Хотя я не слышала слов, которые она говорила, я знала, что она ворковала по-итальянски, подпрыгивая и раскачиваясь взад и вперед.

Девочка засмеялась и взволнованно ударила маму в грудь, когда они вместе танцевали под красными, белыми и зелеными лентами, колышущимися на теплом ветру бабьего лета.

Печаль окутала мое сердце и сжалась, как змея так сильно, что на глазах появились слезы.

Мне так хотелось подарить ей внука, посмотреть, как она ворковала бы с моей дочерью и научила ее всему, что знала о кулинарии, о материнстве, о секретах сильной женщины в культуре, ценившей покорных женщин.

Стрела агонии пронзила грудь, когда я подумала о Женевьеве, Жизель и Даниэле. Я поняла, что однажды мне неизбежно придется стать свидетельницей того, как мама, не только моя родительница, но и мой самый близкий доверенный человек, будет любить и лелеять ребенка, которого они зачали, пока вместе изменяли мне.

Кто-то толкнул меня локтем в бок с такой болью, что я задохнулась, выдернув себя от жалости к себе. Резко повернувшись, чтобы рявкнуть на обидчика, я оказалась лицом к лицу с худощавым рыжеволосым мужчиной с близко посаженными глазами и мягкой, широкой улыбкой. В углу его челюсти был огромный шрам, сморщенный и все еще розовый от заживления.

— Scusi (пер. с итал. «Простите»), — умолял он меня с плохим итальянским акцентом, похлопывая меня по руке и поправляя сумочку на плече. — Scusi, bella raggaza (пер. с итал. «Простите, прекрасная девушка»).

Прежде чем я смогла простить его, он оказался в толпе, двигаясь вверх по течению от праздника. Я долго смотрела ему вслед, прежде чем покачала головой и, наконец, направилась к маминой лавке.

— Lottatrice mia (пер. с итал. «мой боец»), — громко воскликнула она, широко раскинув руки в тот момент, когда увидела меня, не обращая внимания на то, что ударила молодую женщину, которая работала рядом с ней. — Какой чудесный сюрприз!

Мое тревожное настроение, мои заботы о работе и Данте, и Жизель, и Даниэле — все растворилось в сияющем свете ее любви. Я почувствовала себя открытой и раскрывающейся, как цветок, впитывающий ее лучи, и позволила себе расслабить стены, поспешив вперед сквозь толпу людей, чтобы спрятаться под навесом киоска и позволить маме заключить меня в свои пахнущие малиной объятия.

Она замолчала и бессмысленно цокала языком, прижимая меня к себе и поглаживая по волосам.

Рыдание вырвалось у меня из горла и застряло где-то за голосовым аппаратом, лишив способности говорить. Нигде я не чувствовала себя безопаснее, чем в объятиях мамы. Нигде я не чувствовала себя более любимой и принятой, чем рядом с ее мягким боком, зарывшись лицом в ее густые черные волосы. Она была единственным человеком, который никогда не разочаровывался во мне, единственным, кто верил в мою доброту и болел за меня, несмотря ни на что.

Она была единственной, кто решительно оставался рядом, когда Дэниел оставил меня ради моей сестры.

Я знала, что через год после того, как стало известно о романе, с новорожденным первым внуком, мама снова часто видела Жизель, но мне было все равно. Мама показала мне, как никто другой, что она первой прикроет мне спину.

Что я была для нее приоритетом.

То, что она сделала это для меня, значило для меня больше, чем я могла когда-либо выразить словами, поэтому всякий раз, когда я видела ее, я боролась с непреодолимым желанием заплакать, как ребенок, с благодарностью и любовью.

Только с ней я позволяла себе поддаться таким нежным, слабым эмоциям.

Я знала, что она не идеальна, даже близко. Она слишком долго оставалась с Симусом, потому что цеплялась за католицизм и не обращала внимания на злые поступки Кристофера, но и в том, и в другом ее трудно было винить. Она выросла в Неаполе, где выйти замуж и остаться замужем было культурной прерогативой и единственным, что она когда-либо знала.

Что касается Кристофера, он был социопатом до мозга костей. Никто не видел в нем монстра, если он хотел, чтобы они видели человека. Я знала это лучше, чем кто-либо, потому что влюбилась в одного человека, а в конце концов разошлась с другим.

В конце концов, мама сделала ради нас все, что могла, и я всегда любила ее за тот простой факт, что она всегда любила меня.

— Вот и она, — пробормотала мама, когда отстранилась, положив руки мне на плечи, изучая мое лицо. — Такая красота.

Я улыбнулась ей и провела рукой по необработанному шелку моего черного платья с поясом на пуговицах.

— Это новое, спасибо.

— Не платье, Лена, — сказала она, цокая языком и помахивая пальцем. — Ты. Моя прекрасная дочь. Люблю видеть твою улыбку. Такую редкую, как драгоценный камень.

Я засмеялась, наклонившись вперед, целуя ее мягкую щеку.

— Ты предвзята, мам.

— Si (пер. с итал. «да»), — серьезно согласилась она, сверкая глазами, когда потянулась, чтобы схватить за руку мальчика-подростка, который пополнял ее стопку бамбуковых столовых приборов. — Джино, разве моя дочь не слишком красива?

Бедный мальчик запнулся и заморгал, когда румянец залил его щеки, но он кивнул, прежде чем склонить голову и вернуться к работе.

— Мама, — шепотом отругала я. — Ты не должна его смущать.

— Boh (пер. с итал. «ну, не знаю»), — возразила она тем типичным неаполитанским словом, которое означало «ну, не знаю». — Детям полезно научиться смирению.

Я снова засмеялась, позволив маме втянуть меня подальше в кабинку, чтобы она могла передать мне лопатку. Следуя ее безмолвному приказу, я начала складывать тирамису в бумажные конусы и вставлять их в держатели на столе. Мама молча работала рядом, передавая приказы своей помощнице.

— Я пришла не для того, чтобы помочь тебе. — поддразнила я ее. — На самом деле Данте.. попросил меня приехать. Он сказал, что заказал у тебя еду для своей сегодняшней вечеринки.

— Ах, да. — она небрежно кивнула, а затем искоса посмотрела на меня. — Ты забираешь десерт Данте, чтобы сблизиться с ним?

Я усмехнулась.

— Очевидно, в его мире Данте быть его адвокатом также означает быть его рабом.

Мама только хмыкнула.

— Что? — я вздохнула, прерывая свои обязанности, упирая руки в бедра. — О Боже, мама, не говори мне, что он тебе нравится.

— Не поминай имя Господа, Елена, — упрекнула она. — Но да, мне нравится этот мужчина. Он очень... sicuro di sé (пер. с итал. «уверен в себе»).

— Самоуверенный, — перевела я для нее. — И он такой, потому что он капо, мама. Он привык поступать по-своему или убивать непослушных людей.

— Ммм, — снова хмыкнула мама. — Не думаю, что такому человеку нужно убивать, чтобы его приказы выполнялись.

Я подумала о Данте с его ста девяносто пяти сантимертов мускулов, его устрашающем взгляде, но также и его острой харизме.

— Возможно, — сварливо согласилась я.

Мама засмеялась себе под нос.

— Ах, figlia (пер. с итал. «дочка»), иногда я задаюсь вопросом, стоило ли мне хранить столько секретов от детей. Может, если бы я поделилась своей историей, твоя собственная не была бы такой разочаровывающей.

— Никто не винит тебя за Симуса, — немедленно сказала я, ужаснувшись тому, что она вообще так подумала. — Он ответственен за свои действия, и именно он поставил нас всех в безвыходные ситуации.

— Да, Елена, но, видишь ли, вначале твой отец не был плохим человеком. Он был профессором, очень, очень умным и сильно отличался от моих знакомых, которых я считала скучными, как дохлая рыба. — она задумчиво вздохнула, ее глаза были сосредоточены на толпе, хотя разум сосредоточился на воспоминаниях. — Он очень хорошо умел притворяться тем, кем не являлся, понимаешь?

О, я понимала.

В каком-то смысле Дэниел поступил со мной так же. Возможно, я поощряла его скрывать от меня степень своих сексуальных наклонностей, но он не был честен во многих вещах. Он сказал мне, что не хочет брака, а затем женился на моей сестре, зная ее несколько месяцев. Он сказал, что хочет усыновить со мной ребенка, но через несколько месяцев решил, что не хочет только для того, чтобы та же сестра немедленно забеременела. Он сказал мне, что любит меня, и я предположила, что это что-то значит.

Но это была просто очередная ложь.

Так что, я понимала маму.

— Вот, что мне очень нравится в Данте, — продолжила мама. — Он похож на своего брата, мужа Козимы, да? Они такие, какие есть. Никакой лжи, никаких масок. Данте Сальваторе именно тот, каким он себя сделал.

Я самый честный человек, которого ты когда-либо встречала.

Слова Данте вылетели из моей памяти и разложились передо мной рядом со словами мамы, и я должна была признать, что они оба правы.

Никакого притворства. Даже когда Яра и я поощряла его вести себя как джентльмен, одеваться, как святой, которым он никогда не станет, Данте остался верен себе.

На самом деле, это было восхитительно и завидно в равной степени.

Мне частенько хотелось, чтобы я чувствовала себя комфортно, будучи собой, хотя, по правде говоря, я даже не была уверен, кем было это настоящее «я».

— Это мне нравится, — повторила мама, мягко толкая меня бедром и смахнув прядь волос с лица. — Это, я думаю, тебе тоже понравится.

— Мама, — со стоном предупредила я. — Надеюсь, ты не пытаешься на сватать. Данте, ну, весь огонь и импульс. Я лед и контроль. Он преступник, а я.. — я не нашла слова, чтобы описать себя.

Я не была героем и не была злодеем.

Я была просто женщиной, пытающейся сориентироваться в жизни.

Двадцатисемилетней женщиной, которая чувствовал себя новорожденным после разрыва с Дэниелом. Впервые я не была уверена, чего я хочу больше и как этого достичь.

Мама пожала плечом.

— Поступай, как хочешь; ты всегда так делала. Я просто хотела сказать, что он мне нравится. Он сильно отличается от твоего отца и от Кристофера тоже. — она заколебалась, когда я застыла при упоминании его имени. — Я никогда не смогу жить с собой в ладу, lottatrice mia (пер. с итал. «мой боец»), из-за того, что не оградила тебя от человека, который на самом деле был змеей. Но желание матери видеть свою дочь счастливой в любви, и я по-прежнему желаю тебе этого.

Кислота разъедала мое сердце, как проржавевший аккумулятор. Я прижала к нему руку, будто это могло помочь.

— Я тоже на это надеюсь, — прошептала я тихо, словно могла спугнуть сон, если бы заговорила слишком громко. — Но с таким человеком, как Данте, не бывает счастливого будущего, мам. Я знаю, что ты это знаешь. Мафия — это настоящий кошмар.

Мама снова невнятно хмыкнула. Некоторое время мы работали в тишине, запах какао-порошка и пропитанных Амаретто печений «Дамские Пальчики» наполняли воздух вокруг. Я хотела открыть свое сердце матери и попросить ее разобрать осколки, которые остались от моей души, но я боялась того, что она может там найти.

По правде говоря, я была заинтригована Данте так, как никогда не была ни одной другой душой. Он был таким противоречивым, головоломкой, которую адвокат внутри меня не мог не разгадать.

Мысли о нем преследовали меня, когда я закончила помогать маме и, собрав подносы с тирамису, тащила их в свою квартиру, чтобы поставить в холодильник, пока заканчиваю кое-какую работу по дому.

Пока я работала, вокруг меня царила тишина, и хотя я чувствовала себя угрюмо, я не играла для того, чтобы успокоить себя. Вместо этого я работала до семи тридцати вечера, остановившись только из-за стука в дверь. В доме было темно. Я забыла включить свет, работая.

Я вздохнула, проверяя глазок на двери, а затем тихонько взвизгнула, когда увидела Бо, стоящего снаружи с огромной коробкой и пластиковым пакетом, который, как я знала, будет заполнен японской едой. Я открыла дверь и сразу же шагнула вперед, чтобы взять на руки коробку, пакет с едой и все такое.

Бо Бейли засмеялся, когда попытался обнять меня в ответ с занятыми руками.

— Моя дорогая, я тоже скучал по тебе.

Я отстранилась, улыбнувшись своему красивому другу, заметив складки на его великолепном костюме от Армани. Откинув прядь каштановых волос с его лба, я искренне улыбнулась ему.

— Ты приехал прямо из аэропорта?

— Я бросил свой багаж дома, но, в принципе, да, — согласился он, осторожно затащив меня обратно в фойе, затем захлопнул дверь и протянул мне пакет с японской едой. — Я скучал по тебе, и мне нужно развеяться с моей любимой девушкой, прежде чем я уеду домой в свою пустую квартиру.

— Я знаю это чувство. — я сжала его руку, когда мы вместе вошли на кухню и приступили к нашему ритуалу по доставке вина и тарелок к трапезе.

Это напомнило мне несколько дней назад, когда Данте штурмовал мой дом и принес японскую еду. Как до смешного он ощущал себя в моем доме как дома.

— Что это? — спросил Бо, откупоривая бутылку красного из моей коллекции.

— Что?

— Этот взгляд, — настаивал он, вздернув подбородок. — Это почти улыбка.

Я махнула рукой, отталкивая его жестом, который годами пыталась обуздать. Это была единственная итальянская особенность, от которой я не могла избавиться. Я всегда говорила руками больше, чем хотела.

— Ничего такого.

— Ой! — воскликнул он, ставя бутылку перед тем, как налить вино, чтобы посмотреть на меня бровями. — Это определенно что-то.

Это одна из причин, по которой я любила Бо. Его не смущала моя холодность или моя сдержанность. Он уважал это так же сильно, как стремился это искоренить. Он любил дразнить меня, смешить.

Он напоминал мне, что иногда жизнь не должна быть таким соревновательным видом спорта.

Тем не менее, я сменила тему.

— Мне придется поесть и бежать, красавчик. Один из моих клиентов практически приказал мне явиться на вечеринку, которую он устраивает.

— Тебе стоит поесть? — спросил он, нерешительно вытаскивая из пакета мое любимое татаки с тунцом.

— Знаешь, я не ем итальянскую еду, если могу, — сказала я, хватая у него тунца с диким взглядом.

Он смеялся надо мной, и, Боже, как хорошо, что он дома, смеется со мной и любит меня. Я не осознавала, насколько мне было одиноко без него в течение последнего месяца, пока он находился в Англии на съёмках с домом моды St. Aubyn.

— Тебе обязательно уходить? Думал, мы посмотрим Дневники Вампира[20], — соблазнительно предложил он. — Дэймон подобрался к Елене.

— Да, — согласилась я.

Шоу о вампирах-подростках было одним в длинной череде телешоу, которые мы с Бо смотрели с запоем. Мы оба были занятыми профессионалами с трагической личной жизнью, поэтому тратили много времени на то, чтобы пить вино, ссориться и жить своими романтическими фантазиями через вымышленных персонажей.

— Но если я не появлюсь, не сомневаюсь, что он пришлет кого-нибудь за мной

Выразительные брови Бо поднялись почти до линии волос.

— Ух, ты.

— Ага, — согласилась я.

— Это Дон Сальваторе? — предположил он. — Печально известный мафиозный капо и один из самых сексуальных мужчин, когда-либо дышавших воздухом?

Я покачала головой, но губы невольно дернулись.

— Он нормальный»

— Нормальный? — Бо повернул меня к себе лицом, положив руки мне на плечи, с чрезвычайно серьезным лицом. — Лена, милая, тебе нужно проверить зрение?

Я рассмеялась и оттолкнула его.

— Ты такой драматичный.

— Только по важным вопросам», — фыркнул он, продолжая наливать нам вино и перенося бокалы на мой столик. — Но красивые мужчины нетривиальны.

— Он мудак, — пролепетала я ему, а затем слегка поморщилась, потому что не была уверена, правда ли это.

Он был властным.

Высокомерным.

Чертовски раздражающим.

Но он был не совсем мудаком.

— Говори, Лена, — сказал Бо со смехом, дразня меня за брань. — Что ж, он определенно вызывает у тебя ответную реакцию. Даже это что-то. Я начинал думать, что ты никогда не оттаешь. — его слова сопровождались приступом боли, и прежде, чем я смогла это скрыть, Бо протянул руку, сжимая мою. — Ничего, дорогая. Ты через многое прошла.

Я сжала его руку и улыбнулась, надеясь, что не дрожу.

— Поверь мне, я бы предпочла провести с тобой вечер.

— Ох! — Бо указал палочками на большую коробку, которую оставил на прилавке. — На пороге твоего дома это было.

Я нахмурилась, сунув в рот немного тунца, прежде чем поднялась, чтобы разобраться.

Красная коробка была украшена золотым логотипом Валентино. Я посмотрела на Бо широко раскрытыми глазами, одна рука автоматически прикрыла рот, когда он от шока открылся.

Вернувшись к коробке, я осторожно приподняла крышку и откинула объемные слои папиросной бумаги.

Под ней лежал темно-красный шелк.

Я любила моду.

И, несмотря на мои попытки опровергнуть это, я была итальянкой.

Валентино был одним из самых популярных брендов в стране, и в этой роскошной коробке было то, что, как я знала, создано именно для меня.

Мои пальцы слегка дрожали, когда я подняла тяжелый и прохладный шелк и вынула его из коробки, прижимая к своему телу. Он был того же цвета, что и мои ногти, как моя любимая помада, только на несколько оттенков ярче, чем мои собственные темно-рыжие волосы.

— Боже мой, — выдохнул Бо, точно зная, насколько изысканным было платье, потому что он был модным фотографом. — Елена, это винтажное Валентино.

У меня не было слов для ответа. Вместо этого в порыве нехарактерной нескромности я осторожно положила платье на коробку и разделась. Бо не моргнул и глазом, пока я не подняла роскошную ткань к своему телу, а затем он лишь слегка ахнул, прежде чем подняться, помогая мне застегнуть.

Я не могла перестать гладить шелк, который идеально скользил по моим бедрам, когда я отошла от Бо, а затем повернулась к нему лицом.

— Хорошо? — я вздохнула, полностью очарованная этой одеждой.

— Ты выглядишь потрясающе, — пообещал он. — Если бы я не был геем, я бы сейчас встал на колени.

У меня перехватило дыхание от смеха, когда я подняла лишнюю ткань с пола и на цыпочках подошла к зеркалу в полный рост у шкафа в прихожей.

Ох.

Я много лет работала над своим представлением о себе, хотя часто это казалось бесплодным и тяжелым сражением. Когда у вас есть сестра-супермодель, брат-актер и еще одна сестра, которая украла двух мужчин, с которыми вы когда-либо встречались, трудно оценить свою красоту. Доктор Марсден научил меня самоутверждению, медитации и проявлениям доброты, которые немного помогли, но я никогда не чувствовала себя так, как сейчас, стоя в коридоре в этом платье.

Я почувствовал себя преображенной.

Как и Золушка в бальном платье, мне казалось, что я совсем другой человек, женщина, к которой я всегда стремилась.

Ярко-красный цвет не был тем оттенком, который я выбрала бы сама, но он заставлял мою бледно-оливковую кожу красиво выделяться и замечательно контрастировать с моими холодными серыми глазами. Мои волосы казались более темными, рыжими, глубокими, как хорошее итальянское вино. Ткань скользила по моей длинной стройной фигуре, обхватив талию и грудь, увеличивая их массу до естественного декольте.

Я выглядела опасной, драматичной и сильной.

Уверенной в себе.

Только правильный мужчина осмелится подойти к женщине в таком платье, и мне это показалось очень привлекательным.

— Лена, тут ещё туфли, — крикнул Бо, отвлекая мой взгляд и увидев, как он поднимает черные туфли на шпильках. — И конверт.

Бросив последний взгляд на незнакомку в зеркале, я подошла, выдергивая конверт из его пальцев. Красным ногтем я разорвала конверт. 

Надень это платье сегодня.

–– Капо 

Из моего рта вырвался звук, нечто среднее между смехом и стоном, когда я три раза подряд быстро прочитала короткую записку.

— Данте? — спросил Бо, перегнувшись через мое плечо, разглядывая острый почерк.

— Ммм, — подтвердила я, глядя на записку, будто она раскрывала секреты человека, который ее написал.

— Ты ему нравишься, — решил Бо.

Я немного усмехнулась, но не могла отрицать, что это меня смутило.

— В лучшем случае, я бы сказала, что я заинтриговала его. Как один хищник интригует другого.

Бо на секунду задумался.

— Похоже, ты встретила свою пару.

Я боролась с желанием фыркнуть, потому что это было не по-женски, но, когда Бо проводил меня в ванную, чтобы освежить макияж, я задумалась со смутным чувством страха и задалась вопросом, прав ли он.

Глава 9 Данте

К тому времени, как Елена Ломбарди соизволила явиться, вечеринка была в самом разгаре. Я произносил тост в честь праздника Святого Дженнаро, когда воздух в комнате, казалось, изменился, частицы перестроились, освобождая место для нового смелого присутствия.

Я продолжил тост, но почувствовал ее взгляд на своей коже, как электрический разряд.

Я прокричал приветственный глас, побуждая группу вокруг поднять бокалы вверх, вниз, вместе, а затем в их рты для крепкого глотка.

Я наконец-то окинул взглядом всю комнату и сузил глаза на Елене.

Я втянул воздух, едва не подавившись вином, когда взгляд расширился при виде нее.

А я-то думал, что ей не хватает чувственности, присущей ее сестре Козиме.

Я был более чем счастлив, что убедился в такой очевидной неправоте.

Ammazza (пер. с итал. «убиться»), она великолепна.

Даже в соблазнительном платье она все еще была воплощением элегантности, волосы были убраны с шеи в какую-то прическу, причудливые густые локоны касались кремовой кожи шеи и щек, и только простая золотая цепочка свисала на длинной шее. Я видел ее только в женственных, но чрезвычайно консервативных костюмах и блузках для работы и однажды в платье-смокинге, когда Ноэль бомбил Таверну Ломбарди, пытаясь убить Александра, Козиму и меня.

Но такой никогда.

По-видимому, не подозревая о пристальных взглядах десятков похотливых мужчин и завистливых женщин, она передала коробки с тирамису официанту и начала пробираться сквозь тела по пути на кухню. Она была похожа на языческую богиню секса и войны, покорявшую комнату своим очарованием с каждым шагом, который она делала ко мне.

Навстречу мне.

Что-то первобытное в моем животе сжалось и раскалилось добела. С любой другой женщиной я бы уступил инстинкту и бросился вперед, чтобы собрать эти рыжие волосы в кулак, а этот красный рот попробовать на вкус. Я бы увёл ее в ближайшую комнату и трахнул бы ее, разорвав это красное платье на куски, так, что оно запятнало бы пол, как пролитая кровь, оставив ее обнаженной для моего наслаждения.

Блядь.

Мой член дёрнулся и затвердел в брюках костюма.

Было иррационально и до смешного глупо увлечься одним из моих адвокатов, сестрой моего лучшего друга, женщиной, которая, я был уверен, не узнает сексуальной страсти, если бы она ударила ее по заднице.

Поэтому, вместо того чтобы сделать один из дюжины комплиментов, которые задержались у меня на языке, как вкус моего Кьянти, я пригвоздил ее надменным взглядом и протянул:

— Bene. Ты надела платьею (пер.с итал. «хорошо»).

Мгновенно ее тщательно контролируемое выражение лица растворилось в уксусе моих слов.

— Я не знала, что у меня есть выбор.

— Выбор есть всегда, — сказал я, снисходительно к ней обращаясь, просто чтобы увидеть, как румянец разливается по ее щекам и собирается в верхней части ее обнаженной груди. — Ты сделала правильный выбор.

— Ты льстишь себе, если думаешь, что это имеет какое-то отношение к тому, чтобы доставить тебе удовольствие, — возразила она легко, так быстро и холодно, что ее слова осыпались, как шквал на моей коже. Она лениво провела рукой по своему плоскому животу до легкого изгиба на бедре. — Платье мне понравилось. Оно было слишком изысканным, чтобы не надеть его.

— Конечно, — согласился я, втайне довольный, потому что сам выбрал его из коллекции, которую Бэмби показала мне в тот же день.

Мы говорили громко, чтобы быть услышанными сквозь окружающий шум вечеринки вокруг, и я использовал это как предлог, чтобы броситься вперед и схватить ее за руку, прежде чем она успела бы возразить, притягивая ее ближе, так что она споткнулась на этих высоких каблуках прямо на мое тело.

Это ход, который мне очень понравился.

Она нахмурилась, пытаясь оттолкнуться от моей груди безуспешно, в то время как я прижимал ее к себе, положив руки на ее обтянутые шелком бедра.

— Убери от меня свои языческие руки, — рявкнула она. — Люди смотрят.

— Я купил это платье, — спокойно возразил я, проводя пальцами по ее узким бедрам и наслаждаясь ощущением ее длинных хрупких костей. — Это правильно, я должен получать от этого удовольствие.

— Я немедленно сниму его, если ты так одержим этим. — ее глаза, темно-серые с яркими серебряными пятнами и черными полосами, застыли от презрения.

Это не должно меня возбуждать. Ее язвительность, ее постоянная борьба против моей воли.

Я был человеком, привыкшим добиваться своего, и мне нравился такой путь.

Но в ней было что-то гипнотическое, холодное притяжение, подобное магнетизму полярных полюсов.

Несмотря на себя, я хотел увидеть, растает ли пресловутая ледяная королева под моим языком.

— Сделай это, — посмел я, наклонившись и мягко усмехнувшись ей в лицо. — Устрой нам всем шоу.

— Я бы предпочла быть голой перед всеми, чем чувствовать твои руки на себе на секунду дольше, чем необходимо, — практически выплюнула она.

— Будь моим гостем, — промурлыкал я, уже представляя ее длинное, тонкое тело без роскошной ткани, еще более красивое, обнаженное для моих глаз. — На самом деле.. — я убрал одну руку с ее бедра, другой обхватил  ее за поясницу, чтобы она оставалась неподвижной, и засунул поднятый указательный палец под тонкую лямку ее платья, медленно опуская его по ее плечу.

Это было молниеносным.

Едва ли заметное движение, скорее вибрация.

Но я почувствовал, как она прижалась ко мне за мгновение до того, как дернулась, наступив каблуком на мою ногу. Я отпустил ее с рычанием, которое перешло в громкий смех, когда я уставился на нее, задыхающуюся и смотрящую на меня в платье цвета греха.

— Это не смешно, Данте, — прошипела она, когда все вокруг повернулись и посмотрели, как я смеюсь над ней. На ее щеках появилось пятно от смущения. — Прекрати.

Я поднял руку, чтобы остановить ее, когда мой смех перешел в усмешку, а затем превратился в широкую улыбку, которую я ощутил на щеках.

— Развлечься, Елена, не преступление.

Она поджала эти идеально губы в форме бантика, как школьная учительница в сексуальном платье.

— Я могу лишиться лицензии за «развлечение», которое ты считаешь уместным.

Мое веселье исчезло, и я сделал тяжелый шаг к ней, радуясь, что она не вздрогнула, как обычно, когда я подходил к ней вот так. Это маленькая победа, но я бы сделал все, что мог, в битве против ненависти Елены ко мне и всему, что я олицетворял.

— У нас с тобой могут быть разные представления о морали, но уверен, что мне не нужно рассказывать тебе о концепции omertà [21] . Молчание между братьями святое дело.

— А я твой брат? — сухо спросила она, положив руки на бедра, принимая позу полную дерзости и огня.

Было здорово знать, что я могу заставить ледяную королеву возгораться.

Я весело ухмыльнулся, скользнув взглядом по ее изысканной фигуре.

— Не в этом платье. Но товарищ. Союзник. Нравится тебе эта ассоциация или нет, Елена, теперь ты адвокат Каморры. Кажется, ты знаешь только о недостатках этого соглашения, но может быть и много положительных моментов.

Не в силах сопротивляться, я провел большим пальцем по шелковой коже ее плеча.

Она отпрянула, но не раньше, чем я увидел мурашки на ее коже.

— Я не нуждаюсь в благодеянии от таких, как ты, — надменно сказала она, поправляя простую подвеску в странно провокационной манере, о которой она совершенно не подозревала. — Я хочу быть профессионалом, ничего больше.

— Ах, lottatrice [22] , — драматично вздохнул я, взял бокал для вина из коллекции на столешнице и протянул ей. — Кажется, ты не понимаешь, что работаешь на меня сейчас. И я устанавливаю правила. Это моя игра, в которую ты должна играть.

— Я могу покинуть твою команду юристов. — предложила она.

Она пристально смотрела на меня, ее глаза цвета грозовых туч были темными и бушующими под ее нежными рыжеватыми бровями. Это должно было быть уродливое выражение, полное ненависти, но я видел только красоту ее лица под ним и сияющий огонь ее борьбы.

Я начал понимать тонкости ее характера, несмотря на все ее попытки оставаться в стороне. Поначалу Елену Ломбарди было сложно полюбить. Она была создана как произведение современного искусства, со всеми острыми углами, жесткими линиями и доминирующей чувствительностью; красивая и интригующая, но сложная для понимания. Только после дальнейшего размышления и тщательного изучения, воздействие ее красоты пронзало, это было такое же сложное чувство, как и то, что она была женщиной.

Я с нетерпением ждал продолжения изучения.

— Ты бы не стала. Успех для тебя слишком много значит, — заметил я, прислонившись спиной к столешнице и скрестив руки на груди.

Ее глаза опустились к выпуклостям мышц под тканью, прежде чем она смогла сдержать порыв.

— Кто бы говорил.

Я склонил голову.

— Стремление к успеху мотивирует меня, да. Не больше, чем стремление к счастью.

— Это одно и то же, — заключила она, пожав плечами, что было физическим выражением слова «да».

— Нет. Успех определяется обществом. Счастье определяется нашими сердцем и разумом. Я думаю, lottatrice[23] , ты была бы намного счастливее, если бы научилась ценить последнее.

— Не называй меня так и не поучай меня, капо. Ты не можешь давать мне советы.

— Не могу? — я широко раскрыл руки, показывая на шумную вечеринку вокруг нас. — Я успешный бизнесмен с влиятельными друзьями, которые поддерживают меня, даже когда меня судят за убийство.

— Успех, — возразила она, подняв руку, показывая мне свой красный маникюр, пока пересчитывала. — Роскошная квартира, возможно, несколько нелепых спортивных автомобилей, достаточно денег, чтобы подкупить этих могущественных «друзей», чтобы они не видели твоих проступков. — она приподняла бровь. — Ты хочешь, чтобы я еще назвала тебя лицемером?

Я засмеялся, наконец-то повеселившись на собственной вечеринке, и это было от рук самой необычной женщины, которую я когда-либо встречал.

— Кто смешит моего сына? — сказал Торе, подошел ко мне, хлопнув меня по плечу.

Я завороженно наблюдал, как изменилось поведение Елены. Ее ощетинившаяся враждебная энергия остыла, черты лица расслабились, выражая вежливый интерес, и даже ее поза изменилась, вес распределялся равномерно, а плечи напряженно откинулись назад.

Она слегка улыбнулась единственному мужчине, которого я считал своим отцом, и протянула ему руку.

— Рада официально познакомиться с вами, мистер Сальваторе. Я Елена Ломбарди, один из адвокатов Эдварда.

Я закатил глаза, увидев, что она намеренно использовала мое старое имя, но Торе только рассмеялся и взял ее тонкую руку между своими, включив свое обаяние.

То же самое очарование, которое соблазнило маму Елены на роман. Судя по безмятежному приветствию Елены, можно было с уверенностью предположить, что она понятия не имела, что разговаривает с отцом двух своих младших брата и сестры.

— Ты намного больше, чем адвокат Данте, — говорил Торе, похлопывая ее по руке. — Можно сказать, что мы старые друзья семьи. Зови меня, пожалуйста, Торе.

В ее глазах мелькнуло что-то темное, но губы пластично сложились в подобие улыбки.

— Если хотите. Конечно, я наслышана о вас с детства.

В этом предложении было что-то такое, что, казалось, прозвучало эхом так же смело, как если бы оно было произнесено.

Вы были организатором кошмаров в моей юности.

Конечно, она не знала, что, когда Торе приехал в Неаполь спустя годы после своего романа с Каприз, он был потрясен не меньше других, обнаружив в ее доме детей-близнецов с золотыми глазами. Он сделал все возможное, чтобы оградить Ломбарди от опасных связей Симуса с Каморрой.

Но он ничего об этом не сказал.

Вместо этого он молча принял удар, который она нанесла, будто он этого заслужил.

В моей крови вспыхнул гнев.

Одно дело осуждать меня, но совсем другое проткнуть Торе своей неуместной ненавистью.

— Он сделал для твоей семьи больше, чем ты думаешь, — прервал я, сердито глядя на нее с высоты своего роста. — Не бросай камни, если ты слепа к своему окружению.

Елена проигнорировала меня, ее серые глаза сверкали огнем, смотря на Торе.

— Возможно, ты этого не помнишь, но я была там в тот день, когда ты вытащил Козиму из дома моей матери в Неаполе.

Я тоже вспомнил тот день. Александр отправил Козиму домой в Италию, чтобы получить информацию обо мне и Торе, информацию о смерти нашей матери. Именно в тот вечер Козима узнала правду о том, что случилось с Кьярой, и правду о ее отце.

Елена ничего не знала об этом, об отношениях отца и дочери Торе и Козимы или о том, что Козима была продана Александру в восемнадцатилетнем возрасте в качестве его сексуальной рабыни для удовлетворения его роли в древнем тайном обществе Ордене Диониса.

По правде говоря, она ничего не знала о своей сестре.

И хотя это была не совсем ее вина, я бы не позволил ей отчитывать единственного мужчину, который научил меня тому, что значит быть любимым.

— Тебе следует спросить свою сестру о том дне, — предложил я, жестоко усмехнувшись, когда посмотрел на нее. — Для женщины, которая ценит знания, ты не задаешь вопросов, когда следовало бы.

— Данте. — Торе попытался снять напряжение, усмехнувшись. — Пожалуйста, прости его, Елена, так как он яростно защищается. Figlio [24] , съешь тирамису Каприс, чтобы подсластить тебе настроение, да?

Я покачал головой, но взял со стойки одну из тарелок, наполненных сладким кремом и пирожным. Глаза Елены следили за мной, когда я подносил ложку ко рту, издавая гул немного громче, чем нужно, от всплеска вкусов на языке.

— Perfetto [25] , — похвалил я, а затем протянул Елене ложку, приподняв бровь в безмолвном вызове. — Тебя тоже не помешало бы немного подсластить.

— Босс, — прервал Фрэнки, его лицо было искажено беспокойством, когда он остановился. —Мне нужно поговорить с тобой.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но Торе опередил.

— Хватит разговоров, — решил он с озорным блеском в глазах, когда взял руку Елены и вложил ее в мою. — Это праздник Святого Дженнаро! Мы должны танцевать.

Он бросил на меня суровый взгляд, прежде чем я успел с ним поспорить, и я знал, что он хотел, чтобы я отвел ее от мрачных новостей, которые принес Фрэнки, прежде чем ее любопытство взяло верх. Поэтому я взял окоченевшую руку Елены и повел в гостиную, где несколько людей танцевали между ней и террасой.

Когда я притянул ее к себе, она напряглась, как доска в моих руках.

— Танцы обычно требуют координации, — протянул я. — Ты способна на это?

Она мягко моргнула и отвела плечи назад, положив руки мне на плечи.

— Я беспокоилась о тебе. Нелегко перемещать весь этот вес.

Я запрокинул голову, чтобы рассмеяться в потолок, и притянул ее еще ближе, прижимая к своей груди. Сквозь тонкий шелк ее платья и хрустящую ткань рубашки мне показалось, что я чувствую ее твердые соски.

— Что ты делаешь? — потребовала она ответа, пытаясь отодвинуться.

Я положил руку ей на бедро и взял ее руку напротив в свою, прежде чем наклониться, чтобы прошептать ей в губы.

— Я танцую с тобой.

— Непристойно. — прошипела она, осматривая толпу в поисках осуждающих взглядов. — Яра наблюдает.

— Яре все равно. — возразил я, плавно двигая нас под музыку, ухмыляясь солдату Давиду, который кружил свою жену рядом с нами. — Если ты знаешь движения Saltarello[26] , мы могли бы станцевать его вместо этого.

Она закатила на меня эти красивые глаза, но ее тело постепенно расслаблялось, прижимаясь к моему. Мне напомнили о ее игре на фортепьяно, и я решил почаще играть вокруг нее музыку. Я вспомнил, как она играла на пианино, и сделал себе заметку почаще включать музыку рядом с ней. Было видно, что она была тронута этим духовно, даже если слова звучали на ее ужасном родном языке.

— Сальтарелло танцуют только старики, — сказала она. — Но ведь, по сути, ты старик, не так ли?

Я хмуро посмотрел на нее, рука на ее бедре переместилась к пояснице, чтобы я мог полностью прижать ее к стеганым мышцам под моим костюмом.

— Уверяю тебя, я все еще невероятно мужественный.

— Возможно, для старика.

— Мне тридцать пять, Елена. Вряд ли я старик.

Она легкомысленно пожала плечами, но я уловил намек на улыбку в уголках рта.

Мы танцевали на протяжении одной песни, и когда она захотела отстраниться, я вновь притянул ее в объятия для следующей. Мне нравилось, как она прижималась ко мне, достаточно высокая, чтобы мне не пришлось сгибать спину, чтобы взглянуть в ее романтическое лицо, достаточно стройная, чтобы я получал удовольствие от осознания того, что могу легко изгибать ее под своими руками.

Ее глаза встретились с моими, когда я двигал нас в убогую версию сальсы. Наши тела двигались синхронно, что удивило нас обоих. Я шагнул; она последовала. Я указал на приближающееся вращение поворотом запястья, и она уже кружилась в вспышке красного шелка. Мы двигались быстрее, прижимаясь друг к другу. Ее дыхание обжигало открытую кожу у моего воротника, когда она задыхалась от своих усилий, ее грудь снова и снова прижималась к моей, ее соски твердые, как алмазы, терзали мою кожу под тканью.

Огонь разгорелся у меня в животе, медленным ожогом, становясь все глубже и глубже, чем боль в перетянутой мышце. На лбу выступили капельки пота, но это было больше связано с усилием сдержаться, чтобы с яростью не завладеть ее ртом, чем с танцем.

— Это неуместно, — задыхалась Елена в какой-то момент, но даже ее глаза красиво танцевали в такт со мной.

— Si, indecente [27] , — согласился я.

Неприлично.

И она была такой. Непристойно манящая, согретая весельем и удовлетворяющим жаром. Я хотел проследить румянец от ее шеи до груди, выяснить, были ли ее соски розовыми или коричневыми, сладкими или солеными от пота.

Я упрямо прижал ее к выпуклости своего члена, зажатого в брюках, и она запнулась, теряясь и спотыкаясь на каблуках, чтобы в конечном итоге оседлать мое бедро. Ее глаза были полностью черными, серо-стальной оттенок прекрасно подчеркивал ее расширенные зрачки, когда она смотрела на меня, испуганная и настороженная присутствием хищника.

Я по-волчьи ухмыльнулся, опуская ее на твердую ногу, наслаждаясь тем, как она содрогается в моих руках. Я открыл рот, чтобы подразнить ее, насладиться контрастом между ее остроумным языком и ее гибким телом, прижатым к моему, как вдруг у меня перехватило дыхание.

Елена нахмурилась, когда я нерешительно прижался к ней.

— Данте? Ты выглядишь бледным.

Я хотел сказать ей, что со мной все в порядке, но воздух, казалось, был выкачан из груди. Капля пота упала мне в глаз, размывая зрение, когда я наклонил голову, смотря на пуговицы своей рубашки и, неуверенно начав, расстегивать их. Мои пальцы шарили по пуговицам, а голова кружилась.

— Данте, — с тревогой повторила Елена, обвивая руками мое тело, предупреждая о том, что я пошатываюсь. — Торе! — крикнула она сквозь музыку.

Ее рука коснулась моей шеи, пальцы с острыми ногтями впились в мой пульс, пока она изо всех сил пыталась удержать меня.

— Торе, его пульс очень слабый.

Отец моего сердца оказался рядом, встал, с другой стороны, поддерживая меня и повёл к дивану.

— Доктор Аугусто Краун здесь? — спросил он у кого-то, кого я не мог разобрать через плечо.

Я моргнул, потому что глаза были сухими, но, когда я попытался открыть их снова, веки казались утяжеленными цементом. Последнее, что я услышал перед тем, как провалиться в темноту, был громкий рычащий голос Якопо:

— Ты, сука. Это твоих рук дело!

Глава 10 Елена

— Ты, сука. Это твоих рук дело!

Я моргнула, увидев невысокого худощавого мужчину, который внезапно кричал мне в лицо.

— Яко, — рявкнул Торе, отталкивая его от меня и слегка хлопая его по лицу. — Не обвиняй никого безосновательно. Мы не знаем, что случилось.

— Он явно отравлен, — воскликнул Яко, указывая на бледную, вспотевшую фигуру Данте, потерявшего сознание на диване. — Это она танцевала с ним.

— О? И ты думаешь, я отравила его поцелуем? — ядовито спросила я. — Не будь идиотом.

— Вы оба, тихо, — потребовал Торе голосом, не допускавшим споров, когда крупный мужчина с ямочкой на подбородке, густыми золотыми волосами и голубыми глазами пробирался сквозь собравшуюся толпу. — Доктор Краун, я думал, что вы где-то поблизости.

— Вам повезло, что я везде ношу с собой сумку, — был его мрачный ответ, когда он опустился на колени возле дивана и вытащил стетоскоп и манжету для измерения артериального давления из кожаной сумки.

— Вечеринка окончена, народ, — крикнул человек, которого я знала по имени Фрэнки, встал на мраморный столик, обращаясь к толпе. — Убирайтесь.

— Он будет в порядке, dottore?[28]  — красивая женщина лет тридцати пяти появилась над диваном, наклонившись, чтобы убрать с лица Данте прядь потных черных волос.

Доктор Краун, не глядя на нее, оттолкнул ее руку. Вместо этого он обратился к Торе.

— Уберите всех отсюда к чертовой матери.

Мгновенно Торе превратился из учтивого и обходительного итальянского хозяина в мафиозного босса, о котором я слышала слухи с юности в Неаполе.

Несгибаемый, жестокий и контролируемый.

— У вас есть пять минут, чтобы убраться! — приказал он, его голос звучал так, что ему не приходилось кричать, как это делал Фрэнки.

Я осталась на месте, пока все быстро собирали свои вещи, и уходили, сопровождаемые группой мужчин, которые, без сомнения, являлись солдатами Каморры. Никто не сказал мне уйти, и Яра была рядом, поэтому я осталась на месте.

Вид массивного тела Данте, бледного и блестящего от пота, произвело на меня странное впечатление, хотя я говорила себе, что мне не особенно нравится этот человек. Он был настолько силен, бодр и полон страсти, что видеть его истощенным казалось совершенно неправильно.

Я была потрясена не только его внезапной болезнью, но и своей оплошностью в танце с ним. Моя единственная защита была в лучшем случае хлипкой, но, честно говоря, я должна была признаться в этом самой себе. Я не знала мужчину, который источал бы такую грубую, ощутимую сексуальную энергию. Находиться рядом с ним, когда все его внимание приковано только ко мне в комнате, полной почти сотни богатых и красивых гостей, было пьяняще. Стены, которые я воздвигла между собой и представителями мужского пола, оказались разрушены и разорваны войной против силы его обаяния, и, прежде чем я осознала это, я уже танцевала с ним.

Танцуя так, как я не танцевала много лет.

Танцуя, как шестнадцатилетняя Елена на площади в Сорренто, с мужчиной, которого я считала своей родственной душой.

Я даже не танцевала так с Дэниелом, потому что почему-то забыла, как сильно мне это нравится.

Дрожь пробежала по позвоночнику, угрожая разлить мои эмоции по всему полу, чтобы любой из этих людей мог пробиться сквозь них. Я глубоко вздохнула и очистила разум, сосредоточившись на Данте, который все еще лежал бледный и, казалось, потерял сознание на длинном кожаном диване.

Доктор Аугусто надел кислородную маску на его лицо, затем уколол палец каким-то портативным устройством для мониторинга крови.

— Ты думаешь, это яд, — мрачно предположил Торе, стоя в изголовье дивана, паря над Данте, словно он мог защитить его от невидимых врагов.

Доктор хмыкнул.

— Скорее всего, цианид. Легко достать и довольно сложно обнаружить.

— Излечимо? — спросила та же красивая итальянка, которая ранее за него беспокоилась.

Я смотрела на нее, и что-то уродливое бурлило у меня внутри при виде ее сидящей на спинке дивана, чтобы быть ближе к капо.

Я решила, что они не подходят друг другу. Женщина была слишком светловолосой, наверняка северной итальянкой, с оливковой кожей и льняными волосами, как в приграничных регионах недалеко от Швейцарии и Германии.

Данте не будет хорошо смотреться с блондинкой.

Доктору тоже, похоже, не нравилась женщина, потому что он вновь проигнорировал ее, вытаскивая банку черных таблеток из своей бесконечной сумки, похожей, как у Мэри Поппинс, а затем полный пакет для внутривенных вливаний. Он оглянулся через плечо, встречаясь со мной взглядом.

Не говоря ни слова, я протянула руку, чтобы поддержать для него пакет. Он коротко кивнул, передавая его, затем эффективно ввел иглу в одну из толстых вен на тыльной стороне руки Данте, прежде чем приклеить ее.

— С ним все будет в порядке, — заявил доктор Краун, будто у него имелась прямая связь со смертью.

Я знала об отравлении цианидом, потому что в одном из моих первых случаев, когда я работала в компании «Филдс, Хардинг и Гриффит», я защищала женщину, которая в течение нескольких месяцев отравляла своего жестокого мужа, пока он не умер. Мы признали вину, получив смягчённый приговор в виде пяти лет с возможностью условно-досрочного освобождения через три года.

Я знала, что цианид смертельно опасен, особенно в больших дозах.

Во рту пересохло, ладони вспотели. Я провела ими по шелковому платью, которое мне купил Данте. Платье на тысячи долларов. Платье, которое я видела только во сне.

Кислота устремилась вверх, разъедая стенки моей груди.

Я была шокирован этим, но я действительно не хотела, чтобы этот человек умер.

— С ним все будет в порядке, — заверила я, повторяя слова доктора Крауна.

Сподвижники Данте, единственные, кто остался в грязной и шокирующе пустой квартире, обратили на меня свои черные глаза. В этих взглядах было разного уровня любопытство и беспокойство, но я проигнорировала их, упрямо приподняв подбородок, подтверждая свои слова.

— Si, Dante va bene[29], — сказал Торе с натянутой улыбкой, направленной в мою сторону. — Итак, что ел или пил Данте такого, чего никто не опробовал?

Я знала.

Конечно, я знала.

Я знала, что этот придурок Якопо кричал мне в лицо.

— Тирамису, — прошептала я, царапая языком сухое нёбо во рту. — Я принесла его из маминой лавки на Малберри-стрит. Но вы должны знать, она никогда не сделает ничего, чтобы навредить Данте. Она говорила мне, как сильно он ей нравится.

Мгновенно один из их людей, на удивление не итальянец, а кто-то, похожий на японца, двинулся к двери. У меня промелькнуло холодное воспоминание: мафиози так сильно тряс маму, допрашивая ее о местонахождении Симуса, что она сломала зуб.

— Пожалуйста, не делайте ей больно, — сказала я, шагнув вперед и беспомощно остановившись.

— Никто не причинит вреда Каприс, — мрачно пообещал Торе, бросив взгляд на мужчину азиата, который заколебался, затем кивнул и вернулся к своему бдению вокруг Данте на диване. — Это слишком просто, да? Конечно, праздник Святого Дженнаро в Маленькой Италии посещают тысячи людей. Даже будучи бдительным, есть вероятность, что ее прилавок был скомпрометирован, а у нас много врагов.

Когда он задумался, его рот превратился в мрачную плоскую линию, глаза были прикованы к чему-то вдалеке. Я с шоком заметила, что у Амадео Сальваторе был такой же необычный и поразительный оттенок золота в глазах, что и у моих близнецов.

— Ты видела кого-нибудь, когда была там? — внезапно спросил он меня, шагая вперед, чтобы сжать мои плечи. — Подумай, cervellona [30] .

Я поджала губы, мысленно возвращаясь к послеобеденному времени и вспоминая тонкие конечности человека, который столкнулся со мной возле прилавка.

— Мужчина на улице столкнулся со мной. — я беспомощно пожала плечами. — Но он не делал ничего странного.

— Как он выглядел?

— У него были каштановые волосы, коротко подстриженные, и он был не очень высокого роста, может быть, на полметра ниже моих ста семидесяти восьми сантиметров, — описала я, чувствуя себя неловко, когда все глаза смотрели на меня. — У него был шрам в углу челюсти, здесь.

Воздух в комнате стал ровным, затем замерцал энергией и взорвался, когда люди пришли в движение.

— Мы сейчас же наносим по ним удар, — прорычал Фрэнки, его темные волосы растрепались от волнения. — Келли и его команда большую часть вечеров проводят в спорт-баре в Марин-парке «У Отца Патрика». С ними будет покончено к концу ночи.

— Фрэнки, chiudi la bocca [31] , — рявкнул Торе, приказывая ему замолчать. — Мы не обсуждаем эти вещи вне семьи.

Я посмотрела на Яру, гадая, как она справляется с кризисом и потенциальным знанием того, что соратники Данте полны решимости убить группу людей в Бронксе.

Она повернула ко мне свои большие темные глаза с совершенно невозмутимым выражением лица и медленно моргнула.

Мне впервые пришло в голову, что Яра Горбани не та женщина, за которую я ее принимала. Я ошибочно полагала, что, поскольку она не итальянка, мафия не включит ее в механизмы своих схем.

Но я должна была догадаться в тот день, когда в нас стреляли по дороге в суд.

Я должна была знать, когда Яра так легко отнеслась к фамильярному обращению Данте со мной.

Она не просто представляла Данте в этом деле по РИКО.

Она была их consigliere [32].

Не «чужой».

Она была Семьей.

В этой комнате с затененными глазами я была единственной вне Семьи.

Что-то свернулось в моем животе, реакция, которая удивила меня не меньше, чем пристыдила. И снова я была исключена из групповой динамики. На работе мои коллеги видели во мне угрозу. Они называли меня ледяной королевой или сукой, потому что я была ведомой и не умела, вести ничего, кроме вежливых светских бесед, когда я чувствовала их презрение, каждый раз, когда мы разговаривали. В детстве я была рыжей девочкой, играющей с чистокровными итальянцами, которые могли быть невероятно дискриминационными. Даже в моей собственной семье я была другой, отделённой. Я не была бойкой и смелой, как мои братья и сестры. Мне было нелегко и некомфортно разговаривать о любви и сексе, а также о колкостях, которые, как я логически понимала, были обычным делом между сестрами и братьями. Потом случились Жизель и Дэниел, и вся семья, казалось, узнала об этом раньше меня.

Одиночка.

Боже, я чертовски устала от одиночества.

— Я могу уйти, — предложила я, будто не хотела оставаться здесь, в то время как в груди всё горело.

Торе окинул меня оценивающим взглядом.

— Мы пойдем в кабинет. Вы и Яра остаетесь с Данте и Агустосем.

Доктор Краун хмыкнул.

— Хорошо, вы меня отвлекаете. Если останетесь, не суетитесь.

Я кивнула, с облегчением понимая, что могу остаться, чтобы проверить, все ли в порядке с Данте.

Козима захочет получить отчет, сказала я себе, и это был мой сестринский долг — остаться, чтобы я могла рассказать ей всю историю.

Мужчины вышли из комнаты, а тот, которого звали Якопо, посмотрел на меня, прежде чем завернуть за угол и скрыться из виду.

— Не обращайте внимания на мистера Сальваторе, — мягко предложила Яра, но ее глаза пристально смотрели на мое лицо, отслаивая мою кожу с точностью, подобной скальпелю, читая то, чем я не хотела делиться. — Они зовут его Ворчун.

Слабая улыбка коснулась моих губ.

— Приятно знать, что это не только я. Он... кузен Данте?

Яра кивнула, вздохнув, и села, переставляя длинные ноги под потрясающим черным платьем.

— Он сын двоюродного брата Торе, того самого двоюродного брата, который помог им основать их... бизнес, когда они впервые приехали сюда из Италии.

— Что с ним случилось?

Я знала, что лучше не задавать вопросы о делах мафии, но я также была адвокатом. Мой разум формировал вопросы и искал ответы, как родезийский риджбек [33]  выслеживает львов.

Яра махнула рукой, наблюдая, как доктор Краун продолжает заботиться о Данте.

— Его убили.

Я боролась с желанием закатить глаза, потому что, очевидно, я уже пришла к такому выводу. Я хотела знать «как», что часто было гораздо интереснее, чем «почему».

— А этот человек Келли? — спросила я, перенося вес на пятки, когда они впились в подошвы моих ног. Мне

хотелось сесть, но я решила, что лучше не двигаться, держа в руке пакет с физиологическим раствором для Данте.

— Вы не слышали его имени? — спросила она, слегка удивившись. — Томас «Стрелок» Келли лидер ирландской мафии.

— У меня создалось впечатление, что такой вещи больше не существует.

Я вспоминала прочитанные мною статьи об исчезновении ирландских банд в Америке, об ослабленном чувстве ирландской идентичности после стольких лет интеграции и притоке более мощных иностранных преступных группировок, таких как «Триада» и мексиканские картели.

— По моему опыту, преступные группировки похожи на тараканов. — сказала она с кривой улыбкой. — Ты топчешь одного только для того, чтобы оглянуться через плечо и обнаружить другого.

— А если ты не можешь их победить... — я осмелилась намекнуть, что именно поэтому Яра объединила усилия с известной преступной организацией.

Яра так долго смотрела на меня, что моя кожа чесалась, и я боролась с желанием съёжиться, как девочка под укоризненным взглядом ее мамы.

— Если бы все люди были чисты, Елена, не было бы законов. Когда мы становимся юристами, мы отказываемся от своего представления о добре и зле, чтобы выполнять свою работу в максимальной степени. Любой, кто приходит в юриспруденцию, ради защиты слабых и невинных, неизбежно будет убит горем и разочарован. — она сделала паузу для драматического эффекта. — Не говорите мне, что вы женщина, которую в зале суда называют гладиатором, стала адвокатом по такой бессмысленной причине.

Я не ответила ей, хотя она была недалеко от истины. По правде говоря, я не знала, как выразить сложный клубок противоречий, который забивал мне горло и мешал дышать.

Я могла бы сказать ей, что хочу бороться с несправедливостью, потому что всё моё детство было наполнено ею. С людьми, которые были настолько бедны, что у них не было другого выбора, кроме как обращаться к мафии за кредитами, работой и безвозмездными услугами. Я поняла, почему итальянцы почитали мафию так же сильно, как боялись. Это необходимая составляющая их жизни.

Но для некоторых это ужас.

Когда я росла, я хотела стать адвокатом, чтобы остановить эксплуатацию бедняков мафией.

Но потом мы переехали в Америку, и я потеряла нити своей мечты и увидела общую картину.

Стать адвокатом.

Мой идеализм сменился реализмом и капитализмом.

Яра позволила мне мариноваться в моем конфликте в течение долгого времени, прежде чем нанесла свой смертельный удар.

— Некоторые люди утверждают, что адвокаты более преступны, чем их клиенты, Елена. Возможно, вам будет легче узнать, что в этой профессии больше злодеев, чем героев. Это может облегчить вам период адаптации.

Люди всегда внушали мне, что я холодна, но, глядя на безнравственный взгляд Яры, я переоценила себя.

— Я бы предпочла работать с хорошими людьми, — сказала я несколько неубедительно, чувствуя себя перевёрнутой с ног на голову.

Тревога забурлила в крови, когда я поняла, что время, проведенное с Ярой и Данте, уже повлияло на мое восприятие добра и зла.

Яра легко пожала плечами.

— Я тоже. Полагаю, это зависит от вашего определения. Мистер Сальваторе, например, человек, которого я считаю одним из лучших. Он справедливый начальник, верный друг и член семьи, и он вносит свою лепту в жизнь общества.

— За налоговые льготы, я уверена, — яростно пробормотала я.

— То, что кто-то любит и ценит вещи отличные, чем вы, не означает, что они бессердечны, мисс Ломбарди. Данте готов и уже рисковал своей жизнью и средствами к существованию ради своих близких и тех, кто, по его мнению, нуждается в защите. Если вы этого не понимаете, возможно, вы не та женщина, за которую я вас принимала. Почему бы вам не отправиться домой? Если будут какие-либо новости о Данте, уверена, что завтра утром вы узнаете о их достаточно быстро.

Я моргнула, глядя на нее должным образом, но все еще находясь в противоречии.

Отвернувшись от меня, Яра вытащила телефон из клатча и принялась за работу. Я повернулась к доктору Крауну, который смотрел на меня со сжатыми губами, судя меня так же охотно, как я судила Данте и его команду.

— Он будет в порядке? — тихо спросила я, мой голос был таким резким, что пульсировал уязвимой искренностью.

Какими бы ни были мои чувства к его преступной деятельности, я не считала, что Данте заслуживает смерти.

Фактически, эта мысль заставила меня пошатнуться.

Доктор Краун устремил на меня этот бледно-голубой взгляд, и, несмотря на его классическую американскую внешность, явная апатия в его взгляде говорила о холодном сердце. Я узнала этот взгляд, потому что часто видела, как он смотрит на меня в зеркало.

— Это не первый раз, когда кто-то пытается его убить, и не последний, — был его стоический ответ.

Дрожь прокатилась по мне, как утренний туман над гаванью, и это было ужасно похоже на предчувствие грядущих событий.

Только позже, когда я лежала между шелковистыми простынями кровати, которая была слишком большой без Даниэла, я задумалась над словами Яры. Я неожиданно вспомнила цитату, которую читала в юридической школе, из когда-либо превозносимого Торо.

— Желательно воспитывать не столько уважение к закону, сколько уважение к праву.

Я лежала в темных тенях своего пустого дома, наполненного эхом, гадая, настолько ли укоренилось во мне представление общества о добре и зле, и не забыла ли я сформировать собственное мнение.

Глава 11 Данте

Смерть не пугала меня очень давно.

Я вырос в Перл-Холле на вересковых пустошах северной Англии, где мебель была инкрустирована золотом и жемчугом, а моя детская погремушка была сделана из чистого серебра, поэтому мало кто мог предположить, что я знаю тьму боли и смерти.

Но мало кто знал, что мой отец был сумасшедшим.

Я подозревал это с раннего возраста, когда услышал стоны из подвала, обратную сторону романа Джейн Эйр[34] , где призрачные призывы в ночи были настоящими кошмарами, запертыми в стенах нашего дома. Мой старший брат, золотой ребенок, был слеп к опасностям Ноэля, жестокости его обращения с нашей матерью, слугами и случайным бледным видением женщины, выходящей из подвала на рассвете по утрам с синяками на горле, похожими на драгоценности.

А потом мою мать убили.

Мы с Кьярой находились в гостях у ее друга детства Амадео Сальваторе на его вилле под Неаполем, когда она решила, что мы не поедем домой в Англию. Она устала так, что я не думал, что даже если бы она выжила, то смогла бы оправиться. Ее черные волосы были ломкими, отваливались клочьями под моими руками, когда я обнимал ее костлявое тело, а под глазами были впадины чернильно-синего цвета, которых я не мог припомнить, чтобы их не было. Она все еще была красива, но как сломанная вещь, как кукла, с которой слишком много играли, а потом бросили гнить в углу комнаты взрослого ребенка. 

Однако в ту поездку она улыбалась. Я только что с отличием окончил Кембридж, и она гордилась мной, почти до смешного, потому что всегда пыталась восполнить неуважение Ноэля ко мне. Я был запасным, а не наследником, и с самого начала я был слишком похож на свою мать и ее народ.

В моем теле не было подчиненной кости, и Ноэль знал это, поэтому он делал вид, что меня не существует, или, если я вставал у него на пути, насильно ставил меня на место.

Однажды вечером, через несколько дней после того, как она начала строить планы переезда в Италию, мы ужинали, когда зазвонил ее мобильный. Я сразу понял, что это отец, по тени, которая прошла по ее лицу, темной, как затмение.

— Не отвечай, — сказал я, вставая со стула за обеденным столом, чтобы дотянуться до телефона и раздавить его так, как я хотел раздавить руками сердце отца. — Он может идти к черту.

— Эдвард Данте, — возмутилась она, но ее глаза были рассеяны, а губы превратились в бескровную линию на лице.

Она наблюдала за звонком телефона в своей руке так, как, по моему представлению, солдат наблюдает за обратным отсчетом времени до взрыва бомбы.

На ее лице была почти мрачная решимость, которую я узнал только оглядываясь назад.

— Есть демоны, от которых нельзя убежать. Твой отец один из них.

Я посмотрел на Торе, но его лицо было мрачной маской. Он знал, что лучше не спорить с Кьярой и не думать, что сможет повлиять на нее, когда ее решение уже принято.

Я тоже получил от нее свое упрямство.

Мы оба молча смотрели на нее, когда она встала со стула и взяла в руки телефон, игнорируя звонок, хотя через несколько секунд он зазвонил снова.

— Пожалуй, я отправлюсь спать, — пробормотала она со смешанным британско-итальянским акцентом, которым она поделилась со мной. — Buona notte , figlio mio[35] .

Я принял ее поцелуй в щеку, закрыл глаза и осторожно притянул ее к себе. Она была такой маленькой по сравнению со мной. Я чувствовал, что могу случайно сломать ей ребра, если не буду осторожен.

Меня охватило чувство вины, когда она поцеловала Торе в щеку, а затем медленно поднялась по черной лестнице в свою комнату. Я отсутствовал четыре года в университете, погрузившись изучать человеческий разум, освободившись из-под влияния Ноэля. Мои криминальные наклонности уже проявлялись. Я основал клуб спортивных азартных игр с некоторыми напыщенными студентами, которые принесли мне более миллиона фунтов [36]  к тому времени, как я получил степень магистра, и я с нетерпением ждал переезда в Рим, чтобы посмотреть, какие проблемы я мог бы решить с латиноамериканскими девушками.

До этой поездки я не осознавал, что в мое отсутствие Ноэль бил Кьяру гораздо чаще, чем когда я был мальчиком.

Мне следовало бы знать, но я был глупым, эгоистичным парнем двадцати с небольшим лет, слишком чванливым и недостаточно рассудительным. Всякий раз, когда я разговаривал с ней по телефону или она навещала меня по выходным, она всегда улыбалась и позитивно обещала, что дома все в порядке.

Но она делала это только ради нас, ради Александра и меня, чтобы мы могли вырваться из этой жемчужной клетки и освободиться от Ноэля без обязательств перед ней тащить нас домой.

— Я тоже не знал, — признался Торе в ту ночь, выглядя старше, чем когда-либо прежде, его широкий покатый лоб был сморщен и помят, как использованная салфетка. — Я подвел вас обоих.

— Нет, — возразил я, любя его в тот момент так сильно за то, что он из тех людей, которые заботятся о своем друге детства и ее семье достаточно, чтобы рискнуть яростью Ноэля. — Я должен был присматривать за ней более внимательно.

Он вздохнул, покрутив свой бокал с красным вином так, что оно о засияло в свете свечей и стало кроваво-красным.

— Она здесь в безопасности. Мы не позволим ей вернуться в Англию.

— Нет, — согласился я. — Я перееду с ней. Ей нужны — я не знаю — любовь и внимание после столь долгой жизни с этим монстром.

Торе согласился. Следующий час мы потратили, попивая вино и обсуждая, чем я могу заняться в Италии. Возможно, мне было бы интересно поработать с Тором и его командой.

Я не думал об этом всерьез. Я был человеком с диким, неукротимым сердцем, но мне не нравилась идея стать преступником, как мой отец.

А потом мы услышали это.

Крик.

Волосы на шее встали дыбом, когда адреналин хлынул на голову, как ведро с ледяной водой.

Я вскочил со стула и побежал, прежде чем мой разум успел осмыслить шум.

Торе был прямо за мной, один из его людей бежал следом с поднятым пистолетом.

Ноги привели меня в комнату матери. Дверь была заперта, но я не подумал дважды, прежде чем выбить старое дерево одним резким ударом правой ноги.

Комната была пуста, прозрачные льняные занавески вились в комнату через приоткрытые балконные двери.

И я знал.

Элементарно, духовно я знал, что то, что я найду за этими дверями, навсегда изменит мою жизнь.

Мое сердцебиение звенело в ушах, как церемониальный барабан, мои шаги тяжело топали в унисон, когда я подошел к двери и одним пальцем толкнул ее.

Маленький балкончик был пуст, плющ, поднимающийся над каменными стенами, шелестел от ароматного оливкового ветра.

— Эдвард, — запротестовал Торе, протягивая руку, чтобы схватить меня за руку, когда я пытался подойти к балюстраде, чтобы посмотреть через край. — Не надо.

Я безжалостно отмахнулся от него, не отрывая глаз от земли, которую я мог видеть со своего угла. Когда я подошел к краю, я затаил дыхание, загибая пальцы на камне и глядя вниз.

Но ее там не было.

На самом деле, в течение следующих несколько дней, месяцев и лет Кьяры Давенпорт нигде не было. Местные власти сочли это побегом, но мы знали лучше.

Это был Ноэль.

Он убил мою мать и, что еще хуже, убедил моего брата Александра, что виноват Торе, и что я бросил их, чтобы завладеть его мафиозную организацию.

В каком-то смысле он оказался прав.

С того дня, как исчезла Кьяра, я начал работать на Амадео Сальваторе и заново открыл себя как Данте Сальваторе.

Потому, что я понял нечто жизненно важное, жизненный урок, который могла преподать мне только сама смерть.

Если я хотел победить своих демонов, я должен стать настоящим монстром.

Спустя много лет я все еще руководствовался важными уроками, которые я извлек из ее смерти.

Никому не доверять, атаковать в первую очередь и, прежде всего, защищать тех, кто не может защитить себя сам.

Через несколько дней после покушения на убийство я корил себя за то, что не выполнил первые два предписания.

— Ирландская сволочь, — сказал Адриано, прежде чем плюнуть через край балкона, будто это слово во рту было ядом. — Торе должен был позволить нам покончить с ними.

— Нет, — не возразил я, стоя на балюстраде и вспоминая, как десять лет назад я заглядывал за один из таких же балконов, смотря, не разбилась ли подо мной моя мать. — Мы должны быть умнее их, Адриано.

— Они чертовы трусы, раз пытаются отравить тебя, — усмехнулся Марко, чистя пистолет за столом. — Ни один итальянец не опустится до этого.

Я приподнял бровь, но втайне подумал, не стоял ли за атакой ирландцев итальянец. По правде говоря, мой судебный процесс заставлял ужасно нервничать всю Комиссию [37]. Я был аутсайдером, sconosciuto [38] . Я мог говорить по-итальянски как на родном, придерживаться всех устаревших обычаев и культурных норм, но правда состояла в том, что итальянцы, даже американцы итальянского происхождения, были убежденными эстетами, и им не нравилось, что я родился и вырос британцем.

До меня никогда не было босса, чей отец не являлся бы итальянцем, и хотя моя мать была итальянкой, для боссов Старого Света в Нью-Йорке все было иначе.

Я им никогда не нравился, вместо этого они предпочитали вести дела с Торе, и тот факт, что я подвергся расследованию и суду по Закону РИКО, мог быть для них хорошей возможностью избавиться от меня, прежде чем я получил бы шанс наброситься на них.

Я не был крысой, но должен признать, я рад, что глава семьи ди Карло умер, и мне чертовски понравилась возможность заставить донов других четырех семей — Лупи, Бельканте, Аккарди и Мальоне – последовать за ним в раннюю могилу.

Ни один из них не был моложе семидесяти, и хотя я не считал себя старожилом, нельзя отрицать, что старые Доны мафии окаменели за столом.

По моему мнению, нужна новая кровь, и я годами добивался перемен, но меня на каждом шагу отвергали.

— Ты думаешь, что за этим стоит одна из других Семей — спросил Адриано, разминая покрытые шрамами суставы.

Адди был даже выше и шире меня, с руками, похожими на мешки с камнями, и с плечами, такими толстыми, мускулистыми, что его шея казалась невероятно короткой. Он был самым крупным мужчиной в нашем ближайшем окружении.

Я пожал плечами, но не был готов говорить о своей теории. Мои люди верны, но они оставались верными, потому что я старался не указывать на проблему, пока не находил решение.

— Ирландцы мелкая сошка, — хихикая, пошутил Марко. — Не думаю, что они будут работать с кем-то еще, чтобы их в чем-то уличить. Что у них вообще есть для своих?

— Отмывание денег, — произнес Чен, всегда готовый предоставить информацию.

Этот человек походил на человеческую энциклопедию. Он получил много дерьма от капо вне Семьи за то, что он японец, но он трижды спас мне жизнь, и в тот момент, когда я встретил его в закоулке игрового заведения, считая карты, как гребаный профи, я знал, что ему нужно быть в моей команде.

— Немного наркотиков низкого уровня. Ничего особенного.

— Сначала сделка с Басанте, а теперь и это, — размышлял я, проводя рукой по своей щетинистой челюсти. Я не брился со времен Святого Дженнаро, и моя борода стала густой. — Торе был прав, удерживая вас от резни, когда я уже нахожусь в чертовой горячке с федералами, но мы должны нанести ответный удар.

Марко, Чен, Адриано, Яко и Фрэнки молчали, пока я думал, привыкшие к тому, что я даю волю своим мыслям. Никто из них, кроме Яко и Фрэнки, не обладал способностями или жаждой лидерства. Яко был слишком вспыльчив, чтобы быть боссом, а Фрэнки слишком сильно ненавидел людей, чтобы иметь с ними дело на регулярной основе. Они счастливы подчиняться моему руководству.

Но мне потребовалась секунда, чтобы просканировать их лица, осознавая, что Мейсон Мэтлок, все еще висящий, как вяленое мясо, в моем самолетном ангаре, сказал мне, что в моей команде есть крот.

Как бы мне ни не хотелось думать, что это был один из мужчин, которых я считал братьями, я знал, что лучше не доверять слепо.

— Адди, не хочешь по-дружески поговорить с одним из барменов «У Отца Патрика»? Посмотрим, сможем ли мы понять, что там происходит.

Его ухмылка была с крупными, неровными зубами, его грубое лицо было совершенно устрашающим. Я почти улыбнулся, вспоминая его неистовую любовь к своей массивной черной шавке Торе и его одержимость канноли-крем каким-то образом всегда оказывался на его рубашках.

В этом был контраст всех моих людей, Торе и меня.

Мы были грешниками высочайшего уровня, которые стремились зарабатывать деньги, покончить с нашими соперниками и добиться успеха практически любой ценой.

Но мы также были мужчинами.

Мужчинами, движимые похотью, любовью и верностью. Нашими собаками, канноли и товариществом.

Вот чего не могла понять такая женщина, как Елена Ломбарди. Что две противоположности могут сосуществовать в одном целом. Что не обязательно быть всем или ничем, черным или белым, хорошим или плохим.

Такое ограниченное мышление должно было оттолкнуть меня, но я обнаружил, что всё больше и больше думаю о том, как я могу изменить ее мнение. Идея развратить ее была пьянящей, возбуждая не только физически, но и морально.

Какой бы она могла быть, разогретая страстью, пылающая мстительным гневом, такая безжалостная в своих амбициях, что ей было наплевать на препятствия на своем пути.

Впервые с тех пор, как меня отравили, мой член дернулся от возбуждения.

— Ты отвлекся, — заметил Фрэнки, потому что он знал меня лучше, чем остальные мои люди, и не боялся говорить об этом.

Он был родом из Сицилии и той самой Коза Ностры, с которой мы сейчас враждовали, но я не сомневался, что он не был предателем. Его семья заставила его соблазнить и осквернить женщину, чтобы разрушить конкурирующую семью, и в итоге он влюбился в нее. Теперь они жили вместе в городе и были защищены от своего прошлого моей защитой.

— Думаешь о рыжей с ногами? — спросил Марко, качнув густыми бровями. — Черт, но я не мог смотреть на нее прошлой ночью без того, чтобы не возбудиться.

Я вскочил со своего места, оскалив зубы перед одним из своих лучших солдатов, прежде чем смог обуздать импульс.

— Stai zitto. — я сказал ему заткнуться. — Не говори о ней так.

Он нахмурился, оглядывая небольшую группу из шести моих самых доверенных людей.

— Я что-то пропустил?

— Он хочет трахнуть ее, — предположил Фрэнки с медленной ухмылкой. — Я, блядь, знал это! Женщины Ломбарди твой криптонит, Ди [39].

— Я не хочу ее трахнуть, — спокойно сказал я, взмахнув рукой, будто это мусор, который я выбрасывал в мусорное ведро. — Она не знает ничего о том, как принять мой член.

В каком-то смысле это было правдой.

Им не нужно знать, что я был более чем слегка заинтригован, тем, что научил бы ее, как доставить удовольствие себе и ей.

— Ты взял себе двух горячих адвокатов, — пробормотал Яко, затягиваясь сигаретой. — Я надеюсь, что они более полезны, чем просто красивы.

— Так и есть. Яра никогда нас не подводила, и даже если бы Елена не была одержима, как гребаная гоночная машина идеей успеха, она сделала бы все для своей семьи, и Козима попросила ее взять это на себя.. — я замолчал, когда мои мысли зацепились за слова.

И вот оно.

Так просто.

Идея.

Способ быть умнее этих ирландских подонков и подчинить их, не начав полномасштабную войну ни с ними, ни с кусками дерьма ди Карло, с которыми они, казалось, были в одной постели.

Это вытекало из одного основного принципа.

Большинство людей сделают все ради защиты своих близких.

Я бы с радостью занял место Кьяры, похороненной в лабиринте за Перл Холлом.

Елена с удовольствием заняла бы место Козимы, когда та лежала в коме в больнице в прошлом году.

Теперь оставалось только посмотреть, хватит ли ирландской мафии порядочности, чтобы так же позаботиться о своих близких.

Я вытащил телефон, ни с кем не обсуждая план, и набрал номер Яры.

— У меня есть план, — сказал я ей. — Но тебе это не понравится.

Глава 12 Елена

Я не видела Данте шесть дней.

В этом не было ничего необычного по многим причинам.

Федеральное судебное разбирательство, подобное его, может занять годы, и даже несмотря на то, что мы подали заявку на ускоренное судебное разбирательство, на устранение юридических проблем все равно уходили месяцы.

Но мы были заняты.

Наше ходатайство об исключении свидетельских показаний Мэйсона Мэтлока было передано в суд в то утро, и было абсолютно необходимо, чтобы мы выиграли. Племянник Джузеппе ди Карло свидетельствовал полиции после стрельбы в Оттавио, что это Данте проехал на черном внедорожнике без опознавательных знаков с несколькими своими «головорезами», чтобы расстрелять заведение.

Проблема состояла в том, что у Данте не было алиби, которое мы могли бы использовать, потому что он кого-то защищал.

Изучив подробности дела, я задумалась, не защищает ли он мою сестру.

В Козиму в тот день стреляли трижды, но, возможно, она могла убить Джузеппе ди Карло до того, как прибыли проезжающие мимо стрелки.

Это была одна из многих теорий, которые крутились у меня в голове, когда я ежедневно много часов работала над этим делом, причем не только дело, но и сам мужчина занимал доминирующую позицию в моих мыслях.

Было непросто признать, что он меня заинтриговал.

Так что я не слишком доверяла своей теории о Козиме и его защите. С моей стороны это выглядело почти как тоскливое размышление, попытка превратить мошенника в джентльмена любыми возможными способами.

Но я не могла избавиться от подозрений, когда шла на работу в то утро, и прежде, чем я смогла обуздать импульс, мои пальцы набирали номер телефона Козимы.

— Здравствуй, моя Лена, — ответила она весело по-британски, ее голос был полон сияющего счастья. Теперь она всегда так говорила, наслаждаясь жизнью, благодарная за каждое мгновение. — Как поживает мой любимый адвокат?

Улыбка, которая растянула мои губы, была неумолимой. Я прижала телефон к щеке, словно это было прекрасное лицо Козимы.

— Привет, моя прекрасная Кози. Я в порядке. Просто пью кофе перед долгим днем в судах и исследований. Как ты?

На заднем плане послышался низкий голос, а затем хихиканье сестры.

— Ксан, перестань. Я разговариваю с Еленой.

— Скажи ей, что ты занята, — приказал он достаточно громко, чтобы я могла услышать. — Очень занята.

Теплый смех Козимы разлился медом по трубке.

— Извини, Лена, ты знаешь Александра. Он может быть очень властным. — последовал хриплый смешок, а затем шарканье, когда Козима двинулась. — Дай мне просто выйти из комнаты, или он не перестанет меня беспокоить.

— Я запомню это в следующий раз, когда ты будешь умолять меня заставить тебя кончить, — крикнул он сознательно, чтобы я могла слышать.

Румянец согрел мои щеки, и я застонала, когда открыла двери любимой кофейни и встала в очередь.

— Боже мой, Кози, я просто перезвоню тебе позже.

— Нет, — потребовала она ответа. — Он ушел. Я прошу прощения. Знаю, что такие вещи доставляют тебе дискомфорт.

Я заколебалась, ковыряя заусенец, раздумывая не быть ли мне честной с ней.

— Я работаю над этим, знаешь ли.

Ее голос был бархатным, мягким местом для моих признаний.

— Ох? Со своим терапевтом?

— Да, и Моника сказала мне, что у меня есть надежда... Через две недели у меня назначена операция. Видимо, после операции я смогу испытать оргазм и, может... — я прерывисто вздохнула, почти боясь произнести эти слова вслух, словно они могут раствориться навсегда, как дым в воздухе. — Может, однажды я тоже смогу забеременеть естественным путем.

— Dio mio, Елена (пер. с итал. «Боже мой»), — выдохнула моя сестра со слезами на глазах. — Любовь моя, я не могу передать, как счастлива это слышать. Ты, должно быть, на седьмом небе от счастья.

— Да, — согласилась я, прежде чем быстро заказать кофе у бариста, положив руку на телефон. Затем отошла и сказала Козиме: — Это просто... странно. Я чувствую, что моя жизнь все еще пуста. Год назад я была бы в восторге. Не могу не задаться вопросом, что бы произошло, если бы мы с Дэниелом узнали эту новость до того, как он встретил Жизель.

— Ох, любовь моя, пожалуйста, не позволяй себе так думать. Разве ты не та, кто всегда говорила мне, что прошлое нельзя изменить, и что нужно сосредоточиться на будущем?

— Да, — согласилась я со вздохом, узел в груди медленно ослабевал под заботливым вниманием ее спокойствия. — Я знаю, что мне следует с этим покончить, но это легче сказать, чем сделать. Не только Дэниел солгал и разбил мне сердце. Предательство Жизель еще хуже. Предательство со стороны того, кто должен понимать твою боль и поддерживать тебя, несмотря ни на что, кажется невозможным.

— Вы с Жизель давно не были близки... Я знаю, что ее поступок непростителен, но трещины в ваших сестринских отношениях дали ей возможность начать отношения в грехе. К тому времени, когда она узнала, что ты его девушка, она была слишком влюблена, чтобы изменить исход. Знаю, это больно, но они действительно счастливы вместе. Счастливее, чем тебе было с ним, моя Лена. Не трать больше времени на человека, который не думает о тебе.

Я судорожно сглотнула, сквозь комок в горле, изо всех сил пытаясь переварить ее слова. Не потому, что я была не согласна.

То, как Даниэл вел себя после того, как вернулся после их романа в Мексике... как будто он был другим человеком, которого я совсем не знала, несмотря на то, что провела с ним четыре года.

Я не сделала его счастливым, в отличие от нее.

И Боже, это жгло, как обморожение, исходящее из моего арктического сердца.

— Однажды, — сказала Козима так тихо, так тихо, будто боялась меня напугать. — Я знаю, что ты найдешь человека, который заставит тебя забыть все страхи, которые у тебя когда-либо были, который успокоит все рваные раны, которые тебе пришлось пережить в своей жизни, который заставит тебя чувствовать себя более живой, чем когда-либо прежде.

— Как Александр и ты, — сказала я с натянутой улыбкой, по крайней мере, счастливая, что она это нашла.

Никто не заслуживал такой любви больше, чем самая любящая женщина, которую я знала.

— Как Александр и я, — согласилась она. — Не бойся и грубого начала. Иногда ты слишком поспешна в своих выводах. Дай всему время развиться. Господь знает, я ненавидела Ксана до того, как влюбилась в него.

У меня в груди заколотило, когда я вспомнила настоящую причину своего звонка.

Человек, которого я считала ненавистным, которого я начинала расспрашивать, в конце концов, может быть, не так уж и ужасен.

— Козима, ты знаешь, я счастлива, наконец, отплатить хотя бы на йоту того, что ты сделала для нашей семьи, — начала я, признавая тот факт, что она и Себастьян обеспечивали нашу семью с тех пор, как были подростками, что именно они перевезли нас в Америку и вытащили из этой неаполитанской вонючей дыры. — Но мне нужно знать, какие у тебя отношения с Торе и Данте?

Последовавшая пауза была заполнена словами на языке, которого я не понимала. Меня отбросило в детство, когда Симус без устали учил всех нас английскому, мои брат и сестры быстро освоились, но мой собственный разум отставал.

Я устала от языка тайн.

— Мне нужно знать, — настаивала я. —

Я представляю его интересы, Кози. Мне нужно знать факты.

— Ты хочешь знать, — возразила она, но не злилась, а просто устала. — Тебе всегда было интересно, но теперь ты, наконец, хочешь узнать правду. Даже если она ужасна.

— Да, — прошептала я невидящим взглядом, стоя посреди шумного кафе, представляя, какие ужасы пережила моя сестра ради нашей семьи. — Расскажи мне.

— Я не буду рассказывать тебе всю историю по телефону, Лена, но я приеду в гости. Прошло много времени, и я должна рассказать тебе об этом лично. Но что касается Торе и Данте... они моя семья. Я знаю, что у тебя плохие воспоминания о Каморре, и ты ненавидишь всё, что они представляют, но эти двое одни из лучших, которых я когда-либо знала, и они доказывали мне это слишком много раз, что и не сосчитать. Я доверяю им свою жизнь и свое сердце, и доверяю им тебя.

— Что на самом деле произошло в тот день у Оттавио? — потребовала я, наклоняясь вперед, как будто я была перед ней, напирая на нее, чтобы выжать больше правды из женщины, которая была пористой, как камень. — Данте пытается защитить тебя, не предоставляя своего алиби?

Короткое колебание пронеслось так быстро, словно падающая звезда.

Затем, так торжественно, что это было похоже на обет, произнесенный монахом во время молитвы.

— Данте всегда пытается защитить меня.

Он тебя любит? Мне внезапно захотелось спросить, вопрос обжигал мою грудь, как трут, зажженный бензином.

Он тебя любит? Он тебя любит? Он тебя любит? кричал мой внутренний голос.

Но я ничего не сказала.

Я не была уверена, почему, но это могло быть как-то связано с тем фактом, что я не могла справиться с осознанием, что другой мужчина проявляет ко мне внимание только для того, чтобы обнаружить, что одна из моих сестёр превосходит меня.

Не то, чтобы я нравилась Данте.

Я была всего лишь игрой, как он сказал мне с самого начала. Игрой в коррупцию.

Но моя грудь горела.

— Будь осторожна, amore [40] , ты адвокат одной из самых влиятельных преступных семей в стране. Ненавижу подвергать тебя опасности, но я знаю, что ты достаточно сильна, чтобы выдержать. Мне спокойно от того, что самая умная женщина, которую я знаю, защищает самого храброго мужчину, и наоборот. Не совершай глупостей и будь начеку.

Дрожь вонзила острые зубы в мою шею и пробежала по позвоночнику, оставив меня в страхе. Я подозрительно оглядела кофейню, забирая кофе.

Только потому, что я посмотрела, я увидела вспышку красного цвета.

Красный, как флаг, брошенный перед быком.

Мгновенно моя спина выпрямилась, и импульс борьбы или бегства пронесся по конечностям.

— Козима, мне пора, — сказала я, прежде чем повесить трубку и положить телефон в сумочку.

Мои глаза все еще были прикованы к этому красному.

Темно-красный, почти черный.

Того же цвета, что и у меня.

Симус Мур продолжал смотреть на меня через окна от пола до потолка кофейни со слегка заинтересованным выражением лица человека, рассматривающего произведение искусства.

Мое собственное выражение лица, я уверена, было наполнено ужасом.

Симус Мур.

Отец, которого я не видела почти шесть лет.

Я не удивилась, когда борьба была окончена бегством. Моя мать не зря называла меня своей lottatrice, своим борцом.

Поджав губы, сдерживая нарастающую ярость на языке, я прошла через кафе, выскочила через двери и повернулась лицом к отцу.

Только чтобы обнаружить, что он пятится дальше по улице, засунув руки в карманы, с хитрой улыбкой на лице, которую я слишком хорошо узнала. Когда он нырнул в переулок, я позволила импульсу управлять мной и последовала за ним.

Он прислонился к стене в тени узкого кирпичного коридора. Я задержалась на мгновение, смотря на него, с презрением отметив, что он все так же красив, как и раньше, несмотря на тяжелую жизнь. Он классически красив; его цвет кожи поражал, а черты лица были точеными. Его волосы были длиннее, чем он носил, когда я его знала, касались поднятого воротника его черного пальто, а на подбородке была густая, нарочито ухоженная борода, но взгляд этих серых глаз, впитывающих тени, был тем самым, который преследовал меня долгие годы, даже после его ухода.

Он молча наблюдал за мной, пока я остывала и шла к нему, но я знала, что он не был готов к тому, что я сделала дальше.

Я ударила его.

Изо всех сил, насколько это было возможно, вспоминая годы моих занятий по самообороне по вращению бедер и углу удара в нижнюю часть его левой скулы.

Боль взорвалась в моей руке, в то время как воздух вырвался из его рта при ударе.

Когда я отпрянула, чтобы сделать это снова, ярость вспыхнула в каждом сантиметре моего крика, он схватил меня за запястье в железных тисках и притянул ближе, так что у меня не было места, чтобы ударить его снова.

— Мой маленький боец. — у него хватило наглости усмехнуться мне в лицо. — Я должен был знать, что ты меня ударишь.

— Недостаточно сильно, — прошипела я, вонзив каблук своих пятнадцати сантиметровых туфель в его нежную ступню.

Он злобно выругался по-итальянски и оттолкнул меня. Я пошатнулась, затем достала из сумки перцовый баллончик, который всегда носила с собой.

Когда я нацелила его на Симуса, он моргнул в полном шоке, а затем медленно поднял руки.

— Dai [41], Елена, это я. Какого черта ты делаешь?

Настала моя очередь недоверчиво моргнуть.

— Я защищаю себя от человека, который сейчас мне не знаком и монстр из моего прошлого. Как думаешь, что я делаю?

— Я твой отец, Елена, брось это дерьмо, — потребовал он в той патриархальной манере, в которой он распоряжался своими детьми.

Это никогда не срабатывало, не тогда и уж точно не сейчас, после многих лет халатности, за которыми последовали годы беспризорности.

Мне было противно, насколько он одержим своей идеей быть итальянцем, как он все еще подчеркивал этим свою речь. Он был актером, играющим роль, которая ему никогда не подходила.

— Я уберу его, когда ты скажешь мне, что ты здесь делаешь.

Он едва удержался от искушения закатить глаза.

— Здесь, в Нью-Йорке, или здесь пытаясь поговорить с моим первенцем?

— И то, и другое, — проговорила я сквозь оскаленные зубы.

Было больно смотреть на него, видеть внешнее сходство и знать, что его испорченная кровь также находится во мне. Он был всем, что я ненавидела в этой жизни, и я искренне думала, что никогда больше его не увижу. Когда он исчез после того, как Козима в восемнадцать лет попала в модельный бизнес, я полагала, что он окажется где-нибудь в канаве, убитый Каморрой или каким-нибудь другим негодяем, с которым он слишком увлекся.

Наше воссоединение только подчеркнуло, что все эти годы я надеялась, что он мертв. Даже живой и дышащий передо мной, глазеющий на меня такими же серыми глазами, как мои собственные, он все еще был мертв для меня.

Он в отчаянии уронил руки, обращаясь со мной, как с непослушным ребенком. Я вспомнила, что он никогда не любил меня, не так, как Козиму за ее красоту или Себастьяна за его мужественность, даже не так, как Жизель, которая нравилась ему дольше всех, давая надежду, что однажды он изменится. Я никогда не нравилась Симусу, потому что с тех пор, как научилась соображать, я была достаточно умна, чтобы не любить его.

— Я переехал в Нью-Йорк вскоре после тебя, figlia mia[42]. Я хотел присматривать за тобой и твоей матерью. — он проигнорировал мое нехарактерное презрительное фырканье. — Прежде чем ты ударишь меня этим ядом, ты должна знать. Козима заставила меня поклясться больше не связываться ни с кем из вас.

Каждый атом моего тела застыл, а затем пришел в движение, когда мысли посыпались, как домино, на пути к пониманию.

— Зачем ей это делать? — я говорила медленно онемевшими губами, потому что была почти у цели.

Почти придя к выводу, который мой разум пытался сделать в течение многих лет, только я не позволяла этого, потому что правда была слишком разрушительной, чтобы ее признать.

Он поджал губы — еще одна черта, которую я унаследовала.

— Кози, ну, она предложила себя Каморре, чтобы расплатиться с моими долгами. Понимаешь, это была ее идея. Я узнал об этом только постфактум и попытался остановить ее, но было уже поздно.

Его слова отдавались эхом, в моей голове не было ничего, кроме того, что подтверждала его речь.

Madonna Santa[43] 

Козима продала свое тело, чтобы погасить игровые долги нашего отца.

Желчь хлынула на кончик языка, и, прежде чем я смогла ее сдержать, я откинулась в сторону, и меня вырвало на заднюю стену переулка. Яд правды проникал в организм, вытягивая всё из меня в токсичном потоке, который я выплеснула на грязный асфальт. Слезы текли по щекам, когда меня мучительно рвало, но я держалась одной рукой за стену и закрыла веки, чтобы продержаться, пока все не пройдет.

Закончив, я вытерла рот тыльной стороной ладони и прислонилась к стене в нескольких метрах от места преступления. Моя рука дрожала, когда я вытирала пот со лба.

Это так ужасно. Так невыразимо.

Моя бедная Козима, самый прекрасный человек, которого я когда-либо знала. Я не могла представить себе, на что ей пришлось пойти, чтобы вытащить нас из итальянского кошмара в американскую мечту.

— Ты знаешь, кто ее купил? — прошептала я, глядя на Симуса сквозь опущенные веки, не в силах выносить его вида.

Я ни на секунду не верила, что за обменом не стоял он. Сам Нарцисс ничего не смог поделать с Симусом, чертовым Муром. Он бы не испытывал угрызений совести, обменяв что-либо на шанс обрести свободу и стать лучше.

Он заколебался, нервно облизывая губы.

— Ее муж Александр Давенпорт.

Физически потрясенный его словами, я позволила стене за моей спиной удержать меня.

— Ты шутишь.

— Я бы пошутил над чем-то вроде этого? — возразил он, приподняв бровь. — Послушай, все сложилось к лучшему. Твоя сестра безумно любит этого ублюдка».

— Вероятно, у нее Стокгольмский синдром» (прим. Стокго́льмский синдро́м — термин, описывающий защитно-бессознательную травматическую связь, симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в процессе захвата, похищения и/или применения угрозы или насилия), — крикнула я.

Он пожал плечами.

— Они находилась в разлуке годами, поэтому я так не думаю. — наблюдая за моей борьбой, он тяжело вздохнул и провел рукой по бороде. — Я не поэтому хотел с тобой поговорить, Лена.

— Не называй меня так, — отрезала я, кладя руку на свой живот, чтобы успокоиться.

Я оттолкнулась от стены, встречаясь с ним лицом к лицу, как я хотела, сильная, с отведенными назад плечами и высоко поднятым подбородком, чтобы я могла смотреть на него через нос.

— Елена, — попытался он уговорить меня, широко раскинув руки, подчиняясь моему настроению, даже когда он сделал небольшой шаг вперед и закрепил на своем лице кривую улыбку, которая была имитацией Себастьяна. — Я здесь, потому что не хочу, чтобы тебе было больно.

Смех, вырвавшийся из моего горла, был сплошным пламенем и улыбкой, обжигающей легкие и рот. Я горько рассмеялась, немного маниакально при этой мысли.

— Как ты можешь воспринимать себя всерьез? — искренне заинтересовалась я. — Ты уже много лет не заботишься ни о ком из нас.

— Мне не все равно, — возразил он, и его черты лица мерцали, как плохая телесвязь между безмятежной нежностью и ледяным гневом. — Меня бы здесь не было, если бы это было не так.

— Тогда говори, что хочешь сказать. — я махнула ему безвольной рукой, когда меня накатила волна истощения.

Неужели это происходило?

Неужели это навсегда останется в моей жизни?

Мужчины, разрушающие мое счастье?

Нет, даже не это. Я никогда не была по-настоящему счастлива. Они не давали мне даже обрести это дольше, чем на мимолетный миг.

И началось все с Симуса.

Впервые в жизни я поняла, что такое хладнокровное насилие, желание убить кого-то, кто казался мне не более чем пустяковым решением, сродни выносу мусора.

Симус был мусором, и он заслуживал, чтобы его убрали.

Если бы у меня был пистолет, а не перцовый баллончик, я бы это сделала.

Он прочитал жестокость в моих глазах, но вместо того, чтобы принять это близко к сердцу, он, казалось, испытывал это. Его глаза потемнели, как стальные гильзы от пуль.

— Я слышал, ты работаешь на Семью Сальваторе, — протянул он слишком непринужденно, как лиса, затаившаяся в ожидании.

Я разразилась пустым смехом, от которого у меня заболело горло.

— Да?

Он искоса посмотрел на меня.

— Весь преступный мир теперь знает, что ты адвокат капо Каморры. Ты делаешь себя мишенью, Елена. Как ты можешь быть такой безрассудной?

Мой рот открылся в яростном удивлении.

— Как ты можешь спрашивать меня об этом с честным лицом, уму непостижимо. — гнев разъедал мою недоверчивость, подстегивая снова направиться к отцу, каждый шаг подкрепляя жесткие слова. — Ты продал мою сестру, чтобы вернуть свои долги Каморре. Я представляю капо, потому что ты вовлек нас в мафию до того, как мы стали достаточно взрослыми, чтобы говорить. Ты не имеешь права говорить мне, что я безрассудна, когда все, что я когда-либо пыталась сделать, это выбраться из-под тех ошибок, которые ты совершил и которые чуть не разрушили нашу семью.

Все мое детство меня мучила тревога: я думала, когда же придут люди с черными глазами и мне придется прятать брата и сестер от их злобных намерений. Часы, проведенные в тесноте в укромном месте под кухонной раковиной. Держа Жизель, когда она однажды плакала, забившись в нашу общую комнату, в то время как кто-то избивал Симуса в гостиной за то, что он взял деньги, которые он никогда не сможет вернуть.

— Тебе не нужно было работать на ублюдка. Я не имею к этому никакого отношения, — возразил он, даже когда я потянулась к нему и сильно толкнула рукой по груди, вдавив его в стену. Он зашипел от удара, затем наклонился ко мне в лицо и зарычал: — Всё, что я делаю, я делаю для своей семьи.

— Ты не понимаешь, что это значит, — огрызнулась я. — Избавь меня от отцовской чуши. Я могу разбираться со своими собственными проблемами.

— Очевидно, что не можешь, — возразил он, и его верхняя губа дернулась улыбкой. Это было не выражение радости, а расчетливое удовлетворение. — Как бы тебе понравилось узнать, что это твой отец держит тебя подальше от ирландцев, Елена?

— Тогда пусть они придут за мной, дорогой старый отец, — передразнила я, мои красные губы прижались к зубам. — Я скорее доверюсь Данте Сальваторе, чтобы он защитил меня, чем тебе.

Обида вспыхнула на его лице, прежде чем он тщательно скрыл выражение лица за маской. Его руки легли на мои плечи, пальцы вцепились в плащ и плоть под ним с болезненным прикусом.

— Ты хочешь умереть, а? — холодно потребовал он. — Потому что в Нью-Йорке есть чудовища похуже итальянской мафии, и все они положили глаз на Дона Сальваторе и его команду. И на тебя. Они возьмут тебя и вскроют, как гребаную копилку, чтобы найти все ценные сведения о Каморре.

— Я ничего не знаю. Я просто представляю его в суде, — сказала я, но это не было убедительным, потому что, честно говоря, мне никогда не приходило в голову, что я могу рисковать своей жизнью ради человека, которого едва знала, просто выполняя свою работу.

Симус достаточно хорошо знал мое лицо, чтобы прочесть страх в прищуренных уголках моего рта.

— Тебе следует бояться, cara (пер. с итал. «дорогая»). Теперь ты в моем мире, и люди, которые населяют его, гребаные каннибалы.

Я вырвалась из его хватки и сделала огромный шаг прочь от него. Я услышала достаточно. Симус был во мне всеми плохими частями: гордостью, взрывным характером, неспособностью прощать и склонностью к превосходству. Он жил во мне более чем достаточно. Мне не нужно было его присутствие в жизни, чтобы он влиял на меня, и я перестала давать ему повод для сомнений.

Он никогда бы меня не полюбил.

Возможно, я не так хорошо понимала, что такое обожание, но я знала, что все, что Симус утверждал, что чувствует к нам, было противоположностью.

— Не связывайся со мной снова, — сказала я ему глубоким голосом, который исходил откуда-то из темных и низких глубин моего нутра. — Сделаешь это, Симус, и клянусь Богом, я убью тебя, если это единственный способ избавиться от тебя.

Он засмеялся. Действительно смеялся над моей угрозой, сунув руки в карманы и качаясь, будто мы просто мило болтали, как отец и дочь.

— Маленький боец, — сказал он снова нежно. — Если я не защищу тебя, какой бы неблагодарной ты ни была, ты умрешь».

— Часть меня умерла в тот день, когда ты ввел Кристофера в нашу жизнь. — слова вырвались из ткани моей души, и вдруг я обнаружила, что глаза у меня на мокром месте, а в пазухах щекочет. — Когда ты позволил ему соблазнить маленькую девочку, которая ничего не знала, и снова, когда ты знал, что он причинял мне боль, но ты не вмешался. — тень прошла по его лицу, но я была слишком далеко, чтобы чувствовать что-либо, кроме ярости. — Другая часть умерла, когда ты забрал у нас Козиму, когда ты исчез, хотя нам было бы лучше без тебя. Ты убил мою способность любить, Симус, и чуть не убил мою способность жить. Большая часть того, что меня мучает, это из-за тебя, и это единственное наследие, которое ты мне оставил. Если я тебе не безразлична, ты оставишь меня с теми шрамами, которые уже нанес, и больше никогда меня не побеспокоишь.

Я повернулась, чтобы пройти по аллее, только чтобы перекинуть волосы через плечо и прорычать последнюю угрозу, предупреждение, которое не я должна была делать, но чувствовала полную уверенность в ее правоте. Я знала, что не скажу Данте, что видела отца, что он рассказал мне правду о Козиме и Александре, но я знала, что даже если я никогда этого не сделаю, и мне придется обналичить свое предупреждение, Данте сделает это без вопросов.

— И если ты снова подумаешь играться со мной, то сам дьявол из Нью-Йорка придет за тобой, и я не остановлю его, когда он это сделает.

Глава 13 Елена

Предварительное слушание прошло успешно.

На самом деле, было почти смешно, насколько легко было скрыть показания Мэйсона Мэтлока. Судья Хартфорд на протяжении всего процесса гневно хмурился, но нельзя было отрицать, что Мейсон Мэтлок был ненадежным свидетелем, и без его присутствия для перекрестного допроса было невозможно подтвердить его показания в ночь стрельбы.

Было великолепно наблюдать за работой Яры Горбани. Профессия юриста сплошные головоломки. Проведение исследований и перекрестных допросов, пока вы не найдете нужный фрагмент, который соответствует общей картине того, что вы пытались представить. Это был поиск правильных слов и правильного тона, понимание, как разные законы взаимодействуют друг с другом и как вы можете использовать один, нейтрализуя другой. Яра, очевидно, была мастером препарирования.

Она спокойно парировала все, что говорил федеральный прокурор О'Мэлли, использовала свою собственную потребность, выступая против него, и ни на секунду не забывала, кто был ее аудиторией и за что он выступает.

— Ваша честь, — закончила она, сложив руки перед собой, глядя в глаза судье Хартфорду, хотя выражение ее лица было почтительным. — Без присутствия Мэйсона Мэтлока в качестве свидетеля невозможно определить, где заканчивается его верность дяде Джузеппе ди Карло и начинается правда. Как мы представили суду, Мейсон принял квартиру в Верхнем Вест-Сайде от своего дяди всего за несколько лет до этого и использовал свою связь со Стюартом Сидни на Уолл-стрит, чтобы получить свою первую работу на рынке. Если он так охотно принял услуги дяди, то вполне логично, что он без всяких колебаний солгал бы полиции и суду в пользу дяди и их семьи. Без его присутствия в вашем зале суда и вашего решения по поводу его показаний и перекрестного допроса, его показания должны быть исключены.

Я слегка улыбнулась ее тонкой манипулятивной лести. Несмотря на то, что я подготовила все материалы для судебного заседания, я словно впервые увидела это через призму такой сильной женщины-адвоката.

Деннис сидел за противоположным столом, сжав губы и скрестив руки, не в силах ничего сказать, потому что всё уже было сказано.

Судья Хартфорд тоже, казалось, был раздражен отсутствием выбора. Он бросил быстрый взгляд на прокурора О'Мэлли, затем вздохнул.

— Я прочитал и выслушал ходатайство об исключении свидетельских показаний, и у защиты действительно есть... веские аргументы в пользу исключения показания мистера Мэтлока из числа доказательств. Мистер Мэтлок проблемный и предвзятый свидетель из-за его родственной связи с покойным Джузеппе ди Карло. Поскольку Мэтлок не явился, у меня нет другого выбора, кроме как принять решение в пользу защиты.

По правде говоря, мы были уверены, что на предварительном слушании одержим победу, но это была не единственная причина, по которой мы настаивали на отклонении показания Мэтлока. Предварительное слушание позволило нам получить представление о том, как обвинение структурировало свое дело и, возможно, от чего оно зависело.

Даже такая мелочь, как приплюснутый рот Денниса, выдавал слишком много. Было очевидно, что он недоволен результатом, но он не боролся изо всех сил, чтобы сохранить это. Что, вероятно, означало, что у него было что-то другое в рукаве, что можно повесить на Данте.

Яра думала, что это еще один важный свидетель.

Я не знала, почему она была так уверена, только то, что после телефонного разговора с Данте в кабинете несколько дней назад, она появилась в дверях конференц-зала, в котором я обычно работала, чтобы сказать мне об этом.

Я не совала нос не в свое дело. Я знала, что у Каморры свои способы сбора доказательств.

Вот почему я не сразу насторожилась, когда мы с Ярой выходили из здания суда, и Яра помешала мне сесть в такси и вернуться в офис.

— Выпейте со мной кофе, — мягко предложила она, как если бы мы делали такие вещи все время.

Но нет.

И насколько я могла сказать, Яра ни с кем в фирме никогда не пила кофе по-дружески. Она была единственным источником силы. Это одна из причин, почему меня так тянуло к ней.

Несмотря на то, что во мне зародилось подозрение, я согласилась, потому что было бы глупо не согласиться. Мы прошли вместе несколько кварталов от здания суда до маленького итальянского ресторанчика, где подавали эспрессо через окно в передней части небольшой витрины.

Яра сделала заказ, не спрашивая, чего я хочу, заплатила за два двойных эспрессо, а затем оставила меня нести маленькие белые чашки и блюдца к столику, который она выбрала на тротуаре в самом дальнем от двери углу.

С каждой секундой молчания мой пульс учащался. У нее и Данте было похожее хищное качество, их взгляды были слишком внимательными, слишком голодными и расчетливыми.

Она сделала небольшой глоток густой пены на кофе и хмыкнула от удовольствия.

Я последовала ее примеру, но кофе, хороший и крепкий, казался мне грязным на вкус.

— Вы гораздо терпеливее, чем я могла предположить, мисс Ломбарди, — сказала Яра с легкой улыбкой. — Я знаю, что вы, должно быть, хотите спросить, зачем я привела вас сюда.

— У меня такое чувство, что это не из-за кофе, каким бы хорошим он ни был, — усомнилась я.

Ее губы дернулись.

— Остроумно. Нет, я привела вас сюда по двум причинам. Первая: рассказать вам одну историю. — она сделала паузу, изучая меня так пристально, что я могла проследить, как ее взгляд прочертил мои черты, провел линию по прямому носу, по изгибу бровей и проник в глаза. — Когда я была девчонкой, я влюбилась в итальянца во время летней поездки в Рим.

Мои брови поднялись. Я не думала, что разговор начнется именно так.

— Я была так молода, мне едва исполнилось девятнадцать, но в тот момент, когда я увидела его, я поняла, что он должен стать моим. У него были итальянские волосы, понимаете? Густые и шелковистые, такие объемные и вьющиеся, что я уже могла представлять, как мои руки касаются их, пока мы целуемся. — она засмеялась, и это был легкий звук, странный, исходящий от столь расчетливой женщины. — Он заметил меня мгновением позже, и когда мы встретились взглядами, я поняла, что он хочет меня. Поэтому, когда он подошел, я легко пошла с ним. Он был забавным, и мне нравилось, как он всегда использовал свои руки, рассказывая мне вещи, которые не мог сказать его рот. В нем была такая уверенность, что я чувствовала себя важной рядом с ним. 

Она взяла паузу, делая глоток эспрессо, и я почувствовала, как на меня нахлынули воспоминания о ней, как о той молодой девушке, красивой персидке, заинтригованной иной культурой и красотой итальянского парня.

— Моя семья, конечно, ненавидела его, когда они узнали, что мы собираемся быть вместе. Я сказала им только потому, что полностью собиралась выйти за него замуж. Я училась на юридическом факультете, но хотела бросить учебу и навсегда переехать в Италию. Я хотела пить с ним вино на Пьяцца Навона [44]  каждую ночь до конца жизни и родить от него детей. Мои родители сказали мне, что, если я хотя бы не получу диплом, они больше никогда со мной не заговорят. Я подумала, что такое еще один дополнительный год перед грандиозными планами на жизнь и нашей любовью? Так что, я вернулась в Америку в конце лета, и в течение следующих шести месяцев мы писали друг другу письма на ежедневной основе.

Ее улыбка была грустной, но тогда я уже поняла, что история будет трагической.

— Я заканчивала учебу через три недели, когда мне позвонил Донни. Его отец нуждался в деньгах. В их мясной лавке были проблемы, и банк не выдавал ему кредит. Поэтому он пошел к местному капо Каморры и попросил у него. Они не только дали кредит синьору Кароцца, но и предложили Донни работу.

Моя грудь сжалась от ужаса, когда я поняла, к чему все это идет, что я слышу еще одну историю о том, как мафия разрушила жизнь.

— Как и любая американская девушка, я смотрела фильмы о мафии, но толком не разбиралась в тонкостях этой организации Я не знала достаточно, чтобы попросить Донни не работать на них. Он начал зарабатывать хорошие деньги, накопил на покупку дома для нас, когда я переехала обратно. — она вздохнула, в ее прекрасных темных глазах застыла боль, а губы расплылись от воспоминаний о горе. — Он работал с ними всего месяц, когда попал в автомобильную катастрофу.

Я нахмурилась, открыв рот, будто могла поправить ее, потому что была уверена, что история пойдет не туда.

Яра сжала губы в знак признания моего шока.

— Ему было всего двадцать три года, и его сбил пьяный водитель. Он получил огромные повреждения, включая травму мозга. Когда я прилетела в Рим после звонка, я навестила Донни в больнице, он был подключен к аппарату жизнеобеспечения. Он находился в коме, и врачи не надеялись, что он придет в себя.

Слезы блестели в ее глазах, но голос был сильным, а глаза почти дикими от безумной интенсивности, когда она наклонилась через стол и крепко взяла мою руку в свою.

— Каморра оплатила его лечение в больнице, чтобы он жил столько, сколько нам с синьором Кароцца было необходимо для прощания. Их женщины приносили цветы каждый день, пока палата Донни не стала похожа на сад. Сам капо посетил меня, пока я была там, красивый, сильный мужчина, в мизинце которого было больше силы, чем во всем теле другого человека. Он взял меня за руку и пообещал, что будет заботиться о синьоре Кароцца и его семье до самой смерти. Он сказал мне, что, хотя он знал Донни совсем недолго, он до мозга костей понимал, что тот был хорошим человеком и стал бы мне хорошим мужем. Очевидно, мой Донни постоянно говорил обо мне.

Ноготь Яры болезненно впился мне в кожу, и когда я слегка поморщилась, она подушечкой пальца провела по больному месту.

— Они устроили для него красивые похороны. Капо подарил мне традиционную черную кружевную вуаль, которую сшила одна из жен, и я провожала моего Донни так, как он хотел бы, в окружении его Семьи и человека, который спас их от нищеты рядом с нами. Вы знаете, кем был этот человек, Елена?

Я знала.

Мои губы произнесли слова прежде, чем мой разум даже смог их вычислить.

— Амадео Сальваторе.

— Да, — почти прошипела она, и я наконец поняла, откуда исходит эта маниакальная интенсивность от всего ее тела. Преданность. — Амадео Сальваторе поступил правильно по отношению к человеку, которого едва знал. Он заботился о всей семье только потому, что умер молодой парень, который работал на него. Когда синьор Кароцца умер, Торе оплатил его похороны. Когда сестра Донни захотела получить образование, он отправил ее в Болонский университет. — она сделала паузу, чтобы улыбнуться, во все зубы. — Когда мне понадобилась работа после того, как я вернулась в Америку с разбитым горем, Торе нашел мне ее, а когда он переехал сюда пять лет назад, я наконец нашла то место, где можно было вернуть ему верность.

У меня пересохло во рту, язык покрылся горечью кофе. Мне было трудно глотать, возможно, потому что я не хотела проглатывать рассказы Яры. Я не хотела слушать истории о том, что мафия хорошие парни.

Мне уже пришлось пересмотреть многие основные убеждения с тех пор, как Дэниел покинул меня. Я не была готова сопереживать злодеям, которые преследовали меня и моих близких всю мою жизнь.

Яра, казалось, почувствовала мою несговорчивость, ее рот плотно сжался от гнева, который, как я видела, бурлил внутри нее.

— Плохой адвокат строго следует закону; лучший адвокат заставляет закон работать на себя. Закон и мораль не всегда могут сосуществовать, Елена, и иногда разница между ними заключается в верности.

— Что вы хотите от меня? — потребовала я, высвобождая руку из ее влажной хватки, хватая свой холодный кофе. — Я уже веду это дело.

— Правда? — спросила она, приподняв одну бровь, как вопросительный знак. — У меня создалось впечатление, что Елена Ломбарди ничего не делает наполовину.

— Нет, — немедленно возразила я, не подумав.

— Хорошо, — сказала она с самодовольной улыбкой, как у кошки, съевшей канарейку. — Тогда вы будете готовы на всё, чтобы выиграть это дело.

Я свирепо посмотрела на нее, не желая отвечать.

— Я знаю, что вы не хотите, чтобы лучшему другу вашей сестры причинили вред. — ее голос снова был теплым и ласковым. — Вы видели, что это разбирательство делает с Данте. Это будет не первое покушение на его жизнь, если он не сможет избавиться от обвинительного приговора. Его другие... соратники больше не доверяют человеку, находящемуся под судом. Крысы слишком часто встречаются в канализации преступного мира с тех пор, как в 80-е годы это произошло с Томмазо Бушетта и Рино Мальоне» [45] .

— Я не хочу его смерти, — согласилась я, потому что обнаружила, что это правда.

При виде этого массивного тела, распростертого и расслабленного на черном кожаной диване, широкого лица, покрытого липким потом, потерявшего жизненную силу, у меня до сих пор болел живот.

Яра откинулась на спинку стула, скрестила ноги и сложила руки на коленях. Я знала эту позу, потому что сама часто принимала эту фальшивую невозмутимость, когда собиралась нанести смертельный удар.

Моя кровь гудела под кожей, как сигнал тревоги, предупреждая немедленно уходить.

Я не ушла.

А должна была.

Но я сидела, застывшая в янтаре своего любопытства и почти болезненного желания быть включенной в это.

И Яра нанесла удар.

— В таком важном деле, когда информация распространяется быстро, а у меня нет времени общаться с мистером Сальваторе так часто, как он того требует, мы придумали решение.

Нет.

Я знала, что она скажет, я слышала это, как если бы это было сказано голосом дьяволом, полным дыма и серы, когда она произнесла слова, которые я эхом повторяла в своем сознании.

— Нам нужно, чтобы вы были координатором по этому вопросу, мисс Ломбарди. Нам нужно, чтобы вы переехали в квартиру мистера Сальваторе.

У меня всегда был плохой характер.

Ирландская и итальянская кровь не способствовала спокойствию, и в душе я была очень эмоциональна, слишком чувствительна для собственного блага. Поэтому я часто яростно бросалась на тех, кто меня обижал, инстинкт причинения боли тем, кто обижал меня, был почти животным.

Я обижала Дэниела, высмеивая его сексуальные склонности, потому что мне было так стыдно, что я не могла преодолеть свои собственные сексуальные проблемы, чтобы даже попытаться понять его извращенные наклонности.

Я причинила боль Жизель, когда узнала, что она беременна, желая уничтожить ее словами, если не могла сделать это руками. Я хотела уничтожить ее так же верно, как она разрушила мои мечты.

Я причинила боль Кристоферу, когда он пытался напасть на Жизель на открытии ее галереи, не только за то, что он так давно и бесповоротно обидел меня, но и за то, что он обидел мою сестру. В каком-то извращенном смысле, только мне было позволено это делать, и только потому, что я чувствовала, что заслужила это право.

Я пыталась ранить Яру после того, как она нанесла мне смертельные удары для карьеры.

Я оттачивала острие своего похожего на лезвие языка, рубя ее комментариями о коррупции и предательстве, шантаже и злоупотреблении властью.

Потому что всё было правдой.

Ей не нужно было говорить мне, хотя в какой-то момент моей тирады она это сделала, сказав, что я буду уволена и, если она имеет право голоса, занесена в черный список в Нью-Йорке, если откажусь выполнить ее требование. Ей не нужно было намекать на то, что любого, кто отказывал Каморре, вскоре находили избитым до полусмерти или мертвым в какой-нибудь канаве.

Я боролась с ней, пока мой голос не охрип, горло не было перерезано колючками, которые я пыталась бросить в нее, а затем ослаб мольбами, которые я продолжала, когда уже ничего не помогало.

Яра была равнодушной.

Она смотрела на меня с застывшим выражением лица, которым я когда-то так восхищалась, наблюдая, как пламя гнева и несправедливости вспыхивает во мне и расплавляет изнутри.

Я чувствовала себя такой юной, такой слабой и наивной, что поверила, будто она может стать моим наставником, взять меня под свое крыло и питать любовью и наставлениями. Разве я еще не научилась лучше? Почему я позволила себе надеяться на доброту, когда видела протянутую в мою сторону руку, хотя знала, что, скорее всего, вместо рукопожатия получу пощечину?

В моей жизни был такой период, когда я даже не мечтала о счастье. Я просто мечтала о жизни без дальнейшей боли.

Но, похоже, Бог, или судьба, или еще какие силы природы, проклявшие меня с рождения, решили вновь поиздеваться надо мной, поставив под угрозу единственное, в чем я когда-либо была уверена, единственную мечту, которая у меня осталась.

Если кто-нибудь узнает, что я живу с капо нью-йоркской Каморры, я лишусь лицензии на адвокатскую деятельность.

Диплом, на получение которого я потратила четыре года в Италии и еще год на изучение американского права в Нью-Йоркском университете, а затем последние четыре года моей жизни, которые я практиковала с бешеной свирепостью.

Все это могло исчезнуть в один миг.

Я буду в полной заднице, если соглашусь, и в полной заднице, если не соглашусь.

Когда я оставила Яру в кафе, слишком взбешенная, чтобы попрощаться, было почти невозможно не утонуть в океане жалости к себе и печали, поднимающихся сильным приливом из моего нутра в горло, душащих дыхательные пути, вытекающих из протоков.

Я не плакала уже больше года, с тех пор как узнала, что Жизель беременна ребенком, о котором я так мечтала с Дэниелом.

Но тогда я плакала, и обнаружила, как много видов слез существует.

Гневные, такие соленые, что они обжигали горячие щеки.

Сердитые слезы, которые просачивались в рот и вызывали тошноту, будто я проглотила слишком много морской воды.

Одинокие слезы, когда я поняла, как мало у меня людей, которые были в моем углу, как мало близких, которых я могла бы назвать своими.

Когда я поняла, что во многом это одиночество было моей виной, потому что я оттолкнула от себя стольких людей из-за страха быть обиженной. Но разве эта ситуация не доказывала, почему я так поступила?

Я восхищалась Ярой, уважала ее и жаждала ее одобрения.

Я даже... стала ценить Данте так, как можно ценить достойного противника. В конце концов, что такое герой без злодея?

Но, похоже, даже это рассыпалось в прах.

Данте обещал коррупционную игру, и это была его козырная карта.

Как я смогу остаться равнодушной к его пьянящей харизме и ядовитому дыму преступности, если буду вынуждена находиться с ним в такой близости в течение следующих шести месяцев или трех лет? Придется ли мне оставаться здесь там долго, если суд будет отложен, как это часто бывает в таких случаях?

А как же моя квартира?

Внезапно гулкое одиночество моего пространства стало казаться мне Эдемом (прим. Эдем — райский сад в Библии, место обитания первых людей - Адама и Евы), и Данте силой принуждения скормил меня запретным плодом и проклял в своем аду.

Я бесцельно бродила по улицам, позволяя особенностям каждого района, через которые я проходила, приносить утешение. С того момента, как я сошла с самолета и добралась на такси до нашего нового дома в Нью-Йорке, я влюбилась в постоянно меняющуюся природу города. В какой-то степени он напоминал мне меня саму. Я хотела быть похожей на сам город, всё одинаково для всех, в зависимости от того, куда вы смотрите.

Но пока я шла, я поняла, что за последние несколько лет я потеряла эту способность. Вместо того чтобы быть многогранной, как призма, преломляющая свет и красоту, я сжалась в себе и застыла как уголь там, где могла бы быть бриллиантом.

Я настолько заблудилась в лабиринте собственного разума, что перестала видеть окружающую обстановку и сотни людей, которые проходили мимо меня. Больше всего в городе мне нравилась анонимность, которую можно было ощутить на кишащих улицах, тот факт, что я была в слезах, и никто не останавливался, чтобы посмотреть или поинтересоваться мной.

Это укрепило то, что я уже знала.

Я была островом, и мне было хорошо.

Мне не нужно было, чтобы кто-то заботился обо мне. Меня не нужно баловать или защищать, как вся семья поступала с Жизель на протяжении всей ее жизни.

Мне никто ни для чего не был нужен.

К тому времени, как я добралась до своего особняка, мои плечи были отведены назад, подбородок приподнят, а губы сжаты в праведном гневе.

Я не должна поддаваться этому дерьму.

Яра действовала только от имени Данте, и он действовал только как капо, которым он был в течение многих лет.

Но я не была его солдатом, и мне не нужно сдаваться без боя.

Когда я поднималась по лестнице и отпирала входную дверь, в сердце зародилось самодовольное удовлетворение.

— Я буду ждать здесь, пока вы соберете свои вещи, — сказал голос, когда темнота отделилась от самой себя на углу моей лестничной площадки, и из тени появился человек.

Мое сердце билось о ребра, отчаянно пытаясь убежать от угрозы, но небольшая часть меня узнала голос.

— Фрэнки, — холодно поприветствовала я. — У вас привычка пугать женщин до полусмерти?

Его улыбка была белой вспышкой в темноте.

— Вы удивитесь.

— Сомневаюсь.

Не обращая на него внимания, я вошла в свой дом и закрыла дверь.

Он может ждать там всю ночь.

Я никуда не собиралась.

Двадцать минут спустя я пила бокал вина на кухне и ела оставшуюся лапшу из тайского ресторана за углом, когда зазвонил телефон.

Я ответила, сказав:

— Возможно тебе стоит сменить адрес Фрэнки. Если он будет ждать, пока я не поеду с ним, то в обозримом будущем он будет жить на моем крыльце.

А потом я повесила трубку.

Через десять минут после этого я почти не слышала звук, когда он начался, слабое жужжание, как сверлящий аппарат дантиста, а затем потребовалось слишком много времени, чтобы понять, почему этот звук исходит от моего порога.

Несколько мгновений спустя раздался легкий стук, а затем звук туфель на твердой подошве по деревянному полу в моей прихожей.

Фрэнки появился в дверях в сопровождении двух мужчин, которых я узнала с вечера вечеринки Святого Дженнаро: невысокого бородатого мужчины и огромного мужчины с лицом, похожим на плохо высеченную глыбу гранита. Низкорослый держал в одной руке дрель, а Фрэнки бросил в него маленький металлический предмет, который я узнала, как шуруп.

Эти ублюдки сняли мою чертову дверь с петель.

Я яростно уставилась на них, затем вскочила на ноги и направилась к ним, наставив на них палец, как на заряженное ружье.

— Вы издеваетесь надо мной? Вам лучше вернуть дверь на место, и если есть хоть какие-то повреждения, ваш stronzo capo (пер.с итал. «придурошный капо») заплатит за это, вы меня поняли?

Фрэнки торжественно кивнул, но в его темных глазах появился лукавый блеск, который заставил меня остановиться в нескольких метрах от него.

— Как скажете, донна Елена. (прим. обращение к женщинам)

Большой бандит сделал шаг ко мне. Паника пронзила меня, электрическим разрядом, который слабо взволновал меня, хотя и напугал. Я подняла руки и отступила назад, но он продолжал идти вперед с безразличным выражением на своем каменном лице.

— Не прикасайся ко мне, — властно приказала я ему.

Он не прекратил наступать.

Я посмотрела через его плечо на Фрэнки, который проиграл битву со своей улыбкой и безумно ухмылялся мне.

— Если он поднимет на меня хоть одну руку, клянусь Богом, я ее отрублю. — пообещала я им обоим.

Невысокий умник рассмеялся, а потом зашелся в кашле.

— Это похищение! — огрызнулась я, когда здоровяк потянулся ко мне, и я поняла, что выбегаю из гостиной и почти упираюсь в кухонную стойку.

Фрэнки пожал одним плечом.

— Я дал вам выбор. Вы просто приняли неправильное решение.

— Ты не захочешь, чтобы я приближалась к твоему драгоценному капо, — мрачно поклялась я. — Я убью его за то, что он поставил под угрозу мою карьеру. Я серьезно.

— Не сомневаюсь, — легко, почти весело согласился он, слишком наслаждаясь ситуацией. — Я бы с удовольствием посмотрел, как вы попытаетесь.

Очевидно, что с этими безмозглыми дикарями невозможно было договориться.

Поэтому, когда человек с лицом мафиози из классического голливудского фильма потянулся к моему запястью, я прибегла к единственному, что у меня оставалось.

Моя подготовка по самообороне.

Я подняла свое захваченное запястье вверх, как будто держала в ладони зеркало, которое вывернуло руку мужчины вверх ногами. Затем схватила его запястье другой рукой и сильно дернула, пока кость не выскочила под его кожей, и его хватка не ослабла, когда он застонал от боли.

Прежде чем он смог прийти в себя, я откинулась назад, хватая нож из набора на кухонном столе, и протянула его, между нами.

Я задыхалась, нож дрожал в руке, но каким-то образом мой голос был твердым, когда я сказала:

— Тронь меня еще раз, и я прирежу тебя. А теперь я поеду с вами, но только для того, чтобы высказать Данте все, что думаю. Прошу меня извинить, пока я не соберу свою сумку. Вы можете немедленно вернуть мою дверь в изначальное положение.

Все трое мужчин обменялись быстрыми взглядами, прежде чем Фрэнки усмирил свою дикую ухмылку и сказал:

— У вас есть пять минут.

— Десять, — поторговалась я, не дожидаясь его ответа, бросила нож и направилась в свою спальню.

— Если не хотите, чтобы грязная рука Адриано касалась ваших трусиков, вам лучше собрать сумку самой, — крикнул мне вслед Фрэнки.

Я вздрогнула при мысли о том, что эти бандиты будут рыться в моих вещах, поэтому решила упаковать в сумку лишнюю пару нижнего белья на всякий случай, но не более того.

Я никак не могла попасть в логово беззакония Данте.

— Madonna Santa[46], у этой женщины стальные яйца — прокричал один из незнакомых мне мужчин достаточно громко, чтобы я могла услышать это в коридоре.

— Не хотел бы я быть боссом, — пробормотал другой.

— Ох, не знаю. — Фрэнки засмеялся, когда позади меня раздался звук их тяжелых шагов, и они шли по коридору, чтобы починить мою чертову дверь. — Я с нетерпением жду фейерверка.

Глава 14 Данте

Она влетела в дом, как северо-восточный зимний шторм, воздух потрескивал от статического электричества, ветер через открытые двери патио поднимался порывами, когда она выскочила из лифта и резко вошла на каблуках в гостиную, где я сидел в ожидании грома и молнии.

Было очевидно, что она плакала в какой-то момент, судя по легким пятнам макияжа под сверкающими серыми глазами, но я не мог представить, как она могла выглядеть уязвимой из-за слез, когда она представляла такую силу, стоя передо мной сейчас с руками, сцепленными на бедрах, и пылающими волосами, спутанными ветром, проникающим снаружи.

— У тебя хватает наглости требовать, чтобы я переехала к тебе только потому, что ты хочешь постоянного получения информации, — начала она, каждое слово было пронизано яростью и презрением. — Бедный маленький капо не может принять последствия своих действий? Тогда он не должен совершать преступлений. Ты пожинаешь то, что сеешь.

Я наклонил голову, скрестив ноги на противоположном колене, глубже усевшись на диван, изучая ее.

— Как уместно, потому что это посеяла ты.

Возмущение превратило ее тонкую, откровенно женственную красоту в нечто жесткое и смертоносное. Меня не должно было возбуждать видеть такую ярость в женщине. Никогда раньше не возбуждало, но что-то было восхитительно диким в ее энергии, как сейчас, статичный беспокойный голод, который, как я чувствовал, отражался в моей собственной крови.

Она была чертовски великолепна.

— Я и так уже выложилась по полной в этом деле, — возразила она, указывая на меня пальцем, будто это было заряженное оружие. — Мы только что добились того, что показания Мейсона Мэтлока были исключены, и десятки наших людей работают над выяснением, кто еще может быть свидетелем и что еще может быть у обвинения против тебя. Как, черт возьми, ты думаешь, что я заслуживаю такого обращения, уму непостижимо.

— Проклятие, Елена. — сказал я, щелкнув языком и покачав головой. — Я думал, что такая грубость ниже твоего достоинства.

Я наблюдал, как ее кожа потеплела от румянца, который я хотел попробовать на вкус своим языком. Было весело раззадоривать ее. Я искренне думал, что могу сидеть здесь и спорить с ней всю ночь.

— Я должна была знать, что шантаж это не для тебя, — шипела она, бросаясь вперед так, что могла нависнуть надо мной, когда я откинулся на подушки дивана.

Она была высокой женщиной, еще более высокой за счет этих чертовски сексуальных туфель на высоких каблуках, которые она всегда носила, но я нашел эту позицию скорее возбуждающей, чем пугающей.

В конце концов, я, вероятно, весил килограмм сто, и от мысли о том, чтобы схватить ее за запястье и повалить ее на себя, было практически невозможно удержаться.

Я воздержался только потому, что Фрэнки, Адриано и Марко стояли в дверях, наслаждаясь шоу, и я не хотел еще больше смущать Елену, не уважая ее личное пространство в присутствии моих мужчин.

— Ты действительно выставляешь меня настоящим злодеем, — сказал я ей, поправляя манжету, словно весь этот разговор мне наскучил, только чтобы почувствовать, как воздух вокруг нее раскалился от моей провокации. — Может, я просто пытаюсь быть героем, Елена?

Она фыркнула нелепо, более реально, чем я когда-либо ее видел.

— Заставив меня жить с тобой? Прости за драматизм, но хуже судьбы я не вижу.

Я провел кончиками пальцев по губам, наблюдая, как ее яростный взгляд упал на мой рот и задержался, прежде чем вернуться к моим глазам.

— Ты когда-нибудь задумывалась, что это может быть опасно для женщины, живущей одной в доме с системой безопасности? Женщины, которая стала известной сообщницей очень опасного человека с врагами, которые не остановятся ни перед чем, чтобы навредить ему.

— Не притворяйся, что ты пошёл не этот шаг, потому что у тебя доброе сердце, — усмехнулась она. — Ты сделал это только потому, что мог.

— Возможно, это тоже имеет место быть, — легко согласился я с широкой медленной улыбкой, которая преобладала на всем моем лице.

Она бесстрастно моргнула.

— Я ваш адвокат, мистер Сальваторе, а не ваш раб и не ваш солдат.

Ох, если бы только она знала правду о моей семье и ее истории взятия женщин-рабынь. Если бы она только знала, что Козима заплатила такую цену за рабство моему брату еще до того, как они полюбили друг друга.

Мне стало интересно, как отреагирует холодная Елена, узнав, на какую жертву пошла ее сестра ради нее? Будет ли она сломлена тяжестью этой жертвы, зная, что нет никакой надежды, отплатить ей. Она казалась женщиной, которая не может смириться с тем, что долг остается неоплаченным.

Тогда я встал, поднявшись с низкого дивана во весь свой рост. Ей было не по себе от моей близости, между нашими телами оставался лишь тонкий клин вибрирующего пространства, но она не отступила. Вместо этого она высоко задрала подбородок, смотря мне прямо в глаза, ее брови выгнулись дугой с надменным презрением, ее пухлые красные губы контрастировали с напряженной челюстью.

Между любовью и ненавистью существует такая тонкая грань, так же как между героизмом и злодейством. Все зависело от обстоятельств и перспективы.

В тот момент я хотел прижать ее к себе и с восторгом впиться в этот чопорный рот, растрепать эти идеально завитые волосы, зубами разорвать шелковый бант на блузке, затем разорвать бюстгальтер, едва заметный под ним, чтобы пососать ее грудь. Я хотел, чтобы она дрожала от желания, тряслась от желания, ломалась от желания.

Потому что я знал, что никто еще не ломал Елену Ломбарди.

Этот ублюдок Дэниел Синклер даже близко не подобрался.

Я вырос среди лошадей в Англии, научился ездить верхом примерно тогда же, когда научился ходить, и знал все о диких, своенравных животных. Елена напоминала мне арабского скакуна, в ней имелась необработанная сила и величие, но кто-то плохо с ней обращался, научил ее кусаться и сторониться всадника.

Я знал, что при правильном обучении и терпеливом хозяине она будет великолепна.

Это была худшая идея из всех, что мне когда-либо приходили в голову, а у меня их было предостаточно, но внезапно, бесповоротно, я захотел стать тем, кто заслужит это с таким трудом завоеванное доверие. Мужчиной, который будет вознагражден славой этих трофеев.

Я поднял руку и легко обхватил ладонью ее длинное горло, загибая пальцы по бокам от бешеного пульса.

— Нет, — согласился я с низким мурлыканьем. — Ты не солдат и не раб. Ты боец, мой боец, пока не выиграешь эту войну со мной. Но я генерал, Елена, и чем скорее ты привыкнешь выполнять мои приказы, тем лучше.

— Я не подчиняюсь приказам мужчин, — огрызнулась она, зубы щелкнули с силой.

Ах, я задел нерв.

— Ах, но я не просто мужчина, — пообещал я ей, успокаивая ее, как нервную кобылу, поглаживая большим пальцем ее горло. — Я capo dei capi [47]  нью-йоркской Каморры. Если ты не знаешь, как подчиняться, я научу тебя.

Она, казалось, забыла, что я держу ее так близко, но мое движение заставило ее тяжело сглотнуть, прижавшись к моей руке. Я стоял достаточно близко, чтобы видеть, как расширились ее зрачки, тени, пожирающие серебристо-серый цвет.

На одну безликую секунду я подумал, что она может позволить мне поцеловать этот рот.

И на один яркий вдох я подумал, что это может стать одним из самых больших достижений в моей и без того богатой событиями жизни.

А потом Марко закашлялся.

Этот звук прозвучал в тихой комнате, как эхо бомбы, и вырвал Елену из моей хватки. Она тут же отступила, а затем, не успел я моргнуть, как она ударила меня правой рукой прямо по щеке.

По моему лицу разлилось тепло, а на скуле, где длинный красный ноготь прорвал кожу, вспыхнула боль.

Мы смотрели друг на друга в течение долгого бесконечного мгновения, ее дыхание было резким, глаза расширенными и оловянными, впервые за эту ночь появился страх.

Хорошо, зверь внутри меня зарычал, наслаждаясь видом уязвимости в ее взгляде.

Бойся меня.

Я приблизился на один тяжелый шаг, и она вздрогнула, но в остальном не сдвинулась с места, даже когда я наклонился достаточно близко, чтобы почувствовать ее дыхание на своих губах и тихо прорычать:

— В следующий раз, когда ты ударишь меня, lottatrice [48] , я ударю тебя в ответ. Только это будет по той милой маленькой попке, которую я мельком видел за твоими узкими юбками, capisci [49]?

— Ты, черт возьми, не посмеешь, — сказала она, но ее голос был на одном дыхании, а пульс заметно бился на бледной шее.

— Boh [50] , — сказал я, пригнув голову, с пылом проговаривая ей на ухо, только чтобы почувствовать ее легкую дрожь. — Испытай меня.

Воздух потрескивал вокруг нас, и наши сердца гулко стучали. Я знал, что она вызовет бурю, когда услышала приказ от Яры сегодня днем, но это больше, чем я надеялся. Эта едва живая женщина заставила меня почувствовать себя живым проводом, зажженным фитилем, пылающим силой.

Я даже не поцеловал ее, а мне уже хотелось рычать, бить себя в грудь и кричать от славы.

Все потому, что ледяная королева еще не осознавала этого, но оттепель уже началась, и скоро, так чертовски скоро, что я почти чувствовал ее вкус — что-то теплое и сливочное, как вино, — на своем языке.

Скоро она станет моей.

Ради одного поцелуя, одного часа, одной ночи, мне, блядь, было все равно.

Я поселил ее в своем доме из прагматических соображений, но, в конце концов, я не мог обмануть себя.

Елена Ломбарди была приобретенным вкусом, чем-то, что может оценить только самая изысканная палитра, самый утонченный ум.

Глубокая и сложная, как дорогое итальянское вино, чем больше я узнавал о ней, тем больше мне хотелось выпить ее до дна, заставив стать моей.

Глава 15 Елена

Остаток ночи я провела в своей комнате и ненавидела себя за то, что чувствовала себя жалкой и ребячливой. У меня всю жизнь было представление о том, кем я должна стать и чего хотеть, а этот мафиози с обсидиановыми глазами и нелепыми длинными ресницами, с руками-убийцами и высокомерной властной манерой заставлял меня чувствовать себя... никчемной. Как будто годы работы, которые я потратила на создание своей публичной персоны, утонченные манеры и тщательно образованную речь, были прозрачны перед глазами Дона. Казалось, он видит сквозь мои щиты, разрывая их в своих могучих руках так же легко, как папиросную бумагу. Это не просто обескураживающе, это страшно.

Я не хотела, чтобы меня кто-то видел, тем более такой человек, как он.

Но его присутствие оставило непоправимые трещины в моем фундаменте, достаточно места, чтобы сомнения росли как сорняки.

Моя сестра сказала, что доверяет ему свою жизнь.

И мою.

Я пыталась снова позвонить ей, чтобы поговорить о том, что узнала, но она лишь написала мне ответное сообщение, в котором заверила, что необходимо сохранять спокойствие и что она все объяснит в следующем месяце, когда приедет в гости. Это было слабое утешение, но даже зная, что сейчас она счастлива, мне тошно было думать о том, через что она действительно прошла ради нас.

Ради меня.

Это только усилило чувство долга, которое заставило меня взяться за дело Данте, и знание того, что она полюбила его в конце этого испытания, что, возможно, он... помог ей, укрепило мою преданность его делу, если не его личности.

Ко всему прочему, Симус практически угрожал мне, если я не предоставлю хорошие сведения о капо. По крайней мере, если бы я жила здесь, я была бы в безопасности от него и их.

Я знала, что враги Данте кружат в воде, чувствуя запах его крови после обвинения по закону РИКО и, что потенциально они могут использовать меня как пешку в своей игре за господство.

Итак, я находилась в безопасности от внешних сил в двухэтажной крепости Данте в Верхнем Ист-Сайде.

Проблема заключалась в том, что у меня было четкое ощущение, что самая большая угроза моей безопасности находится внутри той же квартиры, рыская по коридорам, как зверь в клетке.

Комната, которую он мне выделил, была прекрасной, что тоже раздражало. Стены были покрыты серой штукатуркой, такого же темного оттенка, как мои глаза, но все остальное было жемчужно-белым, серебристым или черным. Это было похоже на жизнь внутри облака с его постоянно меняющимися настроениями, от светлого до темного, все мягкое и роскошное.

У него был хороший вкус — качество, которое, как мне казалось, недооценивают в мужчинах.

Я сжимала в руках атласные простыни и рвала их.

Я ненавидела, когда мной манипулировали, и ненавидела проигрывать.

А в том, что я проиграла, не было никаких сомнений.

Во мне проснулось беспокойство, и хотя было только четыре утра, то есть полтора часа до того, как я обычно вставала, я выскочила из постели и подошла к черному туалетному столику, исследуя его.

Одежда лежала аккуратно сложенная в ящиках.

Я тяжело вздохнула, взяв в руки кашемировый кардиган.

Конечно, этот ублюдок купил мне одежду, зная, что я не соберу свою.

Я открывала ящики, пока не нашла пару черных леггинсов и спортивный бюстгальтер. Я знала, что где-то в огромной квартире есть тренажерный зал, и решила, что буду поднимать тяжести босиком, потому что у меня не было подходящей обуви.

Собрав волосы в беспорядочный пучок, я быстро нанесла немного туши и помады, прежде чем выйти из комнаты.

Я не из тех женщин, которые идут куда-либо, не выглядя наилучшим образом.

Спорт зал я нашла почти сразу же по тому же коридору, что и моя спальня на втором этаже, в конце коридора, где он выходил в массивное помещение с зеркалами с одной стороны и окнами от пола до потолка с другой. Мои глаза сразу же устремились к ночному пейзажу сквозь стекло, завороженные блеском огней, словно вплетенных в бархатную ночь. Я подошла к окну и прикоснулась рукой к прохладному стеклу, словно ощущая текстуру ночи под кончиками пальцев.

— Нью-Йорк самый красивый ночью.

Я закрыла глаза от звука его голоса, злясь на себя за то, что какая-то часть меня, что-то дикое и необузданное в груди, надеялась, что я могу столкнуться с ним.

— И опять же, большинство вещей таковы, — продолжал Данте, появляясь на моей периферии, огромной тенью рядом.

Я не повернулась, чтобы посмотреть на него.

— Я ужасно плохо сплю, поэтому пришла насладиться ночью. Здесь спокойно. Иногда кажется, что ты один бодрствуешь во всем мире.

— Ммм, это кажется довольно одиноким, — пробормотал он. — Ночь следует проводить в страсти.

Я закатила глаза, игнорируя его легкий смешок.

— Ты имеешь в виду трахаться без разбора?

— Ох, Елена, будь осторожна с ругательствами рядом со мной, — мрачно промурлыкал он, придвигаясь чуть ближе. — Мне нравится звук чего-то грязного от этого красного ротика.

Я сказала себе, что покалывание, которое я почувствовала у основания спины, было вызвано холодным сквозняком в комнате.

— Если я собираюсь остаться здесь, должны быть правила, — чопорно решила я, наконец повернувшись к нему лицом.

Боже мой.

Я тут же отвернулась к окну, ища утешения в нью-йоркской ночи.

Потому что рядом со мной стоял полуобнаженный Данте.

Его широкая грудь была покрыта очерченными мускулами, пресс цепочкой в виде прямоугольной рамки на животе, грудные мышцы были круглыми и твердыми, увенчанными темными сосками, покрытыми светлыми, жесткими черными волосами. Богато украшенный серебряный крест висел на конце толстой цепи на его шее, кончик креста упирался в складку между грудью и подтянутым животом, сексуально и кощунственно. Но именно длина его рук, пульсация мышц на бицепсах размером с мои бедра заставили мои ноги сжаться вместе от неясной боли в сердцевине.

Он был поразительно притягательным, монстром идеальной формы, похожий на человека.

Его размеры и сила должны были заставить меня напрячься и испугаться. Кристофер был на четверть меньше Данте, и я по опыту знала, что такой маленький мужчина может сделать с женщиной, если постарается.

И все же эта едва уловимая сила как бы... возбуждала меня.

Я женщина, ценящая контроль. Поэтому я оценила, с какой тщательностью Данте создавал это тело и как бережно относился к нему вместе с другим. Я видела, как он нежно держит лицо Козимы, как нежно обнимает Яру, как крепко целует Торе в обе щеки, как хлопает в ладоши с некоторыми из своих солдат. Я видела, как грациозное плотное мускулистое тело разворачивается и расхаживает по комнате, как он контролирует свою мощь, и от этого у меня перехватывало дыхание.

То, что он был таким крепким, было привлекательно, но именно его мастерство владения этой силой заставляло мои колени смягчаться как масло.

— Елена? — его голос ворвался в мои мысли, в его тоне слышалось веселье, как всегда, когда он говорил со мной.

— М-м-м?

— Я спросил, какие правила ты пытаешься установить в моем доме?

— Ах. — да, правила. Нам нужно много-много правил. Я прочистила горло и заставила себя повернуться к нему лицом, чтобы он думал, что меня не трогает его обнаженный торс и мощные бедра, обтягивающие его черные спортивные шорты. — Правило номер один — никаких прикосновений».

— Нет, — просто ответил он, покачав головой так, что я заметила, что его волосы еще не покрашены, а густые шелковистые пряди слегка спадают на лоб. — Я итальянец. Мои люди итальянцы. Мы прикасаемся.

— Но не я, — возразила я.

— Ты просишь тигра сменить полоски только потому, что дружеский поцелуй в щеку от земляка доставляет тебе дискомфорт? — спокойно возразил он, снова заставив меня почувствовать себя эгоистичной и немного глупой. — Никто не прикоснется к тебе без твоего согласия, Елена. Даю слово, что в этом доме ты в безопасности. Но, в свою очередь, я прошу тебя быть доброй к людям, которые живут здесь и навещают меня.

— Я всегда вежлива, — сказала я, но он задел старый синяк.

Я могу быть грубой. И эта отдача была во мне, и иногда я была так жестока, что от этого не было возврата.

Иногда я не хотела этого, как в случае с Жизель и Дэниелом.

Но даже тогда, маленький голосок, зародившийся в глубине сознания, где я его давно оставила, шептал, что, возможно, я не хочу, чтобы они тоже меня ненавидели.

— Думаю, ты хочешь быть такой, — мягким голосом согласился он. Я чувствовала на себе его взгляд, теплый, почти нежный, касающийся моей щеки. — Но женщины в моей семье очень дружелюбны. Они могут посчитать твой сдержанный характер грубостью.

Я скривила губы под зубами, ощущая себя уязвленной.

Данте вздохнул и шагнул еще ближе, тепло его тела обдало меня.

— Елена, я не хочу сказать, что ты грубая, просто я хочу, чтобы ты поладила с людьми в этом доме. Ты меня понимаешь?

Я пожала плечами, снова посмотрев в окно. Ночные часы всегда заставляли меня чувствовать себя более меланхоличной, мрачные мысли в моей голове уходили в тень.

— Я здесь не для того, чтобы заводить друзей, но я понимаю. Мне не нравятся напоминания об Италии, но я постараюсь быть... теплее.

Уголком глаза я заметила яркую вспышку улыбки Данте и не смогла побороть порыв взглянуть на нее во всеоружии, словно это было само солнце, и я хотела погреться в его лучах.

— Я ценю это, — искренне сказал он. — Я знаю, что ты не хочешь быть здесь, и можешь ненавидеть меня за это, но так будет лучше. Это необходимо.

Я не была согласна с этим, но я уже сражалась с Ярой и Данте, и в бархатной тишине ночи, в кои-то веки, мне не хотелось снова спорить.

— Правило номер два: я не хочу, чтобы было широко известно, что я живу здесь. Если кто-нибудь узнает, я могу лишиться лицензии на адвокатскую деятельность, и... — я пыталась найти слова, чтобы выразить, что означала бы для меня такая трагедия, и в конце концов остановилась на итальянском пожатии плечами. — Я не смогу оправиться от этого.

— Договорились, — согласился Данте, протягивая руку, чтобы взять меня за руку, словно для встряски, но вместо этого он просто свободно держал ее в своих руках. Я чувствовала толстую мозоль на его ладонях. — Фактически, Адриано отвезет тебя на работу утром в моем городском авто. Окна тонированные, машина в гараже. Туда можно попасть прямо из квартиры. Ни у кого не должно быть причин видеть, как ты выходишь из здания.

Конечно, преступник все продумал, чтобы не попасться.

— Правило третье, — продолжила я, сверкнув глазами. — Моя личная жизнь превыше всего. Никакого шпионажа в моей комнате и навязчивых вопросов.

Я закладывала основу для следующей недели, когда у меня запланирована операция с Моникой.

— На следующей неделе мне предстоит операция, и я буду отсутствовать на работе несколько дней. Я бы хотела иметь возможность восстановиться у себя дома, — попросила я с приятной, как я надеялась, улыбкой.

Судя по хмурому лицу Данте, это было не так. Он скрестил руки на груди, мышцы под бронзовой кожей вздулись, как намотанный канат.

— Операция серьёзная?

— Нет, — мгновенно ответила я, надеясь рассказать как можно меньше подробностей.

— Тогда нет, ты останешься здесь, — решил он, кивая, как король, дарующий свою милость подданному. — Бэмби присмотрит за тобой, если тебе что-нибудь понадобится, пока ты отдыхаешь, а в остальное время тебя никто не потревожит.

— Бэмби? — спросила я, не в силах оставить это имя в покое.

— Женщина, которая готовит и убирает для меня, — объяснил он, его глаза снова заплясали, когда он прочитал мою реакцию. — Ее зовут Джорджина, но у нее большие глаза и мягкость Бэмби. Ее не называли никак иначе с шести лет, когда умерла ее мать.

Я покачала головой на итальянцев и их прозвища, но не была рада остаться с Данте после операции. Не было никакого обширного последующего ухода, кроме отдыха, потому что операцию делали лапароскопически, но оставаться с незнакомым человеком после столь интимной процедуры было слишком уязвимо.

— Пожалуйста, Данте, — начала объяснять я, но тут его озарило выражение лица, которое остановило меня на полуслове. — Что?

— Звук «пожалуйста» из твоих уст звучит даже лучше, чем проклятия, — пробормотал он, подойдя ближе, чтобы поднести большой палец к краю моего рта.

Я втянула воздух, надеясь, что он не услышал, и отступила назад.

— Я бы предпочла остаться в моем доме.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — легко возразил он, будто мое мнение не имело ни малейшего значения.

— Ах, — прорычала я в разочаровании. — Ты всегда такой упрямый?

— Не всегда. — его ухмылка была широкой и мальчишеской, слегка изогнутая между щеками слабая ямочка на подбородке стала еще глубже. — Ты уже закончила со своими правилами?

Я колебалась, беспокоясь, что что-то забыла. Грудь Данте продолжала отвлекать меня. Я только что заметила заросли черных волос под его пупком и более глубокую тень рельефных мышц, идущих от бедер к паху.

— Пока, — продолжила я, изо всех сил стараясь не проглотить язык. — Мы заключим соглашение?

Я была слишком эстетичной, чтобы не ценить красоту во всех ее проявлениях, даже таких языческих, как Данте.

— Можешь называть это как хочешь. Игра. Сделка. Но не забывай, с кем ты имеешь дело, м? Я не кто иной, как дьявол, и я возьму тебя за все, чего ты стоишь. Когда я покончу с тобой, твои драгоценные правила будут разорваны в клочья, как и одежда вокруг твоих ног.

Он плавно шагнул вперед, уменьшая оставшееся, между нами, пространство до одного пульсирующего двух сантиметров воздуха между нашими телами. Его аромат, яркий, как цитрус и перец, ворвался в мой нос, когда я была вынуждена откинуть голову назад, чтобы взглянуть на его угольно-темный взгляд. Я не вздрогнула, но мне захотелось, когда его рука поймала мою и поднесла ее ко рту. Его слова были горячим дыханием на моей коже.

— Я вижу страх в твоих глазах. Я чувствую это по твоему пульсу. Чего ты боишься, Елена? Что мое зло может отравить твои мысли... или твое тело? Ты так уверена, что заключить со мной данное соглашение так разумно?

Нет.

Нет, вообще-то я была совершенно уверена, что это ужасная идея. Но он говорил так, словно у меня был выбор, а у меня его не было. По крайней мере, не такой, с которым могла бы смириться моя гордость. Моя жизнь была разрушена до основания, когда Дэниел оставил меня, и только одна мечта все еще жила в пепле этого пожара, пульсируя в безумном ритме.

Я хотела стать известным на всю страну адвокатом.

Это дело, о котором писали в газетах и говорили в новостях, уже принесло мне известность в нужных кругах. Если бы мы действительно смогли выиграть вопреки всему, я стала бы одним из самых востребованных адвокатов в городе, во всей этой чертовой стране.

В моих жилах текла грешная кровь отца, и я не могла больше ни секунды притворяться, что я выше своей жадности и эгоизма.

Я хотела успеха, денег, славы.

Я хотела, чтобы меня видели, знали и слышали.

Я хотела всего этого.

И Данте Сальваторе был единственным мужчиной, который мог удовлетворить эти низменные желания.

Поэтому я медленно, презрительно моргнула на опального капо мафии и прижала свою руку в его руке еще ближе к его губам, как королева, предлагающая своему слуге поцеловать ее кольцо.

— Это тебе следует бояться. Ты просто еще этого не знаешь, — пообещала я, решив держать его на расстоянии всеми силами, пока я использую его дело для своей карьеры.

Его глаза были темными, как только что вспаханная земля, плодородными злобой, когда они смотрели на меня, и с легким движением его губ против моих пальцев он согласился на мои условия.

Вот так я заключила сделку с дьяволом Нью-Йорка.

— Отлично, теперь о моих правилах, — ярко заявил он, оттаскивая меня за захваченную руку от окна и тренажеров к черным матам, разложенным в конце комнаты. — Ты должна повиноваться мне, Елена. Я не буду требовать от тебя многого, но, если я отдаю приказ, ты должна его выполнить. — когда я открыла рот для возражений, он закрыл мне ее ладонью, останавливая. — Нет. Это не подлежит обсуждению. На данный момент ты в логове зверя, и хотя здесь для тебя безопаснее, но все же опасно. Если я говорю тебе что-то делать, то это в основном для твоей же безопасности. — поддавшись детскому порыву, я провела языком по его ладони. Он отстранился, недоверчиво глядя на свою влажную руку. — Ты только что лизнула меня?

Я пожала плечами, желание хихикать бурлило у меня в горле.

— Ты не дал мне сказать.

Он моргнул, глядя на меня один раз, а затем откинул голову назад и рассмеялся так сильно, что схватился за живот, пытаясь сдержать смех. Я наблюдала за ним, наслаждаясь видом всех этих мышц, сокращающихся от смеха, вызванного мной

Мне было приятно заставить кого-то смеяться.

Заставить его смеяться.

Это был приятный звук, вот и все, и не часто я расслаблялась настолько, чтобы заставить кого-то смеяться подобным образом.

Когда он пришел в себя, он наклонил голову и посмотрел на меня с мягкой улыбкой, украсившей его румяный рот. Это было какое-то интимное выражение, от которого у меня заболел живот.

— Какая ты интересная женщина, Елена Ломбарди, — сказал он тем же тоном, тихо и спокойно, будто делился мудростью.

Румянец грозил охватить мои щеки, поэтому я отодвинулась на маты, как бы проверяя их.

— Я решил, что ты мне нравишься, — сказал мне Данте, будто я спрашивала или заботилась о его мнении.

— Ты меня не знаешь, — возразила я, начиная растягиваться для тренировки, желая физически напрячься, чтобы избавить свое тело от этой... избыточной энергии, бурлящей в крови, как газировка.

— Ох, я бы так не сказал. Я начинаю, и это путешествие, которое я обнаружил, доставляет мне удовольствие, — сказал Данте, двигаясь к стене и включая свет.

Я была рада, когда он удалился из поля зрения, чтобы я могла пригнуть голову и сделать несколько спокойных вдохов.

Почему это было самым приятным, что мне говорили за многие годы?

— Теперь о моем втором правиле, — начал Данте, переходя обратно на маты той вальяжной, спортивной походкой, от которой у меня пересохло во рту.

Он остановился в нескольких шагах от меня и скрестил руки, оценивая. Я старалась не ерзать под его пристальным взглядом. Я занималась пять раз в неделю, поэтому мое длинное стройное тело было подтянуто, а изгибы были незначительными и явно отсутствовали в отличие от моей матери и двух сестер.

— Я слышал от Марко, — когда он, наконец, перестал смеяться, — Что ты вывела Адриано из строя, приставив нож к его горлу. Это правда?

Я изучала свои ногти.

— Возможно.

Он усмехнулся, и темная нота прозвучала, между нами, как бас.

— Molto Bene[51]. Мне нравится это слышать, Елена. Женщина должна уметь защищаться. Я бы хотел посмотреть, что ты умеешь.

— Зачем? — подозрительно спросила я, внезапно увидев его крепкие руки в новом свете.

Я не хотела с ним драться. Даже мой инструктор в додзё был не таким большим, как Данте.

Его губы дрогнули от желания подавить юмор.

— Подыграй мне. Мне нужно увидеть движения женщины, которая застала врасплох самого способного мужчину, которого я знаю.

Я хотела возразить, потому что я определенно не хотела с ним драться. Не потому, что я действительно боялась несмотря ни на что, я не думала, что он причинит мне вред -но скорее потому, что я не хотела, чтобы он прикасался ко мне.

Это иррациональный страх, что-то вроде суеверия, что каждый раз, когда Данте прикасается ко мне своими руками, в моей физиологии что-то элементарно меняется. Мне не нравились его руки на моем горле или моя рука в его руке, так почему же я позволяла ему делать это со мной? Почему я прильнула к этому крепкому телу только для того, чтобы почувствовать, как учащенно бьется мое сердце?

Это намекало на более темные, ненормальные вещи, о которых я не готова была думать, не говоря уже о том, чтобы признаться в какой-либо симпатии.

Но я не могла высказать ничего из этого, потому что внезапно на меня навалились сто килограмм крепкого мускулистого британско-итальянского мужчины.

Инстинкт включился, проникая в меня, как музыка, побуждая тело вступить в бой так, как большинство людей вступают в танец, запрограммированными движениями в мышечной памяти.

Он схватил меня, мясистые руки вцепились в мои плечи. Я слегка отклонилась вправо, прислонившись к его телу, как бы нащупывая его пах. Инстинктивно он опустил одну из рук, защищая свои фамильные драгоценности. Воспользовавшись тем, что он отвлекся, я подскочила с правой стороны и нанесла короткий сильный удар в низ живота.

Он засмеялся.

Теплый, насыщенный смех, который становился все громче, когда мы продолжали бороться.

Он схватил меня сзади, когда я вывернулась из его ищущих рук, его руки обхватили мой торс почти в два раза сильнее. Я оттолкнулась левой ногой, ударив его по голени, а затем быстро вонзила пятку правой ноги в нежный свод его стопы. Его хватка ослабла настолько, что я смогла вырвать руки из медвежьих объятий. Я потянулась вверх, чтобы ударить его по ушам, надеясь дезориентировать. Должно быть, я неправильно выбрала угол, потому что он только угрожающе усмехнулся, а все его горячее и твердое от напряжения тело прижалось к моему спереди и сзади. Быстро сообразив, я обхватила его ногу и перекинула свой вес, пытаясь вывести его из равновесия. Он оказался слишком тяжелым, и вместо того, чтобы упасть на мат спиной, он повалил меня на пол, а потом встал на колени над моим распростертым телом.

Я тяжело дышала, металлический привкус адреналина ощущался на языке, когда я смотрела на его самодовольную рожу. Он совсем не дышал, и на его гладкой коже не было ни единой бисеринки пота.

— Non male, — похвалил он. 

Неплохо.

Я хмыкнула, сдувая с лица выбившийся локон, пока пыталась освободиться от его рук, прижавших меня к мату у головы.

— Мне еще не приходилось драться с кем-то таким. Это большой вес, который нужно компенсировать.

Его смех пробил меня насквозь, как рюмка граппы. Он откинулся назад, освобождая мои руки, гладя свой напряженный живот.

— Мне нравится паста твоей мамы.

— Уверена, — фыркнула я, но внутри у меня кровь бурлила и бурлила, согреваясь в венах.

На секунду я подумала, это товарищество?

Я была близка с Бо. Мы постоянно виделись, обнимались и болтали, ходили по магазинам и обедали. Но мы были друзьями в течение пяти лет. Это заставило меня понять, что я не заводила новых друзей очень долгое время, и, возможно, у меня не было практики.

Но это было похоже на то, что я чувствовала, лежа там с желанием смеяться в животе, в то время как большой мафиози раздавливал мой торс там, где он расположился на мне после своего фальшивого нападения.

Может, мы могли бы стать друзьями.

— Che palle [52], — воскликнул кто-то из дверей. — Так вот как мы теперь тренируемся, босс?

Я приподнялась, чтобы посмотреть на дверь, и пожалела, что сделала это.

Вчерашний низкорослый мужчина, которого, как я теперь поняла, звали Марко, и здоровяк Адриано, а также Фрэнки, ворчун Якопо и японец, которого я еще не знала, стояли в дверях и смотрели на нас.

Я плюхнулась обратно на мат и на короткое время пожелала, чтобы ко мне, как можно быстрее вернулись чувства.

— Только когда я тренирую ее, — легкомысленно сказал Данте через плечо, прежде чем с особой легкостью повернулся, чтобы встать, и протянул мне руку. — Amici[53], позвольте мне официально представить Елену Ломбарди — моего адвоката и невольную соседку по комнате.

Марко поморщился.

— Он действительно храпит.

— К счастью, у меня отдельная комната, — сухо сказала я, вырывая руку из цепкой хватки Данте после того, как встала, чтобы протянуть ее невысокому мужчине с сильным бруклинским акцентом. — Приятно познакомиться, Марко.

Его густые брови выгнулись дугой в комически волнистую линию на лбу, как у героя мультфильма.

— Ты действительно классная женщина.

Я слегка рассмеялась от его почтения, когда он поцеловал тыльную сторону моей руки.

— Думаю, спасибо.

— Конечно, — сказал он так, будто это не было проблемой. — Это Фрэнки, он мозги. Адриано мускулы, но готовит он, как грёбанная мечта. Чен наше секретное оружие, а Яко здесь... эй, Яко? Почему мы держим тебя здесь?

Якопо хмуро посмотрел на него, а остальные засмеялись.

— Ты... ? — я не совсем понимала, как все это работает. — Тоже капо?

Они вновь засмеялись, но Данте шагнул ко мне, чтобы сказать:

— Правило номер три: не задавай вопросов.

— Потому что вы не дадите мне ответов, — ответила я.

Я выросла в Неаполе, поэтому знала всё о древних устоях нашей культуры в отношении женщин. Нам не разрешали заниматься «бизнесом», потому что нам нельзя доверять.

— Потому что тебе не понравятся ответы, — удивил он меня.

— Ты пропустил правило номер два, — напомнила я ему.

Его ухмылка была дикой, губы были такими красными, что казалось, они испачканы вином, оттянутыми назад над большими, белыми зубами.

— Правило номер два: ты научишься драться.

— Я только что показала тебе, — возразила я, боковым зрением оглядывая собравшихся мужчин, все они были сильными и покрытыми шрамами, даже коротышка Марко. — Я могу защитить себя.

— Не от меня, — возразил Данте.

— Не от нас, — согласился Марко секунду спустя.

Остальные кивнули, хотя Адриано колебался.

Моя гордость, злая штука, захлестнула меня, и прежде, чем я успела воззвать к своей рациональной стороне, я приняла боевую стойку и встала лицом к лицу с группой солдатов.

— Испытай меня, — осмелилась я, на моем лице появилась острая улыбка.

И только позже, лежа на мате, покрытая потом, со спутанными волосами и промокшей насквозь одеждой, я поняла, что не переставала улыбаться весь час спарринга с Данте и его командой.

Глава 16 Елена

Адриано высадил меня тем утром в моей любимой кофейне The Mug Shot, в квартале от моего офиса. Он не был болтливым, но я заметила фотографию симпатичной собаки в качестве заставки на его телефоне, и пришлось скрыть улыбку за рукой, когда он поймал мой взгляд в зеркале заднего вида.

В кофейне было многолюдно, как и всегда, местные бизнесмены по пути на работу нуждались в первой, второй или третьей чашке кофе, поэтому я заняла очередь, пока отвечала на электронные письма на телефоне. Я была уже на середине очереди, когда почувствовала, как сознание, словно холодная вода, стекает по позвоночнику.

Подняв взгляд от телефона сквозь ресницы, я сразу же уловила пару блестящих зеленых глаз всего в нескольких метрах от меня за одним из маленьких столиков в магазине.

Они принадлежали мужчине, которого я никогда раньше не видела, но все же смутно ощущала, что знаю, как актера или известную модель. У него была такая же внешность: жестко очерченное лицо с сильной челюстью и ястребиным носом, который каким-то образом идеально смотрелся на его загорелом лице. Зеленый цвет его глаз был почти поразительным, особенно на фоне золотистой кожи и коротких, уложенных волнами черных волос. Он был широк в плечах, его костюм был подогнан под его сужающийся торс, и что-то в его поведении было таким же убедительным, как крик из другого конца комнаты, его энергия была ощутимой, откровенно сильной.

Я моргнула, больше заинтригованная тем, почему он наблюдает за мной, чем его суровой, почти прямолинейной мужской внешностью.

Я видела красивых.

Я встречалась с Дэниелом четыре года, и он был для меня моделью в течение какого-то времени.

А сейчас я была вынуждена сожительствовать с мужчиной, от которого просто захватывало дух у любой женщины.

Так что этот мужчина заинтриговал меня так же, как меня заинтриговала бы великолепная картина или новая пара туфель от Лабутен. Именно поэтому я была озадачена, когда он медленно сложил газету, которую читал, и зажал ее под плечом, прежде чем встать и пойти, совершенно очевидно, в мою сторону.

— Доброе утро, — сказал он с легкой улыбкой, задействовав в ней весь рот, но не глаза.

Я вежливо улыбнулась в ответ.

— Здравствуйте.

Мы стояли так с минуту, не разговаривая, просто рассматривая друг друга. Он был моложе, чем я думала ранее, его кожа была шелковистой и почти без морщин, за исключением двух складок между бровями.

Я поняла, что он излучал, что заставило мои зубы слегка оскалиться, будто я была поражена, как вилкой, силой его динамизма. Это доминирование.

Данте источал такое же ощутимое напряжение, эту невидимую ауру, которая заставляла вас инстинктивно хотеть подчиниться ему, но там, где у него была харизма, смягчая его поведение, этот человек просто смотрел на меня с решимостью в этих ярких нефритовых глазах. Он выглядел так, словно не собирался принимать отказ.

Поэтому я ждала, когда он задаст вопрос.

Когда казалось, что мы находимся в каком-то замкнутом круге, поскольку очередь продвигалась вперед и я была четвертой, легкая, почти нехотя, улыбка овладела его твердым ртом.

— Мне нужен ваш номер, — сказал он, наконец.

— О? — спросила я, польщенная, несмотря на себя, но слишком наслаждаясь нашим маленьким противостоянием, чтобы вести себя как-нибудь спокойно. — Это интересно. Что бы вы предположили с ним делать?

Казалось, он действительно задумался над этим вопросом, его рука погладила волосы на лице, которые были чуть длиннее щетины, но еще не совсем бороды.

— Подождав соответствующее количество времени, я бы позвонил вам.

— С какой целью?

— Чтобы сказать, куда я собираюсь отвести вас на наше свидание, — легкомысленно ответил он, сузив глаза и оглядев меня с ног до головы. Это был не соблазнительный, а расчетливый взгляд. — Куда-нибудь, где вы сможете надеть эти каблуки с платьем, вызывающим интерес.

Я сразу же подумала о платье, которое Данте купил мне, о великолепном винтажном Валентино, которое сидело на мне как мечта. Невольно я подумала о том, что мог бы сделать Данте, если бы узнал, что меня пригласил на свидание красивый незнакомец.

Раздраженная своими мыслями, я повела себя нехарактерно импульсивно и улыбнулась так, как научилась у Козимы: широко раздвинув губы, показывая свою благословенно прямую улыбку.

— Меня зовут Елена, — предложила я, протягивая руку. — И если это не итальянская кухня, то я могу ответить на ваш звонок.

Его выражение лица было самодовольным без улыбки, удовлетворение смягчило его жесткие зеленые глаза, когда он взял мою руку.

— Отлично.

И когда я давала ему свой номер, я не думала о черноглазом мафиози, который, как я знала до мозга костей, вероятно, задушил бы этого человека за то, что он пригласил меня на свидание.

Я определенно не испытала вспышки жгучего возбуждения при мысли о том, что такой мужчина, как он, может обладать мной.

А если и испытывала, то утешала себя правдой. Прошло много времени с тех пор, как кто-то обладал мной, и это было вполне естественно — быть заинтригованной.

Тем не менее, выходя из кофейни в свой офис, я поклялась Данте ни словом не обмолвиться об этом.

В тот вечер я едва успела войти в двери лифта вместе с Бруно, человеком, который присутствовал на приеме в вестибюле, лично подняв меня наверх, чтобы он мог рассказать мне о своей жене и детях, как услышала звук, который никогда не думала услышать в роскошной квартире Данте.

Детский смех.

Он был высоким, мелодичным и совершенно прекрасным.

Что-то в моей груди, где раньше было сердце, перевернулось, как полуготовый блин. Моя рука бессознательно прикоснулась к верхней части груди, потирая это ощущение, когда я перешла в гостиную и посмотрела через длинную комнату на кухню, откуда доносился звук.

На длинном матово-черном кухонном островке сидела маленькая девочка с длинными, вьющимися каштановыми волосами. Ее бело-розовое платье расплывалось по темному граниту, пока она тщательно перекатывала в руках макароны орекьетте [54]. Она сосредоточенно провела языком между зубами, изучая тесто для пасты, затем бросила взгляд на Данте, который занимался тем же делом рядом с ней. 

Я не могла пошевелиться, наблюдая за ними, преодолевая боль.

Она раскалилась во мне добела, расплавленная, как свинец, залитый в мои вены. Я чувствовала, что отравлена этим ощущением, не могла дышать, как Данте, когда он проглотил цианид.

— Ты в порядке, донна Елена? — спросил Бруно из лифта, где он все еще хорошо видел меня, застывшую у входа в гостиную.

Его голос настроил Данте на мое присутствие, на его лице появилась улыбка еще до того, как он поднял голову, чтобы посмотреть на меня.

Dio mio [55].

Я так сильно потерла ладонью грудь, что была уверена, что на ней останется синяк.

— Buona sera[56] , — приветствовал он меня, уже оставив свой обеденный проект, вытирая обмазанные мукой руки о полотенце. — Я надеялся, что ты вернешься вовремя, чтобы познакомиться с любовью всей моей жизни.

Девочка засмеялась, бросив в Данте свой сложенный кусок макарон, так что он оставил след на его черной рубашке с пуговицами. Он зарычал на нее, отчего она взвизгнула от радости и бросила в него еще больше макарон. Когда он бросился на нее, она подняла руки, чтобы он подхватил ее, хотя она кричала, будто была напугана. К тому времени, когда он посадил ее на бедро, она уже закончила их маленькую игру и счастливо устроилась у него на руках.

— Привет, — позвала она меня, когда Данте приблизился. — Меня зовут Любовь Всей Жизни Данте.

Улыбка, согревавшая мое лицо, казалась чужой и уязвимой. Я прикоснулась другой рукой к губам, но тут же опустила ее, когда Данте нахмурился.

— Привет, красавица, — поприветствовала я, когда они прошли через гостиную в мою сторону. — Данте не говорит ни о чем, кроме тебя.

— Я знаю, — уверенно ответила она, мудро кивнув головой, и мне захотелось рассмеяться. — Мальчики всегда влюбляются в меня, знаешь?

— Правда? — спросила я, а затем прищелкнула языком. — Знаешь, я не удивлена. Ты очень красивая, и, держу пари, умная.

— Однажды кто-то назвал меня гением, — торжественно сказала она мне.

— Это была твоя мама, gioia [57], — заметил он. — Мамы всегда говорят нам, что мы лучше, чем мы есть, потому что они нас любят. Вот почему у тебя есть дяди, чтобы говорить тебе горькую правду.

Она нахмурилась.

— Zio [58], я гений?

— Абсолютно, — он сразу же согласился с ее страстным восторгом.

Я не могла удержаться от смеха, который сорвался с моих губ, как лопнувший пузырь. Они были совершенно очаровательны вместе, и я просто не могла понять, что происходит.

Я думала, единственным братом Данте был Александр.

Он прочел замешательство в моем взгляде и усмехнулся, когда поставил девочку и протянул ей руку, чтобы она покружилась.

— Елена — это Аврора.

— Не называй меня Спящей Красавицей, — предупредила она меня, прежде чем я успела что-то сказать, сложив руки на бедра. — Я не люблю принцесс.

— Хорошо, — согласилась я. — Мне они тоже не очень нравятся.

Она подозрительно посмотрела на меня.

— Даже Золушка.

Я сморщила нос.

— Особенно она.

— Как так? — подтолкнула она.

Я задумалась, потому что она заслуживала хорошего ответа.

— Принцессы нуждаются в спасении, а я всегда хотела быть той женщиной, которая спасает себя сама. Может, даже той, которая в конце концов спасет своего прекрасного принца.

Большие карие глаза Авроры расширились, прежде чем она трезво кивнула.

— Да, вот почему они мне тоже не нравятся. Они sciocco [59].

— В мире есть разный тип женщин, gioia [60] . Есть мягкие, которых нужно спасать, но, возможно, у них добрые, нежные сердца, которые необходимо защищать. И знаешь что? — спросил Данте, поглаживая большой рукой ее по голове и бросая на меня взгляд искоса. — Даже сильные люди иногда нуждаются в спасении.

— Не я, — прокричала она, поворачиваясь, чтобы запрыгнуть на мраморный столик, выбив вазу, которая безвредно упала на ковер. Она приняла боевую позу фехтовальщицы. — Я буду спасателем.

— Спасителем, — поправила я.

— Хорошо, — легко согласилась она. — Вот почему я считаю, что меня зовут stupido [61].

Я рассматривала ее секунду, затем схватила с пола длинную вазу и использовала ее, чтобы окрестить ее рыцарем.

— Тогда, я думаю, нам следует называть тебя Рора — королева воинов.

Ее глаза выпучились на меня.

— Как в Львиным рыке.

— Именно так, — согласилась я, сияя в ответ.

— Хорошо, — повторила она так восхитительно уверенно, будто ничто в жизни ее не пугает. — Мы с тобой можем быть друзьями, хорошо?

— Bene [62] , — согласилась я, протягивая руку для пожатия.

Она приняла ее в свою маленькую, и мы так широко улыбнулись друг другу, что стало больно.

— Я знал, что вы двое поладите, — вмешался Данте, подмигивая мне, прежде чем вернуться на кухню. — Елена тоже боец.

Я передала подмигивание Роре, и мы обе последовали за ним на кухню. Там была зона бедствия, повсюду валялись мука с двойным нулевым содержанием и яичная скорлупа, а также маленькие сложенные ушки макарон орекьетте.

— Твоя мама не обрадуется такому беспорядку, — признался Данте, когда они вернулись на свои места у островка, Рора воспользовалась моей рукой, чтобы подняться на табурет, а затем на стойку.

— Нет, но тебе повезло. Ты достаточно взрослый, у тебя нет тайм-аутов, — надулась она, прежде чем взглянуть на меня. — Ты хочешь поделать с нами ушки?

На мне была белая шелковая блузка за пятьсот долларов и широкие брюки Шанель, за которыми я обычно тщательно следила, даже садилась на салфетки, если мне нужно было присесть в общественном месте. Я почувствовала на себе взгляд Данте, когда кивнула.

— Конечно, Рора.

Она наградила меня улыбкой, а затем начала монолог о своем школьном дне и своей лучшей подруге Марии Антонии.

Пока она радостно болтала, Данте появился из кладовой с фартуком и подошел ко мне. Вместо того чтобы отдать фартук, он встал позади меня, так близко, что я почувствовала его тепло, и потянулся к моему телу, завязывая ткань вокруг моей талии. Закрепив, он одной рукой приподнял мои волосы, чтобы завязать другие завязки.

Но он этого не сделал.

Вместо этого его горячее дыхание легло веером на мою шею, за ним последовало теплое прикосновение его носа к моему горлу.

— Ммм, — промурлыкал он, вибрация щекотала тонкую кожу. — Ты пахнешь intossicante[63] .

Между моими плечами пробежала дрожь, которую невозможно было скрыть от хищника за моей спиной. Когда я заговорила, я убедилась, что мой голос не такой слабый, как колени.

— Это просто Шанель №5.

— Естественная химия тела вступает в реакцию с ароматом, — пробормотал он, медленно сдвигая завязки фартука к моей чувствительной плоти, грубая ткань была восхитительно чувственной. — Ни один аромат никогда не пахнет одинаково на разных людях. А этот? Он подходит тебе. Элегантный и знойный, как полуночное свидание в саду.

— Могу я понюхать? — спросила Рора, прерывая электрическое напряжение между мной и Данте.

Беззвучно, потому что мой голос был где-то у пальцев ног, я предложила ей свое запястье. Она прижалась к нему всем носом и глубоко внюхалась, прежде чем улыбнуться. Ее счастливая, легкая энергия была заразительна.

— Пахнет теплыми цветами, — решила она. — Может, мне тоже стоит побрызгаться чем-нибудь?

Данте усмехнулся, выходя из-за моей спины и завязывая фартук. Он потрепал ее по носу.

— Маленьким девочкам не нужно пользоваться духами.

Она нахмурилась.

— Что ты об этом знаешь?

Я рассмеялась.

Боже, я смеялась. Звук вырывался из меня непристойно, захватывая мой живот и согревая грудь. Когда я пришла в себя, глаза были мокрыми от веселья, Рора вернулась к формированию макарон в своих маленьких пальчиках, но Данте смотрел на меня с чем-то, написанным черными чернилами в этих длинных ресницах.

— Bellissima [64], — произнес он.

Я покраснела, но наклонила голову, чтобы сосредоточиться на пасте, и позволила темным локонам упасть между моей щекой и его взглядом. Меня приводило в замешательство то, насколько Данте был заинтересован во мне. Я не привыкла, чтобы за мной... наблюдали.

Я могла быть эмоциональным террористом, мои разбитые части были оружием, как осколки разбитого стекла. Я привыкла быть стервой, воином, чем-то сильным и непробиваемым, скорее достойным противником, чем достойным другом.

Но Данте смотрел на меня так, словно я была каким-то бесценным, загадочным произведением искусства, и хотел узнать историю моей почти улыбки.

Я хотела рассердиться на него за то, что он заставил меня оказаться в ситуации, когда меня не только отозвали с дела, которое могло сделать мою карьеру, но и полностью потерять. И в каком-то смысле я все еще прибывала в ярости. Настороженность и горький привкус гнева еще оставались на языке. Но эмоции имеют забавный способ кипеть вместе в одном котле нутра, и прямо сейчас, на его грязной кухне с очаровательной маленькой девочкой, которая обожала его, невозможно было не почувствовать что-то совершенно противоположное гневу.

— Ciao raggazzi [65], — крикнула женщина с порога, привлекая мое внимание.

Мгновение спустя красивая и белокурая итальянка, которую я теперь знала как Бэмби, вошла в гостиную в облегающем платье. Рора вскочила из-за стола, неловко спрыгнула на пол, упала на одно колено, а затем бросилась в бег, чтобы обнять женщину.

Бэмби улыбнулась, заключив девочку в свои объятия несмотря на то, что ее руки были нагружены пакетами с продуктами.

— Bambina [66].

Это слово заставило меня стиснуть зубы. Это прозвище, которым Себастьян и Козима называли Жизель с детства, хотя она была старше их обоих. Это тоже было символом их отношений с ней. Они баловали ее, защищали, одаривали любовью и похвалой.

Рука Данте внезапно легонько прижалась к моей лопатке. Он смотрел на Бэмби, но что-то в его прикосновении подсказывало мне, что он почувствовал мое напряжение и пытался предложить облегчение.

Как идиотка, я была тронута этим жестом.

— Бэмби, это Елена Ломбарди, — представил он, когда они вошли на кухню.

Я заметила, что он не упомянул, что я его адвокат, но подумала, что она уже в курсе.

Я слегка улыбнулась.

— Приятно познакомиться.

На самом деле, я не могла оставить без внимания вопрос об их отношениях. Была ли она его девушкой?

Бэмби заметила, как Данте занял несколько защитную позицию рядом со мной, и на ее губах заиграла небольшая улыбка.

— Взаимно. Вижу, вы познакомились с моей дочерью Авророй.

— Рора, — крикнула девочка, а затем издала свирепый рык. — Потому что я рычу, как лев.

Бэмби моргнула, а затем вопросительно посмотрела на Данте.

— Простите, это была я, — призналась я. — Она выражала неприязнь к своему имени из-за связи со Спящей Красавицей. — я пожала плечами, немного смутившись.

— Рора, — пробубнила она, затем потрепала пухлую щечку своей дочери. — Красивая и сильная, как моя девочка.

Мое сердце согрелось, даже когда оно пульсировало от боли, видя искреннюю любовь и восхищение между матерью и дочерью. Я жаждала такой связи так сильно, что даже зубы болели от этого.

Большой палец Данте поглаживал мой позвоночник. Я сделала маленький, прерывистый глубокий вдох.

— Вижу, ты хотела помочь Zio [67] Данте с ужином, — заметила Бэмби, окидывая взглядом беспорядок на островке.

Данте совершенно невозмутимо ухмыльнулся.

— Каждый итальянец должен уметь готовить пасту.

— Вот почему я не люблю тебя на своей кухне, — добродушно проворчала она, когда он забрал у нее несколько пакетов с продуктами и освободил для них место на островке. — Я столкнулась с Адриано в подъезде. Он сказал, что хочет поговорить с тобой в офисе.

Данте бросил на меня взгляд, но Бэмби отпихнула его и практически вытолкнула из кухни.

— Оставь готовку женщинам. Мы делаем это намного лучше, чем ты.

Он ушел, бросив на меня последний взгляд, оставив меня с женщиной, которая, я не была уверена, могла бы мне понравиться.

Ревность была сукой, и я боролась с ней всю свою жизнь.

— Честно говоря, я счастлива, побыть с тобой наедине, — удивленно призналась Бэмби, когда начала складывать продукты.

Я подвинулась, чтобы помочь ей по пути, вспоминая годы в Неаполе, когда я была маминым помощником, делая такие вещи для всей семьи.

— Ох?

Она кивнула, глядя на Аврору, которая порылась в маминой сумочке, чтобы найти Айпад, на котором она сейчас играла в какую-то игру.

— Я хотела получить возможность попросить у тебя... юридическую консультацию.

Я нахмурилась.

— Я занимаюсь уголовным правом, но уверена, что могла бы что-нибудь предложить, что бы это ни было. Все в порядке?

Глаза Бэмби действительно были самыми широкими и голубыми из всех, что я когда-либо видела, настолько идеально круглыми и непрозрачными, что казались мраморными.

— Все будет хорошо, если ты сможешь мне помочь. Думаю, мне нужен адвокат.

— Хорошо, — сказала я медленно, изучая ее взволнованные движения, когда она кружилась по кухне, расставляя вещи по местам, чтобы приготовить соус для пасты. — Почему бы тебе не начать с причины всего этого?

Она прикусила губу, секунду смотрела на меня из холодильника, а затем переместилась туда, где я прислонялась к стойке. Я была потрясена, когда она взяла мои руки в свои, и только голос Данте, просившего меня быть доброй к женщинам в его семье, удерживал меня от того, чтобы вырвать их из ее хватки.

— Могу ли я доверять тебе? — спросила она, в ее словах звучало отчаяние. Она сжала мои руки так сильно, что кости сошлись с кожей. — Я знаю, что Данте доверяет, и обычно мне этого достаточно, но мне нужно знать, могу ли я доверять тебе.

— Да, — мгновенно подтвердила я, прочитав панику в ее глазах. Край ее отчаяния напомнил мне маму в те моменты, когда Симус ставил нашу семью под угрозу, и она чувствовала бессилие и страх. — Пока это не узурпирует мои отношения с Данте, я могу помочь тебе.

Она прикусила губу с такой силой, что плоть треснула, и бусинка гранатовой крови потекла на ее подбородок.

— Я... я не знаю, узурпирует ли это. Это об отце Авроры.

— Это как-то связано с его делом? — надавила я.

Эти огромные глаза быстро моргнули.

— Я... я не знаю точно. Но я беспокоюсь.

Технически, я не могла взять ее под свою ответственность, если это означало, что у нее может быть информация по делу. Это может поставить меня в положение, когда мне придется давать показания в суде, что означало бы, что мне придется взять самоотвод из команды юристов.

— Ты в безопасности? — спросила я, потому что все еще не была уверена, откуда взялся ее страх.

Она кивнула с тяжелым вздохом.

— Пока что.

— Елена, — донесся из коридора голос Адриано с сильным акцентом. — Данте хочет видеть тебя в кабинете.

— Это может немного подождать? — спросила я, притягивая Бэмби еще ближе к себе за наши соединенные руки. — Я нужна Бэмби.

— Нет, — категорично заявил Адриано, скрестив свои громадные руки на груди.

Я закатила на него глаза, а затем сжала руки Бэмби.

— Я дам тебе свою визитку, хорошо? Если тебе понадобится поговорить со мной, ты можешь позвонить мне на работу или домой. Если ты сможешь точно сказать, связано это с Данте или нет, я смогу помочь или попрошу кого-нибудь из других коллег.

Бэмби лучезарно улыбнулась мне такой же широкой, великолепной улыбкой, как и ее дочь, прежде чем заключить меня в быстрые крепкие объятия.

— Grazie[68], Елена.

Я неловко кивнула, когда она отстранилась, а затем повернулась, чтобы последовать за Адриано по коридору в кабинет Данте. Раньше у меня не было возможности осмотреть всю квартиру, но меня поразило, насколько она велика, когда мы миновали несколько закрытых дверей на пути к комнате, которую Данте использовал в качестве своего офиса в самом конце.

— Buona fortuna [69], — проворчал Адриано, открывая черную дверь, обшитую панелями, чтобы я могла пройти.

Я хмуро посмотрела на него через плечо, когда проходила мимо, но он уже закрывал дверь перед моим носом.

Когда я обернулась, то смутно отметила, что весь кабинет снова был выдержан в насыщенных черных оттенках, только корешки книг, стоящих на полках от пола до потолка на двух стенах, выделялись цветом. Но у меня не было времени, чтобы составить каталог, потому что Данте прислонился к передней части своего роскошного стола, скрестив руки на широкой груди, его черты лица были мрачно нахмурены.

— Ты, должно быть, очень любишь черный цвет, — неубедительно пошутила я, потому что напряжение вокруг Данте, казалось, возрастало с каждым моим вдохом, пока мы смотрели друг на друга через весь большой кабинет.

— Vieni qui [70], — резко приказал он.

Мои губы сжались.

— Не приказывай мне. Я не одна из твоих солдатов.

— Нет, — согласился он низким мурлыканьем, которое было больше угрозой, чем соблазн. — Vieni qui, lottatrice mia [71].

Я колебалась, мой разум боролся с желанием подчиниться. Я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть, но, в конце концов, подошла ближе и остановилась на расстоянии вытянутой руки от напряженного мафиози.

— Что? — требовательно спросила я, чувствуя себя ребенком, которого вызвали в кабинет директора, чтобы искупить вину за свои проступки.

Данте изучал меня своими влажными черными глазами, все его тело сжималось от усилия сдержать гнев, который клокотал у него на поверхности.

— Я слышал, что сегодня ты познакомилась с мужчиной, — сказал он наконец.

Мгновенно я сделала шаг в сторону от него, но Данте уже двигался, зная меня достаточно хорошо, чтобы пресечь мой полет. Его горячая рука обхватила мое запястье и впилась в мясистую ладонь. Он не сказал ни слова, но смотрел на меня хищными, голодными звериными глазами, которые говорили о том, что он хочет съесть меня в качестве следующего блюда.

Адреналин, разливающийся по моим конечностям, накапливался в нутре и просачивался ниже, нагревая место между бедер, к которому я не испытывала желания прикоснуться уже несколько месяцев.

— Кто тебе сказал? — я совершила ошибку, спросив.

Данте оскалил зубы.

— Ты должна была сказать мне. Не сердись на Адриано за то, что он сделал то, что я просил.

— За то, что шпионил за мной? — я огрызнулась, наклоняясь ближе к сердитому мафиози, хотя знала, что это опасно.

Страх и волнение переплелись в моей груди, танцуя вместе так, как никогда раньше. Я чувствовала себя переполненной кипящей энергией, беспокойной от необходимости ткнуть в рычащего медведя передо мной, пока он не взревет.

Извращенная часть меня хотела увидеть, что произойдет, когда он это сделает.

— За то, что присматривал за тобой, — прошипел он, оттолкнувшись от края стола так, что наши тела столкнулись, и мои легкие изгибы уступили его железным граням.

Мои соски были так туго сжаты, что пульсировали, когда они касались его верхней части живота.

— Я могу сама о себе позаботиться, Данте. Мне не нужно, чтобы за мной присматривали, как за каким-то ребенком, — возразила я, приподнимаясь на цыпочках своих высоких каблуков, чтобы оказаться еще ближе к его насмешливому рту.

— Как за ребенком? Нет, у ребенка иногда больше рассудка, чем у тебя, — жестоко возразил он. — Ma dai [72]! Ты знаешь человека, которому дала свой номер, Елена?

— Это имеет значение? В отличие от тебя, он был джентльменом.

Я ни разу не повышала голос, но обнаружила, что почти кричу на него, тонкое пространство между нашими рычащими ртами заполнялось нашим смешанным дыханием, горячим, как огонь дракона.

— Gentiluomo? [73] 

Этим человеком был Гидеоне ди Карло, — прорычал он, обхватив меня руками за плечи, слегка встряхивая. — Тот самый человек, чей брат пытается взять на себя руководство гребаной Коза Нострой. Тот самый мужчина, чья семья чуть не убила твою сестру. Та самая семья, которая пыталась убить меня на моей вечеринке.

Я моргнула, потрясенная открытием.

Данте продолжал, безжалостно пробивая мою оборону.

— Я говорил тебе, что мои враги захотят использовать тебя против меня, Елена, и я просил тебя быть осторожной. Вместо этого ты даешь человеку, который хочет моей смерти, свой чертов номер телефона.

Гнев просочился из раны, пробитой в моей гордости. Я слегка обмякла в его хватке и опустила глаза на его плечо, чтобы избежать его осуждающего взгляда.

— Я не знала.

Он резко вздохнул, его теплое, пахнущее вином дыхание коснулось моего лица, когда он удивил меня, притянув меня к себе во внезапном объятии. Его руки чуть не раздавили меня, ярость все еще ощущалась даже в нежном выражении лица.

— Для умной женщины ты можешь быть очень слепой.

Я вырвалась из его объятий, лицо пылало, кожу кололо от стыда.

— Прости меня за то, что я хоть на мгновение подумала, что мужчина может проявить ко мне искренний интерес. — я слегка поморщилась, осознав уязвимость своих слов.

Некоторый антагонизм, вибрирующий в Данте, затих, когда его выражение лица превратилось в мрачную задумчивость. Когда он снова потряс меня за плечо, это было почти нежно.

— Елена, — сказал он с явным раздражением. — Ты самая сложная женщина, которую я когда-либо знал. Такая стойкая и сильная, прирожденный боец, потому что жизнь научила тебя выживать, и это прекрасно.

Я отстранилась от него, отступив назад, потому что внезапно мне стало трудно дышать. Он отпустил меня, но его глаза впились в мои, заставляя увидеть искренность, услышать слова, которые, как я знала, уничтожат меня.

— И все же ты так боишься, — сказал он низким голосом, его слова поползли через пространство ко мне, как медленное движение густого, зловещего тумана. — Ты так чертовски боишься быть мягкой и нежной, потому что весь шелк под твоей броней так легко разорвется в чужих руках. Эта неуверенность ослепляет тебя к правде. Она разъедает доброту в тебе. Если бы ты видела то, что вижу я, когда смотрю на тебя, ты бы никогда больше не сомневалась в себе. Тебя бы не обманула легкая лесть какого-нибудь stronzo [74]  вроде ди Карло, заставив думать, что он достаточно хорош для тебя.

— О, — выпалила я, вскидывая руку, словно мои слова были ножом, которым я могла владеть. — И я полагаю, что так оно и есть?

Его взгляд был нервирующим, не моргая, он смотрел на меня с такой темнотой, что я потеряла дорогу в черном лабиринте этих глаз. Наконец, он пожал красноречивыми итальянскими плечами и засунул руки в карманы, как бы сдерживая их.

— Forse [75].

Я покачала головой, туда-сюда, туда-сюда, не в силах остановиться, потому что ни на секунду не хотела забыть о своем отрицании.

— Не говори глупостей.

— Я предпочитаю романтику, — предложил он, высмеивая меня, как делал всегда.

Только на этот раз это было не смешно.

Это было опасно и потенциально смертельно.

Я отступила еще на шаг.

— Я твой адвокат, Данте. Не более того.

— Ты была чем-то большим с того момента, как я тебя встретил, — возразил он, шагнув вперед, преследуя меня шаг за шагом через весь кабинет. — Ты была сестрой моей лучшей подруги, женщиной, которой она восхищалась больше всего на свете. Как я мог не быть заинтригован? А потом ты увидела меня в больничной палате, и я подумал, что ты будешь драться со мной там, чтобы защитить ее. Но только когда ты прижала меня к стене своим маленьким кулачком в моей рубашке и пригрозила мне смертью, если я хоть раз обижу Козиму, я понял, что ты нечто особенное. Настоящий lottatrice [76], женщина гладиатор.

Мы оба находились уже в другом конце кабинета, за входом у задней стены с книгами. Я сделала еще один шаг назад, и мой позвоночник ударился о полки. Данте оказался на мне в следующее мгновение, его тело стояло в сантиметре от моего, но его рука, как казалось, нашла мое горло и обхватила его, его большой палец почти успокаивающе поглаживал мой пульс.

Он наклонился ближе, и его глаза стали для меня всем миром.

— Как такой мужчина, как я, может устоять перед такой женщиной?

— Старайся сильнее, — посоветовала я, но воздействие моих холодных слов было ослаблено тяжестью дыхания и бешеным биением пульса о подушечку его большого пальца.

— Хоть раз в жизни будь смелой, — потребовал он. — И, возможно, я дам тебе то, о чем ты слишком напугана, чтобы просить меня.

— Я хочу уйти.

— Нет, — мрачно промурлыкал он. — Нет, ты хочешь, чтобы я трахнул тебя до потери сознания, не спрашивая твоего разрешения. Если я не спрошу, тебе не придется притворяться леди и говорить «нет».

Моя сердцевина сжалась от этой мрачной провокационной мысли, разум прокручивал фантазии быстрее, чем я могла их подавить. Его руки развернули меня, толкнули в книги, расстёгивая перламутровые пуговицы по всей длине моей рубашки. Его зубы оказались на моей шее, пригвоздив меня к месту, когда он расстегнул мои брюки и отправил их на пол у пяток, затем резкий рывок атласа на моих бедрах, когда он сорвал с меня нижнее белье и пальцами раздвинул меня для своего члена. Он брал меня без подготовки, проникая в меня короткими мощными толчками, пока я не раскрывалась вокруг него, пока не вскрикивала, когда он насаживался до упора.

Воздуха в легких было мало, и я пыталась регулировать дыхание, повернув голову в сторону, чтобы Данте не увидел желание, которое, как я знала, вспыхнуло в моих глазах неоновыми огнями. Рука на моей шее переместилась вверх и взяла мой подбородок, наклоняя лицо назад и вверх, чтобы он мог заглянуть в него.

Его черты лица были покрыты тенью, его красота была суровой и сильной в слабом свете. У меня перехватило дыхание от контраста между свирепостью тела, стоящего прямо над моим, и тем, как нежно он обхватил мой подбородок. Его ночные темные глаза поглотили меня, когда он смотрел в меня, сквозь меня, за каждый щит, который я старательно создавала.

— Coraggio, lottatrice mia [77], — мягко уговаривал он.

— Позволь мне показать тебе все способы, которыми мужчина может ценить женщину, — продолжал он, проводя носом по моей щеке к уху, где он быстро взял мочку между зубами, резко стиснув ее, отчего я задохнулась. — Позволь мне научить тебя всем способам, которыми ты можешь ценить меня.

Беспомощно откинув голову назад, я прислонилась к книгам, давая ему лучший доступ к моей шее, мои пальцы бесполезно дрожали по бокам.

Dio mio [78], я хотела его с остротой, которой не чувствовала годами.

Нет, это ложь, которую я не могла проглотить.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Этого всепоглощающего, всеохватывающего рвения, которое пронзало меня с каждым ударом сердца, как удар молнии. Я хотела припасть к этому мужчине-зверю и увидеть все способы, которыми он мог вернуть мое тело к жизни.

Он поцеловал мое горло, всего лишь прикосновение шелковистых губ к теплой коже, но от этого мне захотелось плакать. Когда в последний раз кто-то прикасался ко мне с таким благоговением?

Никогда?

Но это было нечто большее, чем сексуальное. Этот простой поцелуй пустил корни сквозь мою плоть и кости, глубоко в самый центр груди, где они неподатливо обвились вокруг моего хрупкого сердца.

Поцелуй был добрым.

Вот и все. Так просто и так проникновенно для меня.

Данте проявил ко мне доброту, глубины которой я так мало испытала в жизни.

Это был удар по уже пробитым стенам, защищавшим мое сердце, тело и разум от незваных гостей, и это был последний удар, который я могла выдержать. Со звуком, который был наполовину рычанием, наполовину криком, я оттолкнула Данте, упершись обеими руками в его стальную грудь.

Он отодвинулся скорее благодаря моему намерению, чем силе. Я заметила, что он тяжело дышит, что в промежности его черных брюк образовалась внушительная складка, на которую я не позволила себе обратить внимание более чем на наносекунду.

— Елена, — сказал он, всего одно слово, всего лишь мое имя, но в нем было множество обещаний, приглашений.

Пойдем со мной в подземный мир, казалось, говорило оно. Иди и поиграй со мной в тени, где тебе самое место.

Но мне там не было места.

Мне вообще нигде не было места, но уж точно не на темной стороне жизни с человеком, которого судили за убийство, человеком, у которого руки в крови, а душа пропитана грехом.

Моя голова снова затряслась, почти маниакально двигаясь вперед-назад, когда я поспешно отступала к двери кабинета.

— Я не буду встречаться с Гидеоном ди Карло, если он позвонит, — слабо пообещала я.

— Я запрещаю, — рявкнул он, его лицо сразу же потемнело, а тело напряглось, чтобы снова двинуться ко мне.

Я подняла руки вверх, между нами, собираясь бежать.

— Я не буду. Но этого не может быть. Это... это просто не может произойти. Не дави на меня, Данте. Я ухожу. И прошу меня не трогать.

— Елена, — запротестовал он, и я ненавидела то, как он произнес имя с лирическим итальянским акцентом, будто оно было экзотическим и прекрасным. Будто я такая и есть.

— Нет, — сказала я, блокируя свою потрепанную оборону, обхватывая рукой ручку двери и открывая ее за собой. — Я серьезно. Забудь, что это вообще произошло.

— А если я не смогу? — возразил он, скрестив руки и расставив ноги в стороны, как генерал, готовящийся к битве.

Господи, пусть он сдастся, пока до этого не дошло. Я была сильной и выносливой, но я не была готова вступить в войну с таким человеком, как он, когда приз может означать больше, чем мое тело.

— Per favore, — мягко спросила я, вспомнив, как он однажды раньше отреагировал на слово из моего рта. — Пожалуйста, Данте.

И, прежде чем он успел ответить, я крутанулась на пятках и побежала так, словно дьявол был у меня за спиной. Я не останавливалась, пока не оказалась в спальне, которую он мне выделил, но даже это не казалось достаточно безопасным, поэтому я заперлась в ванной и облокотилась на раковину, тяжело дыша, глядя в зеркало на свои затравленные глаза.

Моя бледная оливково-золотистая кожа была покрасневшей, зрачки расширены, волосы взъерошены, словно от рук любовника. Я выглядела хорошо оттраханной, а он всего лишь поцеловал меня в шею, прикусил мочку уха крепкими зубами.

Что бы он сделал со мной, если бы ему представился шанс?

В его поведении чувствовалось безошибочное доминирование, но впервые после Кристофера я почувствовала любопытство, почти очарование. Данте был опасен, жесток, одет в костюм за тысячу долларов, но под всем этим он также был человеком, который плакал у больничной кровати подруги и готовил макароны с девочкой, которая называла его дядей.

Он был противоречием, большим беспорядком противоборствующих ценностей, чем кто-либо, кого я когда-либо знала.

Он был высоким, темным и греховно красивым, мастерски созданным мужчиной.

Мое сердце бешено заколотилось, и первобытное желание бежать снова разлилось по моим венам, потому что, хотя нас разделяли стены, я инстинктивно знала, что он еще не закончил охоту на меня.

И впервые в жизни я подумала, что, возможно, встретила своего достойного соперника.

Глава 17 Елена

В течение следующей недели моя жизнь вошла в странное рутинное русло. Каждое утро я просыпалась рано, чтобы посетить тренажерный зал Данте, оборудованный по последнему слову техники. Иногда я бегала на беговой дорожке, как в своем собственном спортзале: читала Нью-Йорк Таймс во время разминки, а затем делала интервальные упражнения в течение сорока пяти минут. Большую часть времени я занималась с Данте и некоторыми членами его команды.

Как я уже сказала, это было странно.

Все они были преступниками, грубыми умниками, которые свободно сквернословили, отвергали все, за что я выступала, и зарабатывали деньги нечестным путем.

Они не должны были мне нравиться.

Но я обнаружила, что они мне нравятся.

Они были веселы и свободны так, как я никогда не видела, чтобы люди вели себя раньше. Они шутили друг с другом так же легко, как наносили жестокие удары, сражаясь на матах. Между ними не было соперничества, как между всеми юристами и мной в фирме, той грани зависти и настороженности, которая разрушает общение. Они были братьями по преступлению, связанными битвами в переулках и на углах улиц, в подсобках и бальных залах. Они были так же искусны, я узнала, что Чен действительно имеет степень магистра математики, а Фрэнки был главным операционным директором принадлежащей Сальваторе компании Terra Energy Solutions, известной энергетической и газовой компании — как и безжалостны.

Они представляли собой клубок контрастов, от которых мне хотелось сесть, скрестив ноги на пол и потянуть их в стороны, пока я не возьму в руки каждую отдельную нить. Я была любопытна по натуре, по профессии — разгадыватель головоломок, но в них было что-то первобытное, что взывало ко мне, как волчий вой товарища в ночи.

Я чувствовала себя тронутой ими, тронутой тем, что они приняли меня, хотя в обычной ситуации я бы осудила их, посчитав недостойными, не дав им ни единого шанса. Мне было стыдно признавать это, но в то же время меня восхищало, что они были выше этого.

Иногда я замечала, что Данте наблюдает за мной, когда я спарринговала с Марко, который был достаточно низкого роста, чтобы мы были более равны, или когда я разговаривала с Ченом о недавнем экономическом кризисе в центре города. Он наблюдал за мной с таким выражением в глазах, которое я не могла понять, но оно было похоже на гордость. Я не разговаривала с ним, стараясь не проводить с ним наедине, будто это было необходимо для моей безопасности, и в каком-то смысле так оно и было. Но я могла признаться себе, что тоже наблюдала за ним, и то, что я обнаружила, продолжало меня восхищать.

Они явно уважали Данте, подчиняясь ему множеством различных маленьких способов, которые я фиксировала с большим интересом, чем следовало бы. Иногда они подражали его движениям, меняли свое положение в комнате в зависимости от него, как планеты вокруг единственного солнца, и выполняли его приказы, не моргнув глазом. Они часто дразнили его, дрались с ним в спаррингах и казались расслабленными в его компании, но настороженная внимательность солдат говорила об их готовности выполнять не только его приказы, интенсивность говорила об их готовности броситься под пули ради него.

Наблюдать за их динамикой было захватывающе интересно.

Не просто наблюдать, как свидетель, как муха на стене, которой я была большую часть своей жизни, а участвовать в ней.

Они включили меня в свою утреннюю рутину, как сахар в яичный белок, размешивая нас вместе, пока через восемь дней я не почувствовала себя полноправным членом их пятичасовой тренировки.

После этого я совершала омовение, брала банан из миски на кухне, и Адриано отвозил меня на работу, где я в основном занималась другими делами, пока мы ждали, когда будет назначена дата суда над Данте. Пока мы не знали, у нас не было доступа к списку свидетелей, и поэтому было трудно понять, как защищать Данте от того, кого они найдут вместо Мейсона Мэтлока.

Единственным доказательством того, что Данте занимался рэкетом и незаконными азартными играми, был букмекер низкого уровня в Нью-Джерси, которого арестовали восемь месяцев назад и который подставил Данте ради уменьшения срока наказания, а также прослушка, по которой Данте разговаривал с известным игроком в спортивные игры в Бронксе о ставках на Мировую серию 2018 года несколько лет назад.

Это было немного, и это было бы ничто, если бы мы смогли снять обвинения в убийстве.

Я работала все выходные, чтобы не проводить время в квартире с Данте, хотя он часто был так же занят, как и я, работал в своем кабинете глубокой ночью, постоянно разговаривая по телефону или развлекая множество мужчин и некоторых женщин, у которых у всех был этот фирменный властный взгляд черной мафии.

В четверг и пятницу я взяла отгул, а на следующей неделе три дня работала удаленно в связи с операцией, поэтому говорила себе, что имеет смысл работать дольше обычного, оставаясь в офисе до десяти часов вечера, когда Адриано приедет, чтобы отвезти меня обратно в квартиру.

Дело не в том, что я избегала его или чувств, которые он, казалось, пробуждал к жизни под моей замерзшей кожей.

Я просто была занята работой, как всегда.

В среду вечером, накануне операции, я задержалась в офисе допоздна, и маленькие серебряные часы на моем столе светились цифрами 23:17.

Семнадцать было несчастливым числом для итальянцев, означающим смерть, и даже после многих лет борьбы со своей культурной историей я вздрогнула, увидев это число на экране, инстинктивно потянувшись к крестику, который когда-то носила на шее.

Это был самый подходящий повод, чтобы закончить вечер. Я закончила расследование дела о наезде на пешехода для клиента, который утверждал, что на углу, где произошла авария, не было знака «Стоп». К счастью, частный детектив компании, Рикардо Ставос, нашел вандалов в Бруклин-Хайтс, которые украли его, а это означало, что когда через две недели мы наконец обратимся в суд, у нас будут все шансы избежать крупного штрафа и лишения прав, учитывая, что пострадавший отделался лишь переломом ключицы.

Я злорадно рассмеялась, вставая с неудобного кресла, чтобы размять затекшие от многочасового сидения за столом мышцы. В детстве я мечтала стать адвокатом, представляя себя супергероем в костюме от Прада, а когда впервые переехала в Америку, меня захватила идея гламура и престижа в качестве одного из лучших адвокатов города.

Правда оказалась не столь ослепительной. Очень немногие юристы попадали в газеты за свою работу или выигрывали дела, которые серьезно меняли динамику общества.

Большинство людей занимались этим ради власти, денег или родственных связей. Мы все работали бесконечное количество часов, ели за рабочим столом и отказывались от обычных социальных условностей, таких как свидания и воскресные прогулки в Центральном Парке, ради работы, работы и еще раз работы.

Это бесконечный труд.

И в каком-то смысле это идеально имитировало мою жизнь.

С десяти лет я была прижата к земле и понимала, что если я хочу выбраться из вонючей ямы нашей нищеты в Неаполе, мне придется оттачивать свой ум, превращая его в самое мощное оружие, единственное в моем арсенале.

Неудивительно, что я всегда была уставшей. Казалось, что мне просто необходима ночь хорошего, глубокого сна, но даже проснувшись, я чувствовала себя измотанной. Это было не просто физическое или умственное истощение. Главной причиной этого была эмоциональная усталость, все мои надежды и оптимизм находились на исходе из-за продолжающихся ударов враждебных волн о берега моего сердца.

Все, чего я хотела, это вернуться в квартиру Данте, забраться в огромную, декадентскую кровать и погрузиться в шелковистые простыни с бокалом вина и последним изданием «Экономист» [79] .

Не совсем захватывающе, но после такого дня, как у меня, недели, года, это все, чего я хотела. Мои потребности были маленькими и простыми, потому что я никогда не позволяла им раздуваться из-за мечтаний.

— Работаешь по ночам? — спросил Итан, входя в кабинет в красивом синем костюме, его голос был слегка невнятным от выпивки. — Почему я знал, что найду неуязвимую Елену Ломбарди по-прежнему за своим столом?

Я проигнорировала его, собирая вещи. По моему опыту, мужчины вроде него хотели любого внимания, поэтому, если вы лишали его этого внимания, он оставлял вас в покое.

Выпивка сделала его смелее. Он прошел вперед, ударился бедром о край стола и зашипел, прежде чем сказать:

— Тебе стоит немного расслабиться. Не похоже, что ты следующая в очереди на должность партнера.

Я тяжело вздохнула.

— Может, если бы ты меньше времени проводил за выпивкой со своими приятелями и больше времени на работе, у тебя тоже был бы шанс когда-нибудь стать партнером.

— У меня больше, чем шанс, — возразил он, его раскрасневшееся лицо нахмурилось. — Мой отец Гораций Топп. Я просто выбиваю себе место в этой яме, вместе со всеми вами.

— Со всеми, кто на самом деле работает для достижения успеха, — высокомерно возразила я, окинув его широким взглядом, пока проходила вокруг него к двери.

Я была усталой и человеком, а он раздражал. Я могла сопротивляться его идиотизму только до поры до времени.

Он сделал выпад вперед, удивительно быстрый для его пьяного состояния, и схватил меня за запястье.

— Ты настоящая сука, знаешь это? Ты должна быть милой со мной. Я мог бы оказать тебе пару услуг, если бы у меня была соответствующая мотивация.

— Если быть сукой означает быть достаточно умной, чтобы знать правду, и достаточно смелой, чтобы говорить ее, я буду считать это комплиментом, — спокойно сказала я ему, отцепив его пальцы от шелка моей рубашки и нахмурившись на маслянистый отпечаток его хватки. — И однажды, Итан, не сомневаюсь, что тебе понадобится моя услуга, так почему бы тебе не отправиться домой в роскошную отцовскую квартиру и не увидеть несколько сладких снов, пока ты еще можешь.

Я отвернулась от его раскрытого рта и яростного румянца, хотя он заикался позади и выкрикивал какие-то ругательства, будто они могли на меня подействовать. Когда твоя собственная семья считает тебя сукой, трудно нанести такую же рану чужим ножом.

Меня потрясло, когда я увидела Фрэнки прямо за стеклянными дверями в кабинет, его рот был перекошен от ярости, он смотрел через мое плечо на идиота, который, без сомнения, все еще смотрел мне вслед.

— Он доставлял тебе неприятности, — сказал он, тон его был ровным от ярости.

Меня это на мгновение удивило. Почему Фрэнки должно волновать, что один из помощников оскорбляет меня? Это происходило буквально каждый день, и в моей жизни были гораздо, гораздо худшие столкновения. Это просто вспышка, пустяк.

— Это неважно, — заверила я. — Я привыкла к его глупостям.

Франческо Амато, правая рука Данте, остроумный, быстро соображающий хакер, посмотрел на меня взглядом, который слишком сильно напомнил мне влажные черные глаза мафиози из прошлого. На одну мимолетную секунду мне стало страшно.

— Ты не должна иметь дело с подобной ерундой, — твердо сказал он. — Одно перетекает в другое, и не успеешь оглянуться, как у тебя за спиной скопится куча дерьма шириной в километр, и как бы ты ни бежала, тебе никогда ее не обогнать. Нет. — он наклонился ближе, заговорщически. Естественно, я наклонилась ему навстречу. — Если кто-то устраивает тебе ад, Елена, ты устраиваешь ему его в ответ. Ты научишь их, что за каждый шаг против тебя, каким бы незначительным он ни был, ты готова сражаться. Многие из самых богатых, самых успешных мужчин, которых ты когда-либо видела, в душе задиры, и нет ничего, что они так ненавидят, как отпор.

Я не знала, что на это ответить, в основном потому, что не была уверена, что согласна. Моя семья и раньше называла меня задирой за мою жестокость по отношению к Жизель, и, Господь свидетель, я получала отпор за каждое слово, сказанное против нее, даже если оно было оправданным. Но это все равно не остановило яд ненависти к ней и ненависти к себе, просочившийся в мою кровь.

— Кроме того, — продолжил Фрэнки, слегка стиснув мне подбородок, как я видела, как отцы поступают с сыновьями, словно он наделял меня жизненной мудростью. — Теперь ты с нами. Думаешь, Семья Сальваторе смирится с безвольным stronzo [80] вроде этого bastardo? [81]

Прежде чем я успела что-то сказать, Фрэнки проскочил мимо меня в кабинет, его походка была легкой, руки в карманах, а губы свистнули так, словно он совершал какую-то веселую полуночную прогулку по офису.

— Эй, парень, — позвал он Итана, который прислонился к столу, чтобы написать сообщение. Он выронил телефон; его пальцы онемели от выпитого напитка, когда он вздрогнул. — Не подскажешь время?

Итан оцепенело уставился на него в течение секунды, прежде чем опомнился и наклонился, чтобы посмотреть на часы на столе, на котором он сидел.

— Да, сейчас одиннадцать...

Фрэнки оказался рядом так быстро, что я едва успела заметить его движение: он сделал выпад через все пространство и обхватил рукой шею Итана, а затем ударил его лицом об часы, на которые он смотрел. Раздался шлепок, треск и глухой крик, когда Итан столкнулся с часами.

Фрэнки дернул его обратно и подошел ближе, чтобы улыбнуться ему, похлопывая свободной рукой Итана по окровавленной щеке и говоря:

— Вот так. Теперь, в следующий раз, когда я увижу, что ты докучаешь Елену Ломбарди, я просуну твою голову в окно, понял?

— Господи, — простонал Итан, пытаясь удержать свой сломанный нос, кровь просачивалась сквозь пальцы. — Ты гребаный псих.

Фрэнки скромно пожал плечами.

— Эй, если ты думаешь, что я псих, тебе стоит посмотреть на Данте Сальваторе, когда ему переходят дорогу. Cavolo[82], не зря его называют Дьяволом Нью-Йорка. — он снова потянулся вверх, сжимая окровавленные щеки Итана одной рукой, затем повернул голову, смотря на меня, задерживавшуюся в дверном проеме. — Если ты докучаешь Елену, знай, это значит, что ты также имеешь дело с ним. И он сделает гораздо хуже, чем я, capisci? [83] 

Когда Итан не сразу ответил, Фрэнки покачал головой в своей жестокой хватке, кровь из разбитого носа текла по столу.

— Да, — наконец прохрипел Итан. — Ладно, ладно, черт! Остынь.

— Остыть? — спросил Фрэнки, а затем посмотрел на меня, будто он был оскорблен. — По-твоему, Лена, я не выгляжу спокойным?

— Как огурчик, — согласилась я, потому что что еще я могла сказать?

Какая-то тайная часть меня глубоко внутри взволновалась при виде хнычущего придурка Итана, истекающего кровью в руках Фрэнки. Он был мудаком не только по отношению ко мне, но и к каждому сотруднику в офисе, который, по его мнению, был ниже его по статусу, а это большинство из них.

Честно говоря, если Фрэнки не сделал бы этого, то, вероятно, это был лишь вопрос времени, когда это сделает кто-то другой.

Хотя мне не нравилось положение, в которое я попала, снова поставив под угрозу свою работу, я также должна была признать, что Итан вряд ли пойдет плакаться об этом нашему начальству. Его огромное эго будет слишком уязвлено, чтобы признать случившееся. Я не сомневалась, что уже завтра он расскажет эпическую историю о том, как его избили в метро или как, он пытался украсть девушку у какого-то парня в баре.

Мне было все равно.

Мне хватало знать, что Фрэнки заботится обо мне настолько, чтобы заступиться за меня.

Было приятно слышать, что он считает, что Данте поступил бы так же.

Когда Фрэнки опустил лицо Итана и направился ко мне, доставая носовой платок, который он держал во внутреннем кармане своего пиджака, я удивилась тому, что улыбнулась ему.

— Это было более чем потрясающе, — прошептала я, когда он встретился со мной и продолжил идти вперед по коридору в ногу. — Не скажу, что я полностью одобряю твои методы, но спасибо.

— Ну, — сказал он, безразлично пожав плечами, как будто это ничего не значит. — Ты напоминаешь мне мою жену. Ничего не поделаешь.

— Какая она? — спросила я, когда мы спустились на лифте на уровень улицы.

Он бросил на меня косой взгляд.

— Она настоящая сука.

Я смеялась всю дорогу вниз.

В квартире было темно, когда я вышла из лифта после того, как Фрэнки высадил меня по дороге домой к жене и детям. В груди вспыхнуло разочарование, когда я не увидела Данте в гостиной или на кухне, где он обычно бывал поздно вечером. Во мне бурлила неугомонная энергия, которую я хотела удовлетворить с помощью наших шуточек, ощущая легкие прикосновения этих смертоносных рук к моему телу.

По правде говоря, я хотела поиграть, если не телом, то разумом, зная, как опасно было бы преодолеть последнее препятствие и лечь в постель с моим клиентом.

С доном мафии.

Я готовилась ко сну, чувствуя себя странно подавленной, когда умывала лицо и применяла семиступенчатый уход за кожей, когда массировала лосьоном свое тело и обязательно читала новости тридцать минут перед сном.

Меня не удивило, что я не могла уснуть.

Не с Данте, который засел в моем сознании, как заноза.

С тяжелым вздохом я сбросила маску с глаз, бросила беруши на тумбочку и выскользнула из постели. Решив, что ночная рюмка единственное решение от бессонницы, я двинулась по темным коридорам к черной лестнице и спустилась на кухню. Лишь слабый свет с улицы, проникающий через окна от пола до потолка, освещал мне путь в черно-серо-белом пространстве, но я справилась.

Я открывала холодильник, когда заметила слабый отблеск света в коридоре.

Мое сердце заколотилось от волнения, накопившегося в груди, и прежде, чем я успела обдумать свой порыв, я двинулась по коридору навстречу свету.

Он исходил из кабинета в конце коридора. Дверь была едва приоткрыта, но через щель в дереве я могла услышать все, что мне было нужно.

Слабый, рычащий стон.

Мое тело раскалилось добела, а затем стало ледяным, когда я поняла, что может происходить за этой дверью.

Данте трахал кого-то там?

Агония пронеслась сквозь меня, как торнадо, разрывая фундамент уверенности, который, как я обнаружила, невольно построила вокруг своих отношений с капо. Я моргнула, не веря, что он может быть с другой женщиной, когда казалось, что он так чудесно хочет видеть меня в своей постели.

Очевидно, я забыла о себе.

Я не была сиреной, как моя младшая сестра Жизель, способной очаровывать мужчин своей песней, заманивать их в свои глубины, даже если это означало гибель на скале.

Я не была сенсационной красавицей, как Козима, настолько сияющей внутри и снаружи, что даже слепой захотел бы ее.

Я была с двумя мужчинами, которые оба нашли во мне разочарование, даже если, в конце концов, они были разочарованием и для меня.

Почему такой мужчина, как Данте Сальваторе, с его грубым, осязаемым магнетизмом и почти животной энергией, захочет спать со мной?

Я даже не могла кончить.

Стыд прокладывал путь через каждый сантиметр моего тела, пока мне не пришлось сдержать себя или упасть на слабые колени. Я зацепилась за раму, но плечо задело дверь, открыв ее еще немного.

Достаточно, чтобы увидеть более четкие тени внутри.

У меня перехватило дыхание, циклон внутри меня рассыпался, как глаз бури.

Потому что Данте был внутри, он лежал совершенно голый в глубоком замшевом кресле перед книжными полками в углу кабинета, в стакане на столике запотевали остатки виски, а рядом стояла банка со смазкой, крышка которой все еще была открыта.

Но он был совершенно один.

И эти сильные руки, испещренные венами, о которых я слишком часто фантазировала, были обернуты вокруг его члена неприличной длины.

Он дрочил.

Я была потрясена его видом. Его большое тело раскинулось на кресле, мускулистые бедра широко раскинулись, чтобы вместить его руки, одна из которых сильно и медленно тянулась к его стволу. Его голова была запрокинута на спинку, шея скована напряжением, а красный от вина рот расслаблен от удовольствия. Вся эта золотисто-оливковая кожа блестела, как смазанная бронза, в слабом свете единственной лампы, освещавшей сцену. Волосы, покрывавшие его широкую, четко очерченную грудь и густую линию под пупком до подстриженного паха, были до смешного мужественными, подчеркивая его суровую мужественность, а также создавая восхитительный контраст его прекрасным резным формам.

Он был просто и необычайно изыскан.

Я не смогла бы оторвать от него глаз, даже если бы попыталась.

Когда он зашипел, глядя вниз, когда снова провел большими пальцами по своему стволу, и на головке его члена, как жемчужина, собралась бусинка спермы, я не смогла проглотить свой вздох.

В следующее мгновение его глаза метнулись к двери, его тело вздрогнуло, руки упали с паха.

Я хотела отступить, по крайней мере, посмотреть ему в глаза.

Но его новая поза выставила его эрекцию на всеобщее обозрение, и мой взгляд неумолимо тянулся туда.

Madonna Santa [84], он был идеально сложен, его член представлял собой толстую, длинную мышцу, покрытую у основания сумрачной золотистой кожей, а головка была набухшей и насыщенно-фиолетовой, как итальянская слива. Он вздрогнул, извергая сперму, когда я рассматривала его.

Мой рот наполнился слюной.

Ошеломленная, растерянная, ужасно возбужденная, я снова подняла глаза на Данте.

Я не знала, что найду, как он отреагирует, но почему-то осознание того, что горело в этих угольно-темных глазах, не было тем, чего я ожидала.

Медленно, со знанием дела, он откинулся в кресле и снова широко раздвинул покрытые легким пушком бедра.

Я сглотнула, застыв под его взглядом, как олень перед волком.

Когда он снова обхватил ладонью свой набухший ствол, мы оба застонали: я легким звуком, а он гулким рыком. Мой взгляд двигался по его длине в такт его крепкой хватке, наблюдая, как он сжимает плоть крепко, почти с силой, каждый раз, когда проходит над головкой. Все эти напряженные мышцы сжимались и дергались, когда наслаждение проникало в него, когда оно вырывалось с шипением сквозь стиснутые зубы.

Он работал быстрее, невероятно сильно, вбивая в свой кулак длинные, жестокие удары.

Отдаленно я осознавала собственное возбуждение, мокрая влага просачивалась на подкладку шелковых шорт, ползла по внутренней стороне правого бедра. Но в тот момент, в этом вибрирующем, мягко освещенном желтым светом пространстве, между нами, ничто не имело значения, кроме удовольствия Данте.

Невозможно было не задаться вопросом, каков будет этот огромный член в моей маленькой руке с тонкими пальцами. Какова на вкус жидкость, непрерывно вытекающая из его головки, соленая, мускусная или сладкая. Смогу ли я заставить его дрожать и стонать так, как он смотрел, как я наблюдаю за тем, как он трахает себя. Если бы я могла поместить хотя бы половину этого широкого ствола в свой довольно нетренированный рот.

Такие грязные, сальные мысли, о которых я никогда не позволяла себе думать, и все они были вызваны видом этого большого, красивого зверя-мужчины, бьющего своим членом в такт моим задыхающимся вдохам.

Я не думала, что что-то могло оторвать меня от этого момента, от начавшегося сексуального пробуждения в нутре, когда я получала больше удовольствия от простого наблюдения за мужчиной, чем когда-либо от сна с ним. Ни кто-то, кто вмешается в мой вуайеризм [85], ни звонок моего телефона, сигнал пожарной сигнализации.

Я была прикована к месту из-за темных черных взглядов Данте, пронизывающих чрево моих желаний, и вида его секса, покрытого маслом, бьющим сквозь его тяжелый кулак.

Когда его дыхание стало резким, грудь вздымалась, как подушки, а спина слегка выгнулась, будто все в нем сжалось вокруг его набухающего члена, я действительно затаила дыхание, ожидая неизбежной кульминации, которая потрясет нас обоих.

Я резко вдохнула сквозь зубы, когда его шея напряглась, темп стал неустойчивым, и он воскликнул:

— Елена!

За секунду до оргазма.

Его член дернулся в последний раз в этом крепком захвате, сперма потекла по его кубикам пресса, скользнула по впадинам между ними, поднялась на грудь и брызнула на серебряный крест, спрятанный в волосах. Он кончал почти бесконечно, так много спермы было на его груди, животе и бедрах, даже капало с его пальцев, когда он ослабил хватку на своем размягчающемся органе. Вид всего семени был глубоко эротичным, буквально аппетитным. Я не могла поверить своей собственной реакции на это, впервые в жизни подумав, что могу понять фетишизм, если таковой существует.

От вида Данте, крупнокостного и мускулистого, обмякшего от удовольствия в этом кресле, покрытом его собственными выделениями.

Я сглотнула, потеряв голову и равновесие. В тот момент я даже не была уверена, кто я, потому что Елена, которую я знала, никогда бы не стояла в дверях и не наблюдала за интимным проявлением мужского удовольствия, будто это было ее право смотреть и ее право владеть.

Я вздрогнула, когда Данте начал приводить себя в порядок, глубоко дыша в процессе восстановления, когда он использовал полотенце для рук, вытирая большую часть спермы. Даже это взбудоражило меня, отдельный пульс бился как церемониальный барабан между бедер.

Когда он встал, я почти убежала, как олень, пойманный в саду, но в его выражении лица был приказ, который держал меня в своем плену, пока он приближался. Только когда он подошел к двери, между его обнаженным телом и моим одетым осталось меньше метра, и только угол открытой двери толщиной в полметра скрывал от моего взгляда его размякший член, он перестал преследовать меня.

Затем, не отрывая взгляда от меня, он провел одной рукой по своей груди, большой палец погрузился в остывающую полоску спермы, которую он пропустил, когда вытирался.

Мое сердце билось так сильно, что ребра болели от удара, когда он медленно поднес его к моим губам и размазал мельчайшую капельку по рту, пятнышко, как блеск для губ. Неосознанно мои губы приоткрылись, но он уже убирал руку обратно в дверь, медленно, но уверенно закрывая ее.

— Sogni d'oro, — пробормотал он перед тем, как закрыть дверь перед моим лицом с легкой тайной улыбкой. — Желаю сладких снов обо мне, Елена.

Как только я осталась одна в темном коридоре, мой язык высунулся изо рта, чтобы коснуться соленого пятна на губах. Аромат соли и мускуса взорвался на вкусовых рецепторах, более восхитительный из-за близости присутствия Данте во рту, чем из-за истинного вкуса.

Я побрела обратно к кровати на шатающихся ногах, как пьяная, натыкаясь на столы, спотыкаясь на лестнице, ведущей в комнату. Я была под кайфом от дыма нашей встречи, от затянувшегося океанского вкуса его на кончике моего языка.

Моя кожа была напряженной и горячей. Даже серый шелковый топ и шортики были слишком велики для воспаленной плоти. Впервые в жизни я разделась догола и скользнула в постель, почти дрожа от острой тоски, которая жгла меня.

Я хотела его.

Я зажмурила глаза, словно вид его не был заклеймен на внутренней стороне моих век, нарисован на стенах моего черепа, как грубое граффити.

Я хотела его так, как никогда не хотела ничего, даже собственной сексуальной разрядки, и разве это не было откровением само по себе.

Завтра мне предстояла операция, которая, надеюсь, навсегда изменит мою жизнь, доведет до точки кипения тот похотливый пыл, который бурлил у меня под кожей.

Я прибывала в восторге от операции с тех пор, как Моника сказала мне, что это возможно, но теперь, после самого интенсивного и позитивного сексуального опыта в моей жизни, я была почти в предвкушении от возбуждения.

Что мог бы сделать Данте с этими властными руками на мне?

Если кто и мог взять в руки мое сломанное и только что исцеленное тело и заставить его петь, так это мафиози, которого я не должна, не могла иметь. Единственный мужчина, которого я когда-либо хотела с таким физическим рвением, и единственный мужчина, которого я действительно не могла позволить себе хотеть.

Глава 18 Елена

Утро четверга выдалось мрачным и серым, а по окнам снаружи стучало стаккато [86] дождя.

Я наслаждалась жалкой обманчивостью погоды, готовясь к операции. После вчерашнего безумно странного зрелища я оказалась такой же ворчливой, как Якопо, и страдающей от одинокой меланхолии.

Я не сказала никому в семье, что мне предстоит операция, кроме Козимы, но и тогда я не называла ей дату.

Не то чтобы я смущалась, но признание того, что у меня проблемы с репродуктивной функцией, не говоря уже об аноргазмии, было уязвимым, и я не хотела объяснять это кому-то больше, чем необходимо. Я даже маме не сказала, потому что не сообщила ей, что временно живу с Данте.

Так что, в то утро я быстро собралась и оделась, чтобы поймать такси до частной клиники Моники. Стая тревожных и взволнованных птиц порхала в моем животе при мысли, что меня могут вылечить за двадцать четыре часа.

Я уже почти вышла за дверь, когда Данте позвал меня из кухни.

Все во мне хотело избежать его и смущения от того, что меня обвинили в вуайеризме накануне, но я знала, что в конце концов нам придется пообщаться, поскольку я была его адвокатом и вынужденной соседкой по комнате.

Поэтому я глубоко вздохнула, приказала себе перестать вести себя как стыдливая школьница и вошла в гостиную.

— Поздновато ты сегодня стартовала, — заметил он с островка, где сидел на табурете, попивая эспрессо и читая «Il Corriere», популярную итальянскую газету.

Меня поразило, как он мог сидеть с таким спокойным и невозмутимым видом, когда я видела его в самом уязвимом состоянии прошлой ночью, голого и покрытого брызгами собственной спермы, как картина Поллока. Но разве не это было частью его привлекательности? Данте не испытывал стыда, не прятался и не терпел дураков. Если бы я хотела смутиться, я могла бы, но это не повлияло бы на его восприятие того, что он, несомненно, считал естественным занятием.

То, что я могла восхищаться им, уважать его даже больше, чем до этого случая, было настолько же возмутительно, насколько и правильно.

С самого начала Данте заметил мои рыжие волосы и повернулся ко мне, как бык, намереваясь разрушить все баррикады, между нами, в своем стремлении добраться до меня. Меня до сих пор знобило от мысли, что он может захотеть сделать, когда и если ему это удастся, но этот холодок был лишь прохладным ветерком по сравнению с огненной бурей желания, которая охватывала меня в последнее время всякий раз, когда мы оказывались в одном пространстве.

Я колебалась, нервно поглаживая рукой свою кашемировую водолазку.

— У меня назначена встреча, о которой я тебе говорила.

Он нахмурил брови, и я почувствовала, как он красив, как мне не хватало вида его широкого, красивого лица, пока я избегала его последнюю неделю. На нем тоже была черная водолазка, плотно облегающая все его рельефные мышцы, подчеркивающая бездонную черноту его глаз и волос, так что он выглядел не иначе как зловеще.

Я тут же вернулась к тому, как наблюдала за ним обнаженным и возбужденным в его кабинете. Мускулы обнажились перед моими глазами, напрягаясь и подпрыгивая в такт ощущениям, которые он извергал из своего члена.

По мне пробежала дрожь.

Данте заметил это и, казалось, собирался прокомментировать, но потом снова нахмурился. Вместо этого он потряс меня, предложив:

— Давай я отвезу тебя.

— Нет, — чуть не огрызнулась я, направляясь обратно в прихожую. Это последнее, в чем я нуждалась — чтобы этот невероятно мужественный мужчина знал, что я даже не могу кончить, как нормальная женщина. — Нет, я возьму такси. Нет необходимости срываться с места.

— Это же операция, не так ли? Разве за тобой не должен кто-то заехать, когда ты закончишь?

— попросила друга привезти меня обратно, — объяснила я.

— Он знает, что ты останешься здесь?

— Я ему доверяю.

И я доверяла. Бо никогда не причинит мне вреда, а людей, которым я доверяю, можно пересчитать по пальцам одной руки, так что это о чем-то говорило.

— Если я тебе нужен, ты мне звонишь, si [87]?  — потребовал Данте, все еще хмурясь. — Мне это не нравится. Ты должна рассказать мне, что именно тебе делают, чтобы я мог быть готов заботиться о тебе.

Из меня вырвался резкий смех, мое вчерашнее унижение было перечеркнуто мрачным юмором и гордым одиночеством.

— Мне не нужен присмотр, и я с трудом могу представить тебя в роли няньки. Не беспокойся обо мне, Данте. Со мной все будет в порядке. Я всегда в порядке. А сейчас мне нужно спешить, всего хорошего.

Я выскользнула из комнаты, прежде чем он успел запротестовать, поймав его приглушенное:

— Только она могла надеть каблуки на операцию, — а затем крикнул: — In boca al lupa![88], — прежде чем войти в лифт.

Удачи. Буквально переводится как «В пасть к Волку.»

Мне потребовалось мгновение, чтобы решить, благодарна ли я или раздражена тем, что он не стал допытываться у меня, как он мастурбирует, но в итоге я остановилась на благодарности. У меня были более важные вещи, на которых стоило сосредоточиться, даже если мои мысли возвращались к тем скандальным образам, как жесткая хватка к мокрому мылу. Пока такси пробиралось сквозь утренние пробки к месту назначения, мои нервы начали разъедать все остальные мысли в голове.

Когда мы подъехали к обочине, я уже нервничала, ладони сильно вспотели, пока я оплачивала проезд и заходила в здание к Монике. К тому времени как я добралась до ее этажа, мой лоб был холодным от обильного пота, и когда Моника вышла поприветствовать меня, она нахмурилась.

— Нервничаешь? — мягко спросила она, взяв меня за руку, проводя в отдельную палату ожидания. — Для этого нет причин, Елена. Я делала эти процедуры сотни раз. В конце концов, я лучшая в городе.

Я слабо рассмеялась, как она и хотела, прошла за ней в палату и села в глубокое замшевое кресло, ожидавшее меня.

— Я не сомневаюсь в тебе. Я не нервничаю из-за операции, правда. Только о том, что это даст впоследствии.

— Ах, — отметила она, мудрено кивая, пока рассматривала мою карту. — Я понимаю. У тебя назначена встреча с доктором Марсденом после восстановления?

Я кивнула, хотя и не думала, что мой психотерапевт способен помочь мне справиться с десятилетиями сексуальных травм и шрамов.

— Ты сильная и смелая, Елена. Я вижу очень приятные и страстные вещи в твоем будущем, — сказала она с широкой улыбкой. — Я попрошу медсестру зайти и все тебе объяснить. Пожалуйста, переоденься в это белье и халат. Увидимся в операционной.

Храбрость.

Это слово эхом отдавалось в голове, напоминая о благословении Данте на то, чтобы я была храброй с ним.

Coraggio.

Я натянуто улыбнулась своему врачу и подруге, когда она уходила, и постаралась дышать глубже.

Но я не могла перестать думать о Данте и его непристойном предложении.

Если операция сработает, я смогу испытать такое удовольствие, какого никогда не испытывала раньше, даже с Даниэлом, который, как я знала, был хорошим и щедрым любовником.

Если Данте смог зажечь мое ледяное тело одним лишь прикосновением своих губ к моей точке пульса, то что бы он заставил меня почувствовать, прикоснувшись этими губами к другим частям моего тела?

Я думала об этом всю процедуру регистрации у медсестры и потом, пока шла за ней по коридору в операционную.

Я пришла к неизбежному выводу, что Данте будет галантным любовником, с удовольствием, отдающимся моему наслаждению, как он, казалось, с особой силой отдавался всему, что делал, но это не уменьшало риска.

Того факта, что я могу потерять работу.

Хотя это может произойти и от просто проживания с ним, прошептал дьявол на моем плече. Так не стоит ли мне оправдать этот риск и получить от него что-то большее?

Нет, это другая угроза, та, которую я не смогла проигнорировать той ночью в кабинете Данте, прижатая к полке с книгами его рукой на моей шее и его огромным телом спереди.

Угроза моему сердцу.

После трагедии с Кристофером и Дэниелом у меня больше не было ничего, что я могла бы отдать. Я прошла через многое, что решила отключить чувства. Годами я хранила свое сердце черным, губы красными, а характер ледяным.

Мне никто не был нужен, чтобы быть полноценной, и я никому не доверяла.

Поэтому было смешно думать о том, чтобы изменить что-то из этого ради такого человека, как Данте.

Человека, обвиняемого в убийстве, который может провести за решеткой от двадцати пяти лет до пожизненного срока, если я не выполню свою работу в полной мере.

Я не могла доверить мафиози ни свою жизнь, ни свое счастье.

Сделать это было равносильно самоубийству.

Так почему я втайне жаждала этого и почему эта жажда казалась мне преступлением, которое я совершала против самой себя?

— Когда ты проснешься, Елена, ты станешь новой женщиной, — пообещала Моника, когда анестезиолог поднес маску к моему рту и велел глубоко дышать.

Я хотела поспорить с ней, но наркоз уже погружал меня в сон.

Я хотела сказать ей, что счастлива с той женщиной, которой была, и ужасно боюсь стать кем-то другим.

Но потом я потеряла сознание, и когда очнулась, моей первой мыслью был мафиози с глазами, похожими на бархатно-черное нью-йоркское небо.

Глава 19 Данте

Я был на совещании с тремя своими капитанами, когда Марко появился в дверях моего кабинета и вздернул подбородок.

Елена вернулась.

Желание немедленно отправиться к ней было на удивление сильным, но я подавил его железной волей, с которой родился британцем, а затем воспитал в себе капо.

Ей понадобится место, чтобы устроиться, и я уже попросил Бэмби сменить постельное белье, положить коробку салфеток, бутылку воды и несколько соленых крекеров у ее кровати на всякий случай. Она будет в порядке, пока я не закончу дела.

— Это сработало, — сказал Гаэтан с широкой ухмылкой. — Слышал по виноградной лозе, что Мур и Келли поссорились из-за того, что Елена осталась с тобой. Очевидно, у figlio di puttana[89] есть какое-то сердце, потому что он прямо отказался делать что-либо, что могло бы навредить его драгоценной дочери.

— Ты собираешься причинить ей боль, если он переступит черту? — спросил Джо, нетерпеливо наклоняясь вперед.

Тот, кто сказал, что женщины ужасные сплетницы, явно никогда не встречал итальянца.

Какие бы планы я ни строил в отношении Елены, они были связаны скорее с удовольствием, чем с болью, но Джо Лоди не нужно было об этом знать.

Так же, как Елене не нужно было знать, что я заставил ее переехать к себе, отчасти для того, чтобы ее мудак-отец отказался от нашей операции. Это была рискованная ставка, поскольку я сомневался, что у этого человека есть сердце, даже в отношении своих дочерей, учитывая, что он продал Козиму в рабство, чтобы оплатить свои игровые долги перед итальянской Каморрой, но попробовать стоило.

Мне нравилось, когда это окупалось.

Я вскинул бровь на Джо, наблюдая, как он слегка сдулся под моим холодным взглядом.

— Нет, Джо, я не собираюсь бить женщину, которая гостит в моем доме только потому, что ее отец pezzo di Merda [90] . Я не доверяю этим ирландским ублюдкам, поэтому мы сохраняем бдительность, но теперь у нас есть кое-что на них, поэтому надеюсь, что мы сможем сосредоточиться на проблеме ди Карло.

— Мейсон Мэтлок переведен в безопасное место, как ты и просил, — пообещал Энцо. — Он будет оставаться там под наблюдением, пока ты не скажешь.

Я кивнул.

— Хорошо, хотя у меня такое чувство, что этот сломанный ублюдок рассказал нам все, что знает. Теперь мы знаем, что у ди Карло назревает гражданская война за лидерство между братьями ди Карло и младшим боссом Джузеппе, Итало Фалетти, и мы можем использовать это в наших интересах.

Иррационально я хотел, чтобы Гидеоне ди Карло и его старший брат Агостино умерли ужасной смертью только за то, что подобрались к Елене, но я знал, что если я собираюсь поддержать кого-то в этой гонке, то это должен быть младший ди Карло.

На задворках сознания, когда я отвлекся от бесчисленных проблем, стоящих передо мной, появилась одна идея. Решение вражды, которую Джузеппе начал с нами и ирландская проблема, даже тот раздражающий факт, что другие главы пяти семейств в Комиссии все еще не принимали меня как одного из своих.

Могу ли я уничтожить их всех одним махом с помощью одной взрывоопасной идеи?

Все еще было слишком неясно, чтобы говорить об этом вслух, но если все сложится удачно, включая некую ледяную рыжую голову в комнате наверху, я смогу выйти из этого суда с большей властью, чем была до него.

Я усмехнулся своим людям, решив привести колеса в движение. В моей операции был крот, факт, который я не скоро забуду, но, надеюсь, эта схема выведет их на чистую воду.

— Энцо, — приказал я, — Пусть Виолетта Мэтлок будет рядом и достанет для меня информацию о Каэлиане Аккарди.

— Сын босса Ндрангеты [91]? — спросил он.

Гаэтан ударил его по затылку.

— Просто делай то, что говорит босс, оцепеневший череп.

Энцо поморщился, затем отлучился, чтобы позвонить в дальний конец кабинета.

— О чем думаешь, Ди? — спросил Фрэнки с журнального столика в центре кабинета, где он устроился.

Улыбка, овладевшая моим лицом, была смертоносной, как оружие.

— Думаю, пришло время немного встряхнуться. Эти ублюдки думают, что это их мир только потому, что они родились на американской земле. Давайте покажем им, каково это умереть по-нашему.

Она спала, когда я наконец нашел время проведать ее. Я чуть не рассмеялся, увидев, как она лежит на бледно-серой кровати с черной шелковой маской на глазах и черными поролоновыми затычками в ушах. Только Елена Ломбарди могла выглядеть так, словно готовилась к войне, чтобы просто вздремнуть.

Но нельзя было отрицать, что во сне она выглядела изысканно, ее классические черты лица стали мягче в спокойном состоянии, губы были розовым без обычной помады. Мне захотелось наклониться, чтобы насладиться ею, исследуя мелкие белые зубы под губами в форме бантика, скользя языком по её губам, пробуя её сны.

Я задался вопросом с яростным приливом одержимости, от которого у меня чуть не перехватило дыхание, не снился ли ей я. Не было никаких сомнений в том, что она испытывала сильное возбуждение, наблюдая, как я дрочу в своем кабинете прошлой ночью. Это было видно по румянцу, который я уловил, несмотря на то, что она была скрыта в тени коридора, по тому, как ее губы расцвели, словно роза, готовая к опылению, по ее резкому дыханию. Она была чертовски очарована мной и своей реакцией на меня, почти напугана и потрясена трещащей химией, между нами.

Было чертовски приятно осознавать, что я могу оказать такое воздействие на женщину, которая явно никогда не пользовалась силой своей сексуальности. Мой обычный железный контроль сейчас был в лучшем случае неустойчивым, зная, что под этим великолепным, воспитанным обликом скрывается сердце распутницы, отчаянно нуждающейся в мужчине, который показал бы ей, как ориентироваться в мире удовольствий и гедонизма[92].

Я страстно желал разбудить ее, чтобы увидеть, как эти холодное океанские серые глаза смотрят на меня, чтобы проверить край ее языка на моем и узнать, был ли он таким же острым, как ее слова, или мягким, как нежное сердце, которое она так тщательно оберегала.

Я хотел ее, и она будет моей, но Елена требовала противоречивого сочетания силы и осторожности, мое соблазнение было сложным хождением по канату, которое могло сорваться при малейшей провокации. А я все больше и больше не хотел провалиться.

Я придвинулся ближе к ее кровати, чтобы убрать с ее лица густую прядь темно-рыжих волос, пропуская шелковистые пряди между пальцами. Не удержавшись, я наклонился, слегка целуя удивительно маленькую раковину ее уха.

Когда я отстранился, мой взгляд привлекли бумаги на тумбочке.

Я был любопытным человеком.

И преступником.

Не в моем характере отказывать себе во многом, и я обнаружил, что даже не пытался, когда потянулся за сложенными страницами и открыл их, чтобы прочитать. Я хотел знать, из-за чего Елена попала в больницу. Как хозяин, я считал, что это моя прерогатива знать, заботясь о ней наилучшим образом. Как капо, я считал, что это мое право знать все, что происходит под моей крышей с кем-то из моего окружения.

Я не был готов к тому, что скрывалось за аккуратно напечатанными словами.

Аноргазмия.

Кисты, миомы, бесплодие.

Я не мог оторвать взгляд от страницы, хотя знал, что переступаю черту, к которой Елена никогда бы не дала мне доступ.

Madonna Santa[93] , трудно было понять, какую жизнь прожила эта женщина за свои короткие двадцать семь лет.

Подонок-отец, постоянно в долгах перед мафией, нищета, в которой жили многие неапольские семьи, все ее братья и сестры, уехавшие на лучшие времена, пока она оставалась в адской дыре своей юности.

Затем новый мир, парень, которого она уважала, работа, ради которой она упорно трудилась.

Только для того, чтобы парень бросил ее ради ее гребаной сестры. Только для того, чтобы какой-то мудак-мафиози поставил под угрозу ее работу, заставив ее переехать к нему, потому что это соответствует его потребностям.

И это.

Проблемы с бесплодием и даже с простой способностью к оргазму.

Торе всегда говорил мне не судить кого-то, пока я не узнаю, через что он прошел, чтобы добраться до этого момента. Выжившие бывают разных форм и величин, и не все они выходят по ту сторону своей травмы сияющими и яркими, с надеждой и обновленным оптимизмом.

Некоторые из них были похожими на Елену, сломленные, а затем склеенные воедино благодаря решимости и стойкости духа.

Стоит ли удивляться, что мир считал эту женщину стервой?

После всего, через что ей пришлось пройти, было просто чудом, что она вообще улыбалась.

Я подумал о вечере с Авророй, когда Елена преобразилась на моих глазах. Это было похоже на то, как медведица, вышедшая из спячки, озлобленная и слегка агрессивная по отношению к внешнему миру, поворачивается к своему детенышу и вдруг становится такой теплой и любящей.

Улыбка, которой она одарила Аврору, то, как она заставила ее почувствовать себя сильной, просто дав ей игривое прозвище.

Именно в тот вечер я обнаружил истинную, нежную изнанку своего бойца и бесповоротно решил, что она должна стать моей.

Не только для того, чтобы владеть ею, потому что такой женщиной, как Елена, невозможно владеть, и это было частью ее мощного очарования.

Мне нужно было обладать ею, чтобы понять ее. Чтобы иметь привилегию разворачивать слой за слоем, пока я не доберусь до ее сердца. Когда-то я думал, что ее душа застыла насквозь, ледяной сосуд, используемый только для перекачки крови по телу, но теперь я начинал понимать правду.

В Елене Ломбарди было так много любви. Она была переполнена эмоциями, и не знала, как скрыть эту уязвимость от людей, если только за маской ледяного безразличия и холодного презрения. Она не столько не доверяла другим этот нежный, разбухший орган, сколько не доверяла себе, чтобы использовать его.

Какая чертова трагедия.

Я смотрел на ее спящее лицо, чувствуя, как мое собственное сердце смещается в груди, тектонические плиты моей жизни колеблются, чтобы вместить новое присутствие, которое я не собирался отпускать.

В тот момент я не думал ни о своей Семье, ни о своих обязанностях, ни о рисках, связанных с романом с моим адвокатом, женщиной, которая ненавидела многое из того, что я любил.

Я думал только о масштабах задачи, которую ставил перед собой, и о том, с каким рвением я отправлялся на ее решение.

Чтобы победить ее.

Потому что я решил точно так же, как я решил раскрыть убийство моей матери и спасти Козиму от ордена Диониса, что я покажу Елене Ломбарди, что значит жить и любить беззаботно.

И я бы сделал это, любя ее.

Для начала мне просто нужно обманом заставить ее опустить щиты на достаточно долгое время, чтобы я мог попробовать.

Глава 20 Елена

Я проснулась от того, что кто-то сидел на краю моей кровати, положив руку мне на щеку. Сразу же я подумала, что это Данте, но аромат был не тот. Рука была грубой и широкой, как у мужчины, но в аромате чувствовались специи и мускус, а не яркий привкус лимона и перца, который принадлежал Данте.

Когда я отодвинула маску, я была потрясена, увидев своего брата, Себастьяна, сидящего на кровати рядом со мной.

Я не видела его несколько месяцев, но в этом не было ничего необычного. В конце прошлого года он переехал в Лос-Анджелес, чтобы быть ближе к съемкам фильма, и, хотя он часто навещал меня, я не всегда находила время, чтобы увидеться с ним, а он не всегда спрашивал. Между нами не было плохой связи, как между мной и Жизель, но имелась... настороженность. У нас обоих были демоны, и мы слишком несовместимы, чтобы надолго уживаться друг с другом.

Но увидев его в своей комнате, все еще не отошедшая от анестезии и эмоционально взволнованная тем, как операция повлияет на мою жизнь, я, к своему ужасу, почувствовала, что на глаза навернулись слезы.

— Patatino[94] , — прошептала я сквозь осипшее горло, прежде чем осторожно попыталась сесть повыше на башне из подушек, чтобы придать себе угол в сорок пять градусов.

Его ухмылка была великолепной, но, опять же, все в близнецах было чистой красотой. Я запечатлела, как его золотые глаза в уголках складываются в очаровательные гусиные лапки и как его широкий, полный рот раскрывается в идеально симметричной улыбке. Его черные волосы были длинными на макушке и короткими по бокам — модная стрижка для одного из горячих молодых актеров нашего времени. Он выглядел, конечно, красивым, но и немного потерянным где-то в глубине этих тигровых карих глаз.

— Хей, леди.

Честно говоря, я забыла это прозвище. Он так давно не называл меня так ласково, леди Елена или синьора Елена, потому что я всегда укоряла его за манеры и приличия, пока он рос.

Мне было больно, и это было совершенно не в моем характере, но я поддалась импульсу и осторожно наклонилась вперед, обнимая младшего брата.

Он тихонько засмеялся мне в ухо, обнимая меня в ответ, прижимая к своей сильной груди, как будто я была ребенком. Я все еще помню, как в четырнадцать у него произошёл скачок роста. В один день он был маленьким тощим ребенком, ниже и худее меня, а в следующий момент я уже выгибала шею, чтобы посмотреть ему в глаза.

Слезы, упрямо отказывающиеся оставить мои глаза в покое, набухали в моих протоках и медленно скатывались с края век на щеки.

— Эй, эй, — прошептал он, его знакомый баритон с легким акцентом звучал мягко и успокаивающе. — В чем дело? Мне кажется, я не видел, чтобы ты плакала много лет.

Я слабо рассмеялась, отстранившись от него, вытирая слезы на щеках кончиками пальцев.

— Я бы сказала, что это из-за наркоза, но в последнее время я немного... не в себе. Наверное, меня застало врасплох то, как сильно я по тебе скучала.

Было больно видеть удивление на лице Себа, но я знала, что заслужила это. Я не могла вспомнить, когда в последний раз говорила ему, что скучаю по нему, не говоря уже о том, что люблю его или горжусь им.

А я гордилась.

Так гордилась им.

Так любила человека, в которого он превратился вопреки всему.

Слезы жгли мои глаза, но я не позволила им упасть.

— Я тоже рад тебя видеть, sorella mia[95] , — наконец сказал он с искренней улыбкой, потянувшись за локон. — Прошло слишком много времени.

— Да, — согласилась я, прежде чем мне пришло в голову, что мы находились в квартире Данте в Верхнем Ист-Сайде. Как, черт возьми, Себастьян вообще узнал, что я здесь? — Как ты здесь оказался?

Юмор исчез с его лица, сменившись нехарактерной хмуростью.

— Данте ответил на твой телефонный звонок, когда я позвонил ранее, чтобы узнать, могу ли я остаться у тебя на выходные. Он сказал мне, что ты была в больнице и только что вернулась оттуда. Почему ты не сказала мне, Лена?"

Я поджала нижнюю губу, жалея, что не накрасилась, чтобы хоть как-то защитить себя от пристального взгляда этих глаз.

— Это мелочь.

— Лена, — предупредил он. — Ты шутишь? Помнишь, как ты практически оторвала мне ухо, потому что я не сказал тебе, что Леоне Валерия сломала мне указательный палец?

Я притянула его правую руку к себе и ущипнула за неправильно сформированную среднюю костяшку.

— Он так и не зажил как надо.

— Нет, — сказал он с красноречиво поднятой бровью. — Не зажил. Ты уже давно не рассказывала мне о своей боли, Лена.

Я опустила взгляд на его загорелую руку в своей, прослеживая линии на его ладони так, как я делала это, когда мы были детьми. У него и Козимы была одна и та же длинная линия эмоций, пересекающая верхнюю часть ладони. Они всегда были более эмоционально одарены, чем Жизель и я, у них всегда были наготове нужные слова и объятия.

— У меня теперь есть психотерапевт, — объяснила я, по-прежнему избегая его взгляда.

— У тебя всегда был брат, — предложил он. — Некоторые люди говорят, что я мудр не по годам.

Я рассмеялась.

— Это не считается, когда ты говоришь это себе в зеркале, Себ.

— Эй, самооценка тоже важна, — легко отмахнулся он, а потом спохватился и взял мою руку в свою. — Раньше я думал, что мы такая дружная семья. Потребовалось много времени, чтобы понять, что мы собрание незнакомцев, притворяющихся семьей. Мы никогда не узнаем друг друга достаточно хорошо, чтобы любить друг друга как следует, если будем хранить секреты так, как раньше.

Я слегка поморщилась, так как его слова попали в самое яблочко.

— Ай, Себ, будь осторожен, ладно? Анестезия не настолько сильна.

— Да, — возразил он, не сдерживаясь, знаменитое упорство Ломбарди придало его лицу каменное выражение. — Если ты хочешь поделиться со мной.

Осторожно, чувствуя резкие толчки в животе, я откинулась на подушки, смотря на искусно выполненную роспись на потолке, и выдохнула воздух через губы.

— Сколько у тебя времени?

В ответ Себ встал, скинул кожаные ботинки и перешел на другую сторону кровати, ложась на одеяло рядом со мной. Разложив подушки по своему вкусу и подперев голову рукой, он повернулся ко мне лицом, выжидательно подняв бровь.

По какой-то причине у меня сдали нервы, хотя рационально я понимала, что Себастьян не собирается высмеивать меня за бесчисленные страхи, которые не давали мне спать по ночам и делали сон почти невозможным.

Он мой брат.

Это должно что-то значить.

Только Жизель научила меня, а может, и я ее, что это не так уж много значит.

Впрочем, так было не всегда.

Когда я была совсем маленькой, у меня было много друзей в нашем районе, скопления шумных детей, чьи мамы собирались вместе на крыльце дома, болтая, пока развешивали белье на веревке и время от времени возились с различными кастрюлями на плите. Это было тогда, когда я была слишком мала для настоящей памяти, поэтому я часто задавалась вопросом, сколько из этих туманных образов я придумала, чтобы успокоить себя, когда стала старше.

К моменту рождения Жизель мы с мамой уже не были частью этого сплоченного сообщества итальянских матерей и их детей. Они знали нас такими, какими нас сделал Симус.

Посторонние, которым нельзя доверять; семья, чьи слова были нехорошими.

В таком месте, как Неаполь, где почти все были бедны, а правила Каморра, ваше слово было единственной валютой, которая действительно имела значение.

И Симус лишил нас этого.

Поэтому, когда родилась Жизель, рыжая, как я, в море темноволосой молодежи, с маленькими веснушками на щеках, доставшимися ей от нашего отца-ирландца, я сразу же полюбила ее. Я глубоко почувствовала, или настолько глубоко, насколько может чувствовать четырехлетний ребенок, что Жизель — это мой дар от Бога. Я постоянно просила маму подержать ее, покормить, расчесать хрупкий, шелковистый клубок ее вьющихся волос цвета пламени. Я ворковала с ней по-итальянски, придумывала милые стишки и рассказывала истории об иностранных принцессах-сестрах, которые однажды могут стать королевами.

Это было так давно, но даже сейчас, сидя в квартире Данте с Себастьяном под руку, будучи юристом в пятерке лучших фирм с собственным великолепным домом в Грамерси-парке, почти настолько далеким от прошлого, насколько это вообще возможно, я ощущала боль тех эмоций, как скрытое эхо в моей груди.

Я всегда хотела любить Жизель, но жизнь, как это часто бывает, сговорилась против меня, разрушая все хорошее, что было, между нами.

Я задавалась вопросом, существует ли более разрушительный клин для связи между двумя сестрами, чем любовь к одному мужчине.

Неудивительно, что любовь и внимание двоих стали нашей гибелью.

Мои мысли были о ней, о нашей семье, поэтому я начала с этого.

— Ты помнишь меня, когда мы были маленькими? — спросила я, протягивая руку, чтобы взять его за руку, потому что внезапно мне понадобилось утешение, и прикосновение к нему было единственным способом найти его. Он обхватил мои пальцы и сжал. — Расскажи мне о Елене, которую ты помнишь.

Себастьян не смеялся и не дразнил, как обычно. Вместо этого он внимательно рассматривал меня.

— Ты была для нас как второй родитель. Симуса никогда не было рядом, а мама работала в ресторане в городе, или в депрессии лежала в своей комнате, или искала отца. Ты всегда командовал нами, готовила нас к школе, следила, чтобы мы были чистыми, делали домашние задания и ложились спать до девяти. — он покачал головой. — Тогда это раздражало, но с тех пор мы с Козимой часто об этом говорим. Как мы благодарны и как нам повезло, что ты держала наши носы в чистоте.

— Каморра хотела тебя, — сказала я, вспоминая других мальчиков, которых вербовали в качестве мальчиков на побегушках и посыльных уже в одиннадцать лет.

Себ кивнул, его глаза были отстраненными, пока он играл с моими пальцами.

— Как бы изменилась моя жизнь.

— Этого не случилось.

— Нет, — согласился он, пригвоздив меня к месту всей тяжестью своего взгляда. — В основном из-за тебя. Ты всегда несла всю тяжесть этих ужасов за нас. Я очень долго не благодарил тебя за это.

Я пожала плечами.

— Я могу быть назойливой.

Когда он засмеялся, я не смогла сдержать улыбку, которая расползлась по моему лицу. Я устала, и боль была приглушена лекарствами, но моя матка сжималась так, что казалось, будто в нее вонзили осколок стекла.

Но я ничего не почувствовала, когда впервые за долгое время рассмешила брата.

— Ты можешь, — легко согласился он с той уверенной беспечностью, которой я всегда восхищалась. — Но у тебя были причины быть не такой, какой ты должна быть.

— Мой терапевт не любит, когда я оправдываюсь, — пробормотала я несколько раздраженно.

Он усмехнулся.

— Терапевты обычно этого не делают.

— Ты был?

Я была потрясена возможностью того, что мой непогрешимый, обходительный брат нуждается в терапии. Это казалось таким видом принудительного самоанализа, к которому вынуждены обращаться только глубоко несчастные люди.

Он пожал плечами.

— Секреты, не забыла? Ты многого обо мне не знаешь.

— Секрет за секрет? — предложила я.

В его упрямом лице читалась неохота, но, когда я отметила, что это он сказал, что секреты разъедают нашу семейную жизнь, он согласился.

— Ты, очевидно, знаешь о Саванне Майерс, э-э, Ричардсон, — поправил он, имея в виду женщину, с которой он встречался недолго несколько лет назад. Я часто дразнила его за то, что ему нравятся женщины постарше, возможно, беззлобно, поэтому сейчас я просто держала его за руку и слушала с открытым лицом. — Я встретил ее, когда работал водителем в службе лимузинов в Лондоне, когда только переехал туда. Она была гламурной и элегантной, такой, какой я ее никогда не видел. Я влюбился в нее еще до того, как прикоснулся к ней.

Было трудно слушать, как в его голосе пульсирует душевная боль. Себастьян обычно был полон солнечного света и обаяния, смеха и легкой привязанности, поэтому видеть его затравленным казалось чем-то еретическим.

Он глубоко вдохнул сквозь зубы, сел немного прямее и посмотрел на меня мрачным взглядом.

— Именно через Сэвви я познакомился с Адамом.

Я моргнула.

Он продолжил.

— Когда он появился на одном из моих шоу, я думал, что он ударит меня за то, что я приставал к его жене. Но он этого не сделал. Вместо этого он сделал мне предложение. — его свободная рука двигалась в воздухе, как взволнованная птица. — Он был сильным, красивым, успешным, но в нем было что-то, что влекло меня.

Призывало его, как волчья песня в ночи. Так же, как что-то в Данте, в этой его жизни, звало меня.

Я сжала его руку в знак понимания.

— Я прожил с ними год, пока все не ухудшилось, — сказал он, его глаза погрузились в прошлое. — Я пытался последовать за Савви в Америку, но ты знаешь, чем это обернулось.

Я знала. Весь мир знал. Красивая пара, которыми были знаменитый актер Адам Майерс и его красивая жена Саванна, пережила тяжелый развод. Почти сразу после этого Саванна переехала в Америку и вышла замуж за медиамагната Тейта Ричардсона.

— Себ, мне так жаль, — прошептала я. — Я потеряла только одного человека, которого любила, и казалось, что мой мир опустился на дно. Не могу представить, как можно потерять двоих.

Он не отрицал, что любил их обоих, но он напряженно пожал плечами, явно чувствуя себя неловко.

— Знаешь, — сказала я медленно, мягко поддразнивая его. — Бо был моим лучшим другом в течение пяти лет, и, по его словам, он «такой же гей, как и все». Я бы никогда не осудила тебя за то, что ты любишь мужчину.

— Значит за женщину постарше, — спросил он с укором.

Я пожала плечами.

— Ты копаешь. Я копаю. Так было всегда. Думаю, я должна поблагодарить тебя за быстроту ума, благодаря которой я стала хорошим адвокатом.

— Не за что, — сказал он великодушно. — Козима может подозревать, но Жизель и мама не знают об Адаме. Никто не знает.

Почему то, что Себастьян доверил мне такой секрет, значило гораздо больше, чем деньги или успех, о котором я мечтала долгие годы?

— Я не скажу ни одной душе. — пообещала я, а затем придумала слово, которое мы использовали в детстве, когда боялись в темноте, когда мафиози за дверью приходили за нашим отцом. — Insieme, Себастьян.

Insieme означало «вместе».

Мы вчетвером против всего мира.

Против мафии и Симуса, даже против забывчивости нашей бедной, измученной матери.

Где-то по дороге мы это потеряли.

— Insieme, cara mia [96] , — повторил он с ухмылкой кинозвезды, которую я видела на рекламных щитах и обложках журналов в последние несколько лет. — Теперь твоя очередь.

Было легко приложить скальпель к моим собственным ранам, услышав, насколько глубокими его раны.  

— Мне сделали операцию, чтобы попытаться решить проблемы с фертильностью.

— Ох, Лена, — пробормотал он, придвигаясь ближе, нежно обхватывая меня за плечи и обнимая сбоку. — Это хорошие новости, да?

— Должны быть. У меня остался только один яичник после внематочной беременности, и мы волновались, что придется удалить второй из-за нескольких больших кист, но Моника сказала, что его удалось сохранить. Моника, моя старая подруга и один из лучших женских врачей в городе, считает, что я смогу забеременеть естественным путем или с помощью ЭКО, когда буду готова.

— Ты будешь замечательной мамой, — мгновенно ответил он. — Ты была замечательной для нас, а ты была всего лишь ребенком.

Я погрузилась в его похвалу, как в горячую ванну, мои тело, кровь и кости согрелись от его слов.

— Спасибо, — сказала я с сентиментальностью. — Иногда, в последнее время, я задавалась вопросом. — я замешкалась. — Ты встречался с ней?

Он понял, не уточняя, кого я имею в виду.

— Да, она прекрасна, — сказал он мне, мягко, но твердо. — Они уже называют ее Дженни. У нее рыжие волосы, как у Джиджи, только немного светлее твоих, но голубые глаза Синклера. Она еще почти ничего не умеет делать, ну, кроме как пукать и улыбаться, есть и спать, но она милая крошка.

Я знала, что она будет милой и прекрасной, как Жизель в детстве. Я ожидала, что эти слова прорвутся сквозь меня, как ураган, разрушив ветхие стены, которые я возвела вокруг этой боли. Вместо этого я ощутила лишь глубокое чувство потери.

— Я не знаю, что я буду чувствовать, когда встречу ее, — призналась я. — Трудно представить себе ненависть к ребенку.

— Тебе и не нужно, — мягко предложил он. — Но я думаю, мы все понимаем, как тебе тяжело, Лена. Человек, которого ты считала любовью всей своей жизни, оставил тебя ради твоей сестры. Это похоже на что-то из маминого сериала.

Трудно было не рассмеяться рядом с Себом, даже говоря о чем-то настолько болезненном.

— Но ты все же понимаешь? Мне показалось, что, когда это случилось, вы с Козимой были в команде Жизель.

Себастьян надулся.

— Не было никаких команд. Вы обе наши сестры, и мы любим вас. Просто... нам было легче понять, что вы с Дэниелом не так хорошо подходите друг другу в реальности, как кажется на словах. — он колебался, прежде чем признаться мягким голосом, который ударил меня как молотком по душе. — Джиджи всегда была такой... мечтательной и хрупкой. У нее душа художника, и все мы, включая тебя, оберегали ее от плохого, как могли. Думаю, это стало привычкой. Злиться на нее за то, что она причинила тебе боль, особенно когда она делала это из-за любви, было труднее, чем злиться на твою жестокость по отношению к ней из-за этого. Это было несправедливо, Лена, и мне жаль, что это стало одним из длинной череды обстоятельств, которые заставили тебя чувствовать себя нелюбимой.

Наверное, было удивительно, насколько меня утешили его слова. Не потому, что я считала их справедливыми, а потому, что они подтвердили то, о чем я всегда думала.

— Я была жестокой, — признала я, обхватив себя руками. — Но можешь ли ты представить, каково это, когда не один, а двое мужчин предпочитают тебе младшую сестру?

— Нет, хотя Кристофер был скорее монстром, чем человеком.

Резкий смех вырвался из моего горла и рассыпался, между нами.

— Ты не знаешь и половины.

— Ты могла бы мне рассказать, — предложил он, его тело плотно обмякло на кровати рядом со мной, будто Кристофер был в комнате и собирался устроить с ним дуэль за мою честь. — Меня все время гложет мысль, что я не знал, что он делал с моими сестрами. Я брат, il padre di famiglia[97]. Я должен был защитить тебя.

— Себ, — успокаивала я, протягивая руку, чтобы погладить его красивую щеку, вспоминая, какой круглой она была в детстве, когда я дала ему прозвище Маленький Картофель. — Я была старшей. То, что я женщина, не означает, что я не должна была защищать тебя даже от информации, которая могла бы тебе навредить. Хотя сейчас нет смысла все это пересказывать. Это в прошлом. Он в тюрьме за нападение на Жизель, и должен оставаться там очень долго.

— Значит, ты никогда не думаешь о нем?" — скептически спросил он.

Только раз в несколько дней, подумала я, но не сказала.

Тем не менее, Себ прочитал мое молчание и недовольно хмыкнул.

— Надеюсь, однажды ты поделишься этим с тем, кого любишь, даже если это буду не я.

— Думаю, для одной ночи этого достаточно, — слабо пошутила я, морщась от боли в животе.

Громкий стук в дверь испугал нас обоих за мгновение до того, как она распахнулась, и мы увидели Фрэнки и Адриано, держащих в руках большую черную рамку.

— Buona sera (пер. с итал. «добрый вечер, — крикнул Фрэнки, маневрируя в дверь с тем, что, как я поняла, было огромным телевизором.

— Что, ради всего святого, вы делаете? — спросила я, инстинктивно выпрямляясь, а затем резко вдохнув, когда напрягла свои хирургические швы.

— Полегче, — хрипло приказал Адриано, не глядя на меня, пока они тащили комплект к стене напротив кровати.

Мгновение спустя в дверях появился Чен, едва удостоив меня беглым взглядом, пока вносил настенное крепление и дрель.

— Какого черта вы, ребята, делаете? — снова потребовала я, раздраженная тем, что они набиваются в мою комнату, когда я впервые за много лет общаюсь с братом.

Меня раздражало, что я выгляжу не лучшим образом. Минимальный макияж, который я смогла нанести на операцию, размазался после нескольких часов сна сегодня, а мои волосы представляли собой дикий беспорядок из локонов и распущенных волн вокруг лица.

Мне не нравилось, что даже мой брат видит меня в таком виде, не говоря уже о мужчинах, которых я едва знала. Мужчинам, которым я едва могла признаться, что хочу понравиться.

— Ты можешь говорить, пока мы это делаем, — предложил Марко, засунув руки в карманы своих черных джоггеров. — Это не займет ни минуты.

— Мне не нужен здесь телевизор, — настаивала я, пока он присаживался на край моей кровати.

Я благодарила Бога за то, что по натуре я аккуратная, и никаких личных нежелательных вещей здесь не валялось.

— Конечно, нужен, — настаивал он. — Ты больна. Смотреть телевизор единственное, что можно делать, застряв в постели. Тебе нравится HBO? Моя жена пристрастилась к сериалу Настоящая Кровь. Тебе тоже нравятся вампиры? Дамская кошачья приманка, я тебе говорю.

— Марко, — сказала я, щелкнув пальцами, привлекая его внимание. У него плохая привычка отвлекаться от первоначального разговора.— Мне действительно не нужен телевизор, и я не больна.

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Ты не похожа на женщину, которая целыми днями валяется в постели, а ты именно этим и занимаешься. Кроме того, я не выполняю твои приказы. Я выполняю приказы босса, и он сказал, цитирую его: «Марко, принеси Елене телевизор и установи его в ее комнате в течение часа». — он поморщился. — Конечно, у меня ушло немного больше времени, но ему не обязательно это знать.

— Он и так знает, — пробурчал сам Данте из дверного проема, и мы оба повернулись, чтобы увидеть его, прислонившегося к косяку со скрещенными руками, словно он стоял там уже давно.

Марко бросил на меня «вот дерьмо» взгляд, затем криво улыбнулся Данте и приказал Адриано, Фрэнки и Чену ускориться.

— Мне не нужен телевизор, — повторила я «боссу».

Было трудно смотреть на его длинную, широкую фигуру в обтягивающей черной футболке и серых тренировочных штанах, более непринужденную, чем я когда-либо видела его вне спортзала, и не ощущать призрака его губ на моей шее или этих огромных рук на моем теле. Не представлять себе всю мощь обнаженного тела под одеждой и размер члена, который заметно вздымался по бокам от одного бедра.

Я слегка вздрогнула, но постаралась скрыть это.

Он пристально смотрел на меня, не обращая внимания на мой неопрятный вид и отсутствие благодарности.

— Бо сказал, что тебе нравится смотреть его. Он упоминал что-то о сериале Дневники Вампира.

Единственным признаком его веселья было подергивание левой стороны его полных губ.

Марко крикнул, хлопнув себя по бедру.

— Разве я не это сказал? Всем женщинам нравятся вампиры. Это что-то нечто.

— Да ты просто дамский шептун, Ко, — сухо заметил Фрэнки, слушая, как Чен сверлит крепление в стене над комодом.

— Чертовски верно, — согласился Марко с наглой ухмылкой.

Я не могла не ухмыльнуться в ответ.

— Они сексуальны, — признала я, слегка пожав плечами.

— Это из-за крови, не так ли?

На этот раз мне пришлось задохнуться от смеха.

— Нет, Марко, дело не в крови. Дело в... я не знаю. В страсти, одержимости, в животных наклонностях.

— Принято к сведению, — пробурчал Данте со своего места в дверном проеме.

Его лицо выражало чистый голод, а темнота в глазах была такой, что в ней можно было утонуть.

Я сглотнула, а затем переосмыслила его слова.

— Когда ты говорил с Бо?

Данте выпрямился и зашагал по комнате походкой, от которой у меня пересохло во рту, остановившись только тогда, когда оказался у моей кровати.

— Подвинься, — потребовал он, прежде чем потянуться в карман и бросить мой телефон мне на колени. — Тебе действительно стоит сменить пароль. День рождения твоей матери не совсем оригинален.

— Эй, — запротестовала я, прижимая телефон к груди. — Правило номер два: никакого шпионажа.

— Когда ты что-то скрываешь от меня, у меня не остаётся выбора, — сказал он таким приятным тоном, что я покраснела.

— Ты самый раздражающий мужчина на планете, — пробормотала я.

Данте сел на край кровати, хотя я не подвинулась, и осторожно потянулся, чтобы переложить подушку под мою спину и шею, так что я оказалась ближе к середине кровати и почувствовала себя уютнее, чем раньше.

Если я закрыла глаза, чтобы вдохнуть его аромат лимона и перца, пока он склонялся над моей спиной, он этого не заметил.

— Ты самая приводящая в бешенство женщина, — возразил он, но его глаза сверкали, как ночной пейзаж Нью-Йорка за моими окнами.

— Какая пара, — вмешался Себастьян с протяжным акцентом.

Я бросила на него взгляд, но он только расширил глаза в напускной невинности и снова устроился на подушках, с другой стороны, от меня.

— В последний раз, когда я видела вас вместе, ты практически выбивал из Данте информацию о Кози.

Себ пожал плечами.

— Мы мужчины. Мы разделили бокал вина и поговорили о женщинах однажды вечером, когда летом оба гостили у Кози в Англии.

— Старые друзья, — согласился Данте.

— Мужчины, — пробормотала я себе под нос, втайне желая, чтобы отношения между женщинами были хоть наполовину такими же простыми.

— Готово, — объявил Адриано, отходя от телевизора с небольшой улыбкой на своем большом лице.

— Это заняло у тебя достаточно много времени, — ворчал Марко.

— Ты сделал все дерьмово, — заметил Чен.

Марко фыркнул.

— Я контролировал.

Фрэнки в ответ швырнул пульт дистанционного управления ему в голову.

— Интересная у тебя нынче компания, — пробормотал Себастьян.

Глядя на пестрое сборище преступников в моей спальне, пытающихся устроить для меня комфорт после операции, после которой, как я думала, я буду восстанавливаться в одиночестве в своем доме, я подумала о том, что Себ прав.

Кошмар, который начался с того, что Данте и Яра заставили меня переехать к нему, чтобы держать его в курсе дел по закону РИКО, превратился в нечто гораздо большее.

На данный момент эти интересные мужчины сделали меня одной из своих.

— Что будем смотреть? — потребовал Марко, устраиваясь у изножья кровати. Чен и Адди тоже заняли места в креслах у туалетного столика. — Пока это не вампиры, я не против.

— Я не знаю, Ко, — сказал Фрэнки, подмигнув мне, прежде чем занять место у изножья кровати. — Ты можешь узнать что-то ценное.

Все, даже Себастьян, засмеялись.

Так закончился один из самых уязвимых дней моей жизни, когда я оказалась в окружении смеющихся мужчин, большинство из которых, вероятно, убили человека или совершили еще полдюжины преступлений.

И впервые в жизни, уютно устроившись между двумя большими теплыми телами моего брата и мафиози, который начинал мне нравится больше, чем следовало бы, мне было все равно.

Глава 21 Елена

Четыре недели мелких прикосновений, рука, обвивающая мою шею, когда он хотел, чтобы я сосредоточилась на нем, касание моих волос, когда он проходил мимо меня на кухне, сжатие моего бедра, когда я стояла рядом с ним у островка, готовя ужин, поздние вечера, проведенные за просмотром фильмов в моей комнате или на диване, где наши плечи крепко соприкасались.

Несколько раз, когда я засыпала на диване после операции, Данте даже поднимал меня на руки, все мои сто семьдесят восемь сантиметров, и нес в спальню. Я притворялась спящей, слишком смущенная, чтобы поступить иначе, когда я находилась так близко к его сердцу, бьющемуся в твердой стенке его груди.

Четыре недели маленьких прикосновений, пока я восстанавливалась после процедуры, и больше ничего.

Это была смерть от тысячи ласк, медленно разрушающая мои трехметровые стены на кусочки.

Моя кожа покрылась мурашками, просто находясь сейчас в одной комнате с Данте, просто улавливая гравитационное притяжение этих темных глаз в гостиной.

Мне пришлось сурово напомнить себе, что Данте преступник, убийца, по сути, зверь в костюме за несколько тысяч долларов. Он никого не обманывал, в первую очередь меня.

Я знала лучше.

Каждый опыт в моей жизни учил меня знать лучше.

Но имелся какой-то трепет, сердцебиение, и я думала, не стоит ли мне провериться у врача всякий раз, когда он находил повод прикоснуться ко мне. И он это делал. Прикасался. Часто.

Это не было личным. Я узнала, что Данте прикасается ко всем. Он свободно целовал Торе в обе щеки, здоровался и прощался. Он сжимал руку на плече солдата, пожимал руку и терся плечами со своими людьми, как щенок в загоне со своими братьями и сестрами.

Он был невероятно тактильным, что показалось мне странным для мужчины в наше время. Общество перешло в более мозговую плоскость, возможно, из-за притока технологий, которые позволяют нам взаимодействовать с минимальными физическими усилиями, получая все, что мы хотим. Данте, казалось, из кожи вон лез, оставаясь архаичным. Он поручил мальчику Тони каждое утро доставлять три физических экземпляра газеты — Нью-Йорк Таймс, Гардиан и Коррьере делла сера. Он требовал личных встреч всегда, когда это было возможно, даже под пристальным наблюдением ФБР, хотя существовало бесчисленное множество платформ, которые он мог бы использовать для ведения бизнеса в Интернете и которые, несомненно, были бы менее осмотрительными.

Не только его физическая близость действовала на меня, как волны на скалы.

Конечно, как женщина, да еще и образованная, волевая, я в корне возмущалась мафией. Как может женщина романтизировать систему, которая рассматривает семью как феодальную систему, управляемую мужчинами и только мужчинами, а женщины используются в качестве уборщиц, поварих, нянек и случайной разменной монеты в браке?

Но такой, как я узнала, не была Семья Данте Сальваторе. Конечно, здесь все еще существовала иерархия. Данте и Торе были на вершине, своего рода причудливое совместное капитанство, которое не часто встретишь между мафиози, как правило, жаждущими власти и неспособными к компромиссу. Затем Фрэнки Амато, технический гений и правая рука, который колдовал все, что хотели Сальваторе, словно из воздуха. Были еще подчиненные, которые управляли своими мини- владениями, но они, как я узнала, не были исключительно мужчинами.

Жена Фрэнки работала на Семью.

Яра была их consigliere[98], женщина и не итальянка.

Было очевидно, что Данте пренебрегал традиционными нормами, которые десятилетиями управляли Каморрой и другими подобными ей итальянскими организациями.

И, похоже, это работало, по крайней мере, в финансовом плане.

Казалось, никто ни в чем не нуждался. Я видела матово-черный Феррари 458 спайдер в гараже и втайне мечтала о нем; часы Ролекс, Патек Филлип и Пьяже на запястьях Данте и его людей; огромные размеры и дорогую обстановку квартиры, в которой я временно жила. Данте и его команда веселых преступников владели сетями отелей и строительными компаниями, невероятно прибыльной и инновационной энергетической компанией, а также ресторанами и барами по всей округе. Масштабы их законного или, по крайней мере, обращенного к законности бизнеса поражали воображение. В сочетании с их незаконными сделками, вымогательством, азартными играми и мошенничеством, о которых я так и не узнала, я могла только догадываться о миллиардах долларов, поступающих в компанию.

Также было очевидно, что этот новомодный способ ведения дел не нравился важным членам других Семей организованной преступности. Я подслушивала без стыда, адвокат во мне не мог сопротивляться, а Данте не пытался, как мог, оградить меня от происходящего.

Я знала, что семья ди Карло охотится за ним. Та же самая семья, которая пристрелила Козиму во время перестрелки и довела ее до комы.

Когда Гидеоне ди Карло звонил мне, не раз и не два, я не отвечала и в конце концов заблокировала его номер.

Короче говоря, я слишком много знала.

Слишком много о людях, скрывающихся за масками преступников, о быстром уме Чена, юморе Марко, обаянии Фрэнки, тихой доброте Адриано и даже о вспышках добродушного подшучивания Якопо. Было гораздо труднее ненавидеть их за преступления, когда я знала больше об их личностях, чем об их незаконной деятельности.

Я всегда считала, что если ты можешь что-то понять, то ненавидеть это почти невозможно, потому что тогда ты можешь сопереживать этому.

То же самое, конечно, можно сказать и об их боссе.

Медленно и необратимо время, проведенное рядом с Данте, растапливало мое ледяной отношение к нему. Я стала подшучивать над ним, вместо того чтобы пытаться разорвать его на куски острым кончиком языка. Вернувшись на работу после операции, я проводила свои поздние рабочие часы за столом в гостиной или за журнальным столиком, а не в офисе, потому что мне нравилась его компания.

Его компания.

Один месяц нашей вынужденной близости, и я была опасно близка к тому, чтобы поддаться его игре в коррупцию.

Поддавшись похоти, я почувствовала, как цунами нахлынуло на мое нутро. Ощущение, которого я никогда не испытывала за свои двадцать семь лет до встречи с Данте.

Оттепель, которую он вызвал простым поцелуем в шею и необычной демонстрацией мастурбации. Я чувствовала себя почти чувственно живой, ощущая вкус еды на языке, воздух на коже, кашемир, который я натянула на себя, защищаясь от усиливающегося зимнего холода. Мне захотелось того, от чего я так долго отказывалась: шоколада и виски, танцев и песен, но больше всего секса.

Я хотела его так сильно, что даже зубы болели от этого.

В последние несколько дней по утрам я просыпалась с мокрыми бедрами, мечтая о том, как такой мужчина, как Данте, будет ласкать меня.

В то утро я сжала бедра под столом на террасе, когда мы с Данте сидели и пили кофе, читая свои газеты перед тем, как я отправилась бы на работу. Это была странная домашняя сцена, но я не позволяла себе задерживаться на этом слишком долго.

— Сегодня утром ты выглядишь... взволнованной, Елена, — заметил Данте своим ровным акцентированным тоном, который он использовал, когда дразнил меня.

Я посмотрела на него, раздражаясь на нас обоих за этот бесконечный танец, в котором мы были заперты вместе.

— Я плохо спала.

— Плохие сны? — спросил он, вздернув черную бровь.

Я поджала губы и выпятила одну из своих.

— Плохой человек.

— Ох. — он сложил газету на коленях и наклонился вперед с волчьей ухмылкой. — Поделись с классом.

Я фыркнула.

— Вряд ли.

— Va bene[99]. Тогда я расскажу тебе о своем, — предложил он, откидываясь назад, скрещивая эти мощные руки на груди.

Я перевела взгляд с выпуклых мышц на квадратную челюсть, покрытую щетиной вчерашнего дня. Невольно я представила себе, как она ощущается под языком.

— Это лишнее. — мою торжественную речь испортила отдышка.

Эти глаза, галактики-близнецы, сверкали.

— Я думаю, это очень необходимо.

Он потянулся к вазе с фруктами, стоящей, между нами, и выбрал красный гранат. Я жадно наблюдала, как он взял его двумя сильными руками и легко расколол пополам большими пальцами. Он почти чувственно провел пальцем по внутренней стороне плода, а затем поднес ядро яркого фрукта ко рту. Это вызвало воспоминание о том, как он провел пальцами по своей сперме и окрасил ею мои губы.

Он хмыкнул, проглотив.

Я потянулась к своему стакану с водой и отпила немало...

— Мне снилось, что я был с красивой женщиной. — начал он, все еще держа в руках фрукт и периодически поедая его. На его губах был красный сок, который мне очень хотелось слизать. — Она была обнажена, но нервничала. Я успокаивал ее, поглаживая эту кремовую кожу только кончиками пальцев, краем грубых костяшек, пока не заставил ее дрожать.

Я моргнула, настолько поглощенная раскатистой манерой его голоса, что совершенно забыла о себе.

— Она не захотела встать передо мной на колени, когда я попросил... — он вытащил несколько зерен граната на ладонь, а затем медленно наклонился вперед, поднося их ко мне, и сказал: — Поэтому я встал перед ней на колени. И когда я коснулся ртом ее киску, знаешь, какая она была на вкус, Елена?

Я не ответила, потому что была слишком занята, уговаривая себя не брать эти длинные пальцы в рот вместе с предложенным фруктом.

Он прочел мое колебание, и его глаза из жидких чернил превратились в неподатливый обсидиан. Мгновение спустя он прижал фрукт к моему закрытому рту, окрасив мои губы терпким соком. Когда я открыла рот, чтобы выразить уверенный протест, он высыпал косточки мне на язык.

— Как гранат и красное вино, — закончил он, возвращаясь в удобное положение, где он продолжил обсасывать кончики своих пальцев.

— Ты флиртуешь со мной? — спросила я, гордясь тем, что мой голос не дрожал так, как дрожали мои бедра под столом.

— Ты ударишь меня, если я скажу «да»?

Его игривость была заразительна.

Я подавила желание улыбнуться и мрачно кивнула.

— Да.

— Хорошо, — сказал он, подмигнув, — Тогда ударь меня. Мне нравится грубость.

— Ты смешон, — сказала я, поддавшись смеху, но немного отрезвела, когда поймала его взгляд. — Что? У меня все еще гранатовый сок на губах?

— Я никогда не был так горд тем, что заставил другого человека смеяться, — серьезно сказал он мне.

Я проглотила массу эмоций, поднявшихся в моем горле.

— Только не говори, что я должна делать это чаще.

— Нет, редкость этого делает его более прекрасным. Я становлюсь собственником этого звука.

Я смотрела на него, пока все большая часть меня распутывается, перекатываясь по пространству, между нами, будто я хотела, чтобы он взял размотанную часть меня и собрал ее в своих руках.

Трудно было не задаться вопросом, какой могла бы быть Елена, которую видел Данте, если бы я выпустила ее из тени.

Я прочистила горло и вытерла губы салфеткой, вставая, чтобы уйти.

— У меня встреча на Стейтен-Айленде в девять.

Он тоже встал, уронив гранат на тарелку и вытирая руки, прежде чем обойти каменный стол и прижать меня к двери. Одна его рука легла мне на бедро, а другая уперлась в дверь рядом с моей головой, когда он прижал меня к себе. Его размеры не должны возбуждать меня так, как возбуждали, но все те вещи, которые я когда-то считала ужасно дикими, теперь казались мне раскаленными, как пропитанный керосином огонь.

— Однажды, Елена, — практически промурлыкал он, и этот звук был грубой вибрацией, которая гудела во мне. — Я буду целовать тебя, пока ты не растаешь, а потом я вылижу каждый твой сантиметр.

Дрожь сотрясла мои плечи, ударив о стеклянную дверь. Я достигла какой-то точки кипения, кровь превратилась в пламя под кожей, и мне отчаянно захотелось, чтобы что-то наконец сорвало крышку с моего контроля и позволил мне вырваться на свободу. Я хотела, чтобы он поцеловал меня сейчас, вопреки здравому смыслу, но я не была готова попросить об этом. Он должен взять это на себя, чтобы я могла обвинить его позже, когда мой разум остынет.

Я наклонила подбородок в воздух и бросила вызов:

— Даже не надейся.

Рука на моем бедре переместилась выше по телу, его большой палец провел по нижней части груди под кружевной блузкой и поднялся к горлу. Я тяжело сглотнула, когда он обхватил мою шею ладонью и сжал достаточно сильно, чтобы почувствовать, как мой пульс бьется о его кожу.

— Нет, lottatrice [100], — пробормотал он, наклоняя свой нос к кончику моего правого уха. — Я завладею тобой, когда наконец трахну тебя. Я сорву это с твоего языка, когда буду целовать тебя, а ты будешь умолять меня о большем.

С балкона дул прохладный ветерок, но Данте был огнем напротив меня, мое сопротивление испарялось с каждой секундой, пока я оставалась в клетке его жара.

— Ты огонь, а я сплошной лед, — протестовала я, потому что ничто в наших отношениях не имело смысла, и он должен был помнить об этом.

Если я не смогла построить отношения с Даниэлом, мужчиной, который, казалось бы, идеально подходил мне, то между мной и Данте ничего не может быть.

— Да, — согласился он хрипловато. —Вот почему я знаю, что я тот, кто наконец-то заставит тебя растаять.

— Я уже рискую своей карьерой, просто оставаясь здесь. — я бросала гранаты вслепую, надеясь, что одна из них попадет в цель.

Он был совершенно невозмутим, его глаза были так сосредоточены на моих, что я почти могла прочитать, что он собирается заявить, прежде чем он заговорил.

— Так сделай так, чтобы риск стоил чего-то.

— Я не азартный игрок.

— Нет, но я да, и я редко проигрываю. — он провел кончиком носа по краю моего уха и прикоснулся губами к острому краю моей скулы. — Позволь мне показать тебе страсть, Елена. Позволь мне научить тебя снова любить.

Мое сердце остановилось в груди, будто он проник сквозь ребра и крепко сжал в одной из своих сильных рук. На один вдох я была полностью парализована страхом того, на что он намекал.

Любовь.

Я никак не могла полюбить такого человека, как он, мафиози, преступника, подобного тому, который так долго играл роль злодея в моей жизни.

Это невозможно.

Но когда мое сердце снова начало биться, оно забилось с грохотом, как заведенный двигатель, а потом понеслось вскачь.

Я пообещала себе, что никогда больше не полюблю.

— Содержимое моего сердца конфиденциально, — сказала я ему с таким видом, будто предположить, что он может когда-нибудь прочитать о личных муках моего сердца, было смехотворно.

В каком-то смысле так оно и было, но не в том смысле, в котором я это озвучила.

Это было смехотворно, потому что на мгновение мне показалось, что если кто-то и сможет понять то, что там написано, то это будет этот человек с черными глазами и шокирующе добрым сердцем.

— Не всякая любовь романтична, — здраво заметил он, глядя в мои испуганные глаза. — Не думаю, что у тебя было достаточно любви, чтобы понять ее, но я предлагаю любовь друга и любовь моего тела. Любовь человека, который видит, что ты не ненавистна. Ты не злодейка. Тебя не понимают. И Елена, ты еще не понимаешь этого, но я вижу тебя, я знаю тебя, и я чертовски потрясен твоей красотой.

— Ты не знаешь, что говоришь, — настаивала я. — Ты не знаешь и половины того плохого, что я сделала.

— А ты не знаешь моего, — согласился он. — Но мы больше, чем наши недостатки и ошибки. Кто сказал тебе, что тебя трудно любить? Дай мне шанс доказать, что они не правы.

— Я не хочу, чтобы меня любили, — заявила я, почти стиснув зубы, потому что никогда в жизни не ощущала такой угрозы.

Ни тогда, когда я пряталась под раковиной и смотрела, как мафиози избивают моего отца. Ни тогда, когда Кристофер заставлял меня совершать развратные действия с моим телом. Ни когда он явился на выставку Жизель и напал на нее, а я сама вступила с ним в драку.

Ни один монстр в моей жизни не мог сравниться с той властью, которую Данте, казалось, имел надо мной, если сравнивать с тем, сколько времени я его знала.

Один месяц постоянного контакта, и я оказалась в опасности отбросить все, что знала, только ради одного единственного поцелуя.

— Позволь мне любить тебя в любом случае, — предложил он.

А потом он подвинулся.

Говорят, между любовью и ненавистью существует тонкая грань. В тот момент, когда Данте Сальваторе запустил руку в мои волосы и притянул меня к себе для жесткого поцелуя, я поняла, что он только что перешагнул эту невидимую черту и перешел к чему-то бесконечно более опасному, чем ненависть.

Но все, что я могла сделать, пока мысли в моей голове сливались в одно неистовое торнадо ощущений, это вцепиться руками в его мягкую хлопковую рубашку и держаться за жизнь.

Поцелуй имел вкус дыма, но не из-за моего гнева. На вкус он был как пепел моего некогда твердого самоконтроля. Потому что я знала, что это не последний раз, когда мы целовались.

Это не похоже ни на что, что я когда-либо испытывала раньше.

То, как его рот накрыл мой, словно печать собственности, его язык раздвинул мои губы, как будто это было его право претендовать на этот поцелуй, и он уже слишком долго терпел. Его аромат, яркий, как цитрусовая роща, с нотками мужского мускуса, доносился до моего носа, звук его низкого, горлового рычания вибрировал от его языка на моем. Когда он придвинул ко мне свое длинное, невероятно твердое тело, я задыхалась от ощущения горячей эрекции, прижатой к моему животу.

В этот момент каждый атом моего тела принадлежал ему.

Один поцелуй.

Ради одного поцелуя я рискнула всем.

Своей карьерой, своей семьей, своей свободой.

И своей жизнью.

Но, Dio mio, я бы сделала это снова и снова, если бы это означало чувствовать себя вот так. (пер. с итал. "Господь мой")

И я заживо сгорала.

Только резкая вибрация телефона Данте на столике во внутреннем дворике пробилась сквозь дым и напомнила мне о себе.

О моих правилах.

Я оторвала свои губы от его губ, моя грудь вздымалась от желания, и плотно прижалась к двери, будто это делало меня менее заметной для этого темного и голодного взгляда.

— Это пауза, —‘прорычал он, его большой палец властно поглаживал мою пульсирующую точку, словно каждый удар произносил его имя. — Теперь, когда я попробовал этот красный ротик на вкус, он понадобится мне снова.

Я просто моргала на него, пытаясь управлять своим телом, обуздать его дикие импульсы с помощью холодной рациональности разума. Это заняло больше времени, чем следовало бы, чем когда-либо прежде, но, наконец, я обрела голос.

— Моя встреча, — слабо напомнила я ему, отпихивая его двумя руками в грудь, стараясь не наслаждаться ощущением его стальных мышц под мягкой тканью, которую я оставила непоправимо помятой. — Я опоздаю.

Он позволил мне оттолкнуть его, засунув руки в карманы, и последовал за мной в гостиную, вместо того чтобы ответить на звонок своего телефона. Я наблюдала, как он подошел к столу, пока я доставала пальто и сумочку, и сузила глаза, когда он вдруг послал в меня что-то, летящее через всю комнату.

Инстинктивно моя рука взметнулась вверх, ловя предмет. Когда я опустила руку и разжала пальцы, на меня снова уставился ярко-красный брелок с серебряной лошадью, сидящей на нем силуэтом.

Я уставилась на него.

— Что это?

— Любая итальянская девушка знает, что это.

— Да, — согласилась я. — Но почему ты только что дал мне ключ от своего Феррари?

Его ухмылка была потрясающе порочной, и я с некоторым благоговением и беспокойством поняла, что Данте не нужно прижимать меня к стене, чтобы продолжить свое соблазнение.

— Адди сказал мне, что ты положила на нее глаз. Почему бы тебе не прокатиться на ней до Стейтен-Айленда?

Мои пальцы сжались вокруг ключа. Хотя я не хотела, чтобы это что-то значило, что он доверял мне вести его машину за миллион долларов, мое сердце стучало в груди, как щипковый инструмент.

— Спасибо, — пробормотала я, сосредоточившись на том, чтобы надеть пальто и не испытывать на себе его мегаваттную ухмылку.

— Это звучит почти так же хорошо, как «пожалуйста», — сказал он мне своим прокуренным голосом, от которого я получала удовольствие. — Но не так хорошо, как твой смех.

— Прекрати, Данте, — твердо сказала я, бросив на него свой лучший взгляд школьной учительницы. — Забудь, что это произошло. Это было кратковременное помутнение в сознании.

Он мрачно кивнул, прислонившись бедрами к столу, одной рукой играя с цепочкой богато украшенного серебряного креста, который он достал из рубашки. Он выглядел как приглашение к греху на алтаре, самое худшее решение, которое когда-либо могла принять женщина, но лукавый блеск в его глазах обещал, что он сделает так, что она не пожалеет.

— Я постараюсь сделать все возможное, чтобы ты снова перестала соображать, — сказал он, когда я повернулась на каблуках и направилась к лифту. — Часто.

Я покачала головой, но не обернулась.

Только когда я благополучно вошла в лифт по дороге в гараж и к той великолепной машине, я прислонилась затылком к богато украшенной золотыми завитками металлической стене и прокляла себя за улыбку, которая вырвалась на свободу на моем лице.

Когда я коснулась своих губ, чтобы стереть это выражение со своего лица, я проследила, как его поцелуй отозвался эхом в теле, и со стоном закрыла глаза.

Я уже была в юридической команде и жила с самым известным мафиози двадцать первого века. Это спорно, но я уже начала опускаться по скользкой дорожке морального падения.

Может, Данте был прав в том, что риск должен чего-то стоить.

Что-то большее, чем моя карьера и ее успех.

Что-то, что стоит цены моей души.

Если я все равно собираюсь проклясть себя, то с тем же успехом я могла бы сделать это, переспав с дьяволом Нью-Йорка.

Глава 22 Елена

— Отличная тачка.

Я запрокинула голову, убирая с лица развевающиеся на ветру волосы, и улыбнулась Рикардо Ставосу, закрывая дверь «бабочки» и запирая машину.

— Это... друга, — объяснила я, пожав плечами.

Он плутовато ухмыльнулся.

— Конечно, Елена, как скажешь.

Я бросила на него взгляд, поправляя сумку Прада, набитую бумагами и Айпад, в левой руке. Но все же я приняла его поцелуй в щеку. Обычно я не могла смириться с таким отсутствием профессионализма, но перед Риком было невозможно устоять, и поцелуй был частью его эквадорской культуры так же, как частью моей итальянской юности. Ему было около сорока лет, у него были темно-каштановые волосы, которые он стриг под ноль, сильный загар круглый год и глаза, которые очаровательно морщились, когда он улыбался, а это было часто.

Он был ведущим следователем в фирме Филдс, Хардинг и Гриффит и в основном отказывался работать с помощниками. Но однажды он поймал меня за редкой сигаретой возле здания суда на Перл-стрит, и мы сблизились из-за того, что выросли в культурах, где курение было такой же нормой, как в Америке пить газировку.

Я была рада, что он был со мной. Я всегда нервничала, когда шла опрашивать свидетелей. Один неверный шаг, и адвокату легко может понадобиться свидетельствовать против свидетеля в суде, что фактически прекратит его участие в процессе.

Но нам было крайне важно убедить Оттавио Петретти дать показания.

Насколько нам известно, он был единственным живым человеком, кроме исчезнувшего Мейсона Мэтлока, который находился в или рядом с его собственным заведением в тот день, когда был убит Джузеппе ди Карло. До сих пор он категорически отказывался говорить с кем бы то ни было, но я надеялась, что старая добрая доза вины и немного тяжелой работы его переубедят.

— Позволь мне первой нанести ему удар? — спросила я Рика, потому что, хотя я была адвокатом и занимала более высокое положение в фирме, он был намного опытнее и невероятно ценен.

Я почти всегда подчинялась ему, когда мы работали вместе. Я была не против занять место на заднем плане, если это означало, что однажды я смогу научиться быть похожей на тех, кем восхищалась.

Он нахмурил брови, но кивнул, жестом приглашая меня пройти по тротуару к небольшому дому-бунгало Оттавио.

— Он будет крепким орешком.

Я похлопала по своей сумочке и усмехнулась.

— Самые зубастые всегда такие. Не волнуйся, у меня есть свой набор трюков.

Мне было приятно подниматься по потрескавшейся бетонной лестнице на пятнадцати сантиметровых каблуках и в сером костюме Сент Обин, сшитом на заказ. После того утра, когда я была беззащитна перед неумолимой тягой глаз, темнее ночного неба, мне нужно было напомнить о собственной власти и независимости.

Рик постучал в дверь тяжелым кулаком, но я постаралась встать чуть впереди него, чтобы Оттавио первым увидел меня через туманный глазок.

Мгновение спустя дверь со скрипом открылась, и наружу высунулся настоящий римский нос.

— Не разговаривай с полицейскими или мужчинами в костюмах.

— Хорошо, что я женщина, синьор Петретти, — практически ворковала я.

Когда он попытался закрыть дверь, я вставила мысок своих остроносых туфель Джимми Чу в пространство между дверью и косяком, фактически остановив его попытку отступления. Рик последовал моему примеру и ударил рукой по двери, чтобы толкнуть ее в неподатливое отверстие.

Оттавио запыхтел, когда его заставили отступить.

— Вам не рады в моем доме.

— Вы собираетесь вызвать полицию? — ласково предложила я, когда мы вошли в тесный, темный коридор. — Уверена, что ваши соседи были бы в восторге, если бы вы привели копов.

Его мясистое, розовое лицо сжалось, как у осьминога, когда я раскрыла его блеф. Никто в этом районе не вызывал полицию. Мафиози и их подельники толпились на улицах, и если его заставали дома с двумя адвокатами и копами, то он был все равно что труп.

Если он поговорит с нами, ему конец, если нет — конец.

Я хорошо разбиралась в таких ситуациях, поэтому знала, как с ними обращаться.

— Почему бы нам не присесть, синьор Петретти? — любезно предложила я, указывая на гостиную с диваном в пластиковой упаковке с цветочным рисунком, которую я видела слева от нас.

Он пробормотал итальянские ругательства под нос, неохотно повернулся и потащился по коридору в гостиную. Когда он уселся в единственное кресло, мы с Риком переместились к дивану и сели с ужасным скрипом и стоном толстого пластика.

— Если вы пришли поговорить об убийствах в моем кафе, то я не стану говорить об этом, — пробурчал он.

Я легко пожала плечами.

— Я вообще-то пришла поговорить о другом. Или, лучше сказать, о ком-то другом.

Он смотрел на меня карими глазами-бусинками, когда я полезла в сумочку и достала глянцевую фотографию моей сестры Козимы размером восемь на десять. Это был искренний кадр, который я сделала, когда навещала ее в Англии прошлой весной, и на нем она выглядела особенно сияющей. Причина этого заключалась в том, что за камерой, чуть правее меня, ее глаза были устремлены на ее мужа, смеющегося с мамой.

Любовь и радость, сияющие в ее золотистых глазах и улыбка во весь рот, были ощутимы даже на фотографии.

Оттавио наклонился вперед, упершись волосатыми предплечьями в бедра, лучше рассматривая фотографию. Я наблюдала, как волшебство моей сестры преображает его ворчливые черты в нечто более мягкое, как теплеют его глаза, когда они изучают снимок.

— Козима, — почти прошептал он. Пальцы вырвались из его кулака, осторожно касаясь отпечатка. — È una ragazza bellissima[101].

— Да, она очень красивая, — согласилась я, улыбнувшись ему, когда он поймал мой взгляд, чтобы показать, что я не хотела его обидеть. — Конечно, я предвзята, потому что она моя сестра

Его извилистые брови поднялись на лоб, и если бы у него все еще была полная голова волос, они бы исчезли в них.

— Ты?

Я слегка рассмеялась, ничуть не обидевшись.

— Мы не очень-то похожи.

Он почесал подбородок, изучая меня, его поведение все еще было расслабленным, магия Козимы все еще работала, чтобы заставить его забыть о настоящей причине нашего присутствия.

— Немного по глазам.

— Grazie[102] , — искренне сказала я, потому что мне было приятно, всегда приятно, когда меня сравнивали с ней. — Она прекрасна внутри и снаружи.

— Да, — согласился он, энергично кивнув. — Она очень часто приходила ко мне в заведение, твоя сестра, и всегда съедала целую порцию тирамису моей жены. Не знаю, куда она его девала. Такая худая!

Я снова засмеялась.

— Она может есть как лошадь.

Он кивнул, его глаза были закрыты с чувством торжественности.

— Да, это очень хорошо. Она была хорошей девушкой, Козима. Всегда советовала людям приходить к Оттавии. Просто видеть ее через окно уже было хорошо для бизнеса, привлекало всех окрестных мужчин.

— Ммм, — хмыкнула я в знак согласия, нахмурившись и демонстративно порывшись в сумке, я достала еще одну фотографию, на которую уставилась на мгновение.

Когда я наконец повернула ее лицом к Оттавио и положила на стол перед ним, он отпрянул назад , его рот был открыт и разинут, как будто в его черепе проделали дыру.

— Похоже, вы восхищались ею. Я удивлена, что вы позволяли мужчинам делать с ней такое в вашем собственном ресторане.

На этой фотографии моя сестра лежала на пожелтевшем линолеуме его ресторана, ее волосы были в беспорядке, как пролитые чернила, вокруг ее лежащего тела вились ленты ярко-красной крови из трех пулевых отверстий, пробивших ее туловище, и одного, которое пробило ее череп, рассекая плоть до кости над одним ухом. Крови было так много, что казалось, что она плавает в ней, ее лицо было почти спокойным в коматозном состоянии.

Это был резкий, жуткий контраст с предыдущей фотографией, на которой она была улыбающейся и целой, лежавшей рядом.

Оттавио смотрел на меня с открытым от ужаса ртом.

Я кивнула, будто он говорил, потому что я чувствовала то же самое, когда впервые увидела фотографии.

— Три пули в туловище, одна в голову. Вы знали, что она лежала в коме несколько недель?

Он почти незаметно покачал головой.

— Вы знаете, почему они так с ней поступили? — спросила я, мой тон ожесточался с каждым словом, я использовала это для того, чтобы ударить по этому человеку, пока его защита была ослаблена.

Еще одна мелкая дрожь. Пот выступил на его толстой верхней губе и стекал по краю губ. Он бессознательно слизывал его.

— Вы знали, что они сделают это с ней? — спросила я, тонко изменив свой вопрос.

Мы не были на суде перед судьей. Я могла допрашивать этого чертового свидетеля сколько угодно.

И я собиралась вести лошадь прямо на сеновал.

— Таким, как я, ничего не рассказывают, — пробормотал он, вернув взгляд к фотографии Козимы.

— У вас есть дочь почти ровесница Козимы. Розарио, не так ли? — я знала, потому что Рик сделал за меня домашнее задание. — Она знает, что ее отец позволил этому случиться с чужой дочерью?

— Я не хотел, чтобы это случилось, — наконец рявкнул он, выходя из ошеломленного ступора. — Никто не хочет, чтобы такие вещи случались, capisci [103] ? Кто я такой, простой Отто, чтобы стоять между этими людьми и тем, чего они хотят, а?

— Что они дали вам за молчание? Штуку, две? — вмешался Рик, его слова прозвучали как выстрелы.

Один за другим они попадали в круглую грудь Оттавио. Он дернулся от удара и закрыл руками сердце, как бы защищаясь.

— Ты estraneo, чужак. Ты ничего не знаешь, — практически плюнул он в Рика.

— Но я знаю, — сказала я ему, переходя на итальянский и наклоняясь вперед, чтобы коснуться ужасной фотографии Козимы. — Я знаю ужасы Каморры, потому что я пережила их, когда была девочкой в Неаполе.

— Ах, да, значит, ты знаешь, — сказал он почти с нетерпением, желая облегчить свою вину. — Ты знаешь, что говорить — значит умереть.

Продолжая говорить по-итальянски, потому что я не хотела, чтобы Рикардо знал, как далеко я зашла, я сказала:

— Я знаю, что хорошие люди умирают каждый день, потому что они не отстаивают то, что, как они знают, неправильно. Невиновного человека обвиняют в убийстве Джузеппе ди Карло и его головореза, потому что никто не скажет ни слова. Разве это справедливо?

— Это не моя проблема, — умолял он меня, воздев руки к небу, пожимая плечами, более выразительными жестами, чем словами.

— Думаю, ваша, — возразила я. — Я знаю, что вы боитесь ди Карло, но они сломлены смертью Джузеппе. Вы знаете, кого обвиняют в его убийстве?

— Я в это не вмешиваюсь, — сердито напомнил он мне.

— Данте Сальваторе, — сказала я, не обращая внимания на его ответную воинственность. — Вы слышали о нем, Оттавио? Его называют повелителем мафии, дьяволом Нью-Йорка.

— Дон Сальваторе, — прошептал он, сжимая маленький позолоченный крестик, который он носил у горла. — Да, я знаю его.

— Он очень страшный человек, — согласилась я с его невысказанным страхом. — Вы видели его руки? — я подняла свою собственную и сжала ее в кулак. — Каждая из них размером с голову человека.

Оттавио нахмурился, понимая, что именно я пытаюсь сделать.

Проиллюстрировать, как сильно он облажается, если сделает это, и как облажается, если не сделает.

Я добродушно улыбнулась ему, наклонившись вперед на этом скрипучем пластике, утешительно хлопая его по руке.

— Как я вижу, синьор Петретти, вы можете встать на сторону расколотой семьи, у которой сейчас гораздо больше забот, или вы можете прицепить свою телегу к Сальваторе. Заслужить их защиту и восхищение.

— Они убьют меня, — настаивал он, бросая взгляд на Рика в поисках поддержки, хотя детектив не понимал итальянского.

— Может быть, — согласилась я, бесстрастно пожав плечами. — Полагаю, это авантюра. С кем у вас больше шансов выжить?

Мы долго смотрели друг на друга, не моргая. По коридору в гостиную вошла женщина, ее волосы были длинными и пышными, а тело полным и мягким, с изгибами.

— Кто это? — спросила она мужа по-итальянски.

Он устало махнул на нее рукой.

— Синьор Петретти, — сказала я, улыбаясь его жене. — Как вы отнесетесь к поездке на родину ваших предков? Откуда родом ваша семья?

— Pomigliano d’Arco [104], — пробормотал он.

— Ну, когда все будет сказано и сделано, я думаю, вы с супругой заслужили отпуск. За наш счет, — предложила я.

Наш.

Филдс, Хардинг и Гриффит.

Яры Горбани.

Дона Данте Сальваторе.

Мой.

Я и раньше использовала немного недобросовестную тактику. Быть адвокатом значит уметь подтасовывать слова и действия, чтобы добиться нужных для победы результатов.

Но я никогда так лаконично не обманывала человека, не давила на него, как мафиози, угрожая насилием.

От этого меня должно было тошнить.

Когда-то, до всего этого, до того, как я дала обещание сестре защитить ее брата по сердцу, у меня бы случилось несварение желудка или бессонная ночь.

Но я почувствовала лишь глубокое удовлетворение и острое облегчение, когда достала из сумки бумаги, которые должен был подписать Оттавио, чтобы он мог выступить свидетелем на нашей стороне в суде, и передала их ему. Бросив короткий взгляд на свою жену и еще более долгий на фотографии Козимы, он взял ручку Монблан, которую я протянула ему, и поставил свою подпись на пунктирной линии.

Когда я принимала бумаги обратно, я делала это с волчьим оскалом, отдаленный вой отдавался в моей крови.

Глава 23 Елена

— Это было что-то другое, Елена, — сказал Рик, когда мы добрались до Феррари. — Я видел тебя в режиме бойца и раньше, но это дерьмо было настоящим гладиаторством.

Я засмеялась, довольный румянец появился на щеках, пригвожденных силой моей улыбки.

— Это было здорово.

— Я люблю безжалостных женщин. Когда ты сказала ему о размере рук Данте Сальваторе...

— Рик держался за бок, пока смеялся от души, а затем вытер слезу с глаз. — Bravissima [105] , Елена.

Я подмигнула Рику, затем сжала руки на бедрах.

— Я знаю тебя сколько, четыре года? И ты ни разу не давал понять, что говоришь по-итальянски.

Он подмигнул мне.

— А только женщины могут хранить секреты? Мужчина-загадка — это нечто прекрасное, нет?

Я рассмеялась, всегда умиляясь его уверенности в себе, будто часть ее передалась и мне.

— У тебя много талантов.

Он пожал плечами с притворным смирением.

— Как и у тебя. Яра будет довольна. Партнерство, а вот и ты.

Я замешкалась на долю секунды, моя улыбка дрогнула.

Потому что, честно говоря, я не думала о партнерстве.

У меня на уме было только одно, и это были сто девяносто пять сантиметров с густыми черными волосами и склонностью смотреть на меня так, словно я Мона Лиза, которой нужно удивляться и восхищаться.

Рик нахмурился, но я отмахнулась от него.

— Ты позаботишься о том, чтобы он оказался в безопасном месте?

Мы ни за что на свете не оставили бы Оттавио на произвол ди Карло или обвинения. От его показаний зависела победа или поражение. Рик перевел бы его в безопасное место, охраняемое наемной охраной до суда. У нас все еще не было даты судебного заседания, но колеса были в движении, и мы предполагали, что процесс начнется в ближайшие несколько месяцев.

Взятки Сальваторе и влияние Филдс, Хардинг и Гриффит ускорили судебное разбирательство, хотя обычно такие громкие дела не доходят до суда менее чем за год.

— Да, — согласился Рик, засунув руки в карманы джинсов и откинувшись на пятки. — Мне почти не хочется об этом говорить, но ты не рассматривала возможность того, что Козима могла быть убийцей Джузеппе.

Каждый атом моего тела замер.

Конечно, я рассматривала эту возможность. Это все еще была одна из моих главных теорий.

Рик мне нравился, но я не была уверена, что доверяю ему настолько, чтобы разглашать что-то, что могло поставить мою сестру под угрозу ареста.

Поэтому я бросила на него свой лучший холодный взгляд удивления.

Он добродушно пожал плечами.

— Я просто подумал. Вскрытие и свидетели говорят, что ди Карло был убит до перестрелки на дороге. Вполне справедливо предположить, что кто-то в том ресторане мог убить его. Если исходить из предположения, что его собственный головорез не застрелил его перед смертью, то остаются два человека, о которых мы точно знаем, что они были в Оттавио. Козима и Мейсон Мэтлок, который пропал без вести.

Предположительно мертвый, ему не нужно было говорить.

Можно предположить, что кто-то, возможно даже Сальваторе или семья Мейсона ди Карло, добрались до него раньше, чем полиция смогла его найти.

Конечно, Рик пришел к той же теории, что и я.

— Моя сестра модель, Рик, — сказала я своим лучшим снисходительным голосом, ведя себя так, будто Козима была не более чем дурочкой, хотя это было совсем не так. — Я не думаю, что она даже не знает, как стрелять из пистолета, если бы захотела.

Он приветливо кивнул, но его карие глаза пристально смотрели на меня из-под ресниц.

— Конечно. Это всего лишь теория.

Я отрывисто кивнула ему, а затем ярко улыбнулась, надеясь ослепить его от правды.

— Мне было приятно делать это с тобой.

— Всегда, — согласился он, снова поцеловав меня в щеку и слегка сжав мой локоть. — Сегодня ты кажешься... спокойнее.

Мгновенно моя бровь сжалась, и я стала еще более настороженной, чем раньше.

— Прости?

Он поднял руки вверх, поддавшись смеху.

— Господи, не надо опять на меня наезжать. Я имел в виду это как комплимент, Елена. Сегодня ты кажешься более спокойной с самой собой. Не было никаких колебаний в том, чтобы сделать то, что нужно было сделать для нашего клиента. Раньше ты, возможно, поборолась с этим. И...

— И? — я почти набросилась на него, паника затопила систему, как вода, пролитая на жесткий диск.

Меня сильно глючило от мысли, что я могу выдать что-то, что может связать меня с Данте не только в профессиональном плане.

— И, — пробурчал он. — Если бы я не знал лучше, я бы подумал, что ты перепихнулась с кем-то.

Моя грудь сжалась так, что я не могла дышать, но я заставила себя слегка рассмеяться и отмахнуться от его слов небрежным взмахом руки.

— Поверь мне, Рик, я покончила со всем этим.

— Сексом или любовью?

Я окинула его холодным взглядом и открыла дверь Феррари, давая понять, что закрываю тему.

— Мужчины, — парировала я, прежде чем нырнуть в низкую машину. — Пока, Рик.

Только после того, как я завела машину, и ровный гул двигателя пронзил меня, я сделала глубокий, дрожащий вдох.

Я не солгала.

Я покончила с мужчинами.

К сожалению, Данте Сальваторе был гораздо больше, чем мужчина.

Он был зверем, и, по правде говоря, он единственный, кто когда-либо заставлял меня чувствовать себя красавицей.

Вздох вырвался из рта, как воздух из проколотой раны, когда я дала команду системе автомобиля набрать его имя и отъехала от обочины, чтобы вернуться в Манхэттен.

— Ciao lottatrice mia [106], — глубокий гул Данте, так похожий на ровное урчание машины возле меня, погасил часть паники, затянувшейся, как молочная кислота, в мышцах. С какого-то момента я перестала раздражаться, когда он говорил со мной на моем родном языке. — Ты довольна моей красоткой?

Я с удовольствием потерла руки о блестящую кожу рулевого колеса.

— Она изысканна.

— Скажи мне это по-итальянски, — подначивал он.

Юмор и веселье забурлили в моем горле от его заигрываний. Прошло так много времени с тех пор, как я наслаждалась таким простым общением с кем-либо.

— Lei è squisita.

— Molto bene [107],  Елена, — мрачно похвалил он. — В следующий раз, когда я поцелую этот великолепный красный ротик, я сделаю тебя такой сумасшедшей, что ты будешь знать только итальянский.

Я попыталась насмешливо усмехнуться, но идея была странно привлекательной. Обычно итальянский был языком моей паники, страха, его корни глубоко уходили в прошлые травмы. Мысль о том, что Данте может вывести его из тени на свет с помощью чего-то столь мощного, как его прикосновение, возбуждала и радовала.

— Я позвонила не для того, чтобы флиртовать с тобой, — сказала я ему, вспомнив. — Мы только что допросили Оттавио Петретти. Он согласился выступить свидетелем нашей защиты.

Наступила долгая пауза.

— У меня сложилось впечатление, что он не станет, — сказал он осторожно, но за словами скрывалось множество невысказанных мыслей.

— Его удалось убедить.

Мне было трудно сдержать самодовольство в голосе, и я поняла, когда Данте усмехнулся, что мне это не удалось.

— Как бы я хотел быть мухой на стене при этом разговоре. Ты расскажешь мне об этом, когда вернешься домой.

Домой.

Квартира Данте определенно была таковой для его команды. Чен, Марко, Якопо, Фрэнки и Адриано практически жили там, как и Бэмби, которая готовила и убирала, и ее милая маленькая девочка Аврора, которая часто навещала их. Торе приезжал и уезжал по крайней мере раз в неделю из своего дома в долине Ниагары и всегда оставался на ночь в квартире, сам готовил ужин, сидя локоть к локтю со своим псевдосыном. Они наполняли пространство смехом и своим ощутимым восхищением, и обожанием друг друга.

Они были безжалостными донами мафии, но их отношение друг к другу и ко всем остальным было далеко от той жестокости, которую я наблюдала от солдат в Неаполе, будучи девочкой.

Торе и Данте наслаждались играми, в которые они играли с Авророй, смеялись вместе с ней, словно она была сокровищем. Они вместе играли в шахматы после ужина за вином, обмениваясь колкостями на смеси английского и итальянского.

Они были патриархами не только преступного мира, но и семьи.

И эта семья, этот дом были открыты для меня без всяких оговорок.

Впервые за очень-очень долгое время я почувствовала себя частью счастливой семьи.

Частью целого дома.

От чувств, которые это во мне пробудило, меня чуть не затошнило, когда я проверяла дорогу сзади, чтобы выехать на бульвар Ветеранов Корейской Войны, ведущей в Аннадейл. В нескольких ярдах позади меня ехал мотоцикл, тускло-черный, но гладкий и мощный.

Это всколыхнуло воспоминание, которое тут же забылось, когда я вспомнила о настоящем вопросе, который хотел задать Данте.

— Это Козима убила дона ди Карло? — спросила я, слова вырвались у меня изо рта без обычного такта.

Мне нужно знать.

Было так много секретов, которые Данте и Козима скрывали от меня как люди и как друзья. Я устала находиться в стороне, глядя сквозь туманное стекло.

Настало время узнать, что, черт возьми, таит в себе их история.

Я не заставляла себя признаться, почему мне так отчаянно хотелось узнать подробности их отношений, но я почти задыхалась от необходимости знать.

— Давай поговорим, когда ты вернешься, — предложил Данте сквозь шум мужского спора на заднем плане. — Я не один.

— Просто ответь на вопрос. Да или нет. Это просто, — настаивала я.

— Не дави на меня, — предупредил он низким и тихим голосом. — Тебе нужны мои секреты, Елена? Так заслужи их.

— Я живу с тобой уже месяц, — огрызнулась я, чувствуя себя загнанной в угол, отчаянно пытаясь вырваться, потому что паника проникала в мою кровь. — С тех пор я не проронила ни слова о том, что узнала.

— Ты не узнала ничего из того, что я не хотел, чтобы ты узнала, — возразил он, весь холодный, жесткий мафиози.

— Значит, ты мне не доверяешь, — предположила я, потрясенная болью, которая вывернула мой позвоночник и заставила сжаться на сиденье.

Почему меня вообще волновало, доверяет ли он мне? Я его адвокат. Я и раньше работала с клиентами, которые постоянно лгали мне и с подозрением относились к каждому моему слову.

Так что такого, если он не хотел, чтобы я знала его маленькие грязные секреты?

Я все равно не хотела их знать.

— Елена, — пробормотал он так, что мое имя стало итальянской песней. — Если бы я не доверял тебе, разве я позволил бы тебе войти в мой дом? Сказал бы я своим людям приобрести все сезоны этого ужасного вампирского сериала и послал бы Бэмби за дорогим французским шоколадом, который ты любишь? Стал бы я каждое утро тренировать тебя со своей личной командой и смеяться с тобой за хорошим итальянским вином? — он сделал паузу, давая этому проникнуть в сознание, зная лучше многих, что может потребоваться некоторое время, чтобы все проникло под мою толстую кожу. — Возвращайся домой, Елена, — мягко приказал он. — Мы поговорим, когда ты вернешься.

Я уже собиралась согласиться, немного раздраженно, потому что все еще была потрясена тем, что Рик заметил мое счастье, откровением, что Данте, возможно, рискует всей своей жизнью и средствами к существованию ради моей сестры, когда рев мотоцикла прорезал воздух.

Мои глаза метнулись к зеркалу заднего вида, и я увидела, как тот же самый гладкий мотоцикл обогнал старый Бьюик и снова пристроился позади меня.

Я нахмурилась.

— Эй, Данте...

Массивный черный внедорожник GMC появился из полосы справа от меня, его окна были затонированы в черный цвет, так что я не могла разглядеть водителя.

Опасение пробежало по моему позвоночнику.

— Данте, — повторила я, мое дыхание сбилось из-за адреналина, бурлящего в организме.

Я включила мощный двигатель авто и сменила полосу движения, не подавая знака.

Секундой позже мотоцикл выехал на ту же полосу.

Через мгновение после этого внедорожник выехал на полосу передо мной, визжа шинами.

— Что происходит? — потребовал Данте, его голос был жестким и настороженным.

Шум разговоров на заднем плане затих.

— Думаю, за мной следят, — глупо прошептала я, будто люди в других машинах могли меня услышать.

— Сколько их? — потребовал он, щелкнув пальцами на кого-то в комнате с ним, а затем пробормотал что-то по-итальянски, чего я не могла различить за грохотом крови в ушах. — Мне кажется, я знаю этот мотоцикл с того дня, когда мы везли тебя на предъявление обвинений.

Сидящий сзади был крупным и в шлеме, почти полностью обезличенным, но трудно было забыть детали человека, который стрелял в тебя, даже через окно машины.

— Есть еще черный внедорожник GMC.

— Адриано и Чен едут за тобой, — сказал он мне над возобновившейся какофонией на заднем плане. — Где именно ты находишься?

— На бульваре Ветеранов Корейской Войны в Арден-Хайтс. Я почти в Латуретта парке. Что мне делать? — спросила я почти умоляющим тоном, отчаянно нуждаясь в совете.

Я была адвокатом.

Больше всего экшена я испытала в своей работе, когда меня облили красной краской по дороге в суд, когда я защищала низкопробную модную компанию за жестокое обращение с животными.

Автомобильные погони были вне моей компетенции.

— Может, мне попытаться найти полицейский участок? — предположила я, судорожно начиная вводить в систему GPS.

— Нет, — приказал он, его голос был тяжелым, как увесистое одеяло на моих расшатанных нервах. — Я не доверяю копам на Стейтен-Айленде, там слишком много Коза-Ностры. Можешь попробовать от них уйти?

Справа приближался съезд. Внедорожник передо мной замедлил ход почти до ползания, а мотоцикл позади ускорился, чтобы задеть бампер моей машины. Феррари дернулся под моими руками на руле. Они пытались вытеснить меня к выходу.

Я объяснила это Данте, пока боролась за сохранение контроля над машиной, не позволяя им сбить ее.

— Елена. — его голос прозвучал в трубке, вырвав меня из тумана страха. — Ты мой боец, гладиатор. Ты не трусишь перед лицом трудностей. Не бойся. Я собираюсь поговорить с тобой об этом. В машине есть приборная камера. Фрэнки сейчас взламывает ее, и я смогу тебя сориентировать, capisci [108]? Чен только что уехал, а Адриано уже в Бруклине. Они доберутся до тебя, как только смогут. Постарайся проехать через мост Верразано, и они встретят тебя на Белт Паркуэй.

Я кивнула, хотя он не мог видеть, глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. Это так же, как противостоять мафиози в нашем маленьком желтом доме в Неаполе.

Это просто храбрость.

Corragio.

Я буду в порядке, потому что Данте не позволит им причинить мне вред. Даже в часе езды я знала, что он не позволит им добраться до меня.

Эта непоколебимая вера в Бога, что-то вроде того, что я чувствовала, когда была девочкой, глубоко меня успокоила.

— Va bene [109] , — согласилась я, переводя машину на заднюю передачу и запуская двигатель. — Поехали.

Феррари рванул назад так быстро, что мое тело подалось вперед.

Это произвело желаемый эффект.

Мотоцикл позади безумно вильнул, пытаясь уйти с моего пути, и был вынужден свернуть на другую полосу под шквал орущих клаксонов. Я воспользовалась этой возможностью, проскакивая через две полосы в сторону от выезда, к которому меня пытались прижать. Передо мной открылась полоса, когда дорога перешла на Драмгул Вест.

— Езжай из Ричмонда в Форест Хилл и постарайся уйти от них в парке, — инструктировал Данте под рев Феррари, пока я разгоняла спидометр с 55 MPH до 60, а затем до 65. — Не волнуйся о копах, Лена. Если понадобится, мы разберемся с ними позже. Просто веди машину.

Это было легче сказать, чем сделать. В ярком дневном свете буднего утра на Стейтен-Айленде трудно было не заметить, как мы вклиниваемся в поток машин. Гудки и грубые окрики преследовали меня, когда я проносилась мимо других машин. Я задела край Вольво. Скрепя зубах я не остановилась.

Мотоцикл все еще был позади меня, с легкостью пробираясь сквозь поток машин.

Внедорожник с трудом преодолевал отставание в полквартала.

Я не была профессиональным водителем. Единственной машиной, которой я когда-либо владела, был древний семейный Фиат в Неаполе, и хотя я всегда любила машины и вождение, даже иногда драг-рейсинг[110] с Себастьяном, с тех пор, как переехала в Америку, я мало этим увлекалась. Я не была подготовлена к этому, не совсем, но мое тело, казалось, нашло свое собственное спокойствие, наполненное адреналином. Мое зрение было четким, глаза не моргали, когда я смотрела сквозь туннель, на дорогу впереди, мои инстинкты были быстрыми, когда я резко меняла полосы движения без предупреждения.

У меня всегда было очень хорошо отточенное чувство борьбы или бегства, воспитанное годами, когда я сталкивалась с подобными ситуациями снова и снова, но это вышло на другой уровень.

Мне никогда не приходилось спасаться бегством на машине.

Шины визжали об асфальт, когда я выехала из Ричмонда на Форест Хилл, левая сторона дороги уступила место деревьям, а затем впереди показалась зелень ухоженного поля для гольфа.

Раздался резкий треск.

— Что это было? — воскликнула я, прежде чем раздался еще один выстрел.

Пуля с глухим стуком угодила в заднюю часть автомобиля. Я сильнее надавила на газ.

— Боже мой, они стреляют в меня!"

Мотоциклист четко видел меня теперь на дороге, и набирал скорость, подняв одну руку с безошибочно видимым пистолетом в руке.

Горячая металлическая тревога скопилась на кончике моего языка, когда раздался еще один выстрел и пробил заднее стекло, оно задрожало, как зубы, разбиваясь о машину. Я слегка пригнулась, задыхаясь.

— Поезжай на поле для гольфа, Елена, — приказал Данте, его голос был спокойным, ровным, приковывающим к себе мои метавшиеся мысли. — Сейчас же!

Не раздумывая, я вывернула руль вправо, уводя машину с дороги через просвет в деревьях на гладкую траву поля для гольфа.

— Фрэнки следит за дорогой, но ты должна быть в состоянии следовать по ней до Ричмонд авеню, — сказал мне Данте, когда я пересекала зеленую дорожку.

Из моего рта вырвалось проклятие, когда машина скатилась с края небольшого холма, пролетела над бункером и снова приземлилась на зелень.

—Dio mio, Madonna Santa[111] , — скандировала я, забыв о своем атеизме и американизме в своей всепоглощающей панике

Мотоцикл съехал с дороги позади, но в зеркало заднего вида я видела, что внедорожник продолжил движение, вероятно, пытаясь сбить меня где-то впереди.

— Данте, если они меня поймают... — начала я.

— Stai zitto! [112] — рявкнул он, приказывая мне заткнуться. — Не говори таких вещей. Сосредоточься, Елена. Давай!

Итак, я сосредоточилась.

Когда я пронеслась мимо поля для гольфа, один игрок в гольф уклонился с моего пути. Мяч треснул по лобовому стеклу. Я почти потеряла связь с дорогой, пытаясь затормозить, чтобы проехать через небольшую рощу деревьев, но, наконец, вдали показался клуб и парковка рядом с ним.

— Benissimo[113], Елена , — похвалил меня Данте, когда мои руки болезненно сжались вокруг руля. — Мой боец.

Вдалеке послышался вой сирен, нарастающий до предела.

Машина пронеслась по траве в конце первой ямы и проскочила бордюр на парковку. На долю секунды я потеряла управление. Кузов Феррари закрутило, и пассажирская сторона врезалась в припаркованный "Бентли. Моя голова ударилась о дверь с болезненным треском, который отозвался в каждой косточке тела.

— Елена? — крикнул Данте. — Ты в порядке?

Я покачала головой, стиснув зубы. Позади меня мотоцикл объехал бункер и рванул ко мне, снова подняв пистолет. На лужайке, вокруг клуба, на стоянке были люди.

Раздался выстрел, и вокруг меня разразились крики.

— Andiamo [114] , — крикнул мне Данте.

Я перевела машину на заднюю передачу, содрогаясь от скрежета металла о металл, когда отъезжала от смятого Бентли. Мои руки дрожали на руле, пальцы болели, когда я слишком сильно сжимала его. Но я проигнорировала все это и резко нажала на педаль газа, выезжая с подъездной дорожки как раз в тот момент, когда мотоцикл выскочил на обочину.

Когда я мчалась на дорогу, внедорожник GMC чуть не столкнулся со мной на обочине. Я вовремя свернула, избегая худшего, и получила удар спереди справа, когда вылетела на Ричмонд-авеню.

Я, затаив дыхание, наблюдала, как мотоциклу не повезло.

Он влетел в бок остановившейся машины, шлем мотоциклиста врезался в окно со стороны пассажира. Когда мужчина отступил назад, не столько пострадав, сколько оказавшись зажатым между мотоциклом и другой машиной, я увидела вспышку длинных черных волос.

Другой автомобиль, ехавший с противоположного направления, зацепил край внедорожника, закрутился и рухнул в кювет на другой стороне дороги, перекрыв движение.

Преграждая путь моим преследователям.

— Они разбились, — прохрипела я, мое горло было таким пересохшим, что слова причиняли боль.

— Продолжай ехать, — скомандовал он.

Я поехала.

Данте хладнокровно проинструктировал меня по окрестным улицам до скоростной автомагистрали Стейтен-Айленд, которая привела меня через мост Верраззано в Бруклин. Черный Седан соскользнул передо мной с бортовой рампы на 92- й улице, и я мгновенно напряглась, с шипением втянув воздух между зубами.

— Kalmarsi [115], Елена, — успокоил Данте. — Это просто Адриано. Ты можешь следовать за ним домой, si [116]?

Я снова кивнула.

— Поговори со мной, — мягко приказал он.

— Bene, — прошептала я и прочистила горло. — Хорошо, я в порядке.

— Это моя девочка, — сказал он мне, и через динамики меня охватила теплота облегчения и гордости в его тоне. — Адриано проводит тебя домой. Я буду ждать.

— Не клади трубку, — поспешила сказать я, слишком потрясенная, чтобы смущаться из-за своей нужды. Дрожь в руках перешла на плечи и грудь. Я вибрировала, как второй двигатель на водительском сиденье. — Останься со мной.

Воцарилась тишина, словно рука, обхватившая мою щеку, держала меня неподвижно в течение одного долгого, глубокого вдоха.

— Елена, io sono con te. Я с тобой.

Я последовала за Адриано домой на автопилоте, мой мозг все еще был под огнем после погони.

Логически, отстраненно, я понимала, что все еще нахожусь в шоке. В моих конечностях был оцепеневший холод после огненного адреналина, в голове — какая-то приглушенная тишина, когда я медленно осознавала, что я в безопасности и жива.

Это не первый раз, когда адвокат по уголовным делам оказывался под прицелом испытаний своего клиента, но это был мой первый случай, и он оказал на меня глубокое влияние.

Только не так, как я могла себе представить.

По мере того, как я методично, атом за атомом, проникала в свое тело, я поняла, что чувствую не ужас и слабость, а ликование и победную ярость.

Эти ублюдки набросились на меня, пытаясь запугать, возможно, или похитить, в худшем случае, использовать меня как пешку против Данте или как сигнал для Каморры в целом.

Но им не удалось.

Впервые за всю свою жизнь я почувствовала, что вышла победителем из конфликта с мафией. Я чувствовала, что вся организация может напасть на меня так же, как они напали на мою семью в Неаполе, и я могу сразиться с ними лоб в лоб. Я могла показать им, что значит сражаться с Ломбарди, что значит противостоять женщине, у которой кончилась веревка.

То, что произошло, было больше, чем просто погоня.

Это был поворотный момент в моей жизни.

Я могла принять сознательное решение принять на себя ответственность за свои недостатки — гнев, насилие, безжалостность — за свои обстоятельства — Данте, Каморру, эту игру в коррупцию — или я могла поддаться им, вернуться к тому, чем я всегда была раньше, не выдержав жары этого нового существования по сравнению с моим предыдущим глубоким замораживанием.

Я могла отказаться от идеи быть героем и стать злодеем рядом с человеком, который, как я начинала понимать, был гораздо больше, чем просто герой.

Он был из тех, кто называл свою семилетнюю племянницу любовью всей своей жизни и смотрел эпизоды какого-то пошлого вампирского сериала, давая одинокой женщине немного общения. Он из тех, кто голыми руками разорвет кого-нибудь на части за то, что тот обидел его или его близких, но он также из тех, кто возьмет на себя вину за преступление женщины, потому что она была сестрой его сердца.

Он был всем, чего я боялась, и всем, чего я никогда сознательно не знала, что жажду.

И все это, сто девяносто пять сантиметров, сто килограммового британско-итальянского мужчины, могло быть моим.

Все, что мне нужно было сделать, это быть достаточно смелой, чтобы протянуть руку и взять его.

Coraggio [117].

Когда я выехала на улицу Данте в Манхэттене, мое дыхание участилось по совершенно иной причине, чем раньше. Почти вслепую я последовала за Адриано в частный гараж Данте под зданием.

Данте стоял на асфальте у лифта, одетый в свой неизменный черный цвет, его волосы были заметно взъерошены, а все тело напряжено, как прекрасно вырезанная скульптура в подземных тенях.

Как только я въехала по пандусу в помещение, он с силой рванул по бетону ко мне.

Только я припарковалась, я вылезла из машины, даже не потрудившись закрыть за собой дверцу.

Мои ноги коснулись земли, и я рванула вперед, преодолевая пространство, между нами, на своих огромных каблуках, каждый шаг был уверенным, будто у меня было плоский каблук.

Я не остановилась. Даже не замедлилась, когда приблизилась к нему.

Я просто бросилась в крепкие руки, которые мгновенно раскрылись, чтобы поймать меня и притянуть к своему твердому телу. Инстинктивно мои ноги сомкнулись вокруг его талии, руки обхватили его шею. Я зарылась лицом в сгиб его сильной шеи и плеча, губы прижались к его пульсу под кожей. Смутно я осознавала, что он крепко сжимает меня, что он приказал Адриано и тому, кто еще был с нами в гараже, уходить.

Только смутно, потому что моих губ на его коже было недостаточно. Поэтому я провела языком по его яремной вене, а когда это не удовлетворило зияющую бездну желания, раскалывающую мое нутро, как кратер, я впилась зубами в мышцу и сильно присосалась к ней.

Яркий и теплый соленый вкус его тела пронесся сквозь меня, проникая прямо в голову, затуманивая ее пьянящей мыслью о том, что эта кожа принадлежит мне, чтобы прикасаться к ней и пробовать на вкус.

Его стон прорвался сквозь горло и коснулся моего языка, его руки сжимали мою попу, когда он крепко прижимал меня к себе.

Вдалеке я понимала, что люди все еще выходят, поворачиваясь к нам лицом, входя в лифт перед закрытием дверей.

Мне было все равно.

Когда Данте медленно, крепко обхватил мои волосы своей широкой ладонью, я могла только задохнуться, когда он откинул мою голову назад, чтобы я посмотрела на него. Его темные черты были высечены из камня, суровые от одержимости и желания. В этом взгляде не было вопроса, но ему он и не был нужен.

Было только желание обладать, то же чувство, которое отражалось в барабанном стуке моего сердца, бьющегося между ушами.

Безумное желание умолять и просить о его прикосновении пронзило мою кровь, но, прежде чем я успела поддаться пламени, Данте взял контроль в свои руки, прижав мою голову, запустив руку в волосы, завладевая моим ртом.

Первый горячий толчок его языка, раздвинувшего мои губы и ворвавшегося в мой рот, будто ему там самое место, заставил все, что я когда-либо знала о сексе и желании, вылететь из головы.

Это не была история насилия.

Не было нервозности по поводу того, как мое только что восстановившееся тело может отреагировать на такую страсть.

Был только Данте Сальваторе.

И я.

Ни Елена Мур или Елена Ломбарди. Ни адвокат и ни сестра, ни стерва и ни одиночка.

Просто мужчина и женщина, слившиеся в самом пылком поцелуе, который я только могла себе представить.

Я не могла быть достаточно близко, и не могла притвориться, что меня это устраивает. Мои руки сильно потянули за короткие пряди его черных волос, прижимая его сильнее к моему рту, раздвигая его шире для жарких ощущений его языка. Мои ноги сжались вокруг него, бедра дрожали, когда я инстинктивно покачивалась на стальном бугорке его брюк.

Мы задыхались, его дыхание стало моим дыханием, когда он пожирал его с моего языка, как когда-то обещал.

— Я нуждаюсь, — пыталась я сказать ему, пока он захватывал мою нижнюю губу и чувственно проводил по ней зубами.

— Тише, — приказал он, сильно сжимая мою задницу, а затем провел рукой по складке между ягодицей и бедром, нырнув под край моей задравшейся юбки. Грубые подушечки его пальцев зацепились за тонкий шелк моих чулок, когда проследовали к обнаженной коже. — Я дам тебе все, в чем ты нуждаешься.

Я не сомневалась в нем, но отчаяние, пронизывающее меня, было новым и всепоглощающим. Я не могла осознать всю его крайность. Мои мысли терялись в его масштабах, как только пытались сформироваться.

Данте начал двигаться назад к машине, его рот все еще был прижат к моему. Я задыхалась, когда он медленно опускал меня, мышцы его груди напряглись, когда я ударилась спиной о все еще горячий капот Феррари. Как только я оказалась внизу, я потянула за пуговицы его рубашки, желая почувствовать силу его стеганых мышц под своими руками, желая уверить себя в его силе.

Когда мои пальцы не выдержали во второй раз, Данте злобно выругался и отпрянул назад ровно настолько, чтобы разорвать рубашку, пуговицы выскочили и рассыпались по капоту и земле.

— Да, — прошипела я, чувствуя себя мокрее от его грубости.

Оставив рубашку расстегнутой и свисающей с плеч, он снова накрыл мое тело. В нетерпении я приникла к его рту, наслаждаясь грубой щетиной на моей щеке и контрастной мягкостью его слишком красных губ.

— Я никогда не хотел кого-то так сильно, что мне казалось, что я умру, если не смогу взять это, — прорычал он, стаскивая с моих плеч пиджак, затем расстёгивая блузку на груди и спуская чашечки бюстгальтера, атакуя зубами и языком мои набухшие соски.

Я шипела, задыхалась и стонала, издавая звуки, которые, как я всегда считала, бывают только при разыгрывании сцен в плохой порнографии. Но я не могла остановиться, не хотела, и мне было все равно. Ничто не имело значения, кроме как принимать этого зверя-мужчину в себя, почувствовать, как он заполняет меня. Я хотела знать, какими будут новые ощущения в моем теле на такое мощное вторжение.

— Мне нужно почувствовать тебя, — задыхалась я, прижимая его голову к своей груди, потрясенная ощущениями, которые он создавал там, тем, как он заставлял мои соски гореть и пульсировать.

— Непременно, — поклялся он, опускаясь еще ниже, осыпая мой живот удивительно целомудренными поцелуями, а затем провёл языком по моему пупку. Мои бедра подергивались от этого ощущения. — Ты почувствуешь каждый сантиметр моего члена, когда я буду вводить его в эту узкую киску.

Я подняла голову, смотря на его движения по внутренней стороне бедер, на поцелуи, которые он наносил на кожу рядом с моей сердцевиной, но откинулась назад к капоту, когда его слова дошли до меня.

Мне никогда не нравились грязные разговоры.

В лучшем случае это казалось ненужным, а в худшем постыдным.

Но это, экзотический голос Данте, рычащий на моей коже, когда он говорил о том, что берет меня, как некий победитель, было почти невыносимо.

Он подтвердил темные мысли, кружащиеся в моем сердце, и дал голос желанию, которое я даже не надеялась назвать.

Я слишком сильно дернула его за уши, притянула его к себе и прижалась к нему бедрами.

— Сейчас, — умоляла я, не в силах совладать с ощущениями, проносящимися сквозь меня на опасной скорости, как Феррари по улицам Стейтен-Айленда. — Cazzo [118], Данте, сейчас!

Не желая ждать, мои руки опустились к его ремню, с резким лязгом, затем расстегнули молнию и нырнули под одежду в поисках его длины. Я задохнулась, глаза расширились от шока и страха, когда пальцы один за другим обхватили широкий ствол.

Данте прижался своим лбом к моему, его глаза были черными.

— Ты можешь взять его. Я заставлю тебя.

Дрожь пробежала по мне от его слов, от толчка его длины в моих руках, когда я вытащила его через трусы и прореху в брюках на холодный воздух в гараже. Данте запустил палец в промокшую атласную ткань моих трусиков, оттягивая их в сторону, чтобы я могла прижать горячую, широкую головку его члена к моим тонким складочкам.

Ощущение его прикосновения к моему самому интимному месту пронзило меня с такой силой, что вырвало чувства из запертого сердца: тоска, такая острая, что она жгла, близость, на которую я всегда надеялась, признание, такое сладкое, что заболели зубы.

— Lottatrice mia [119], — простонал он, потеревшись носами друг о друга за мгновение до того, как толкнулся в меня, и мои стенки сильно прижались к его толстой головке так, что мы оба задрожали. — Figa mia, — заявил он, моя киска.

Я задыхалась в подтверждение, откинув голову назад на блестящий черный капот, мои глаза были закрыты, пока я боролась с болезненным удовольствием от вхождения толстого члена в меня до самого конца. Он входил в меня и выходил короткими, жесткими движениями, с каждым толчком захватывая все больше и больше меня.

Стоя у моего входа, он запустил руки мне в волосы и заставил опустить подбородок, чтобы я посмотрела в эти разрушающие душу черные глаза.

— Моя Елена, — сказал он мне непреклонно, как монах, говорящий как бы от Бога, с таким волевым авторитетом, что сомневаться в нем казалось невозможным.

Затем он вошел в меня до упора, и ощущения взорвались во мне, как граната. Острые осколки боли и удовольствия пронеслись по телу; сексуальная рана, о которой я и не подозревала, может быть такой изысканно-мучительной.

Мои длинные ногти впились в кожу его спины под распахнутой рубашкой, встречая его толчок за толчком, когда я подталкивала и царапала его в молчаливом стремлении получить больше.

Одна рука переместилась к моему горлу, нежно держа его большим пальцем на яремной вене, чувствуя мое дыхание и пульс, напоминая мне последним возможным способом, что это он трахает меня.

Тот, кто владеет моим удовольствием и доводит его до предела, который я когда-либо знала.

Я начала паниковать, когда ощущения стали слишком сильными, угрожая поглотить. Мое дыхание покидало тело, как океан, всасываемый обратно силой цунами.

— Данте, Данте, — повторяла я. — Я не могу, я не могу.

— Ты можешь, — пообещал он, пот выступил на его лбу и стекал по щеке.

Я приподнялась, чтобы слизать его, а затем прильнула к его губам, нуждаясь в комфорте его языка, сосущего мой собственный, чтобы справиться со шквалом удовольствия, бьющего на меня со всех сторон. Мое лоно было тугим, киска влажной и открытой, груди набухли, когда они снова и снова касались коротких, жестких волос на твердой груди Данте. Его серебряный крест лежал на моем животе, между нами, раскачиваясь от силы его толчков.

Его вид разрушил последние защитные силы моего разума.

Трахаясь на горячем капоте машины в общественном гараже, с мужчиной-зверем, толкающимся между моих раздвинутых бедер, я вскрикнула от страха и благоговения, когда оргазм прокатился по мне, напрягая каждый мускул до вибрации. Потребность разорваться на части, распутать напряжение почти испугала меня, дыхание перехватило от удушья в горле.

— Vieni per me, — Данте стиснул зубы. —

Кончи для меня, Елена. Позволь мне почувствовать, как ты распадаешься на части вокруг меня.

Крик вырвался из моих сжатых легких, как выстрел, пронзивший нутро, и распад последовал за ним. Я билась, зажатая между неподатливым телом Данте и машиной, кричала и плакала от силы ощущений, пронизывающих насквозь, разрывающих напряжение в каждой мышце, электризующих сердце, пока оно не забилось в бешеном ритме, и я подумала, что могу умереть.

Я словно покинула тело, когда первый настоящий оргазм в моей жизни опустошил меня и выжал полностью. Мой разум на мгновение погрузился в мирное облако, прежде чем я с трудом смогла вновь обрести землю.

Когда мне это удалось, слезы застыли на щеках, а горло жгло от крика. Мое тело было свободно обхвачено Данте, он медленно двигался внутри моей влажной киски, небрежные звуки нашего соединения заставляли кожу пылать, а моя измученная киска снова сжималась вокруг него.

Шея Данте напряглась от усилия удержаться, его член напрягся, адамово яблоко резко дернулось, когда он попытался проглотить свое удовольствие.

Наслаждение, которое я дарила ему.

Удовлетворение иного рода клубилось во мне, как дым после пожара. Я притянула его к себе дрожащими конечностями и пососала мочку его уха, прежде чем прошептать:

— Я никогда раньше так не кончала.

— и это было правдой, хотя он не знал, насколько. — Теперь я хочу увидеть, как ты кончишь для меня.

— Cazzo[120] , — выругался он, зажмурившись, и жестко вошел в мою слегка ноющую, пульсирующую киску. — Ты ощущаешься лучше, чем во снах.

— Покажи мне, как сильно тебе это нравится, — осмелилась я, покусывая его мочку уха, затем двигаясь вниз по шее, погружая в нее зубы, чтобы почувствовать его силу, когда он снова трахал меня все сильнее и сильнее. — Я хочу посмотреть, что я делаю с тобой.

С последним диким стоном Данте отпрянул назад, вынув свою пульсирующую длину из моих сжимающихся складок, чтобы обхватить ее своим большим кулаком. Я смотрела, потрясенная и ошеломленно возбужденная видом того, как он так порочно водит своим членом по моему распростертому телу. Он навис надо мной, рубашка распахнута на упругом животе, лицо напряжено от необузданной страсти. Я никогда не видела и не представляла себе более сексуального мужчину, чем Данте Сальваторе.

И тут он шлепнул свободной рукой по машине рядом с моим бедром, набухшая головка его члена быстро запорхала между пальцами, и он грубо вскрикнул, когда первая струя его семени выплеснулась на мой обнаженный, трепещущий животик. Я была в восторге от этого зрелища, когда струйка за струйкой спермы горячо брызгала на мою кожу, покрывая меня им.

Это было грязно. Так грязно, что это должно быть неправильно.

Но, Боже, это было правильно, когда он пометил меня таким образом, овладел мной таким элементарным способом с помощью своего семени.

Кончив и задыхаясь, Данте выпустил свою все еще твердую длину и лениво размазал свою сперму по моей коже широкими, твердыми кругами. Сильная дрожь впилась зубами в мой позвоночник, но я не остановила его собственнические действия.

Эмоции бурлили вслед за страстным огнем, который сровнял меня с землей, новый весенний рост пробивался из удобренной почвы моей души.

Я знала, что это должно было быть грязно и нечестиво, то, что мы делали, так открыто и неистово, как животные в течке.

Но у меня только что был первый по-настоящему эротический опыт в жизни в двадцать семь лет. Не просто трепет приятных ощущений время от времени и нежная близость прижимания мужчины к себе, а стучащая по зубам, пробирающая до костей эйфория, о которой я только читала в книгах или слышала от друзей и родственников.

Но это было нечто большее. Она удовлетворила мою давнюю тоску по тому, что я так долго хотела быть желанной, прежде всего. Даже до безумия.

А финальный акт? Данте наблюдал, как его рука втирает его естество в мою кожу, будто оно останется там навсегда, как татуировка, клеймо?

Это удовлетворило какую-то первобытную потребность быть полностью принадлежащей кому-то другому.

Быть желанной и принятой.

Принадлежать.

Прежде чем я смогла подавить импульс, всхлип сорвался с моих губ. Я поспешила прикрыть рот рукой, расширенными глазами глядя на Данте, который смотрел на меня в ужасе.

— Я сделал тебе больно, cara [121] ? — потребовал он, быстро натягивая брюки и поправляя мою одежду, а затем потянулся вниз, нежно беря меня на руки.

Это только заставило меня зарыдать сильнее, грудь превратилась в холодный двигатель, заикающийся от неистовых эмоций. Я не могла остановиться. В панике я прижалась к нему, даже пытаясь спрятать лицо у него на шее, и слезы, горячие и тяжелые, скатывались по щекам в открытый воротник его рубашки.

— Тише, тише, — пробормотал он, вставая, и мое тело обмякло в его руках. — Io sono con te. Я с тобой.

Я не могла ничего сделать, кроме как плакать. Слезы обжигали глаза, скапливаясь на веках, заливая лицо, пока оно не стало горячим и зудящим от соли. Я терлась щеками о кожу и рубашку Данте, как ребенок, неспособный справиться с горем в груди. Я была безутешна от эмоций, слишком больших, чтобы их можно выразить словами. Даже когда я пыталась открыть рот, пока Данте вел нас из лифта к своей квартире, из моего горла вырывались только хныканье и захлебывающиеся вздохи.

Где можно выучить правильную лексику для таких дел?

Как я научилась благодарить мужчину за простой, но глубокий поступок любить меня?

Своим телом.

Как друга.

Заботиться обо мне несмотря на то, что это была жалкая работа, которую я никогда не смогу упростить.

Видеть меня, когда я так долго втайне боялась, что умру незамеченной и неизвестной.

Я плакала, и плакала до тех пор, пока моя грудь не стала гореть, а из носа не побежали сопли, икота была единственным способом набрать воздух в измученные легкие.

Данте отнес меня в квартиру, через гостиную, где, как я знала, нас ждали его люди. Я хотела попросить его отнести меня в мою кровать, но он не сделал этого. Вместо этого он прошел через кухню в дальний коридор, который вел в его кабинет.

И в его спальню.

Дрожь предвкушения пробежала у меня между лопаток, когда он толкнул плечом приоткрытую дверь и провел нас внутрь. Он не остановился ни на кровати, ни на диване, который я видела сквозь мокрые от слез волосы возле окон. Вместо этого он провел нас прямо в ванную комнату, отделанную черным мрамором.

Я попыталась сделать несколько глубоких вдохов, пока он усаживал меня на свое бедро и слегка приподнятое бедро, чтобы наклониться в массивную душевую кабину и включить ее. Вода лилась со всех трех из четырех сторон.

Отрегулировав температуру, он перенес нас обоих внутрь стеклянных дверей и отступил назад под струю, опустив меня на пол лишь на время, достаточное для того, чтобы снять мою наспех наброшенную одежду.

Я дрожала несмотря на то, что в стеклянном и мраморном корпусе уже начал клубиться пар.

— Vieni[122], — мягко приказал Данте, притягивая мое обнаженное тело к себе.

Я была слишком уставшей и изможденной, чтобы стесняться своего обнаженного тела.

С порывистым вздохом и еще одним маленьким всхлипом я позволила ему прижать меня, как цветок, между своими тяжелыми руками и сильным торсом. Он держал меня, обнимая, пока вокруг нас текла вода. Проходили минуты, мои ослабевающие слезы терялись в брызгах, дыхание медленно выравнивалось. Я сосредоточилась на ощущении сильного мужчины рядом, защищающего меня от внешнего мира, но также и от самой себя. Когда я хотела бы остаться одна из-за своего редкого и постыдного срыва, Данте не потерпел стеснения, заставляя меня поделиться с ним.

Я думала о том, чтобы смутиться после эмоциональной бури, которая оставила меня опустошенной, как обломки после тропического урагана, но у меня не хватило сил даже на это.

Вместо этого я прижалась щекой к стальной груди Данте и обхватила его тело руками, чтобы прижать к себе.

Когда прошло достаточно времени, чтобы я убедилась, что наша кожа превратилась в чернослив, он, наконец, отодвинулся, смотря на меня сверху вниз, взял меня за подбородок, приподнимая мое лицо к себе.

— Лучше? — спросил он, глаза были серьезными.

Я кивнула, кусая губы, затем слабо пожала плечами.

— Наверное, это был первый раз, когда ты занимался сексом с женщиной, которая после этого развалилась на куски в твоих объятиях.

Он не рассмеялся и не отмахнулся от этого, как я думала. Его большой палец провел по уголку моего рта, напоминая о том, что макияж, вероятно, стекает по моим щекам, и сказал:

— Это был первый раз для многих вещей, Елена. И ни одна из них не была плохой.

Я никогда не говорила ему прямо, для чего была сделана операция, но он провел последние четыре недели, наблюдая за моим выздоровлением. Зная Данте, он, вероятно, догадывался, от каких болезней я страдала.

Я заставила себя проглотить хныканье, поднявшееся в горле от слабости.

Словно прочитав мои мысли, он согнул ноги, опускаясь ближе к моему лицу.

— Иногда в слезах больше силы, чем в строгости.

Я слабо рассмеялась.

— Откуда ты всегда знаешь, что сказать? Для этого есть какие-то курсы?

Его губы дернулись.

— Это мое врожденное обаяние. Но дело еще и в этом. Из чего бы мы с тобой ни были сделаны, это одно и то же. Со мной ты не обязана быть хорошей, правильной или истинной в любом смысле, но особенно в общепринятом. Со мной ты можешь быть самой плохой, потому что, Елена, именно противоречивость твоей души опьяняет меня.

Как могла женщина устоять перед такой суровой и блестящей честностью мужчины? Он предлагал мне свою искренность, как драгоценность, бесценное сокровище, которое я хотела запрятать внутри себя навсегда.

Неважно, что он говорил, мы не были тем, что должно было продлиться долго. Мы слишком противоположны, слишком по-разному устроены. Это не что иное, как животное влечение, то, что я испытывала впервые в жизни, то, чему я больше не хотела сопротивляться.

Но я могла учиться у людей, которых уважала, и я поняла, что уважала его. Его откровенность и преданность, полное отсутствие страха перед чем-либо эмоциональным или физическим. Он принимал хаос жизни с головой и смеялся, когда делал это.

Я надеялась, что что бы ни случилось, я смогу почерпнуть немного этого, прежде чем наше время закончится.

— Разве ты не собираешься спросить о моем срыве? — спросила я, моя ненависть к себе снова пробилась наружу.

Он нахмурился, затем вздохнул, развернул меня к себе одной рукой, а другой потянулся за шампунем.

— Нет. Если ты хочешь поделиться, то можешь. Но я думаю, у меня есть несколько идей. Один только выброс адреналина оправдывает это. Я просто счастлив, что разделил это с тобой. Возможность быть рядом с тобой это привилегия, которую, как мне кажется, ты не многим можешь себе позволить.

Когда его сильные пальцы начали разминать мою кожу головы, его цитрусовый аромат усилился от средства, которое он наносил на мои волосы, я застонала.

— Это так приятно.

— Есть много вещей, которые я могу и буду заставлять тебя чувствовать, — мрачно пообещал он. — Теперь, когда ты моя, я не отпущу тебя, пока не насыщусь, и у меня такое чувство, что это займет очень много времени.

Я закрыла глаза, когда он притянул меня обратно к своему телу, растущая выпуклость его члена уперлась в мои ягодицы. Когда он откинул мою голову назад на плечо, чтобы вода унесла грязь, и одна из его мозолистых рук провела по моему обнаженному телу, я дала себе разрешение снова отдаться ощущениям.

Потому что я знала, даже если Данте не знал, что никакой огонь не пылает вечно, а такой жаркий, как пламя, между нами, сгорит раньше, чем мы успеем это понять.

Поэтому я наслаждалась этим — удовольствием, храбростью, открытиями — пока могла.

И надеялась, что после всего я не буду испытывать горечь, как после того, как Дэниел оставил меня. Я изменюсь к лучшему, позволив Данте прорваться сквозь стены, за которые раньше никого не пускала.

Глава 24 Елена

Я почти предполагала, что Данте попытается удержать меня от работы на следующее утро, потому что это то, что мог сделать Дэниел и даже Симус.

Но он не удержал.

Когда я проснулась в своей кровати одна, потому что настояла на этом после душа с Данте, нуждаясь в пространстве, чтобы укрепить стены вокруг сердца, я приготовилась сражаться с ним по поводу моей потребности работать, несмотря на хаос предыдущего дня. Я была сосредоточена на этом, исключая все остальное, когда принимала душ и готовилась к этому дню, используя свой арсенал косметики Шанель.

Было легче сосредоточиться на возможной схватке, чем признать, как сильно изменились наши отношения прошлой ночью.

Монументальным образом изменилась я.

Я вошла в гостиную в своей любимой классической черной юбке-карандаш с высокой талией от Дольче & Габбана и слегка прозрачной белой шелковой блузке, волосы были убраны назад в искусно уложенный пучок, на ногах  пятнадцати сантиметровые туфли Валентино. Я носила свой ухоженный профессионализм, как рыцари носят свои доспехи, готовая к битве со всем, что может встретиться мне в течение дня.

И я была готова сражаться с Данте за свое право ходить на работу.

— Я иду в офис сегодня утром, — решительно заявила я, держа сумочку от Прада перед собой как щит.

Данте сидел за столиком во внутреннем дворике через открытые французские двери, хотя был почти ноябрь и дул ледяной ветер, одетый в черный кашемировый свитер поверх белой рубашки на пуговицах. Он выглядел квинтэссенцией европейского стиля, с газетой на итальянском языке в одной руке и чашкой эспрессо в другой.

Он посмотрел на меня, слегка приподняв брови, и медленно наклонил голову, обращаясь ко мне, как к младенцу.

— Да, хорошо. Сегодня будний день.

Я моргнула.

— Ну, да. Значит, мне нужно работать.

Он моргнул в ответ, наклонил голову, сузив глаза, оценивая меня.

— Да, обычно так и происходит.

Я отрывисто кивнула, сбитая с толку его легким согласием.

— Хорошо, тогда я ухожу.

— Buona giornata[123] , — мягко произнес он, возвращаясь к газете.

Я моргнула, глядя на его затылок, борясь с чувством, пробивающимся сквозь клетку ребер.

Мне потребовалось мгновение, чтобы определить это, чувство пока я шла к лифту.

Разочарование.

Я ожидала, что он будет спорить со мной по этому поводу, чтобы я нашла в нем чувство желания, обвинила его в женоненавистничестве, каким могут быть многие итальянские мужчины, желающие держать меня в доме под своим началом и полагающие, что я приму это только потому, что у нас был половой акт.

Но еще более слабый голос в глубине моей запертой души шептал, что я хочу, чтобы он боролся со мной из-за этого, потому что это покажет, что ему не все равно.

Я сражалась с противоречивыми ощущениями, пока заходила в лифт и ехала вниз, на парковку, где Адриано обычно ждал, чтобы отвезти меня на работу.

Увидев его в черном Бимере, я почувствовала легкое удовлетворение и улыбнулась ему, садясь на заднее сиденье.

— Доброе утро, Адди.

— Привет, — хмыкнул он, завершая наш утренний ритуал. Он не был самым многословным человеком. Затем, выезжая с парковки, он нашел мой взгляд в зеркале заднего вида и добавил: — Рад, что ты в порядке после вчерашнего.

Тепло пронеслось сквозь меня, как летний ветерок.

— Спасибо, я тоже.

— Вела себя как настоящая донна, — сказал он мне с восхищением в своем хрипловатом голосе. — Заставила нас гордиться.

Донна как королева в шахматной партии или королева на игральной карте.

Донна[124] как женщина-босс.

Бруно называл меня так несколько раз и Фрэнки. До тех пор я не замечала, какой это комплимент и как много он значит, исходя от таких мужчин.

Я наклонилась вперед, чтобы похлопать его по здоровому плечу.

— Вы, ребята, мне нравитесь.

Может, это выдавание желаемого за действительное, но мне показалось, что я увидела слабый румянец на его глубоких оливково-коричневых щеках.

Когда мы подъехали к зданию моего офиса, я приготовилась выйти из машины на обочине, но Адриано не остановился, как обычно делал. Вместо этого он остановился рядом с оранжевыми дорожными ограждениями и знаком, который объявлял оцепленную территорию зоной строительства.

Он опустил окно и крикнул проходящему мимо мужчине.

— Эй, сделай мне приятное и освободи место в этой зоне, ладно?

Двадцатилетний хипстер, которого он окликнул, уставился на него, явно смущенный видом массивного итальянца, высунувшегося из окна.

— Ну? — Адди хмыкнул, его густые брови низко нависли над глазами.

Мгновенно парень пришел в движение и освободил место в зоне, чтобы Адриано мог завести машину и припарковаться. Он даже вернул дорожные ограждения на место после того, как мы разместились.

Адди двинулся к нему своей неуклюжей походкой, парень заметно струсил, а затем предложил руку для рукопожатия с купюрой, незаметно сложенной в ладони.

— Спасибо, — сказал он с улыбкой, которую нельзя было назвать дружелюбной на его грубоватом лице.

Парень принял рукопожатие с трепетной улыбкой и удалился.

Когда Адди повернулся ко мне лицом, в его глазах стоял смех.

Я покачала головой.

— Ты ешь детские мечты на ужин, да?

Он негромко засмеялся, провожая меня до двери. Я ничего не сказала, когда он последовал за мной в вестибюль, но когда он пошел со мной через охранную баррикаду, я подняла руку.

— Что ты делаешь?

Потянувшись во внутренний карман своей кожаной куртки, он достал бейдж с именем: Адриан Смит.

Вопреки себе, я рассмеялась.

— Ты не мог придумать ничего более оригинального, чем Смит?

Он пожал плечами.

— Хорошо, но зачем тебе это? В здании я в безопасности, — настаивала я, скрестив руки, чтобы встретить его своим самым холодным взглядом.

— Приказ босса, — ответил он.

Я действительно начинала ненавидеть эту фразу.

— И что ты собираешься делать? Сидеть весь день возле моего кабинета?

Он снова пожал плечами.

— Нет, если этого не надо. Ты должна писать смс, если тебе нужно куда-то идти.

Я закатила глаза.

— А если я не отпишусь, как ребенок?

— Твои похороны, — был ответ.

Мы уставились друг на друга, лицо Адди было абсолютно пустым, а мое маской возмущения.

— Новый парень, Ломбарди? — позвал Билл, один из моих помощников по делу Сальваторе, проходя рядом с нами через контроль безопасности.

Я показала ему средний палец.

Адди усмехнулся.

— Да, мы и вправду на тебя влияем.

У меня вырвался вздох, когда я попыталась выплеснуть часть своего отчаяния.

— Ладно, я не планирую покидать офис до полудня. Я напишу тебе. Но ради Бога, пожалуйста, не провожай меня в мой кабинет, как ребенка. Это моя работа. Я бы хотела сохранить профессионализм, который еще могу сохранить.

Он моргнул, и на мгновение мне показалось, что он не тронулся с места, но потом он протянул руку и похлопал меня — сильно — по плечу в знак согласия. Я видела, как он повернулся и вышел из здания, где прислонился к стеклянной стене рядом с дверями и закурил.

Я вздохнула, понимая, что это самое лучшее, что могло быть.

Но когда я проходила через охрану и заходила в лифт, на моем лице заиграла улыбка.

Потому что, очевидно, не только Данте заботился о моей безопасности, но и парни тоже.

И это чувствовалось лучше, чем должно было быть.

Я обедала в конференц-зале, пока пыталась понять, что делать с обвинениями Данте в незаконных азартных играх и рэкете, когда движение у двери привлекло внимание.

— Привет, Елена, — почти смущенно сказала Бэмби, занавес из густых светлых волос струился над ее плечом, частично скрывая лицо. — Прости, что побеспокоила тебя на работе, но я... я хотела продолжить тот разговор, который мы так и не смогли провести.

— Конечно, — сразу же предложила я, перекладывая бумаги и пластиковую миску с салатом на столе, освобождая ей место напротив. — Кажется, я дала тебе свой номер телефона?

— Да, но я подумала, что должна поговорить с тобой лично.

Она села спиной к двери, затем посмотрела через стекло на адвокатов, проходящих через зал, и встала, чтобы пересесть на стул с моей стороны, чтобы видеть зал, не поворачиваясь.

Хм.

Мой интерес разгорелся, я скрестила ноги и сложила руки на коленях.

— Я в твоем распоряжении.

Она почти судорожно пожевала губу, глядя на свои руки.

— Я не замужем, и не вдова. Ты знала об этом? Вот почему Данте заботится об Авроре и обо мне. Когда я родила ее вне брака, мои родители... они не были счастливы.

Нет, я могу себе представить, что они не были бы счастливы.

Когда я была недолго беременна ребенком Дэниела, а потом потеряла его из-за внематочной, мама была снисходительна к тому, что мы не были женаты. Я задавалась вопросом, было ли это потому, что я всегда считала, что это лишь вопрос времени, когда я стану женой Дэниела, или мама была менее жестко традиционной, чем я могла бы ей приписать. Я знала женщин в Неаполе, которых изгоняли из семейных домов за секс до брака, не говоря уже о рождении внебрачного ребенка.

— Мне жаль, — сказала я Бэмби, хотя эти слова показались мне банальными.

Меня злило, что к женщинам предъявляются такие невозможные требования, и было больно за эту милую голубоглазую женщину, которой пришлось пройти через все это в одиночку.

— Grazie [125], — любезно сказала она. — Авроре было два года, когда мы познакомились с Данте. Мой родной брат не разговаривал со мной, но позволил мне за дополнительные деньги заниматься уборкой в его доме, и однажды Данте оказался там. Он увидел, как Аврора сначала играла с метёлкой, а потом присел, чтобы поиграть с ней. — в ее взгляде была мечтательность, на губах застыла мягкая улыбка.

Я задалась вопросом, была ли Бэмби влюблена в Данте, и очень надеялась, по причинам, в которые я не хотела вдаваться, что нет.

— Позже он нашел меня в ванной, когда я чистила унитаз, и он был таким огромным, что едва помещался в дверную раму. Сначала я подумала, что он будет кричать на меня за то, что я привела Аврору на работу, но он только спросил, как меня зовут и могу ли я по четвергам убираться у него дома. — она засмеялась, покачав головой. — Я не знала, что делать с его смешанным акцентом, с его властностью и обаянием. Это было такое чуждое сочетание. Но я согласилась. Он был капо. Что еще мне оставалось делать?

Я сочувствовала ей, поскольку Данте уже попадал в похожую, но гораздо более напряженную ситуацию, когда заставил меня переехать к нему.

— Один день недели превратился в два, потом в три, а потом он вдруг стал нанимать меня на полный рабочий день, чтобы я присматривала за его домом. Он нашел для нас с Авророй лучшую квартиру неподалеку и настоял на том, чтобы я платила ему за аренду по явно заниженной цене. Это было воплощение мечты, правда.

Это звучало как мечта, начало сказки, где нищенка влюбилась в темного принца.

Я была поражена, когда поняла, что в каком-то смысле это очень похоже на мою собственную историю с мафиози. Я родилась в неапольских трущобах, Данте же был сыном герцога вересковых пустошь Англии. Даже если я выросла отдельно от него, его дело все равно принесло бы мне деньги и успех, о которых я всегда мечтала, а это уже был своего рода счастливый конец.

Не так ли?

Я не смела надеяться на что-то большее.

Хотя, судя по румянцу на щеках Бэмби, было очевидно, что она надеялась.

— Мой брат даже снова начал общаться со мной из-за Данте. Я обязана ему всем, правда. Вот почему я здесь. — она посмотрела на меня огромными голубыми глазами, полными суровой решимости. — Мне нужен адвокат.

— Хорошо, — легко согласилась я, желая помочь ей. — Зачем?

— В моей жизни появился мужчина, и в последнее время он меня пугает. — ее голос дрогнул. — Пугает Аврору.

Злость пронзила меня.

— Он причинил тебе боль?

— Только один раз, — призналась она, закусив губу так сильно, что пошла кровь. — Но я ходила в больницу и все такое, так что у них это зафиксировано. Он ударил меня кулаком в живот, и я два дня не могла стоять прямо.

— Он... член Семьи? — спросила я негромко, гадая, не поэтому ли она так старалась скрыть свою мольбу о помощи.

Мне было все равно, кто причиняет ей боль и пугает Аврору. Я сделала бы все, что в моих силах, чтобы освободить их от этого ублюдка.

Она слабо кивнула, но страх в ее глазах решил все для меня.

— Ты можешь сказать мне, кто это? — я мягко надавила, наклонившись вперед, легонько касаясь пальцами ее колена. — Это может помочь мне сохранить тебя в безопасности.

Она неистово замотала головой.

— Нет. Я не хочу говорить тебе, кто это. У нас ведь нет этой штуки с молчанием адвоката и клиента, верно?

— Нет, — признала я. — Если это проблема с одним из людей Данте, это будет конфликтом интересов для меня. И это домашнее происшествие, так что мне придется направить тебя к кому-то, кто занимается этой областью права.

— Ладно, я так и предполагала, — призналась она. — Я не знаю многих законов, а ты всегда была так добра к Авроре и ко мне. Я просто знала, что ты поможешь.

Ее похвала согрела меня, и я почувствовала себя ужасно за свой минутный приступ ревности.

— Ты не думала попросить Данте об отпуске, чтобы ты могла отлучиться, пока мы во всем разберемся? — предложила я. — Вдруг у тебя с этим с мужчиной что-то произойдет до того, как мы успеем подать запретительный судебный приказ.

— Я смогу, если все станет плохо, — согласилась она. — Но я не хочу оставлять Данте в беде.

— Он поймет, — пообещала я, потому что знала, что он поймет.

Бессердечный капо, каким я его представляла во время нашей первой встречи, был лишь миражом. У настоящего Данте могли быть черные глаза преступника, но у него было золотое сердце для тех, о ком он заботился.

— Как думаешь, почему этот человек ведет себя так по отношению к тебе сейчас? — спросила я с любопытством.

Она поморщилась, будто надеялась, что я не спрошу об этом.

— Мне тяжело, понимаешь? Даже несмотря на то, что он делает какие-то... плохие вещи, он мне небезразличен.

В детстве многие девочки, с которыми я ходила в школу, выходили замуж за членов Каморры, и многих из них мужья избивали, насиловали или пренебрегали ими. Мне была неприятна мысль о том, что милая, симпатичная Бэмби окажется в руках какого-нибудь бандита.

Она не сказала, что это был ее парень, но это было достаточно легко прочитать между строк. Только сильная любовь могла удержать ее от того, чтобы выдать его, хотя она знала, что он поступает неправильно.

Эта мысль прозвучала слишком близко к сердцу, поэтому я слабо улыбнулась и продолжила.

— Я понимаю, но, Бэмби, ты и Аврора должны быть на первом месте. Я позвоню своей подруге Тильде из другой юридической фирмы и поручить ей дело. Она занимается семейным правом и была одной из лучших в нашей группе в Нью-Йоркском университете, так что она позаботится о тебе.

— Ты хорошо заботишься обо мне, — поправила она, потянувшись, сжимая мою руку. — Я понимаю, почему Данте так восхищается тобой.

— Я могу сказать то же самое, — предложила я, отодвигая ревность в сторону, потому что Бэмби была хорошей женщиной, и я хотела, чтобы она знала, что заслуживает большего, чем этот придурок-мужик.

Ее ответная улыбка была усталой, пока она ждала, что я просмотрю телефон. Я только успела нажать кнопку «Отправить» на номере Тильды, как Бэмби остудила меня до костей, добавив:

— Ох, спроси ее, знает ли она, как составить завещание, хорошо?

Глава 25 Данте

Я полюбил Нью-Йорк сразу же, как только приехал в город, и с годами эта любовь только усилилась. Это место кишело человечеством, не только телами на улицах, но и бесчисленными мыслями и поступками людей, воплощенными в возвышающихся зданиях и ухоженных парках. Это был такой смертный город, пронизанный изъянами, такими как тесные переулки, полные преступлений и греха, и славой, такие как закаты, пробивающиеся сквозь трещины созданной человеком городской среды, время от времени освещая своим золотым светом даже эти мрачные трущобы.

Как и рыжеволосая итальянка, которая преследовала мои мысли, она была хаосом противоречий, которые я хотел бы распутать всю свою жизнь.

Когда меня что-то интересовало, я бросался в погоню за тем, чтобы узнать это как можно лучше. Сейчас я как раз занимался одним из таких исследований с Еленой, но уже потратил годы на изучение причуд и истории Нью-Йорка, чтобы лучше понять их.

Чтобы лучше ими пользоваться.

Сейчас я стоял в месте, которое было результатом этих исследований, глубоко под парковкой у основания моего многоквартирного дома в Верхнем Ист-Сайде. Я выбрал эту квартиру не из-за ее стиля или района с хорошими школами.

Я выбрал ее из-за истории, из-за того, что делало ее ценной для меня.

Несостоявшаяся станция метро Трасса 83 была одной из первых станций, построенных в начале 1900-х годов, и ее обслуживание было прекращено в 1954 году. Под городом было много таких старых остановок метро, забытых историей: Старая ратуша и Путь 61 под Уолдорф-Асторией — две из них, которые все еще позволяли зрителям в какой-то степени находиться в открытом доступе.

Никто не знал о дорожке 83 под зданием Смита Джеймсона, кроме предыдущего владельца здания, ныне покойного, человека из отдела учета городского планирования, который был у меня в штате, и меня.

Это было мое убежище, выход из замкнутой клетки моей квартиры, расположенной на много этажей выше. Мне казалось уместным владеть пентхаусом, моей личной горой Олимп, и подземными туннелями, пронизывающими всю сеть преступного мира Нью-Йорка.

Именно здесь я вел дела, которых не видела служба пробации и не слышала Елена.

Изогнутые высокие потолки с выцветшими фресками были выдержаны в итальянском стиле и создавали прекрасную акустику для звуков мужского крика.

Мой кулак со всей силы врезался в кости лица Картера Андретти, кожа от удара раскололась, как перезрелый плод. Его голова отлетела в сторону, кровавые брызги разлетелись по его распростертому телу и моему черному костюму.

Вот почему я носил черное. Не потому, что это создавало драматический образ, а потому, что кровь было невозможно вытереть ничем другим.

— У тебя тридцать секунд, чтобы снова заговорить, figlio di puttana[126] , — прорычал я, отступая назад, чтобы нанести еще один яростный удар по его другой щеке, усилив боль. — Или я подвешу тебя к потолку, надену кастеты и буду использовать тебя как грушу для битья.

Он слабо застонал, его голова опустилась на плечи, кровь стекала по телу.

— Даже если он заговорит, я не уверен.

Голос, который говорил, принадлежал одному из самых печально известных грешников в городе, человеку с настолько печальной репутацией, что женщины просто отдавали ему свои трусики, когда он входил в комнату.

Каэлиан Аккарди.

Сын дона Орацио Аккарди.

Обычно такие родственные связи гарантировали бы ему престижное место, но Каэлиан был белой вороной, самым большим разочарованием своего отца. Каэлиан не стремился изучать семейный бизнес, но его интересовали развлечения — девушки, наркотики и азартные игры.

Никто в Семье Аккарди не обращал на Каэлиана ни малейшего внимания.

Но я смотрел, и смотрел снова, когда повернулся лицом к одному из двух мужчин, которых привел туда в тот день.

Он был молод, около двадцати, и юность еще сохранилась в его лице и ярком блеске светлых волос, которые еще не потускнели от возраста. И все же в нем было что-то особенное, эта атлетическая фигура держалась очень спокойно, голубые глаза были слишком безмятежны. Это взгляд человека, чьи тихие воды были очень глубокими, очень темными.

Я рассчитывал на это.

— Ты идиот, если сомневаешься в нем, — насмехался Санто Бельканте с противоположной стороны. — Ди Карло всегда были жадными ублюдками.

Санто не был ничьим сыном. Он был взят на воспитание Монте Бельканте еще мальчиком, и его готовили в преемники, пока Монте не умер от рака в прошлом году. По неизвестным мне причинам Нарио — брат Монте, возглавил семью вместо Санто.

Я рассчитывал на ту самую горечь, которую услышал в тоне Санто.

Фрэнки узнал, кто пытался сбить Елену с дороги на Статен-Айленде.

Чертовы ди Карло.

Дорожные камеры зафиксировали, как Агостино ди Карло — старший брат Гидеоне и один из двух претендентов на трон, за час до погони забрался во внедорожник GMC у ресторана, принадлежащего семье в Бруклине.

Эти ублюдки шли за мной и моим.

Дело было не только в том, что Козима убила Джузеппе. А что она была известной приятельницей Торе и меня (хотя никто, кроме нас троих, не знал, в какой степени).

Речь шла о том, чтобы пнуть человека, когда он уже якобы пал духом.

Они хотели контролировать мою операцию.

Более того, они хотели контролировать весь город.

Картер Андретти был очень рад объяснить ранним утром, что Агостино ди Карло заплатил ему, чтобы он расстрелял кафе Оттавио.

Не для того, чтобы избавиться от Козимы.

А чтобы избавиться от своего дяди.

Он организовал всю эту чертову войну между двумя нашими Семьями, чтобы использовать возможность захватить власть для себя. Это был эгоистичный, необдуманный поступок, который привел к хаосу в 80-е годы и к тому, что бесчисленное количество мафиози оказалось за решеткой.

Это идиотизм и глупость.

Особенно потому, что Картер Андретти сказал мне, что они не остановятся на Семье Сальваторе.

Ублюдочные братья ди Карло хотели получить все.

Именно поэтому я привлек к себе двух приглянувшихся членов группировок Аккарди и Бельканте. Если я смогу убедить их, что ди Карло представляют угрозу для их собственных организаций, это будет означать союзников, а я хорошо знал, что старшие поколения были так же рады моей смерти, как и Коза Ностра.

Без предупреждения я отпрянул назад и нанес Андретти еще один удар. Его щека хрустнула под моим тяжелым кулаком, кости захрустели.

— Fermo! [127]  — простонал он, повалив голову.

— Я остановлюсь, когда ты скажешь нам то, что я хочу услышать, — резонно предложил я, вытирая его кровь о свою не менее грязную рубашку.

— Это правда, — тихо прохрипел он сквозь разбитые губы. — Они заплатили нам, чтобы мы нанесли удар по заведению Отто. Агостино и Гидеоне. Это был первый шаг.

— А второй? — спросил я, вытаскивая нож из рукава, чтобы соскрести кровь из-под ногтей.

Его глаза бешено метались между ножом и моим лицом, затем на Аккарди и Бельканте.

— Они собирались убить тебя и пойти за остальными.

— Как? — потребовал Санто, шагнув вперед, пока не оказался рядом со мной, нависая над ним. — Скажи мне как, или я использую нож Сальваторе, чтобы содрать с тебя кожу живьем.

— Они собирались сорвать твою сделку с Мотоклубом Падшие, — задыхался он, кровавая слюна капала ему на подбородок. — Очевидно, они получили информацию от нью-йоркского отделения.

Санто злобно выругался.

— А семья Аккарди? — проговорил Каэлиан сзади нас, пробираясь вперед и прикуривая сигарету.

Картер молчал.

Каэлиан вздохнул, затянулся табаком, а затем наклонился, чтобы выдуть его в лицо Картеру.

— У тебя есть один шанс рассказать мне.

Резкий, едкий запах мочи наполнил пространство, когда Картер помочился в штаны, тяжелый пар стекал со стула, к которому он был привязан.

Тем не менее, он молчал.

Он был хорошим солдатом.

Но не ровня трем разъяренным капо.

Каэлиан пожал плечами, а затем протянул вперед руку, чтобы одной рукой схватить Картера за лицо, а другой затушил сигарету... прямо во внутренний уголок глаза солдата ди Карло.

Его крик эхом разнесся по пещерному пространству.

— Он собирался забрать Равенну, — крикнул Картер, напрягая шею в борьбе со своими цепями. — Взять ее, изнасиловать и жениться на ней.

Гнев накатил на Каэлиана, и впервые с тех пор, как я узнал этого ублюдка, он выглядел таким же безжалостным мафиози, каким был его отец.

— Я услышал достаточно, — решил он, глядя на меня через плечо. — Что ты предлагаешь, Сальваторе? Полагаю, у тебя есть план.

Я ухмыльнулся им обоим.

— Есть.

После их ухода я впустил в святилище свою команду и дал Адриано поработать с Картером, чтобы убедиться, что я не упустил никакой информации. Я был доволен. Дерьмовое шоу, в которое превратилась моя жизнь за последний год, постепенно начинало распутываться.

У меня был план для ди Карло.

План для ирландских ублюдков.

И план для Елены, даже если она еще не знала об этом.

— Как ты мог доверять этим ублюдкам? —

пробормотал Якопо из-за моего плеча, пока я осматривал арсенал оружия, хранившегося в одном из углов заброшенной станции.

Я постепенно выпрямился, прежде чем повернуться и посмотреть в лицо своему кузену. Мы не были кровными родственниками, но я всегда относился к нему как к брату, близкому доверенному лицу. Иногда это означало, что он не был так почтителен, как, черт возьми, должен был быть.

— У меня есть причины, — сказал я неопределенно, хотя знал, что это его расстроит.

Казалось, сама жизнь расстраивает Яко, поэтому все называли его Ворчуном. Меня раздражало, что он всегда был жертвой, ныл о своем уделе в жизни, хотя родился с серебряной, мать ее, мафиозной ложкой во рту. Его отец любил его до того, как его убил мексиканский картель Вентура за попытку заняться дополнительным бизнесом вне семейных схем на их территории.

Мы не стали воевать с ними из-за этого.

Эмилиано застелил свою постель, когда пошел против интересов семьи, и ему пришлось лечь в нее, на глубине двух метров под землей.

Яко это не нравилось, но я не мог его винить.

Если бы кто-нибудь обидел Торе, я бы разорвал его на части голыми руками. Но разница состояла в том, что Торе никогда не был бы настолько глуп, чтобы действовать против Семьи. Поэтому я смирился с угрюмостью Яко и его потребностью донимать меня по каждому поводу, потому что его родитель был убит, и это незаживающая рана.

Я знал это на собственном опыте.

— Я хочу знать их, — надавил он, убирая свои длинные черные волосы за уши. — Эти чертовы капо противники, Данте. Может, этот домашний арест сделал тебя Pazzo [128] , а может, эта женщина.

— Эта женщина? — тихо спросил я, все мое тело напряглось.

Он не почувствовал угрозы, которую я представлял, как всегда, слишком взвинченный своими собственными выходками.

— Si, quella donna [129] . Ты сходил по ней с ума с самого начала. Она чертов адвокат, Ди. Они на ступеньку выше копов-отморозков. Ты не можешь доверять этой суке, и я достаточно долго молчал об этом. Она, блять, живет у тебя дома? Там, где происходит все? Ты просишь, чтобы тебя посадили на всю жизнь, а потом еще этот трюк с отвергнутым сыном Аккарди и ублюдком Санто?

Он тряс головой, поэтому не заметил, как я набросился на него, схватил в ладони его толстую шею и сжал, поднимая его на ноги. Его глаза вытаращились от шока, руки бросились царапать мою хватку, рот хлопал, как у умирающей рыбы.

Никто из других мужчин в помещении не сделал ни единого движения, чтобы остановить меня.

Я приблизил лицо Яко к своему, тихонько усмехаясь, только для него.

— Если ты еще раз назовешь Елену сукой, Яко, я вырежу это слово на твоем лбу своим лезвием, capisci[130]?

Я бесцеремонно отпустил его и повернулся спиной, заканчивая осмотр оружия.

Позади меня он задыхался и втягивал воздух.

— Какого хрена, Данте? Я твой кузен. Мы с тобой одной крови. И ты так обращаешься со мной за то, что я говорю все как есть? Ты сошел с ума.

— Ты сошел с ума, если думаешь, что можешь так со мной разговаривать, — холодно сообщил я ему, закрыв крышку сундука и снова повернувшись к нему лицом. — Ты забываешь, что я capo dei capi[131] в этом. Не ты. Я готов выслушать все, что ты хочешь сказать, Яко, но только если ты сможешь сказать это как мужчина, а не как плаксивый мальчишка.

— Vaffanlo [132], — выругался он, грубо жестикулируя рукой. — Я просто пытаюсь присмотреть за тобой. Ради этой семьи. Это все, что у меня осталось, и я хочу ее защитить.

Я чуть смягчился, шагнул вперед, крепко сжимая его плечо.

— Я понимаю, кузен. Ты просто должен помнить, что все, что я делаю, я делаю ради этой семьи.

Он немного скривился, но его брови все еще были нахмурены.

— Не ее.

— Нет, — согласился я, потому что это было правдой. — Елена только для меня.

— Это глупо, Ди, — снова возразил он, но он знал, что проиграл бой.

— Да, — согласился я, что, возможно, так оно и есть. — Но наши самые большие успехи были достигнуты благодаря моим самым смелым авантюрам. Я готов поставить на карту многое.

— Ты всегда говорил, что женщины портят мужчин, — напомнил он мне с неприязнью. — Они делают их слабыми.

Я покачал головой, моя рука больно сжала его шею.

— Разве? Я думаю, ты неправильно понял. Может, это был мой акцент? Я сказал, что у влюбленного мужчины есть одна слабость и это его женщина. Это его Ахиллесова пята. Но эта же любовь делает его остальную часть непробиваемой, сильной, как Бог. — я положил свободную руку на другую сторону его горла и сжал его шею на одно короткое мгновение, чтобы он почувствовал мою силу. — Что думаешь, Яко? Я кажусь слабым?

В его бледно-карих глазах, как на поверхности болота, плескались смешанные эмоции, его гордость мешалась с любовью и преданностью. Наконец, он поднял руки, положил их мне на плечи в знак братства и слегка наклонил голову.

Я наклонился вперед, чтобы поцеловать его в голову, и отпустил, сказав:

— Поезжай за моей племянницей и Бэмби. Передай им, что я люблю их.

Он кивнул почти самому себе, а затем застенчиво усмехнулся мне.

— Спасибо, Ди.

Я приподнял подбородок.

— Vattene [133] .

Он ушел.

Я смотрел, как он уходит, скрестив руки на груди, мозг гудел. Я не удивился, когда Фрэнки встал рядом и принял ту же позу.

— Думаешь, у нас с ним проблемы?

Я вздохнул, потирая рукой жесткую щетину на челюсти. Я хотел быть наверху с Еленой, предпочтительно внутри нее, открывая все новые способы, которыми я могу заставить ее кончить для меня. Вместо этого я находился глубоко под землей, работая в тени, в которой жил всю свою жизнь.

— Мне трудно поверить, что он стал бы рисковать бизнесом, который мог бы унаследовать, если бы со мной что-то случилось. Он человек, которым движет его фамилия и связанный с ней успех. У нас все хорошо, несмотря на дело по закону РИКО. Пока мы приносим деньги, Яко должен быть лояльным, не ограничиваясь связями, которые дал ему Торе. Но после Мейсона я ни в ком не уверен. Я не был бы уверен в тебе, если бы ты не был обязан мне своей чертовой жизнью.

Фрэнки кивнул.

— Если бы я хоть раз подумал об этом, Лилиана бы меня убила.

Я рассмеялся, потому что это была правда. С его женой нельзя было шутить, даже если она была худышкой.

— У Елены тоже есть это, — продолжил он, словно подхватывая нить разговора, который мы уже вели.

— Что?

— То, что нужно, чтобы стать Донной.

Я моргнул, потому что, хотя Елена была у меня в мыслях, в моей грёбаной крови, в течение нескольких недель, я не задумывался о нашем будущем. Может, потому что я логически понимал, что у нас его не может быть.

Она была слишком правильной, слишком благородной и нравственной. Слишком противилась деталям работы, которые составляли все мое существование. У нас никак не могло быть... отношений за стенами моей квартиры, за рамками этого дела.

И все же мысль о том, чтобы отказаться от нее, приводила в бешенство. Безумие, как у одичавшего зверя, с пеной у рта.

Я был единственным мужчиной, который когда-либо заставлял ее кончать.

Тот, кто заставлял ее проклинать и умолять.

Тот, кому она позволяла заботиться о себе, хотя ненавидела казаться слабой.

Как может быть время, когда она не будет моей?

Но Донна.

Босс.

Королева при моем главенстве.

Партнер не только в этом деле против меня, но и в преступлении.

В моем теневом преступном мире.

Это должно было показаться смешным, но какая-то часть меня могла представить ее там, под выцветшими фресками, проверяющую оружие и отдающую приказы солдатам холодно, эффективно.

Она была бы чертовски великолепна.

— Любовь сделала тебя глупым, — наконец сказал я ему, пытаясь отмахнуться от фантазии, чтобы мысль о ней отступила от меня. — Я живу в реальном мире.

— Ты живешь в мире, который создаешь, — поправил он. — Вот почему ты босс.

В моем горле раздался рык, частично от разочарования, частично от чего-то еще.

Возможно, триумф при мысли о том, что я так развратил ее. Мысль о том, что рядом со мной будет стоять такая женщина, как она.

— Если этот план не сработает, нас не будет здесь, чтобы беспокоиться об этом, — напомнил я ему.

Потому что я был капо.

Я достаточно хорошо знал, что самые лучшие планы часто идут наперекосяк. Поэтому у меня были планы от А до Я. И ни один из них не включал Елену Ломбарди.

Не могли.

Глава 26 Данте

Я услышал это в тот момент, когда двери лифта открылись.

Музыка.

Само ее звучание превратило мою квартиру из привычного мужского оазиса, в котором я провел последние три месяца своей жизни взаперти, в нечто неземное. Я мог представить себе итальянскую сельскую местность за пределами дома Торе, словно шагнул через зазеркалье. Оливковые деревья, ломящиеся от терпких плодов, накатывающие волны холмов, переходящие из зеленого в золотой под интенсивными летними лучами. Я вспомнил, как впервые побывал здесь мальчиком, как удивился, увидев виноград на лозе, как терпкий аромат недозрелого винограда мерло взорвался на языке, как кислый гранат. Мне всегда нравилась музыка, но я никогда не был на концерте пианиста, и теперь я удивлялся, как мог быть настолько не внимательным.

Потому что магия, которую Елена извлекала из этого инструмента, была искусством, которое я чувствовал, пощипывая струны своей собственной души.

Последние лучи заката проливали сиплый свет, как абрикосовый сок, в окна, и он блестел прямо под роялем, на котором никто никогда не играл в углу моей гостиной.

Она сидела за роялем, склонив голову, словно в молитве, глаза были слегка закрыты, веки чуть подрагивали, когда она двигалась с силой песни, которая текла сквозь ее пальцы к клавишам. Ее волосы были длиннее, чем тогда, когда я впервые встретил ее, они ниспадали на плечи, представляя собой переливающуюся, мерцающую массу карамельного шелка. Голая кожа ее рук покрылась мурашками, будто на нее так же воздействовала сила ее песни.

Я подошел ближе.

Дикие собаки и вооруженные солдаты Коза Ностры не смогли бы удержать меня от того, чтобы подойти ближе и увидеть Елену Ломбарди такой, какой я ее еще никогда не видел. В этот раз все было иначе, чем в первый, когда она играла такую грустную мелодию в своем доме в тот вечер, когда я пришел оценить ее профессиональные качества. Ноты, которые она мягко выводила на черных клавишах из слоновой кости, не были грустными или одинокими.

Они были яркими, как солнце, как терпкий виноградный сок на языке.

Именно поэтому появилась музыка; когда слова страдали от неспособности выразить все эти огромные безымянные эмоции, единственным способом была песня.

Я хотел знать, играла ли она для меня.

Если золотые яркие ноты были о нас.

С Еленой никогда не было так просто, как если бы я просто спросил ее об ответе. Как музыку из клавиш, ее нужно было вытягивать искусными руками.

Поэтому я не сказал ни слова, пересекая комнату тихими, нетерпеливыми шагами. Вокруг нас нарастал громкий шум, поэтому она не заметила, когда я остановился в двух шагах от нее, чуть качнувшись назад в своей черной рубашке.

Я не хотел мешать исполнению сонаты, но мои руки горели, и единственное, что могло потушить огонь, это прохладное прикосновение ее кожи к моей. Нежно я провел кончиками пальцев по ее стройным плечам, по мышцам и собрал в ладони ее винно-рыжие волосы.

Она не дрогнула.

Казалось, мои прикосновения только подстегнули ее к кульминации песни, ее пальцы, словно вода, несущаяся по клавишам, превратились в поток звуков.

Я перебросил тяжелые волосы на одно плечо, обнажив длинную белоснежную линию ее шеи.

Мне нужно было знать, отбивает ли пульс, пульсирующий под кожей, ту же татуировку, что и ноты, которые она играет, поэтому я наклонился и прижался губами к ее шее. Теплый, цветочный аромат Шанель № 5 благоухал на ее атласной коже. Такой легкий на мягкой коже, что я почти не чувствовал его, проводя губами вверх и вниз по нежному горлу.

— Sei bellissima [134] , — прошептал я, касаясь языком трепетной точки пульса.

Это была привычка, которую я сформировал в ней, потребность чувствовать биение ее сердца, чувствовать, как женщина, которая считала себя сделанной изо льда, пылает в огне.

Между лопаток пробежала мелкая дрожь, но пальцы не упустили свою возможность.

— Ты играешь для меня, lottatrice [135] ? Потому что это звучит как самая сладостная песня капитуляции, — продолжал я низко над ее ухом, зубы скользили по ее горлу.

Мягкое дыхание вырвалось из ее приоткрытых губ. Они не были накрашены красной помады, а были естественного оттенка, как спелая слива, которую я хотел втянуть в свой рот.

Соблазнение Елены было завораживающим. Я запутался в тех же механизмах, которые использовал, чтобы успокоить ее, завороженный ее тонкой, запоминающейся реакцией на малейшее прикосновение, на самую невинную фразу.

В ней имелась такая тоска, глубокий источник, который до сих пор, до меня, оставался неиспользованным.

Одурманивающе знать, что у меня есть доступ ко всей этой дремлющей чувственности.

Мои пальцы прошлись по обеим сторонам ее шеи, по длинным выступающим косточкам ключиц и по коже груди. Она прижалась ко мне, вытягивая музыку из фортепиано, а я вытягивал удовольствие из нее, в тандеме подгоняемые каким-то невидимым ритмом.

Тоненькие бретельки удерживали шелковую ночную рубашку с кружевной окантовкой на ее плечах.

Я спустил одну из них под указательным и большим пальцами.

Щелчок.

Едва слышный шепот в музыке.

Ткань соскользнула вниз по сгибу ее груди на колени, обнажив вершину соска, украшающего мягкую выпуклость.

Щелчок.

Другой сосок поддался, полностью обнажив грудь.

Тем не менее, она играла.

— Bene, Elena, suona mentre io suono te [136], — сказал я ей.

Мои руки проследили нижнюю часть ее груди, исследуя выпуклость, прежде чем я взял их в свои большие ладони. Румяные соски оказались между костяшками моих пальцев, и я осторожно ущипнул их.

Затем, когда она вздохнула, пропустив ноту, я сделал это снова.

Уже не так нежно.

Она втянула воздух между зубами.

Я уткнулся носом в ее ухо, вдыхая пьянящий женский аромат. Это заставило мой член в знак протеста напрячься в брюках.

Никогда еще женщина не оказывала на меня такого влияния.

Потому что Елена была не просто великолепна. Каждый ее аспект очаровывал меня. Я чувствовал себя исследователем, открывающим новые земли, когда перекатывал в пальцах ее соски и слегка царапал короткими ногтями выпуклости ее грудей. Каждое ощущение, которое я извлекал из нее, было чертовски удивительным.

— Я буду трахать тебя вот так, — мрачно пообещал я ей, мое возбуждение превысило темп ее песни и стало слишком сильным, чтобы продолжать в том же духе.

Я все еще чувствовал, как немыслимо плотно сжимаются ее стенки вокруг меня, когда я входил в нее. Как она кричала при оргазме, грубая аллилуйя шока и благоговения. То, как она пульсировала вокруг меня, прижимая к себе, словно любое пространство между нашими телами было невыносимо.

Я был полностью поглощен потребностью снова оказаться внутри нее.

Нетерпеливый, я оставил ее набухшие груди, одна рука устремилась к ее шее, чтобы я мог держать эту стройность в своей ладони. Другая рука скользила пальцами и ладонями, широкими и требовательными, по ее трепещущему животу, под шелк, к вершине бедер.

Под ночной рубашкой на ней ничего не было.

— Ты хотела, чтобы я нашел тебя такой, — пробормотал я ей в шею, резко впиваясь зубами в кожу, так что она зашипела. — Ты играла, как соловей, заманивая меня сюда. Надеялась, что я прикоснусь к тебе вот так? Фантазировала об этом моменте?

Песня переходила от одного к другому, эта композиция была теплой и томной, словно льющийся мед из слоновой кости.

— Потому что, Елена, — продолжал я, обхватив рукой ее влажное лоно. — Nemmeno immagini cosa ho intenzione di farti [137].

Я слегка наклонился над ней, чтобы угол был правильным, и запустил два своих длинных пальца в ее горячую киску. Ее голова откинулась назад к моему плечу, глаза закрылись, когда я начал тереться ими о ее переднюю стенку, а пята моей руки сильно надавила на набухший бутон ее клитора.

— Я заставлю тебя кончить вот так на моей руке, и ты будешь играть для меня до самой кульминации, — приказал я. — Потому что я хочу посмотреть, как ты не справишься. Я хочу видеть, как ты теряешь контроль только для меня.

Она задрожала, ее соски стали твердыми, как стекло, ее бедра мягко покачивались от моих ласк.

И все же она играла, ноты звучали вяло, песня затихала, будто мы ушли в другую комнату.

Это только заставляло меня играть с ней сильнее. Я пощипывал ноющие соски, пока они не запульсировали, в то время как моя другая рука владела ее киской, сжимая и растягивая тугие стенки, погружая третий палец. Я хотел, чтобы она была наполнена мной. Следуя импульсу, я поднес свободную руку к ее рту и предложил ей пососать мои пальцы.

После недолгого колебания, ее рот сомкнулся над моими пальцами, ее язык скользил по ним.

— Я чувствую, как сильно ты хочешь кончить для меня, — промурлыкал я ей на ухо, потому что каждый раз, когда я произносил грязные слова, ее сладкая киска напрягалась и пульсировала, а кожа окрашивалась в насыщенный красный цвет.

Она была смущена своей реакцией, но это только усилило ее желание.

— Ты кончишь для меня на все мои пальцы, Елена. — она задыхалась, ее пальцы дрожали на клавишах, ноги тряслись под пианино. — А потом я нагну тебя над этим инструментом и погружусь в тебя, пока ты снова не кончишь.

— Данте, — задыхалась она, в ее голосе звучал тот же страх, что и накануне вечером.

Это что-то новое для нее.

Не секс.

Но интимность получения удовольствия от своего любовника, желания полового акта, чтобы удовлетворить свое собственное желание.

Черт, это было великолепно.

— Si, bella [138] , — подбодрил я ее, когда она оставила попытки играть, одна рука беспорядочно хлопала по клавишам. — Распадись. Кончи для меня. И назови имя своего капо, когда сделаешь это.

Это сработало.

Ее шея выгнулась дугой, когда она откинула голову назад, глаза закрылись, ноги стали гибкими и прямыми, сердцевина напряглась перед взрывом.

А потом бам.

Она сломалась.

Из ее рта вырвался крик, и она тихонько задрожала на мне, руки соскользнули с клавиш и ухватились за скамью пианино, когда она содрогнулась от второго оргазма.

Она была таким прекрасным хаосом, такой бурей противоречий, что даже она была бессильна разобраться в их течениях. Наблюдать за тем, как она распадается на части, было так же захватывающе, как стоять посреди бури, проносящейся по улицам города, разрывая здания и вырывая деревья. Мощности ее великолепия и интеллекта было достаточно, чтобы сровнять с землей даже такого человека, как я.

Вся мягкость, которую мне удалось сохранить, разбилась вдребезги, когда я обнял ее во время кульминации. В моем животном нарастал рев, собственническая, почти ревнивая ярость от того, что я не был в ней до упора, пока она кончала.

Поэтому я сделал то, что обещал ей.

Я поднял ее на ноги, приподнял одну из ее ног и положил ее на клавиши с пронзительным лязгом, получая доступ к этим великолепным, стекающим складкам.

— Откройся для меня, — приказал я, расстегивая ремень, молнию и вытаскивая свой ноющий член из брюк.

Ее пальцы задрожали, когда она потянулась назад одной рукой, нерешительно проводя по стороне поднятой ноги.

— Вот так, — тепло похвалил я ее, проводя руками по каждому сантиметру ее тела, до которого мог дотянуться, поглаживая ее, как нервную кобылу. Она расслабилась под моими прикосновениями, выгибаясь при каждом движении. — В таком виде от тебя захватывает дух. Не потому, что ты голая, а потому, что ты уязвима, а для такого мужчины, как я? Нет большего возбуждения.

Из ее рта вырвалось легкое хныканье, когда она прижалась спиной к лакированной крышке рояля и чуть выше выгнула бедра.

Я принял это приглашение как должное и шагнул ближе, направляя свой член к ее блестящим розовым складочкам. Первое прикосновение головки к ее теплу заставило меня зашипеть. Первый скользящий сантиметр моего члена внутри ее маленькой киски заставил мою головку почувствовать, что она вот-вот отвалится.

— Я должен жестко тебя трахнуть, — прохрипел я, пот выступил на моих бровях от усилия сдержанности. — Я должен владеть этой сладкой киской, Елена. Скажи мне, что ты хочешь этого.

— Хочу. — слова прозвучали почти со всхлипом, будто она не могла вынести их правды больше, чем того, что она могла вынести их невысказанными. — Пожалуйста, Данте.

— Ты знаешь, мне нравится слышать, как ты это говоришь, — выдавил я из себя, полностью отстраняясь, и кончик моего члена остался у ее входа. — Скажи это еще раз, и я покажу тебе, каково это трахаться с капо.

Все ее тело содрогнулось, когда она прижалась к пианино, коленом упершись в клавиши, толкаясь от случайных нот.

— Пожалуйста, пожалуйста. Per piacere. Per favore. Ti prego, — скандировала она «пожалуйста» всеми доступными ей способами, теряя сознание от потребности.

Мой следующий толчок направил меня прямо к ее сердцевине.

Мы вместе закричали от удовольствия.

Но этого было недостаточно.

Как бы сильно я ни трахал ее, это не могло удовлетворить звериную жажду внутри меня.

Пианино дрожало и звенело от звуков, когда я снова и снова вонзался в нее, ее руки и поднятая нога ударялись о клавиши.

— Я нуждаюсь в большем, — кричала она, качая головой.

Она выгнула спину, словно пыталась вылезти из кожи.

— Я дам тебе это, — пообещал я, накрывая ее спину, чтобы вцепиться зубами в ее шею так, что мне хотелось реветь от гордости.

Я прижал ее к себе зубами и телом, одной рукой обхватив ее бедро, нащупывая пальцами ее набухший клитор, скользя взад и вперед по ее влажной коже, пока трение не разгорелось как пламя.

— Ты заставишь меня кончить, — прохрипела она по-итальянски, готовясь к столкновению. — Dio mio, Данте, Боже мой.

Я рискнул и отвел руку от ее клитора, а затем слегка шлепнул по нему ладонью.

От одного шлепка она достигла оргазма.

— Черт, — вскрикнула она, ударяясь о клавиши и дрожа и брыкаясь от силы наслаждения, рвущегося через нее.

Я крепко держался за нее, ее влажные руки скользили по моим. Ее киска сжимала меня так крепко, что я не мог толкнуться, только вколачиваться в нее до конца и ощущать, как она разрывается на части вокруг меня.

Этого было достаточно. Знать, что я заставил Елену Ломбарди так красиво сломаться. Знать, что я единственный мужчина, который когда-либо доставлял ей такое удовольствие.

Я еще глубже толкнулся бедрами и излился внутри нее. Мой лоб прижался к ее плечу, а я кончал, кончал и кончал, наполняя ее своим семенем.

Смутно я ощущал, как она задыхается, чувствуя мои толчки и извержения внутри нее.

Не так смутно я осознавал, что она протянула одну руку назад, упираясь в мое бедро и прижимая меня ближе.

Затем, выжатый досуха, как использованное кухонное полотенце, я прижался к ней, тяжело дыша, пытаясь вспомнить свое имя.

— Ну, — раздался мягкий голос Елены через мгновение, приглушенный ее волосами и моим весом, навалившегося на нее сверху. — Не уверена, что смогу снова играть на пианино после этого, не возбуждаясь.

Я рассмеялся, звук раздался глубоко в моем животе, его ощущение было почти таким же приятным, как и оргазм, который она вызвала у меня. Поддавшись своим ласковым порывам, я ткнулся носом в ее волосы, прежде чем встать и помочь спустить ее с пианино. Когда я поднял ее на руки, она не улыбалась, но в ее глазах стояла нежность, серый блеск удовлетворения.

У меня просто перехватило дыхание.

Мягкая, довольная Елена.

Это даже лучше, чем оружие женщины, которую она представила миру. Это Лена была только для меня.

Я прижал еще один поцелуй к ее лбу, нуждаясь в том, чтобы снова прикоснуться к ней.

— Может, нам стоит сделать это на моем столе, — предложил я соблазнительно. — Это сделало бы мою работу намного интереснее.

Она хихикнула, и я подумал, не была ли она немного пьяна от любви, под кайфом оргазма.

Я не хотел, чтобы она закрывалась, настаивая на том, что она должна спать в своей собственной гребаной постели и оставить меня, в комнате, все еще наполненной эхом ее песни, все еще благоухающей нашим ароматом. Поэтому я потянул ее к одному из диванов и заключил в медвежьи объятия, прежде чем поднять ее с пола и уложить на спину на подушки.

— Ты осел, — беззлобно запротестовала она, пытаясь встать.

Я крепко обхватил ее ногами, прижав к себе. Когда она откинула голову назад, чтобы посмотреть мне в глаза, приподняв бровь, я подмигнул.

— Что? Капо тоже нуждаются в объятиях.

— Смешно, — пробормотала она, но улыбка заиграла на ее губах. — Как я могу сопротивляться тебе, когда ты так себя ведешь? Большой плохой капо и очаровательный мальчишка с большим сердцем.

— Ох, она думает, что у меня есть сердце.

Я поморщился, когда она в отместку ущипнула меня за бок.

На мгновение мы замолчали, такая легкая тишина, которую не нужно заполнять. Я сосредоточился на восстановлении своего равновесия после дикого оргазма, уже планируя, что я могу сделать с ней и с ней дальше.

— Тебе совсем не страшно? — спросила она мягко, проводя пальцами по волосам на моей груди, будто даже не осознавая, что делает это. — Тебя судят за убийство, Данте. Это серьезно.

— Нет, — честно ответил я. — Что бы ни случилось, я не собираюсь в тюрьму.

Она моргнула, и я понял, что она хочет задать вопросы, настоящие вопросы о моем деле. До этого момента она старалась избегать любых тем, которые могли бы быть слишком интимными или слишком криминальными. Но она была любопытна, и было приятно видеть, что правда больше не заставляла ее вздрагивать.

Она заставляла ее задуматься.

Тем не менее, она не спросила. Вместо этого она прижалась щекой к моей груди и прильнула чуть ближе.

— Это будет нелегко, но обещаю, что сделаю все возможное, чтобы освободить тебя.

Черт побери, но эта женщина может быть милой под этой хрупкой оболочкой.

— Я знаю, — сказал я ей, потому что знал.

— Я счастлива, — призналась она через минуту, почти беззастенчиво, очаровательно по-девичьи. — Долгое время мне казалось, что я этого не заслуживаю.

От ее слов я чуть не вздрогнул. Я сжал ее, желая выкачать яд ее ненависти к себе усилием воли.

— Почему ты этого не заслуживаешь?

В течение короткой паузы она, казалось, тонула во всем том, что хотела сформулировать, но не могла.

— Иногда я не очень хороший человек. Я набрасываюсь на людей, когда мне больно, и говорю ужасные вещи. Когда я узнала о Даниэле и Жизель, я сказала им обоим, что они никогда не будут частью нашей семьи, что я всегда буду их ненавидеть. Я говорила это тогда, и часть меня говорит это до сих пор, но... в итоге я отвергла всю свою семью из-за этого. Несмотря на то, что я была жертвой, по итогу я вела себя так, что стала злодейкой всей этой ситуации. — она пожала плечами. — С этим трудно жить.

— Не все черно-белое, Елена, — пробормотал я, перебирая между пальцами прядь ее рыжих волос. — Между героем и злодеем есть антигерой. Человек, который может совершать злые поступки и казаться беспринципным, но который, в рамках своей собственной морали, обладает большим сердцем и готовностью защищать то, что он считает добром. Теперь я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять, что вся жестокость, с которой ты отнеслась к тем двоим, вызвана тем, что они не любили тебя настолько, чтобы относиться к тебе с добротой.

Ее вздох сопровождался дрожью.

— Ты не можешь знать этого наверняка. Но... мне нравится, что ты относишься ко мне с пониманием. — она наклонила голову к потолку, словно исповедуясь Богу. — Это ты сделал меня счастливой сегодня. Человек, которого я думала, что буду ненавидеть, теперь один из тех, кем я больше всего восхищаюсь. Я просто не понимаю, что это значит.

Ее восхищение ощущалось как благословение Божье.

— Это не обязательно должно что-то значить, — заверил я ее. — Главное — это счастье.

Она поджала губы, сдерживая свою реакцию спорить со мной, затем вздохнула.

— Ты так просто все объясняешь, хотя все не просто.

Она была права, это не просто. Однако, лежа здесь, обнаженные и расслабленные после самого захватывающего секса, который у меня когда-либо был, я не мог не задаться вопросом, может ли это быть.

Если бы существовал способ гарантировать, что мы сможем быть счастливы вместе дольше.

Возможно, даже навсегда.

Глава 27 Елена

В тот день, когда мы наконец узнали, когда дело Данте будет передано в суд, пошел снег.

17 апреля.

Это несчастливое число.

Число смерти.

Я сидела за столом, слепо уставившись в окно, после того как Яра передала новости. Я должна была работать, оформлять дела, которые мне поручил старший партнер, или привести в действие мой план в отношении мошенника, который подставил Данте.

Но я просто сидела и смотрела в окно, как первый декабрьский снег падает на Манхэттен и превращает суматошный, красочный город в приглушенный мир белого цвета.

У моего риска, на который я шла, была официальная дата окончания, которая могла построить мою карьеру или разрушить ее.

Дата окончания моего соглашения с капо.

Так почему же я чувствовала себя... не в своей тарелке? Мрачнее, чем когда-либо за последние месяцы, задолго до того, как я переехала в оживленный дом Данте.

Возможно, дело в этом. Я бы просто скучала по его компании. Я буду скучать по его команде и нашему распорядку дня. Мне будет не хватать неугомонной болтовни Роры и ее неумения готовить без беспорядка. Я буду скучать по милому смеху и тихому присутствию Бэмби. Я даже буду скучать по Торе, хотя мы никогда особо не общались. Я буду скучать по нему, потому что мне нравилось видеть, как он заставляет Данте улыбаться.

Я застонала, уронив голову на стол в конференц-зале.

Это нехорошо.

За неделю, прошедшую после автомобильной погони, завершившейся сценой на его Феррари, мы с Данте каждый день находили время и повод для прикосновений. Он трахал меня на пианино, в своем потрясающем душе, в своем кабинете, прижав к той же книжной полке, где он несколько недель назад поцеловал меня в шею. Каждый раз мы сливались воедино.

Логически я понимала, что это происходит потому, что процедура Моники сработала. Болезненные, мешающие кисты на яичниках, которые не позволяли мне испытывать ничего, кроме слабого удовольствия, исчезли. После почти двух лет интенсивной терапии я, наконец, была в ладу со своим телом и своим прошлым.

После этого любой мужчина мог довести меня до оргазма.

Но это был не просто любой мужчина.

Это был Данте Сальваторе, черноглазый капо.

Как я могла допустить, чтобы это произошло?

Я больше не была объективна по отношению к нему как к клиенту.

На самом деле, мне грозила опасность потерять безоглядное уважение к закону и полностью скомпрометировать свои прежние жесткие взгляды на мораль, потому что, по правде говоря, они не всегда были правильными.

Данте был одним из лучших мужчин, которых я знала, и я могла признать это сейчас.

Но он также, без сомнения, был преступником высшего класса.

Прежняя Елена хотела бы, чтобы он сидел за решеткой всю жизнь.

Новая Елена не могла представить без него ни дня.

Это полная неразбериха.

Хуже того, я беспокоилась о нем.

Волновалась, что наступит 17 апреля, и Яра, команда юристов и я не сможем защитить его должным образом. Что самый жизненно важный человек, которого я когда-либо знала, будет вынужден провести остаток своей жизни за решеткой.

Я просто не могла себе этого представить, да и не хотела.

Поэтому я совершила невероятную глупость.

Я собрала свою сумочку и пальто и вышла из офиса сразу после полудня. Такси доставило меня вглубь Бронкса, в ирландский район с местным заведением под названием У Отца Патрика.

Я слышала, как команда Данте упоминала его в связи с Томасом Келли, ирландским мафиози.

Человек, с которым работал мой отец.

Я сказала себе, что веду себя глупо, даже когда заплатила за такси и выскользнула на холодный воздух: теперь снежные хлопья падали обильно, так густо, что я едва могла разглядеть бар на другой стороне улицы. Я забежала в маленький магазинчик, купила дешевый водянистый кофе и стояла у окна, пока пила его. Наблюдала.

Симус Мур был пьяницей и азартным игроком.

В детстве я помню, как подходила к нему, отключившемуся на кухонном столе в окружении бутылок. Я всегда отправляла его спать до того, как просыпались остальные, но запах крепкого алкоголя въелся в древесину стола.

Если бы здесь тусовалась его компания, он был бы там, даже после часа дня.

Я прождала всего сорок минут, когда увидела яркие рыжие волосы, убранные в черную вязаную шапочку. Он шел быстро, пригибаясь от ветра, на мгновение остановился у двери бара, прежде чем нырнуть внутрь.

Я глубоко вдохнула и позвонила по номеру, который нашла в своем телефоне.

— Заведение У Отца Патрика, — ответил хрипловатый голос. — Я вас слушаю?

— Я ищу Симуса.

Пауза, затем отвратительное сопение, наполненное мокротой.

— Это не моя проблема.

— Нет, — согласилась я. — Но он может быть заинтересован. Скажите ему, что это его дочь.

Еще одна пауза, затем:

— Подождите.

Я ждала, раздирая заусенец на большом пальце, пока не пошла кровь, красная струйка потекла по внутренней стороне запястья, пачкая кремовое пальто.

— Козима? — сказал Симус, немного нетерпеливо и задыхаясь.

Я боролась с желанием закатить глаза.

— Сомневаюсь, что твоя любимая дочь будет с тобой общаться после того, как ты продал ее, чтобы выплатить свои игровые долги.

— Елена, — сказал он, на этот раз со вздохом. — Конечно, это ты. Единственная из моих детей, у которой больше яиц, чем ума.

У меня не было ответа на его бестактное заявление, поэтому я просто перешла к делу.

— Я хочу заключить сделку.

— Сделку?

— Ты оглох от старости? — ласково спросила я. — Обмен. У меня есть информация о Семье Сальваторе, которая, я думаю, покажется тебе... интересной. Но в обмен я хочу знать, какие отношения у тебя с ди Карло.

Последовала небольшая пауза, а затем он подозрительно сказал:

— Не надо меня разыгрывать, Елена. Я не какой-то там il novellino [139] . Я занимаюсь этим с тех пор, как ты была в пеленках.

— Тогда ты должен распознать хорошее предложение, когда услышишь его, — спокойно возразила я.

— Зачем ты это делаешь? Ты говорила мне, что ненавидишь меня и не хочешь больше видеть. А теперь предлагаешь помочь своему дорогому старому отцу?

— Нет, я все еще ненавижу тебя, — заверила я его. — Но еще больше я ненавижу Данте Сальваторе. Он беспринципный и жестокий.

Слова звучали горько на языке, но Симус так хотел мне верить, что заглотил наживку несмотря на то, что от нее несло перегаром.

— Мы должны встретиться, — решил он. — Телефоны слишком ненадежны. Ты можешь записывать меня, насколько я знаю.

— Хорошо, — согласилась я. — Терраса Бетесда в шесть вечера. Я ожидаю, что ты сможешь принести доказательства, которые я смогу использовать.

— Ты хочешь использовать их, чтобы посадить ди Карло? — догадался он, смеясь. — Это моя девочка. Никогда не довольствуешься тем, что имеешь, хочешь добиваться большего.

Его слова обожгли меня, потому что до этого они всегда были правдой.

Я никогда не была довольна.

Даже на пике моих отношений с Дэниелом, когда я была новым блестящим юристом в Филдс, Хардинг и Гриффит.

Потребовалось потерять все, чтобы понять, насколько пустой я себя чувствовала, когда гналась за чем-то большим. Я никогда не находила времени, чтобы оценить то, что у меня уже было. Я позволила своим отношениям с братом и сестрами сойти на нет. Я отдавала приоритет своей карьере и не завела друзей, а единственный замечательный мужчина, которого я когда-либо хотела, ускользнул от меня, потому что я постоянно убегала от своих страхов.

На этот раз я не хотела большего.

На этот раз я хотела только сохранить то, что у меня есть.

— Увидимся в шесть, — сказала я Симусу и повесила трубку.

Но я не покинула маленький русский магазинчик.

Я ждала еще двадцать минут, пока знакомая рыжая голова не вынырнул из бара и не направился на запад по улице.

Я последовала за ним.

На самом деле это оказалось гораздо проще, чем я могла бы подумать. Его длинные рыжие волосы и борода были легким маяком, но снег затруднял видимость, скрывая лица на улицах. Это был достаточно оживленный район, и я не единственная, кто шел позади Симуса, направляясь от Бронкса в сторону моста Мэдисон-авеню. Конечно, я не собиралась пренебрегать Данте.

От одной мысли об этом у меня сводило живот.

Но мой отец, тот самый человек, который продал свою собственную дочь в сексуальное рабство, не понимал понятия верности, поэтому слишком легко поверил мне.

Я рассчитывала, что именно отсутствие верности приведет к тому, что отец предаст меня. Поэтому я не удивилась, когда он спрятался под навесом бензоколонки рядом с мостом и стал ждать.

Я тоже, с другой стороны улицы, притворяясь, что делаю покупки в мебельном магазине со скидкой.

Я предполагала, что он встречается с братьями ди Карло или Томасом Келли.

Но я не была готов к тому, кто его встретит.

Элегантный золотистый Бентли въехал на заправку и подъехал к колонке. Мгновением позже из машины вышел мужчина и обогнул капот, чтобы залить бензин.

Он не был высоким или особенно ярким, но я знала, кто это, даже находясь на противоположной стороне улицы, где движение и снег мешали мне видеть.

Его каштановые волосы были зачесаны назад на бок, а длинный черный тренч почти полностью скрывал его фирменный синий костюм. У него был вид человека, наделенного властью, офицера в армии или капитана полиции, его лицо было почти строгим в своей суровости.

Деннис О'Мэлли.

Прокурор Соединенных Штатов по южному округу Нью-Йорка.

Я моргала и дышала, слишком потрясенная, чтобы реагировать, глядя, как Симус подошел к бензоколонке и прислонился к другой стороне, доставая телефон, словно для того, чтобы написать кому-то сообщение. Но я видела, как двигался его рот.

Деннис встречался с Симусом Муром.

Что. За. Черт?

Когда мы говорили о моем отце, он казался таким неосведомленным о его прошлом, о его криминальной истории, но сейчас у него какая-то встреча с ним после того, как я позвонила и сказала, что собираюсь настучать на Данте?

Деннис заговорил, заставив меня вспомнить, почему я вообще здесь оказалась. Я стянула зубами кожаную перчатку и подняла телефон, чтобы снять видео, большим пальцем нажимая на кнопку фото, пока записывала. Оно было не самого лучшего качества, и если бы я не видела лицо Денниса сотни раз за последние несколько лет, возможно, мне было бы трудно его опознать. Но у меня не было никаких сомнений в том, кто этот человек.

В моем нутре вспыхнула ярость и даже больше, чем возмущение.

Я была возмущена, когда Яра оказалась коррумпированной мафией, но в этом был смысл. Фирма Филдс, Хардинг и Гриффит была одной из лучших в городе, но все они были печально известны тем, что брали неблагонадежных клиентов. Для них были важны деньги и конечный результат, а не пожизненное заключение злодеев.

Но Деннис...

Деннис представлял институт и аспект права, которым я всегда восхищалась. Он должен был сажать преступников за решетку, а не общаться с ними вне суда.

Это шокирующее предательство, хотя сам Деннис ничего для меня не значил.

Это предательство моих собственных идеалов, этой конструкции, которую я создала, как карточный домик в воображении. Хорошие парни против плохих парней.

Я позволила себе объединиться с плохими, потому что мне всю жизнь говорили, что я плохая.

Сначала Симус, потом Кристофер, а когда моя собственная семья отвергла меня за мое отношение к Жизель после того, как она и Дэниел обманули меня.

Я допускала подобное отношение к себе, потому что считала, что заслуживаю этого, но втайне всегда хотела быть одним из тех хороших парней.

И теперь я столкнулась с тем, что все это было иллюзией.

Деннис был так же мотивирован на победу, как и мы. Его жадность и гордость развратили его так же легко, как ирландскую мафию.

На один долгий момент я была глубоко обескуражена. Я больше не знала, как оценивать что-либо или кого-либо.

С одной стороны, был Деннис, человек, прославившийся тем, что сажал преступников, который выдвинул свою кандидатуру в сенат на основе своего послужного списка супергероя.

А с другой Данте.

Самый известный мафиози последних двадцати лет, человек, которого судили за убийство, которого, как я знала, он не совершал, так же как я знала, что он совершал другие.

Я поняла, что у меня было представление о герое как о человеке, который был принят обществом, которого почитали массы. Но героизм не всегда проявлялся в белых одеждах, увенчанных нимбом, или на спине сияющего коня.

Героизм заключался в готовности исправлять ошибки, жертвовать собственным комфортом и безопасностью, влияя на изменения, когда вы столкнулись с чем-то, что требовало перемен. Это было принятие на себя ответственности за людей, у которых не было сил постоять за себя.

Речь шла о том, чтобы быть достаточно смелой, чтобы жить по своим правилам и принимать себя такой, какая ты есть, со всеми недостатками. Я долго стояла на том заснеженном углу после расставания Денниса и Симуса, позволяя всему моему мировоззрению рухнуть к ногам, и когда я ощутила, что моя кожа замерзла, а кровь горит, я почувствовала себя легче, чем когда-либо за последние годы.

Я отдала отснятый материал Яре.

Она не задала ни одного вопроса. Вместо этого она подняла одну темную бровь и назначила экстренную встречу с обвинением перед судьей Хартфордом.

Я была в восторге, когда мы ехали на такси к зданию суда, моя нога тряслась от переживаний всю дорогу.

Яра, казалось, не разделяла моего волнения. Она выглядела странно угрюмой, а в глазах, когда они встречались с моими, было почти сожаление.

Я ничего не понимала, пока мы не оказались в кабинете судьи. Мартин Хартфорд был одет в костюм и сидел в одном из двух кожаных кресел, попивая бокал светлого ликера, когда нам разрешили войти.

В другом кресле сидел Деннис О'Мэлли.

Я нахмурилась, когда он протянул мне свой бокал.

— Скотч? — предложил он с красивой дежурной улыбкой, словно деревянной по краям.

— В чем дело? — спросила я, хотя это было не мое дело.

— Мы с Мартином просто общались, когда вы позвонили, — мягко объяснил Деннис. — Мы старые друзья. Сколько уже прошло, Марти? Двадцать два года?

— Двадцать три, — поправил он.

— Двадцать три. — Деннис указал на одну из старых фотографий на стене судьи Хартфорда. — На ней мы вдвоем, скромные первокурсники в офисе окружного прокурора. Мы оба работали над делом Рино Мальоне.

Рино Мальоне был одним из самых известных предателей в истории американской мафии.

— Мы уже давно сажаем уличных отбросов, — продолжил он, подняв свой бокал, чтобы судья чокнулся им о свой. — За долгие годы, мой друг.

Рядом со мной Яра тихо вздохнула.

— Вы сегодня встречались с Симусом Муром, — обвинила я, потрясенная происходящим. — Мы требуем пересмотра судебного разбирательства на том основании, что вы напрямую связаны с ирландской мафией.

— Он был информатором, — сказал он, пожав плечами.

— Не следует так встречаться с информатором, — напомнила я ему, чувствуя, как под кожей нарастает жар. — Мы вызовем вас для дачи показаний, и вы будете вынуждены взять самоотвод. Юрист, участвующий в деле, не может быть свидетелем в том же процессе.

— Очень хорошо, мисс Ломбарди. — он рассмеялся. — Действительно, отличная студентка. Только это не постановочный процесс. Это реальная жизнь и реальный суд. Я, конечно, не собираюсь брать самоотвод от данного дела. Если мы выиграем его, я буду на пути к тому, чтобы стать следующим сенатором штата.

Я недоверчиво посмотрела на судью Хартфорда, но его лицо было совершенно спокойным.

— Срок полномочий Фицджеральда на посту мэра почти истек, фф лукаво сказал нам Деннис, наклонившись вперед, чтобы хлопнуть судью по колену. — Я думаю, что Марти будет в выигрыше.

Боже мой.

Я не могла в это поверить.

Это было за гранью понимания.

Такие вещи происходят в Италии, а не в Америке. Разве нет?

Судя по выражению лица Яры, это было не так.

Коррупция была повсюду, и, похоже, я просто была слишком своевольна и наивна, чтобы увидеть ее.

— Если это все? — спросил судья Хартфорд. — Жду вас всех в зале суда 17 апреля.

Я замерла на мгновение, пока Яра не взяла меня за локоть и не вывела. Только когда мы оказались в машине на обратном пути в офис, я наконец обрела дар речи.

— Вы знали, что это случится.

Ее вздох был долгим, вздох усталости.

— Вы еще молоды, Елена. Когда вы играете с большими собаками, вы узнаете, что у них совсем другие правила.

— Как будто этого и не было, — сказала я. — Деннис О'Мэлли встречался с известным сообщником Томаса Келли, мафиози, связанным с семьей ди Карло, и ничего не происходит? Процесс просто идет по плану.

— Почему вы думаете, что я чувствую себя настолько оправдано, используя наши собственные недобросовестные методы? — потребовала Яра. — Вот как это делается, Елена.

— Да, но мы в жопе, — провозгласила я. — Вы беспокоитесь о нем.

Я не стала отрицать это, но и не ответила, скрестив ноги и уставившись в окно на снег.

— Я бы не волновалась слишком сильно. Вы только входите в этот мир, но Данте уже много лет является королем своего дела. Он знает, что делает.

Я ничего не ответила, потому что правда заключалась в том, что я была на взводе.

Я была опустошена, потому что чувствовала, что подвела Данте. Я была так уверена, что Симус приведет меня к чему-то, что поможет ему, но это только усугубило ситуацию.

Я боялась, что Деннис сделает все, чтобы Данте осудили.

Я боялась, что он победит, и Данте проведет остаток жизни в федеральной тюрьме.

Я была в ужасе от того, что человек, о котором я начинала заботиться больше, чем готова была признать, оставит меня.

И я снова останусь одна, даже больше, чем раньше.

Глава 28 Елена

Позже тем же вечером я собирала вещи, чтобы уйти с работы пораньше, потому что не могла сосредоточиться после нашего возвращения из суда, когда зазвонил телефон.

Я не узнала номер и, подумав, не Гидеоне ди Карло ли это снова, и почти не ответила.

В последний момент я все-таки приняла звонок и положила телефон между плечом и ухом, продолжая собирать вещи.

— Алло?

Наступила пауза, от которой по позвоночнику побежали мурашки.

— Алло? — повторила я, сканируя глазами кабинет в поисках тех, кого там не должно быть.

— Я разочарован в тебе, дорогая, — наконец сказал Симус мягким голосом.

Мое сердце остановилось.

— Откуда у тебя мой номер?

— У меня есть нечто большее, — заверил он меня. — Я знаю, что сейчас твоя мать находится в Сохо в своем маленьком ресторанчике. Я знаю адрес квартиры Жизель в Бруклине... Я смотрю на нее прямо сейчас, на самом деле. Какая красивая маленькая девочка Женевьева.

Мое дыхание замерло в легких. Возможно ли, чтобы Симус был настолько злым?

— Что ты делаешь? — медленно спросила я. — Не беспокой Жизель и ее дочь.

— Нет? — он засмеялся. — Всегда пытаешься защитить свою семью, даже от собственного отца. Даже когда Жизель украла твоего парня. Бедная маленькая Елена. Семья никогда не относилась к нам хорошо.

От мысли о том, что Симус наблюдает за Жизель и Женевьевой, а они обе совершенно ничего не подозревают, лед растаял, превратившись в тошноту.

— Тебе ничего от них не нужно, — напомнила я ему. — Что тебе нужно от меня?

— Умная девочка, — похвалил он. — Я хочу, чтобы ты знала, что твоя сегодняшняя маленькая выходка дорого мне обошлась. Келли в ярости. У нас хрупкое взаимопонимание, а ты его чуть не нарушила.

— Ты хочешь извинений? — я не могла остановить недоверие, просочившееся в мой тон.

— Есть несколько моментов, которые, я думаю, ты должен сначала прояснить.

— Я не хотел этого делать. — его голос был грустным, почти как у маленького мальчика, раскаивающегося в том, что он сделал что-то, чего не должен был. — Но ты не оставила мне выбора. Вместо того, чтобы стоять рядом с твоим отцом, с твоей семьей, как я тебя воспитывал, ты отвернулась от меня, и теперь у меня нет выбора.

— Точно так же, как у тебя не было выбора продать Козиму, — огрызнулась я. — Она заставила тебя проиграть все деньги, которые ты когда-либо зарабатывал? Из-за нее ты так задолжал Каморре, что только ее красота была единственной фишкой, которую ты мог разыграть?

— Stai zitto о Козиме[140] , — прорычал он в трубку. Наступило молчание, пока он собирался с мыслями. — Встретимся внизу через десять минут, — сказал он мне, снова успокоившись. — Ты сядешь в черный седан, стоящий у тротуара, и не отключишь этот звонок, пока не сделаешь это.

— Нет, — просто ответила я.

Еще один порывистый, драматический вздох.

— Ты слышишь это, Елена?

Когда он включил громкую связь, звук изменился, и мне стали слышны звуки окружающего мира. Вдалеке я услышала женский смех.

— Жизель наслаждается, показывая своей дочери снег в первый раз, — рассказывал Симус.

При его движении раздался хруст снега, а знакомый голос стал громче.

— Ma petite choux [141] , — послышался голос Жизель откуда-то слишком близко от Симуса. — Посмотри на себя, тебе так идет снег!

Мой желудок горел, будто я проглотила раскаленный уголь.

— Не делай этого, папа, — тихо попросила я его. — Пожалуйста, просто прислушайся к себе. Это же твоя дочь и твоя первая внучка. Прекрати. Если ты остановишься, еще не поздно. Ты можешь загладить свою вину перед всеми. Ты сможешь встретиться с Женевьевой как положено, и у нас снова будут нормальные отношения.

Он засмеялся, но звук был прерывистым и однобоким, уродливым в моих ушах.

— Нет... нет, я знаю, что для этого уже слишком поздно. Я смотрел в глаза двум своим дочерям, и все, что я видел, это ненависть. Ты не сможешь обмануть меня вновь, Елена. Ты можешь быть бойцом, но это тебе досталось от меня. — затем тихо, почти как будто он не знал, что произнес эти слова. — Я просто пытаюсь бороться за то, чтобы остаться в живых здесь.

— Я могу помочь тебе, — попыталась я снова, в таком отчаянии, что чувствовала металлический привкус паники на языке. — Данте может помочь тебе, — предложила я, и знала в сердце, что он поможет.

Даже если бы они были врагами, Данте помог бы Симусу ради Козимы.

Он помог бы Симусу ради меня.

— Пять минут, Елена, — сказал он снова, его голос звучал в полную силу, и все размышления, которым он поддался, были полностью забыты. — Не опаздывай. Я бы не хотел прерывать день Жизель. Помни, не вешай трубку. Я буду слушать.

Он замолчал, но связь не прервалась, и я поняла, что он отключил звук.

Я долго держала телефон прижатым к уху, пытаясь не расплакаться.

Соберись, Ломбарди, приказала я себе.

Сначала я сделала глубокий, успокаивающий вдох, прогоняя из головы туман страха, а затем посмотрела на телефон. Я все еще могла писать, даже когда линия была занята.

Похоже, не было никакого быстрого решения для этой ситуации.

Если я не поеду, то не исключено, что Симус похитит Жизель и Женевьеву. Он и раньше поступал хуже, и оказался между молотом и наковальней. Животные отгрызали себе конечности за меньшее, а Симус был именно таким — загнанным в угол монстром, отчаянно пытающимся выжить.

Что бы ни произошло, между нами, я ни за что на свете не позволила бы кому-то причинить боль Жизель и ее ребенку.

Абсолютно ни за что.

Несмотря на то, что слезы жгли мне глаза, потому что я не представляла, как выйду из этой ситуации целой и невредимой, я взяла сумочку, накинула пальто и вышла из офиса.

Адриано не ждал меня снаружи, как обычно, хотя я написала ему сообщение пятнадцать минут назад, сообщив, что готова уехать. Беспокойство сменилось паникой, и мне захотелось вырвать.

Прежде чем покинуть зону безопасности, я сделала единственное, что могла сделать, чтобы обеспечить наилучшие шансы на то, что все получится.

Я написала Данте.

Затем прошла через вестибюль, протиснулась сквозь стеклянные двери и, высоко держа голову, направилась к черному седану, стоявшему на обочине.

Когда-то Данте читал мне лекцию о жертвенности, но я не понимала этого, пока не открыла дверь и не скользнула в салон машины.

— Здравствуй, — сказал Томас Келли с широкой ухмылкой, а через мгновение он уже стоял передо мной.

Глава 29 Данте

Я сидел за своим столом и слушал, как Роберто Брамбилла подробно описывает свой план использования местной банды мотоциклистов для переправки наркотиков, которые мы привезли из семьи Басанте, когда дрожь охватила мои плечи и болезненно сдавила позвоночник. Все тело сковало это ощущение, а затем оно оставило после себя ужасающую уверенность.

Произошло что-то чудовищно неправильное.

Моя первая мысль была о Козиме и Александре, находящихся так далеко в Англии. В голове пронеслись разные теории: старый озлобленный член несуществующего Ордена Диониса, избежавший судебной петли, вернувшийся, чтобы убить их, соратник Ноэля, жаждущий мести, и более безобидные: падение с золотого ахалтекинского коня Козимы, попадание Александра в автомобильную аварию.

Торе был в своем доме на севере штата Нью-Йорк в течение недели, и хотя я только что говорил с ним по телефону, я послал ему сообщение с закодированным текстом, чтобы спросить, все ли в порядке.

Я не думал о Елене до тех пор, пока не успокоился, убедив себя, что предчувствий не существует, это просто мимолетный испуг.

Как только ее имя прозвучало в моем сознании, я с полной уверенностью понял, что с ней что-то случилось.

— Позвони Адриано, — рявкнул я Марко, который находился в комнате вместе со мной и Роберто. — Я хочу знать, где сейчас Елена Ломбарди.

Когти, раздирающие мое нутро, превращая мои внутренности в фарш, говорили, что они ее не найдут. Я проигнорировал мужчин на нашей встрече, открыл ящик в столе, доставая два своих мобильных телефона.

Симус собирался похитить Жизель и Женевьеву, а возможно, и маму. Я должна была пойти с ними. Я знаю, ты найдешь меня, капо.

Целую,

E.

Ярость, какой я не знал уже много лет, кипела в моей крови, уничтожая все на своем пути, пока я не превратился в чистое пламя, запертое в человеческой плоти.

Мгновение спустя Чен появился в дверях кабинета, его кожа побелела от паники, а рот был плотно зажат, натянутая струна моего контроля оборвалась, и я взорвался.

— Где она, блядь, находится? — прорычал я, сметая все со своего стола — компьютер, лампу, пресс-папье, пачки денег — и уперся руками в поверхность, чтобы наклониться над ней к мужчинам, которые ввалились в мой кабинет со своими гребаными хвостами между ног. — Не вы должны были присматривать за ней, ублюдки?

— Si, capo [142], — сказал Чен на безупречном итальянском, его челюсть сжалась так сильно, что было удивительно, что слова вырвались у него изо рта. — Адриано тоже не отвечает на звонки.

— Figlio di puttana [143], — злобно выругался я, запустив руки в волосы. — Va bene, va bene [144], мы это уладим.  Свяжись с каждым чертовым капо по телефону, Фрэнки. Марко, Чен, наведайтесь в «У Отца Патрика». Ублюдки ирландцы схватили Елену. Сожгите это проклятое место дотла, если один из этих мудаков не даст вам ответов. Яко, отправляйся на улицы. Я хочу, чтобы ты поговорил с каждым чертовым человеком, которого мы знаем.

Все кивнули, кроме Яко, который зажал губы между зубами, задерживаясь в дверях.

— Что ты собираешься делать, босс?

Я бросил на него нетерпеливый взгляд.

— Ты хочешь отвлечь меня? Мне бы не помешала груша для битья.

Его глаза слегка расширились, прежде чем он кивнул и выскочил из кабинета.

Затем я сделал то, чего не делал за всю историю моего управления Семьей.

Я позвонил в Комиссию.

— Аккарди, — сказал я, когда Орацио глава семьи Аккарди, ответил на звонок отрывистым голосом. — Похищена женщина. Мне нужно собрать все Семьи, чтобы выяснить любую информацию о том, кто мог похитить Елену Ломбарди.

Последовала долгая пауза, наполненная тяжелой, удушливой тишиной.

— Данте, — наконец сказал он своим гнусавым голосом, не уважая меня, обращаясь к дону по имени. — Ты потерял горячую киску своего адвоката, а?

Корпус моего телефона заскрипел, а затем резко треснул в руке, когда я сжал его в ярости.

— Нет, Аккарди, ее похитили, черт возьми. Ее похитили ирландцы. Если они будут ее пытать, мы все окажемся в полном дерьме. Так что собери своих чертовых Солдат и достань мне информацию.

— Это похоже на личную проблему, bimbo, — пробурчал Аккарди, имея наглость назвать меня по-итальянски «малыш». — Разбирайся со своим собственным дерьмом, как настоящий мужчина.

А потом srtonzo[145] повесил трубку.

В течение тридцати минут все остальные доны сделали то же самое.

Фрэнки был в моем кабинете, докладывая о завершении последнего разговора с Мальоне, и бесстрастно наблюдал, как я сорвал со стены картину Пикассо и разбил раму о колено.

— Мне перезвонил Тампер Риччи, — сказал он, пока я стоял, задыхаясь, пытаясь сдержать ярость, накатывающую на меня, как волны у берегов Неаполя в бурные зимние месяцы. — Один из его людей сказал, что видел Елену сегодня днем в Бронксе у моста Мэдисон Авеню. Сказал, что она наблюдала за разговором двух мужчин на заправке.

— Cazzo [146] , Франческо, мне нужна информация сейчас, — рявкнул я.

— Я знаю, босс, — сказал он, совершенно не боясь, хотя я чувствовал себя в секунде от того, чтобы сломать кому-то шею.

Елена похищена.

После того, как я, черт, пообещал ей, что буду держать ее в безопасности, после того, как она, наконец, поддалась этой кипящей, чертовски сладострастной тяге между нами, а я уже предал ее. Как и другие ублюдки в ее жизни.

— Ди, я знаю, что ты сейчас зол настолько, что можешь зарядить ядерную бомбу, но ты должен взять себя в руки. Мы должны использовать наши мозги, а не мускулы, и ты не сделаешь этого, разгромив свой офис.

Я долго смотрел на него, выдыхая горячий воздух через рот, раздраженный на нас обоих, потому что он был прав.

Я должен направить в нужное русло бесконечное хладнокровие Елены.

Сейчас не время разрывать все в клочья. Я смогу это сделать, когда найду ублюдочных ирландцев, державших ее.

Не говоря ни слова Фрэнки, я схватил сотовый и сделал два звонка.

Каэлиану Аккарди, а затем Санто Бельканте.

Они оба согласились помочь с небольшим количеством солдат. Мы не хотели провалить нашу долгую игру, даже не начав ее. Но я был благодарен им за помощь, и это то, что я никогда не забуду.

Вот почему я встречался с ними.

Потому что Старая Гвардия застряла в прошлом, устарела и была достаточно близка к смерти, чтобы заслужить небольшой толчок в нужном направлении.

Доны, все они, однажды умрут за это.

— Мы отправили всех на поиски, — сказал мне Фрэнки. — Лилиана и ее команда тоже отправились в путь. Мы найдем ее. У меня есть специальный алгоритм, который просматривает записи с дорожных камер и камер наблюдения прямо сейчас.

Я провел рукой по волосам, почти вырывая пряди.

Я никак не мог оставаться в этой проклятой клетке, пока Елена была снаружи и ждала, когда я доберусь до нее.

— Время пришло.

Фрэнки уставился на меня.

— Нет, я же сказал тебе, я смогу отключить браслет, но я не смогу вернуть его в исходное состояние. У тебя есть одна попытка уйти отсюда, Ди, и ты не вернешься.

— Я знаю.

Мы смотрели друг на друга в течение долгой минуты, когда я представлял себе каждый удар часов.

— Ты делаешь это из-за Козимы или из-за девушки? — наконец спросил он.

Я чуть не выругался, потому что Козима ни разу не приходила мне в голову.

— Из-за Елены, болван.

Он отрывисто кивнул.

— Ладно, проходи в гостиную. Если ты хочешь похерить все наши планы ради женщины, видит Бог, я не в состоянии тебя остановить.

Через двадцать минут мне позвонили.

— Босс, — сказал Марко. — Я нашел Адди. Он в тяжелом состоянии, но может немного говорить. Сказал мне, что четверо набросились на него, когда он возвращался из туалета во время обеда. Он был в Сабвее через дорогу от офиса Елены. Около пяти пятнадцати.

— Отведи его к доктору Крауну, — приказал я и повесил трубку. — Готово?

— Как только мы узнаем, куда едем, я извлеку сим-карту, — объяснил Фрэнки, пока его пальцы летали над клавиатурой. Рядом с ним стояла проволочная клетка размером с микроволновку. — Помести маячок слежения в клетку Фарадея, и я подделаю сеть, чтобы она передавала GPS-координаты из квартиры, как будто ее никогда не извлекали.

— Va bene [147] , — сказал я, хотя и не знал всех тонкостей схемы. Я доверял Фрэнки в том, что он знает, о чем говорит. — Я хочу, чтобы наша команда была готова к работе, как только мы получим новости.

— Они готовы.

— А самолет?

— Заправлен и готов в Ньюарке. Бобби Флорентино уже на борту, готовит все необходимое.

— Хорошо.

— Мы найдем ее, Ди.

Я не ответил.

— Босс? — Чен сказал в трубку.

Я вышагивал по квартире, отвечая на телефонный звонок за звонком, которые ни к чему не приводили.

— Что?

— Мы нашли зацепку на Келли. Она зашла к «У Отца Патрика» и заговорила с Марко, ей понравилась его внешность. — он холодно рассмеялся. — Она отвела его в заднюю комнату, чтобы сделать минет, а я ждал. Я ей не очень понравился.

— Что ты узнал? — нетерпеливо прорычал я.

— Ничего о том, где он живет, но, судя по всему, однажды он отвез ее к другу у Марин парк. Где-то на Восточной 34.

— Начинай обход"

Я позвонил Дэниелу Синклеру.

— Да? — ответил он, его голос был настолько прохладно-вежливым, насколько это возможно у Елены.

— Это Данте, — сказал я грубо. — У меня нет времени на разговоры, но я хотел, чтобы ты знал. Думаю, тебе стоит вернуться домой к жене, если ты еще не вернулся. Если не успеешь, я пришлю человека.

Наступила пауза, затем послышался звук, будто кто-то быстро собирает свои вещи.

— Я уже в пути. Она пока в безопасности?

— Да.

Спасибо Елене, но я бы ему этого не сказал.

Я собирался повесить трубку, когда крик заставил меня снова приложить ухо к телефону.

— Это Козима или Елена? — спросил он тихо, голос вибрировал от напряжения.

У меня не было времени на этого мудака, но какая-то часть меня сочувствовала ему, поэтому я хмыкнул.

— Тебя это больше не касается. У меня все под контролем.

Еще одно короткое колебание, а затем:

— Удачи. Спасибо, что позвонил.

Через два часа после того, как Елена отправила мне сообщение, мне наконец-то позвонили, чего я так долго ждал.

— Думаю, они в белом домике на углу Восточной 34-й и Филмор, — прошептал Марко. — Хочешь, чтобы мы туда зашли?

— Нет, — мрачно приказал я, щелкнув пальцами на Фрэнки, который тут же начал заниматься своими делами на компьютере. — Я приеду.

— Босс, — запротестовал Яко, выходя из лифта. — Какого черта ты делаешь?

— Я собираюсь за ней.

Он потрясенно уставился на меня, когда Фрэнки нагнулся к браслету с тонкими инструментами и начал возиться с ним.

Я посмотрел на своего кузена поверх темной головы Фрэнки.

— Тебе есть что сказать, Яко?

— Какого черта ты это делаешь? — спросил он с полным отчаянием. — Это то, чего они, блядь, хотят. Она чертова приманка.

— Думаешь, я этого не знаю? — спросил я негромко, слова вынырнули из глубин моего нутра. — Думаешь, я не знаю, что ее похитили и, возможно, причинили боль из-за меня? Какого хрена, по-твоему, я это делаю?

— Ты попадешь в тюрьму, — сказал он мне то, что я уже знал. — Ты попадешь в тюрьму, когда ты даже не убивал Джузеппе.

Я не потрудился ответить ему. Пластиковый браслет слежения со щелчком отскочил, и Фрэнки быстро достал сим-карту из крошечного отсека, а затем положил их в клетку Фарадея.

— Ты в безопасности, — сказал он, не отрываясь от голубого экрана монитора. — Иди за ней, и увидимся на другой стороне.

Я взял со стола свой Глок, засунул его в кобуру, а затем надел кожаную куртку и направился к лифту.

Яко преградил мне путь.

— Скажи кому-нибудь из мужчин, — призвал он. — Если копы или служба пробации узнают, что ты знаешь, как отключить браслет слежения, это все испортит. Зачем рисковать ради киски?

— Я, блядь, ухожу, — сказал я с убийственным спокойствием. — Хочешь встать у меня на пути, Яко, не вопрос, но я раскрашу тебя в черно-синие цвета своими кулаками и оставлю тебя умирать, если придется.

— Просто оставь ее, — пытался он вразумить. — Не позволяй ей делать тебя слабым.

Я использовал свое плечо, чтобы оттолкнуть его с дороги. Только в лифте я встретился с ним глазами и сказал:

— Я не боюсь женщин, Яко. Почему ты боишься?

Глава 30 Елена

Это был не очень хороший план.

То есть, действительно, было понятно, что мозги мне достались не от отца.

Они расположились в подвале какого-то старого дома, с потолка постоянно капало, бетонный пол был испачкан загадочными темными пятнами. Меня привязали к опорному столбу слишком тугими стяжками на запястьях и лодыжках. Кровообращение было нарушено, поэтому я изо всех сил старалась удержаться на ногах и не нагружать еще больше кровоточащие запястья.

Они не били меня.

Келли и Симус спорили о том, стоит ли меня немного поколотить, чтобы посмотреть, не выдам ли я что-нибудь, но в конце концов Симус победил. Он даже бросил на меня победный взгляд, будто гордился тем, что вступил за меня в бой, а я должна быть благодарна.

Я плюнула ему под ноги.

— Вам это с рук не сойдет, — спокойно сказала я им. — Кто-нибудь меня найдет.

Они засмеялись, Келли и Симус, четверо других вооруженных мужчин, которые патрулировали дом.

— Мы на это рассчитываем, — сказал Келли, придвинувшись ближе к единственному верхнему свету, чтобы я могла видеть его улыбку. — Ди Карло готовы заплатить за Данте Сальваторе такие деньги, что ты не поверишь. Ты всего лишь приманка. Как думаешь, почему мы так старались поймать тебя в тот день на Стейтен-Айленде?

Я закатила глаза.

— Вы, очевидно, думаете, что я значу для мистера Сальваторе больше, чем есть на самом деле. Я всего лишь адвокат в его юридической команде. Несмотря на очевидный факт, что он находится под домашним арестом, он не пришел бы за мной, даже если бы мог.

— О? — спросил Келли, подняв брови до линии волос. — Я не знал...

Он отошел к столику в углу, а затем вернулся, развернув лист бумаги к свету.

Только это был не лист бумаги.

Это была фотография.

На ней Данте держал меня в объятиях напротив открытых французских дверей на его балконе, его лицо уткнулось мне в шею, мои глаза были закрыты, будто в экстазе.

Очевидно, они следили.

— Теперь она замолчала. — Келли рассмеялся, и у меня возникло ощущение, что он находит все это — преступление, опасность и насилие — веселым и захватывающим, словно это все одна большая игра. — Симус, твоя дочь шлюха капо.

Позади него мой отец не сдвинулся ни на сантиметр. В нем чувствовалось напряжение, что-то вроде раскола посередине, будто он разрывал себя на две части изнутри. Когда он посмотрел на меня, его глаза были нечеткими, а рот сжатым.

Мне было интересно, что он увидел на моем лице, понял ли он, насколько мы похожи. Не только внешне, но и по характеру.

Я пыталась разорвать себя на две части в течение многих лет.

Хорошую Елену и плохую.

Сейчас это казалось невозможным, особенно глядя на то, как Симус борется с самим собой.

Он должен проиграть.

Словно в ответ на мою мысль, он тряхнул головой, прочищая ее, а затем двинулся к пальто, которое он бросил на коробку. Порывшись в кармане, он достал фляжку, открутил крышку и выпил содержимое одним бесконечным глотком.

— Папа, — позвала я, просто усложняя ему задачу. — Папа, ты действительно собираешься позволить им это сделать?

— Они ничего не сделают, — возразил он, вытирая алкоголь со рта тыльной стороной ладони. — Ты в безопасности.

— В безопасности? — повторила я. — Я привязана к столбу, и у меня идет кровь. Твой придурковатый друг накачал меня наркотиками, чтобы доставить сюда.

Келли почти маниакально пожал плечами, и я поняла, что он определенно не до конца осознает это. Эта мысль напугала меня. Симуса можно вразумить, но в Келли чувствовалась неистовая жестокость, которая говорила, что его так просто не переубедить. У него зазвонил телефон, и он отнес его в другую комнату, бросив на Симуса внимательный взгляд, прежде чем оставить нас вдвоем.

— Папа, — попыталась я снова. — Papa, per favore, aiutami.

Папа, пожалуйста, помоги мне.

Он замешкался, и я увидела, что его глаза слегка остекленели в тусклом свете.

— Ты не видел меня много лет, — уговаривала я. — Подойди ближе и дай мне посмотреть на тебя.

Снаружи залаяла собака, испугав его. Его взгляд метался между заколоченным окном и потолком рядом с ним, а затем на меня.

— Я не помогу тебе, Елена, — сказал он мне, подходя ближе, стоя прямо под верхним светом, так что он отбрасывал длинные, жуткие тени на его лицо. — Я бы попытался, может быть, если бы ты не пыталась меня поиметь. Ты следила за мной? А? Думала, что сможешь одержать верх над старым добрым отцом? Ну, ты не сможешь, и мне стыдно, что ты даже попыталась. — затем, на итальянском, он добавил: — А еще ты была такой неблагодарной. Ты хоть представляешь, как упорно я старался для нашей семьи? Я обеспечивал вас. Я одевал вас и давал крышу над головой. Твоя мать настроила тебя против меня, когда влюбилась в этого итальянского подонка.

— он заводился так, как обычно заводился, когда выпивал, его руки бешено жестикулировали, когда он покачивался на ногах. — Я сделал ради вас все, а что получил? Моя собственная дочь угрожала мне, если я не оставлю вас всех. Теперь другая дочь рискует моей жизнью ради улучшения своей карьеры!

— Улучшения своей карьеры? — выкрикнула я, борясь с тем, что пластиковые стяжки все глубже впивались в кровавое месиво моих запястий. — Я пыталась помочь человеку, которого люблю.

Мои собственные слова пронзили меня насквозь.

Люблю?

— Любишь? — повторил он мою шокированную мысль, а затем рассмеялся так сильно, что чуть не потерял равновесие. — Мой боец? Моя холодная рыба? Ты никогда не любила меня, и никогда не любила свою семью. Ты бы не предала меня, если бы любила.

— Ты предал меня первым, — закричала я. Дергая за нити, я хотела выцарапать ему глаза. — Ты предал всех нас, играя в азартные игры, обманывая и подвергая нас опасности каждый день жизни. Даже сейчас. Ты. Продолжаешь. Делать. Это.

Чистая злоба промелькнула в его чертах за секунду до того, как его рука провела по моему лицу. Боль взорвалась под моим левым глазом, и моя голова дернулась в сторону так сильно, что шею свело спазмом.

— Puttanna ingrata [148] , — прорычал он мне в лицо. — Ты не знаешь и половины того, что я выстрадал ради тебя.

Он стоял достаточно близко.

Я опустила голову, и мой лоб идеально соприкоснулся с его лицом. От удара над моим зрением закружились звезды, оставив в оцепенении, но я видела, как Симус выругался, держась за кровоточащий нос.

— Ты, сука, — крикнул он сквозь кровь.

Келли открыл дверь из другой комнаты и просунул голову, проверяя нас.

— Все ли...

Хлоп.

Хлоп.

Они оба замерли. Келли прижал телефон к уху, а Симус руки к носу.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Даже я узнала выстрелы.

Это было близко, достаточно близко, чтобы соседская собака не услышала приглушенных выстрелов. Они были уже совсем рядом с домом.

Ухмылка вскрыла мое лицо, как рану.

— Они здесь.

Келли выругался, крикнул своим людям, бросил телефон и схватил пистолет с пояса, прежде чем броситься вверх по лестнице.

Симус остался со мной.

Успокоившись, он снова двинулся к столу в углу. Я подумала, что он достает пистолет, но, когда он повернулся, в одной руке у него был рулон клейкой ленты. Он придвинулся ближе ко мне и улыбнулся сквозь пятно крови на лице.

— Твой капо умрет сегодня, Елена, и я буду тем, кто убьет его. Ты заслужила это тем, что предпочла его собственному отцу.

Я открыла рот, чтобы возразить, когда он снова ударил меня, на этот раз по той же щеке. Моя челюсть словно отвисла. Огонь и слезы залили глаза от яркой, сверкающей боли. Прежде чем я поняла, что он делает, он заклеил мне рот скотчем.

— Какое разочарование, дорогая, — грустно сказал он, поглаживая ту же щеку, по которой только что ударил дважды. Его большой палец провел по моей разбитой скуле, моя кровь испачкала его кожу. — Мне жаль, что я подвел тебя и Козиму. Вы могли бы стать намного больше, если бы у меня был шанс... — он прервался со вздохом и отступил назад.

Я ругалась на него из-под скотча, борясь со своими узлами, хотя мне было больно.

Было почти невозможно представить себе уровень нарциссизма, который потребовался Симусу, чтобы превратить историю своей жизни в трагедию, жертвой которой стал он сам. Моя кровь закипала, когда я наблюдала, как он двигается к столу. Он достал из ящика пистолет, проверил, заряжен ли он, а затем приложил один палец к губам и скользнул под стол, скрывшись в тени.

Паника охватила меня, как электрический разряд, когда я поняла его план.

Он знал, что Данте придет за мной.

Он знал, что ему удастся проникнуть в дом.

Он рассчитывал на это.

Он собирался спрятаться в тени, пока Данте не доберется до меня, а затем убить его.

Чистейший, холодный ужас пронесся сквозь меня, не похожий ни на что, что я когда-либо знала раньше, ни от рук Кристофера или любого мафиози в Наполи.

Я могла только надеяться, что Данте остался в своей квартире, как следует пристегнутый к своему контрольному датчику, ожидая, пока его люди привезут меня в целости и сохранности.

Но тоненький голосок в моем нутре подсказывал другое.

Это был человек, который взял на себя обвинения в убийстве, вместо того чтобы отпустить мою сестру в тюрьму.

Возможно, он не любил меня так, как Козиму, но нас связывали узы. Он обещал оберегать меня.

Он из тех, которые умрут, прежде чем нарушат свою клятву.

Я до мозга костей знала, что он сам придет за мной.

Я прислушивалась к резкому звуку дыхания через нос, когда наверху продолжалась борьба. Раздавался звон стекла, хлопки и удары, сопровождаемые криками на английском и итальянском языках. Невозможно было понять, кто кого бьет.

Затем дверь наверху лестницы распахнулась, и тело упало назад, ударившись о каждую ступеньку с отвратительным стуком.

Я повернула шею, чтобы посмотреть, узнаю ли я тело, и чуть не заплакала, когда не узнала.

Келли и еще один мужчина были следующими, они сбежали вниз по лестнице и пригнулись у ее основания, держа оружие наперевес.

Мы ждали.

Наверху продолжалась борьба, но никто не приближался к лестнице.

Затем раздался длинный, низкий скрип, словно дерево отслаивалось от штукатурки. Келли и его человек посмотрели на стену с единственным маленьким заколоченным окном.

— Черт, — крикнул Келли, когда фанера была сорвана, и стекло разбилось вдребезги.

Мужчина рядом с ним упал на землю, в его лице зияло отверстие от пули.

Меня пронзил крик, заглушенный скотчем, когда я увидела, как из него уходит жизнь, а кровь растекается по полу к тому месту, где я находилась.

Келли выстрелил в окно, затем выругался, когда с верхней площадки лестницы раздались новые выстрелы.

Мой отец, проныра, продолжал тихо прятаться.

— Я предупрежу тебя один раз, — произнес голос с вершины лестницы. Он был холодным, низким, как туман, скатывающийся по ступеням. — Если ты тронешь хоть один волос на ее чертовой голове, я разорву тебя на части голыми руками, а потом скормлю твои куски соседским собакам.

К горлу подкатило рыдание, от которого некуда было деться.

Данте.

Я закрыла глаза, стараясь дышать с облегчением.

Мне нужно сосредоточиться.

Симус все еще выжидал, а Келли все еще был бдителен.

— Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься, — позвал ирландец, задыхаясь от смеха. — Ты большой, но я быстрый.

Кто-то снова выстрелил в окно, привлекая внимание Келли. Данте воспользовался этим, практически спрыгнув с короткого лестничного пролета. Его тело двигалось по воздуху под углом, руки были вытянуты.

В последний момент Келли попытался повернуться, чтобы выстрелить в него, но Данте был уже слишком близко.

Они столкнулись, и сила удара отбросила их обоих к стене.

Снаружи послышался визг, потом еще крики и стрельба.

Но мои мысли были сосредоточены на борьбе.

Фрэнки спустился с лестницы, его оружие было направлено на сплетенные тела, но он не мог сделать точный выстрел, а они не могли обойти их и добраться до меня.

Наконец, Данте опустился на одно колено, одна рука легла на горло Келли, другая отпрянула назад, чтобы ударить его.

Удар.

Удар.

Удар.

Ровный звук тяжелого кулака, вбивающегося в человеческую плоть, наполнил комнату, пока Данте методично бил Келли по лицу. Он встал, когда закончил, Келли лежал на полу со стонами, но не стал его убивать.

Вместо этого он указал на Фрэнки, потом на лежащего ирландца.

А потом повернулся ко мне.

Слезы залили мои глаза и потекли по щекам, когда он направился ко мне, на его лице была маска облегчения и затаенной ярости.

В бешенстве я трясла головой и боролась со стяжками, крича на него из-за ленты.

Его шаг замедлился.

Я посмотрела на стол, потом на него, прикидывая угол.

Данте все еще был передо мной, вне пределов досягаемости.

Он смотрел на меня, пытаясь прочитать мое лицо сквозь кровь, слезы, размазанный макияж и скотч.

— Елена, я не причиню тебе вреда.

НЕТ! Я хотела закричать. Конечно, не причинишь, ты, глупый, великолепный мужчина.

Он придвинулся ближе, дотянувшись до той стороны меня, которая все еще была защищена от Симуса. Аккуратно, ножом с его пояса он начал разрезать узлы. Когда мои руки освободились, я сорвала скотч со рта и начала кричать:

— Симус...

Наконец, его глаза замерцали, и на его лице появилось понимание.

К сожалению, Симуса тоже осенило.

Он оттолкнулся ногами от задней стенки под столом, скользнул на спину, поднял пистолет и выстрелил в Данте.

Я закричала, когда Данте дернулся, раз, потом два, когда две пули вошли в его большое тело.

— Блядь, — ругнулся Данте, упав на одно колено, держась за правый бок, так как пытался затащить себя за столб.

Симус сделал еще один выстрел, и этот попал в середину груди Данте. Я вскрикнула, когда он повалился на пол, лежа посреди комнаты, и его пистолет упал на пол, не долетев до него.

Его глаза не были открыты, и я не видела, как поднимается или опускается его грудь сквозь пелену слез.

Фрэнки тоже стрелял в Симуса, но у него не было возможности попасть. Я смотрела, как мой отец поднялся на ноги, используя меня для прикрытия от Фрэнки, и медленно подошел к Данте, неподвижно лежащему на земле.

— Прости, cara [149] , — снова сказал он мне, но его глаза были устремлены на добычу, а не на меня.

Я не могла пошевелить ногами, но руки были свободны.

Это было не столько решение, сколько животный импульс.

Медведь защищает свою пару.

Я позволила своим шатающимся ногам подкоситься и опуститься. Симус остановился, с беспокойством глядя на мое падение, но я уже двигалась, перекатываясь ближе к Данте, чтобы схватить пистолет у него под рукой.

— Елена, — огрызнулся Симус, подняв пистолет, все еще нацеленный на тело Данте рядом с моим, когда я подняла на него оружие Данте. — Ты не хочешь этого делать.

Но он не понимал.

Он научил меня именно тому, что хотел.

Семья это все.

Просто он больше не был моей семьей.

Я смотрела, как его глаза перебегают на Данте, как его пальцы перебирают спусковой крючок.

И я сделала это.

Я выстрелила в него.

Хлоп.

Пуля прошла широко, пробив ему правую верхнюю часть груди.

— Елена, — задыхался он, его рот был похож на кровоточащую рану. — Что...

Хлоп. Хлоп.

Я выстрелила снова, достаточно близко, и, хотя я понятия не имела, что делаю, пули попали в грудь Симуса. Пистолет яростно лязгал в моих руках при каждом выстреле, нанося ушибы, но я не чувствовала этого.

Я почувствовала только глубокое облегчение, когда Симус рухнул, а пистолет выпал из его руки.

Я всхлипнула, пытаясь подойти ближе к Данте, но не смогла из-за связанных ног.

— Эй, успокойся, amica (пер. с итал. «подруга»), — успокаивал Фрэнки, внезапно оказавшись рядом со мной.

Он коснулся моего плеча, когда пошел проверить Симуса, забрал его пистолет, прежде чем вернуться и передать мне другой нож.

Дрожащими руками я перерезала стяжки вокруг моих окровавленных лодыжек, а затем пробралась по окровавленному полу к Данте.

Его глаза были закрыты, дыхание слабо вырывалось из уголков рта. Я судорожно посмотрела на Фрэнки, но он проигнорировал меня, разрезая черный свитер Данте и обнажая ткань под ним.

Две пули были выпущены в центр его груди, плоские, как диски.

Фрэнки отстегнул ремни и снял жилет с его груди.

Секундой позже Данте глубоко вдохнул и открыл глаза.

— О Боже! — не думаю, что когда-либо в своей жизни я так сильно плакала. — Данте, ты идиот. Что ты здесь делаешь, спасая меня?

Данте моргнул и посмотрел на меня, затем на Фрэнки, а потом рассмеялся, морщась от боли в ребрах.

— Только ты можешь злиться на меня за то, что я спас тебя, мой боец, — поддразнил он, и прозвище, которое использовал мой отец, каким-то образом сорвалось с губ Данте.

А потом его рука запуталась в моих волосах, и он притянул меня к себе, чтобы поцеловать.

Притянув меня к себе на полпути, хотя это должно было быть больно, он целовал меня так, словно не дышал с тех пор, как видел меня в последний раз, и ему до смерти хотелось свежего воздуха.

Я поцеловала его в ответ, вкладывая каждый сантиметр себя в эти объятия. У меня не было слов для описания облегчения, благодарности и любви, которые лились из меня, поэтому я передавала их ему своими губами.

— Нам пора, — пробурчал Фрэнки рядом с нами. — Ты можешь сделать это в машине.

Я отстранилась и потянулась, чтобы сжать его руку.

— Спасибо, Фрэнки.

Его улыбка была натянутой, но искренней.

— Яко сказал, что полицейский компьютер зафиксировал тревогу. Они будут здесь через несколько минут.

Данте кивнул, снова скривился, когда поднялся на ноги и потянулся ко мне. Он отцепил меня от себя и забрал пистолет у Фрэнки, после чего подошел к Симусу. Я не знала, мертв ли он.

Честно говоря, мне было все равно.

Единственное, в чем я нуждалась, это чтобы Данте был в порядке.

И все же я замерла, когда Данте уставился на моего отца и выпустил три пули в его череп. Когда он посмотрел на меня, его глаза блестели, как масляное пятно.

Я не спросила его, был ли Симус уже мертв или он убил его.

Я поняла, что это была одна из причин, по которой он это сделал.

Чтобы показать ему, что я все понимаю, я протянула ему руку и наблюдала, как на его лице отражается облегчение. Он отошел от тела и взял меня под подбородок, приказав Фрэнки:

— Приберите и сожгите все. Оставьте тела.

— У тебя кровь идет, — прошептала я, когда он притянул меня к себе, и увидела кровоточащую рану на его левом плече, прямо под ключицей.

— Я в порядке, — заверил он, подкрепляя слова еще одним диким поцелуем, который я почувствовала в онемевших пальцах ног. — Andiamo, lottatrice mia [150] . Кажется, я должен поблагодарить тебя за спасение моей жизни.

— Думаю, это была командная работа, — сказала я с головокружительным, бездумным смехом, когда мой адреналин начал угасать.

Данте прижал меня к себе, когда мы поднимались по лестнице, перешагивая через непонятного мертвого ирландца, выходя из дома. Фрэнки остался внизу, и я увидела Марко с канистрой бензина в гостиной на первом этаже.

К тому времени, как мы добрались до машины у обочины, пламя уже мерцало внутри дома.

Соседей на улице не было. Это не тот район, где есть парковые комитеты и дежурные по району.

Чен был на водительском сиденье, когда мы сели в черный внедорожник, и он наклонил подбородок ко мне, наблюдая за происходящим.

— Извини, что это заняло несколько минут.

Еще один безрассудный смех вырвался у меня.

— Ничего страшного. Я знала, что вы приедете.

Через минуту, после того как две фигуры выбежали из дома в другую ожидающую машину, мы уехали, и я наконец-то перевела дух.

Потом еще.

Каждый вдох приносил еще больше паники, чем раньше.

Данте прижал меня к себе, повернув, несмотря на боль в плече, так, чтобы я оказалась лицом к лицу, и взял мое лицо в свои руки.

— Ты в порядке, — сказал он с британско-итальянским акцентом, который я когда-то ненавидела. — Io sono con te. Я сейчас с тобой, да? Ты в безопасности, Елена.

Я моргнула, глядя на него, погружаясь в эти темные глаза, находя в них утешение там, где раньше находила безнравственность. Мои руки двигались по нему, прикасаясь ко всему, к чему только можно, чтобы успокоить себя, что все закончилось иначе. Что он жив, а Симус не сумел забрать из моей жизни еще одну ценность.

И тогда я поняла это.

Что значит быть по-настоящему влюбленной в кого-то, душой и телом, наплевав на все остальное.

Потому что, взяв тяжелый и раскаленный пистолет, я осознала, что готова разрушить все свои моральные устои, если это будет означать, что Данте жив и находится рядом со мной.

Я бы с радостью последовала за ним в ад, если бы это означало быть с ним вечно.

Я открыла рот, чтобы сказать ему об этом, когда он прижался лбом к моему лицу и признался:

— Мне нужно улетать.

Мое сердце остановилось.

— Мне жаль, Елена, но мы отключили браслет, чтобы добраться до тебя. Они заметят это в течение двадцати четырех часов.

— Ты не можешь попасть в тюрьму, — мгновенно сказала я, страх вырвал у меня слова.

Я только что получила его, только что поняла, что вообще хочу его.

— Нет, — медленно согласился он, его большие пальцы поглаживали мои скулы, ссадину, оставленную моим отцом. — Я сбегаю.

Я моргнула.

— У меня частный самолет в Ньюарке. Он вылетает через... — он посмотрел на часы. — Чуть больше, чем, через часа. Мне нужно улетать. Ты знаешь, что я не убивал Джузеппе ди Карло, и у меня был план на этот случай, но... — он пожал плечами. — Это было важнее.

Ты была важнее.

Я не знала, что сказать или сделать. Весь мой мир перевернулся вокруг оси за последние двадцать четыре часа, и я больше не могла видеть прямо. Всю свою жизнь я бежала от темноты, но теперь, казалось, я не могла и не хотела вырываться из темных объятий Данте.

— Я не хочу, чтобы ты улетал, — жалко сказала я.

Его вздох прошелся по моим губам

— Я знаю, дорогая. Я не хочу оставлять тебя, но я должен. Там, куда я направляюсь, тебе небезопасно следовать за мной. И даже если бы было безопасно, я бы никогда не попросил тебя оставить всю свою жизнь. Боюсь, она не будет ждать тебя здесь, когда ты вернешься.

Мне нечего было на это сказать.

Это была правда.

Я не могла убежать с Данте в темноту, как в какой-то криминальной сказке. Куда бы мы пошли? Что бы я делала?

Я была адвокатом с карьерой, домом и жизнью здесь.

Но какая это жизнь? прошептал тоненький голосок. Сколько я жила до того, как встретила черноглазого капо, который только что рискнул всем ради меня?

— Мы подбросим тебя до твоего дома, —

продолжал Данте, касаясь меня, поглаживающими движениями по рукам, по моим потным волосам, по грязной одежде.

Как будто ему была невыносима мысль о том, что через несколько часов он не сможет прикоснуться ко мне, и он усиливал свои воспоминания.

Всхлип застрял у меня в горле, и я поперхнулась.

— Бэмби проследит, чтобы тебе вернули все твои вещи. Марко позвонил Бо, и он будет ждать тебя. Я не хочу, чтобы ты оставалась одна после всего этого, — продолжал он в режиме капо, организуя мою жизнь так, будто она не трещит по швам.

Я ничего не сказала.

Мой голос затерялся в глубинах метающегося, бушующего сердца.

Поэтому я просто прижалась всем телом к его здоровой стороне, уткнулась носом в его шею и вдыхала его согретый солнцем аромат цитруса и перца.

Мы приехали в Грамерси-Парк слишком быстро.

— Ты... ты можешь позвонить или связаться со мной? — спросила я, когда Чен остановился возле здания.

Я не хотела заходить внутрь.

Впервые в жизни при виде своего дома мне захотелось сжечь его дотла.

Может, если бы я это сделала, Данте пришлось бы забрать меня с собой.

— Я не должен, — сказал он, его лицо было осунувшимся от боли и усталости, но эти прекрасные глаза были так ясны, когда смотрели на меня, так полны нежности. — Но я сделаю это.

Мы уставились друг на друга, попав в воронку, которая существовала между нами и всегда существовала с того момента, когда я впечатала его в больничную стену и пригрозила ему жизнью, если он причинит вред моей сестре.

Он был прав, когда говорил, что мы созданы из одного и того же материала. Мы не были противоположностями, даже близко. Он был хаосом противоречий, и я была противоречивым хаосом, но именно поэтому мы и сработались. За всю мою жизнь единственным человеком, который когда-либо понимал меня, несмотря на все мои усилия остановить их, был Данте.

И теперь я теряла его.

Я запустила руку в его пропитанную кровью черную кофту и притянула к себе, чтобы поцеловать. Потому что у меня не было слов, у меня был только огонь, который он разжег в моей душе, и единственный способ поделиться им это подсунуть его ему под язык, как подарок.

Он принял со стоном, пожирая меня, поглощая меня.

Мне не хотелось, чтобы это заканчивалось, и я захныкала, когда он отстранился.

Но у меня все еще не было слов.

— Sono con te, lottatrice mia, — сказал он, — anche quando non lo sono.

Я с тобой, мой боец, даже когда меня нет.

Мое зрение затуманилось, и слезы беззвучно покатились по щекам. Я запечатлела поцелуй на его губах, желая заклеймить его там, а затем отстранилась, уже двигаясь к двери.

— Мы еще увидимся, — прошептала я густым шепотом, в словах было больше дыхания, чем звука.

Он отрывисто кивнул.

— Да.

Я повторила его кивок, затем быстро повернулась и вышла из машины.

В моем горле раздался всхлип, настолько сильный, что я не могла его проглотить, поэтому задержала дыхание, когда обогнула машину на обочине и поднялась по лестнице к моему немного незнакомому крыльцу.

Я не оглядывалась.

Я знала, что если оглянусь, то побегу обратно к машине, брошусь на капот и никогда не оглянусь на свой дом, Нью-Йорк и жизнь, которую я кропотливо строила в течение пяти лет.

Я бы просто слепо последовала за Данте в ночи.

Дверь в мой дом распахнулась, и там стоял Бо, освещенный ореолом теплого света.

— Елена, — сказал он, так выразительно на одном слове, что я сделала пометку спросить его, как он это делает, чтобы я могла научиться.

А потом я рухнула в его распростертые объятия и бросила попытки встать.

Позади меня машина беззвучно отъехала и исчезла на улице.

Эпилог Елена

Бо заставил меня принять душ.

Это было справедливо.

Я была вся в крови своего отца и своего любимого.

Мне следовало бы испытывать отвращение, но я лишь оцепенела, стоя под горячей струей и позволяя ей стекать по мне, розовая вода клубилась вокруг стока.

Бо ждал, когда я выйду, протягивая мне полотенце, как ребенку. Я не сказала ни слова. Он обнял меня, когда я шагнула в полотенце, покачивая меня взад и вперед в течение мгновения.

— Я не знаю, что сказать, — признался он мне на ухо, прижимая меня к себе. — Я хочу дать тебе совет, но как я могу? Незнакомец по имени Марко звонит и говорит, чтобы я был у тебя «срочно» и не пугался, что ты вся в крови. — он тяжело вздохнул, повернув меня к себе лицом. —

Лена, меня не было шесть недель, и я вернулся, чтобы обнаружить, что ты связалась с мафиози?

— Он нечто большее, — импульсивно прошептала я. — Я не могу объяснить, насколько.

Голубые глаза Бо расширились, рассматривая мое лицо. Он откинул мокрый локон волос с лба, а затем снова обнял меня.

— Хорошо, Лена.

Я вздохнула, пытаясь найти утешение в коротких, стройных руках моего друга, когда я так нуждалась во всеохватывающих объятиях другого мужчины.

— Почему бы тебе не одеться, а я приготовлю чай, хорошо? — предложил он, отстраняясь.

Он продолжал смотреть на меня, как будто я могла превратиться в пыль, если он сделает что-то не так. Я попыталась успокоить его, слегка улыбнувшись, но мне показалось, что между зубами словно треснула пластмасса.

— Конечно.

Он ушел, бросив последний взгляд через плечо.

У меня болели запястья и лодыжки, рассеченные на ровные полосы. Я достала антибиотическую мазь и с шипением обработала раны, прежде чем одеться в удобный кашемировый комплект. Я расчесала волосы и почистила зубы, затем увлажнила лицо и тело, делая все на автопилоте.

Если бы я не думала, я бы не думала о нем.

Или о том, что я, вероятно, убила своего отца.

Отцеубийство.

Вот как это называлось.

Уголовное преступление класса С за непредумышленное убийство.

При обвинительном приговоре — максимум пятнадцать лет тюрьмы.

— Елена, — позвал Бо с лестницы. — Пойдем.

Он стоял на кухне и собирал поднос, когда я появилась. Мой любимый японский чайник и маленькие чашечки с засушенными цветами, которые я узнала еще в коридоре.

Он провел нас в гостиную, поставил поднос на журнальный столик и потянулся ко мне, обхватив меня руками, чтобы усадить на диван с его стороны. Он расположил нас вместе, как он делал это с моделями на съемочной площадке, намеренно возился с нашими руками, пока мы не прижались друг к другу, лоб в лоб.

До Данте, Бо и Козима были единственными людьми, которых я подпускала близко.

Мои глаза горели, когда я моргала.

— Поговори со мной, — умолял он, поглаживая мои влажные волосы. — Что случилось?

— Много всего, — прошептала я, мое горло слишком распухло от горя, чтобы издать хоть какой-нибудь звук. — Так много всего, что я даже не знаю, как об этом думать, не говоря уже о том, чтобы говорить.

— Попробуй, — уговаривал Бо. — Начни с самого важного.

— Я люблю его. — слёзы образовались и вырвались из моих глаз, словно бриллианты, скатываясь по щекам. — Люблю. Я люблю его. Я не знаю, как это произошло... Он просто... он не оставил меня в покое. — я жалобно рассмеялась, и Бо тоже. — Он не то, что я когда-либо позволила бы себе полюбить или узнать. Он мой клиент. Быть с ним риск для моей карьеры. Находясь с ним, я рискую жизнью, — пыталась объяснить я, но слова выходили все более и более паническими. — Это бессмысленно, Бо, но мы совместимы. Он преступник, гедонист, грешник. Но он всем нравится. Ты должен сам убедиться в этом. Его невозможно не любить, потому что у него такая улыбка, такое обаяние...

— Похоже, он непростой человек, — мягко сказал Бо. — Подходящий для непростой женщины.

Я кивнула, зажав зубами губы, чтобы не всхлипнуть.

— Он говорит мне быть храброй.

— И ты чувствуешь себя такой с ним?

Еще один кивок, мои губы дрогнули.

— Тогда что случилось? Почему ты не можешь быть с ним?

— Он улетает, — пробормотала я. — Он должен покинуть город из-за меня. Он улетает, и я не знаю, куда и надолго ли, но, вероятно, я больше никогда его не увижу. А я люблю его.

Слезы текли, пока моя кожа нагревалась от чего-то похожего на гнев, от чего-то пронзительного. Внезапно я была в ярости на весь мир за то, что он так поступил со мной, за то, что дал мне этого прекрасного человека в этой ужасной ситуации, а затем сделал невозможным для меня быть с ним.

— Я не могу объяснить, что произошло внутри меня, — плакала я, хватаясь за сердце в груди, словно могла вырвать его из межреберья и показать ему, как оно изменилось. — Но я уже не та, что прежде. Раньше я думала, что знаю, кто я, но я никогда не чувствовала себя такой, как сейчас.

— Такой это какой?

— Такой живой, словно я горю.

Бо растерянно смотрел на меня, когда я склонилась над ним, задыхаясь от переполнявших меня эмоций.

— Елена, почему ты не можешь улететь с ним? — наконец сказал он.

— Потому что, потому что я только что сказала тебе! Я понятия не имею, куда он летит, надолго ли, с кем. У меня здесь работа и жизнь, и я не могу оставить это ради... ради огромного вопросительного знака.

— Ты оставляешь это не ради огромного вопросительного знака, — мягко напомнил он мне. — Ты оставляешь это ради него.

— Он не просил меня улететь с ним.

Это жгло меня, но это была правда. Он не просил. Он только сказал мне, что я не могу. Что я должна остаться.

— Ты так уверена, что он не просил, потому что не хотел просить тебя оставить всю свою жизнь ради него?

— Нет, — признала я. — В принципе, он так и сказал.

— Тогда у тебя есть выбор, Елена, и я ему не завидую, — сказал Бо. — Но я думаю, что тебе стоит хорошенько подумать. Я никогда не видел тебя такой.

— В таком беспорядке? — сказала я с сопливым смехом.

— Такой живой, словно ты горишь, — мягко повторил он мои слова. —Я сейчас вернусь, хорошо?

Я едва заметила, как он ушел. Я просто перевернулась на спину и уставилась в потолок.

Я застрелила своего отца.

Вместе, Данте и я убили его.

Я знала, что это не то, что я скоро переживу. Я знала, что мне понадобятся бесконечные сеансы терапии, чтобы разобраться в том клубке облегчения, оправдания, гнева и отчаяния, которые я испытывала по поводу этого поступка.

Но я ни на секунду не жалела об этом.

Он угрожал маме, Жизель и Женевьеве.

Он разрушил наши жизни в Неаполе и продал Козиму в сексуальное рабство.

Он чуть не убил Данте.

И даже если бы ничего из этого не произошло, я знала, что в моем сердце это было бы достаточной причиной для того, чтобы убить его.

Я не могла вынести мысли о том, что я существовала в мире, где Данте не было.

И он сделал то же самое для меня.

Я всегда знала, что Данте убийца.

Достаточно было взглянуть на его массивные руки, покрытые мускулами, обтянутые сухожилиями и венами, проступающими под загорелой кожей, чтобы понять, что в них скрыта убийственная сила.

Но все было по-другому.

Знание того, что Данте убил ради меня, что он рискнул своей свободой, чтобы разыскать меня, и помог покончить с жизнью человека, который заставил меня страдать всю мою жизнь, отозвалось где-то глубоко внутри.

Это было то самое место, которое горело, когда он прикасался ко мне, когда учил меня, что делать с его телом и что делать с моим. Это было то самое место, которое всколыхнулось, когда моей семье угрожали в Неаполе, и я встала на их защиту.

Потому что я должна была их защитить.

Так же, как теперь, казалось, я должна была защищать Данте.

Это было место инстинкта, первобытный импульс внутри, который превосходил мысли и даже чувства.

Данте был моим.

Как я могла просто отпустить его?

Я вскочила на ноги и застыла в гостиной, глядя на мебель и предметы искусства, которые я собирала в другой жизни с другим мужчиной. Сейчас мне казалось смешным, что я так долго держалась за это.

Я уже давно перестала оплакивать Дэниела. Правда заключалась в том, что я никогда не любила его так, как должна была, и, очевидно, он чувствовал то же самое по отношению ко мне. Я оплакивала эту потерю долгие годы, но не мужчину, а женщину, которой, как мне казалось, я была с ним. Нет больше того, я оплакивала, те последние крупицы надежды, которые я сохранила, а затем потеряла, когда он оставил меня ради Жизель.

Мне не хватало моей способности любить, моей склонности верить в людей и, главным образом, в себя.

Данте научил меня снова любить себя.

Он научил меня снова впускать кого-то в свою жизнь.

Как я могла отказаться от этого?

— Бо! — закричала я, выбегая из комнаты по коридору обратно в свою спальню. Я преодолевала лестницу по двое за раз. — Бо, я должна ехать!

Когда я остановилась в дверях своей спальни, Бо уже стоял возле моей кровати, спокойно складывая одежду в открытый чемодан Луи Виттон.

— Я знаю, — сказал он, грустно улыбаясь мне. — Конечно, ты должна.

Я стояла и улыбалась ему, как сумасшедшая, пока его улыбка не расползлась и не стала шире. А потом мы рассмеялись, да так сильно, что у нас заболели животы. Я подбежала к нему и обняла его.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Прости, что я редко это говорю.

— Это не значит, что я этого не знаю, — ответил он, крепко обнимая меня. — А теперь поторопись. Ты же не хочешь опоздать на его рейс.

— Это в Ньюарке, — сказала я в панике, бросая в чемодан остатки того, что лежало у Бо на кровати, и застегивая его. — Я могу купить там новую одежду. Мы должны ехать немедленно.

Данте

— Готов, босс? — спросил меня Чен с переднего сиденья, когда мы ждали на аэродроме в аэропорту Ньюарка, пока самолет получит разрешение на вылет.

— Si, Chen, grazie [151] , — сказал я ему. — Уверен, что не хочешь полететь?

Он засмеялся.

— Как будто мне мало дерьма в Штатах за то, что я не итальянец. Я избавлю нас обоих от хлопот и буду держать оборону здесь. Бог знает, Марко и Якопо ни хрена не могут сделать сами.

Я усмехнулся, но эхо в моей груди было пустым.

— Ладно, хорошо, In boca al lupa [152], брат, — сказал я ему, наклоняясь вперед, чтобы похлопать его по плечу. — Скоро увидимся.

— Хорошо, босс, — согласился он, затем заколебался. — Мне жаль, знаешь ли. Она была какой-то другой.

Я отрывисто кивнул, не желая разглядывать рану в груди. Не незначительное пулевое ранение, которое Фрэнки зашил бы в самолете, а зияющую дыру в грудной клетке, откуда Елена Ломбарди вырвала мое сердце, чтобы сохранить его для себя.

Я не возражал. Я хотел, чтобы оно досталось ей.

Но боль была чертовски мучительной.

Я вышел из машины и направился к самолету, который должен был отвезти нас с Фрэнки обратно в то место, с которого все началось. Это был побег из тюрьмы, но это было ужасно похоже на замену одной тюрьмы на другую.

Нью-Йорк был теплым прудом по сравнению с кишащими акулами водами Италии.

— Кровь не твоего цвета, — сказал мне Фрэнки, встретив меня у подножия лестницы с несколькими сумками.

Остальное наше дерьмо было уже в самолете. Бэмби упаковала вещи и попросила Бруно перевезти их, пока мы летели из Бруклина.

— Если ты собираешься весь полет отпускать плохие шутки, пожалуйста, просто выстрели мне в голову сейчас и избавь от мучений, — сухо сказал я, когда мы поднимались.

— Если ты собираешься быть сварливым весь полет, потому что у тебя не хватило смелости заставить Елену полететь с нами...

— Stai zitto [153] , — огрызнулся я, чтобы он заткнулся.

— Слишком поспешно? — спросил он с напускной невинностью.

Я уже собирался зарычать на него, когда в тишине ночи раздался визг автомобильных шин. Мы с Фрэнки тут же выхватили пистолеты.

Мгновение спустя Чен снова обогнул самолет.

— Какого черта...?

Я остановился, когда авто остановился у основания лестницы, и из задней двери показалась знакомая рыжая голова.

Я уставился на нее, размышляя, не вызвали ли пули сотрясение мозга.

— Я тоже ее вижу, — прошептал Фрэнки.

— Данте, — позвала Елена, когда Чен и Бо вышли из машины и направились к багажнику. — Я лечу с тобой.

Моя грудь сжалась так сильно, что я не мог дышать.

— Я тебя не просил, — сказал я ей.

Потому что это была не шутка.

Мы не собирались лететь в отпуск на Бора-Бора.

Мы были в бегах.

То есть я нарушил условие залога, и мне грозил серьезный тюремный срок за побег из страны, и с этого момента я должен был быть осторожен в каждом своем шаге.

— Мне все равно, — крикнула она в ответ. — Я лечу.

Я уставился на нее, думая, что даже с мокрыми волосами и без макияжа Елена Ломбарди вывела изысканность на новый уровень. Блядь, но я хотел ее. Она была мне необходима. Мысль о том, чтобы оставить ее, разрывала меня изнутри.

Но я не мог быть таким эгоистом.

Как я мог отнять у нее все, что она когда-либо знала, и бросить ее в самую гущу своей преступной жизни?

Она повернулась, чтобы забрать свою сумку у Чена, поцеловала его в щеку, а затем крепко обняла Бо.

Она прощалась с ним.

Она не собиралась никуда уезжать и прощалась.

Но я не сделал ничего, чтобы остановить ее.

Ни когда она отстранилась от них и начала идти по тротуару, ни когда она начала подниматься по лестнице ко мне.

Вместо этого я спустился вниз, встречая ее.

Улыбка, расплывшаяся по ее лицу, ослепила меня, пока мы двигались навстречу друг другу, все быстрее и быстрее.

Затем она оказалась прямо передо мной.

Елена Ломбарди.

И все, о чем я мог думать, было моим.

Я раскрыл объятия, и она шагнула прямо в них, уронив свою сумку и нежно обхватив руками мою шею, чтобы не задеть мое плечо.

— Я не вернусь к своей прежней жизни, — пробормотала она, обнимая меня. — Не оставляй меня здесь, в этом чистилище, где ничто не имеет смысла, кроме тебя.

— В моем сердце слишком много тебя, чтобы сказать «нет», — хрипло признался я, откинув ее голову назад за волосы, чтобы я мог видеть ее лицо.

Ее глаза были из мягкого серого бархата, теплые и светящиеся. Глядя в них, зная, что она хочет рискнуть всей своей жизнью ради меня так же, как я рискнул только что ради нее, я никогда не чувствовал себя таким сильным.

— Ti amo, — сказала она мне, будто эти слова не могли остаться невысказанными. — Я люблю тебя, и пойду с тобой.

Я засмеялся. Я смеялся, потому что мы оба были сумасшедшими, безумными и безнадежно потерянными в этой новой и дикой связи между нами, и мне было наплевать на последствия.

— Sono pazzo di te, — сказал я ей, прежде чем приникнуть к ее губам в кровоточащем поцелуе. — Я без ума от тебя, Елена. Но эта новая жизнь, — предупредил я ее в последний раз, — Обойдется в кругленькую сумму. Она будет стоить тебе полной стоимости твоей старой.

Она тоже засмеялась, откинув голову назад, смеясь в унисон со звездами.

— Хорошо, — просто сказала она, когда закончила, и улыбнулась мне, более безмятежно, чем я когда-либо видел ее. — Они все боятся тебя, и все ненавидят меня. Ну и парочка у нас получится. Два влюбленных злодея. Я не боюсь ничего, что может на нас обрушиться, Данте. Я просто не хочу быть без тебя.

— Значит, не будешь, — пообещал я.

И я поцеловал ее.

Я не был уверен, что для таких людей, как мы, существует такая вещь, как счастливая жизнь, но я бы боролся за то, чтобы подарить Елене Ломбарди весь мир. Это будет не тот мир, который, как она думала, она хотела, но я сделаю ее regina (пер. с итал. «королевой») моего темного царства, и в конце концов, я сделаю так, что каждый из моих солдатов умрет за нее так же, как они умрут за меня.

Продолжение следует

СЛОВА АВТОРА

Мне не терпелось написать эту историю, и я надеюсь, что она полюбилась вам так же сильно, как и мне. Я не решаюсь называть это любовной историей, привлекающей противоположности, потому что, в конце концов, Елена и Данте очень похожи. Они оба умны, безжалостны при скрещивании и обладают невероятно нежными сердцами, которые защищают любой ценой. Они просто созданы друг для друга.

Писать эту историю было очень весело. Я провела невероятное количество исследований, поэтому почти все, что происходит в этой истории, в общих чертах основано на реальной истории мафии или действиях из прошлого. Деннис О'Мэлли основан на Руди Гилиани, героическом прокуроре мафии, который впоследствии стал влиятельным и успешным политиком, но в последующие годы его авторитет был поставлен под сомнение из-за его предполагаемой связи с мафией и другими сомнительными персонажами.

Судебное дело Данте представляет собой сборник сотен подобных судебных процессов над мафией, которые проводились с 80-х годов, когда миллионы государственных долларов были потрачены на попытки уничтожить организацию, построенную как гидра, отрубленная одна голова никогда не уничтожит зверя целиком.

Я могла бы часами говорить о том, насколько увлекательна мафия во всех ее итерациях и почему я приняла такое решение в этой книге, но, в конце концов, все, что имеет значение, понравился ли вам их динамичный рассказ, а я очень надеюсь, что вам первая часть понравилась.

1

«Закон RICO – Закон о коррумпированных и находящихся под влиянием рэкетиров организациях»

2

Клап — откидная крышка, закрывающая клавиатуру

3

— красное сухое тосканское вино

4

«Настоящая Кровь» американский телесериал, рассказывающий о вампирах и смертных людях

5

пробация, англ. probation — в уголовном праве США — вид условного осуждения, при котором осужденный помещается на время испытательного срока, установленного судом, под надзор специальных органов

6

Регион Апулия (Puglia) — расположен на юго-востоке Италии

7

Солдат — самый младший член мафиозной семьи

8

с итал. «Семья»)

9

Семья имеется ввиду «Borgata» — Семья в преступной деятельности

10

Рудольф Джулиани — американский политик, бывшей мэр Нью-Йорка. В период его руководства город пережил беспрецедентный спад количества преступлений

11

в настоящее время Персия это — Иран

12

Контральто — является одним из самых низких женских голосов широкого диапазона

13

с итал. «Предатель. Нытик»

14

Семья

15

с итал. «потому что»

16

Саймон говорит» (англ. Simon Says) — детская игра, в которой участвуют от трёх человек, популярная прежде всего в англоговорящих странах. Один игрок, ведущий, берёт на себя роль «Саймона» и отдаёт приказы остальным игрокам

17

Дон — глава криминальной семьи

18

Италия — этнический квартал в Нижнем Манхеттене Нью-Йорка, известный в прошлом (начало 1900-х годов) как место компактного проживания в Нью-Йорке выходцев из Италии. Сегодня в квартале Маленькая Италия сохранилась старая застройка в неаполитанском стиле, с несколькими старыми итальянскими продуктовыми магазинами, кафе и ресторанами

19

на итал. «Osteria Lombardi»

20

«Дневники вампира» — американский сверхъестественный драматический сериал о девушке и двух братьях-вампирах

21

Оме́рта (итал. omertà «взаимное укрывательство, круговая порука») — «кодекс чести» мафии, несодействие государству

22

Боец

23

Боец

24

сынок

25

идеально

26

«Сальтарелло» — итальянский музыкальный танец

27

Да, неприлично

28

Доктор

29

Данте в порядке

30

умница

31

заткнись

32

Консильери (итал. Consigliere) — советник семьи, человек, которому дон может доверять и к советам которого прислушивается

33

южноафриканская порода собак

34

«Джейн Эйр» — всемирно известный роман английской писательницы Шарлотты Бронте

35

спокойной ночи, мой сынок

36

приблизительно 99 млн. рублей

37

Комиссия — коллективный руководящий орган в мафии. Комиссия заменила название капо ди тутти капи «босс всех боссов»

38

незнакомцем

39

Ди — сокращённо от имени Данте, т.е. D

40

любимая

41

да брось

42

дитя мое

43

Святая Мадонна

44

Пья́цца Наво́на (итал. Piazza Navona) — римская площадь

45

известные сицилийские мафиози, нарушившие омерту, т.е. кодекс чести мафии

46

Святая Мадонна

47

босс всех боссов

48

боец

49

понятн

50

не знаю

51

очень хорошо

52

твою мать

53

друзья

54

Орекьетте - вид пасты, типичный для Южной Италии (регион Апулия). Название происходит от итальянского «ушки», что объясняется формой макаронных изделий

55

Господи

56

добрый вечер

57

дорогуша

58

дядя

59

глупые

60

милая

61

глупо

62

хорошо

63

пьяняще

64

прекрасна

65

привет, ребята

66

малышка

67

дядя

68

спасибо

69

удачи

70

Подойди сюда

71

Подойди сюда, мой боец.

72

да ладно

73

джентльмен

74

мудака

75

Может быть

76

боец

77

Храбрость, мой боец

78

Господи

79

"The Economist" — это международная еженедельная газета, которая печатается в журнальном формате и издается в цифровом формате. В ней основное внимание уделяется текущим событиям, международному бизнесу, политике и технологиям

80

удаком

81

ублюдка

82

чувак

83

понятно

84

Святая Мадонна»),

85

Вуайеризмом считается тайное подсматривание за интимными действиями других людей, будь то половой акт, переодевание, или справление нужды

86

Стакка́то — музыкальный штрих, предписывающий исполнять звуки отрывисто, отделяя один от другого паузами

87

да

88

это итальянская идиома, произнося которую итальянцы желают друг другу удачи. В русском языке аналогом является выражение "Ни пуха, ни пера"

89

сукиного сына

90

кусок дерьма

91

Ндра́нгета — крупная итальянская организованная преступная группировка, происходящая из Калабрии — самой бедной провинции Италии

92

гедонизм - этическое учение, утверждающее наслаждение как высшее благо и цель жизни

93

Святая Мадонна

94

картошечка

95

моя сестрёнка

96

вместе, моя дорогая

97

отец семейства

98

консельери

99

хорошо

100

боец

101

да она просто красавица

102

спасибо

103

понятно

104

располагается в регионе Кампания, в провинции Неаполь

105

великолепно

106

здравствуй, мой боец

107

очень хорошо

108

понятно

109

хорошо

110

Драг-рейсинг — гоночное соревнование, являющееся спринтерским заездом с участием двух автомобилей

111

О мой Бог, Святая Мадонна

112

замолчи

113

великолепно

114

ну же

115

успокойся

116

да

117

смелость

118

блядь

119

мой боец

120

блять

121

дорогая

122

Пойдем

123

хорошего дня

124

имеется ввиду в мафиозной иерархии; женщина-босс, жена дона

125

спасибо

126

сукин сын

127

остановись

128

сумасшедшим

129

да, эта женщина

130

понятно

131

босс всех боссов

132

иди к черту

133

уходи

134

ты прекрасна

135

боец

136

Хорошо, Елена, ты играешь, пока я играю тобой.

137

Ты даже представить себе не можешь, что я собираюсь с тобой сделать.

138

да, красавица

139

новичок

140

не говори о Козиме

141

с франц. моя маленькая капусточка

142

да, капо

143

сукин сын

144

хорошо, хорошо

145

мудак

146

блядь

147

хорошо

148

неблагодарная сука

149

дорогая

150

пойдем, мой боец

151

Да, Чен, спасибо

152

в пасть к волку, т.е. ни пуха ни пера

153

заткнись