Однако, мы едем по бульвару Александра Третьего. Здесь потише, народу гораздо меньше, вон и детишки в прохладной тени парка летают на качелях, с визгом съезжают с полированного языка горки. Среди французских «бьен!», «шарман!», «пасс, Жюли!», слышны вкрапления «ура!», «здорово!», «еще хочу!», «Машка, пусти!». Мимо нас проплывает «Театр Александр III», выглядывает из кустарника похожая на виллу олигарха «Гостиница Александр III» — на удивление маленькие, не соответствующие богатырским габаритам царя, а тут вывеска медицинского центра «Катя» — опять же что-то родное, доброе. Среди лавра, пальм и густой платановой листвы белеет часовня основательницы русского Александринского квартала Канна — Александры Скрипицыной — крошечный шедевр, с куполом и колоннами. Когда-то этот городок назывался Русской Францией, здесь всё строилось и наполнялось соотечественниками, в основном, конечно, знатью.
Наконец, вот она, красавица наша — церковь Михаила Архангела. Легкая, небесная, с голубыми луковками куполов, солнечным резным фасадом, парящим шатром колокольни на тонких колоннах. Выбрались из автомобиля, вдохнули сладкий аромат тропических цветов, расслышали стрекот цикад, жужжание пчел и робкие посвистывания птиц — в наступившей тишине нас укутал покой, словно блаженная вечность слетела с небес и коснулась ангельским крылом. Не хотелось двигаться, а только стоять, замерев, и проживать летящий, плывущий миг вечности. Однако, нужно идти и что-то делать… Ах, да, вручить петицию и патриарший дар.
Входим в светлые покои храма — здесь всё белое, просторное, выгнутое ввысь. А ведь, глядя снаружи не скажешь, какой тут простор, там вовне, всё храмовое пространство кажется небольшим, скромным. Подошли с Викой к порталу, обрамляющему царские врата, навстречу выходит молодой мужчина в стихаре, видимо чтец. Говорит, что владыка срочно улетел к американскому Патриарху, в храме он один. Что делать, звоню академику, спрашиваю можно ли отдать патриаршее послание чтецу. Вручаю пакет с сургучными печатями, он с поклоном и целованием принимает, как святыню, уносит в алтарь. Остались одни, постояли в наступившей тишине, из алтаря послышалось напевное чтение Псалтыри, узнали 50-й псалом Давида, на словах «воздаждь ми радость спасения Твоего и Духом Владычним утверди мя» меня, как всегда, пронзила невидимая молния «радости спасения», ослепила, обрадовала и позвала в неведомое блаженство.
Быть может, только ради этих кратких мгновений великого Божественного Касания нас с Викторией и занесло в этот уголок Русского мира на Французской земле, подумал я и оглянулся на Вику. Она, видимо, тоже переживала нечто подобное, меня окатила нежная светлая любовь к этой девочке, молодой женщине, столько всего пережившей, но кажется, воскресающей к новой жизни, очень хочется надеяться, прекрасной, небеспечальной, небеспечной, но все-таки прекрасной уже своим стремлением к Божественному совершенству.
Сзади нас, в дальнем углу храма произошло странное шевеление, от размытой тени отделилась фигура мужчины, и я вздохнул — Валера с улыбкой до ушей подошел к нам. Вика спрятала руки за спину и нахмурилась, я не без усилия, троекратно коснулся скулой его надушенного лица со словами «Милость и истина сретостеся; правда и мир облобызастася…», на что брат ответил неожиданно: «…истина от земли возсия и правда с небесе приниче», — и мы втроем тихонько рассмеялись, всё нормально, свой парень…
— Я ведь зачем вас побеспокоил в этом святом месте, — как бы извиняясь произнес полушепотом Валера. — Пойдемте со мной, я вам кое-что покажу.
Мы вышли из храма, обошли его справа и среди густого кустарника обнаружили черные ворота с крестами. Валера открыл, со скрипом распахнул тяжелые створки, включил свет, и мы вошли в полуподвальное помещение, в атмосфере которого устоялся аромат ладана и свечного воска. Он подвел нас к белому мраморному саркофагу в окружении военных знамен, с литыми лавровыми листьями по бокам. Края двух знамен вместе с огромной георгиевской лентой осеняли изголовье саркофага. Здесь же стоял большой подсвечник с тремя горящими свечами, на горизонтальной плите возлежали Библия, потемневшие иконы, кресты.
— Здесь лежат Великий князь Николай Николаевич и его супруга во втором браке принцесса Черногории Стана Петрович-Негош, известная как Анастасия Николаевна, герцогиня Лейхтенбергская и русская Великая княгиня, — зачитывал с листа Валера. — В первом браке Стана была замужем за герцогом Георгием Максимилиановичем Лейхтенбергским, от него родился у Станы сын Сергей Георгиевич. В официальном браке он не состоял. Когда после революции вместе с императорской фамилией обустроился в Риме, там он возглавлял Гоголевскую библиотеку. Там же повстречался с племянницей дипломата Фабрицио Аполонни-Гетти, который был страстным библиофилом. У них с племянницей случился краткосрочный роман, родился сын Сергей, о котором отец ничего не знал. Узнал позже, чисто случайно, через общих знакомых и стал помогать мальчику и его матери, и даже выправил сыну документы, согласно которым Сергей-младший является потомком герцога Лейхтенбергского, а по матери он официально был графом Алуффи-Пентини. Скорей всего, документы купил, тогда в Италии это было возможно. Имея на руках такие бумаги, мать позаботилась женить его на обедневшей аристократке, но брак был бездетным.
А тут и Сергей-младший «заболел» ностальгией по России. Приехал он в Москву, от Интуриста прикрепили к нему переводчицу, девушку необычайной красоты. Граф Сергей Алуффи-Пентини влюбился в переводчицу, примерно так же страстно как раньше его отец, и у них случился роман. Девушка забеременела, а делать аборт по требованию офицера госбезопасности отказалась. Видимо, надеялась, что граф когда-нибудь узнает о сыне и обеспечит его будущее. За своё упрямство девушка лишилась престижной работы, а чтобы замять скандал и не потерять должность самому, офицер заставил выйти замуж за красавца-передовика производства, пока беременность была на ранней стадии, он же устроил ее на работу в детский сад, он же обеспечил семью жильем.
— И зачем ты всё это рассказываешь? — спросил я, чувствуя, как холодная змея заползает прямо в сердце. Ответ мне был почти известен.
— А затем, дорогой Юра, — устало произнес осипшим голосом Валера, — что в этом саркофаге покоится твоя прабабушка. А отец твой, граф Сергей Алуффи-Пентини, потомок герцога Лейхтенбергского, тебе, как единственному наследнику отписал солидное состояние, в основном, в виде замков, вилл и столичных апартаментов. Так же выправил необходимые бумаги, удостоверяющие твое аристократическое происхождение. Думаешь, если бы этого не было, тебя пустили бы в закрытый Travellers Club, где мы с тобой познакомились! Думаешь, бегал бы за тобой как мальчишка престарелый академик!
— Пустили бы! Бегал бы! В конце концов, одно дело делаем, одному Богу служим. Слушай, Валера, откуда ты всё это знаешь? — только и нашел я, что спросить. — И зачем тебе это?
— А знать то, что необходимо, и нюхом чувствовать, что дает прибыль, — это моя работа. Я этим свои миллионы зарабатываю. Сейчас информационный бизнес становится приоритетом развития всего человечества.
— И сколько же я тебе должен за твою информацию о моих корнях? …Век бы их не знать, эту вашу знать…
— Мне денег, Юра, от тебя не нужно. Это я так, в качестве презента. Про мой нюх помнишь? Так сей подлый проныра подсказывает, что за такими парнями как ты, дорогой друг, будущее. И я, клоун придурковатый, хочу быть с тобой в одной команде. Помнишь, как заканчивается самый лучший сценарий мирового кинематографа?
— Ты имеешь в виду «Касабланку»?
— Да, да! Вот эти слова: «…думаю, это начало прекрасной дружбы!» Так что поклонись своей прабабушке, и пойдемте отдыхать! Мы это заслужили.
Я согласно кивнул. Вика долго смотрела на меня в упор, перебирая губами, подбирая слова помягче. Валера самодовольно улыбался, закипая очередным всплеском энергии. Наконец, мы очнулись, перекрестились и вышли из склепа на залитый солнцем двор, утопающий в томной лазури райского сада.
2
После фестивального просмотра «Сломанных цветов» Джармуша Валера пригласил нас на яхту, под девизом «Очень кушать хочется!» Поначалу-то, как положено, яхтсмен познакомил гостей с «Принцессой» — так назывался класс и собственное имя судна, дальше посыпались цифры: 1700 лошадиных сил, скорость 37 узлов, вместимость 15 человек, 3 спальни, библиотека, кухня, 2 палубы, душ, плита, морозилка.
И да, мы сидели на кормовой палубе, ужинали, обсуждали фильм и любовались звездами. Пока ожидали официанта с заказом из ресторана, мы с Валерой доедали запасы из холодильника — сыр с плесенью, окаменевшая колбаса, сухари, вино, маринованные оливки с креветками, от чего дамы, поморщив носики, воздержались. Наконец, официант заехал прямо на пирс на минивэне, бегом вынес и расставил по огромному столу на палубе десяток подносов, накрытых серебристыми полусферами, два ведра с шампанским во льду, выхватил из рук заказчика хрустящие бумажки, сел в авто и уехал — тут и пошел пир горой. Чтобы не разжигать зависти прижимистых аборигенов, Валера отогнал судно к горизонту, но и здесь нас окружили белые кораблики, правда уже с русскоязычными гостями на борту.
На яхте кроме нас оказалась дама, которую нам представили следующим образом:
— Моя снежная Снежана, холодная как лед в ведре с шампусиком. Впрочем, внимание обращать на нее не обязательно, хочет, пусть сидит, она ест и пьет мало, так что ненакладно.
Наш моряк порылся на складе музыки, выбрал субтропического Демиса Руссоса, включил не особенно громко, но и за это получил от соседей-яхтсменов благодарные аплодисменты — нигде от этих «новых русских» не спрячешься. Я всё ожидал подходящего случая, чтобы поговорить с Валерой о главном, но нас отвлекало то одно, то другое, в результате мы все быстро захмелели.